Олег Кожин

Забытые богом

© Олег Кожин, текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Инквизитор

Петрозаводск, март

Ночью к Макару пришел Дьявол. Как всегда, в привычное время, где-то за два часа до рассвета. Дьявол миновал зал, мягко ступая дорогими мокасинами по трехсотлетнему паркету. Бесшумный, бесстрастный, бессмертный. Верховный бес. Ни трезубца, ни хвоста, ни копыт. Вместо всей этой средневековой мишуры – деловой костюм, серый, в едва заметную полоску, легкая белая сорочка да галстук-селедка, захлестывающий высокий ворот. На запястье левой руки, напоминающей вареную крабью клешню, тускло поблескивали стильные часы «Бреге», один в один «патриаршая модель». Правая держала тонкий кейс из черной кожи и хрома. Выйдя из стены, Дьявол направился к огромной двуспальной кровати, где, по-детски натянув одеяло до самых глаз, застыл дрожащий от страха Макар.

Обычно Дьявол одевался подчеркнуто неброско. Никакой роскоши, только удобство. Но не сегодня. Часы а-ля патриарх еще можно было объяснить изощренным актом богохульства, но остальное… Это угнетало Макара. Он предчувствовал новое наказание и никак не мог угадать, чем оно обернется: испытанием, после которого становишься сильнее, или банальной пыткой. Прочесть что-либо на размытом лице ночного гостя не представлялось возможным. Лишь огненно-рыжая радужка дьявольских глаз, неизменно статичная посреди хаоса меняющихся черт, выражала хоть какие-то эмоции. В основном презрение и усталость. В последнее время презрение доминировало.

Дьявол деликатно откинул край шелковой простыни и присел на кровать. Игнорируя Макара, поспешно подтянувшего ноги к груди, он устроил кейс на коленях. Заскорузлые черные когти с удивительной ловкостью выставили кольца кодового замка в нужную комбинацию. Три шестерки. Конечно же, три шестерки. Крышка открылась, и Макар, на время позабыв о страхе, с любопытством подался вперед.

Утопая в красном бархате, внутри покоилась обыкновенная пластиковая бутылка, из-под кваса или, быть может, пива. Неудачно сорванная этикетка оставила на боках ошметки клея с островками намертво прилипшей бумаги. Подцепив когтем исцарапанную синюю крышку, Дьявол легко сорвал ее, поднял бутылку над головой, опрокидывая содержимое на себя. Стремительно пустеющая тара заклокотала пластиковым горлом. Точно пятно от пробитого нефтяного танкера, в воздухе растекся резкий запах бензина.

Бутылка с громким хрустом смялась и отлетела в темноту. Опустевший кейс грохнулся на пол. Дьявол по-собачьи мотнул головой, разбрасывая в стороны жирные маслянистые брызги. Обожженная клешня по-хозяйски зарылась в стоящий у изножья кровати мешок, который Макар на днях притащил из ювелирного магазина. Через край посыпались мелкие украшения. По паркету запрыгали броши, перстни, кулоны и увесистые печатки. Часть их проворно спряталась под кровать. Завороженный странным поведением ночного гостя, Макар внезапно понял, что тот ищет. Понял и похолодел.

Расплывчатый лик Дьявола повернулся к Макару. Самую малость. Ровно настолько, чтобы перепуганный человечек увидел, как смеются неподвижные огненные глаза. Закончив поиски, Дьявол вытянул руку перед собой. Золотые цепочки скатывались с нее дохлыми желтыми червями. В когтистых пальцах сверкнула массивная платиновая зажигалка, инкрустированная драгоценными камнями. Загнутый коготь большого пальца со звоном откинул тяжелую крышку, чиркнул зубчатым колесом по кремню и загорелся. Пламя взметнулось по рукаву, вспрыгнуло на грудь, а уже оттуда весело разбежалось во все стороны.

Дьявол вспыхнул. Как тот буддийский монах из Сайгона. Как Москва, в сентябре 1812-го. Или, скорее… как неопалимый терновый куст, из которого Бог разговаривал с Моисеем.

Сложив руки на коленях, Дьявол пылал, и вместе с ним пылало его вытянутое отражение в широко распахнутых глазах Макара. Дорогая ткань прогорела за считаные секунды, слой за слоем, будто кто-то чистил гигантскую луковицу, поспешно добираясь до красноватой сердцевины. Расплавились золотые запонки, крохотными слезинками упали на пуховый матрас, проточив две черные дырки. Продержавшись на несколько мгновений дольше, потек массивный браслет часов. Огонь, пляшущий по маслянисто блестящему телу Дьявола, не перекидывался на кровать, но при этом вовсе не думал угасать. Потрясенный Макар, как во сне, протянул к нему руку и тут же отдернул, опаленный чудовищным жаром. Объятый пламенем Дьявол стал его откровением. Все есть пепел, говорил ему Дьявол. Все есть прах и обугленные головешки.

Содрогаясь от омерзения к самому себе, Макар огляделся. Вещи, которые не так давно он просто не мог себе позволить… все эти золотые побрякушки, драгоценные стекляшки, шедевры искусства, дорогие дизайнерские штучки, спортивные автомобили… Символы статуса и положения. Вещи. Тряпки. Шмотье. Бесполезный пережиток прошлого, не годный даже на растопку!

Желание спалить все это, – все, что он кропотливо, с упорством хомяка собирал по городу последние две недели, – стало необоримым. Зародившись где-то в груди, оно, будто и само имея огненную природу, начало прожигать Макара изнутри. И, точно услышав его мысли, неугасимое пламя рвануло в разные стороны. Пожар бушевал, жадно перемалывая оранжевыми зубами старинные гобелены, картины, паркет, громадный плазменный телевизор, мешок с ювелирными украшениями, ворох костюмов «от кутюр», валяющихся прямо на полу, кровать с балдахином. В эпицентре пожара сидел невозмутимый Дьявол, одобрительно покачивая лобастой головой, увенчанной витыми бараньими рогами.

* * *

Промозглый мартовский ветер, все еще отдающий февральской стужей, привел Макара в чувство. Трясясь от холода, он стоял посреди пустынной площади Ленина, одетый в одну лишь простыню, завязанную через плечо на манер тоги. Над Макаром, устремив взгляд за горизонт, нависала гигантская фигура вечно живого вождя пролетариата. На лице гранитного Ленина скакали непоседливые блики, отчего казалось, что памятник то лукаво щурится, то недовольно кривит губы.

Пахло костром. От копоти першило в горле, легкие терзал сиплый кашель с привкусом гари. За спиной Макара ревело и трещало рыжее чудовище – это его зарево оживляло застывшую мимику каменного истукана. Звонко лопались стекла, скрежетал деформирующийся металл. Только сейчас Макар обнаружил, что сжимает в руке пустую пластиковую бутылку. Он принюхался. Из горлышка несло бензином.

Поспешно отбросив ее в сторону, Макар затравленно огляделся. Все три дороги, ведущие на площадь Ленина, оказались пустыми. Пустыми были и прилипшие к ним тротуары. Не горел ни один фонарь. Не теплилось ни единое окошко. Будто по всему району внезапно отключили электричество. Единственный источник света – живой открытый огонь. Макар наконец вспомнил и нервно рассмеялся. Повернувшись спиной к хмурому вождю, он с интересом уставился на объятый пламенем Национальный краеведческий музей, служивший ему домом весь последний месяц.

Несколько минут, не обращая внимания на сильнейший озноб, Макар следил, как огонь уничтожает одно из старейших зданий города. Пепел к пеплу. Прах к праху. Только когда ноги совершенно окоченели, Макар зябко обнял себя трясущимися руками. Что-то острое кольнуло ему грудь, заставив вздрогнуть. В правой руке оказался скальпель.

Последний раз Макар пользовался инструментом лет пятнадцать назад, еще на втором курсе, перед самым отчислением. И да, это был тот самый скальпель, который он утащил домой с практики, чтобы тренироваться на куриных тушках. Монограмма МСII, криво выцарапанная на тонкой рукояти, не оставляла сомнений. Макар Скворцов, второй курс. Незадавшийся хирург. Временно безработный. Перманентно неудачливый.

Отблески костра плясали на хирургической стали, наполняя Макара темным удушающим ужасом. В дрожащей руке он держал свое прошлое. Скальпель не мог быть здесь, никак не мог и все же был, холодный, острый, ни капли не изменившийся. Он исчез в каморке для улик, пропал, сгинул в рутине судебного производства! Он не мог быть здесь!

Точно ядовитую гадину, Скворцов бросил скальпель на асфальт. Тот зазвенел, но не обиженно, а насмешливо. «Я вернулся! – слышалось в его стальном голосе. – И я никуда не денусь». Тягучий страх наконец затопил разум, и Макар, не разбирая дороги, бросился в темноту, прочь от горящего музея.

Ревущее пламя издевательски хохотало ему вслед.

Часть I

Закат

Возлюбленные

Светозарево, июнь

Травы было – валом. Сочные хрусткие заросли, высотой почти до пояса, густые, как волчья шерсть. Везде, где только можно, а в особенности там, где раньше было нельзя. В таких местах трава разрасталась особенно яростно и буйно, со страстью освободителя отвоевывая некогда отобранные человеком угодья. А этой дуре приспичило объедать солнечные головы одуванчиков, усеявших задний двор ярким колышущимся ковром. Широкие рога мешали, цепляясь за выбеленные непогодой жердины забора, но корова упрямо тянула вперед толстую шею. Полчища одуванчиков исчезали, смолотые крепкими зубами. Недовольные шмели, обиженно гудя, отлетали прочь, на безопасное расстояние.

Вера уже не кричала, а хохотала как полоумная, прижимая ладони к животу. В такт смеху подпрыгивали толстые пшеничные косы, украшенные все теми же ядовито-желтыми одуванчиками. Прибежавший на ее истошный вопль Илья с облегчением выдохнул и опустил на землю тяжеленный колун. Что было в руках, с тем и прибежал спасать жену от неведомой напасти.

Вера, отхохотавшись, повернулась к мужу. Не выдержала, сморщила вздернутый конопатый нос и прыснула вновь. Театрально схватившись за сердце, Илья пошел к жене, взбивая ногами одуванчиковое море. Золотая пыльца оседала на коже, проникала в нос терпким ароматом лета. Хорошее лето выдалось. Настоящее.

– Люшка, у тебя такая, ха-ха… – не унималась Вера. – Ты бы видел… Ха-ха! …ты бы видел свою… Ха! Аха-ха! Рожу!

Илья поглядел на себя со стороны: взмыленный, раскрасневшийся – бежал с другого конца двора, – отросшие волосы растрепаны, глаза навыкате, все еще выискивают опасность, – и тоже рассмеялся. Облегченно и немного нервно.

– А ты! Ты-ы-ы! – Вера обернулась к корове, погрозила острым кулачком. – У-у-у, дура, блин! А-ха-ха!

Меланхолично пережевывая солнечные цветы, корова глядела на Веру влажными добрыми глазами. «Надо же, – с удивлением отметил Илья. – Выжила». В конце марта, когда наконец стало ясно, что случившееся необратимо, Илья пришел на ферму и открыл загоны, выпуская измученных, перепуганных животных. Оголодавшее, страдающее без дойки стадо ломанулось на волю. В жалобном мычании слышались почти человеческие недоумение и обида. Илья хотел бы им помочь, да только ухаживать за без малого сотней голов – никаких рук не хватит.

– Дальше сами, – чувствуя странную неловкость, бормотал он. – Вон какие здоровые, справитесь как-нибудь…

Не к месту вспомнилась присказка соседа деда Антона: «Пусть корова думает, у ей голова большая!» Вот и пусть думают, как выживать без помощи человека. Прямо наглядное учебное пособие для экологов, освобождающих куриц и кроликов из-под гнета фермерских хозяйств. Вернее, освобождавших. Илья никак не мог привыкнуть думать и говорить в прошедшем времени.

После он ходил по дворам, выпуская скотину и птицу, снимая ошейники с собак, открывая двери застрявшим в домах кошкам. Курей и уток забрал к себе, сколько смог. Ухода особого не требуют, в еде неприхотливы, а в одну сарайку пара сотен влезет. Еще увел четырех козочек, что держала подслеповатая Авдотья Степановна, бывшая поселковая староста. Птица, яйца, молоко – жить можно…

– А ну, ты! – крикнул Илья корове. – Кыш! Пшла отсюда!

Та невозмутимо ощипывала цветы, нагулянные бока раздувались кузнечными мехами. В прядающем ухе покачивалась, похожая на модную серьгу, фермерская бирка с номером.

– Оставь ее! – всхлипывая от смеха, попросила Вера. – Пусть жрет… корррр-ова!

Держась за бок, Вера пошла Илье навстречу. Охая, повисла у него на шее. Илья подхватил жену на руки, прижал, как ребенка. Вес у Веры всегда был птичий, для здорового мужика так и вовсе ничтожный.

– Ой-ё-ёй! – простонала Вера, запрокинув голову. – Как напугала-то, дубина рогатая! Представляешь, лежу, никого не трогаю, книжку читаю. Слышу, стучит что-то по забору! Повернулась, а там эта морда! Уф-фуууу! Я чуть ежа не родила!

Илья донес жену до расстеленного среди одуванчиков покрывала, опустился на колени. Вера скатилась с рук, перевернулась на спину, посылая глубокому чистому небу блаженную улыбку. Желтоватое солнце тяжело взбиралось в гору. Судя по укоротившимся теням, до верхней точки ему оставалось ползти еще часа полтора. Почти не было ветра, и легкокрылые насекомые рассекали густеющий воздух. Заросшие без присмотра поля, тянущиеся от заднего двора до самого горизонта, лениво колыхались под редкими порывами. Без людей, без грохочущих тракторов и комбайнов этот уголок оказался сказочно-прекрасным. Даже старый погост, раскинувший крестообразные кости на пригорке, возле далекого ельника, казался светлым и радостным, словно парк развлечений.

Светло-синие, в тон небу, глаза смотрели куда-то мимо Ильи. Опираясь на локоть, Вера потянулась к мужу, легко расстегнула единственную пуговицу на обрезанных джинсах. В приподнявшихся скулах проступили очертания игривой улыбки. Я ни при чем, говорила она, пуговицы расстегиваются сами собой, так бывает. Когда Илья попытался стянуть с нее майку, Вера отстранилась и сама сняла ее через голову.

Она притянула Илью, горячая и неистовая, как само лето. Полная жизни и пахнущая цветами. Илья опустился на нее, бережно, точно боясь раздавить. На его поясе тут же защелкнулся капкан стройных женских ног. Вера слабо охнула, когда Илья вошел в нее, и они потонули среди бескрайнего океана одуванчиков, на заднем дворе, на виду у всего мира.

* * *

Ночь шаталась вокруг дома, терлась о стены, еле слышно шурша мышиными лапами. Многоглазая ночь, среброглазая ночь, она с надеждой заглядывала в запылившиеся окна, выжидая, когда потухнет последняя свеча. В спальне свечи были повсюду – на трюмо, на зеркале, в изголовье кровати. Даже на подоконниках, в опасной близости от занавесок. Мелкие кружочки, залитые в тонкую жесть, длинные церковные палки, толстенные рождественские бомбы, ароматизированные и обычные, – свечей было разных без счету.

Старый продавленный диван скрипел при малейшем движении, но менять его Вера отказывалась наотрез. Они даже немного повздорили, когда Илья приволок шикарную кровать с дорогущим матрасом – разобрал и вынес из домика москвичей, приезжавших в деревню на лето.

– Это… это… Блин, Котов, ты чем думал вообще?! Это же как сапоги с покойника снять!

Добрая Вера всегда называла его ласково: Илюшей или Люшкой. Сердитая Верка – только по фамилии. Сам Илья не видел ничего зазорного в том, чтобы взять из пустого дома никому не нужную кровать. Да и, в конце концов, не умер же на ней никто. Но жена уперлась всерьез. На предложение вернуть обратно еду, дрова, генератор, все, что они так или иначе брали уже несколько месяцев, Вера ответила:

– Не путай теплое с мягким, Котов! Это другое… Без этого не прожить. А без кровати… Проживем как-нибудь без кровати.

И жили без кровати. Был, конечно, вариант, который устраивал обоих: взять новую, прямо в магазине, но ехать ради этого в Слободской не хотелось. Не готовы оказались Котовы к такому путешествию. Немного позже, говорили они друг другу. Не сейчас. Надо выждать время.

Они находили тысячу причин, чтобы не ехать сегодня, и две тысячи, чтобы не ехать завтра. Когда прошел первый шок, когда пришло понимание, что жизнь – их жизнь – не остановилась, они научились шутить и смеяться над происшедшим. Но ни Илья, ни Вера никогда всерьез не думали сесть в старенькую фермерскую газель и покинуть деревню. Единственной причиной, якорем, удерживающим их на месте, был страх. Они боялись, что мир может оказаться именно таким, каким они его представляли.

Диван скрипел, когда они занимались любовью, когда ворочались во сне и даже когда просто лежали, обнявшись, обсуждая, как наконец-таки вернутся в Киров из этого затянувшегося отпуска. Потому что надо, пора, да-да, давно пора. Все-таки там – квартира, родные стены, и, как знать, вдруг остался кто-то еще, кроме них двоих? Но всякий раз они придумывали новое оправдание, чтобы отложить поездку еще ненадолго.

– Вообще-то бессмысленная затея, – зевая, сказал Илья. – Тебе здесь плохо, что ли?

Рука его поглаживала Верину грудь. Вспоминая день, наполненный запахом травы и женского тела, он блаженно улыбался.

– Вселенная подарила нам личный рай…

– Бог, – поправила его Вера.

Вера никогда не была религиозной. Ну да, крестик носила, ходила в церковь на Рождество и отвечала: «Воистину воскресе!» на Пасху – обычная ролевая игра городского жителя. Но с недавних пор начала относиться к этому крайне серьезно. Конец Света меняет мировоззрение, как ни крути.

– Хорошо, Бог, – не стал спорить Илья. – Твой Бог подарил нам персональный рай. Живи, радуйся, населяй Землю новыми людьми… А ты вместо этого хочешь кататься по мертвым городам, выискивая непонятно чего!

– Людей, Люшка. Людей. Таких же, как мы. Не может быть такого, чтобы Бог оставил только нас…

– О, опять великий всемогущий Бог! – проворчал Илья. – Сколько можно-то? Твой воображаемый друг начинает меня тревожить!

– Бог есть. Он за нами следит. Приглядывает, чтобы все у нас было хорошо, – упрямо сказала Вера. – Должны быть еще такие же, как мы. Обязательно.

– Это еще почему?

– А потому что иначе ни о каком «заселении Земли» речи быть не может. – Вера передернула плечами. – Это мерзко!

Илья сдавленно захрюкал, и Вера пихнула его локтем в бок:

– Знаешь, Люшка, ты сейчас говоришь, как крестьянин средневековый. У них тоже мир сразу за околицей заканчивался. Ну, максимум за околицей соседней деревни. Откуда ты знаешь, что никого нет?

– Телевизор, сотовая связь, интер… – начал загибать пальцы Илья.

– Тьфу, тьфу, тьфу, зануда на корабле! – перебила Вера. – В село перестал приезжать гонец от князя, значит, больше никого нет: ни гонца, ни мытарей княжеских, ни самого князя. Глупость какая!

Она фыркнула, а Илья, выждав секунду, продолжил:

– …интернет, даже радио – ничего не работает. В деревнях – ни одного человека, кроме нас. Города пустые стоят…

– Да много ты их видел, городов этих?! – Вера заливисто расхохоталась. – Ой, не могу! Интернета нет, телек не работает, новостей никаких – но всё, всё! Города стоят пустые, это ты знаешь точно!

Илья обиженно замолчал. Иногда на Веру находила какая-то детская наивность, смешная и дико раздражающая одновременно. В такие моменты ему страшно не хватало веских аргументов. В самом деле, не поставишь же взрослого человека в угол?

– Вот сидят где-нибудь под Калугой такие же горемыки, как мы, и тоже какой-нибудь зануда там заявляет, что кроме них на Земле никого. У них тоже мир за околицей необитаем. И знать они не знают, что мы тут с тобой… занимаемся возрождением Человечества!

Вера глупо хихикнула. Не выдержала и рассмеялась в голос. И хохотала так, пока вконец разобиженный Илья не отодвинулся к стене. Вера перевернулась, приклеилась к мужу горячим телом. На затылке волосы у Ильи отросли почти до плеч, и Вера с наслаждением зарылась в них носом.

– Не обижайся, Люшка, но ты не прав… – сказала она, мечтательно прикрыв глаза. – Он говорит со мной. Каждую ночь Он со мной говорит. Во сне. И все рассказывает. Есть еще такие, как мы. Совсем немного, но есть. Я знаю…

Буднично так сказала, словно что-то естественное и непреложное. Илья чувствовал, как она улыбается. Он не понимал, просто не мог поверить, что его жена все еще способна улыбаться вот так – искренне, спокойно, безмятежно. Как когда-то улыбался он сам. Как когда-то, должно быть, улыбались все восемь миллиардов человек, исчезнувших в один день. Мыслимое ли дело сохранить такую чистоту и веру после того, как стал живым свидетелем Конца света?!

– И что он тебе еще говорит? – Илье не хотелось расстраивать ее. Хотелось подольше сохранить на своем затылке ощущение влажных губ, чуть тронутых улыбкой.

– Говорит, что всеоооо-уооо… – Вера широко зевнула, по-детски заплямкала и вновь прижалась к мужу. – Что все будет хорошо.

Боясь нарушить хрупкое состояние, укутавшее их тонким коконом, Илья не шевелился. Даже дышать старался неглубоко, подстраиваясь под дыхание засыпающей Веры. Балансируя на самой границе сна, они переплелись так тесно, что на несколько мгновений стали единым целым, по-настоящему, без дураков.

– Знаешь, какой у него голос… – восхищенно протянула Вера.

– Какой? – шепотом спросил Илья.

– Помнишь, у «Нау» есть песня? «Слушая наше дыхание, я слушаю наше дыхание, я раньше и не думал, что у нас, на двоих с тобой одно лишь дыхание…» – пропела она, тоже шепотом.

– Как у Бутусова, что ли?

– Нееет! – помотала Вера головой, Илья опять ощутил, как изогнулись ее губы. Так мать умиляется несмышленому ребенку. – Как саксофон из той песни…

В этой странной душевной диффузии Илья слышал ее мысли, биение ее сердца и что-то еще, пульсирующее и тревожное. Маленькую сверхновую на самом краю их общей вселенной, готовую вот-вот вспыхнуть. Илья хотел проникнуть глубже, понять, прочувствовать, но сон потащил его за собой, отнимая волю к сопротивлению, запечатывая глаза пудовыми сургучными печатями. Сон сделал Илью ленивым и податливым, пообещав, что все успеется и спешить некуда.

Засыпая, Илья с удивлением понял, что верит каждому слову Веры. От первого до последнего.

Охотник и зверь

Сочи, июнь

С утра штормило. Не так, как любят туристы; когда можно прыгать в набегающую волну и ждать, пока она донесет тебя до берега, хорошенько протащив по гладкой гальке, а потом остается лишь вытряхнуть воду из ушей и бежать на новый круг. Штормило по-взрослому. Волны ожесточенно секли пустой пляж, сунься только, размажут по волнорезу. Впрочем, даже застынь море в полнейшем штиле, купаться Ваграм не стал бы. Плавать он не умел и водоемы глубже собственной ванны терпеть не мог.

Пропахший йодом и солью воздух приходилось чуть ли не глотать. Как перед грозой. Хорошо хоть брызги сюда не долетали. Только рев рассерженного моря, грохочущий шепот перекатывающейся гальки – голос древнего морского божества, что осталось без жертвы. Морской владыка искал Ваграма, чтобы утянуть в подводные чертоги. Так, по крайней мере, думал сам Ваграм. А что еще прикажете думать? Других людей, ни живых, ни мертвых, он не видал с того самого дня, как проснулся в опустевшем городе.

Ваграм и в «Октябрьский» приходил, чтобы хоть как-то от одиночества избавиться. Что ни говори, а молчаливый город – это очень страшно. Горожанин живет, не замечая привычной ежедневной какофонии, гремучей смеси из шелеста шин, стука шагов, гомона голосов, музыки, воя сирен, грохота отбойных молотков, телефонных звонков и тысячи иных шумов, коим и названия-то нет. Раньше от всего этого Ваграм бежал в горы, подальше от дорог и туристических мекк. Только там приходило понимание, в каком чудовищном шуме он живет. Там он наслаждался тишиной и покоем. Теперь же, когда оглушительная тишина заняла город, Ваграм начал ее побаиваться.

Как-то раз, еще в самом начале, Ваграма занесло в Олимпийский парк. Тот самый, что в новостях мудрено именовали «прибрежным кластером». Что такое «кластер», Ваграм не знал. Слово казалось инопланетной помесью краба и бластера. Здесь, среди олимпийских стадионов, похожих на черепа мертвых исполинов, его с головой накрыло одиночество. Вернее, что это было на самом деле, Ваграм понял гораздо позже, а тогда, объятый ужасом, просто стоял на коленях и скулил, обхватив себя руками, – маленький человек на кладбище гигантов.

Одиночество было хуже всего. Не страх темноты, не полное непонимание происходящего, а именно одиночество. Темнота в страхе бежала от рыка дизельного генератора, непонимание пасовало перед железобетонным «на все воля Божья», и только одиночество не сдавало позиций, с каждым прожитым днем становясь все острее, горше и тошнотворнее. Его гадостный вкус не смывал даже дорогой коньяк, которого в городе внезапно стало слишком много для одного Ваграма.

Когда Ваграм собирался напиться, он ехал за город, оставив дома карабин и нож. Одиночество коварно, а отравленный алкоголем разум слаб и податлив. Ваграм боялся себя пьяного. Не раз и не два проскальзывала предательская мыслишка, будто нашептанная кем-то извне: «Ты-можешь-закончить-это-прямо-сейчас». Лишь боязнь Всевышнего уберегала от опрометчивого поступка. До поры до времени.

Однажды, выйдя из запоя, Ваграм обнаружил на руке глубокий, кое-как забинтованный порез, а на полу окровавленную «розочку» из коньячной бутылки. После этого алкоголь как отшептали. К счастью, Ваграм знал, где жили не очень хорошие ребята, которые продавали очень хорошую дурь… И, к счастью, Всевышний прибрал ребят, но дурь не тронул…

Ваграм поудобнее устроил «Вепрь» на коленях и принялся равномерно наполнять расстеленный блант зеленоватой махрой анаши. Ловко скрутил, взорвал не торопясь, со знанием дела. Подождал, пока голова наполнится приятной дымной пустотой, – когда в голове много места, мыслям легче двигаться. Они летают там, как космические спутники, помигивая красными сигнальными огоньками. Пока следишь за их полетом, можно понять, насколько та или иная мысль правильна. Иногда получается увидеть другую, более верную, которой раньше просто не замечал из-за тесноты и нагромождения хлама в маленькой черепной коробке, упрятанной под выгоревшей на солнце банданой. Ваграм медлил потому, что не был уверен в правильности выбора.

Добив косяк, Ваграм поскреб пятерней подбородок, заросший курчавой бородой. Приклад уперся в плечо, «Вепрь» оттягивал ладони приятной уверенной тяжестью. Карие глаза Ваграма впервые смотрели на Зверя сквозь прицел. Зверь же, до того неподвижно лежавший, вдруг встал, потянулся и принялся прохаживаться вдоль решетки, нервно оглаживая впалые бока хвостом. Будто и впрямь почувствовал, что находится в одном движении пальца от выстрела, в одном небольшом усилии мышц от смерти.

Красавец. Истощав, запаршивев, перемазавшись собственным дерьмом, тигр оставался тигром. Так пролежавший в земле меч, изъеденный ржой, продолжает источать опасную, агрессивную красоту.

* * *

Ваграм нашел Зверя случайно, когда, устав от одиночества, вспомнил про санаторий «Октябрьский». В городе лишь собаки да кошки, но они дичились мрачного двухметрового армянина с фигурой борца. Видать, звериным чутьем своим улавливали, что в прошлом Ваграм работал на отлове бродячих животных и не десяток, не сотня даже загубленных бродяжек на его личном счету. Таило обиду четвероногое племя и обходило душегуба десятой дорогой.

Были еще птицы и крысы. Этих за последние месяцы расплодилось без счету, шагу не ступить. Чувствовали они себя вольготно, жрали все, до чего добирались, попутно подкармливая собой разросшиеся кошаче-собачьи армии. Но ни пернатые, ни грызуны не годились на роль домашних питомцев. Их устраивал мир без двуногих разносчиков смерти, и они с радостью разоряли город, приспосабливая каменные пещеры человека под собственные нужды.

А в «Октябрьском» был зоопарк. Компактный, как немного разросшийся живой уголок, но вполне себе настоящий. Даже экзотическое зверье имелось, не только козы и курицы, на радость не избалованной фауной городской детворе. Но главное – главное! – там был Зверь, дикий заключенный в полосатой робе. И он умирал.

Впалые бока судорожно вздымались и опадали. Желтые глаза выцвели, подернулись пленкой. Меж желтых зубов вывалился распухший язык, шершавый, как наждак. Ваграм еще подумал, что все дохлые кошки одинаковы, будь в них хоть пять, хоть сто пять килограммов. Зверь не мигая смотрел на человека. Без мольбы, без укора. Просто смотрел. Делал все, на что хватало уходящих сил, – смотрел и дышал.

Ваграм первым прервал странные гляделки. Прикрыв банданой нижнюю часть лица, прошелся между вольерами. Объеденные мелкими хищниками, распухшие на жаре мертвые звери чудовищно воняли. Почему тигр был все еще жив, Ваграм не понимал, но животное упрямство Зверя зауважал крепко. Так крепко, что отыскал пустую канистру, наполнил водой и потащил к вольеру. Он не был жалостливым, но такую смерть считал унизительной и несправедливой. Смерть шавки, не тигра.

Зверь лакал теплую стоялую воду прямо с бетонного пола, все так же лежа на боку. Полканистры спустя он нашел в себе силы перевернуться на живот. Все это время кошачьи глаза неотрывно следили за Ваграмом, и даже искры благодарности не было в этом желтом пламени.

Канистра опустела. Зверь немыслимым усилием поднялся на лапы, обмахивая мокрую морду языком. Всем своим видом он просил добавки. Не просил даже – требовал! От такой наглости Ваграм расхохотался, шлепая себя по ляжкам. Ни выпивка, ни трава не приносили ему такой радости и умиротворения. Ваграм нашел лекарство от одиночества.

Зверь стал его отдушиной, жилеткой для слез, хотя Ваграм и не плакал. Он приходил к вольеру в любое время, иногда по ночам, когда звенящая от комариного писка духота гнала сон. Под коньяк с лимоном хорошо шли задушевные разговоры о прошлом. Под косячок лучше строились псевдонаучные гипотезы об устройстве мира и о том, почему все случилось именно так, а не иначе. Ваграм же для Зверя стал тем, кем обычно становится человек для домашней кошки, – прислугой для наполнения миски и чистки лотка. С лотком не заладилось, в клетку входить Ваграм опасался, а вот с миской сложилось удачно.

Конец света?! А что конец света? Было, да прошло. Поняв и приняв это, Ваграм решил выстраивать жизнь заново – недостатка в стройматериалах не было. Он завел карту и взял за правило отмечать пройденные маршруты. Здесь – склад с продуктами, одних только консервов хватит на несколько лет. Отметить изображением куриной ножки. Здесь – охотничий магазин: ружья, патроны, ножи, целый арсенал. Нарисовать пулю. Тут вот горючка, бензин, дизельное топливо в бочках, заправляйся не хочу! Нарисовать канистру. А вот тут шмотки, поди пойми, зачем отметил. С начала мая Ваграм носил все те же шорты, просторную футболку и выцветшую бандану.

Рисовать Ваграм не умел. Все его «курочки» походили на «пули», а те, в свою очередь, мало чем отличались от «канистр». Рисунки отдаленно напоминали геометрические фигуры, в лучшем случае. В чужих руках пользы от таких отметок – чуть. Беда в том, что других рук, кроме ваграмовых, в мире, похоже, не осталось.

Неторопливо закрашивая белые пятна, Ваграм обошел весь город, так и не встретив ни единого человека. Подобно белке, собирающей припасы на зиму, он копил отметки на карте. Уже через месяц одних только «куриных ножек» набралось столько, что с лихвой хватало до конца жизни, но Ваграм продолжал методично разведывать новые и новые точки. Так он его и обнаружил – самый обычный продуктовый склад, где, Всевышний ведает почему, имелся работающий рефрижератор, до отказа набитый морожеными свиными тушами.

Наверное, можно было объяснить все без мистики. Аварийный генератор где-нибудь в подвале, например. Или… да мало ли?! Но Ваграм умел видеть знаки, что посылает Всевышний. Единственный работающий холодильник в городе без электричества – это неспроста. Это Знак. Оставалось понять: зачем Ваграму столько мяса? А потом появился Зверь, и все встало на свои места.

Для поездок «в холодильник» Ваграм приспособил пикап. Забрасывал в кузов две-три туши и вез через весь город. Уже в санатории разрубал мясо на широкой колоде, что установил недалеко от вольера. Зверь меланхолично следил за работающим человеком, нетерпения не выказывал. Только влажные черные ноздри подрагивали едва-едва, когда их щекотал пряный запах оттаявшей крови.

Зверь насыщался до середины лета. Где-то с месяц, может, чуть больше, Ваграм давно не следил за временем. На отменной жирной свинине полосатые тигриные бока округлились, грязная шерсть налилась здоровым блеском. Зверь вдоволь ел, вволю пил, сладко спал, вынужденно слушал болтовню обкурившегося человека и все, казалось, ждал чего-то. Ваграм же не ждал ничего. Сделав крутой поворот, жизнь упала колесами в новую колею и покатилась, поскрипывая осями. Убаюканный мнимым спокойствием, Ваграм забылся, расслабился и тут же схлопотал от Всевышнего заслуженный подзатыльник.

* * *

Гладкая металлическая ручка с лязгом упала, поднимая засов. Уже тогда Ваграм почувствовал неладное. Но руки привычно потянули тяжеленную створку, распахивая холодильник. За секунду до того, как в лицо пахнуло душным смрадом, одурманенный травой мозг наконец отыскал ту неладную деталь, что не давала ему покоя. Ручка. Она была теплой. А потом Ваграма скрутил резкий и болезненный приступ рвоты.

Кое-как усмирив бунтующий желудок, Ваграм отполз от дверей подальше. Содрав бандану, с силой прижал пахнущий потом и перхотью платок к носу. Рвало Ваграма обильно, в ноздрях застряли крохотные кусочки непереваренной гречки с тушенкой. Стараясь дышать неглубоко и ровно, Ваграм отер лицо. Такой чудовищной вони ему не доводилось ощущать даже у вольеров с мертвым зверьем. Неудивительно, холодильник вмещал сотни две свиных туш, не меньше. Удивительно другое – Ваграм был здесь полтора дня назад. За это время, даже отключись холодильник сразу после его отъезда, мясо никак не могло протухнуть до такого состояния.

Дыша через платок, сдавленно матерясь, Ваграм вытащил из лужи блевотины упавший фонарь, обтер о шорты. В желудке ворочались колючие спазмы. Придерживая фонарь над головой, он ногой подцепил дверь. Луч вытянулся, вонзаясь в темное нутро холодильника желтой спицей, и Ваграма затрясло по-настоящему.

Заледенел загривок, слипшиеся от пота волосы зашевелились. Ваграм до скрипа сжал зубы, чтобы не заорать. Из прикушенной губы потекло горячее, солоноватое. Под пальцами заскрипел пластиковый корпус фонарика. Ваграм остро пожалел, что оставил оружие в машине. Оно бы помогло избавиться от немощи, внезапно охватившей все тело. Помогло прогнать страх или хотя бы справиться с ним. Но чертов карабин в пикапе, на заднем сиденье, покрывался пылью уже второй месяц…

За спиной почудилось движение. Сквозняк? Или кто-то прячется там, в темноте, жмется вдоль стен, подбираясь на расстояние прыжка? Ваграм завертелся, полосуя тьму лучом фонаря. Он пластал ее на куски, она тут же срасталась, становясь гуще, чернее и опаснее. Никто не таился в складках ее бархата, никто не крался к Ваграму, припадая к холодному полу мягким брюхом. Взяв себя в руки, Ваграм снова ткнул фонарем в черный проем холодильника. Может, показалось?

Не показалось. Дверь распахнулась едва наполовину, но этого хватало. Вдоль тонкой светлой дорожки в темноту уходила бесконечная вереница железных крюков, и на каждом – человеческое тело. Ближе всех висела полная женщина с отвисшим животом и грудями. Бескровная кожа отливала алебастром, подбородок, из которого рос порыжевший крюк, задрался в потолок. Окоченевшие руки слегка разведены в стороны, и женщина еле заметно покачивалась, словно танцуя под неслышную музыку, купаясь в пылинках, вспыхивающих под рассеянным взглядом фонаря.

Запахи пота, блевотины и падали мутили сознание. Ваграм развернулся на ватных ногах и, цепляясь за стены, чтобы не упасть, поплелся к выходу. Фонарь бесполезно болтался в руке, высвечивая стоптанные сандалии, шаркающие по бетонному полу. Сил на большее не осталось. Казалось, их не осталось даже на страх, но, когда позади, в темноте, тихонько звякнула натянувшаяся цепь, Ваграм припустился с места испуганным зайцем.

На свежем воздухе в голове прояснилось. Снаружи пекло солнце, и ветер шуршал листьями акаций, наполняя легкие Ваграма йодистым морским воздухом. Где-то вдалеке визгливо горланили дерущиеся чайки. Никто не мчался следом, снедаемый жаждой свежей крови. Дрожащей рукой Ваграм вытащил из бардачка загодя свернутую самокрутку. Раскурил с третьего раза, но, бросив взгляд на полутемный склад, выронил косяк, так толком и не затянувшись. Сжав губы, Ваграм подозрительно всматривался в проем складских ворот. Может, и впрямь показалось? Столько курить, вот мозг и закипел… Но что-то ворочалось в голове, стучалось изнутри, не давало покоя.

Ваграм поднял оброненную самокрутку, аккуратно сдул пыль и взорвал по новой. Руки еще тряслись от пережитого ужаса, но теперь он смог обдумать все спокойно и взвешенно. Мысли-спутники полетели по черному космосу черепной коробки. Ваграм следил за их полетом, выхватывая те, что казались ему правильными. Склад обнаружился незадолго до появления Зверя. Единственный склад с рабочим холодильником. И это был Знак. Холодильник сломался, стоило Зверю отъесться, вернуть силы. Совпадение ли?

С каждой затяжкой замысел Всевышнего вырисовывался твердыми уверенными линиями, становясь понятным и простым. Бог давал Ваграму Цель и позаботился, чтобы все было по-честному. Вот только… Ваграм задумчиво отщелкнул хабарик в сторону… Вот только неужели все это время в холодильнике висели мертвые люди? Чем на самом деле он выкармливал умирающего Зверя? Чьи тела разделывал на деревянной колоде? Или это видение с потайным смыслом?

Ваграм сплюнул и полез в машину. Пусть некоторые догадки так и останутся всего лишь догадками, решил он. Ничто в мире не заставило бы его вернуться к холодильнику.

* * *

Зверь пронзительно взрыкнул, и Ваграм вывалился в реальный мир, ошалело моргая. Заснул? Или задумался, переживая давешний кошмар? Сложив ладони козырьком, он прищурился, глядя на небо. Оранжевый блин солнца, скрытый туманной дымкой, почти докатился до зенита. От утра не осталось и следа, день в самом разгаре. Получается, тигр разбудил его.

Ваграм вскочил, пораженный. С колен на землю с глухим стуком упал карабин. Карие глаза Ваграма поймали нетерпеливый тигриный взгляд. Зверь раскатисто зарычал во второй раз! Подал голос, и в голосе этом явственно слышался вопрос. Никогда прежде Зверь не разговаривал с Ваграмом. Никогда. И это был завершающий Знак. Щелкнул предохранитель. Взяв «Вепрь» наизготовку, Ваграм вплотную подошел к вольеру. Зверь бесстрашно рявкнул на медлительного двуногого, подгоняя: убей или отпусти. Ваграм решительно вскинул карабин и выстрелил.

Грохот лавиной прокатился по опустевшему санаторию. С платанов испуганно сорвалась воробьиная стайка. На побережье разорались потревоженные чайки. Тяжелый амбарный замок повис на ушке, зияя развороченным нутром. Зверь вжался в решетку, припав на передние лапы. Он готовился драться. Ваграм ухмыльнулся: такой противник нравился ему куда больше умирающего от голода и жажды.

Настороженно поглядывая на Зверя, он стволом карабина толкнул дверь вольера, оставляя узкий проход. Пятясь, отошел на несколько шагов и там застыл, держа Зверя на мушке. Тот не заставил себя долго ждать. Гибкой оранжево-черной тенью скользнул в проем и в несколько прыжков скрылся из виду, затерялся среди густых зарослей. Глядя ему вслед, Ваграм с облегчением выдохнул, опуская карабин.

– Беги, тезка [1], беги, – улыбаясь, напутствовал он. – Только совсем не убегай… Мы с тобой не договорили еще.

С карабином в руках Ваграм покидал санаторий. Здесь его больше ничего не держало. Всякий раз, когда путь его пролегал мимо густых кустов, сердце тревожно замирало, а глаза выискивали среди мясистой листвы готового к прыжку тигра. Мысль, что в городе больше не безопасно, пугала Ваграма и одновременно наполняла новыми силами. Он боялся предстоящей схватки и жаждал ее. Пришло время выяснить, кому принадлежит этот мир: Человеку или Зверю.

Выбравшись из «Октябрьского», Ваграм запрыгнул в машину и, окрыленный, помчался домой, готовиться. Божественная игра началась.

Искатель

Курган, июль

Продуктовая тележка наполнялась неспешно. Хрустя упаковкой, на дно падали пачки чипсов, соленые сухарики, крекеры, попкорн, шоколадные круассаны и консервированные ананасы, плитки молочного шоколада, кукурузные палочки, вяленые кальмары и печенье (опять же шоколадное). Сверху, основательно придавив набранное добро, Паша поставил упаковку двухлитровых бутылок «Пепси». Многозначительно поправил очки. Вот такую еду он любил!

Вредно, да, мама всегда говорила, что чипсы и сухарики для Паши – медленный яд. Но где теперь мама? Где теперь все эти люди, что заботливо порхали вокруг, оберегая его хрупкое здоровье? Мама, бабушка, тетя Зина, диетолог Семен Исаакович – больше никогда не станут ему указывать, что, когда и в каком количестве он должен есть. Стоило, конечно, признать, что резон в их словах был. За полгода, минувшие С-Тех-Пор-Как-Это-Случилось, Паша набрал десять кило, уверенно перевалив за сто двадцать. Одутловатое лицо его сплошь усеяли черные точки созревших угрей и алеющие бугорки свежих прыщей. Но сам себя не побалуешь – никто не побалует. Тем более теперь.

В отделе «Овощи – фрукты» кружился рой мошек. Если направить фонарь на лотки, черный ковер недовольно шевельнется, распадаясь на полчища мух. Паша с сожалением протопал мимо. Хотелось бананов, да только где их взять? Без электричества уцелели лишь консервы да бакалея. Пока держалась весна, на редкость хмурая и холодная, Паша лакомился яблоками, грушами, похожими на пластик помидорами и просроченными йогуртами. Лето превратило овощи и фрукты в клейкую гниль, наполненную личинками насекомых. Сейчас бананы, наверное, остались только в Африке, в первозданном виде, на деревьях. Как и молоко – в сельской местности в живых коровах. Дольше всех держались лук и картофель, но сдались и они, стоило лету войти в свои права. Впрочем, для одного человека еды все равно оставалось более чем достаточно. На одних только макаронах Паша мог спокойно существовать до конца дней. Но когда вставал выбор, макароны или чипсы, он всегда выбирал чипсы. Готовка и Паша существовали в разных измерениях и друг с другом не пересекались.

Возле стенда с орешками и мармеладом он остановился. Толстые пальцы зачерпнули горсть сушеных бананов и отправили в рот. Не то, конечно, но на безбананье сойдет. Паша набил целлофановый пакетик банановыми чипсами, изюмом и орехами. Подумав немного, насыпал в отдельный пакет мармеладных червячков.

Мимо высоченных стендов, уставленных нескончаемыми запасами товаров, он потолкал тележку к кассам. Никаких очередей! Обезлюдевший торговый центр радовался приходу Паши, ликующим эхом отзываясь на его шаги. Первые дни этот звук казался пугающим и жутким. Казалось, кто-то ходит по пустым залам, оставаясь невидимым, следит за ним, выжидая удобного момента. Для чего? О, да от психа, который шпионит за тобой, не показываясь на глаза, можно ожидать чего угодно! Потому-то поначалу Паша всегда носил разделочный нож «Золинген», самый большой, какой смог найти в отделе кухонных товаров. Но прошла неделя. За ней другая. И однажды Паша обнаружил, что одинокий звук собственных шагов ему больше не страшен.

Борясь с желанием разогнаться как следует и скатиться на тележке, он осторожно сошел по наклонному пандусу. Жаль, автомобиль в дверь не пролезает. Паша хихикнул, представив, как рассекает по залам, визжа шинами на поворотах и сшибая стойки с товарами. Решетчатый бок тележки притерся к дверям черного «Ауди ТТ», ободрав краску. Проснувшееся солнце потягивалось, красуясь отражением в окнах молчаливых домов, в давно не мытых витринах магазинов, в окошках и зеркалах автомобилей, запрудивших улицу Пушкина. Начинало припекать. Капли пота срывались с распаренного лба, падая на очки. Нынче узкие тротуары стали единственными по-настоящему свободными дорогами. Небольшой кабриолет при желании протискивался в таких местах, где намертво вставали даже обычные легковушки. Тот самый случай, когда проще втянуть плечи, чем расширять дверной проем.

Паша ссыпал продукты на заднее сиденье и, тяжело дыша и утирая лоб, уселся за руль. Он и сам уже не верил, что когда-то не знал, с какой стороны подступиться к автомобилю. Но три месяца назад вопрос встал ребром: научиться водить либо сдохнуть от сердечного приступа, толкая тележку с продуктами в гору. Мягко и уютно заурчал двигатель, точно под капотом прятался здоровенный кот повышенной пушистости. Автомобиль тронулся с места – не быстро, но уверенно. Образцовый водитель за рулем! Жаль, что мама не видит. Она бы удивилась, каким взрослым и ответственным стал сын. Может, даже всплакнула бы от избытка чувств…

Путь до дома занимал минут пятнадцать. В свое время пришлось немало потрудиться, расчищая дорогу, убирая преграды и сталкивая с пешеходных переходов застывшие автомобили. То была пропитанная потом, наполненная мышечной болью и судорогами Неделя Каторжного Труда. Когда судьба припирала Пашу к стенке, он умел становиться упрямым и сильным. Зато теперь! Никогда раньше Паша не добирался до дома настолько быстро. Следовало случиться катастрофе, чтобы нашлось решение проблемы пробок в городе. Решение эффективное и до смешного простое: убрать, к чертовой матери, с улиц всех пешеходов, этих двуногих улиток! Тротуары для машин! Больше дорог для Короля Дорог!

Кабриолет проехал мимо широкого «лексуса», уткнувшегося разбитым передком в фонарный столб. Единственное ДТП на весь город, Паша точно знал, потому что исколесил его вдоль и поперек. Машин на дорогах хватало, но ни одна из них не врезалась в другую. Как будто все водители разом заглушили моторы и ушли в неизвестном направлении. А может, так и было, кто знает?

На прогретой солнцем крыше джипа нежилась крупная кошка черепахового окраса. На этом «лексусе», принадлежавшем когда-то местному депутату, Паша учился водить. Губы растянулись в глупой ухмылке. Он вспомнил, как гонял по дворам, вставив в магнитолу флешку с «Раммами» и выкрутив звук до предела. Аудиосистема у депутата стояла что надо! Воображая себя героем «ГТА», Паша палил по витринам из пистолета, найденного в полицейской машине. Стекло осыпалось с мелодичным звоном, добавляя к эху выстрелов и голосу Тиля Линдеманна хрупкие пронзительные звуки, будто кто-то кричал от боли.

Той же ночью Паша, трясясь под тремя одеялами и замирая от страха, слушал, как орут запертые в квартирах кошки и собаки. Замогильный вой многих сотен глоток просачивался сквозь стены на улицу, где, подхваченный бродячими псами, усиливался многократно, унося к истончившейся луне четвероногую скорбь. Лишившись людей, город превратился в циклопических размеров живой труп. Пугающий кадавр, издающий по ночам леденящие кровь звуки. Паша сжимал пустой пистолет, с сожалением вспоминая каждый отстрелянный патрон. До самого рассвета.

Сейчас это казалось смешным. Вспоминая себя тогдашнего, Паша смущался и краснел. Со временем он притерся к темноте и одиночеству. Угодившие в ловушки железных дверей домашние питомцы благополучно издохли, прекратив терзать гулкие улицы предсмертными воплями. Да и оружия в городе оказалось в достатке. Теперь Паша держал дома две автоматические винтовки с хорошей оптикой, автомат и несколько пистолетов, один из которых всегда брал на вылазку в город. Не потому, что всерьез чего-то опасался. Просто… последний человек на Земле обязан носить оружие, даже если вокруг нет ни вампиров, ни зомби. Чертовы собаки – и те, хоть и сбились в стаи, вели себя не агрессивно. Многие при виде потенциального хозяина начинали ностальгически вилять хвостами, растягивая безгубые пасти в добродушных улыбках. Иногда Паше всерьез хотелось, чтобы нечесаные шавки дали ему повод пальнуть пару раз по живым мишеням.

Домой он добрался без приключений. Как всегда. Привычно припарковался вплотную к подъезду. Штрафовать нынче некому, а тащить продукты лишние метры – нет уж, спасибо! Паша распихал еду по пакетам, стараясь равномерно распределять вес. Все, что не влезло, оставил на сиденьях. Прятать? От белок разве что. В последнее время белок в городе развелось в пугающих количествах. Пакеты оттягивали руки едва не до коленей. Проходя мимо лифта, Паша ритуально пнул его навеки застывшие дверцы. Хорошо хоть квартира на втором этаже.

Вообще с электричеством творились странные вещи. Его не было во всем городе, да. ТЭЦ остановились, когда некому стало работать. Но попадались места, которые этого как будто не знали. Наплевав на отсутствие электричества, день и ночь светилась аптека на улице Рихарда Зорге. Несмотря ни на что, каждый вечер зажигался одинокий фонарь на проспекте Конституции, у самого кольца. Был еще детский магазин на проспекте Машиностроителей. Жуткое место. Посреди погрузившегося во мрак города – аквариум с мягкими игрушками, покрытыми пылью, карликовыми манекенами, обряженными в детскую одежду, и куклами, чья кожа отливала синевой. В таких точках работали розетки, разгорались лампы, микроволновки с жужжанием разогревали пищу. Наверняка где-то был и действующий лифт. Вот только Паша не собирался съезжать, даже если бы отыскал таковой. Не из любви к родному гнезду, нет. Весь город теперь его дом. Вся страна. А может, и весь мир.

Но в Пашиной квартире работал телефон. И Паша верил, что это не случайно.

* * *

– Дорогая, я дома! – отдуваясь, прохрипел Паша. – Лови!

Один пакет, тот, что потяжелее, шлепнулся на разложенный диван, перевернулся и рассыпался шуршащим веером разноцветных упаковок. Пачки чипсов и сухариков потекли по смятой белоснежной простыне и застыли, коснувшись затянутой в черную сеточку стопы. Юля не ответила, не обернулась. Она лежала на животе, подложив руки под подбородок, широко разведя длинные ноги в кружевных чулках. Точно так же она лежала, когда Паша уходил «за добычей».

Второй пакет Паша поволок в кухню, привычки изживались непросто. Здесь, как и во всей квартире, царил небывалый порядок. Легко содержать дом в относительной чистоте, когда можно, не заморачиваясь, взять все новое. Паша уже давно использовал только одноразовую посуду: поел, сгреб все в мусорный мешок, выбросил в окно. Туда же отправлялось грязное постельное белье. Одежду Паша менял прямо в магазинах, оставляя после себя кучки смятых джинсов и перепачканных рубашек, как змея, сбрасывающая старую кожу.

Закуски из пакета перекочевали на полки холодильника, давным-давно переставшего оправдывать свое название. Смяв пакет, Паша сунул его в карман и пошел в прихожую. Проходя мимо безучастно лежащей Юли, он нахмурился, но ничего не сказал. В соседней квартире стояла Пашина гордость – здоровенный бензиновый генератор. Один лишь взгляд на это тяжеленное чудо техники заставлял Пашину спину немилосердно ныть, а руки – гореть сорванными мозолями. Зато этот монстр гарантированно превращал восемнадцать литров бензина в пятнадцать часов жизни электроприборам. Фактически он волшебным образом возвращал большую часть прежней жизни! Жаль – без интернета… Паша с любовью называл его Генычем. Рычал Геныч страшно, вонял и того страшнее, потому и переехал в двушку к Жулиным. Тетя Рита Жулина дружила с Пашкиной мамой, доверяла ей поливать цветы, уезжая на дачу, всегда оставляла дубликат ключей. Удачно сложилось, что в День-Когда-Это-Случилось тетя Рита была на даче. Паша радовался, что избежал возни со вскрытием.

Стартер раскрутил двигатель с первого раза. Геныч кашлянул и затарахтел, мерно и громко. Две пустые канистры Паша вынес в коридор. Надо будет пополнить запасы. Захлопнув входную дверь, по привычке накинул цепочку. Так почему-то было спокойнее. Низкий рокот генератора слышался даже сквозь стены. Приятный звук. Теплый. В мире тотальной тишины очень не хватало звуков. Генератор дарил городу иллюзию жизни, как машина доктора Франкенштейна, оживляющая сшитое из мертвых тел чудовище.

Кожаное кресло привычно закряхтело, принимая в себя тучное тело. Бальзамом по сердцу разлилась мелодичная заставка загрузки «Виндоус». Паша с хрустом скрутил шею пластиковой бутылке и до краев наполнил любимую кружку. Единственная керамическая посуда, избежавшая кухонного окна, от постоянного использования она покрылась изнутри ровным коричневым налетом. Под хруст разрываемых пакетов со снеками лимонад весело шипел и пузырился. Паша сунул в рот горсть чипсов, пожевал, скривился. С недоумением поглядел на упаковку: «Со вкусом грибов». Как они угодили к нему в тележку? Грибы Паша терпеть не мог.

Повертев пачку в руках, он кинул ее Юле. Девушка не шелохнулась, исследуя немигающим взглядом потеки на обоях возле батареи. Чипсы рассыпались возле ее бледного остренького личика. Неопределенно хмыкнув, Паша вновь уткнулся в монитор. Три дня назад он изрядно выпотрошил геймерский магазинчик, притащил домой целую кучу дисков с играми и фильмами. Часть из них уже увеличила кучу мусора под окном, выходящим на задний двор, но интересного, новенького осталось куда как больше. Развлечения – это на вечер. Когда темнота вплотную подойдет к дому, а сон трусливо сбежит, Паша будет спасаться в обществе мертвых актеров и героев компьютерных стрелялок. Сейчас – время работы.

Устроив телефон на жирных ляжках, он открыл пиратскую базу данных. Паша никогда не думал, что данные других людей могут ему когда-нибудь всерьез понадобиться. Скачивал, скорее, чтобы было. А теперь вот – пригодилось. По этой базе он уже дошел до буквы «З». Дело двигалось медленно еще и потому, что порой Паша, психанув, надолго забрасывал обзвон. Он ел, пил, валялся на диване, трахался с Юлей, плевал в потолок, злился, яростно рубился в компьютер. День, другой, третий. Иногда неделю. Но короткие бунты всегда кончались одним и тем же: Паша садился за монитор и клал телефон на колени. Пальцы-сосиски с трудом крутили диск, набирая очередной по списку номер. Всякий раз Паша тихонько сатанел, когда неловкие пальцы соскальзывали с маленьких пластиковых дырочек. Одним богам известно, какого труда стоило ему не расколотить этот допотопный музейный экспонат. Пару раз он пытался подключить к сети современный телефон с большими удобными кнопками, – без толку. Новые аппараты укоризненно молчали, будто Паша обманул их. Зато старый давал устойчивый длинный гудок. Правда, после набора номера он молниеносно превращался в череду коротких «занято», но Паша верил, что однажды, может быть, на другом краю Земли, кто-нибудь снимет трубку и ответит ему. А иначе – зачем все это?

Он отыскал в списке помеченную красным фамилию Зозулин, на которой остановился в последний раз. Зозулиных в списке оставалось еще десятка два. Тяжело вздохнув, Паша принялся крутить диск. Сначала мобильный… Короткие гудки. Потом – домашний… Та же история. Следующий Зозулин, существующий в виде строчки цифр. А за ним еще один. И еще. И так до самого конца, пока Зозулин не превратится в Зозулю. И дальше, в конец чудовищно огромного списка. Пока не сотрется указательный палец, а глаза не начнут слезиться от напряжения.

От компьютера Паша отъехал глубокой ночью, услыхав, как чихает генератор, допивающий остатки бензина. Упаковки из-под снеков валялись на полу разноцветной осенней листвой – такие же красно-желтые и шуршащие. Потягивая затекшие мышцы, Паша вышел на балкон, с наслаждением опустошил мочевой пузырь. Четыре литра «Пепси» давали о себе знать.

Потом он взгромоздился на Юлю, привычно уверенно вошел в нее и быстро, не растягивая, кончил. Девушка не пошевелилась, не поменяла позу, не отодвинула от лица чипсы со вкусом грибов. Она безучастно принимала Пашины ласки и так же безучастно приняла его семя.

* * *

До самого утра он прижимался к холодному неживому телу, зарывался лицом в искусно выполненную ложбинку на Юлиной шее и плакал. Хотелось тепла, человеческого, живого. Юля могла дать ему только вагину с внутренним подогревом.

Натуральная секс-кукла Юлия – самый дорогой товар секс-шопов города. Самое человечное, что мог предложить Паше новый бесчеловечный мир.

Инквизитор и бродяга

Петрозаводск, июль

Дождь моросил, прибивая жирную золу, бывшую некогда Национальным краеведческим музеем. Скворцов наблюдал за пепелищем издали, кутаясь в долгополый охотничий плащ. Каменный Ленин все так же хмуро смотрел вперед, демонстративно не замечая поджигателя. До других зданий пожар не дотянулся, хотя старательно облизал оранжевым языком все стоящие рядом деревья, и все же красивая Круглая площадь была уничтожена. Стараниями Макара превращена в Полукруглую. Естественно, вождю, простоявшему здесь полсотни лет, это не понравилось. Глупость, но от такого пренебрежения в душе Макара недовольно ворочался червячок стыда.

Макар громко чихнул и плотнее завернулся в плащ. Как простыл по весне, бегая голышом по улице, так до сих пор толком не выздоровел. Он никак не мог понять, что привело его сюда. Ни магазинов, ни складов, ни аптек, для будущего дела поживиться нечем. Да и не нужно ему ничего. За спиной тихо урчала на холостом ходу «Нива», бак был полон, а заднее сиденье и багажник доверху забиты полезными вещами.

Из кармана Макар достал мятую бумажку и еще раз бегло пробежался по списку. Горючего четыре канистры, аккумулятор, запаска, домкрат – для машины. Тушенки два ящика да ящик рыбных консервов, гречки и макарон по мешку, воды двадцать бутылок, шоколад, сгущенка, чай – для него. Разный туристический скарб, фонарь, котелок, спальник с палаткой – для относительного комфорта. Под плащом, в удобной поясной кобуре, – ПМ с полной обоймой. Макару ничего не нужно здесь. Среди музеев и памятников нечего взять, кроме бесполезного прошлого.

В разрыв туч быстро заглянуло обеспокоенное солнце, и под его лучами что-то блеснуло на асфальте. Макар неохотно поплелся к памятнику. Десять шагов по проезжей части дались с трудом, ноги ни в какую не желали идти. Всё норовили остановиться, а то и вовсе повернуть назад. Но выбора уже не было. Макар понял, что именно за этим сюда и приехал. За своим прошлым.

Присев на корточки, Макар смахнул со скальпеля мусор. В воздухе расползлись запахи мокрой листвы и пепла. Кривая монограмма царапнула взгляд – значит, не почудилось. Все это было взаправду. Тот, кто являлся ему по ночам, кто поджег музей, кто указал единственную работающую заправку, кто дал цель, в конце концов вернул и кусок прожитой жизни, самый болезненный и горький.

Странно, но рукоятка оказалась теплой. Скальпель белел хирургической сталью, и Макар против воли залюбовался его строгой функциональной красотой. Сейчас это было единственное, что имело значение. Каким-то чудесным образом неяркий свет – похожий на лунный, только гораздо слабее, – наполнял смыслом его никчемную жизнь. Прошлое следует разжевать, проглотить и переварить, сколь бы горьким оно ни было. Он поднялся, сжимая скальпель холодной ладонью. Макар усвоил новое откровение.

* * *

Скворцов давно уже действовал по наитию. На бытовом уровне он решал мелкие вопросы самостоятельно: что поесть, где взять воды, как не заболеть и чем укрываться холодной ночью. В глобальном же плане Макар прекратил думать. Когда ему понадобился бензин, он собирался сливать его с других машин, как вдруг запрыгнул в «Ниву» и отправился через весь город к заправке на самой окраине. Дело было глубоким вечером, и он издалека заметил порядком подзабытый электрический свет рекламных вывесок. Заправка сияла, и Макару казалось, будто это самое удивительное, что он видел в жизни. Светилось табло с ценами за литр, желтели глаза уличных фонарей, призывно горели витрины. Все как раньше. А вокруг, на многие километры, – темный мертвый город, без перехода обрывающийся в темный мертвый лес. Все как сейчас.

Входить внутрь было, как впервые входить в девушку: сладостно и жутковато. До чертиков хотелось вновь окунуться в старую жизнь, и страшно было тоже до чертиков. Макар стянул с витрины пачку «Воронцовских» со вкусом сыра. Задумчиво похрустывая сухариками, он бродил между стеллажами, вдыхая запах пыли. Заглянул за кассу, даже зашел в служебные помещения – ничего интересного. Тихонько гудели холодильники с пивом и напитками, исправно работали выключатели, холодно тлели лампы подсветки. Даже здоровенный кофейный автомат привычно проглотил купюру, слив взамен стакан мерзкой коричневой бурды, отдаленно пахнущей кофе. Не работал только компьютер, единственная по-настоящему интересная Макару вещь.

Прихлебывая обжигающую пародию на эспрессо, Скворцов вышел на улицу и, опять же по наитию, снял со стойки заправочный пистолет и сунул его в бензобак. Колонка щелкнула, загудела привычно, вздрогнула, точно пробудившееся большое животное. По шлангу шумно полился бензин. На табло побежал счетчик литров и денег, которых Макар не платил. Залив бак под завязку, колонка отключилась…

С тех пор он стал заправляться здесь. Правда, приезжал все больше днем. По ночам от этого места на коже проступали мурашки. Макар совершенно точно знал, когда он будет готов, когда последняя капля бензина упадет с пистолета в бак. Тогда заправка погрузится в сон, как весь город. Как весь мир.

В сон или смерть.

* * *

Покидая город, Макар решил заскочить еще в одно место. Не совсем по пути, но очень уж хотелось попрощаться перед отъездом. На проспекте Ленина, словно чирей на заднице, торчал уродливый торговый

центр циклопических размеров. Там проживал Енот. Он сам так представился и, объясняя прозвище, очертил грязным пальцем темные круги вокруг глаз. Это было в тот единственный раз, когда Макар видел его трезвым. Потом Енот осознал, что попал в рай, и их с трезвостью дорожки никогда более не пересекались.

Не пересекался Енот и с Макаром. Впрочем, тот и сам не слишком жаждал общаться с полоумным бродягой. В их первую встречу Енот едва не раскроил Макару голову арматуриной. Он был подобен зверю, что защищает свой ареал. И пах он, как зверь: смесью дерьма, немытой шерсти и застарелого пота. Большого труда Макару стоило убедить Енота, что не претендует, – нет, нет, что ты! – совсем не претендует на его новый дом. С тех пор они виделись всего пару раз, когда Макар, уставший от одиночества и собирательства, приходил к нему с бутылкой водки в кармане пальто. Енот общение принимал, но сам никогда не напрашивался.

Большой торговый центр имел все для жизни одного двухметрового бомжа со страшной спутанной бородой до самых глаз. В продуктовом гипермаркете было вдоволь еды и бухла. В бутиках – одежды и обуви на несколько армий. Если хотелось спать, Енот топал в мебельный салон и там растягивался на обтянутом жаккардом диване. Чаще всего он вообще никуда не шел, падал прямо на улице, на лавочке, заваленной одеялами и пледами. Говорил, что здесь дышится легче. Макар не верил. Он думал, что причина куда менее романтична: Енот боится спать в огромном пустом здании.

Вот и сейчас он в подобии гнезда валялся на скамье перед входом. Подушки в наволочках из тончайшего шелка рассыпались по грязной мостовой, голова Енота запрокинулась, свесившись с лавки. Под сиденьем выстроилась батарея разномастных бутылок. Макар углядел черную метку «Джек Дэниэлс», широкобедрую толстушку «Хеннесси», прозрачную гильзу «Абсолюта», а за ними – несметное воинство опустошенной Енотом тары. Повсюду сновали голуби – большая стая, голов пятьдесят. Белый налет вездесущего птичьего помета местами покрывал мостовую ровным слоем. Лежка была засрана самым свинским образом – пакетами, банками, объедками, окурками, грязным тряпьем. Несло от нее так, что за пять шагов Макар прикрыл нос ладонью.

На шее Енота, под грязной кожей, билась сонная артерия, зачаровывая Макара мерным ритмом спящего сердца. Запрокинутый кадык ходил вверх-вниз, отчего белый ворот рубашки вздымался и опадал. Похоже, Енот переоделся в чистое. Лучше бы помылся, честное слово… Осторожно обойдя лужицу рвоты, Макар встал в изголовье. Пальцы его осторожно легли на артерию, отсчитывая пульс. Тот, другой, совсем не походил на Енота, но одна общая черта у них имелась – вонь. Она навсегда въелась в память Макара. А еще, у того, другого, точно так же колотилась артерия…

* * *

С практики Макар всегда возвращался пешком. Полезно и для здоровья, и для тощего студенческого кошелька. Макар любил разнообразить маршруты, всякий раз стараясь пройти новым путем. Так сложилось тем днем, что ноги через полгорода вынесли его в парк на пересечении Красной и Анохина. Там ноги, недолго думая, потянули Макара вниз, к речке Неглинке, где плавали жирные ленивые утки.

Летом вдоль всей Неглинки ошивались бомжи. На глаза не лезли, но и не прятались особо. Мыли тару, мылись сами, чуть ли не жили в растущих на берегу кустах. Обстирывались тоже здесь. Иногда запаливали робкие костры и сидели кру`гом, хлебая из пластиковых стаканчиков дешевую водку. В основном бомжи были безобидные, сами боящиеся всех и вся, потому Макар скорее удивился, чем испугался, когда из ниоткуда выскочила лысая испитая рожа и заорала:

– Сотик есть?! Сотик?! Студент, есть сотик?!

Лысый тараторил как заведенный, и Макар не сразу понял, что «сотик» – это не сотня, а сотовый телефон. Грязные пальцы с почерневшими ногтями требовательно хватали Макара, утягивая вперед, через мост, за речку. И Макар пошел. Ограбления он не боялся, брать у него было решительно нечего, а старый телефон – сотик, как его именовал алкаш, – стоил копейки. Но на опухшей физиономии лысого явно отпечатался испуг, и будущий врач Макар Скворцов не смог пройти мимо.

– Саня там, это! Сотик нужен, студент! Ты это, звони! Саня там!

Они стояли полукругом. Человек шесть, разного роста, возраста и пола, но до странного одинаковые в своих засаленных олимпийках и трениках с растянутыми коленями. Они напоминали какую-то на редкость неудачливую спортивную команду, потрепанную, но не сдавшуюся. Завидев Макара бродяги расступились, открыв еще одного «спортсмена», растянувшегося на траве.

– Слышь, пацан, скорую надо вызывать. – Рыжеволосый бродяга утер нос, и Макар с удивлением понял, что это женщина. – А то кончится Санька. Вон как разбарабанило!

Макар подошел поближе, окунулся в густую вонь нечистых тел, точно в гнилое, затянутое ряской болото. Несчастный Санька хрипел, царапая распухшее горло. Глядя на него, Макар совершенно точно понимал: скорая не успеет. В голове всплывали выдержки из учебников и конспектов. Отек Квинке, анафилактический шок… Макар опустился на колени, вполуха слушая болтовню рыжей.

– Ему рыбы нельзя, вообще нельзя, а Витя бычков в томате приволок… Я грю, Саньк, ну нельзя ж тебе рыбы! А он выпил уже, храбрый стал, уйди, грит, дура… – Она наклонилась к синеющему лицу Саньки и выкрикнула: – Ну, кто теперь дура?! А?!

– Студент, сотик давай звони! – Рядом присел давешний лысый проводник. – Саня же!

Он многозначительно потыкал пальцем в умирающего товарища. Остальные согласно загудели. Санька захрипел, бешено вращая выпученными глазами. И Макар решился.

– Двое сюда, руки ему держите! – бросил он за спину. – И еще один нужен, голову держать…

– А скорую чё? – нахмурилась рыжая. – Сдохнет же придурок!

– Я скорая, – буркнул Макар, вынимая из кармана украденный на практике скальпель. – Спирт есть? Продезинфицировать надо…

Его уверенность со скоростью электрической искры переметнулась на бродяг. Два бородатых мужика, с виду крепких, уселись Саньке на руки. Лысый проводник ухватил товарища за голову, крепко вжал в траву. Ноги Саньки выделывали коленца, в нелепом танце отстукивали пятками о землю. Даже когда Макар уселся ему на грудь, ноги продолжали жить своей жизнью.

Откуда-то из-за спины появилась рука с бутылкой «Онежской», скальпель скупо омыло водкой. Резкий запах дешевого спирта отогнал вонь немытых тел. Шея Саньки от грязи и загара стала коричневой, отросшая черная щетина топорщилась. Макар пробежался пальцами, выискивая место для надреза. Сонная артерия застучала в подушечки – не задеть бы… Хрипы с трудом пробивались сквозь сдавленное горло Саньки, но Макар пока еще чувствовал его несвежее дыхание.

Пальцы Макара замерли,

…вот здесь…

скачущие мысли

…трахеостомия…

собрались.

Руки не дрожали. В этом месте, чуть ниже адамова яблока, под натянутой кожей находится перешеек щитовидки. В учебниках сказано: скальпель должен быть очень острым, чтобы избежать отслоения… избежать отслоения чего там… к черту! Макар мысленно прочертил пунктир по смуглой шее и решительно чиркнул по нему скальпелем, рассекая надвое кожу и плоть. Крови вылилось немного, как и должно. Довольно улыбаясь, Макар обернулся, требовательно протягивая руку, и похолодел. Успокоившиеся было мысли вновь запрыгали обезумевшими зайцами…

…расширитель Труссо… дыхательная канюля… интубационная трубка…

И среди них одна – страшная, чудовищная, простая, как глоток паленой водки и такая же горькая: у них нет. У них ни хрена нет! Да и откуда у сборища запойных бомжей расширитель Труссо?! У них даже…

– Ручка?.. – умоляюще пробормотал Скворцов. – Ручка?! Ручка нужна! Что-нибудь полое! Шариковая ручка, ну же!

Бродяги смотрели на него, как бараны на новые ворота. Они не понимали, чего от них хочет этот молодой студентик, внезапно подхвативший косноязычие. А Макар все бормотал одно и то же слово, как лысый бродяга, что несколько минут назад выпрашивал у него телефон.

– Ручка нужна, понимаешь?! – Сквозь слезы Скворцов посмотрел на рыжую алкоголичку, с интересом присевшую рядом с Санькой. – Шариковая…

Макар коленями ощущал: грудная клетка под ним больше не вздымается. И ноги. Санькины ноги перестали скрести землю. Напряженные черты лица расслабились, поплыли. Бродяги сомкнули кольцо, пытаясь разобраться, что же произошло. Рыжая сообразила первой.

– Мать твою, да ты ж его убил, падла криворукая! – заголосила она. – Ты ж ему… ты ж горло ему! Скотина!

Скворцов попытался встать. Ноги не держали, руки ходили ходуном, и Макар шлепнулся задом на остывающее тело.

– Ручка… – тупо повторил он.

И в этот момент что-то тяжелое и твердое врезалось ему в голову.

* * *

Скворцов потер затылок, точно ожидая обнаружить там шишку семилетней давности. Пальцы зарылись в отросшие волосы. Конечно, никакой шишки не оказалось, но тогда… О, тогда разъяренные бомжи вдоволь потоптались по Макару, чудо, что ничего не сломали. Оказавшись в полицейском УАЗе, Макар поначалу даже обрадовался.

Потом был домашний арест, и затяжной судебный процесс, и безразличный, вечно невыспавшийся адвокат, и усталый прокурор, глядящий сквозь обвиняемого. Как во сне, когда хочешь остановить происходящее и не можешь, с жизнью Макара творились страшные вещи. Позорное отчисление из университета, мерзотные статейки в местных газетах, и самое страшное – многим очень не понравилось, что судья ограничился условным сроком, решив не ломать мальчишке жизнь из-за какого-то бомжа, который не этим летом, так следующим, сам умер бы от паленки или ножа. Вот только общество внезапно прониклось судьбой невинно убиенного бродяги Саньки и жаждало возмездия. Меньше всего общество желало признавать, что само и порождает таких вот Саньков.

Спящий Енот раскатисто всхрапнул, попытался перевернуться на бок, но запутался в одеялах и вновь распластался морской звездой. Странно, но вид этого грязного, убогого человека вызывал у Макара почти что нежность. Бомжа Саньку никто не жалел, потому как бомж Санька был дрянь-человечишка. Просто обществу хотелось крови. Той, что вытекла из разрезанной Санькиной трахеи, обществу не хватало и на один зуб. Енот тоже дрянь, а вот, поди ж ты, почему-то жалко его… Может, потому, что прощаться со старым миром оказалось тяжелее, чем виделось Макару?

Быстро, пока не передумал, он зажал Еноту рот и полоснул скальпелем по бьющейся артерии. Дымящаяся кровь выстрелила на рукав, залив манжеты плаща едва не по локоть, в воздухе запахло свежим мясом. Испуганно взметнулись голуби, вмиг наводнив округу шумом сотни крыльев. Серые ничего не понимающие глаза Енота распахнулись, уставившись в небо. Он что-то промычал в ладонь Макару, попытался отодрать ее, но не смог. Так и вертелся, как огромная гусеница, не способная покинуть кокон. Две минуты спустя он истек кровью.

Скворцов для верности посидел еще немного. Встал, осторожно снимая обслюнявленную ладонь с мертвого лица. Под ботинками омерзительно чавкнуло, но Макар не стал смотреть вниз. Он увидел достаточно красного на сегодня.

Вытертый скальпель вернулся в карман. Скворцов побаивался, что острое лезвие прорежет подклад, но иного способа носки пока не придумал. Впрочем, скальпель вел себя мирно, лежал спокойно, ткань не дырявил. Конечно, неплохо было бы приспособить под него ножны или кобуру… Направляясь к машине, Макар с сомнением посмотрел на висящий на поясе ПМ: выбросить или оставить? Гулкое эхо шагов металось между мертвыми домами, нереально громкое, напоминающее топот копыт.

Иногда Макар останавливался и резко оборачивался через плечо. Пугающий перестук умолкал. Енот лежал неподвижно – первый и единственный мертвец нового мира, не считая тех, что гнили в могилах до того, как Земля очистилась. Где-то есть еще выжившие, такие же грешники, как Макар и Енот. Немного, но есть. Каким-то чудом они выпали из общего уравнения, зависли между небытием и посмертием. Предстояло отправить их туда, где им самое место, туда, куда он отправил Енота, и тогда Макару это зачтется. Оранжевые глаза, смеющиеся среди пламени, сказали ему об этом.

Напуганная голубиная стая возвращалась к насиженному месту. Хлопая крыльями, птицы рассаживались на брусчатке, на скамейках, на ворохе одеял. Один особенно наглый голубь опустился мертвецу на голову. В бороде Енота застряло много крошек. Голубь хотел есть.

Кормилица

Вологда, сентябрь

Ребенок заплакал ровно в четыре часа утра. Как и вчера. И позавчера. И всю прошлую неделю. Он плакал так уже несколько месяцев – ровно в четыре. Начинал с тихих всхлипов, плавно переходящих в полноценный рев маленького голодного человека. Под самое утро, когда ночь едва-едва начинала сдаваться. Колдовское время, таинственное и неприятное, наполненное кошмарами всех возможных сортов. Время, когда разум выпускает своих чудовищ на волю, порезвиться.

Раньше, когда города еще были заселены людьми, Лиза даже не подозревала о существовании этого страшного часа. Он был в ее жизни, да. Жил на циферблате старых механических часов, в программе передач для полуночников. Но при этом находился как бы в другом, параллельном мире. Реальная жизнь начиналась в восемь утра и заканчивалась в одиннадцать вечера. Максимум в два ночи, когда Лиза, уставшая и обычно недовольная проведенным временем, возвращалась с танцпола в «Луне», куда ее регулярно затаскивали подружки. Промежуток между отходом ко сну и пробуждением был призраком. Не злым, в общем-то, призраком. До поры до времени.

Позже, гораздо позже он явил свое истинное лицо, мертвенно-бледное, белозубое, страшное. Раскрылся в полной мере, только когда малыш начал плакать по ночам. Прежде он никогда не просыпался раньше восьми утра. Добросовестно посапывал в люльке, плямкая пухлыми губами да изредка переворачиваясь на другой бок. Прижимал крохотные кулачки к лицу, словно пытаясь натянуть одеяло до подбородка. Но все изменилось.

Малыш ревел самозабвенно и горестно. Лиза со стоном перевернулась на спину. За последние месяцы она научилась по плачу определять, стоит ли вообще подниматься с постели. За последние месяцы она вообще много чему научилась. Готовить еду на открытом огне, например. Пока она не раздобыла газовую горелку, ночное кормление было настоящей проблемой. С двух месяцев Лиза перестала кормить сына грудью. Перешла на молочные смеси из бутылочки. Не хотела испортить форму груди. Максиму бы это не понравилось.

Глаза привыкли к темноте. Спальня перестала быть безграничным сгустком мрака. Проявились очертания мебели, стен и зевающий рот дверного проема. Возле самого окна, чуть подсвеченная звездами, стояла деревянная люлька – маленькая зарешеченная тюрьма для маленького заключенного. Лиза нащупала ногами тапочки, прошаркала на кухню.

С самой первой секунды, когда глупый, дурацкий тест показал две проклятые полоски, Лиза возненавидела свое дитя. Ненависть ее росла вместе с плодом, становясь все больше с каждым утром, проведенным в обнимку с унитазом, с каждой бледной растяжкой на раздувшемся животе, с каждой вылезшей варикозной веной. И когда врач положил ей на грудь орущий розовый ком, Лиза не отказалась от новорожденного только потому, что Максиму бы это не понравилось.

Вспыхнула горелка, черные тени испуганно прыснули по углам кухни. Шесть ложек молочной смеси в бутылочку с охлажденным кипятком. Бутылочку в металлическую литровую кружку с водой. Кружку на огонь. Все движения на автопилоте. Каким-то краем сознания Лиза даже досматривала сон. Во сне она опять видела Максима. Он ласково улыбался, сверкая золотой фиксой, и что-то говорил. Вот только слов Лиза никак не могла разобрать.

Максим втравил ее в эту историю. Он настоял: рожай! Даже ударил Лизу по лицу, когда она робко заикнулась об аборте. Не сильно, всего лишь нос разбил. Но Лиза поняла правильно и покорно превратилась в инкубатор для нежеланного ребенка. Теперь Максима нет, а у нее на руках восьмимесячный сын, которого Лиза по-прежнему ненавидит. Ненавидит и боится потерять. Потому что, кроме кричащего, гадящего и постоянно требующего жрать существа, у нее никого нет. И если с ним что-то случится… О господи боже, если с ним что-то случится!..

В квартире стояла липкая духота. Ожидая, пока бутылочка разогреется, Лиза подошла к окну. Прохладное стекло немного остудило лоб. Грязные, сальные волосы упали на щеки, и Лиза брезгливо поморщилась. С этим маленьким пожирателем времени она совершенно себя запустила. Впрочем, отсутствие горячей воды не располагало к частым ваннам. Лиза попыталась вспомнить, когда мылась в последний раз, и не смогла. Дни, недели, месяцы стали пустыми словами, за которыми не было ничего.

Ребенок надрывался. Сдавив виски пальцами, Лиза присела за стол. Да, в квартире давно не мешало проветрить, но окна оставались закрытыми. Чтобы простыть, малышу много не нужно, достаточно легкого сквозняка. А что делать с больным ребенком, Лиза решительно не представляла. Одна только мысль об этом повергала в ужас. Любая аптека, любое лекарство к ее услугам, только все без толку. Что с ними делать, она все равно не знает. Раньше о решении любой проблемы можно было узнать у мамы или из интернета. Теперь же у нее осталась только проблема, и ни одного решения.

Лиза с содроганием вспоминала бесконечную весну, бессовестно растянувшуюся. Раньше она никогда не думала, что весна – это довольно холодное время года. В апреле батареи все еще жарили по-зимнему, таял снег, в окно все чаще заглядывало солнце. Даже когда отключилось отопление, днем дома было вполне комфортно. Но по ночам… Обняв ребенка, она зарывалась в ворох одеял и теплых вещей, как медведица в берлогу. А утром, разогревая заготовленную бутылочку, разжигала костер прямо на кухне. Лишь спустя неделю Лиза догадалась принести из охотничьего магазина компактную переносную буржуйку. Стало попроще. Летом было совсем хорошо, но три месяца промелькнули как один день. Попрыгунья Стрекоза ничему не научилась, ничего не запасла к осени, а деревья во дворе уже переоделись в рыжее с золотым.

Рев из комнаты становился все громче. До чего же обидно, что в итоге Максим оказался таким же козлом, как все мужики! Он все-таки ушел. Бросил ее с ребенком на руках. Мерзостнее всего, что мать снова, в который уже раз, оказалась права. Не связывайся с этим уркой, говорила она. Хапнешь горя, говорила она. Но Максим внимательный и сильный, отвечала Лиза. И он давно уже завязал.

Уже тогда Лиза чувствовала, что не права, что просто ищет оправдание своей нерешительности. Потому что на самом деле боялась Максима. Его узловатых татуированных рук, нахмуренных бровей, рассеченных старыми шрамами, его блестящей фальшивым золотом улыбки. Ничего она не могла ему противопоставить. Даже сказать ничего не могла, не то что сделать. Тряпка. Впрочем, какой смысл искать правых и виноватых, когда ни Максима, ни матери…

Заунывный вой распорол темное небо, и Лиза отпрянула от окна. Низ живота обложило тяжелыми ледяными булыжниками. Бедро больно ушиблось о стол, с грохотом опрокинулась кружка, разливая по линолеуму парящую воду. Бутылочка с питанием закатилась под стол, но Лиза даже не обратила на это внимания. Обжигая пальцы и шипя от боли, она закрутила горелку и прижалась к стене так, чтобы с улицы никто не увидел.

Под окнами по асфальту зацокали когти. Поразительно, какие все же тонкие стены у этого дома! Сколько всего можно расслышать, когда мир не просто погрузился в сон, а умер… Даже такую малость, как бегущую по асфальту собаку. Лиза надеялась, что это собака. Иногда она видела их – целые стаи осмелевших, наглых псов, новых уличных королей. Лиза обходила их стороной, а если собаки проявляли любопытство, прогоняла, бранясь и швыряя камни. Конечно это собака, кто же еще?

Пустой двор наполнился остервенелым рычанием. Кажется, там шел раздел добычи или территории. Лиза едва дышала, слушая, как грызутся невидимые дьяволы, оглашая воздух отчаянным визгом и злобным лаем. Она вжималась в стену, хотя в этих прятках не было никакого смысла. Ну, в самом деле, не полезут же они по стене, чтобы сожрать ее вместе с ребенком? И все же Лиза не шевелилась, покуда спор внизу не разрешился и победитель, с торжествующим лаем не погнал побежденного куда-то во дворы. Потому что в глубине души боялась, что именно так они и сделают, увидев ее бледное лицо за грязным стеклом, – бросятся на стены и поползут вверх, подбираясь все ближе и ближе, сверкая голодными глазами. И еще боялась, что это будут не собаки.

Едва шум на улице стих, Лиза бросилась к тумбочке возле печки. Трясущимися руками раздвинула пакеты с кашами, извлекая самое дорогое, самое нужное, единственную ценность, что у нее осталась: пухлый сверток, перемотанный серым скотчем. Их билет в люди, как любил говорить Максим. Жаль, воспользоваться этим билетом так и не удалось. Пять килограммов волшебного порошка, белого, как снег, чистого, как снег, обжигающего, как снег. Такое количество унесет тебя куда угодно – хоть на Сатурн, хоть в другую галактику! Туда-то уж точно не долетит этот раздражающий, надоедливый скулеж. Крики из комнаты стали совсем уж невыносимыми.

Бережно уложив сверток на стол, Лиза воровато огляделась по сторонам. Привычка есть привычка, никуда от нее не деться. Хотя казалось бы! Ну, увидит кто-то, и что? В тюрьму посадит? Смех, да и только. Порой Лизе казалось, что встреться ей другой человек, и она с радостью отдаст ему весь порошок, все, до последней крупицы! Ну, не весь, конечно, но половину. Половину отдаст точно. Другой половины ей самой хватит до конца жизни. Только бы нашелся тот, другой…

Как ни было страшно, а свечу пришлось зажечь. В душном воздухе запахло горелым парафином. Ложкой, той самой, что набирала детское питание, Лиза зачерпнула немного порошка. Привычно подставила закопченное черпало под огонек. Разогрела, втянула в шприц, деловито обстучала, выгоняя пузырьки воздуха. Вены вздулись, перетянутые медицинским жгутом. Лиза не почувствовала боли, когда игла впрыснула в нее концентрированное блаженство. Три доли счастья, две доли экстаза, аккуратно смешать с кровью, подавать прямо в мозг.

Сползая по стулу, Лиза в который раз подумала, как же похож ее порошок на детское питание. Такой же белый, рассыпчатый. Она вдруг заволновалась, представив, что может перепутать, растворить в пластиковой бутылочке шесть ложек героина вместо молочной смеси. Но мчащийся по крови наркотик утаскивал за собой, в пучину беззаботного незамутненного счастья, и летящие навстречу потоки радужной радости вымывали мысли, делая голову божественно пустой и воздушной.

Сидя на полу, прижимаясь щекой к нагретому сиденью, Лиза вдруг вспомнила, что однажды уже сделала это. Перепутала порошки. Влила в сына смертельную дозу наркотиков.

И все обошлось. И все было хорошо. Вон как кричит – подушкой не заткнешь.

Лиза выгнулась, словно пытаясь сбросить со спины сладостную дрожь. Максим стоял перед ней, протягивая татуированную руку. Его улыбка блестела золотом, а в глазах…

В глазах плясало оранжевое дьявольское пламя.

Параноик и художник

Казань, сентябрь

Владлен был трусом, сколько себя помнил. С детства боялся собак и темноты. Завидев кружащую рядом осу, с ревом убегал к матери. Плавать боялся, до икоты. С водой у него вообще не ладилось. Еще боялся чудовищ, даже самых сказочных и безобидных, вроде Бабы-Яги. Бывало, ночами не мог сомкнуть глаз, слушая, как они ворочаются там, под кроватью, среди пыли и потерянных навсегда игрушек.

Когда родители все же запихнули его в детский сад, Владлен долгое время не ходил в общий туалет. Специально для него горшок нянечка ставила в раздевалке. Пятилетний Владик просто не мог заставить себя войти в жуткую комнату, где даже кафельная плитка провоняла едкой хлоркой. Этот страх он сумел перебороть, как после всю сознательную жизнь изничтожал свои многочисленные фобии. Однако в глазах детей, жестоких маленьких ублюдков, Владлен навсегда остался ссыклом и засранцем, который гадит в раздевалке, потому что боится зайти в туалет. Тощий черноволосый мальчишка с огромными карими глазами стал изгоем, играть с которым отказывались даже ему подобные.

В школьные годы он превратился в угловатого подростка, неглупого и даже симпатичного, но остался парией. У него отбирали деньги на завтрак и все более-менее ценные вещи. Его портфель с учебниками пропадал всякий раз, стоило ему выйти из класса, и находился (если находился) в забросанной окурками луже на заднем дворе школы. Ему плевали в тетрадь, мазали стул собачьим дерьмом и вклеивали в волосы жвачку. Про него писали матерные стишки на стенах. Не было такого обидного прозвища, которое бы на него не навесили одноклассницы, добрые, милые девочки, которые на выпускном вечере трогательно рыдали на пышной груди классной руководительницы, красной от шампанского и коньяка. Ему доставались подзатыльники, зуботычины и пинки. А иногда и кое-что пожестче.

В восьмом классе, на свою беду, Владлен отпросился в туалет во время урока истории. Там-то, в закутке на третьем этаже, равноудаленном от всех кабинетов, его и приняли местные панки-старшеклассники, забившиеся подальше от преподавательских маршрутов, покурить. Такого развлечения эта лохматая, немытая толпа в рваных джинсах и майках «Ramones» упустить не могла. Долгое время Владлена били, лениво, с оттяжкой, пасуя друг другу по маленькому, сжатому кругу. Оскорбляли, унижали, заставляли слизывать с полу плевки, целовать пыльные, не знавшие щетки ботинки, а когда Владлен отказывался, били сильнее.

Под конец, распалившись от безответности и крови, пацаны творили такое, что сами потом не могли объяснить, стыдливо пряча глаза на Комиссии по делам несовершеннолетних. Владлена макали головой в унитаз, зажимая искривленный от боли рот, тушили бычки о вывернутые руки. Апофеоз наступил, когда Свин, второгодник из десятого «Г», подошел к стоящей на коленях жертве, расстегнул ширинку и, вытащив член, ткнул им в заплывшее лицо Владлена.

– Чамай давай, петушара! – визгливо потребовал Свин, настойчиво подсовывая набухающий конец к разбитым губам мальчика. – Соси, а то мы тебе сейчас все очко по кругу раздерем!

Владлена спасла уборщица, безликая серая старушка, круглые сутки таскающая по коридорам школы разлохмаченную швабру, похожую на старый дешевый парик. Как всегда, без предупреждения, уборщица вошла в сортир, грохнув жестяным ведром о стертый кафель. Подслеповатая, поначалу она ничего не поняла и не заметила. Только ругалась под нос, когда пробегающие мимо старшеклассники задевали ее плечами. Панки исчезли, как призраки с наступлением рассвета. А Владлен еще долго лежал, забившись в угол, между стеной и грязным унитазом.

В школьные годы он любил глядеть в небо. Приходил домой, с усилием открывал старые шпингалеты и часами сидел на подоконнике, свесив ноги, один на один с бескрайним миром. Всего в одном движении от свободного полета. Как ни странно, высоты Владлен не боялся. Почему он так и не сделал то маленькое движение: легкий толчок двумя руками, нырок ногами вперед, словно на уроке физкультуры, когда перепрыгиваешь через козла? Владлен и сам не знал.

В институте стало немного легче. Другие люди, другое окружение, другие заботы. Даже самых отмороженных хулиганов больше волновало возможное отчисление, чем тихий задохлик в дешевых очках. Да и те в основном отсеялись после первого курса. Жизнь, кажется, начала налаживаться. По крайней мере, прекратились бесконечные переезды, череда новых школ, новых дворов. Травля закончилась, перейдя на какой-то ментальный уровень. Владлен все еще видел в себе прирожденную жертву, но уже пытался с этим бороться.

К пятому курсу большую часть страхов и комплексов удалось если не победить, то загнать глубоко в подкорку, похоронить под новыми впечатлениями и неистребимым желанием «жить, как все». Вот только общественные туалеты так и остались для Владлена табу. Перед выходом из дома он почти не ел. Жидкостей употреблял по минимуму. Тщательно следил за рационом, чтобы исключить любое расстройство желудка. И всегда, везде и всюду носил с собой пакетик активированного угля. На всякий случай. А если все-таки прижимало, предпочитал какую-нибудь подворотню.

Юноша вырос в высокого замкнутого сорокалетнего мужчину. Черные волосы выпали, то ли от наследственности, то ли от нервов. Очки сменились контактными линзами, отчего карие глаза казались еще больше, как у героев аниме. Сутулый, лысый, с крючковатым носом, Владлен напоминал упыря даже самому себе. Иногда он удивлялся, что зеркала его по-прежнему отражают.

Ни семьи, ни постоянной девушки, ни домашнего питомца Владлен так и не завел. Жил бобылем в однокомнатной квартирке на девятом этаже. Он все так же любил сидеть у раскрытого окна, глядя в переменчивое небо, то безмятежное, то хмурое, но всегда бесконечное. Правда, ноги во двор больше не свешивал. Взрослый человек, сидящий на самом краю подоконника, вызывал у прохожих стойкое желание позвонить спасателям.

Другие убивают ненавистное время за компьютером, у телевизора. Они делают это, потому что боятся одиночества. Боятся остановиться, оглянуться и понять, что вокруг никого, только тишина. Поэтому они слушают громкую музыку, напиваются в шумных компаниях, а напившись, громогласно орут, как им хорошо. Владлен одиночества не боялся. Так же, как не боялся высоты. Окно было его монитором. В небе смотрел он киноленты из прошлого, старательно отбирая самые яркие, самые радужные пленки. Было их немного, чаще попадались черно-белые, страшные, наполненные стыдом и болью. Тогда Владлен вновь задумывался, отчего же, отчего он все еще не нырнул навстречу заставленному автомобилями двору. Но понять не мог, как ни пытался. Пока однажды не настал этот день.

День, когда все исчезли.

Долгое время Владлен не мог поверить. Боялся поверить. Перебарывая себя, бродил по непривычно молчаливому городу, заглядывал в дома, магазины, спускался в подвалы, залезал на самые высокие крыши. Только облазав все закоулки, объездив окрестные деревни, истерзав радио, на любые действия отвечающее рассерженным змеиным шипением, Владлен осознал, что он – единственный человек на всем белом свете.

Это случилось в деревеньке с незапоминающимся названием. Побродив по дворам, где натыкался разве что на околевшую домашнюю скотину, он вышел к сельскому магазину. Там, опустившись на холодный, покрытый трещинами асфальт, он обнял себя трясущимися руками и засмеялся в лицо желтому весеннему солнцу, которое отчего-то задрожало, расплылось и потекло по щекам Владлена обжигающими струйками. Резкий хохот носился в прохладном, чистом, потрясающе вкусном воздухе, вспарывая тишину. В этот момент Владлен понял главное: счастье может быть бесконечным. Как небо.

С этого дня началась его новая жизнь, в которой домом – безопасным домом – стала не унылая холостяцкая однушка, а весь мир. Владлен всегда хотел проверить, настолько ли он огромен, как кажется. Когда все блага человечества оказались к его услугам, Владлен отправился путешествовать. Сперва на велосипеде, приторочив походный рюкзачок на багажнике. Затем, где-то под Самарой, наткнулся на мотоцикл «Урал Турист», припаркованный возле поста ГИБДД. Машина отблескивала новеньким, только что с конвейера, корпусом, а детали покрывала заводская смазка. Владлен обошел мотоцикл по кругу, примеряясь. Через два дня, когда более-менее освоился с управлением, он переложил рюкзак в коляску и отправился дальше, оставив велосипед грустно стоять у стены поста.

Подставляя лицо встречному ветру, Владлен колесил по мертвой стране, не пользуясь картами и указателями. Ехал, пока была дорога. Если дорога заканчивалась, разворачивался и ехал обратно, до ближайшей развилки. Когда хотелось есть, Владлен находил еду, когда хотелось спать, забирался на ночь в любой понравившийся дом. Если непогода или усталость застигали вдали от человеческого жилья, ставил палатку на обочине. За несколько месяцев он побывал в тысяче мест, нигде не задерживаясь надолго. Города, деревни, достопримечательности – не испытывая сожалений, Владлен оставлял их за спиной. И еще в памяти профессионального цифрового «Никона». Вечерами, лежа в чужой постели или на надувном матрасе в палатке, Владлен любил разглядывать снимки, заново переживая незнакомые ранее впечатления и эмоции. Еще на привалах он листал самоучители по фотографии. Ему нравилось самосовершенствоваться. Нравилось, что раз за разом снимки становятся профессиональнее. А то, что никто, кроме него, их не увидит, нравилось Владлену еще больше.

Так продолжалось несколько месяцев, пока однажды, на исходе сентября, его не занесло в Казань. Разбив стекло торгового киоска, Владлен вооружился иллюстрированным путеводителем и принялся объезжать достопримечательности. Рокот мотора катился по улицам, распугивая птиц, потерявших всякий страх. Отражаясь от стен, он, как снежный ком, наматывал на себя эхо, превращаясь в раскатистый рев неведомого зверя. Владлен останавливался возле церквей и памятников, просто возле понравившихся домов и фотографировал, вдыхая воздух незнакомого города. Без машин, без человека центр Казани пах разогретым на солнце асфальтом, камнем и пылью. Лишь на окраинах и возле парков чувствовался сильный аромат прелой листвы, леса. Город постепенно переходил на натуральный парфюм.

Именно здесь счастье Владлена разбилось, столкнувшись с красной надписью, бегущей сверху вниз по самому небу. Громадное строение, никак не меньше сотни метров в высоту, сплошь стекло и бетон, отражало тонущие в светлой голубизне облака, и сперва Владлену показалось, что кровавые буквы висят в воздухе. От нахлынувшего ужаса он вцепился в руль, непроизвольно вывернув рукоятку газа на максимум. Мотоцикл надсадно взревел, пытаясь оторваться от земли. А перед широко распахнутыми глазами Владлена все маячила эта чудовищная надпись:

Я ЗДЕСЬ

И толстая двухметровая стрелка, указывающая на крышу здания. И еще зачем-то открывающая скобка и две черты, образующие знак равенства. Сообразив, что означают эти символы, Владлен задохнулся от ужаса. Кто-то обозначил свое местонахождение и нарисовал громадный смайлик! Смайлик! Как будто это весело!

Каким-то чудом, не иначе, Владлен умудрился никуда не врезаться. Лишь проскрежетал «люлькой» по стене магазина да сшиб урну. Он вдруг понял, что мчится во весь опор к этим пугающим буквам, и резко сбросил скорость. Под прикрытием стен Владлен перевел дух. Показалось, или и впрямь на крыше бликует солнцем оптический прицел? С такой точки да с хорошей винтовкой можно снять человека и за километр, Владлен читал об этом в журнале. Ловушка! А что, если нет? Что, если там отчаявшийся одиночка, ждущий помощи… и смайликом завлекающий людей на погибель?! Господи, да что же там?! Кто же там?! Больше часа Владлен провел под защитой городских стен, то сотрясаясь от страха, то преисполняясь жаждой деятельности.

Спасти, помочь!

Сбежать, спрятаться!

В итоге он понял, что выбора, в общем-то, и нет. Хоть вперед, хоть назад, ему придется выйти на открытое пространство. Стать мишенью для снайпера. И потому Владлен решил: вперед. Не храбрость толкала его к пугающей надписи, но понимание, что, сбежав, он не сомкнет этой ночью глаз. И следующей ночью. И следующей тоже.

Еле тащась, старательно объезжая любое препятствие, Владлен приближался к нависшему над городом указателю, кровавыми литерами выцарапанному на нежном лице неба. Спина покрылась липким потом от одной мысли о встрече с живым человеком.

Но случилось иное.

Когда Владлен вывалился на крышу, сердце его бешено колотилось. Тридцать пять этажей он отмахал, даже не сбив дыхания, а последний пролет полз, будто к ногам привязали пудовые гири. Он перешагнул порог и отшатнулся в испуге, когда в лицо ему прилетела обгорелая тряпка, пахнущая гарью и бензином. С недовольным граем с крыши снялась стая отожравшихся ворон. Владлен ступил на кровлю, неуверенно сжимая пистолет, который до сего дня ни разу не доставал из рюкзака. Здесь, так близко к небесам, ветра резвились не стесняясь. Они таскали по крыше куски горелой ткани, раскачивали почерневший каркас палатки и отнюдь не дружественно толкали Владлена в грудь, предлагая убираться подобру-поздорову.

Неподалеку валялись остатки сломанного мольберта, раскрытые чемоданчики, перевернутые банки, вытошнившие густую маслянистую краску, пластиковый стол с пробитой крышкой и раскладной туристский стульчик, изрезанный в клочья. Кругом пакеты с крупами, коробки с сухим картофельным пюре, пачки лапши быстрого приготовления – все разорванное, растоптанное. Владлен осторожно тронул носком кроссовки расколотую чашку с надписью «Универсиада 2013». Казалось, здесь бушевал какой-то дикий зверь, вымещающий злость на безответных предметах.

А в середине этого разрушительного урагана ярости лежало…

Владлен поспешно отвел глаза. С минуту постоял неподвижно, серией глубоких вдохов-выдохов выравнивая дыхание. Наконец, упрямо сжав губы, посмотрел на изувеченное обожженное тело, закрывшееся от кого-то скрюченными руками. От трупа все еще несло отвратительным запахом паленых волос и горелого мяса.

Нависнув над останками, Владлен въедливо изучал их, пока не почувствовал тошноту. Он торопливо отошел к краю крыши, пытаясь упорядочить полученную информацию. Руки мертвеца сломаны в предплечьях. Почерневшая кость выпирает из голени. Посреди лба небольшое отверстие, похожее на третий глаз. Неподалеку от тела две пустые канистры из-под бензина. Вряд ли покойный сам все это с собой провернул.

Очевидные выводы никак не желали оформиться в четкие мысли. Перед внутренним взором маячило исклеванное птицами лицо. Мыслей было всего две, но они полностью перевернули мироощущение.

Первая – он не единственный выживший. Уцелевших немного, но они есть. Может быть, прячутся, а может, их пути еще не пересекались.

И вторая – среди них есть убийца. Жестокое чудовище, убившее человека не ради пищи, а ради… ради удовольствия?

От этой мысли нестерпимо захотелось отлить. Но Владлен стерпел, борясь с болезненным сжатием мочевого пузыря. Не здесь, только не здесь! Он вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, зажатым в школьном туалете старшеклассниками. Беззащитным и напуганным.

Случилось самое плохое, что только могло случиться.

Страх вернулся.

Часть II

Полночь

Шлюха и смерть

* * *, сентябрь

Видеоигры от первого лица врут. Они пытаются подстроиться под вид-из-глаз, но все их потуги выглядят жалко и нелепо в сравнении с обычным человеческим зрением. Глаза видят не только картинку впереди да ствол пистолета, зажатый в вытянутой руке. Они одновременно фиксируют весь фронт тела, которому принадлежат, и, если тело это не обременено большим животом, вполне способны не выпускать из поля зрения даже ноги.

Макар видел себя целиком: остроносые лакированные мокасины, светло-серый костюм, пошитый из роскоши пополам с великолепием, белоснежные манжеты шелковой рубашки и растущие из них узкие ладони с длинными пальцами. Руки были чужими, старческими, с толстыми синими венами и редкими пока коричневыми пятнышками. Однако видел их Макар как свои. Да и все остальное тело отмечал периферийным зрением, вскользь, невзначай. Вот только лица никак не мог разглядеть.

Всегда видна какая-то часть лица: краешек щеки, губ, например. Особенно хорошо виден нос. Но не в этом случае. Макар попытался скосить глаза, чтобы рассмотреть чужой нос, но потерпел поражение. Глаза смотрели куда угодно – на плиточный тротуар, заваленный палой листвой, на грязные стекла пустых домов, на прозрачные лужи, – только не туда, куда хотел Макар. Скворцов попытался ущипнуть себя, но рука не послушалась.

Тогда-то он и понял, что спит…

* * *

Девчонка появилась ниоткуда. Лет пятнадцати, высокая, по-подростковому нескладная, угловатая и, в общем-то, некрасивая. Прикрыв рот узкими пальцами с кроваво-красными ногтями, она недоверчиво округлила глаза, жадно разглядывая Макара. Или, точнее, того, кто, сам того не ведая, нес Макара внутри себя. От этого Скворцову становилось немного неуютно. Сон получался слишком уж реалистичным.

Он стоял не шевелясь, точно перед ним был маленький олененок, готовый припуститься со всех ног от любого резкого движения. Пользуясь паузой, Макар с интересом разглядывал незнакомку. Волосы черные и какие-то неестественные. То ли парик, то ли выкрашены нещадно. На лице обильный слой косметики, наложенной неумело, но старательно. Черный топ с черепком из страз, юбка, настолько короткая, что еще немного, и можно будет разглядеть нижнее белье, чулки в сетку и лакированные черные туфли на высоком каблуке. Максимум обнаженного тела, а ведь на улице уже не жарко. В пупке пирсинг, на предплечьях – браслеты, фенечки и несколько некрасиво зарубцевавшихся шрамов. Мечта неформала. Или анимешника. Или педофила. Макар мельком отметил, что мужчина, в чьей голове он оказался заперт, рассматривает девушку безэмоционально, без какого-либо сексуального подтекста. Ему даже стало немного обидно – мог бы получиться неплохой эротический сон.

Девчонка наконец отняла ладонь от лица, – пальцы перепачкались в помаде, – и спросила:

– Ты живой?

В ответ мужчина кивнул и улыбнулся… кажется… Макар все никак не мог определиться с его мимикой. Девчонка завизжала как ненормальная и бросилась ему на шею.

– Живой! О господи, ты живой! Настоящий! Боже, живой человек, живой!

Захлебываясь слезами, девушка тискала и мяла чужое тело, будто все никак не могла поверить в его реальность. Делала она это без всякого стеснения. Ее руки ощупывали мужчине грудь, лицо, забирались под пиджак, а один раз, Макар готов был поклясться в этом, легко скользнули по ширинке брюк, словно проверяя, на месте ли содержимое.

Старческие руки в ответ отечески поглаживали девчонку по спине, по плечам, успокаивая, перебирали длинные черные волосы. Скальп с короткой рваной челкой немного съехал назад, открыв соломенные корни. Все-таки парик, подумал Макар. А жаль.

– Пойдем! Пойдем со мной! – Девушка потянула его за руку, и он послушно пошел за ней. – Господи, я не могу в это поверить… Ты вправду настоящий? Я не обкурилась?

Размазывая косметику по лицу, она счастливо улыбалась, а Макар с неожиданным раздражением отметил, что зубы у нее желтоватые, давно не чищенные. А еще от нее неприятно пахло потом. Издалека от девчонки веяло ароматами дорогих духов, из тех, про которые с телеэкранов рассказывали пластиковые красавицы с сексуальными голосами. Но даже они не могли полностью замаскировать кислую вонь немытого тела. Неуютный сон превращался в неприятный, однако вынырнуть из него никак не получалось. Скворцов напрягся, рванулся всем своим невесомым естеством прочь из чужой головы. На мгновение ему даже показалось, что все получилось, и он вот-вот проснется. Он даже увидел себя, будто в тумане, на продавленной тахте в незнакомой квартире, где-то у черта на куличках… А потом был сильнейший рывок, точно кто-то дернул за веревку, и он вернулся обратно.

Видимо, во сне время текло несколько иначе. Пока он отсутствовал, юная феечка успела добраться до своего жилья. Мужчина, а вместе с ним и Макар, сидел на расправленной постели, бесстрастно наблюдая, как девушка стягивает туфли. Она расчетливо наклонилась, позволяя легко разглядеть не только черные ажурные трусики, но и то, что под ними. И в каких только порнофильмах насмотрелась подобных приемов? Не имея возможности отвернуться, Скворцов принялся разглядывать комнату.

Типично женская обитель. Даже девчоночья, периода полового созревания. Все стены в плакатах смазливых киноактеров и брутальных рок-звезд, а постельное белье, между тем, розовенькое, с кружевами и рюшечками. Одеял несколько. Оно и понятно: отыскать генератор у девчонки ума не хватило, а по ночам сейчас прохладно. Трельяж… Макар с надеждой заглянул в зеркало, но нет, – с его места отражались только ноги в тщательно отглаженных брюках и серых носках. Он перевел взгляд ниже. Столик под трельяжем завален дорогой косметикой и духами. Целая армия флаконов, бутыльков, тюбиков, а между ними, словно грибы-мутанты, выглядывают гладкие головки дилдо.

Искусственные члены были разбросаны по всей спальне. На подоконнике, в рядок, уже покрытые пылью. Торчали из-под кровати. На тумбе, рядом с бесполезной настольной лампой, гордо стояла черная елда пугающих размеров. Даже среди подушек затерялся небольшой фаллос веселенькой оранжевой расцветки. Интересно, отрешенно подумал Скворцов, что бы сказал про такой сон дядюшка Фрейд? Впрочем, каким-то краем сознания Макар начинал понимать, что происходящее – не совсем сон. Может быть, даже совсем не. Слишком все явственно – прикосновения, запахи, звуки, – слишком реалистично.

Девушка наконец-то закончила излишне долгую возню с туфлями, сев на пол и стянув их одну за другой. После чего она на коленях подползла вплотную к своему гостю. Между его раздвинутых колен девушка замерла. Мягкие ладони погладили бедра мужчины, густо подведенные глаза доверчиво смотрели снизу вверх.

– Ты не представляешь… Хотя нет, ты-то представляешь, как плохо одному, да? Ты меня понимаешь, правда? Но ты мужчина, а я… Мне еще тяжелее, так ведь?! Женщине нужно на кого-то опираться… прижиматься к кому-то по ночам…

Внутренне Скворцов скривился. Малолетке оставалось только эротично закусить нижнюю губу для полноты картины.

– Особенно сейчас, когда на улице так холодно… Если ты понимаешь, о чем я…

Она таки закусила губу, по-прежнему не сводя с мужчины глаз. Губы у нее были приятными, полными, но кривые нечищеные зубы сводили эффект на нет.

– Я та-а-ак давно мечтала, что кто-то придет и мне не нужно будет больше бояться… и больше не будет одиноко… и холодно…

Пока ее пальцы умело расправлялись с брючным ремнем, мужчина сидел не шевелясь. Только когда девушка добралась до ширинки, едва заметно вздрогнул, но и только.

– Правда, я думала… только не обижайся… я ждала, что будет кто-то помоложе… Но ведь это не важно, правда? У тебя ведь там все работает, да?

По тому, как качнулась картинка, Макар понял, что мужчина кивнул.

– Во-о-от, во-о-от и хорошо-о-о… – заулыбалась девчонка, вовсю орудуя рукой в расстегнутой ширинке. – Раз есть ты, значит, есть и другие, правильно? Мы их обязательно найдем… Только сперва потрахаемся, да? Потрахаемся хорошенько. Во-о-от та-а-ак…

Разукрашенное косметикой лицо опустилось. Макар почувствовал, как снова вздрогнул мужчина. Коротко, скорее от омерзения, чем от вожделения. Черноволосый затылок мерно задвигался вверх-вниз, и Макар ощутил возбуждение. От малолетки по-прежнему несло потом, но тело, соскучившееся по женским ласкам, плевать хотело на условности. Скворцов даже немного поплыл, как если бы это ему сейчас делали минет. Потому-то и прозевал момент, когда узкая старческая ладонь нырнула под борт пиджака и вернулась оттуда уже с пистолетом. Блестящий ствол, чернотой своей похожий на дилдо с прикроватной тумбочки, зарылся в волосы

парика, между глазом и проколотым ухом. И прежде чем Макар успел что-либо подумать, оглушительно грохнул, заляпав стену кровью вперемешку с мозгами…

* * *

Выскочил ли Макар самостоятельно, или его безжалостно вытолкали, но пробуждение оказалось резким и даже болезненным. Из кровати его, мокрого от пота, дрожащего, выбросило как из пушки. С торчащим колом членом Макар носился по темным комнатам, не понимая, где он и что делает. Только повторял безостановочно, как заведенный:

– Сука! Сука! Сука! Сука, сука, сука!

В темноте под ноги бросалась какая-то мебель, норовя побольнее врезать по пальцам. Скворцов натыкался на углы и бился плечами о дверные проемы. В конце концов запнулся о скатанный ковер, растянулся во весь рост, со всего маху треснулся локтями о пол. От боли заматерился еще сильнее, наконец-то выдав все, на что способен.

В кухне Макар с размаху вышиб стекло стулом, смешав затхлый воздух пустой квартиры с уличным, свежим и безумно вкусным. Здесь, на сквозняке, стараясь унять бешено колотящееся сердце, Макар немного пришел в себя. Все еще дрожа то ли от страха, то ли от холода, он поднял глаза к звездному небу и сказал, как проклял:

– Надеюсь, эта тупая шлюха откусила тебе член, старый ты козел!

В этот момент он почти верил, что сказанное каким-то образом долетит до адресата.

Праведные сестры

Ключи, ноябрь

Мать сожрали кошки.

Это не укладывалось в голове. Мать была вечной, как тайга, как солнце, как Енисей, чье широкое скованное льдом русло, обнесенное неровным гребнем елок, начиналось в какой-то сотне шагов от дома. Дом тоже был всегда, и всегда была мать. В сознании Любы и сестер само это место, глухая староверческая деревенька в сердце Красноярского края, звучало синонимом Вечности. Но, оказалось, даже Вечность ничто перед толпой вшивых голодных кошек, всеми силами желающих выжить. Они сожрали и переварили ее и нагадили на останки.

Вера и Надежда стояли у забора, возились с лыжами. Сестры выбрали отличные лыжи: легкие, прочные, скользящие по снегу, как сало по разогретой сковородке. В недалеком прошлом такие стоили небольшое состояние. Для сестер, с детства ходивших на деревянных советских кривулинах, это было сродни смене ботинок. Как если бы человек, полжизни носивший бетонные блоки, надел кеды. Весь остаток дороги сестры не шли – летели! Даже Надя, самая старшая, после марш-броска раскраснелась, но выглядела свежей.

Они добирались до матери долгие восемь месяцев. С того самого дня, как Господь явил Чудо, вознеся всех чад своих, сестры знали, чувствовали, что где-то там, в родном гнезде, так неосмотрительно покинутом почти сорок лет назад, их по-прежнему дожидается мать. Никогда еще путь домой не занимал так много времени. Но в мире, где не осталось водителей, человек, не умеющий обращаться с машинами, может рассчитывать лишь на свои ноги.

Усталые, натруженные ноги в стоптанных туфлях несли их, покуда хватало сил. Звонким топотом мимо зеленеющих городов и глухих деревень. Тихим шелестом по запруженным автострадам и пустынным шоссе. Хрустом гравия вдоль бесконечно ползущих за горизонт лестниц железных дорог, где застыли составы поездов, похожие на недоумевающих гусениц.

Однажды, где-то под Томском, сестры специально свернули на фермерское поле: посмотреть на аэрофлотовский «Ил». Ни повреждений, ни спасательных трапов, просто огромный самолет посреди колышущегося моря налитой пшеницы. Его недосягаемо высокие, наглухо задраенные двери и затемненные иллюминаторы безотчетно нагоняли тихую жуть. Ночью, на стоянке, Любе и Надежде снился набитый мертвецами салон. Наутро они проснулись разбитыми и измученными и даже не удивились общему сну. В мире и без того хватало удивительных странностей. Вера тогда завела свою старую песню: мол, Бог ей во сне нашептал, что бояться нечего, и салон самолета пуст так же, как весь мир, и там нет ничего, кроме тишины и пыли. Надежда вновь зашипела на младшую и велела замолчать, замолчать, пока не поздно.

В пути сестер нагнала зима. Туфли сменились унтами и лыжами, и дело пошло бодрее. Из последней точки, Енисейска, сестры вышли ранним утром, прихватив легкие котомки с едой и водой, подгоняемые близостью цели. Они уже пересекли полстраны. Что такое двенадцать часов бега по сугробам в сравнении с бессчетными километрами по пустым дорогам? Они мчались, как молодые, забыв, что младшей из них давно перевалило за пятьдесят. Они отдали этому марафону остаток сил, вложились в финальный рывок… и все равно опоздали.

Когда Люба открыла дверь, кошки хлынули на улицу, будто клопы, убегающие от дихлофоса. С диким мявом разношерстная орда вылетела из темных сеней. Одна, две, пять… На восьмой кошке Люба сбилась и перестала считать. Поняла лишь, что кошек больше – много больше! – двух десятков. Раззявленный рот тамбура выплевывал рыжих, пестрых, черных и белых с подпалинами, пушистых породистых сибиряков и неказистых дворняжек, молодых и старых, здоровых и истощенных. Точно подземные жители, они щурились на закатное солнце, отраженное в снегу, и тут же набрасывались на спекшиеся сугробы, одурев от жажды. Некоторые, завидев высокую немолодую женщину, так похожую на их бывшую хозяйку, останавливались. Кошки с надеждой вглядывались в блеклые глаза Любы, терлись об оленьи унты, требовательно мяукали. Мерзкие двуличные твари, прикидывающиеся друзьями человека!

Следом за кошками из сеней потянуло запахом беды: небывалой смесью затхлой сырости, кошачьих испражнений и густого духа смерти. Люба в нерешительности замерла, не в силах перенести ногу через порожек. Хрустя снегом, подошли сестры. Встали рядом, едва умещаясь на дощатых ступенях. Вера стянула мохнатую песцовую шапку, уронив на плечи толстые седые косы, и теперь с каким-то детским беспокойством месила ее узкими ссохшимися ладонями. Практичная Надежда прихватила лыжную палку, нацелила острие в черный дверной проем.

Боязно было входить внутрь, нырять лицом вперед, в темноту и жаркий смрад. И ясно уже, что ждет там, среди родных стен, а все одно, никак не соберутся ноги переступить злополучный порог. Точно за ним Рубикон, перейдя который уже не вернуться, не отмотать назад, и ужас станет необратимым.

От ползущего из дома нечистого тепла на лице проступил пот. Люба сбросила шапку на затылок, позволив ей болтаться на шнурках. Сорвала плотные рукавицы, сунула за пояс. «Капельница» работала исправно, наполняя дом жаром толстых металлических боков. Для живущей в деревне пожилой женщины («Да что там! – мысленно поправилась Люба. – Для древней женщины!») небольшая буржуйка с тонким шлангом, ведущим к бочке с соляркой – настоящее спасение. Мать, конечно, была бодрой старухой, способной и воды с родника принести, и печь дровами загрузить, но ведь возраст не спрячешь. Люба осеклась, сообразив, что думает о матери в прошедшем времени. Мать – была.

Друг за дружкой, несмело, они шагнули под крышу. Вонь гнилого мяса усилилась. Спрятав нос в ладони, Люба двинулась привычным путем, через большую комнату, в материнскую спальню. Это было страшно неправильно – вот так, не сняв обувь, входить в дом, в котором вырос, но на соблюдение этикета попросту не осталось сил. К тому же пол густо усеивали кучки кошачьего помета, добавляющие резкую ноту в палитру тошнотворных ароматов. Собравшись между лопатками, по спине побежали струйки пота – от духоты не спасала даже распахнутая настежь дверь. Сколько же дней подряд жарит «капельница»? И ведь не погасла. Удивительно, как дом не сгорел.

Мать, вернее, то, что от нее осталось, они нашли на кровати, застеленной ярким лоскутным одеялом, загаженным и порванным. Объеденный остов с лохмотьями черного мяса. Кормовая база домашних питомцев. За спиной Любы сдавленно всхлипнула Надежда, а Вера, не удержавшись на дрожащих после долгого перехода ногах, тихо сползла по стене на пол.

Стараясь дышать через рот, Люба склонилась над останками, решительно завернула их в одеяло. Часть костей лежала подле кровати. Пришлось собирать их непослушными, негнущимися пальцами и укладывать в сверток, трогательно маленький, точно в него завернули ребенка. После смерти от матери осталось немного. Сестры посторонились, когда Люба, бережно подняв мать на руки, понесла ее на улицу.

В ночи они долго жгли костер. Сперва – отогревая промерзшую до состояния камня землю, затем – разгоняя темноту. Неглубокую, всего в метр, могилу, копали до полуночи, сменяясь через каждые десять минут. Без слез и причитаний опускали лоскутное одеяло в черную землю, ставили в изголовье восьмиконечный крест, наскоро сколоченный из штакетин. Забросав яму, долго стояли рядом. Втроем, под безразличным небом, вырядившимся на похороны в свои лучшие звездные драгоценности. Стояли, не обращая внимания на усталость, на крепнущий мороз, на гаснущий костер, даже на тоскливый волчий вой, что ветер приносил с той стороны Енисея.

Вокруг сновали кошки. Заходили в дом, выходили из дома, подходили к могиле. Самые смелые или самые истосковавшиеся по людской ласке садились на пятачок утоптанного снега, у ног трех сестер, добавляя в их молчание немного своего. Ни тени сожаления не было в зеленых кошачьих глазах. Только отблески багровеющих угольев. Бесстрастные усатые морды казались Любе резными ликами языческих богов.

Встав на колени, Люба черпала ладонями снег и терла пальцы, долго, настойчиво, чуть не до мяса. Хотела содрать с кожи мерзкое ощущение прикосновения к обглоданным костям, в которые превратилась мать. Обжигающий снег таял от жара ладоней, стекая по линиям жизни холодной водой.

* * *

На остаток ночи расположились в доме хромого Ермила. Сосед жил бобылем, так что кровать у него была одна, но лавок оказалось достаточно, чтобы соорудить лежанку. Растопили печь, наполняя дом живым теплом, запахом горящих березовых поленьев,

изгоняя студеную сырость. Расставили свечи, слегка потеснив вольготно разлегшуюся темноту. Не поев, не сняв одежды, рухнули без сил, кому где привелось. Уже лежа помолились, пытаясь изгнать из-под сомкнутых век пляшущее пламя. Но, когда на улице раздался громкий треск и грохот, все же с трудом встали и дотащились до окон, за которыми пылал, вскидывая в морозный воздух снопы оранжевых искр, родимый дом.

– «Капельница» протекла… – потерев воспаленные глаза, устало проскрипела Надежда. – Надо было погасить.

Сказала безо всяких эмоций. По большому счету им было уже все равно. Повидаться с матерью они не успели, так чего теперь – убиваться горем из-за старой избенки? Расстояние между домами позволяло не переживать, что огонь перекинется дальше. Так, постояв еще немного, сестры вновь разбрелись по своим лежакам.

До самого рассвета Люба слушала, как, пожираемый огнем, гибнет старый дом. В спальне хромого Ермила беспокойно ворочалась Надежда. С печки долетали сдавленные всхлипы и бормотание Веры. Младшая опять разговаривала во сне.

Люба лежала и думала, что открыть кран «капельницы» на полную перед уходом было единственным верным решением. Огонь очистит. В этой мысли было что-то языческое, как в блеске пламени в кошачьих глазах, но странным образом это Любу больше не тревожило.

К утру от дома осталась только груда дымящихся головешек, которые недовольным шипением встречали начинающийся снегопад.

* * *

Заснули сестры в темноте, едва подкрашенной на горизонте заревом рассвета. И проснулись в темноте же, голодные, разбитые и замерзшие. День промелькнул, точно короткая вспышка, печь остыла, позволив морозу с улицы беспрепятственно вернуться в жилье.

Люба презирала себя за каждый стон, падающий с пересохших губ. За стариковское кряхтение. За хруст суставов и боль в позвоночнике. Но больше всего за невозможность хоть как-то это изменить. Им с сестрами повезло с наследственностью – ростом, статью и выносливостью они пошли в отца, двухметрового богатыря, что до восьмидесяти лет бегал на лыжах на охоту и редко когда возвращался без добычи. Он и умер не дома – провалился под лед на рыбалке, да так, что тело нашли лишь летом. От матери им досталось по-хорошему злое упрямство и живучесть. Так что для своего возраста Вера, Надя и Люба были в отличной форме.

Но шестьдесят четыре года – это шестьдесят четыре года. Можно сколько угодно молодиться, делать вид, что не чувствуешь усталости, но однажды твое тело говорит: «Стоп! Хватит!». Усталое, измученное тело отказывается работать, как хорошо отлаженный механизм, двигается со скрипом, напоминая о пройденных километрах болью в мышцах, сухожилиях и, кажется, даже костях. Оно хочет покоя, и только кряхтящая душа не дает ему лечь и уснуть навсегда.

Боль поселилась в каждой клеточке, в каждом атоме. Ружейными выстрелами стреляли суставы. Мышцы, казалось, вот-вот порвутся. Сорванные мозоли на ладонях горели огнем. Хуже всего пришлось пальцам. Скрюченные, как когти хищной птицы, они не желали слушаться, проваливали легчайшие задания. Крышку с пластиковой полуторки пришлось скручивать зубами, прижимая бутылку к груди запястьями. Когда же из перевернутого горлышка не вылилось ни капли, Люба, еле сдерживая слезы, принялась колотить бутылкой об угол стола, отбивая мелкие кусочки льда.

От шума проснулись сестры, рассыпающиеся мумии. С кашлем, сопением, с хрустом, напоминающим сухие ломающиеся ветки, они выбрались в комнату. Зябко кутаясь в одеяла, трясясь от холода, они мрачно грызли колотый лед, приходя в себя. Первые полчаса после пробуждения они всегда казались теми, кем и были на самом деле: жалкими старыми клячами с широким набором разнообразных болячек и полным отсутствием желания жить.

Но растопленная печь вновь наполнила избу жаром березовых поленьев. Растертые снегом лица раскраснелись, остатки сна покинули слезящиеся глаза. Занятые делом руки и ноги перестали скрежетать заржавелыми сочленениями. Сгинувший Ермил был мужичком запасливым, в погребе на заднем дворе отыскались пузатые банки с закатанными на зиму соленьями, подвешенное на крюках вяленое мясо, а также без счету ящиков с картошкой, морковью и свеклой. Пока варили борщ да тушили картошку с мясом, вечер плавно перетек в ночь. Ужинали при свечах и керосиновых лампах. В привычном молчании. Говорить было не о чем.

Перед сном Люба отправилась на кухню, перемыть посуду. С талого снега воды получалось мало, приходилось расходовать экономно, старательно вытирая полужирные тарелки сухим полотенцем. Мать говорила, что с немытой посуды по ночам черти едят. В детстве это казалось страшным. После себя Люба всегда оставляла только чистую посуду, даже если проводила в доме всего одну ночь. Там-то, на кухне, отделенная от сестер одной лишь печью, она услышала, как Надежда сварливо выговаривает Вере:

– Опять всю ночь языком молола, плакала… – Голос старшей сестры полнился язвительностью вкупе с тревогой. – Не знаешь, с кем беседы ведешь? Кому во сне улыбаешься? Совсем из ума выжила на старости лет?

«Старость лет» из уст семидесятидвухлетней Надежды звучало настолько комично, что Люба невольно улыбнулась. Но жалобные причитания Веры мигом стерли улыбку.

– Не могу я с ним не разговаривать, Наденька! Не могу, пойми ты! Ты не знаешь, ты его не слышала! А я лишь глаза сомкну – он тут как тут, вот уже восемь месяцев. Будто в голове у меня сидит. И поет так сладко, Наденька, так сладко!

– Искуситель потому что! – отрубила Надежда. – Это бес тебя прельщает, а ты и рада, дуреха! Господь нас испытывает, призывает сильными быть, а ты с нечистым якшаешься! Души своей не жалко?!

– Знаю, Наденька, все знаю. Твоя правда, кто спорит разве? Да только ты его не слышала…

Окончание фразы Вера бессильно прошептала.

Люба уложила последнюю до скрипа вытертую тарелку на стопку уже вымытых. Излишне резко, не в силах подавить раздражение. С глухим звоном толстое стекло раскололось на три неровные части. Голоса за печкой резко умолкли. Придерживая таз с водой одной рукой, другой Люба подхватила «керосинку» и вышла в сени. Толкнула костлявым задом дверь, пятясь выбралась на улицу. Обрадованный мороз вцепился мелкими зубами в лицо и уши.

Какая-то черная тень проворно метнулась под ноги. Раньше, чем сообразила, что делает, Люба ловко отфутболила ее обратно. С обиженным мявканьем тень отлетела в темноту. Люба высоко подняла лампу, напряженными глазами вглядываясь в ночь. По самой кромке желтоватого полукруга, отброшенного пламенем, обозначились маленькие остроухие силуэты. С десяток, может, чуть больше. Они сидели, лежали в позе сфинкса или расхаживали взад-вперед, нетерпеливо лупя хвостами по тощим бокам. Любин затылок съежился от мурашек. Почудилось, будто в стеклянных зрачках-плошках зажегся голод. Не простой, а особого рода. Так, должно быть, мерцают во тьме глаза тигра, что в силу преклонного возраста перешел на двуногое мясо.

Подвесив лампу на крюк под козырьком, Люба перехватила таз обеими руками и с мстительным удовольствием выплеснула помои на кошек. Не прошло и секунды, как площадка у крыльца очистилась. Вымокшие усатые тени удрали молча, безоговорочно признав капитуляцию. Но она знала: утром они придут снова. И вроде бы что такого? Мелкие ободранные комки шерсти! Их бы пожалеть, все ж творения божьи, не по злому умыслу ведь. Да только, как ни старалась Люба, места для жалости в ее сердце не нашлось. А вот для тщательно подавляемого липкого страха его оказалось больше, чем достаточно. Вернувшись в дом, она не только плотно прикрыла дверь, но и набросила на петлю толстый крючок. Так отчего-то было спокойнее.

Сестры прекратили выяснять отношения, расползлись по разным углам. Сдвинув пыльные занавески, Надежда села у окна, по-детски соскребая ногтем со стекла толстый слой инея. Вера навалилась на стол, пряча лицо в худых предплечьях. Рыдала совершенно беззвучно. Лишь тряслись укрытые теплой шалью плечи. Испепелив старшую сестру взглядом, Люба присела рядом с Верой. Провела рукой по седым, похожим на змей-альбиносов косам. О младших надо заботиться, так учила мать. И не важно, что младшая сам давно перешагнула пенсионный возраст.

– Не слушай ее, – сказала Люба. Негромко, но так, чтобы услышала Надежда. – Не слушай. Она глупая, выжившая из ума старуха. Она просто злится, что Он с тобой разговаривает, а с ней – нет. Завидует и злится от этого.

Вера подняла зареванное лицо. Отражая пламя свечей, на стиснутых кулаках мерцали капельки слез. Мокрые дорожки увлажнили пересохшие русла морщин на щеках. В такие моменты Любе до зуда в ладонях хотелось влепить Надежде пощечину; нельзя, нельзя так с родными! Но здесь вбитые матерью понятия хорошего и плохого вступали в противоречие. Защищай младших, уважай старших. И это противоречие рвало Любину душу на части. Тяжко быть

посередине. Тяжко. А порой и вовсе невыносимо.

– Как не слушать-то, Любушка? – Смущенно улыбаясь, Вера широкими движениями попыталась вытереть мокрые глаза. Стало только хуже. – Наденька ведь кругом права…

– Ничего не права! – раздраженно перебила Люба. – Ей-то откуда знать?

– Так ведь и батюшка в церкви рассказывал, как бесы людей искушают. Прелесть это, как есть. Я и сама все понимаю. Только противиться ему не могу, силы уже не те.

– Вера уже не та, – не отрываясь от своего занятия, желчно прокомментировала Надежда. И не ясно было, имеет она в виду саму сестру или крепость ее веры.

– Глупости! – отрезала Люба. – Глупости. Батюшка что говорил? Если это Нечистый за ликом святым скрывается, то душа человеческая всегда тревогу чувствовать будет. Как марево красное, помнишь? Тревожно тебе, когда Он с тобой беседует?

– Н-нет… – неуверенно пробормотала Вера.

– Ну и вот! А раз не тревожно, то что? Что чувствуешь?

– Благодать…

В глазах младшей сестры, устремленных куда-то мимо прямой, как палка, спины Надежды, мимо затянутого инеем стекла, куда-то сквозь ночь и тьму, появилась привычная отрешенность. Надежда резко обернулась. Узкие губы неодобрительно поджаты, седые брови насуплены.

– Хватит! Опять ей голову ересью всякой забиваешь?!

Люба не ответила, встретив горящий праведным гневом сестрин взгляд своим, упрямым и твердым, как камень.

– Пропадет ее душа, что тогда скажешь?! Как ты ее тогда утешишь, а?! Или сделаешь вид, что ты здесь ни при чем? Так вот, не выйдет, дорогуша! Ты сейчас своими словами душу ее в ад отправить помогаешь, а не защищаешь!

Накручивая себя, Надежда отошла от окна и принялась расхаживать по комнате взад-вперед. Всклокоченная, осунувшаяся, она выглядела настолько не в себе, что Люба невольно поежилась. Но все же не удержалась от едкого замечания:

– Не ты ли нам все уши прожужжала, что мы уже в аду?

– В аду и есть, – уверенно кивнула Надежда. – Всех людей Всевышний вознес, а нас тут оставил – где мы, по-твоему?! А?! Молчишь?! Правильно молчишь. Потому как сама понимаешь, что я права. Мы мать ослушались, дом родной оставили, веру предали и ответ теперь держим по делам нашим. Только Всевышний нам шанс дал вину свою искупить кротостью и смирением, а ты…

– А мать-то за что?

Надежда замолчала посреди фразы, хватая ртом воздух. Обернувшись, Люба изумленно уставилась на Веру. В нескольких словах младшая выразила то, что беспокоило их все это время. Они уже восемь месяцев не видели людей. Ни живых, ни мертвых, вообще никаких. Только безлюдные города, только пустые дороги. В материнский дом они пришли наобум, снедаемые жгучим желанием сделать хоть что-то. Отложенная цель, без надежды на успех. Они не думали, совершенно не ожидали, что отыщут мать там, где покинули ее многие десятилетия назад. Вернее, отыщут то, что от нее осталось.

Не найдясь с ответом, Надежда выпалила:

– Значит, было за что!

И, возмущенно топая, удалилась в спальню. Нечего ей было ответить на вопрос младшей сестры, простой, но полный невысказанной боли, обиды на несправедливость. Мать была святой. Не в том смысле, как это понимает Церковь, и даже не в том, как каждый ребенок видит своего родителя. Мать всегда жила так, чтобы было не стыдно взглянуть в глаза Спасителю на Страшном суде. По легко понятным любому правилам, пусть где-то наивным, дремучим с точки зрения просвещенного городского жителя, но по-настоящему человечным. Так за что же и ее бросили здесь?

Люба отрешенно наблюдала, как Вера, безмолвная, точно призрак, слоняется по комнате, задувая свечи. Экономит. Это правильно. В безлюдном селе запасов для трех немолодых женщин… «Старух! – безжалостно поправила себя Люба. – Для трех старух!» …должно хватить с лихвой, но от привычки так просто не избавиться. К тому же кто знает, как набедокурили мыши и крысы за время вынужденного кошачьего заточения?

Покончив со свечами, Вера полезла на печь, спать. Точнее, лежать, мучаясь тяжелыми раздумьями, покуда милосердный сон не смежит ее опухшие от слез веки. Люба подставила младшей табурет, помогая забраться наверх. Мгновение постояла, бессмысленно разглядывая желтую побелку на пышущей теплом

стене, и вдруг, неожиданно для себя, задула керосинку и полезла следом. Во тьме было не разглядеть, удивилась ли Вера. Скорее всего, удивилась, но ничего не сказала. Тихонько подвинулась к стенке, освобождая место. Каменный горб печи, выстеленный шубами и одеялами, оказался так расслабляющее горяч, что Люба, едва добралась до подушки, «поплыла». Растянулась во всю длину, наслаждаясь сладким нытьем благодарного тела. Этот уголок мира был родом из детства; добрый печной жар, убаюкивающая темнота, ровное сестринское дыхание у самого уха.

– Вер… – шепнула Люба, борясь с дремотой. – О чем Он с тобой говорит? А?

Она не в первый раз спрашивала об этом, но Вера никогда не отвечала. Стыдилась, что ли? Люба была готова, что и в этот раз сестра отмолчится – и они заснут, прижимаясь друг к дружке. Однако ровное сопение внезапно сменилось неуверенным шепотом:

– О разном говорит… Раньше поддерживал, успокаивал. Вот прямо как ты. Я еще потому не верю, что это прелесть, что он не просит ничего и ничего не сулит. Говорит, что все хорошо будет, что ничего страшного не произошло…

– Ну да, ничего страшного! – удивилась Люба. – Человечество как корова языком слизнула, и ничего страшного?!

– Так не умерли ведь, Любушка, вознеслись. Сколько мы городов прошли – ни одного покойника. Потому и не страшно это. Он так говорит. Он заботливый, о нас печется… обо всех нас… даже о Надьке… Говорит, все скоро наладится…

Ее тихие слова, легким шорохом вплетающиеся в ночное безмолвие, отогнали сон. Люба на ощупь отыскала Верины волосы и принялась поглаживать их, осторожно расплетая тугие косы. Она подбадривала как умела.

– А с тех пор, как зима началась, все другое твердит… Говорит, придет Спаситель в мир… Спаситель, понимаешь? Нас спасать, многогрешных… Значит, права Надька, язва этакая, в аду мы, да?

Окутанная прогретым, точно в бане, воздухом, Люба все же ощутила легкий озноб. Ей снова было девять лет, и она успокаивала трехлетнюю Веру. Как взрослая, спокойным, рассудительным тоном она говорила, что в погребе, в их темном пахнущем землей и плесенью погребе нет никакого Сатаны. Она врала, внутренне холодея от страха. Потому что точно знала: он есть. Он там, как ни отрицай этого. Стоит оступиться, совершить дурной поступок, как он выйдет из глубокой тени, залегшей между ящиками с картошкой, чтобы утащить грешницу в самую глубокую преисподнюю.

– Глупости, – сказала взрослая Люба. – Чушь, чепуха. Какой такой ад? Он ведь не это имел в виду.

Но голосу не хватало уверенности, точно так же, как не хватало ее девятилетней Любе. Почувствовав это, Вера прижалась к сестре разгоряченным лбом и сказала такое, отчего Люба похолодела окончательно:

– Он никуда не делся, правда ведь? Все это время мы думали, что он в погребе, а он с нами был, в нас… Всегда с нами…

За стеной, точно услыхав их разговор, испуганно вскрикнула во сне Надежда.

Врачеватель душ

Савельевск, ноябрь

Место, куда Скворцова привело чутье, окружал высокий забор. Старый, давно не крашенный строй кованых пик целился в небо. На воротах красная табличка с выцветшими золотыми буквами: «Савельевская психиатрическая больница». Все логично. Богом забытый провинциальный городок назывался Савельевск, то ли в честь академика Савельева, то ли по имени какого-то канувшего в веках барина, поди теперь узнай.

– Психушка, значит… – пробормотал Макар и стушевался.

Скверная привычка говорить с собой подкралась осторожно и укоренилась прежде, чем Скворцов ее заметил. Он честно старался изжить ее, но не очень-то преуспел – сказывалась нехватка живого человеческого общения. Не то чтобы звук собственного голоса серьезно восполнял потерю, но уж лучше такой суррогат, чем совсем никакого. Смущало лишь, что для человека, разговаривающего с самим собой, психиатрическая больница – вполне закономерный итог.

Скворцов ожидал скрипа несмазанных петель, как в старом ужастике, но створка ворот распахнулась бесшумно. Лишь тихонько звякнул о прутья ржавый навесной замок, удерживающий дужкой тяжелую цепь. Хрустя лежалым снегом, Макар зашагал по подъездной дорожке к высокому двойному крыльцу. Снегоход он благоразумно оставил еще в городе, когда почувствовал, что выживший рядом.

Дом был старый, еще дореволюционной постройки, с колоннами, лепниной и прочими архитектурными излишествами. Только вместо деревянных окон – стеклопакеты, нелепые на памятнике старины, окруженном заснеженными елками. Снег лежал повсюду – на перилах, на подоконниках, спрессованным козырьком свисал с покатой крыши. А вот ступеньки и большой пятачок перед крыльцом кто-то расчистил. Всего с одной стороны, но очень добросовестно, до асфальта. Макар задержался на пороге, глубоко вдохнул морозный воздух, напоенный ароматом хвои, решительно рванул на себя тяжелую деревянную дверь и, миновав тамбур, прошел в вестибюль. Он сжимал скальпель, лежащий в кармане пуховика. Скворцов был спокоен, собран и готов ко всему.

Кроме возврата в прошлое.

Полутемный коридор больницы дохнул на Макара жизнью. Как муха в липкую ленту, он влепился лицом в теплый, наполненный давно забытыми запахами воздух. Пахло жильем, людским потом, печным дымом, вареной капустой. Все это тонуло в потрясающем аромате свежеиспеченного хлеба. Больница оглушила Макара звуками с первых же шагов. Он даже замер на секунду, тряся головой: не послышалось ли? Нет, не послышалось. По коридору, уходящему в обе стороны от вестибюля, шаталось негромкое эхо какой-то детской песенки, заливистого смеха и… гомона множества голосов. Да, ошибки быть не могло. Человек пять, если не больше!

Сглотнув, Скворцов нервно стиснул скальпель. Может, хозяин этого места смотрит фильм? Сразу несколько человек – мыслимое ли дело? Кто-то громко застучал: бам-бам-бам! Макар не сразу понял, что это ток крови толчками отдается в ушах. Он сделал неуверенный шаг, и рассохшиеся доски под ногами протяжно скрипнули. Громче любой сигнализации. Но никто не выскочил с ружьем наперевес. Двери по обеим сторонам коридора остались закрытыми.

Будто в кошмарном сне, Скворцов медленно брел вдоль бесконечных больничных стен тошнотворно-зеленого цвета. Мимо старых дверей с табличками из оргстекла. Обходя ряды деревянных кресел с откидными сиденьями. Мелькали приемные, процедурные, специализации и фамилии врачей, а источник шума по-прежнему оставался недосягаемым. Четырехметровый потолок превращал больницу в циклопический грот с мрачными тенями и таинственными шорохами. Сердце Макара стучало гулко, как барабанная бас-бочка. Пульс участился, от страха пересохло во рту, а в уши словно ваты набили. А если и впрямь пятеро? Что делать?

Коридор закончился неожиданно, сжался, остановив Скворцова перед двустворчатой белой дверью. Слушая свое шумное дыхание, он внезапно понял, что если прямо сейчас, сию секунду не откроет, не войдет, то грохнется в обморок или сбежит в приступе паники. Вцепившись в изогнутую металлическую ручку, он стоял, не в силах опустить ее вниз. Чутье подсказывало, что внутри не телевизор, а живые люди. Пять живых грешников, не меньше.

Закрыв глаза, Макар принялся медленно считать до ста. Дважды сбивался и вновь начинал сначала. Гомон за дверями не стих, не исчез. Он все меньше походил на бормотание киношных актеров. Несколько людей говорили параллельно, перебивая друг друга. От этой разноголосицы ум заходил за разум.

– Да что там у вас творится?! – нервно спросил Скворцов у двери.

– И просто, и просто, и просто скакалки! Ну просто-просто-просто-просто-просто скакалки! – ответила дверь голосом мультяшной Мартышки.

Боясь передумать, Макар громко постучал и вошел, на ходу стягивая шапку. Вошел, увидел и оплыл на пол тающей свечкой, не в силах удерживать чугунное тело.

Грешников оказалось не пять. Даже не десять.

Толпа.

Сонм.

Тьма.

Они слонялись по большому залу, натыкаясь на кресла, диваны и столы, пинали разбросанные игрушки, размахивали руками, царапали мягкими карандашами мятые листы бумаги, трясли головами, прятались за колоннами и болтали, болтали без умолку, оглушающе громко, взахлеб. Точно не виделись больше года и теперь никак не могли наговориться.

– Отдай! Отдайотдайотдайотдайотдай!!!

– Господь – Пастырь мой. Я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою…

– Ыпа-ан Ыоиыч, у ас о-оти-ы-ы!

– И просто, и просто, и просто тигрята! Ну просто-просто-просто-просто-просто тигрята! – визжала Мартышка.

Длинноволосый старец, похожий на мумию, склонился над Скворцовым, заслоняя обзор. С отвисшей трясущейся челюсти срывались капельки слюны, когда он, мотая головой из стороны в сторону, протянул Макару измусоленную хлебную корку:

– О-очешь?! Ие-есь о-очешь?!

Дрожащими руками Макар попытался зажать уши, но голоса уже проникли в голову. Они шумели, сталкиваясь, как бильярдные шары, ругались, визгливо хохотали и плакали. Макар наотмашь ударил когтистую птичью лапку, выбив хлеб. Мумия скуксилась и заревела, добавив еще один раздражающий звук в царящий вокруг фонетический бедлам. Упав на четвереньки, она враскоряку уползла за упавшей коркой, а на ее месте вырос громадный дядька в белом халате. На широком усатом лице озабоченность, в пудовом кулачище безнадежно утопает рукоятка пистолета. Черный поцарапанный ствол, в руке великана походивший на игрушку, абсолютно не пугал Скворцова. Пистолет казался самой разумной вещью в этом аду. Самой правильной и нужной.

Бегло оглядев незваного гостя, здоровяк, кряхтя, припал на колено. Ладонь размером с саперную лопатку легонько похлопала Макара по щекам. Скворцов отпрянул, треснулся затылком о дверь и яростно зашипел. Дядька сдвинул кустистые брови к переносице, превратив тусклые голубые глаза в узкие щелки, и неожиданно заржал. Громко, от души, на мгновение даже перекрыв какофонию, рвущую мозг Макара на части.

Кряхтя еще сильнее, дядька поднялся на ноги. Буднично сунул пистолет в карман халата, подхватил Скворцова под мышки и вздернул вверх, буквально вынеся обмякшее тело в коридор. Там, прислонив его к стене, пощелкал пальцами перед лицом Макара и, видимо, остался доволен.

– Пошли-ка! – бросил он, совершенно спокойно поворачиваясь к Макару спиной.

Далеко идти не пришлось. Усатый пересек коридор и, толкнув дверь напротив, вошел в небольшой кабинет. Оценивая покатые плечи, больше подходящие борцу или штангисту, Скворцов отрешенно подумал, что такого скальпелем не срежешь. Такого, наверное, и огнестрел не всякий возьмет. Во всяком случае, не сразу. Иллюзий по поводу своей физической формы Макар не питал. Понимал, что врукопашную против такого кабана ловить ему нечего. Потому покорно поплелся следом, неуверенно переставляя ноги.

– Располагайся.

Немногословный дядька приглашающе махнул лапой в сторону массивного кресла. Благодарно упав в объятия потертого черного кожзама, Скворцов откинул голову, пытаясь упорядочить разбегающиеся мысли. Усатый нырнул в стенной шкаф и вынырнул обратно с крохотным пузырьком на ладони. Сорвал крышку, плеснул на загодя подготовленную ватку, разливая в воздухе тошнотворный запах.

– На-ка, нюхни! – Великан безапелляционно сунул ватку Макару под нос.

Пары нашатырного спирта вернули миру четкость, да так резко, что заслезились глаза. Скворцов обвел кабинет бессмысленным взглядом. Интерьер простенький, если не сказать спартанский: письменный стол, заваленный бумагами, древний монитор, покрытый пылью, портрет президента на стене, под ним два деревянных стула. Усатый вынул из шкафа початую бутылку водки, граненый стакан и вскрытую жестянку со шпротами. Звякнув о край стакана, горлышко призывно забулькало.

– Пей!

Ладонь-лопата попыталась впихнуть стакан Скворцову в руку. Водка пахла еще омерзительнее нашатыря. Желудок сделал сальто, но удержался. Усатый безучастно пожал плечами и привычным движением опустошил стакан, четверть литра уничтожил в два глотка. Закусывать не стал, шумно занюхал рукавом. Только присев за стол, выловил из банки рыбку и закинул в рот. Вяло жуя, наполнил стакан снова.

– Как знаешь… – просипел он и без перехода стукнул себя кулаком в грудь. – Дубровин, Степан Григорьевич. Санитар местный.

Синие глаза разглядывали незваного гостя с интересом, но без подозрительности. В такт движению челюстей шевелились густые усы, черные с белым. На висках вдоль огромных залысин змеились синеватые желваки. Волосы, тоже изрядно пострадавшие от седины, выглядели неопрятно, будто попали под сломанную газонокосилку. Видимо, стригся Степан Григорьевич самостоятельно. «Как и все мы», – подумал Скворцов, вытирая рот и отбрасывая с глаз отросшую челку.

– Макар… – Он запнулся, подыскивая слова. – Пу… путешествую, вот… Простите… я сейчас… в себя приду и…

– Сиди, не ерзай! – махнул рукой санитар. – Быстрее отпустит. – Он облокотился о стол, сцепил исполинские ладони в пудовый замок. – Ну, выкладывай! Как ты нас нашел, Макар-путешественник?

– Откуда? – вместо ответа спросил Скворцов. – Откуда здесь столько людей?

– Слишком философский вопрос для одиннадцати утра, – добродушно проворчал Семен Григорьевич, постукивая крепким желтым ногтем по бутылке. – Может, присоединишься? У меня уже с год из собутыльников только зеркало.

– Откуда? – повторил Макар тихо-тихо.

– От верблюда, блин! – недовольно крякнул санитар. – Что за люди, елки зеленые?! Им водку предлагаешь, а они нос воротят! Пропащее поколение, как есть пропащее.

Содержимое стакана исчезло в луженой глотке. Скворцов молчал, ожидая ответа. Дубровин отер усы, закусил шпротиной, наполнил стакан в третий раз, обстоятельно вытряхнув из пустой бутылки все до последней капельки. Наблюдающие за Макаром глаза оставались совершенно трезвыми. Будто кто-то другой только что выдул без малого пол-литра водки.

«Да такую массу, пожалуй, и канистрой не свалить», – отстраненно подумал Макар.

– А неслабо тебя накрыло, путешественник! – усмехнулся Дубровин. – Сколько ты уже людей не видел? С весны, как исчезли все?

– Месяц, наверное. Может, чуть больше… Видел парня под Кировым.

Макар решил не отпираться. Очень уж пытливые глаза у санитара, очень уж умные. Обладатель таких глаз ложь сразу почует, а вот полуправду, как знать, может, и проглотит? Просто не нужно заканчивать историю. Не стоит рассказывать, как, цепенея от звука собственных шагов, подкрадывался к спящему, чтобы полоснуть подрагивающее открытое горло, и как снегом оттирал залитые кровью руки. Неаккуратно вышло, чего уж там.

– Под Кировым… Это ж полтыщи километров отсюда! А ты и впрямь путешественник, да? – Степан Григорьевич задумчиво потеребил измочаленный ус. – Ну а мы – тутошние, понимаешь. Не поверишь, я, как с Афгана вернулся, так здесь и кукую, уже двадцать шесть…

– А эти? Почему их так много? – перебил Макар. – Там же человек сто, наверное?!

– У страха глаза велики. Двадцать три человека, если меня не считать. Но с непривычки оно, конечно, может и тысяча примерещиться. – Дубровин не обиделся, продолжал болтать. – Все исчезли, а эти – остались. Библию читал? Блаженны кроткие, Макар-путешественник, ибо они наследуют землю. А кротче этих и выдумать сложно. Невинны, аки дети…

– Что, все психи остались? – недоверчиво переспросил Скворцов.

– Ну, почему все? Две трети, наверное. А за тех, что исчезли, я и так знал, что они симулируют.

– Чушь какая-то. Вы серьезно? Слабоумные наследуют землю? – Макар все никак не мог собраться, в голову настойчиво лезли картинки сумасшедших домов, под завязку набитых новыми хозяевами земли. – Почему тогда не дети? Или верующие? Они тоже кроткие, разве нет?!

Подперев кулаком щеку, Дубровин изучал незваного гостя, как некую заморскую диковинку. Он даже открыл было рот, но передумал. Грузно выбрался из-за стола, двинулся к выходу.

– Пошли, путешественник, покажу кой-чего.

Макар неохотно поплелся следом. Мозги прочистились, реальность перестала расплываться перед глазами, и шаг вроде выровнялся. Но лишь до порога той безумной комнаты. Во второй раз накрыло слабее, но все равно ощутимо. Макар слепо зашарил по стене, пытаясь найти точку опоры. Нашел. Рывком расстегнул молнию пуховика, вытер вспотевшее лицо шапкой. С минуту стоял с закрытыми глазами, вспоминая дыхательные упражнения для рожениц. Долгий вдох, череда коротких выдохов. И еще раз. И опять. И снова. Пока в ушах не рассосалась ватная пробка. Пока разноцветные пятна не слились в единую картинку, давно забытую, точно из другого мира. Вокзал. Рынок. Метро в час пик. Человеческое месиво. Да, не сотни, всего два десятка сумасшедших, все равно тяжело. Макар и не думал, что так привык к одиночеству.

Давешняя мумия бочком подкатилась к Дубровину. Тряся седыми космами, старик ткнул в Макара узловатым пальцем и, не вынимая из беззубого рта размусоленную хлебную корку, принялся жаловаться санитару.

– Ну-ну-ну! – Степан Григорьевич похлопал мумию по плечу. – Обидел? Оби-и-идел, негодяй такой! Обидел! Но ты не трясись, Митрич, не трясись. Он не со зла. Ты ж не со зла, путешественник?

– Простите… – выдавил Макар, и Митрич, удовлетворенный, поковылял в свой угол.

– По синему морю, к зеленой земле, плыву я на белом своем корабле… – запели колонки.

Дубровин вытащил Макара на середину зала. Если бы он ушел прямо сейчас, просто оставил незваного гостя здесь и ушел, к вечеру Скворцов пополнил бы собой ряды этой бормочущей, шаркающей, шепчущей, вскрикивающей и мерзко клокочущей биомассы. Но санитар не ушел. Напротив, словно понимая, что сейчас чувствует Макар, подхватил его под локоть.

– Я им песенки из мультиков включаю, – поделился Дубровин, – они так бузят меньше. А вот сами мультики – не включаю. Они как картинок насмотрятся, перевозбудятся, а потом спят плохо. Как дети, ей-богу!

Одно такое «дите», с физиономией новорожденного и плечами лесоруба, увлеченно возило по полу игрушечными машинками. Сталкивая карету скорой помощи с грузовиком без заднего колеса, здоровяк издавал скрежещущие звуки и сдавленно хихикал.

В глубине зала, за столиком с нарисованной шахматной доской, сидел задумчивый старик. То и дело лицо его озарялось, и тогда он осторожно зажимал воздух большим и указательным пальцем, двигая несуществующие фигуры.

Аморфная, какая-то бесполая фигура неподвижно притулилась у окна. Определить, что она живая, можно было лишь по мерному движению грудной клетки.

Тощая старуха подпрыгивала на месте, пронзительно взвизгивая через равные интервалы времени.

Некто сгорбленный и бородатый яростно мастурбировал, плохо прикрываясь грязным пледом.

– Видишь их? Ты видишь их? Да-а-а? – пискнуло у самого уха.

Скворцов попытался сфокусировать зрение на десятке одинаковых женщин, в калейдоскопичном вихре кружащихся перед глазами. Не старые еще, но неухоженные, они одновременно теребили Макара за рукав, вопрошая:

– Видишь их, да-а-а? Видишь, какие они краси-и-ивые?

Женщины одновременно взмахнули тощими руками, завертелись в неуклюжих пируэтах. Фигуры их стали удаляться, сливаясь в одну, и Скворцов почувствовал, что его волокут к выходу. В коридоре он жадно глотнул воздух, прохладный после душного, промаринованного потом зала. Дубровин, накинув тяжелую дубленку на халат, стоял рядом, не торопил.

– А теперь пойдем-ка на улочку, Макар-путешественник, – заметив, что Скворцов пришел в себя, предложил он. – Воздухом подышим.

На улице мозг окончательно встал на место. Легкий мороз по-кошачьи забрался Скворцову под расстегнутый пуховик и свернулся там, пытаясь пробиться сквозь свитер грубой вязки. Пошел снег, робкий, неуверенный, словно раздумывающий: а стоит ли вообще?.. Дубровин навалился на перила, с тоской смотрел куда-то сквозь елки. Огромная ладонь сбрасывала снег с каменного поручня. Казалось, фигурные балясины скрипят, с трудом удерживая вес санитара.

– Вот ты спрашивал, почему не верующие, Макар? А какая религия, по-твоему, вернее других? Бог ведь… я имею в виду настоящего Бога… он ведь над любой религией. И любит всех чад своих, независимо от того, совершает ли чадо намаз, поет псалмы или пню кланяется. Наплодили, блин, религий: католики, православные, буддисты, мусульмане. Как веток на дереве, елки зеленые. И каждый только о своей веточке заботится. А древо, то бишь Бог, сохнет и гибнет. Совсем оскудоумело человечество с этими религиями. А эти… – Дубровин кивнул на больницу. – Сам же видел, ни одного буйнопомешанного! Так, дурики безобидные. Им до разницы веточек дела нет. Чистые головы, чистые души.

– А может, все гораздо проще? – спросил Макар. – Может, разум и есть душа? Следовательно, потеряв разум, они потеряли и душу. Нечего забирать – пустая телесная оболочка.

– Может, и так, – подумав, кивнул Дубровин. – Может, и так. Но только дети вырастут, и какими они станут, не знает никто. Про верующих – вообще молчу. Сколько из-за веры полегло, столько даже водка не убила. А чудики мои войны не развяжут, геноцида не устроят. Ты сам видел.

– Видел. Вы здесь отлично устроились. – Тема казалась Скворцову щекотливой, и он попытался ее сменить.

– Это ты у нас на заднем дворе не был. У меня там мини-электростанция. Горючки на пять лет. Жратвы – на десять. Про шмотки вообще молчу. Я им на зиму, для прогулок, профессиональной спортивной одежды набрал. Американской! Представляешь? Толпа моих чудиков в цветах звездно-полосатого! Дурдом, тля тараканья. Слава богу, вся эта петрушка по весне случилась, было время к холодам подготовиться. Так что тут и электричество, и газ, и водопровод худо-бедно фурычит. Только свет стараюсь не включать.

Повисла пауза настолько многозначительная, что Скворцову ничего больше не оставалось, как послушно подыграть:

– Почему?

– А чтобы контору не палить. Еще, упаси боже, придет кто.

– Я вот пришел. Это разве плохо?

– Знаешь бородатый анекдот про медведя и охотника? Охотник, значит, заблудился и орет: ау, мол, помогите! А медведь ему: чего, дескать, орешь? А тот перепугался, дрожит, но отвечает: ору, чтобы услышал кто-нибудь. – Наблюдая за неспешным падением снежинок, Дубровин горько улыбался. – А медведь ему: ну я услышал, тебе легче стало?!

Снегопад торопливо засыпал расчищенную дорожку, ступеньки и крыльцо. Точно предчувствовал, что здесь сейчас произойдет.

– Ты ведь убивать меня пришел.

Сказано было без вопроса, с твердой уверенностью. Даже как-то буднично. Закусив кончик уса, Дубровин задумчиво жевал жесткие волосы. На своего потенциального убийцу смотрел без страха. Пытливо смотрел. С вызовом. Макар поежился, незаметно засовывая руку в карман.

– С чего вы…

– Это ищешь?

Тихо звякнув, на каменные перила лег знакомый скальпель. Степан Григорьевич извлек из кармана пистолет. Даже в теплом непродуваемом пуховике у Скворцова заледенел хребет.

– Вот так и живу, Макар-путешественник. Хожу с оглядкой. Свет не включаю. Всегда со стволом заряженным. А на ночь – все двери на замок. Потому что боюсь.

Грубые ладони покрутили пистолет. На черный ствол ложились белые холодные звездочки. Макар замер, боясь неосторожным движением спровоцировать санитара, который вмиг стал древним, смертельно усталым стариком.

– А чего боюсь? – Голос Дубровина треснул, выпуская наболевшее, выстраданное. – Чего мне теперь бояться-то? Супружницу Господь прибрал еще до всей этой катавасии. А весной и детей с внучатами тоже забрал. Друзей, знакомых, коллег, плохих, хороших – всех забрал…. даже начальство проклятущее! И я вот знаешь что думаю, Макар-

путешественник? Я думаю, раз говорят, что Он забирает лучших, то мы с тобой тогда кто? А?

Поддержать беседу Скворцов не сумел: мозг лихорадочно перебирал всевозможные варианты, выстраивал планы и тут же браковал их.

– Я ведь, как ты, по снам хожу и всякое вижу. Под утро засыпаю и вижу. Тебя вот видел… как ты под Кировым того парня в палатке резал. Нехорошо… Некрасиво, Макар. Это если ты меня, пожилого человека, шилом своим решать станешь, – санитар брезгливо постучал пальцем по скальпелю, – я полдня кровью истекать буду. Грязная смерть, долгая. Да и стали я боюсь – аж кишки сводит.

Скворцов не сразу поверил, почувствовав в ладони холодную тяжесть пистолета. Будто посреди бескрайнего океана с небес свалился спасательный круг.

– Ты давай, зенками не хлопай, делай что должен, – грубовато проворчал Дубровин, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Зажился я, Макар-путешественник. Я ведь только и думаю, как бы половчее себя на тот свет отправить. Даже вот в прошлом месяце клофелину себе отсыпал. – Рядом со скальпелем, гремя таблетками, встал пластиковый пузырек. – Таскаю его с собой, как другие ладанку таскают. Проще пареной репы! В стопку насыпал, замахнул и баеньки ложись. Ни вкуса, ни запаха, как водички испить. Даже мучиться не придется. Но, тля тараканья, как-то это не по-мужски – клофелином себя пичкать. Только знаешь что? Знаешь, что на самом деле останавливает?

Под пронзительным взглядом старого санитара Макар почувствовал себя неуютно. Даже с пистоле-

том в руке. Язык онемел, не в силах выдавить хоть что-то. К счастью, ответа Дубровин не ждал.

– Грешно это – жизни себя лишать. И другого человека просить о таком грешно. Но ты ведь сам под это подписался, верно? Ты, как Спаситель, берешь на себя грехи наши, отпускаешь нас… верно, Макар?! Так что давай, не тяни. Я по внучкам соскучился – сил нет. – Помогая Скворцову, санитар потянул его за руку, приставил ствол к своему седому виску. – Ты только… Макар… Дай слово, что моих не тронешь? Грешен я, чего уж там, всякого наворотить успел, там, в горах, жизни у людей отнимал. Но эти… Им наши скорби неведомы, они на небо не торопятся. А то, может, и правда им Земля уготована, а? Они не совсем пропащие. Где жратва, знают, консервы открывать умеют.

– Даю слово. – Скворцов колебался недолго.

– Душой клянись, сука! – рявкнул санитар, стряхивая с ресниц злые слезы. – Душой своей!

– Клянусь.

Твердо и уверенно. Так, что даже сам на секунду поверил в это.

– Хреново, когда тебя забыли, а, Макар?

Дубровин полной грудь вдохнул морозный воздух. Незаметно подобралась туча. Сыпала снегом густо-густо, превращая солнце в бледно-желтое пятно. Полчища белых мух неторопливо слетались на землю, заваливая вычищенную тропинку.

– Хороший день. В такой день и помереть не жалко. – Санитар сдул с носа тающие снежинки и скомандовал: – Жми!

Скворцов нажал.

* * *

Двадцать три человека и всего семь патронов в магазине. Наверное, запасливый старик припрятал где-нибудь коробку-другую, но искать времени не было. Макар знал, что если не сделает все сейчас, то смутные сомнения оформятся в конкретные, и тогда…

Двадцать три человека – чертова прорва людей! Непочатый край работы!

Проходя мимо уголка пожарной безопасности, Макар снял со стены топор.

Праведные сестры

Ключи, декабрь

Всю неделю валил снег. Пушистые хлопья плавно десантировались на землю, на дома, на голые деревья, заботливо укутывая их в холодную белую вату. Наверное, это смотрелось потрясающе, вот только оценить было некому. Каждое утро сестры выходили во двор и в течение часа приводили его в порядок: расчищали площадку перед крыльцом, прорезали дорожки до калитки, погреба и сарая. К вечеру их труды оказывались погребены под новым, еще большим слоем снега. В битве старости против сугробов времени на восхищение красотами природы не оставалось.

В бессмысленности утренней уборки было что-то успокаивающее. Словно кто-то знающий, как тяжело сидеть без дела, регулярно подбрасывал сестрам работу. Надежда, правда, на первых порах бухтела про Сизифа, обреченного вечность катать камень в гору, но младшие ее не слушали. Им просто нравилось щуриться на солнце, отраженное в мириадах снежинок, нравилось размахивать лопатами, ощущая, как ускоряется ток крови в венах. Даже легкое нытье перетруженных мышц на следующий день было в удовольствие.

Однако затяжной снегопад все же выдохся. Над деревенькой установился ясный штиль, строго по классику – мороз и солнце. В один из таких дней Люба сверилась с календарем и с удивлением обнаружила, что уже середина декабря. Погрешность могла быть до двух недель, кроме Любы, никто за временем не следил, а сама она делала это нерегулярно, периодически забывая отрывать от пухлого «настенника» желтоватые страницы. И все-таки даже с учетом возможной погрешности год заканчивался.

– Новый год скоро, – снимая очки и потирая глаза, оповестила она сестер.

Надежда презрительно фыркнула, разминая узловатыми пальцами комок пористого теста. Вера тяжко вздохнула. Деревянной толкушкой она перемалывала отварной картофель для шанежек.

– Ну чего скуксились, перечницы старые?! – подстегнула их Люба. – Праздника хочется, а тут и повод есть!

– Тебе все скоморошничать да зубоскалить, – проскрипела Надежда, вбивая тесто в стол с такой силой, что мука полетела в разные стороны. – Нет никакого повода, и веселиться сейчас не время.

– Это почему же не время? – миролюбиво спросила Люба. – Есть какие-то более важные дела? Чем заниматься-то?

– Молиться! Усердно молиться! За души наши, грешные. За эту вон клушу молиться! – Надежда кивнула на младшую сестру. – Каждую ночь с нечистым, как с лепшим другом, болтает…

Та потупилась, а Надежда, раздраженно сдув с лица седую прядь, с удвоенным рвением продолжила вколачивать несчастное тесто в стол.

– Новый год, прости Господи! – не унималась она. – На Земле ад кромешный, а ей шабаш сатанинский подавай!

– Вот дела! А когда в городе жили, ты вроде с нами отмечала? – делано удивилась Люба. – Да и с другой стороны, где ж еще сатанинский шабаш проводить, как не в аду? Самое оно!

Вера не удержалась, прыснула, отчего ее седые косы запрыгали как живые. Надежда ожесточенно шлепнула готовым тестом о столешницу. Любе подумалось, что шанежки получатся такими же, как Надины руки, – шершавыми и грубыми. Нельзя с дурным настроением хлеб печь, ой, нельзя!

– Ну а ты что скажешь? – Люба тронула Веру за плечо. – Давай, а? Елку нарядим, торт испечем, пре…

Она осеклась, поймав себя на мысли, что традиционной для Нового года речи президента не будет. Не будет бенгальских огней и хлопушек, не будет веселого пьяного хохота и свиста петард на улице, и у соседей не будет играть музыка до четырех утра. А самое страшное – не будет боя кремлевских курантов, изгоняющих последние секунды отжившего года. Ей вдруг представилась Красная площадь, занесенная снегом, погруженная в зимний сумрак, а вокруг – такая же мертвая ледяная Москва. Люба зябко передернула плечами и, натянув вымученную улыбку, закончила:

– Повеселимся, Верка! А что телевизора нет, да и шут с ним! Будем стихи друг дружке читать, а?! Пушкина!

Под тяжелым взглядом Надежды младшая предпочла отмолчаться. Лишь улыбнулась смущенно. Но по тому, как зарозовели ее щеки, Люба поняла: Вере тоже хочется праздника. Потому что праздник – это что-то из прошлой жизни. А им всем…

– Чем наряжать-то собралась? – внезапно подала голос Надежда. – Елку срубить не абы какое большое дело, а вот игрушек тут и нету ни у кого.

…да, им всем хотелось пусть ненадолго вернуться туда, где все было просто и понятно.

– У матушки были, в сарайке. – В задумчивости Вера пальцем сняла с толкушки остатки картошки и отправила палец в рот. – Помните? Там еще коробка такая с дырками, ватой набитая…

Они помнили. В детстве мамин сарай был волшебным местом. Особенно летом, когда внутри пахло нагретой соломой, а в воздухе летали золотистые пылинки. Хранилище неизведанных тайн, склад сокровищ, оставшихся с тех времен, когда мать еще не обрела веру, не была матерью и только-только переехала с мужем в Ключи, не зная, что проживет здесь не просто до конца дней своих, но до Конца Дней вообще.

– Я схожу, – сказала Люба. – Посмотрю, осталось ли что.

В конце концов, Новый год был ее затеей.

* * *

В сарай пришлось влезать через окно. Это оказалось проще, чем раскапывать заваленную по самую притолоку дверь. Осторожно, чтобы не пораниться, Люба разбила стекло и, отогнув пару ржавых гвоздей, вдавила раму внутрь. Присела на снег, просунула в сарай ноги и, легко скользнув вперед, вмиг очутилась посреди коробок, мешков и ящиков, изрядно припорошенных снегом. Сразу же пришлось пожалеть, что не взяла с собой керосинку или хотя бы свечу. Постояв с минуту, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку, Люба решила не возвращаться за лампой: свет лился из высаженного окна, падал сквозь щели между досками – немного, но достаточно.

Она выдохнула слегка разочарованно. В сарае пахло холодом, и больше ничем. Ожидаемого возвращения в детство не случилось. Волшебство покинуло это место ровно в ту пору, когда его покинули сестры, молодые Верочка, Любушка и Надюша. А может, и того раньше. Старый сарай не хранил более никаких тайн, а весь хлам, практически не приумножившийся со времен их детства, годился сейчас разве что на растопку.

Оставляя глубокие, скрывающие ноги выше щиколотки, следы, Люба пошла вглубь, к стеллажам, уходящим под самую крышу, вогнутую от тяжести снега. На полках пылились батареи трехлитровых банок, изношенные сапоги, ржавые инструменты и целые штабеля коробок с неизвестным содержимым. Заботливая рука матери когда-то снабдила каждую из них поясняющей подписью, кое-где еще читались буквы, но в большинстве своем чернила выцвели от сырости и времени.

Люба прошлась пальцами по заиндевелым картонным бокам. В которой из них игрушки? Раньше они стояли там, внизу, между рваными книгами и расколотыми глиняными горшками. Святые угодники, ну кому придет в голову хранить сломанные вещи? И, главное, зачем?! У стеллажей она с кряхтением опустилась на колени, заглядывая на самую нижнюю полку.

Так и есть. Вот они – битые цветочные горшки. Книг нет, видимо, пошли в печь. Их место занял рассохшийся бочонок. А между ним и горшками – знакомая коробка с дырками, из которых торчит серая вата. На картоне едва угадывается надпись красивым маминым почерком.

Вытянув коробку, Люба поставила ее между колен, сняла крышку. Разноцветные игрушки умудрились даже в полутьме поймать какой-то шальной луч, заблестели. Она брала их по одной, бережно, точно не разорвавшиеся снаряды. Крутила перед глазами, поднимала под потолок, надеясь, что их блеск всколыхнет в памяти хоть что-то, но тщетно. Как все староверы, мать Новый год не отмечала. Это дочки ее, молодые беглянки, привыкли к этому суетному празднику в про`клятом городе.

Стеклянные еловые шишки, шары всех расцветок и размеров, красные звезды, одинокий стеклянный медведь ложились в снег у Любиных ног. Постепенно из-под завалов показалось румяное лицо Деда Мороза. Где-то там, чуть ниже, лежала и его внучка Снегурочка. Но Любе внезапно расхотелось перебирать игрушки. От мысли, что Дед Мороз, по сути, и есть языческий божок, настроение испортилось окончательно.

Наскоро сложив игрушки обратно, Люба поднялась на ноги. Колени хрустнули так, что, должно быть, перепугали всех птиц в окрестном лесу. Пристроив коробку под мышкой, она двинулась к выходу. Прежде чем вылезти наружу, еще раз оглядела сарай от угла до угла. Делать здесь было решительно нечего, так что…

После Люба не раз спрашивала себя, как оказалась на улице, но так и не смогла дать внятного ответа на этот вопрос. Внутри, без снежной подушки, окно находилось на уровне ее груди, и чтобы выбраться, нужно было подставить что-то под ноги. Но доля секунды, наполненная умопомрачительным ужасом, и Люба стоит, не сводя глаз с выбитого окошка, и старается унять бешено колотящееся сердце. Потому что в дальнем углу сарая, недалеко от места, где она только что сидела, ярко блестят два оранжевых огонька.

Люба сглотнула слюну и огляделась. Кругом белым-бело, если не считать темные силуэты изб, засыпанных по самые окна. На месте материнского дома проступал черный остов. Тишина. Лишь потрескивали на морозе деревья, да еще где-то далеко-далеко, надрываясь, драла горло ворона. Белый день, пусть даже клонящийся к вечеру, но все еще светлый, уютный, безопасный. А в сарае горели огненные точки, знакомые с детства, внушающие такой дикий, первозданный страх, что даже сейчас, спустя столько лет, отнимались ноги.

– У, паскудница хвостатая! – дрожащим голосом выдавила Люба. – Перепугала вусмерть, зараза такая! Это ж надо так, а?!

Но, ругая на чем свет стоит кошку, она прекрасно понимала: там нечто другое. Совсем другое. Ни у одной кошки нет настолько огромных глаз такого необычного цвета. Они отливали рыжиной пламени и темнели вековой ржавчиной – умные, насмешливые, недобрые.

Люба отыскала взглядом высокий снежный холм неподалеку от сарая. Там находился погреб, такой глубокий и холодный, что даже самым жарким летом в нем не таял лед. Там Люба и сестры не раз и не два видели эти страшные оранжевые точки, наблюдающие, выжидающие. Так вот, значит, куда перебрался их детский кошмар, когда в погреб перестали ходить люди?! Или права была Вера, и они действительно все это время носили своего Дьявола с собой? Внутри себя?

Когда пальцы занемели от мороза, Люба поймала себя на мысли, что уже давно стоит вот так, напряженная, как кролик перед удавом. Но никто не появился в окне. Из сарая по-прежнему не доносилось ни звука, и она постаралась убедить себя, что и впрямь видела обычную кошку.

Предстоящий праздник уже не радовал, но Люба подавила внезапный порыв зашвырнуть коробку с игрушками обратно, в Страну Сломанных Вещей, где им самое место.

Потому что Новый год все еще оставался ее затеей.

* * *

Ночью Любе не спалось. То ли печь топили слишком усердно, то ли морозец на улице спал, но в доме воцарилась чудовищная жара. Хотя на самом деле Люба прекрасно понимала, что мучается, не спит из-за тех проклятых глаз. Мысль о том, действительно ли она видела их, или же это только померещилось, засела в мозгу, как заноза. Провалявшись пару часов на печи рядом с безмятежно сопящей Верой, Люба не выдержала, спустилась.

Точно привидение, в одной ночной сорочке она прошлепала к лежанке, что устроила себе в самый первый день. Здесь было не так мягко, как в ворохе шуб и одеял на печи, но и не так жарко. Прохладные простыни приятно льнули к коже, взбитая подушка остужала разгоряченное лицо, однако успокоения это не приносило. Стоило Любе сомкнуть веки, как изнутри проступали огненно-рыжие точки. Сперва неяркие, они ширились и разгорались, превращались в пылающие колодцы, и тогда чудилось, что их обладатель стоит у самой постели. Так невыносим был тот взгляд, что Люба резко открывала глаза, до краев заливая их мягкой домашней темнотой, только бы избавиться от него. До фиолетовых пятен вглядывалась она в едва видимые очертания стола, лавок, печи, но не могла разглядеть в тенях его – хозяина огненно-рыжих радужек. Поэтому, когда они в конце концов появились в реальности, Люба поверила не сразу. Но ведущая в сени дверь едва слышно скрипнула, и по комнате пролетел ощутимый сквозняк. Этим реальным знакам сопротивляться было трудно.

Глаза зависли под притолокой, слегка передвигаясь из стороны в сторону, словно скрытое во тьме существо неодобрительно качало головой. Нет, нет, будто бы говорило оно, ты все делаешь не так, маленькая Люба. Ты подвела мать, ты подводишь сестер. Ты подводишь меня. А Люба, не в силах пошевелиться или закричать, лежала на спине, касаясь рукой пола, и могла думать лишь о том, что нельзя, нельзя, никогда и ни за что нельзя, чтобы рука свешивалась с кровати, потому что под кроватью тоже он, Дьявол из погреба.

Но время шло, а огненные точки так и оставались в сенях. Поток прохладного воздуха скользил по пальцам, норовя взобраться по запястью выше, отчего кожа на предплечье покрывалась мелкими противными мурашками. Поспешно втянув руку на лежанку, Люба приподнялась на локтях, а потом и вовсе присела, натянув одеяло до подбородка, точно оно могло как-то защитить от зла. Но даже так невидимый обладатель огненных глаз оставался гораздо выше нее, и Люба с содроганием представила размеры таинственного ночного гостя. Ей даже стало казаться, что она различает его очертания: бугристое от мускулов, покрытое курчавым свалявшимся волосом тело, увенчанную тонкими острыми рогами голову, нечесаную бородищу. Она будто бы даже слышала шумное дыхание могучих легких и резкое козлиное фырканье. Люба не могла сказать, сколько в этом реального, а сколько выдуманного. Лишь одно оставалось истинным: кто-то стоял в темной прихожей, разглядывая проснувшуюся Любу блестящими от внутреннего пламени глазами.

– Кто ты? – справившись с собой, шепнула она. Что бы там ни было, а будить сестер не хотелось. Если там никого, Люба будет выглядеть старой мнительной дурой. А если там действительно Нечистый, что ж, тогда от сестер проку не много.

– Ты знаешь, кто я… – прошелестел сквозняк. – Ты знаешь. Знае-е-еш-ш-шь…

– И что… – Люба дернула горлом, тяжело сглатывая набежавшую слюну. – Что тебе нужно от нас?

– Не от вас. Не от вас. Не вас-с-с… – раздраженно зашипел сквозняк. – От тебя. И ты знае-е- еш-ш-шь, конечно, знае-е-еш-ш-шь…

Люба замотала головой, так усердно, так искренне, что почувствовала собственную ложь. По вкусу она напоминала забродившее варенье.

– Обманывай меня, – скрипнули деревянные стены. – Обманывай их. Не обманывай себя. Будь честной.

– Избави мя, Господи, от обольщения богомерзкого и злохитрого антихриста, близгрядущего, и укрой меня от сетей его в сокровенной пустыне Твоего спасения, – затараторила Люба. – Даждь ми, Господи, крепость и мужество твердаго исповедания имени Твоего святого, да не отступлю страха ради дьявольского, да не отрекусь от Тебя, Спасителя и Искупителя моего…

Огненные глаза в сенях блеснули особенно ярко, погасли и загорелись вновь, и так часто-часто, что Люба все поняла. Уверенность, обретенная было с первыми словами, растаяла, как выброшенная на солнце медуза. Кто бы там ни прятался в темноте, молитва его только рассмешила. Да и неудивительно. Не было в ней искренности и силы, с которой маленькая Люба читала ее, входя в темный пахнущий сырой землей погреб.

– Во-о-от именно, – взвыл ветер в печной трубе. – Тут не старый погреб. Ты давно не девочка. Будь взрослой. Будь взрослой. Поступай, как взрослая.

– Изыди-и! – бессильно простонала Люба, чувствуя, как раскаленные дорожки побежали по щекам.

Обжигающие слезы падали ей на руки и, разбиваясь о кожу, беззвучно отрицали: нет. Нет. Нет. Я не уйду. Я здесь. И вы здесь. Вы – мои.

– Все-е-е мои-и-и! – добавил сквозняк.

– Надежда права? Мы в аду?

Шмыгая носом, захлебываясь от жалости к себе, Люба страстно желала услышать что угодно, какой угодно ответ, лишь бы не утвердительный.

Ветер с разбегу швырнул в стекло пригоршню мелких кристалликов снега.

Да. Да. Да.

Ад. Ад. Ад.

– Ты знае-е-еш-ш-шь, – прошипел сквозняк. – Вс-с-сегда знала…

– Нет. Нет, нет, нет! – Люба замотала головой, разбрызгивая слезы во все стороны. – Нет. За что? За что, Господи?!

Ее горячечный, наполненный обидой и непониманием шепот тонул в гулком хохоте ветра, забравшегося в трубу.

– Мои-и-и! – завывал он. – Мои-и-и!

Люба протянула вперед дрожащие руки, пытаясь задобрить молчаливо хохочущие глаза.

– Их-то за что?! Их за что?! Я душа пропащая! Я убийца, жизнь нерожденную обрывала! Мне в аду самое место! А их-то за что, ирод окаянный?!

– За компанию! – издевательски заскрипела сенная дверь. – За компанию. Всегда втроем. И в ад втроем. Втр-р-роем! Жив-в-вьем!

– Не мучай их! – умоляла Люба, за слезами почти не видя горящих глаз. – Не мучай, отпусти на Небо! Не место им здесь! Они праведницы! Они в жизни зла не делали, не грешили! Меня оставь, а их отпусти!

– Ты и так моя, – раздался из сеней негромкий перестук, будто лошадь прошлась по доске. – Ты и так. А они с тобой. Будь взрос-с-слой. Ду-умай. Р-р-решай. Отпусти. Отпусти. Отпусти…

– Отпусти! Отпусти! Отпусти!

Собственный голос показался Любе жалким и пришибленным. Кто-то наступил ей на горло, выдавил воздух. И кто-то действительно стоял рядом, тряс ее за плечи. Мягкие широкие ладони ухватились за ворот ночнушки, отчего та впилась под подбородок.

– Ве-ра, от-пус-ти… – с трудом выдавила Люба и с облегчением откинулась на подушку, вдыхая воздух полной грудью.

* * *

Над Любой склонилась Вера – на плечах пуховый платок, на лице озабоченность. На столе подрагивало пламя свечи. Из спальни, словно заспанное привидение, выплыла Надежда. Она по-детски терла кулаком глаза, и в эту секунду Люба готова вырвать свое сердце, лишь бы старшая сестра была счастлива.

– Что там? – зевая, пробормотала Надежда. – Что случилось? Чего орете?

– Любаше сон плохой приснился, – ответила Вера, но в ее обеспокоенном взгляде читалось что-то большее, какое-то понимание.

Охая и кряхтя, Надежда дошла до лежанки, где, сотрясаемая крупной дрожью, обняв колени, сидела Люба. Неожиданно присела рядом, взяла разгоряченную влажную ладонь сестры в свою, сухую и шершавую. Второй рукой взяла руку Веры, а та, в свою очередь, замкнула круг.

– Помолимся, сестры, – сказала Надежда, могучим зевком изгоняя остатки сна. – Помолимся за души наши многогрешные.

И они молились. Долго, самозабвенно, с небывалым упоением. Но только Люба видела, что закрытая с вечера дверь в сени приоткрыта. И что там, среди суетливых теней, отброшенных неровным свечным огоньком, поблескивают знакомые с детства чудовищные глаза.

Он никуда не делся. Он здесь. И теперь он станет приходить чаще.

Возлюбленные

Светозарево, декабрь

Зима пришла убивать. Котовы поняли это не сразу, поначалу обрадовались, как дети. Снежки лепили, строили крепость, хохотали, валялись в искристой белизне. Вера была такой счастливой, и казалось, что лето продолжается, а снег – это те же одуванчики, только холодные! Но снег падал, и падал, и падал, и падал, и веселье стало сменяться неясной тревогой.

Сперва намело по щиколотку. Потом – по колено. Илья круглыми днями расчищал небольшой дворик, прокапывался к сараю с курами, к гаражу, где ржавела старая «шестерка», и, непонятно зачем, к калитке. За неделю две лопаты сломал, но снег упрямо окружал дом, стягивая кольцо белой удавки. Дороги, заборы и соседние избы поглощал белый зыбучий песок. Деревья стали ниже, приземистее. На огороде замерзшим мертвецом торчал снеговик, слепленный в благословенные ноль градусов. Его оплывший, подточенный ветром силуэт выглядел жутковато, особенно вечером. Илья несколько раз порывался снести его, но, намаявшись за день, махал на эту затею рукой. Тащиться за пределы двора, чтобы стереть с одутловатой физиономии угольный оскал да сбить ведро с башки, к вечеру казалось блажью.

Большой Белый Зверь снова вернулся и, не встретив сопротивления, вольготно разлегся где пришлось. По ночам он насмешливо завывал в печной трубе и царапал стекло мелкой ледяной шрапнелью. Он никуда не спешил. Два маленьких человечка станут его добычей, раньше или позже. Он подождет, сколько потребуется.

Три, поправил себя Илья. Три человечка. Хотя думать о третьем как о полноценном человеке все еще было непривычно. Ни имени, ни пола, ни цвета глаз. Возраст, и тот – самый примерный. Задержка у Веры случилась в конце лета. Четыре месяца? Пять? Вера уверяла, что сейчас декабрь, время к Новому году, но вновь следить за календарем они начали в августе… Если, конечно, то был август… Сколько потеряно дней, а то и недель, кто подскажет?

Деревья резко шагнули назад, оставив Илью один на один с открытым пространством. До горизонта в обе стороны вытянулась спящая подо льдом Вятка, перетянутая в середке мостом, точно поясом. На другом конце угадывались пугающе пустые улицы, заставленные черными домами. Старенький красный «Буран» с рычанием вполз на мост. Встречный ветер забарабанил в лобовое мелкими льдинками. Илья непроизвольно прижался к сиденью. Неспешно лавируя меж редкими машинами, он спрашивал себя: откуда этот липкий озноб, скользящий между лопатками? Неужели и впрямь боится? Сам ведь миллион раз говорил Верке, что, кроме них, никого в мире не осталось, так отчего же?.. За плечами ружье, на поясе – нож, да и в руках силы хватит кому угодно шею свернуть… Но чем ближе подбирались залегшие в снегах дома, чем ярче становился голодный блеск их стекол, тем сильнее хотелось Илье бросить все к чертовой матери и рвануть обратно. Вот только бензин… «Буран» взревел надрывно. Да что там бензин, на обратную дорогу новый снегоход нужен! Но главное – лекарства. Нельзя возвращаться без лекарств для Веры.

Ее скрутило резко и всерьез. Вечером носилась по избе, стряпала рыбник – румяная, веселая, стройная, несмотря на округлившийся животик. А утром Илья обнаружил в своей постели бледную немочь с красными глазами и распухшим носом. Илья заглянул в аптечку, впервые за все эти месяцы, и, впервые же, испугался по-настоящему. Йод, зеленка, бинт, вата, аспирин да какие-то капли с истекшим сроком годности. Случись что серьезное…

В селе Илья обшарил все дома, числом восемь, и нашел много полезного. От гриппа, от простуды, жаропонижающее, отхаркивающее, от бессонницы и запора, от кашля и изжоги. Стариковские избы ассортиментом не уступали иным аптекам. Спокойствие вернулось и продержалось ровно до того момента, когда Илья с полным мешком лекарств вернулся домой. Вера распечатывала упаковки, жадно впивалась глазами в инструкции и разочарованно откладывала в сторону. Илья подбирал мятые бумажки, разглаживал, читал.

«…имеются противопоказания к применению при беременности…»

«…научные сведения о возможности применения препарата в период беременности отсутствуют или противоречивы…»

«…применение возможно только по строгим показаниям врача».

И невидимые холодные пальцы, едва-едва ослабив хватку, снова сжимали его сердце. В мешке не нашлось ничего подходящего.

В целом мешке.

Ничего.

Уговорить Веру… Ну да, он попробовал. После чего молча пошел в гараж деда Антона: выгонять допотопный «Буран», единственный транспорт, способный доехать до города и не застрять. Нет, конечно, можно было поискать в соседних селах, в одном из них когда-то работал фельдшерский пункт, но Илья слышал, как шуршит убегающее сквозь пальцы время, поэтому сразу поехал в Слободской. Пусть маленький, а все же город, с поликлиниками и аптеками. Всего-то километрах в пятидесяти. Если снегоход не развалится по пути, если хватит горючего, если не выдаст бог и не съест свинья, можно обернуться до темноты.

Веру оставлял с тяжелым сердцем. Порознь, впервые за… Впрочем, сегодня они многое делали, думали и ощущали впервые. Будто жить заново учились. Скорлупа их частного рая треснула под ледяными клыками Большого Белого Зверя, и в проломы потянуло смертоносной стужей.

В Слободском Илья никогда не останавливался надолго. Всегда на бегу, всегда проездом из Кирова. Раньше – проведать бабушку с дедом. Потом одного деда. А в этом году – впервые повез в опустевшее родное гнездо любимую, не зная, как все обернется. В Слободском они закупались мелкими благами цивилизации перед тем, как окончательно окунуться в мир без водопровода, центрального отопления и мягкой туалетной бумаги. Илья никогда не покупал здесь лекарств – не было нужды, – но аптеку нашел безошибочно. От моста ехал прямо, покуда не наткнулся на улицу Ленина. Там и свернул, рокотом «Бурана» подняв в воздух большую стаю ворон. Аптека нашлась быстро – присыпанная снегом вывеска с большим красным крестом.

Входить пришлось через витрину, дверь завалило основательно. Звон разбитого стекла разлетелся по притихшим улицам тревожной сигнализацией. Где-то в низких тучах вновь сердито закаркали потревоженные вороны. Внутри было немногим теплее, чем на улице, зато гораздо спокойнее. Витрины заросли инеем, будто диковинным белым мхом. Здесь даже пахло, как на улице, хрустящим на зубах морозом. За прилавком разлился небольшой каток, уходящий истоками к порванному радиатору. Оскальзываясь, Илья прошелся вдоль полок, задумчиво разглядывая незнакомые этикетки.

Надо было поторапливаться, темнело быстрее, чем он ожидал, но, как назло, навалилась чудовищная апатия. Напряженная поездка стоила Илье немалого мотка нервов и наверняка прибавила седых волос на макушке. После давящего открытого пространства хотелось пересидеть в безопасности хоть полчасика. Тишина замкнутого помещения не пугала, даже наоборот. Снаружи Илью мучило что-то, какая-то фобия, названия которой он не знал. От скрипа собственных шагов, многократно отраженных мертвым городом, хотелось кричать и бежать что есть мочи, не разбирая дороги. В аптеке это жуткое вселенское одиночество ужималось до размера небольшой комнаты. А с этим Илья мог справиться.

У кассового аппарата он плюхнулся в кресло, с наслаждением откинувшись на мягкую спинку. И застыл. Блуждающий взгляд споткнулся. Небольшое зеркало отразило неясное движение за спиной. Легкий белый силуэт в глубине служебных помещений. Отчего-то Илья сразу понял: женский. Бледный призрак раскачивался, то пропадая из вида, то вновь возвращаясь. И все это – без единого звука. Лишь где-то на улице самозабвенно переругивалось воронье.

В голове в такт пульсу бухало: не одни, не одни, мы не одни. Но ни радости, ни облегчения эта мысль не приносила. Только удушающий ужас, парализующий волю. Негнущиеся пальцы мелко дрожали, не в силах совладать с простенькой застежкой ножен. Минуты шли, а Илья все царапал и царапал непослушную кнопку, безоружный, беззащитный, еле живой от страха. Призрак так и маячил в отражении, не приближаясь, но и не прячась. Его монотонное раскачивание гипнотизировало, но Илья боялся отвести взгляд. Все казалось ему: стоит отвернуться, и тут же на шее сомкнутся ледяные ладони. Так и смотрел, не мигая.

В какой-то момент Илье стало казаться, что сидит он тут уже вечность, медленно обрастая льдом от пяток до макушки. Ноги примерзли к полу, руки – к подлокотникам. Глаза остановились, вместо крови – застывающая шурпа из колотых льдинок. Илья понял, что умрет вот так, убаюканный собственным страхом, без борьбы, без сопротивления, и Верка…

Верка!

Илья вылетел из кресла пушечным ядром, сжатый, твердый, смертоносный. Скрюченные пальцы рванули рукоять ножа, с мясом выдирая проклятую кнопку. Зазвенело, загрохотало так, что Илье почудилось, будто он и впрямь пробил ледяной панцирь, хотя на деле разлетелась задетая витринная стойка. Горло болезненно обожгло криком. Перебарывая ужас, по-бычьи склонив голову, он бросился в атаку, на непонятное, белое, жуткое, невесомо парящее в полуметре от пола.

Лихого нападения не вышло. Через два шага ноги разъехались на льду, и Илья, нелепо размахивая руками, не вбежал – въехал в подсобку на скользких подошвах. Призрак влепился в его перекошенное лицо, мягко обнял за шею, ослепил. Илья растянулся на полу. Пуховик смягчил удар, серьезно досталось разве что локтям, но вставать Илья не торопился. Было мучительно стыдно за собственную глупость и трусость, за чертову нерешительность. Он ведь едва не умер от страха!

Уличные тени удлинялись. Вороны давно перестали возмущаться и вернулись на свои места. За полсотни километров от Слободского Вера провалилась в тяжелый, наполненный кошмарами, горячечный сон. Илья лежал, накрытый пыльным аптекарским халатом, как мальчишка, что прячется от чудищ под одеялом, и погнутая металлическая вешалка упиралась ему в подбородок.

* * *

Трижды с обочины под гусеницы выпрыгивали зайцы. Не замирали, ослепленные фарой, а именно кидались, с обреченностью и целеустремленностью камикадзе. Их предсмертный визг перекрывал даже рокот мотора, ознобом продирая спину Ильи. Помешать движению они не могли, но нервов подпортили изрядно. Еловый лес сдвинулся, сомкнул колючие стены. Ущербная луна нависла, растянулась по небу недоброй усмешкой, желтой, как звериные зубы. Лицо ломило от холода, а пальцы примерзли к рулю, и поминутно хотелось бросить взгляд через плечо, чтобы убедиться, что бегущий по пятам мрак не подобрался слишком близко.

Когда клубы морозного воздуха соткались в двухметровую горбатую фигуру, увенчанную рогами-лопатами, Илья не выдержал и с криком направил снегоход на обочину. На его удачу, доехать до деревьев не позволили густые кусты. Снегоход воткнулся в них и заглох, а Илья, не докрутив двойное сальто, приземлился на спину, мягко и почти безболезненно. Вскочил сразу же, перебрасывая ружье со спины на грудь. Смахнул с бровей налипший снег, проморгался, приноравливаясь к лунному свету. Успел заметить, как удирает, высоко вскидывая тонкие ноги, громадный силуэт. Затрещали кусты, и все стихло. Лишь ветер в ушах да далекий волчий вой. Илья поежился.

Реанимировать верный «Буран» не удалось. По счастью, наст держал даже с туго набитым рюкзаком. Ружье Илья нес в руках; с предохранителя снял, палец на спусковом крючке. Так было чуточку спокойнее. Минут через двадцать он вышел к мосту, и синий указатель поведал ему, что здесь протекает «р. Ужоговица». Илья сцепил застучавшие зубы и перешел на легкую трусцу. До Веры оставалось чуть меньше двадцати километров.

* * *

Вой настиг его у самого дома, уколол в позвоночник, сделал ноги ватными. Илья обернулся в надежде разглядеть оставшийся за спиной поселок, а вместо этого увидел три тени, что отделились от монолитной черноты елового леса. Посмотрел вперед, где на пригорке тепло желтела одинокая точка, и понял, что не успеет.

Сколько деревень миновал он на пути сюда? Когда-то Илья помнил их наизусть, от указателя к указателю, но свинцовая усталость сплюснула мозг, оставив место лишь для самого важного – желания выжить, чтобы выжила Вера. А ведь можно было просто остановиться, войти в любой дом, затопить печь, дождаться утра в тепле и безопасности. Или прошерстить дворы на предмет еще одного снегохода. Но мысль, что Вера одна, сходит с ума, не зная, где он и что с ним, гнала вперед, глуша страх и усталость.

Илья сделал неуверенный шаг и замер. Она найдет меня, подумал он. Рано или поздно победит болезнь и однажды утром выйдет на улицу. А там буду я. Точнее то, что от меня останется. Или, еще хуже, услышит и выбежит меня спасать. Она может. Даже с температурой под сорок.

С глухим шлепком рюкзак упал на снег. Илья старательно вытоптал себе небольшую площадку, чтобы ненароком не увязнуть в нужный момент. Стянул варежки, принялся дыханием отогревать окоченевшие пальцы. Два ствола, два выстрела. Времени перезарядиться не будет. Илья вынул нож, прижал к ружью лезвием параллельно стволу. Не очень удобно, но времени может не хватить и на то, чтобы дотянуться до ножен.

Волки бежали слаженно, как вышколенные солдаты. В центре – высокая широкогрудая тень, по флангам – две тени поменьше. Может, на самом деле так они и атакуют, Илья ни черта не знал о волчьих повадках, но в движениях этой троицы сквозило что-то ненатуральное.

Он упал на колено, выцеливая левого. Надо снимать крайних, пока они еще в поле зрения. Обойдут с боков – пиши пропало. Илья глубоко вдохнул, вспоминая, как летом они с Верой палили по бутылочкам. С двадцати шагов она выбивала восемь из десяти. Он – всего лишь шесть.

Илья выдохнул, очищая легкие от воздуха, а руки от дрожи, и после этого счет пошел на секунды.

Двадцать шагов. Левый волк на мушке. Бежит, опустив острую морду. Выстрел, и он споткнулся, зарылся в снег, не успев даже заскулить.

Илья перевел дыхание и поймал на мушку правого. Десять шагов. Чертовски близко. Уже не просто тени, призраки с горящими глазами. От грохота заложило уши, но он все равно различал шумное жадное дыхание. Запах пороха разъедал ноздри. На мгновение Илье показалось, что он промахнулся, но серый остановил бег, завалился на бок и больше не двигался.

Ружье упало в снег. Мороз вцепился в оголенные руки, и Илья услышал, как трещит на ладонях кожа, когда он сжал нож. Пять шагов. Четыре. Илья попытался встать и понял, что ошибся – в скорости, в расстоянии, в своей готовности драться до конца – во всем. А потом, точно фары выезжающего из тоннеля поезда, из темноты на него прыгнули горящие желтые круги, и сильные лапы ударили в грудь, опрокидывая на спину. Пахнуло грязной шерстью и гнилым мясом, что-то с силой рвануло за ворот, так, что на мгновение оторвало от земли. Илья заорал, вслепую тыча ножом.

В лицо брызнуло горячим…

* * *

От мятных леденцов Верин голос, сиплый, надтреснутый, немного оттаял. Она уже не выдавливала слова, а разговаривала вполне сносно.

– Люшка, ты не простынешь? У тебя руки до сих пор холодные…

Вера накрыла его ладонь своей, тоненькой, как веточка. Илья усмехнулся невесело: еле живая, а все о нем, здоровом лбе, печется.

– Это просто ты горячая. Завтра можно печь не топить, будем от тебя греться, – неловко пошутил он. – Меньше болтай, больше отдыхай.

– Бе-е-едный мой… – тускло улыбнулась Вера. – Ты когда зашел, у тебя лицо, как простыня, белое было. Щеки – мраморные, точно обморозил! Мне так стыдно стало, что я такая размазня.

Голова ее покоилась у Ильи на коленях. В доме было натоплено, но дыхание любимой женщины все равно казалось Илье обжигающим. Припечатав его ладонь к своему животу, Вера умиротворенно прикрыла глаза. Пшеничные пряди разметались по бледному лицу. Илья осторожно убрал их, впервые заметив, как истончила и высушила зима шикарные Веркины волосы. Пальцы все еще подрагивали.

– Страшно было? – тихо спросила Вера.

Заметила-таки. Даже спросила тем единственно верным тоном, не оставляющим места для пустой бравады и никому не нужного бахвальства. И все же Илья соврал. Не мог не соврать, зная, что в сенях под лавкой спрятан подранный пуховик, залитый волчьей кровью.

– Да ну, брось, чего там бояться? Устал просто. Ты спи, лучше восстанавливайся.

Сказал уверенно, даже сам поверил на секунду. Но перед глазами стояли безлюдные улицы, засыпанные снегом, и черные скелеты деревьев, усеянные молчаливыми воронами, а где-то на краю густых теней танцевал жуткий белый призрак. И петляла обратная дорога, утопающая во мраке зимней ночи. Надсадно ревел «Буран», силясь разогнать темноту светом единственного подслеповатого глаза. И все не оставляло паскудное чувство, ничем не подкрепленная, необъяснимая уверенность, что некая сила очень не хотела, чтобы Илья вернулся. И почти преуспела в этом.

– А мне показалось, ты стрелял, – зевнув, сказала Вера. – Я проснулась, а в ушах звон такой, вот как после выстрела бывает. Я знаешь как перепугалась? Подумала, не дай бог с тобой что-то случилось.

– Ерунда какая, с чего мне стрелять? Не пацан вроде, по дорожным знакам шмалять. – Илья успокаивающе погладил Веру по плечу. – Тем более ночью. Тем более когда ты рядом.

– Знаешь, я сейчас поняла, что не слышала, как ты приехал. Ты снегоход обратно к деду Антону загнал?

Илья кивнул, хотя знал, что она не видит.

– И порохом от тебя тянет… – Она завозилась беспокойно, вцепилась в него руками, ощупывая. – Люшка, ты точно вернулся? Я не брежу?

– Точно, точно, Вер, – уверенно ответил он, хотя уверенности как раз и не чувствовал. – Я вернулся, и все хорошо…

– Ты только не вздумай заболеть… – прошептала Вера, засыпая. – Если ты заболеешь, я умру… Мы умрем, Люшка. Мы умрем. Не болей, пожалуйста.

– Не умрете, – пообещал Илья. – Я не позволю.

– Не все от нас зависит, глупенький…

– На все воля Божья?

– Воля… – вздохнула Вера. – Знаешь, Ему тревожно в последнее время. Не могу объяснить… Он и раньше за нас волновался, ну, знаешь, как наседка за цыплят волнуется… А сейчас Ему тревожно по-настоящему, взаправду.

– Не о чем тревожиться. Скажи Ему, что мы справимся. Я здесь, и я о вас позабочусь. Спи.

К счастью, Вера уже и так спала. Илья выставил ладони перед лицом – пальцы ходили ходуном. Ребенок появится через несколько месяцев, в марте – апреле, если подсчеты верны. Ни ночь, ни мертвая пустота, ни незримое ощущение недоброй силы не пугали Илью так, как близящиеся роды.

Праведные сестры

Ключи, январь

С той самой ночи Люба лишилась сна. К десяти вечера сестры, пожелав друг другу спокойной ночи, расползались по лежкам. К одиннадцати Надежда уже вовсю похрапывала, а Вера вела свои невнятные разговоры. И только Любе не спалось. Она шаталась по дому, выискивала, чем бы себя занять, но все дела были сделаны еще днем, а читать при свете одинокой керосиновой лампы не получалось даже в очках.

Иногда Любе казалось, что она вновь слышит голос Нечистого в скрипе половиц, в шуме ветра в дымоходе, но только казалось. Она знала, что в сенях никого нет и что огнистые глаза не более чем страшный сон. Вот только подойти и открыть дверь в ночь заставить себя не могла. Боялась.

К утру, когда темень на улице становилась не такой непроглядной, а сестры начинали потихоньку возиться в постелях, Люба выбиралась из дома, надевала лыжи и шла к скованному льдом Енисею. Здесь, на берегу огромной реки, что была задолго до нее и просуществует еще многие лета после, Любе становилось немного спокойнее. Тут она стояла, выдыхая в морозный воздух облака пара, пока на горизонте темная горечь ночи смешивалась с молоком наступающего дня.

Рассвет она так ни разу и не встретила. Мороз стоял такой, что в лесу трещали деревья. Еще раньше, чем солнце выплескивало багряные отсветы на верхушки вековых сосен, у Любы коченели руки и ноги. Нос краснел, истекая соплями, пальцы в толстых варежках отказывались сгибаться, стылая ломота выкручивала кости.

По своим следам Люба возвращалась домой, к сестрам, которые к этому времени уже садились пить чай с травами. Опасно так ходить, ворчала на нее Надежда, волки, не приведи Господь! Или люди лихие, поддерживала сестру Вера и фальшиво смеялась. Ясное дело, какие уж там люди. Сестры возились с приготовлениями к Новому году, и, хотя он формально все еще оставался ее затеей, Любе уже было глубоко наплевать на праздник. Нечистый открыл ей глаза, и Надино ворчание про ад на Земле перестало казаться старческим маразмом. Персональная преисподняя для бессмертных старых ворон. Не будет ни волков, ни лихих людей, ни наводнений, ни ураганов. Будут тепло, и кров, и пища в погребах. Сестры будут жить и мучиться вечно. Нечистый не даст им умереть.

Отогревая замерзшее лицо над ароматным чайным дымком, Люба кивала, соглашаясь с Надей и Верой. В тепле на нее наваливался долгожданный сон. Он клал тяжелую ладонь на Любин затылок и давил, настойчиво предлагая прилечь. И Люба поддавалась его мягким уговорам. К шести вечера она просыпалась разбитой и ничуть не отдохнувшей. А на утро, не в силах выносить тягучее ожидание непонятно чего, вновь шла на берег. Проклятый Сизиф был счастливчиком. У него, по крайней мере, были камень и гора. Как-то раз, окоченевшая, она брела по раскатанной лыжне, мечтая о горячем чае с шиповником, и вдруг, ни с того ни с сего, встала как вкопанная. Точно кто-то изо всех сил дернул ее за пояс, веля остановиться. Повинуясь неожиданному импульсу, она сошла с проторенного пути, шагнув на плотный наст. Отталкиваясь палками, неспешно катилась среди домов, уходя в глубь деревни, туда, где, занесенный снегом почти под крышу, стоял смутно знакомый дом.

Неказистая избушка, обшитая рейкой, совсем крохотная. Не для семьи, но и не для бобыля, вроде Хромого Ермила. У того дом был большой, просторный, достался в наследство от матери с отцом. Не его вина, что Бог так и не дал им с женой детишек. Здесь же жил явный одиночка. Зеленая краска на досках давно облупилась, пошла лохмотьями, точно дом обгорел на солнце. Ставни на окнах перекосило, навес над крыльцом опасно накренился влево и, казалось, держался только за счет высоких сугробов. За домом давно не ухаживали. Оно и неудивительно. Если его хозяйка дожила до Конца Света, ей, должно быть, не меньше сотни лет стукнуло. Когда Люба была еще соплюхой, Серафиме Андреевне уже перевалило за сорок.

Надо же, столько лет минуло, а имя всплыло в памяти легко, как раздутый от газов утопленник. Кто жил в доме напротив? Семья какая-то… Кажется, у них сын был примерно Надиного возраста… А через два дома кто? Молчала память, поскрипывала от напряжения, но молчала. В деревне и было-то всего домов тридцать, раньше Люба помнила всех жителей поименно. А теперь? Ближайших к матери соседей разве что… Да еще Серафиму Андреевну, как оказалось.

«Ее, пожалуй, забудешь», – подумала Люба, обходя дом по кругу.

Ставни окна, выходящего на лес, сорваны, стекло выбито толстой веткой, застрявшей в раме. На снегу вдоль стены живого места нет от кошачьих следов. На осколке стекла застыли кровавый потек и прилипший клок белой шерсти.

«Греются там, сволочи! – зло подумала Люба. – На таком морозе как не окочурились еще? Минус тридцать, небось, а может, и все минус сорок…»

Стекло противно задребезжало, когда лыжная палка воткнулась в зазор между рамами. Люба надавила, с хрустом выломав защелки из гнилых пазов. Просунув голову внутрь, с тревогой огляделась. Темно, хоть глаз коли. Да еще и пахнет скверно. Кошками. Помедлив минуту, она все же отстегнула крепления и осторожно спустилась внутрь.

Вытянув руки, Люба шла на ощупь, касаясь пальцами стен. Глаза постепенно привыкли к темноте, стали различимы силуэты мебели. Ругая себя на чем свет стоит, она добралась до кухни. Возле печи, как и ожидалось, нашлись свечи и спички.

Крохотный огонек взвился над свечой, показался нестерпимо ярким. Люба даже зажмурилась на секунду. А когда вновь открыла глаза, тут же встретилась взглядом с хозяйкой дома. Серафима Андреевна смотрела на нее со стены, с выцветшей фотокарточки в простой деревянной раме. Ни фотографий детей, ни родителей, ни других каких родственников. У Серафимы Андреевны всегда была только она сама.

На портрете ей было лет двадцать. Такой Люба ее и не видела. Ей казалось странным и неправильным, что взрослая Серафима тоже когда-то была молодой. Можно было подумать, что на фото просто какая-то девчонка, если бы не взгляд. Тяжелый, гнетущий, прожигающий до самого дна души. Похоже, свой фирменный взгляд Серафима Андреевна начала практиковать еще в юности.

Не удивительно, что в деревне ее не любили. Сложно любить человека, который смотрит на тебя, как на глиста, со смесью брезгливости и нездорового любопытства. Добавить сюда еще премерзкий характер и врожденную страсть к собиранию сплетен, и всеобщая нелюбовь гарантирована. Пару столетий назад Серафиму уже давно объявили бы ведьмой да по-тихому утопили в реке. Енисей-батюшка глубок и обширен, и не такое скрывал.

Но при всей неприязни, которую односельчане питали к Серафиме Андреевне, обращались они к ней регулярно. И с других деревень к ней приезжали. Единственный фельдшер на несколько сотен верст – тут не до жиру. Стерпится, как говорится, слюбится. Так и терпели и склочный характер, и надменный взгляд, и сплетни. Сплетничала Серафима Андреевна виртуозно, полунамеками да многозначительными ухмылками. Но зачастую от этого становилось только хуже. Известно ведь: человек чего не знает, то додумает.

Люба была уверена, что не Серафима сказала матери о беременности. Фельдшерша, по обыкновению смерив молоденькую глупую Любу испепеляющим взглядом, просто дала ей таблетки и научила, как убить зарождающуюся жизнь. Но не поделиться с кем-нибудь, пусть даже косвенно, такой сплетней Серафима Андреевна просто не могла. И мать узнала. И была такая буря, такой огненный шторм, куда там Всадникам Апокалипсиса! После того скандала не осталось ничего, только выжженное пепелище на месте семейных уз. А потом они с сестрами уехали.

Сбежали сперва в Енисейск, потом в Красноярск, потом в Кемерово, Новосибирск, Омск, Ишим, Челябинск, все дальше, и дальше, и дальше, пока не осели в поселке под Самарой, неожиданно для себя влившись в местный церковный приход. Нет, не до конца. Ни одна из них так и не смогла принять большой мир, в котором золото риз ставится превыше людских страданий, где нищие пасутся под стенами храма, а священники разъезжают на дорогих иномарках. Так и жили, мучаясь и не понимая, порвав с семьей, домом и верой отцов. И все из-за какого-то заезжего кобеля!

«Вот ведь чудно, – подумала Люба. – Как же его звали-то, туриста этого? Не помню… Павел, кажется? Что я там шептала тогда, там, в полутемном овине, на колючем сладко пахнущем сене? Паша, Павлуша… Или Петр? Нет, не помню… А эту тварь, Серафиму, даже по батюшке вспомнила!»

В сердцах она врезала фотографии кулаком. По надменной физиономии юной фельдшерши поползли трещины. С порезанных костяшек на пол закапала кровь. Зашипев от боли, Люба бросилась в спальню, служившую Серафиме еще и кабинетом. Освещенные дрожащим огоньком, перед глазами проплыли старинный шифоньер, продавленная кровать с пружинной сеткой, заваленный бумагами стол – а рядом с ним прислоненный к стене чемоданчик с красным крестом в обшарпанном белом круге.

Распаковывая бинт, Люба окинула взглядом содержимое: йод, зеленка, аспирин, вата, одноразовые шприцы. Малый джентльменский набор сельского врача. Внутри лежали еще какие-то таблетки, ампулы, мази в тюбиках, но вникать в содержимое не было желания. Люба решила прихватить чемодан с собой. Запас лекарств первой необходимости у них с сестрами имелся, но мало ли что.

Одной рукой да промерзлыми пальцами повязка получилась так себе, слишком свободная. Надо будет сестер попросить, чтобы перемотали. Кое-как завязав узелок из двух марлевых хвостиков, Люба потянулась закрыть чемодан. Неловкие руки долго не могли справиться с простыми застежками. Чемодан едва не грохнулся на пол, но Люба вовремя подхватила его, прижав к животу. Под ноги вывалилась картонная упаковка. Люба подняла ее, поднесла к глазам. Без очков разобрать было трудно, но она все же прочла название.

– Фе-но-бар-би-тал… – вслух произнесла Люба.

Она отлично знала, что это такое. Когда они поругались, мать жаловалась на расстройство сна, и добрейшая Серафима Андреевна отсыпа́ла ей полной горстью. В их селе фенобарбитал шел за снотворное. Надо же, как вовремя. Щурясь, Люба раскрыла чемодан. Так и есть – еще несколько пачек. Зачем так много? Неужели вся деревня бессонницей страдала?

Из прихожей донесся слабый шорох. Люба вздрогнула, вмиг покрылась мелкими мурашками. Она точно знала, кто медленно крадется вдоль стены. Тот, кто подбросил ей эти белые картонки с кроваво-красными буквами. Это он сейчас шумит там, не скрываясь, довольный своей новой пакостью. Люба затравленно поглядела на окно и тут же отбросила эту затею – как назло, с этой стороны снегу навалило по самую форточку. А шорох из прихожей становился все громче и отчетливее. И он приближался.

Не в силах пошевелиться, Люба сидела на табуретке, стиснув в кулаке упаковку фенобарбитала. Ничего не осталось, кроме этого шуршания, точно кто-то идет, подволакивая больную ногу. Неприятный звук, особенно жутковатый в пустом темном доме. Все ближе и ближе. Шурх… Ш-шурх… Ш-ш-шурх…

Когда из-за угла появился лохматый кошачий зад, Люба выдохнула с таким облегчением, что, казалось, еще немного, и выдует легкие. Котяра – матерый сибиряк разбойничьей рыжей расцветки – встрепенулся, с удивлением глядя на незваную гостью. Только сейчас Люба обратила внимание, что в разоренной постели Серафимы Андреевны обустроено маленькое логово, устланное рыжей шерстью.

Кот измерил Любу недовольным взглядом, признал безопасной и продолжил свое дело. С жутким шуршанием – ш-ш-шурх! – втащил в комнату дохлого зайчонка. Деловито доволок его до кровати и там встал, нависнув над тушкой, готовый защищаться со всей яростью маленького хищника.

Люба поспешно распихала по карманам фенобарбитал, подхватила оплывшую свечу и пошла к выходу. Рыжий сибиряк провожал ее немигающим взглядом зеленых глазищ, она чувствовала их сверление между лопаток. Одичалый кот и медленно дичающий человек расходились каждый со своей добычей. Раскрытый чемоданчик Люба оставила на столе. Если она правильно поняла все, что случилось сегодня, она уже взяла единственное нужное лекарство.

* * *

Елку срубили день в день, пышную широколапую красавицу, невысокую, но стройную. Приволокли в дом, расправили смятые ветки, воткнули в заранее заготовленную крестовину. Едва оттаяв, она сразу пустила по комнатам терпкий аромат хвои и смолы и еще какую-то неуловимую нотку, от которой даже у Любы, ходившей мрачнее тучи, в душе что-то радостно запело. Предстоящее торжество по-прежнему не радовало ее, как в той шутке про фальшивые новогодние игрушки, но появилась некая звенящая уверенность в правильности происходящего. Это было им попросту необходимо. Им всем.

Глядя на сестер, Люба понимала, что невольно запустила механизм излечения. Они изменились. Впервые осознали, что долгий выматывающий бег к родному дому закончен. Что можно выдохнуть, упасть и отлежаться, восстанавливая силы. А потом встать, отпустить то, что так беспокоило все эти месяцы, и начать жить дальше. Жаль, что это случилось так поздно. И жаль, что все это лишь самообман. В беге был смысл, была цель. Нечистый отнял у них последнее.

Отмытые от пыли елочные украшения отражали довольное лицо Веры, в стеклянных боках шаров ставшее еще круглее обычного. Скинув лет десять, младшая порхала вокруг елки, румяная, улыбчивая, словно и не было бессонных ночей, наполненных стыдом и слезами. Даже седые косы ее, по случаю праздника украшенные тонкими зелеными лентами, взметались, как живые, следуя поворотам головы. Растягивая по шторам самодельные гирлянды, Вера выглядела абсолютно счастливой. Она и была счастливой. И от этого Любе становилось еще горше.

Надежда с самого утра возилась у печки. В одном из домов она отыскала мешок сухого молока и теперь, красная, но бодрая, развлекалась готовкой. Из них трех выпечка лучше всего давалась именно Надежде. Особенно мягкие, пышущие жаром шанежки, по вкусу неотличимые от тех, что пекла им когда-то мама. Как раз сейчас Надежда раскладывала по лепешкам сырого теста горки толченой картошки. Закончив, проворно подхватила противень, отодвинула заслонку.

Люба поспешно отвернулась, страшась увидеть в жаркой утробе печи огненные уголья дьявольских глаз. Но нет, сегодня Нечистый ничем себя не обнаружил, будто смытый праздничным настроением. Молчал скрипучий старый дом, уютно потрескивали в печи березовые поленья, и нигде, ни в чем не проявлялся его жуткий тихий голос. Даже ветер стих, перестав тревожить Любу издевательским хохотом из трубы. Погода установилась такой небывалой тишины, словно кто-то выключил время. Звезды на небе зажглись рано и сияли ярко-ярко, по всем приметам предвещая ясную морозную ночь. Одну из тысяч, что им предстоит прожить на разлагающихся останках былого мира.

Встав на табурет, Люба по-мужски сноровисто вогнала в деревянную стену гвоздь. Примерилась, подергала выпирающую на полсантиметра шляпку пальцем и осталась довольна. Выдержит. Часы с кукушкой лежали рядом, на столе, свесив гирьки на цепочках почти до самого пола. Тяжелые гирьки в форме еловых шишек, а сами часы стилизованы под сказочный теремок, украшенный затейливыми резными белками, птицами и ежами. Единственные рабочие часы во всей деревне.

Электроника давным-давно досуха высосала батарейки и аккумуляторы, разрядила в ноль. Кончился завод у механических будильников. Как ни пыталась Люба реанимировать старых советских монстров с поэтическими именами вроде «Ракета», «Витязь» или даже «Янтарь», но они оставались мертвыми. А часы с кукушкой продолжали тихонько нарезать время, пересекая секундной стрелкой черту за чертой.

Когда Люба нашла их, гирьки-шишки сползли едва до середины своего пути, который обычно проделывали за неделю. То есть работали они от силы дня четыре. Значит, кто-то подводил их, подтягивал гири наверх, задавая механизму новый виток работы? Люба ничего не сказала сестрам. Она знала, кто стоит за этой милой с виду находкой. И даже понимала, что он пытается ей сказать. Ее собственные наручные часы, с которыми она не расставалась с самого начала конца, безнадежно убежали вперед. А между тем время было очень, очень важно. Все должно случиться в полночь, самый сатанинский час. Видимо, даже ад на Земле не мог заставить Нечистого отступить от старых правил. Потому-то Люба принесла часы в дом Хромого Ермила и повесила на стену, где отродясь не висело ничего, кроме календаря.

К мягкому хвойному запаху примешался аромат свежей сдобы: в печи поспевали шанежки. Надежда священнодействовала над черным чугунным котлом, твердо вознамерившись приготовить плов, невзирая на ограниченный набор продуктов. Вера намывала полы, напевая под нос «В лесу родилась елочка». Всюду горели свечи и лампы, вместе дающие столько света, что ночь обиженно втянула обожженные щупальца. Часы завершили еще один отрезок, заскрежетали и принялись отбивать бой, выдавливая крохотные дверцы серой кукушкой. До Нового года оставалось чуть больше трех часов.

– Тьфу ты, пропасть! – испуганно выдохнула Вера, при первых ударах подпрыгнув как ужаленная. – Все никак к этой холере не привыкну! Любаш, ты зачем ее приволокла? У тебя ж свои часы есть.

Люба тепло улыбнулась сестре, старательно скрывая под добродушным лицом другое, отчаянно кричащее во весь голос:

– С ними веселее как-то. Кремлевских курантов нет, так пускай у нас свои будут, собственные.

Она утерла лоб тыльной стороной ладони, стирая мелкие капельки пота. В доме действительно становится душновато, или нервы шалят?

– Бабоньки, а может, передохнем чуток? Чайку выпьем, посидим, а то ж с утра на ногах! Да и дом заодно проветрим.

– Умаялась? – ехидно проскрипела Надежда, засовывая котелок в печь. – Полгвоздя заколотила, не вспотела ли? Некоторые, между прочим…

– Вот и посиди давай! – отрубила Люба, выталкивая сестру с кухни. – Отдохни, я пока на стол подам. Где у нас тут варенье?

– В ящике, под крупами. Земляничное бери. Земляники хочу…

Люба понимала, что ворчит Надежда по привычке. В силу возраста уже не может иначе. Но и отдохнуть ей хочется тоже в силу возраста. Люба достала три чайные чашки, расписанные гжельскими узорами. Аккуратно придерживая горячий заварник прихваткой, наполнила их, как привыкла с детства: почти наполовину – для Надежды, на самое донышко, только чтобы подкрасить кипяток, – для себя и Веры. Всем без сахара. Из ящика с крупами вытащила пыльную банку с земляничным вареньем, тягучим и сладким даже на вид. Дождавшись, пока Вера, сполоснув ладони под рукомойником, покинет кухню, Люба вынула из кармана горсть таблеток и высыпала сестрам в чашки. Главное, не торопиться, время еще есть. Чаю сегодня ожидается много.

Когда она подавала чашки на стол, руки ее дрожали.

* * *

За час до полуночи Надежда начала клевать носом. Сидя на лавке, словно нахохлившаяся ворона, она яростно сопротивлялась сну, вскидывала клонящуюся к столу голову и бессмысленно обшаривала комнату мутными глазами. С третьей чашкой фенобарбитал наконец дал о себе знать. Вера неторопливо прихлебывала чай, вяло покусывая холодную шаньгу. Решимость таяла, и Люба украдкой косилась на часы, мысленно подгоняя неторопливые стрелки.

– У-уф-ф-ф… – Надежда встрепенулась, зябко поведя плечами, отчего ее сходство с большой сонной птицей только усилилось. – Не досижу. Что-то умахалась я, девоньки. Совсем сил нет. Тяжко… Прилечь надо…

Тяжело опираясь рукой на стол, она поднялась и медленно, шаркая ногами, побрела в спальню. Вера попыталась ее остановить, но без особого энтузиазма. Глаза слипались и у нее.

– Надюща, сядь. Часок потерпеть. Зря готовились, что ли?

– Нет, нет, нет… В люлю и на боковую… Напраздновалась… Ну вас…

Бормоча под нос, Надежда скрылась в темной комнате. Скрипнула кровать, и уже через минуту раздалось тихое похрапывание. Люба торопливо снялась с места, принялась собирать посуду.

– Ты чего, тоже спать? – удивилась Вера. – А Новый год как же?!

Стараясь не глядеть сестре в глаза, Люба попыталась под шумок забрать и ее чашку.

– Нет. Нет, конечно. Чаю налью только. Давай и тебе налью? Горяченького, а?

– Не-е-е… Не хочу… Вода какая-то… Привкус такой, горьковатый… Будто кошки в рот нагадили…

Вера снова хихикнула. В животе у Любы похолодело. Против воли она украдкой стрельнула глазами на ходики.

– Кошек тут навалом, – неловко отшутилась она. – Надя снег набирала, может, не заметила сослепу.

– Ко-о-ошки… – угрюмо протянула Вера. – Твари подколодные… С матерью-то как нехорошо вышло, да?

Люба замерла с грудой посуды на руках. О смерти матери и том, что случилось после, они не говорили совсем. Будто подписали какое-то молчаливое соглашение. Почему же сейчас Вера начала этот тяжелый, неприятный разговор?

– Нехорошо вышло, – повторила Вера. – Не по-божески.

Люба молчала, прижимая к груди тарелки и чашки, исписанные синими узорами, словно какой-то диковинной татуировкой. От размеренного тиканья часов задергался левый глаз.

– Не по-Божески, да, – хрипло выдавила Люба.

– А почему так, а? – не унималась младшая. – Почему же Он это допустил?

– Неисповедимы пути… – начала было Люба, но Вера не дала ей закончить:

– Чушь какая! Чепуховина!

Она наклонилась к чашке, вроде бы сделать глоток, но Люба успела заметить, как блестят влагой уголки ее глаз. Тарелки вернулись на стол, обиженно звякнув. Люба устало присела на край скамьи и, протянув руку через весь стол, положила ее на ладонь Веры. Некстати отметила, что кожа у сестры такая же морщинистая и дряблая, как у нее самой. Почти шесть десятков, не девочка уже, а все еще удивительно. Все еще хочется утешить эту седую старуху, заключить в объятия, назвать ее маленькой и пообещать, что все будет хорошо. Уже совсем скоро.

– Ты же с Ним… – Люба запнулась, подыскивая слова. – Говоришь с Ним… Ты… Ну, Он с тобой говорит же…

Шмыгнув носом, Вера подняла красные глаза на сестру. Блестящие капли дрожали на ресницах.

– Говорит, говорит. Только Он все больше про свое, про неисповедимое. – Она невесело усмехнулась. – Я спрашиваю, молю Его ответить, почему такие ужасные вещи случаются с хорошими людьми, а Он…

– Молчит?

– Улыбается… грустно-грустно так. Я не вижу, понимаешь? Слышу только. Словно кто на флейте играет. Всего две нотки, а такая грусть в них… бездонная. – Вера покатала в руке чашку, глядя, как льнет к белым краям холодная коричневая вода, как вздымаются со дна черные чаинки. – Я Его спрашиваю: почему? Почему Он допустил столько несправедливости и продолжает ее допускать до сих пор?!

Слезы все-таки упали, беззвучно впитались в чистую праздничную скатерть. Сердце рвалось на части, и Люба поспешно сжала сестрину ладонь:

– Эй, ну что ты, дуреха?! Будто не знаешь, не видишь сама, что нет в том ничего божественного? Будто не знаешь, чьи это проделки?

– Проделки… – горько повторила Вера. – Будто про пацана нашкодившего говорим, что окно в школе футбольным мячом высадил! Убийство? Проделки Дьявола! Война? Проделки Дьявола! Глад, хлад, мор людской – проделки, понимаешь, Дьявола, провались он ко всем чертям! Что ж Он не возьмет его за ухо да не оттреплет как следует за такие проделки, а?! В угол поставить, и вся недолга!

Сквозь слезы она смотрела на сестру. Большим пальцем Люба погладила ее запястье, тонкое, похожее на детское.

– Ты сейчас всерьез меня спрашиваешь, да?

Вера кивнула:

– Да. Он же Всемогущий, верно? Он же создал все, весь этот мир создал, так что Ему стоит?! Почему он просто не возьмет и не уничтожит все злое, чтобы все доброе расцвело?!

Ожесточенно кусая губы, и без того съеденные до мяса, Люба молчала. В ожидании ответа молчала и Вера. Из спальни доносился негромкий храп Надежды.

– Знаешь, что я думаю? – решилась наконец Люба. – Ну, почему Бог терпел все это зло, всю несправедливость? Я думаю, что Он… ну, знаешь… – Она неопределенно покрутила свободной рукой в воздухе. – Единое целое, понимаешь? Посмотри только, подумай, ведь ты любишь себя, так? Человек любит свои руки, ноги, глаза… поджелудочную, в которой, может, рак поселился…

– Типун тебе… – шмыгнула носом Вера.

– Зло – оно ведь как болезнь, как больной зуб – ты никак не можешь найти времени, чтобы сходить к врачу и вырвать его… Он тебя мучает, терзает, а ты все думаешь: ну, терпимо, завтра схожу…

– Зубы рвать больно! – плаксивым детским тоном пожаловалась Вера.

– Конечно, больно! – подхватила Люба. – А теперь подумай: Бог создал все из ничего, да? Но ведь ничто не получается из ничего?! Нельзя взять пустоту и сотворить… сотворить…

– Стол? – подсказала Вера, похлопав для наглядности рукой по столешнице.

– Стол, – кивнула Люба. – Стул, скатерть, человека… ангела… И я думаю… Понимаешь, я думаю, он творил из того, что было. Из себя. И теперь все сущее – это такая же его часть, как органы у человека. И может быть… понимаешь, может быть… зло, Дьявол, называй, как хочешь… может, это не просто больной зуб, а какой-то важный орган? И непросто вот так взять и решиться…

Она смолкла, сама ошарашенная тем, что сказала. Потрясение оказалось столь глубоким, что она даже не сразу заметила, что Вера требовательно теребит ее за руку:

– А теперь что же?

– Что?

– Решился-таки? Сходил к врачу и лег на операцию?

Прежде чем ответить, Люба помедлила, обдумывая.

– Да, – наконец выдала она. – И вырезал пораженный орган. С корнем.

– И теперь нет ни злого, ни доброго… – сонно пробормотала Вера в чашку. – Есть только мы… И нечему расцвести… Да и не для кого.

В эту минуту, бесцеремонно оборвав Веру, громко скрежетнул часовой механизм, и ходики принялись отбивать время.

– Бом-м-м! – говорили часы. – Бом-м-м!

– Ку-ку! – вторила им деревянная кукушечья голова, высовывая острый клюв из дверцы. – Ку-ку!

Люба неуверенно протянула сестре чашку с остатками чая. Та в ответ протянула свою. Чашки невесело чокнулись.

– Ну, с Новым годом, что ли?

– С Новым годом! – эхом откликнулась Вера. – С первым годом после Конца Света.

Проклятущие ходики гудели и куковали раздражающе долго. Не было в их бое ни величия, ни мощи Кремлевских курантов. Крохотному механизму недоставало силы, чтобы вновь раскачать маховик времени. Затея не сработала, и Вера почувствовала это.

– Тоска-а-а-а… – протянула она, залпом допив чай.

– Надо бы желание загадать… наверное, – смутилась Люба. – Помнишь, раньше на Новый год всегда на бумажке писали?

– Конечно. Такая суета – написать, поджечь, пепел в шампанское стряхнуть, да еще и выпить успеть! Всегда боялась не успеть.

– И всегда успевала, – улыбнулась Люба.

– Бом-м-м! – на последнем издыхании отозвались часы.

– Ку-ку! – из последних сил выдавила кукушка.

– Двенадцать… – отрешенно пробормотала Вера. – Вот и все. Пойду-ка и я прилягу. Ты как ложиться станешь, подкинь дровишек… Что-то зябко сегодня.

Она выбралась из-за стола и, кутаясь в шаль, побрела к печке нетвердой походкой перебравшего человека. На полпути остановилась, оперлась на темные бревна стены. Мутные глаза спрятались за набрякшими веками.

– Ох, и штормит же от твоего чая, Любка. Не иначе, подсыпала чего?

Люба застыла – спина неестественно прямая, пальцы впились в край стола. Вдоль позвоночника, неприятно щекоча, побежала струйка холодного пота. Вера хихикнула и полезла на печь. Старенькие занавески качнулись, скрывая пятки в шерстяных носках. Из-за занавесок донесся протяжный зевок, наполненный смертельной усталостью. И тишина. Только треклятые ходики едва слышно тикают: тик-так, тик-так.

Сцепив ладони в замок, Люба еще долго сидела неподвижно. Лишь когда стрелки перетекли на без пяти час, порывисто встала, подошла к часам и решительно остановила раскачивающийся маятник, похожий на давно не чищенную медную сковороду. Часы заснули безропотно. Умерли легко и безболезненно.

Пройдя по комнатам, Люба старательно задула все свечи, затушила лампы. Оставила одну, чтобы не спотыкаться в темноте. Движения сделались ходульными, и Люба боялась упасть на ровном месте. Ощущая себя механическим человеком из старого фантастического фильма, она двинулась в спальню. Тень ее, изуродованная тусклым светом, кралась впереди, неестественно громадная и пугающая.

На секунду заслонив собой узкий дверной проем, Люба оказалась в полной темноте. Откуда ни возьмись накатил страх, тягучий, как смола, пахнущий серой. Померещился покрытый косматой шерстью горбатый силуэт, замерший в изголовье Надиной кровати. Но на поверку мрак оказался не таким уж непроглядным, и напряженные глаза быстро перестроились. На вбитом в стену гвозде висела пуховая шаль. Просто шаль, и ничего более.

Ощупывая тьму трясущимися пальцами, Люба шагнула и встала в изголовье. Дыхание Надежды, скупое и прерывистое, слышалось еле-еле. Иногда оно вроде как пропадало совсем. Тогда Люба застывала, тоже стараясь не дышать, до последнего упрямо надеясь, что вмешиваться не придется. Но затем следовал глубокий вдох, и Люба в отчаянии сжимала кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони.

Она перегнулась через спинку кровати, склонилась над сестрой. Старшей сестрой, которая всегда была рядом, и в радости, и в горе. В основном в горе, потому что счастья им довелось видеть не так уж и много. И теперь эта ворчунья, надежная, как скала, как крепость, лежит здесь, в доме человека, которого нет, посреди деревни, жителей которой не стало, на севере страны, которой больше не существует. Лежит, беззащитная, слабая, усталая. Надежда, потерявшая надежду. А она, Люба, никак не может решиться сделать то, самое важное…

– Чего ты медлишь, отпусти ее! – скрипнула под ногой половица.

Люба прикоснулась ко лбу сестры сухими губами. От Надежды несло жаром и кислым запахом старости. Придерживая сестру ладонью под затылок, Люба осторожно вытащила из-под ее головы слегка влажную подушку. С трудом подняла, будто та была набита кирпичами, а не скомканными перьями, и аккуратно опустила на спрятанное темнотой лицо сестры.

Через пять минут Люба покинула комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Там все осталось без изменений. Только подушку она забрала с собой. И еще Надежда перестала дышать.

Прижимая подушку к груди, Люба остановилась напротив печки. Маленький мешочек с перьями отяжелел настолько, что руки с трудом удерживали его. Точно впитал в себя… Люба испуганно посмотрела вниз, почти ожидая увидеть кровь, но нет, выцветшая наволочка в цветочек оказалась чистой. Да и откуда бы взяться ей, крови этой? Так, пот да, может, слюны немножко. Всхлипнув, Люба поспешно полезла на печку. Пока еще осталась решимость, пока не покинули остатки сил.

Здесь, на печке, духота казалась запредельной. Лоб и виски тут же взмокли. Люба на четвереньках подползла к сестре и прилегла рядом, положив подбородок ей на плечо. Странно, у печки весь день возилась Надя, а сдобой пахнет от Веры. И еще цветами пополам с какой-то химией – то ли шампунем, то ли мылом. Ощутив ее присутствие, Вера шевельнулась во сне.

– Любаша?.. – пробормотала она, не просыпаясь. – Ты чего это?

– Ничего. Ничего, хорошая моя, все нормально. Ты спи, спи давай.

Из последних сил держась, чтобы не разрыдаться, Люба уткнулась в скатанную валиком старую шубу. Нос защекотало от пыльной шерсти. На ее затылок легла горячая ладонь.

– Любаша, а ты желание загадала? – Шепот Веры тоже был горячим.

– Нет, хорошая моя, не успела…

– И я не загадала. – Вера зевнула и сонно заплямкала губами. – Я уже давно ничего не загадываю… Все равно ничего не сбывается…

– А чего бы ты хотела? – хрипло спросила Люба.

Вера молчала. Слышно было, как постреливают дотлевающие угли в печи. Молчала она долго, и Люба решила, что сестра вновь заснула, но та вдруг ответила:

– Я бы загадала, чтобы все это наконец кончилось.

Люба шмыгнула носом и повернулась к сестре. Света оставленной на столе лампы едва хватало, чтобы разглядеть нечеткий абрис простодушного круглого лица. Люба быстро чмокнула Веру в щеку и почувствовала, что сестра улыбается.

– Все скоро кончится, обещаю, – прошептала Люба. – Я люблю тебя…

– Бог есть любовь… – невпопад мечтательно протянула Вера.

И засопела, сладко-сладко, окончательно провалилась в блаженный сон. Вера, потерявшая веру. Люба лежала еще минут десять, выжидая, когда дыхание сестры выровняется. Руки ее тряслись, укладывая неподъемную подушку на родное лицо. Вера дернулась, пытаясь освободиться, но Люба навалилась всем телом, с силой прижала к себе. Она ожидала, что Вера начнет царапаться, отбиваться, может, даже попробует ее скинуть. Однако вместо этого ощутила лишь мягкое прикосновение горячечных ладоней на своих плечах.

Младшая сестра обнимала ее.

* * *

Люба не знала, сколько пролежала вот так, сотрясаемая рыданиями, на теле мертвой сестры. Давным-давно обмякли Верины руки, не вздымалась судорожно грудь, силясь накачать в легкие живительный воздух, а она все лежала, не в силах сдвинуться с места, зарываясь лицом в мокрую от слез подушку.

Наконец, пересилив себя, Люба спустилась. Оставалось еще одно незаконченное дело. Дом притих, и тайно живущий в нем ничем не давал о себе знать. Будто и не было его вовсе. Но Люба знала, чувствовала хребтом: Нечистый где-то рядом. Наблюдает за ней из-под косматых сросшихся бровищ. Плевать! Не для него она сделала это, а для сестер. Любовь, сохранившая любовь. И теперь ее сестры на Небесах, под рукой мудрого Создателя, а Нечистый пусть хоть хвост с досады сгрызет. Ну а ей… ей тоже пора.

В кладовке нашелся моток пропахшей псиной веревки. Не слишком приятно отправляться на такой в последний путь, да и шут с ним. Скоро предстоит привыкать к запаху серы и смолы, так что можно потерпеть маленькое неудобство. Отрешенно глядя, как ее пальцы, точно живые, свивают скользящую петлю, Люба с удивлением подумала, что не чувствует страха. Только усталость.

Встав на табурет, она примотала петлю к массивному крюку, торчащему из потолка. У Хромого Ермила не было детей, а крюк для колыбели-зыбки был. Потому что так положено. Точно такой же крюк был вделан в потолок и в сгоревшем доме ее матери. На нем когда-то покачивалась люлька, в которой спала сперва Надя, а потом Люба. Маленькой Вере в зыбке качаться уже не довелось, кто-то из односельчан подарил матери удобную детскую кроватку. В голове мелькнул образ нерожденного ребенка, которого она… но Люба тут же прогнала его прочь. Смертью больше, смертью меньше – место в аду она себе заработала давным-давно.

Люба набросила петлю на шею, примеряясь. Подтянула веревку на ладонь повыше. Теперь должно хватить. Оттолкнуться двумя ногами, и пропади все пропадом. Извращенцы всякие говорят, что это даже приятно. Но перед этим еще кое-что.

Спрыгнув с табурета, она подошла к столу, сняла лампу и с силой запустила ею в угол. Освободившееся пламя недоверчиво лизнуло пол, стены. Люба подбросила ему смятую скатерть, сорвала занавески и тоже зашвырнула в крепнущий огонь. Повалил густой черный дым. Старый дом испуганно затрещал.

Она вернулась, просунула голову в петлю. Обстоятельно выбрала из-под веревки волосы, чтобы не защемить. Стекла отражали зарождающийся пожар, и это немного успокаивало. Пусть все выгорит дотла. Ни Люба, ни ее сестры не достанутся этим проклятым четвероногим тварям. С этой мыслью она оттолкнула табурет, совершая короткий полет навстречу судьбе.

Веревка больно обожгла морщинистую шею, впилась под подбородок, передавила горло. Люба с трудом сдержала естественный порыв схватиться руками, подтянуться и вдохнуть хотя бы глоточек кислорода. Пересиливая себя, она висела, как боксерский мешок, и глупо крутилась вокруг своей оси. Глаза постепенно заполнялись черными точками. Скапливаясь по краям, они стягивались к зрачку, стремясь поглотить его, погрузить в вечную тьму, наполненную покоем и смирением.

В ушах отдавался бешеный стук сердца, неуверенный треск огня… и что-то еще. Какой-то странный звук, похожий на… Он шел с улицы, постепенно нарастая, становясь плотнее и объемнее. Давая себя узнать. И вот он уже поглотил все остальные звуки, смял их, растоптал, заполнив собой всю вселенную, – громогласный рокочущий дьявольский рев.

С громким стуком распахнулась входная дверь, от мощного пинка ударилась о стену дверь в сени, и на пороге возник он. Горбатый, поросший свалявшейся шерстью, угрюмо наклонил витые бараньи рога. В блеске пламени и дымном чаду он ввалился в дом, стуча копытами по деревянному полу, заставив Любу задрожать от ужаса. Она забилась в петле, как пойманная рыба, размахивая руками и ногами. На мгновение зрение прояснилось, и глаза Любы удивленно расширились.

На пороге стоял пожилой мужчина в пышной меховой шубе и мохнатой шапке. За его спиной, на улице, угадывались очертания рычащего снегохода. Мужчина стянул шапку, обнажив блестящую лысину, отчего сразу стал еще старше. Его черные глаза с любопытством взирали на бьющуюся в агонии Любу.

– Де-е-евушка!.. – игриво протянул он. – Вы делаете за меня мою работу!

Люба потянулась к веревке, но сил уже не осталось. Беспомощно трепыхаясь, чувствуя, что жизнь покидает ее старое измученное тело, а темнота в глазах все сильнее стягивает кольцо вокруг зрачка, она наблюдала, как незнакомец проворно накрывает покрывалом, не успевший толком разгореться, огонь.

В ноздри полез горький запах дыма. Нет, хотела закричать Люба, нет, пожалуйста! Но даже хрипа не вырвалось из передавленного горла. Мужчина подошел поближе, по-птичьи склонив голову набок, точно прислушиваясь. На его гладко выбритом лице блуждала довольная улыбка. Но не это заставило Любу неслышно закричать от ужаса. Вместе с холодом в раскрытую дверь, настороженно поджав уши и подняв хвосты, входили кошки.

Мужчина обернулся, подхватил на руки ближайшую – тощую черную тварь с вытекшим глазом – и нежно почесал ее за ухом. Та довольно мурлыкнула в ответ. Руки Любы подергивались едва-едва, и мужчина безбоязненно подошел вплотную.

– Я сниму тебя, как только ты сдохнешь, – сказал он, глядя в затухающие глаза Любы. – Положу на пол, будь уверена. Они сожрут тебя и твоих дохлых сестер.

Его ухмыляющаяся морда становилась все больше, и больше, и больше, пока не закрыла собой весь белый свет. А потом внезапно стянулась в крохотную точку, по краям которой плескался иссиня-черный мрак. Он накатывал тяжелыми волнами, пока не перехлестнул через край и не затопил все вокруг, включая незнакомца и кошек.

Умерли Надежда, Вера, а за ними и Любовь.

И началось Ничто.

Братство Судного дня

Нижний Новгород, март

Раскатистый грохот ударил по ушам. Макар по инерции сделал несколько шагов и замер. По притихшей улице, раздирая прохладный весенний воздух, со всех ног улепетывало гулкое эхо. Макар с радостью последовал бы за ним, но не смел.

– Вот ты и влип! – довольно ухмыльнулся Енот. – Нашла коса на камень!

Енот всегда появлялся слева, чуть позади, на самом краю периферийного зрения. Пристал к Макару после Савельевской и никак не желал отцепиться. Приходил, когда вздумается, и так же внезапно пропадал. Плелся следом, гундосил невпопад, язвил, ругался. Призрачный Енот оказался на редкость занудным типом. Макар старался не обращать на него внимания, но удавалось не всегда.

Разрозненные детали сложились, наконец, в единую картину. Сбитые в кучу легковушки, сложенные друг на друга серые мешки, то ли с песком, то ли с цементом, сваленные горкой автомобильные покрышки. Не просто мусор – баррикады. И над всем этим – главный оборонительный рубеж: припаркованный поперек улицы новенький ЛиАЗ. То есть новеньким он был до того, как превратился в фортификационное сооружение. Кто-то проколол колеса, и автобус стоял на ободах, распустив квашню спущенной резины. Окна переделали в узкие бойницы, заменив выбитые стекла неплотно подогнанными листами жести. Металлический бок покрывали грубые граффити, какие-то матюги и слоганы с угрозами, неумело нанесенные аэрозолью. В середине, в обрамлении схематично нарисованных черепов, красовалась крупная надпись:

БРАТСТВО СУДНОГО ДНЯ

Скворцов демонстративно поднял руки. Заодно огляделся. На крыше ЛиАЗа мешки с песком, из которых торчит здоровенный ствол. Настоящий армейский пулемет, не какая-нибудь китайская игрушка. Над ним покачивалась лопоухая голова странной вытянутой формы. Макар медленно покрутился вокруг своей оси, понимая, что толку от этого чуть: под дутой курткой можно было спрятать не то что пистолет – небольших размеров автомат. Скворцов просто пытался разрядить обстановку, показать, что он не враг, не злодей и вообще безоружен. Это было не совсем правдой, в наплечной кобуре грелся подобранный в пути ТТ. Да еще скальпель в нагрудном кармане. Но под прицелом пулемета пользы от них, как от рогатки против танка.

– Ты! – донесся из пулеметного гнезда крик, в котором паники было больше, чем угрозы. – Давай! Иди сюда! Только медленно!

– Слышал, чё говорят?! – Голос Енота полнился мстительным удовольствием. – Шевели ластами, падаль!

Он злобно толкнул Макара в плечо, сбивая с шага. Получилось. У Енота почти всегда получалось. Когда Скворцов пытался врезать ему в ответ, то неизменно промахивался.

Пересиливая себя, Макар медленно пошел к автобусу. Предвосхищая приказ, руки положил на затылок, глаза опустил, исподволь поглядывая по сторонам. В ожидании пулеметной очереди тело нестерпимо зудело. Под ногами чавкал гниющий ковер палых листьев, лежащих еще с осени. Кроссовки давно промокли, однако рисковать, сходя с невидимой пунктирной линии, прочерченной взглядом пулеметчика, не хотелось. Судя по голосу, нервы у того ни к черту, а в обращении с таким оружием дрогнувший палец может стоить очень, очень дорого.

– Стой! Куртку расстегни! Медленно!

Обладателю визгливого ломающегося голоса страсть как хотелось казаться отважным бойцом. Даже прячась за мешками и пулеметом, он отчаянно трусил. Макар, подняв голову, впервые рассмотрел пулеметчика вблизи. Так и есть, подросток. Лет семнадцати, должно быть. Вытянутое рыбье лицо поросло клочковатой пегой щетинкой, в ушах чернеют дыры тоннелей. Посреди неровно выбритой макушки широкая полоска ирокеза. Из-за нее голова пулеметчика издали напоминала ракетный конус.

– Я сказал, куртку расстегни! Быстро!

– Сперва ты говорил расстегивать медленно, – как можно спокойнее напомнил Макар.

Белесые брови пулеметчика поползли вверх:

– Чё?!

– Хрен через плечо! – вполголоса ругнулся Скворцов. Вслух же крикнул: – Может, мне и штаны сразу снять?

– Чё?.. – глупо повторил парень и от удивления заморгал, часто-часто. – Зачем?!

– Ну, твой дружок ко мне со спины крадется. – Макар уже совсем успокоился и вовсю развлекался, подначивал. – Я подумал, снасильничать хочет.

За спиной громко выругались и клацнули затвором. Второго парня Макар заприметил, пока шел. Сначала решил, что Енот увязался следом, но на самом краю видимости мелькнули армейские ботинки на высокой шнуровке, из которых росли тощие ноги в гражданском камуфляже. Чужие ноги, не Енотовы.

– Куртку давай расстегивай, комедиант, мля!

Стоящий за спиной, похоже, постарше, года на четыре. Голос грубее, увереннее. Нотки властные. Он в этой паре за старшего. Не подросток – молодой мужчина.

– Оружие есть?!

– Конечно, есть! Только дебил будет сейчас без оружия расхаживать! Я что, похож на дебила?

Позволив раздражению высунуться наружу, Макар неторопливо развернулся. Надо было запутать этих малолетних придурков, огорошить посильнее.

– Вот ты мне скажи, я похож на дебила, да?!

Второй действительно оказался старше. Долговязый узкоплечий бородач лет двадцати двух, с АКМ наперевес, сканировал Макара серыми глазами. Камуфляжная «цифра» и бронежилет с надписью «ПОЛИЦИЯ» явно были ему велики. Худое скуластое лицо в обрамлении черной бороды – бесстрастно. На макушке такой же дурацкий гребень, как у пулеметчика. На носу очки в толстой хипстерской оправе. Линзы толстые, значит, носит их не по воле моды. До конца света этот задохлик мог работать каким-нибудь системным администратором или айтишником. Он выглядел поумнее своего товарища, а значит, был опаснее. Но ненамного.

На вопрос Макара Очкарик ответил красноречивым покачиванием автомата. Дескать, не болтай, а выполняй. Магазин оплетала синяя изолента, и Скворцов едва не засмеялся, сообразив, что парень примотал к нему еще один, как в видеороликах про войну. Сдержался, памятуя, что оружие у идиотов все же заряжено. Повинуясь приказу, расстегнул молнию, разведя полы куртки в стороны. Безропотно дождался, пока Очкарик освободит его от оружия. Наконец, подгоняемый стволом автомата в спину, двинулся к автобусу.

– Допрыгался, сука! Допрыгался! – веселился Енот, вновь возникший за левым плечом. Семеня следом, он едва не подпрыгивал от возбуждения. Макар с трудом сдержался, чтобы не съездить ему локтем в горло.

ЛиАЗ перегородил узкую улочку от дома до дома. Небольшой проход занимали аккуратно уложенные мешки с песком. Огневых точек здесь было на целую роту. Протиснувшись в проход, Макар оказался внутри маленькой крепости, обустроенной с неброским спартанским удобством. С другой стороны улицу тоже перегораживал автобус, а за ним наверняка тянулась аналогичная полоса препятствий. Между двумя ЛиАЗами образовался небольшой дворик с просторным камуфляжным тентом по центру.

Под тентом, окруженный битыми кирпичами, горел костер, над которым на походной треноге висел закопченный котел. Легкий ветер донес до Макара запах мяса, жареного лука и еще чего-то, давно забытого, неимоверно вкусного. Очкарик автоматом указал на стоящие у костра плетеные кресла-качалки. Макар сел, вытянув к огню промокшие ноги. В тепле тело размякло, растеклось киселем. От аппетитных ароматов сводило желудок. Дым норовил забраться в глаза, ущипнуть побольнее, но Макар лишь довольно жмурился. Очкарик сел в кресло напротив, пристроив автомат на тощих коленях. Спустившийся с автобуса Пулеметчик встал рядом, положив трясущуюся руку на кобуру, которую от волнения даже забыл расстегнуть.

– Как звать? – наконец коротко бросил Очкарик.

Изнывающий от глупости происходящего, Макар едва не выпалил: «Рэмбо, Джон!» Этот фарс, баррикады и панки, словно сбежавшие со съемочной площадки «Безумного Макса», страшно его раздражали. Впервые с тех пор, как старый мир перестал существовать, он столкнулся с таким фееричными придурками.

– Макар, – пересилив себя, представился он. – Макар Скворцов.

– В Нижнем с какой целью? – Очкарик старательно корчил из себя опытного дознавателя.

– Где? – не понял Макар.

– Здесь. В Нижнем Новгороде. Цель визита?

Макар с интересом огляделся. Вот, значит, куда его занесло… В своем бесконечном крестовом походе он выбирал путь, доверяясь интуиции, а не карте. И еще снам. Сны вели его через всю страну, бросая то в одну, то в другую сторону. Он шел, пока идется, ехал, пока не заканчивался бензин, и уже давным-давно не смотрел на указатели, изредка узнавая места по приметным архитектурным памятникам. Эти молокососы не видели снов, иначе давным-давно пустили бы Макара в расход на радость Еноту. Выходит, несмотря на все бахвальство и тонны огнестрельного оружия, крови на их руках нет. Разговор с покойным Дубровиным, воевавшим в Афганистане, помог сложиться пазлу: новые правила ставили знак равенства между убийцами и сноходцами. Перед Макаром были жертвенные бараны. Но бараны вооруженные и потому смертельно опасные в своей непредсказуемой тупости.

– Выживших ищу.

Уж в чем-чем, а в этом он ни капли не соврал.

– А пистолет зачем? – продолжал допытываться Очкарик.

– Глупый вопрос. – Макар устало вздохнул, откидываясь в качалке. – Неделю назад прямо в городе от стаи собак убегал. Зверье теперь вообще ничего не боится. Да и люди, как оказалось, тоже не шибко дружелюбные.

Он послал Очкарику укоряющий взгляд: дескать, что же вы так? Тот, хоть и остался внешне каменным, все же смутился. Макар заметил, как дернулись обветренные губы. В кулаке Очкарика появился скальпель с кусочком пенопласта на острие.

– А это? – вкрадчиво поинтересовался он.

– А это – скальпель. – Скворцов пожал плечами. – Я хирург, без инструмента не могу. У меня полный рюкзак такого добра.

Отсюда начиналась привычная полуправда, легко перетекающая в откровенную ложь. Если бы Очкарик на секунду включил мозг, он мог бы задаться вопросом, почему хирург таскает скальпель в кармане. Но парень был слишком занят демонстрацией собственной крутости. К тому же при слове «хирург» лицо его осветилось такой надеждой, что Макар понял: проглотит.

– Не врешь?

– Врет! – резко гаркнул Енот. – Чё вы с ним трете?! В расход падлюку!

– Нет, не вру, – открыто улыбнулся Макар и предложил развязно: – Ты не стесняйся, спроси меня что-нибудь, про резекцию или абляцию…

Бойцы многозначительно переглянулись. Макар все никак не мог привыкнуть, что уцелевших сразу двое. После Савельевской такого не было. В разных уголках страны он выследил и убил семь человек, уставших от одиночества и отчаяния. Потерянные, напуганные, подозрительные, они все же подпускали Макара вплотную, на расстояние вытянутой руки. И эти подпустят, никуда не денутся. Смерть за смертью Макар становился знатоком человеческой психологии и сейчас видел апокалиптическую парочку как на ладони.

Их двое да он сам – три человека возле одного костра. Великая толпа по нынешним временам! Не то чтобы это было проблемой, но и жизнь не облегчало. Устав от гляделок и подмигиваний, Макар перехватил инициативу:

– А у вас тут что? Ролевой фестиваль любителей «Сталкера»?

Он с любопытством покрутил головой, отмечая новые детали лагеря. Парни подготовились основательно. Автобусы отрезали кусок улицы, защищая с двух сторон центральный подъезд пятиэтажной «сталинки». Похоже, там-то бойцы и жили. В пользу догадки говорили распахнутые форточки на втором этаже и газон под ними, усеянный окурками так густо, что почти не видно было робкой весенней зелени. У подъезда высилась неаккуратная поленница, стояли бочки с горючим – стратегический запас топлива. Наверняка в доме найдется генератор. Скорее всего, даже не один. Невдалеке от входа, прямо на пешеходной дорожке, примостился биотуалет.

– Я Ворон. А это, – кивнул Очкарик в сторону товарища, – Гвоздь. Мы – Братство Судного дня.

Представление далось ему нелегко. От невинных вопросов Макара по лицу Очкарика-Ворона, просвечивая сквозь щетину, ползла густая краска. Чтобы скрыть смущение, он достал мятую пачку сигарет и спрятал лицо в ладонях, подкуривая.

– Блин, Ворон, – недовольно пробубнил Пулеметчик, – мы ж решили: Гвоздь отстойное погоняло!

– А, точно… прости… Шаман.

Макар приветствовал их сдержанным кивком. На самом деле у него до одури чесались руки. Хотелось отхлестать глупых малолеток по щекам, хоть на минуту вернуть их в реальный мир. Закричать на них, чтобы очнулись и вспомнили, что это не компьютерная игрушка, что все взаправду и человечество уже год как исчезло. Просто исчезло, без трупов, взрывов и выстрелов, прекратило свое существование как вид. Но Макар помнил, что порка этих безмозглых, переигравших в «Сталкера» детишек – не его забота. Он всего-навсего пришел убить их.

– Итак… Ворон… – Макар вложил в голос столько язвительности, что пунцовый от стыда Ворон закашлялся. – Братство Судного дня – это что?

– Мы – последний оплот цивилизации на пути надвигающегося Хаоса! – вдохновенно выдал Шаман заученную речевку. – Мы приют для Оставшихся, их защита и…

– От кого? – перебил Макар.

Шаман недоуменно заморгал. Ресницы у него были длинные и густые, как у девушки. Его старший товарищ ожесточенно задавил недокуренную сигарету о мысок ботинка и поднялся.

– Это Роджер придумал, – оправдываясь, сказал он. – Его идея. Они с Гво… с Шаманом меня нашли и приняли. Братство собирает Оставшихся, аккумулирует знания, пытается сохранить Цивилизацию…

– Ого! – присвистнул Макар.

От такого поворота даже Енот заткнулся, отвесив челюсть.

Макар мысленно поздравил себя с успехом: парни больше не видели в нем угрозы. Теперь им было немного не по себе от того, что взрослый серьезный мужчина смотрит на них как на кретинов. Еще он сделал мысленную отметку, что где-то должен быть некий Роджер. Проблема усложнялась. Перебить два десятка безобидных психов – не то же самое, что прирезать троих настороженных, вооруженных мужчин. К тому же, как знать, может быть, есть и четвертый, и пятый?

– Ну, так это… От кого защищаетесь-то? У вас тут укрепления – Третью мировую можно развернуть. Было бы с кем.

Шаман задумчиво поковырял в ухе грязным пальцем. На секунду открыл было рот, но, поглядев на Ворона, промолчал. Ворон тяжело вздохнул и ответил честно:

– Мы не знаем. С тех пор как мир Очистился, ты первый, кого мы встретили.

– Надо же, как интересно! – тон у Макара стал совсем уж издевательским.

– Слушай, ты! – вскинулся Ворон. – Ты не имеешь права нас осуждать! Ты ведь знаешь о том, что случилось, не больше нашего! А что, если это инопланетяне? Или инфекция какая-нибудь, или…

– Или зомби! – подсказал приободрившийся Шаман.

Ворон кисло посмотрел на напарника. Похоже, встреча с первым за многие месяцы Оставшимся, как их называло Братство, прошла совсем не так, как задумывалось.

– Есть хочешь? – закидывая автомат на плечо, спросил он Макара. – У нас сегодня картошка со свининой.

– Картошка?! Обалдеть! – Скворцов сглотнул набежавшую слюну. – Я с весны на макаронах сижу. Где вы ее нашли?

– В деревнях. – Ворон пожал плечами. – Там этого добра валом, в каждом погребе, на каждом огороде. Это прошлогодняя, правда, мелкая, как горох. Поздно спохватились, не поливали, не окучивали, навыков же никаких. Мы ж городские все. В этом году сами сажать будем.

– А свиней в округе – стада! – Шаман захлопотал у котелка. – Они умные, заразы, зиму пережили и плодятся, как кролики. Мы на них рейды устраиваем, тушенку и не едим почти.

В металлическую миску посыпалось ароматное варево, Макар уловил запах лаврового листа, чеснока и перца. Желудок требовательно заурчал. Даже Енот вылез вперед, что делал не часто, и склонился над котелком, нервно облизывая губы.

– Свежак! – Шаман передал миску Макару и подул на обожженные пальцы.

– Может, у вас и хлеб есть? – промычал Скворцов, облизывая деревянную ложку.

Спросил в шутку, но Ворон хлопнул себя по лбу. Порылся в лежащем у костра пакете, протянул Макару четвертинку белого хлеба. В ответ на немой вопрос, по обыкновению, пожал плечами:

– Муки в магазинах тоже валом, даже крысы не жрут. А Роджер хлебопечку освоил.

– А этот ваш Роджер… – Скворцов говорил не спеша, между делом, стараясь ничем не выдать интереса. – Он у вас тут, типа, за главного?

– Типа того, – хмуро кивнул Ворон. – Был за главного. Сейчас я… временно.

– Нет ничего более постоянного, чем временное.

Макар блаженно зажмурился, хрустя хлебной коркой. Енот прожигал его завистливым взглядом, отчего еда становилась вдвойне вкусней.

– Ты даже не представляешь, как ты вовремя появился! – влез в разговор Шаман.

Он присел на корточки рядом с Макаром, наблюдая, как тот ест. Казалось, Шаман в жизни не видел ничего интереснее. Даже сквозь плотную куртку и бронежилет от него несло немытым телом и давно не стиранными вещами. Вблизи Макар без труда разглядел отросшие ногти с черными ободками грязи, застрявшую в ирокезе перхоть и язвы герпеса в уголках рта. Кусок мяса встал поперек горла.

– Братству медик нужен, позарез просто! У нас ведь почти полная команда, понимаешь? Я вот – стрелок. Роджер – командир и вообще мозг. А Ворон – он взрывник… В смысле, мы хотели, чтобы он стал взрывником…Он сейчас книжки осваивает, так что, считай, взрывник у нас тоже есть. Ну а ты… – Шаман панибратски хлопнул Скворцова ладонью по плечу, и тот еле сдержался, чтобы не впечатать миску в его ухмыляющуюся рожу. – Ты у нас медик! Идеальная команда!

Поставив почти нетронутую миску на асфальт, Макар поднялся из кресла. Никто его не остановил, не велел сесть обратно. Значит, он все делает правильно. Трое – это всего на одного больше, чем двое. Он справится.

– Ну, веди давай, – разведя руки в стороны, сказал он.

– Куда? – не понял Шаман.

– К этому вашему… Роджеру. С ним что-то случилось, я прав?

Шаман, ища поддержки, повернулся к старшему товарищу. Ворон кивнул в сторону укрепленного подъезда. Подхватив автомат, неторопливо пошел вперед, показывая дорогу.

– Эй! Эй, пацаны, вы чего?! – заволновался Енот. – Он же грохнет вас! Прирежет, как свиней! Пацаны, валите его, пока в сознании!

Махнув Макару рукой, дескать, двигай за нами, Шаман пошел следом. Сейчас «братья» были чертовски удобной мишенью. Жаль, оружие ушло вместе с Вороном. Впрочем, торопиться тоже не следовало.

– Придурки! – заорал Енот. – Придурки долбаные! И поделом вам!

Догнав бойцов у самого подъезда, Макар пристроился в хвост. Внутри царила темная сырость, как в погребе. Запах мокрой штукатурки перебивала резкая вонь мочи. Все стены, насколько позволял разглядеть падающий из окон свет, покрывали немудреные лозунги на тему смерти. Макар так и представил себе, как придурковатый Шаман бегает по этажам с баллончиком краски, а в перерывах мочится на соседские двери. Идиоты! Какие же они идиоты!

Как Скворцов и ожидал, остановились на втором этаже. Ворон распахнул металлическую дверь, пропуская остальных вперед. Уже на пороге Макар понял: в квартире лежит больной человек. Возможно, смертельно больной. Густой воздух, наполненный смрадом гниющего мяса, не сдвинулся с места даже под сильным сквозняком.

– На прошлой неделе сюда перетащили, – негромко поделился Шаман, расчесывая пятерней встрепанный ирокез. – Воняет, хоть вешайся, блин. Здесь попрохладнее, можно форточки открыть. Ходим по очереди, проверяем… Так-то мы на третьем живем.

Следуя за ним по пятам, Макар оказался в просторной комнате, где на раскладном диване разметался в горячечном бреду пресловутый Роджер. Похоже, раньше здесь жила старушка-пенсионерка. Весь интерьер кричал об этом: громоздкая мебель, модная в советское время, вязаные половики, салфетки на трюмо, заставленном пыльным хрусталем, статуэтки из фарфора, черно-белые фотографии в рамках на стенах. Из нового только стопка книг серии «С.т.а.л.к.е. р», глядя на которые Макар хмыкнул так многозначительно, что Ворон вновь покраснел.

А еще в комнате висело зеркало, простое, круглое, даже без рамы. Пойманный отражающей поверхностью, Макар на секунду забыл, зачем вообще пришел сюда. С той стороны на него недоверчиво глядел усталый бородатый мужик, похожий на моджахеда. Неудивительно, что «братья» отнеслись к нему так недоверчиво! В широко распахнутых глазах прибавилось льда, голубоватого, опасно тонкого. Набрякшие мешки из темных стали почти коричневыми. Да еще морщины… за минувшие месяцы время нещадно обработало его черты резцом.

– Что? – Макар с трудом оторвался от незнакомого отражения, услышав вопрос Шамана.

– Я говорю, сможешь его на ноги поставить?

Маленькое нелепое братство расступилось, пропуская Макара к постели больного. Нет, все-таки умирающего. Сожранный лихорадкой, серый лицом, на диване лежал без пяти минут покойник. Намокший ирокез жалко распластался по шишковатому черепу. Рыжая борода казалась огненной на фоне бледных щек. В камуфляже, в ботинках. Спасибо, хоть без брони.

Идиоты поставили ему капельницу. Настоящую. Видать, приволокли из больницы. Чудо, что не убили мужика. Похоже, только благодаря капельнице он протянул так долго. Один рукав куртки оторван, а рука до самой шеи неумело обмотана бинтами. Макар скривился: в конкурсах по обматыванию друг друга туалетной бумагой люди и то сильнее стараются! Запах вокруг лежанки стоял такой, что не спасали даже открытые форточки. Не выдержав, Макар натянул на нос ворот свитера.

– Можно? – Не оборачиваясь, он протянул руку назад, ладонью вверх.

– Да! Да, конечно! – Ворон суетливо вложил в нее скальпель. Металлическая рукоятка оказалась мокрой от пота. А этот дурень даже не подумал, какую-такую помощь можно оказать скальпелем! Даром, что очкарик.

– Ты извини, что так вышло. Сам понимаешь, мало ли. Ты первый человек за год! Мы должны были тебя проверить.

Его пустая болтовня трещала эфирными помехами. Такая же бессмысленная и раздражающая. Макар осторожно подцепил бинты лезвием, разваливая повязку надвое. Вонь разлагающейся плоти усилилась многократно. Из-под повязки показалась худая рука, покрытая язвами, гнойниками и…

Не веря своим глазам, Макар обернулся к притихшим «братьям»:

– Это что, на хрен, такое?!

Те переглянулись виновато и ответили чуть ли не хором:

– Татуировка…

– Та-ту-и-ров-ка… – по слогам повторил Макар, точно услыхал слово впервые.

Происходящее не желало укладываться в голове. Эти Кретины Судного дня накололи другу свое кретинское название, занесли какую-то неведомую заразу, а когда все пошло не так, просто вынесли тело на холодок! Приложив компрессик, решили, что все само рассосется! Инфантильные придурки, играющие в Постапокалипсис, угробили командира самодельной тату-машинкой из моторчика и гитарной струны! Такая бездна безответственности приводила Макара в ярость. Плевать, что он сам пришел убить их, Скворцов все равно не мог взять в толк, как можно настолько безалаберно относиться к человеческой жизни, когда ее, этой самой жизни, на всей планете и не осталось почти!?

Он прикрыл глаза, и в темноте сомкнутых век тут же полыхнули знакомые оранжевые радужки. Ты все делаешь правильно, я с тобой, молча сказали они. Тебе никто не причинит вреда. Пока я с тобой, ты бессмертен. Еще один шаг, еще одна ступенька на пути к бесконечному отдыху. Еще один шаг. Вернее, сразу три шага…

– Помогите-ка! – скомандовал Макар. – Надо слегка приподнять его.

Помогать вызвался Шаман. Лучше бы, конечно, Ворон, у него автомат. Но так тоже сойдет.

Ухватив товарища за грудки, Шаман осторожно потянул его на себя. Голова Роджера запрокинулась, оголяя немытую шею. Выбирая удобную позицию, Скворцов сместился немного в сторону.

– Так нормально? – пыхтя от усердия, спросил Шаман.

– Нормально. Более чем.

Коротким профессиональным движением он полоснул Роджера по сонной артерии.

Брызнуло, как в третьесортном кино. Капли долетели даже до противоположной стены. Принявший на себя основной поток Шаман стоял, как каменный идол после жертвоприношения. Он все еще держал тихо умирающего Роджера. Из открытой раны толчками вытекала кровь, распространяя по комнате сильный медный запах. Макар глубоко вздохнул и повернулся к парням.

Взвизгнув придавленным кроликом, Шаман пулей вылетел из комнаты, по пути зацепив плечом сервант. Треснуло стекло, посыпалось на грязный пол, увязая в разноцветных ковриках. А Ворон не побежал. Сжав губы в узкую полоску, решительный и бледный, он навел АКМ на Скворцова и с силой утопил спусковой крючок. Все как по учебнику. Он не мог промахнуться, а Макару негде было спрятаться. И все же Макар продолжал надвигаться на Ворона, а тот все давил, и давил, и давил проклятый спуск.

В полушаге от испуганно дрожащего ствола Макар убрал скальпель в карман. Ты бессмертен. Крепко вцепился в автомат, с силой вырвал его из рук Ворона. Перехватил, развернул – круглые глаза за стеклами очков сделались еще круглее от страха и удивления, – демонстративно снял с предохранителя. Пока ты со мной, ты бессмертен. А затем с удовольствием выпустил в Ворона весь магазин, превратив его лицо в месиво из мяса, мозга и осколков черепа.

Все это заняло считаные секунды. Макар не слышал, как ударилась о стену подъездная дверь, – от выстрелов заложило уши, – но по времени Шаман должен был уже оказаться на улице. Макар подошел к окну. Так и есть. Малолетний панк со всех ног мчался к автобусу. Наверное, спешил к пулемету.

Макар высадил стекло прикладом. Шаман обернул на звон красное от чужой крови лицо и с криком припустил еще быстрее. Отсоединив пустой магазин, Макар перевернул его, вставляя второй, полный. Двойной рожок с изолентой неожиданно оказался удобной штукой. У тебя все получится. Ты все делаешь правильно.

В последний раз Макар стрелял на военной кафедре при университете. Целую вечность назад. Но внутренний голос шептал так уверенно, так ясно, что руки вспомнили и сделали все сами. Тщательно прицелившись ниже бронежилета, Макар двумя короткими очередями срезал нескладную фигуру. Шаман взвизгнул и упал. Инерция бега протащила его лицом по наждаку асфальта.

Насвистывая бессмысленный мотивчик, Макар вышел в подъезд. По-мальчишечьи легко сбежал вниз, слушая, как гулкое эхо пытается нагнать его. На улице вдохнул прохладный весенний воздух полной грудью, так, что проняло до самого желудка. Вместе с запахом набухающих почек ноздри уловили прекрасный аромат свежей горячей пищи. Картошка с мясом вяло булькала в котелке. Эйфория боя заставляла ощущать себя живым, организм требовал не есть даже, а жрать, жадно запихивать в себя пищу, отобранную у побежденных. Но прежде закончить. Закончить дело.

Последний представитель сталкерского паноптикума глухо застонал. Закинув АКМ на плечо, Макар подошел к телу. Присел на корточки. Сверху Шаман напоминал раздавленную катком жабу, так нелепо раскинулись его руки и ноги. Ниже бронежилета одежда напиталась кровью. От парня несло страхом и дерьмом – естественным запахом убитого животного. Брезгливо ухватив сальный чуб, Макар повернул голову Шамана к себе.

– Встать можешь? – участливо спросил он.

По окровавленному, искаженному болью лицу пронеслась целая гамма чувств. От напряжения на выбритых висках вздулись толстые вены, синие, как татуировка, сгубившая беспечного Роджера. Макар уже и сам видел: парень не ходок. Видимо, пуля застряла в позвоночнике. Может даже не одна.

– Не могу! – испуганно заскулил Шаман, и прозрачные слезы покатились по красным щекам, точно пытаясь отмыть их. – Не чувствую ни хрена… Ног не чувствую! Ты, сука! Ты за что нас убил? За что меня убил, тварь?!

– Это не я вас убил… – под нос себе пробормотал Макар. – Это глупость ваша вас убила.

Шаман разрыдался, громко, отчаянно. Скворцов, убедившись, что противник не представляет угрозы, отправился обратно к огню. Сегодня он переночует здесь. Что там говорил этот вонючий панк? На третьем этаже, значит?

– Эй! Эй, ты! – неслось ему в спину. – Не бросай меня так! Слышишь?! Не бросай меня! Вернись!

До утра последний Брат Судного дня не дотянет. Сдохнет от кровопотери или холода. А может, его отыщет стая бродячих собак, привлеченных запахом крови.

– Или волков, – подал голос недовольный Енот.

Он сидел у костра, грея призрачные пальцы с грязными ногтями. Хорошо бы это были волки, подумал Макар, отправляя в рот исходящую ароматным паром ложку. Шаман зашевелился. Давясь слезами и поскуливая, пополз к автобусу. Красный след за ним влажно блестел. Доползет ведь. Черт знает, что там у этих дураков припрятано, на пулеметной точке. Глядишь, и гранатомет найдется. Макар отставил тарелку, устало вздохнул. Громко щелкнул предохранитель.

* * *

Перед сном, в свете свечей и керосиновых ламп бездумно листая потрепанный томик «С.т.а.л.к.е.р. а», Макар вдруг отложил книгу. Сегодня он был близок к смерти, как никогда, и то, что он все еще жив, объяснялось не чудом, а нелепой случайностью. Уверенность в собственной неуязвимости, подаренная голосом рыжего пламени, улетучилась. Вместо нее пришла запоздалая дрожь. С чего, с чего он решил, что этот вкрадчивый голос расстроится, если Макара Скворцова изрешетят пулями?

Слабая дрожь переросла в озноб. Макар зарылся в одеяла по самые глаза, но все не мог согреться. Сидящий на подоконнике Енот смотрел на него, снисходительно усмехаясь.

Возлюбленные

Светозарево, апрель

С приходом весны Вера втемяшила себе, что им с Ильей просто необходимо обвенчаться. Так и сказала: просто необходимо. Была, если календарь не врал, середина марта. Илья как раз вернулся с улицы, краснощекий, взъерошенный. Даже раздеться не успел. Стоял, привалившись к косяку, крутил в руках шапку, размышляя, то ли психануть и уйти рубить дрова, то ли раскочегаривать уазик. А Вера, похожая на раздутый живот на тоненьких ножках, будто не замечала, увлеченно доказывая Илье необходимость венчания.

Вообще-то жаловаться было грешно. Беременная Вера не требовала ни арбузов посреди февраля, ни французского сыра в три часа ночи. Не мучилась вынужденной полнотой, разве что обижалась, когда Илья подтрунивал над ее утиной походкой. Даже токсикоза у нее не было. Но уж если шальная мысль стреляла в светлую Верину головку, то застревала там глубоко и прочно. Как в тот раз, когда Вера решила, что вороны за ней следят.

Пернатой братии в окрестностях водилось валом. Где дневала стая в поисках прокорма – кто знает, а вот ночевала она на кладбище. Из западного окошка хорошо просматривался засеянный крестами холм, к которому рваной черной тучей каждый вечер стягивалось воронье. Дом Котовых стоял у них на пути, и нередко птицы облепляли окрестные тополя и столбы, оглашая округу хриплым карканьем. Пернатые паразиты на телах человеческих поселений, они привыкли к сытой жизни на объедках и теперь неохотно вспоминали, каково это – жить в дикой природе. Илья прекрасно понимал: им тоже не по себе, они никак не возьмут в толк, куда девались двуногие поставщики вкуснейших отходов. Потому и липнут к последним людям в надежде, что мир станет прежним. Но Вера нервничала, опасливо прикрывая растущий живот пуховым платком, точно вороны могли ее сглазить.

– Вон та, посмотри, у трубы которая, видишь, как зыркает? – сказала она однажды зимой. – Она сюда каждый вечер садится, в одно и то же место, и ждет, когда я на улице появлюсь.

– Может, думает, что ты ей пожрать вынесешь?

– Смешно, Котов, обхохочешься! – насупилась Вера, хотя Илья и не думал смеяться. – Эта зараза следит за мной, а тебе смешно!

– Зачем? – не понял Илья.

– Ждет, когда ребеночек родится, – серьезно ответила Вера. – Каждый раз на живот пялится, будто у нее рентген вместо глаз.

– Зачем? – повторил Илья терпеливо.

– Гадость какую-то замышляет. У-у-у, сволочь крылатая!

Вера схватила с поленницы толстый обрубок и неуклюже запустила в ворону. Естественно, не добросила. Поленце с грохотом скатилось по жестяной кровле. Птица даже не шевельнулась.

– Видишь?! Вообще ничего не боится! Котов, убей ее!

Тыча пальцем в невозмутимую ворону, Вера раскраснелась от гнева. Губы дрожали, в глазах плескалась вода – того гляди истерику закатит. Илья пожал плечами, загнал жену в дом, а сам вышел с ружьем и первым же выстрелом снес нахальную птицу с крыши. С такого расстояния не промахнулся бы и новичок, а Илья после памятного вечера с волками устроил себе небольшое стрельбище и практиковался не реже трех раз в неделю. Застучало по кровле выбитое дробью кирпичное крошево, и черная тушка шлепнулась на утоптанный снег, пятная его свежей кровью. Из сеней, как черт из табакерки, выскочила Вера. Склонилась, пытливо разглядывая трупик, и неожиданно выдала:

– Это не та.

– Как не та?! – опешил Илья.

– Откуда я знаю? Это ты у нас Верная Рука – друг индейцев! – съехидничала Вера.

– Блин, да она одна там сидела!

– Ну, значит, та улетела, пока ты за ружьем бегал, и прилетела другая. Это – не та!

Переубедить ее не представлялось возможным, и Илья сдался. А на следующий день грохнул «ту самую», в присутствие Веры. Жена вновь долго изучала дохлую ворону, а потом тяжело вздохнула:

– Опять не та…

– Что?! – Илья от изумления чуть шапку бровями не столкнул.

– Капшто! – огрызнулась Вера. – Не та, говорю.

– Да ты чего, издеваешься?! – взорвался он. – Ты сама в нее пальцем ткнула! Ты за ней следила, чтобы она никуда не улетела! Я тебя три раза спросил, точно ли в нее стрелять!

– Значит, ошиблась, – буркнула Вера и вразвалочку поковыляла к дому.

После этого Илья еще шесть раз убивал не ту ворону. Бледнея от бешенства, он подбирал очередной невинный трупик и бросал его на заднем дворе, за банькой. А когда заметил, что маленькое кладбище числом своим приближается к десяти, собрал замороженные тушки и развесил в стратегических местах, поближе к вороньим насестам, но так, чтобы Вере в глаза не бросались. Намаялся, конечно. Пока закрепил «не ту» ворону за трубой, трижды чуть не сверзился с крыши. Но мера оказалась действенной, птиц, даже безобидных воробьев, как чумой выкосило. На какое-то время Вера угомонилась.

До весны. Как стаял снег, Вера надумала венчаться. Илья даже подколол ее: мол, не Бог ли тебе опять во сне нашептал? Так разобиделась, до вечера не разговаривала. А вечером, скрипя диваном, неожиданно сама перекатилась к мужу, обдала ухо горячим дыханием:

– Ты не хочешь, да?

Илья чуть было не заорал от радости – хочу, мол, еще как хочу! – но быстро сообразил, что она вновь о венчании, и прикусил язык. Задумался. Взвесил все «за» и «против». «Против», пожалуй, только отсутствие живого священника. Хотя до условностей ли сейчас?

– Почему бы и нет? – вздохнул он.

Вера щекотно уткнулась носом ему в шею, прижалась крепко, всем телом, хотя с животом сделать это было непросто. Малыш тут же мстительно пнул отца в спину.

– Спасибо. – Вера благодарно поцеловала Илью в затылок. – Я понимаю, ты думаешь, это глупости бабьи, думаешь, я от беременности дуркую, но поверь, так надо. Я сама не знаю, для чего, просто чувствую… Может, для него это важно?

– Для Бога?

– Для него, балда. – Вера улыбнулась и толкнула мужа животом. – Для него. Он – наш бог. Когда он родится, мы будем петь и плясать для него, и приносить ему щедрые дары, и делать все, что он пожелает. Пылинки с него сдувать будем – никакому богу такое внимание не снилось!

– А мы тогда кто? Если мы родители бога… богородители… богородцы?

– Люшка, ты в некоторых вопросах – сущий пень! – рассмеялась Вера. – Мы тоже боги. Для него. Так же, как наши родители были богами для нас – всесильными, мудрыми, добрыми…

– …злыми, жестокими, равнодушными, – тихо продолжил Илья, думая о чем-то своем.

– Не-е-ет! – Вера покачала головой. – Мы будем хорошими богами. Будем учить и направлять его, и он тоже вырастет всесильным, мудрым и добрым.

Нет, хотел возразить Илья, не вырастет. Ему не для кого будет становиться мудрым, добрым и всесильным. Однажды мы умрем, и он останется один, совсем один на этой прекрасной мертвой планете. И правда, лучше остановиться на одном ребенке, потому что если у него появится сестра…

– Почему ты все время говоришь «он»? – вместо этого спросил Илья.

– Потому что я знаю, – просто ответила Вера. – Я же мать.

Илья кивнул, словно это действительно все объясняло. Матери виднее. Сам он твердо знал: будет девочка.

* * *

Асфальт, пусть и разбитый, пролегал до самой деревни, так что к месту проехали без труда. Вера выкатилась из уазика, зажимая нос ладошкой, – всю дорогу жаловалась на запах бензина. Заглушив мотор, Илья выбрался следом. Из-под сугробов на дорогу выбегали талые ручейки, исходящие паром под весенним солнцем. Здесь пахло хвоей и лесной прелью. Разглядывая темные избы, он пристраивал на спине рюкзак и с горечью думал, как мало времени понадобилось, чтобы выветрить из этого места запах человека.

До церквушки, растущей на солнечном пригорке, оставалось еще полкилометра, но соваться в талое месиво Илья не рискнул даже на уазике. Уж лучше тишком-бочком, сапоги точно вывезут. Вспомнив о сапогах, он раскатал «болотники» до бедер и, поскрипывая, как несмазанный механизм, поспешил догонять жену. Двигаясь с настойчивостью трактора, Вера преодолела уже метров тридцать.

– Может, лучше на машине попробуем? – для очистки совести предложил Илья, беря жену под руку. – А то еще родишь по дороге…

– По этой чаче растрясешь – точно рожу, – не останавливаясь, сказала Вера. – Или, если застрянем, рожу на обратном пути, посреди леса. Давай ножками лучше.

Илья не возражал, и они пошли ножками, чавкая сапогами по грязи, оскальзываясь на влажной земле, поддерживая друг друга, точно пара немощных стариков. Церковь, поначалу маленькая, за эти несколько сотен шагов удивительно вытянулась, втыкаясь в голубое небо ржавыми крестами. Серая штукатурка намокла, местами обвалилась, обнажая скелет из дранки. Вместо оконных рам – щиты из досок, прикрытые грубо сваренными решетками. По всему видно, забросили церковь не в прошлом году. Когда Вера указала точку на карте, Илья не стал задавать лишних вопросов. Но сейчас, на месте, увидев, куда же так рвалась жена, не удержался:

– Не понимаю, почему здесь? Верка, все храмы мира к твоим услугам, хоть Христа Спасителя, хоть Парижской Богоматери, а мы…

– Далеко до Парижу! – оборвала его Вера, с чавканьем вытаскивая сапог из грязи. – Если только на самолете, но у тебя прав нет. А еще на моем сроке на борт не пускают.

– Блин, ну серьезно, а?! Вон, в Слободском церквей как грибов! Или в Кирове, этот, старый который… Иоанна какого-то там…

– Предтечи, – пропыхтела Вера и добавила мечтательно: – Да, там красиво. Только вот… – Она остановилась, внимательно глядя на мужа. – Ты серьезно хочешь туда ехать? Снова увидеть все это? Вспомнить, как оно было раньше и как есть сейчас? Тут ведь, в глубинке, все это скрадывается, не так заметно… А зимой, когда ты за лекарствами для нас ездил, ты же потом месяц еще отходил! Что глаза вылупил? Я не слепая, Люшка, и не чужая. Не знаю, что ты чувствовал там, что видел, но точно знаю, что я этого чувствовать не хочу!

Илья притянул ее к себе, обнял, зарылся носом в волосы. Вера обняла его в ответ, насколько позволил живот.

– Да и нечего там делать без людей, Люшка. Без людей религия – бессмысленная штука. Нам с тобой сейчас только вера остается.

– …и Илья, – улыбнулся Илья.

Вера прыснула:

– Дурак! – Она боднула Илью в грудь, и он нехотя расцепил объятия. – Пошли, а то я сейчас корни тут пущу…

И они пошли к старинной церквушке, подпирающей деревенские небеса.

* * *

Навесной замок не продержался и минуты. Спрятав болгарку в рюкзак, Илья распахнул дверь. Запахи известки и цементного раствора вырвались наружу, смешиваясь с ароматом хвои, – внутри оказалось на удивление сухо. Пока Илья опасливо поглядывал на потолок, Вера бесстрашно вошла под своды, и ему пришлось шагнуть следом.

Полутемный притвор был полон пыли, Илья ощущал, как пружинят утопающие в ней подошвы сапог. Вера оглушительно чихнула, едва успев прикрыть нос ладонью. В храме кошмарным сном городского жителя застыл капитальный ремонт. Грубо сколоченные леса притулились у стен. Похожие на пулеметное гнездо, в центре лежали мешки с цементом. Вплотную к притвору вместо пола зияла прорехами арматурная обрешетка. Видимо, собирались заливать, да не успели.

Илья отвлеченно подумал, что и здесь не пахнет людьми, только мертвым зданием. Серый запах стройматериалов забил розовый аромат ладана. Только Вере, кажется, было все равно. Она словно и не видела мешков, обрывков упаковки, сваленных в углу лопат, леса, аккуратных синих роб, висящих на доске с гвоздями. Вера спешила к единственной части здания, все еще напоминающей храм. В алтаре, прислоненное к окну, стояло огромное деревянное распятие, и с него на Веру глядел, озаренный уличным светом, Спаситель.

– Слушай, это, конечно, неожиданно… – Илья встал рядом с женой, скорчив недоуменную физиономию. – Не, если венчаться нужно на стройке, я го…

Вера пихнула его локтем в ребра. Не обиделась совершенно. На лице блуждала блаженная улыбка, руки с каким-то детским смятением теребили переброшенную через плечо косу. Илья почувствовал, как сжимается сердце, – такой трогательно-беззащитной видеть жену ему еще не доводилось. Он приобнял Веру, виновато чмокнул в висок.

– Извини, сам не знаю, что я ожидал здесь увидеть. Ты так про это место рассказывала… Я, наверное, решил, что здесь что-то особенное.

– Дурында, здесь все особенное! – засмеялась Вера. – Ты просто не знаешь, не видел. А меня сюда мама с папой привозили. Давно-о-о! Ой-ей, как же давно, Люшка! – Она мечтательно улыбнулась своим воспоминаниям. – Я даже не знаю, сколько из этого я действительно помню, а сколько напридумывала. Тут ведь все по-другому теперь. Даже распятие другое. Вон какое здоровущее! Раньше махонькое такое, на стенке висело. Ну, мне так кажется…

Она замолчала. Илья тоже молчал, шутить не хотелось совершенно. Даже говорить не хотелось. Стоять бы вот так, обнявшись, слушая, как за стенами щебечут беззаботные птахи, вдыхать запах Веркиных волос…

– Я одно помню точно, Люшка, – как папа на маму смотрел. Как на богиню! Мне даже казалось, что мама светится вся, сияет прямо. Потому все здесь особенное, Люшка. – Она помолчала еще немного, а потом смущенно сказала: – Представляешь, я даже не знаю, как это все делается! Ни малейшего понятия, что говорить, что делать… Так глупо, да? Тащила тебя сюда, нервы мотала, а сама… Как там оно? Раба Божия Вера, берешь ли ты…

– Ш-ш-ш… – Илья крепче прижал ее к себе, унял ненужную суетливость. – Посмотри на меня.

Вера внезапно обмякла в его руках, уткнулась лицом в грудь. Мелкая дрожь пробежала по ее плечам, и Илья понял, что жена плачет.

– Ну же, – мягко повторил он, – посмотри на меня.

Она откинула голову, подставляя заплаканное лицо под его взгляд.

– Я буду так смотреть на тебя… – прошептал Илья, но эхо каким-то чудом подхватило его слова, и они колоколами зазвенели во всех углах старинной церквушки. – Я буду так смотреть на тебя всю жизнь. До самого последнего дня в этом мире. Клянусь.

Не размыкая взглядов, Вера очень серьезно кивнула своему мужу, своему другу, своему любовнику. И эти три образа наконец слились в единый, целостный и верный. В образ отца ее будущего ребенка. Вера с облегчением спрятала лицо у него на груди и ответила:

– Этого достаточно.

Параноик

* * *, май

Нет более мерзкого напитка, чем теплая кока-кола. Шипучая, липкая, приторно сладкая химическая дрянь! Борясь с тошнотой, Владлен допил пятую банку. Пустую жестянку аккуратно смял и уронил на дорогу. Не в середину, но и не слишком близко к краю, чтобы не сдуло ветром на обочину, где красная баночка затеряется в подрастающей траве. Владлен обернулся, критично оглядел проделанный путь. Два километра, пять ярких маркеров. Невозможно не заметить, даже если очень захочется.

Свернув на грунтовку, Владлен отсчитал десять шагов. Кока-кола весело зашипела, заходясь черной предсмертной пеной. Глядя в лицо палящему солнцу, Владлен через силу влил в горло отвратительную теплую газировку. Громко рыгнул, закашлялся, пуская носом пузыри. Подняв облачко разогретой пыли, пустая банка упала на землю. Владлен, будто в отместку, смял ее ногой. Поганая, тошнотворная гадость. Человек, пьющий «колу», либо идиот, либо подросток, что зачастую одно и то же. Вот пусть Убийца именно так и подумает, когда придет за ним.

Из кармана Владлен извлек подтаявшую шоколадку в яркой обертке. Неторопливо сжевал, с трудом сдерживая рвотные позывы. Да, газировку можно было вылить, а липкий батончик выбросить подальше, для дела нужна только упаковка. Но Владлен боялся, что Убийца слишком хитер. Он заметит подлог, унюхает обман звериным чутьем. А вот если делать все по правилам…

Обертку Владлен для верности насадил на голую ветку – последняя маленькая деталь в тщательно подготовленной ловушке. От сельского магазина до поворота на грунтовку протянулся приметный указатель. «Я здесь! – безмолвно кричал он. – Не проходите мимо!»

* * *

Крохотную деревушку под Волгоградом Владлен обживал вторую неделю. Он не знал даже ее названия – информационный знак на въезде и выезде кто-то зарисовал красной краской, кривыми буквами написав поверх: «Нижние. йцы». Надпись сильно выгорела на солнце, значит, безымянный художник дал деревне новое имя еще до Конца Света. Этот крохотный факт утвердил Владлена в мысли, что произошедшее с Человечеством – мера вынужденная. Слишком много мусора скопилось на матушке-Земле, слишком много дряни, глупости, подлости, насилия. Планета нуждалась в Очищении. Именно таком, с большой буквы. В настоящем божественном акте.

Впрочем, название деревушки особой роли не играло. Имена больше не имели смысла. Как не имело смысла практически все, что осталось после рода людского. Иногда, по ночам, когда не шел сон, Владлен думал, сколь тщетны оказались усилия миллиардов разумных двуногих, денно и нощно работающих, творящих, созидающих. Стоило им исчезнуть, как вдруг выяснилось, что никому, кроме них самих, это глупое копошение, в общем-то, не интересно. Города? Стали сдаваться быстрее, чем можно было ожидать. Природа забирала свое назад со стремительной жадностью. Произведения искусства? К чему теперь все эти монализы и венеры? Любой из уцелевших с радостью поменяет все шедевры живописи на горячий душ и работающий интернет. Памятники? Вот памятники разве что… В них еще осталась какая-то внутренняя мощь.

Волгоград стал для Владлена тем рубежом обороны, за которым начинается мантра «Ни шагу назад». Убегая от собственных страхов, он переезжал из города в город. Теперь не как довольный жизнью турист, а как преследуемый беглец. На ночь Владлен запирался в какой-нибудь квартире, не ниже четвертого этажа, а дверь заваливал громоздкой мебелью. С утра это добавляло хлопот, но уж лучше попотеть лишние десять минут, чем проснуться, захлебываясь собственной кровью.

Если ночь застигала его вдали от жилья, Владлен вынужденно ставил палатку, забравшись поглубже в лес. В палатке ночевал настороженный арбалет, срабатывающий, стоило лишь отдернуть полог. Сам Владлен, завернутый в спальник, вполглаза дремал под открытым небом. Здесь, среди комариного звона и таинственных лесных шорохов, сон бежал и возвращался только к рассвету, когда Владлен, вымотанный ночными бдениями, отключался, крепко прижав к груди снятый с предохранителя «Глок».

Вооружаться он начал в тот же день, когда нашел первого мертвеца. Там, на крыше казанской высотки, нечеловеческим усилием воли уняв панику, Владлен решил, что должен себя защищать. В ближайшем полицейском участке нашлись престарелый «Макаров» с отполированной рукояткой и патроны к нему. Ни разу в жизни не держав оружия, Владлен, тем не менее, успешно разобрался, что к чему. От рождения обладая пытливым исследовательским умом, он очень быстро учился. Угроза жизни стимулировала его учиться еще быстрее. В оружейных магазинах, воинских частях и полицейских участках пылилось вдоволь самого разнообразного оружия. В библиотеках и книжных скучала без читателей специальная литература. Нужен был лишь человек, желающий совместить первое со вторым. Владлен стремительно поглощал новые знания, попутно отрабатывая практику.

К тому времени, когда он осознал, насколько малоэффективен «Макаров», в коляске его мотоцикла уже прописались арбалет, пара внушительных карабинов и новенький АКМ. После Нижнего Новгорода, где Владлен наткнулся сразу на три трупа, началась его личная «гонка вооружения». Три расклеванных птицами, разодранных зверьем, омытых дождями скелета. Один на улице и двое в квартире с выбитыми окнами. Возможно, были еще трупы, обыскивать все окрестные дома Владлен побоялся. Он и так усвоил, что случается с теми, кто не подготовился к встрече с Убийцей или подготовился недостаточно.

Мертвую троицу не спасли ни профессиональные баррикады, ни куча огнестрельного оружия, ни пулемет на крыше автобуса. Кто-то пришел и отнял их жизни. По борту автобуса тянулась надпись: «Братство Судного дня». Владлен не знал, были ли эти трое из «братства», или это самое «братство» прикончило несчастных и оставило метку, но, глядя на остовы, бывшие некогда людьми, он впервые подумал: а что, если убийц несколько? Может быть, Убийца на самом деле Убийцы? Что, если часть выживших после Очищения объединилась в некий карательный отряд? Уничтожать последние слабые ростки разумной жизни на Земле – это, конечно, дикость, но… если хорошенько подумать, вся история Человечества и есть зверство и дикость, старательно скрываемая за масками цивилизации и прогресса. Безумные сектанты, сообщество прирожденных убийц или просто одиночка со специфичными навыками, не все ли равно? Ситуация предельно простая: или Владлен избавит мир от этих выродков, или же пополнит собой их послужной список.

После Нижнего Владлен с месяц прожил в Москве. Большой город, большие пространства, большой выбор. За пару недель Владлен скопил внушительный арсенал, с гранатами, снайперской винтовкой и прибором ночного видения. Он выучился неплохо стрелять, с закрытыми глазами разбирал и собирал автомат Калашникова и прочел три книги по теории ножевого боя. И все же, когда наступающее лето подошло к стенам Первопрестольной, вооруженный до зубов Владлен вновь пустился в бега. Потому что даже с новыми знаниями и пистолетами в обеих руках по-прежнему оставался трусом.

Вероятно, так бы Владлен и жил, словно Премудрый Пескарь, ни во что не вмешиваясь, не интересуясь ничем, кроме сохранения своей шкуры. Но по дороге в никуда случился весенний Волгоград. И зеленеющий Мамаев курган. И памятник Родине-матери, непоколебимый и мощный. Оцепенев от тихого восторга, Владлен впивался глазами в скуластое волевое лицо, в крепкую фигуру в развевающихся на ветру каменных одеждах. Благоговейно разглядывал тяжеленный меч, без видимого труда удерживаемый одной рукой. Исполинская женщина не знала страха, не ведала сомнений.

Залитый солнцем памятник что-то тронул в загнанной душе, и Владлен неожиданно для себя достал фотоаппарат и принялся снимать. Впервые с тех пор, как отыскал останки Художника на той злополучной крыше. Под умиротворяющие щелчки затвора Владлен думал, что, если на Земле вновь появится разумная жизнь – хоть серокожие пришельцы, хоть прямоходящие крысы-мутанты, – памятник будет смущать их своим величием. Запечатленным в камне безразличием к смерти ради святого дела. Возможно, они даже решат, что это великая богиня войны.

Родина-мать стала для Владлена символом преодоления. Напомнила ему о людях, которые выстояли в самой чудовищной и кровопролитной войне, перебороли страх и не уступили врагу. И в голове Владлена оформилась новая, немного пугающая, но решительная мысль: здесь. Отсюда – ни шагу назад. Здесь он встретит свой страх и победит его. Либо погибнет, пытаясь.

Отступить все же пришлось. Город – не самое удобное место для обороны, если ты один. Слишком много улиц, подвалов и черных ходов. Владлен постоянно чувствовал, как уязвима и беззащитна спина. Убийца таился за каждым углом, следил из темноты подъездов. Каждое окно выцеливало Владлена начиненным смертью дулом. В таких условиях невозможно даже думать нормально, не то что обороняться!

Безымянная деревня на три десятка домов заменила ему палатку с арбалетом. День за днем Владлен любовно превращал ее в огромную ловушку, способную справиться с отрядом убийц, если понадобится. Множество жарких, наполненных потом, зубовным скрежетом и сорванными мозолями дней, Владлен раскладывал в нужных точках заряженное оружие, крепил растяжки, настораживал ловушки. А сегодня последним штрихом позаботился, чтобы эти титанические усилия не пропали втуне. Кем бы ни был таинственный ублюдок, сеющий смерть, он обязательно заметит следы и пойдет по ним.

Владлен встретит его.

Владлен готов.

* * *

Больше всего раздражало отсутствие интернета. До Очищения Сеть помогала Владлену сублимировать живое общение и служила неиссякаемым источником знаний. И если с отсутствием собеседников можно было легко смириться, то отсутствие нужной информации причиняло массу неудобств. Конечно, в интернете частенько приходилось разгребать горы дерьма, чтобы найти-таки драгоценное зернышко, но в итоге оно все же находилось. Не бывало такого, чтобы Сеть оставила Владлена без ответа. В реальных библиотеках информации было не меньше, но поиск ее отъедал львиную долю времени. А в новом мире, как оказалось, одной из немногих ценных субстанций оставалось именно время.

Из московского схрона Владлен вывозил не только оружие, но и книги. Долго колебался, не пересесть ли в микроавтобус, но в итоге остался верен своему «Уралу». Выигрывая вместимостью и комфортом, микроавтобус проигрывал мотоциклу в маневренности. А маневренность Владлен ценил сильнее. В итоге забил книгами половину люльки, мучительно отбирая самое важное. Не бывает лишних знаний. Бывают люди, не способные понять, куда и какое знание применить. Аккуратно перевязанными стопочками с ним путешествовали инструкции по выживанию, справочники по огнестрельному оружию и медицинские энциклопедии. Это для дела. Для души Владлен читал самоучители по фотографии. Как в его передвижную библиотеку угодила «Энциклопедия самодельных военных и охотничьих ловушек», он не имел понятия. Вообще не помнил, чтобы брал ее с собой. Более того, не помнил даже, в каком из пыльных запасников нашел это чудо. Выпущенная в середине девяностых годов прошлого столетия, в одной серии с тайнами Третьего рейха и феноменом полтергейста, книга оказалась на удивление толковой.

* * *

Выбор определил дуб. Подыскивая себе крепость, Владлен увидел векового исполина с узловатыми пальцами-ветками и понял, что поиски окончены. Дом был не хуже и не лучше других, но дуб, растущий шагах в десяти от ворот, закрыл вопрос.

Первое время было не до развлечений. Днями Владлен нашпиговывал деревушку сигнальными и боевыми минами, растяжками, обустраивал огневые точки. Сгинувшее человечество оставило тонны интересных и опасных игрушек, и Владлен не раз ловил себя на мысли, что оружие всерьез увлекает его. Вечерами он оборудовал под свои нужды новый дом, прикидывал пути отхода, просчитывал различные варианты. И лишь обжившись как следует, вспомнил про «Энциклопедию…».

* * *

Не найдя к чему придраться, Владлен задумчиво поскреб обгорелую лысину отросшими ногтями. На всякий случай снял очки, тщательно протер и вновь водрузил на нос. Контактные линзы давно испортились, но возвращение к очкам Владлен воспринял с энтузиазмом. В них он казался себе серьезнее и от этого – опаснее.

После протирки стекол ничего не поменялось. Он видел ловушку, потому что знал, куда смотреть. Вообще-то Владлен не был уверен, что она сработает. Это только в кино все просто – р-р-раз! – и злодей болтается вниз головой, туго связанный веревкой или сетью. Мало кто задумывается, что для того, чтобы поднять человека в воздух, на другом конце веревки должен быть груз, способный это сделать. Попробуй-ка, затащи в одиночку сто килограммов на дерево?! А ведь еще нужен хитрый механизм, достаточно прочный и в то же время чуткий!

Книга не дала ответов на все вопросы, но объяснила теорию. Автор напирал на то, что ловушка эта, хоть и является самой распространенной в голливудских блокбастерах, на самом деле чудовищно сложна в производстве и, что самое важное, малоэффективна. Проще ям с кольями нарыть. Но после нескольких недель интенсивной подготовки к обороне Владлен вдруг остался без работы. Все, что можно было сделать, он уже сделал, и теперь оставалось караулить и ждать. Без новых книг. Без новых впечатлений. Возиться с капризной ловушкой Владлен начал от скуки.

Он потратил на нее четыре дня. Подбирал место, решал технические задачи, с нуля придумывал систему блоков и противовесов. Кряхтя, лебедкой поднимал на дуб тяжеленные мешки, набитые землей. А теперь все было готово, и оставалось только испытать. Поэтому Владлен, отбросив сомнения, ткнул палкой в середину дорожки.

Тихий хруст сломанного ограничителя он скорее додумал, чем услышал. Со стороны могло показаться, что легкий удар вызвал к жизни какие-то неведомые силы, – от палки к дубу длинной полосой взметнулась листва, точно невидимка пробежал. Зажужжал трущийся о блоки трос, влекомый вниз под тяжестью мешков. Петля жадно захлестнула палку, с силой вырвав ее из руки Владлена.

Чертыхаясь, он прижал к губам ободранную ладонь. Надо было сразу догадаться, что рванет сильно. Два мешка по пятьдесят кэгэ. Хорошо хоть руку не оторвало. Повешенная палка болталась из стороны в сторону. Будь на ее месте человек, его сперва приложило бы головой о бетонную дорожку.

– Неплохо, неплохо… – пробубнил Владлен, посасывая глубокую царапину.

Глупость, конечно, баловство, чтобы занять время, но, если Убийца придет один, это может сработать. Очень важно, чтобы этот ублюдок оставался живым. Владлен хотел заглянуть ему в глаза. Наверное, даже спросить: зачем, почему тот уничтожает последних людей? Поэтому «яму с кольями», за два шага до петли, Владлен тоже сделал щадящей – всего лишь доски с гвоздями двухсотками, на глубине чуть меньше метра. Этот подонок выживет, а вот бегать… бегать сумеет вряд ли.

Держа раненую руку на весу, Владлен поспешил в дом, на перевязку. Через пару часов заступать на пост наблюдения, а пока нужно успеть починить ловушку и вновь затащить противовес на дуб. Вечером будет не до этого, а Владлен не мог уснуть, не чувствуя себя защищенным больше, чем на сто процентов. В последнее время его чертовски беспокоило липкое прикосновение чужого взгляда. Нервы, конечно, нервы, ничего более, Владлен понимал это. Живой человек давно угодил бы в одну из его ловушек. Но гаденькое ощущение слежки не проходило.

– Приходите в гости к нам поскорее, – фальшиво напевал Владлен, крутя скрипучие блоки, – там, где зеленый дуб на бе-ре-гу…

Охотник и зверь

Сочи, май

Козы пришли в город с неделю назад. Четыре пятнистые самочки, пара малышей и здоровенный черный самец с тяжелыми рогами. Выслеживая Зверя, Ваграм случайно наткнулся на них в городском парке: козы беззастенчиво объедали клумбу, засаженную красивыми оранжевыми цветами. Ваграм и раньше замечал на улицах мелкий горох козьего помета, но не придавал значения. Но при виде откормленных коз рот его наполнился голодной слюной. Снимая карабин с предохранителя, Ваграм мысленно прикидывал, где достать кинзу, базилик и чабрец. И луку, луку побольше! И черного перца! Ваграм поймал в прицел упитанную козочку с рыжей подпалиной на боку. К дьяволу тушенку, сегодня он будет есть шашлык!

С утра жарило по-взрослому, а к полудню наступило форменное пекло. Козы вяло щипали цветы, козлята валялись в тени. Вожак стоял на скамейке, подозрительно поглядывая по сторонам. Ваграма он видел, да тот и не прятался – стоял под пальмой, ловя в оптику грязноватый козий бок. В бок оно надежнее. Даже если не попадет в сердце, как задумывал, то с таким калибром это несущественно. Ваграм выровнял дыхание. Палец мягко утопил спусковой крючок, и грохот выстрела отозвался в плече жесткой отдачей.

Коза взвилась на дыбы. На задних ногах сделала несколько неуверенных шагов, совсем по-человечьи, – копыта зацокали по асфальту, как каблуки, – и зарылась мордой в клумбу. Запрокинув рога, черный вожак помчался во весь опор, уводя поредевшее стадо в глубь парка. Ваграм засвистел им вслед, заулюлюкал и, забросив карабин на спину, поспешил к добыче, на ходу вынимая нож. Сердце билось часто, ноздри раздувались от аромата крови, что тонкой струйкой растекся в воздухе.

Охотничьего стажа у Ваграма было всего ничего – два года. Уток стрелял, зайцев, бывало. Все хотел на кабана сходить, но с гладкостволом не рисковал, да и денег на хорошее нарезное не было. Теперь же, когда можно войти в любую оружейную лавку и выбрать все, что пожелает душа, стало как-то не до охоты. На убой из новенького «Вепря» Ваграм стрелял дважды. В первый раз шуганул стаю не в меру наглых собак. И вот сейчас – во второй. Хорошая добыча! Пускай и не совсем честная…

В нескольких шагах от мертвой козы Ваграм замер, сам не понял почему. Вблизи запах смерти – смесь крови, дерьма и козьего пота – шибал в нос с одуряющей силой. Но не это заставило Ваграма остановиться. Он закрутил головой, силясь понять, откуда нахлынуло леденящее чувство опасности и наконец увидел. Из кустов олеандра за ним пристально следили немигающие оранжевые глаза.

Шесть шагов. Один прыжок. Перетянуть карабин со спины еще можно успеть, а вот выстрелить – нет. Чудовищная жара отступила перед ледяным облаком животного страха, который накрыл Ваграма с головой. Меж лопатками побежал холодный пот. Ноги примерзли к асфальту – не сдвинуться с места. Да и мыслимо ли – сбежать от тигра?

Зверь раздвинул кусты мордой. Следом показались широкая грудь и лапы. Рукоятка ножа стала скользкой от пота. Чувствуя, как ломается лед на подошвах, Ваграм сделал первый осторожный шаг назад. Цветы и листья с шуршанием терлись о лоснящуюся полосатую шкуру Зверя и опадали на газон. Тяжелые лапы мягко ступили на асфальт. Ваграм сместился еще на шаг назад.

Так они и двигались, Ваграм пятился, тигр наступал, сохраняя дистанцию в один прыжок.

Встав между козой и Ваграмом, Зверь замер. Морда бесстрастная, хвост спокоен, когти втянуты. Выставив перед собой бесполезный нож, Ваграм продолжал отступать. Зверь не двигался. Когда расстояние между ними увеличилось до двух прыжков, тигр развернулся, вцепился козе в шею и мгновенно скрылся в кустах. Парк опустел. Только кровавый след, тянущийся от газона к газону, напоминал, что все это Ваграму не привиделось.

Дрожащей рукой Ваграм спрятал нож в ножны. Попал с третьего раза. Недоверчиво похлопал себя по бедрам с внутренней стороны – нет, не обмочился. Зверь действительно ушел, и, осознав это, Ваграм со вздохом шлепнулся на задницу. Приклад карабина глухо ударился об асфальт. Ваграм стянул бандану и, спрятав в ней потное лицо, беззвучно заплакал.

* * *

Он что-то упустил. Упустил или понял неверно. Мысль эта терзала Ваграма, жгла нутро ежечасно. Трава и коньяк перестали дарить спокойствие. Днем от них раскалывалась голова, а ночью бежал сон. Знаки, явные и сокрытые, не допускали двойного толкования. Есть человек, и есть Зверь. Самсон и лев. Смерть Зверя угодна Всевышнему. В честной битве создание божье восторжествует над воплощением дьявола. Так должно было быть!

Так что же тогда значила эта странная встреча, после которой у Ваграма два дня дрожали руки? Он смалодушничал, уклонился от битвы? Следовало броситься на Зверя с одним лишь ножом в руках? Так стоило поступить? Положиться на Всевышнего, пойти на верную смерть? Если Господь испытывал силу его веры, то проверку Ваграм провалил.

Самое страшное – он ловил себя на мысли, что в какой-то момент перестал относиться к своей миссии серьезно. Зверь никак не проявлял себя с того самого дня, как Ваграм отпустил его на волю. Остаток лета был наполнен остротой опасности и миновал почти незаметно. Наступившая дождливая осень быстро потянула за собой зиму, которая так же плавно перетекла в весну. Первое время Ваграм честно искал следы своего противника, но находил в лучшем случае чьи-то разорванные останки. Сделал это тигр или стая бродячих собак – сказать было сложно. Пару раз он порывался навестить то жуткое мясохранилище, проверить, не там ли окопался Зверь, но от воспоминаний ноги становились ватными, а к горлу подкатывала тошнота, и Ваграм отступал. День за днем, месяц за месяцем, он сам не заметил, как божественная игра превратилась в просто игру. Игра превратилась в работу. Работа превратилась в повинность. А после и вовсе в необязательный к исполнению пустячок. И тогда Всевышний вновь схватил его за шкирку и встряхнул как следует.

Пытаясь обрести былую уверенность, Ваграм до боли сжимал в кулаке золотой нательный крестик. От мыслей трещал череп, но ответ не приходил. Ваграм не привык так много думать на ясную голову. К тому же в душе его поселился страх. Чтобы выйти из дома, Ваграм каждый день совершал маленький подвиг. Холодея от ужаса, он ходил по городу, сжимая карабин потными ладонями. За каждым углом ему мерещилась гибкая смертоносная тень. В каждой перебегающей улицу бродячей кошке чудился силуэт Зверя. В каждом кусте Ваграм видел горящие оранжевые глаза. Этот долбаный город зарос долбаной травой, как долбаные пампасы!

Бетон, стекло и асфальт давили на Ваграма, пили его силы. Он не высыпался, почти не ел и за неделю превратился в бледную тень самого себя; под глазами проступили синяки, лицо осунулось, и только горбатый нос, казалось, стал еще больше. Устав от бессонницы и томительного страха, Ваграм сделал то, что всегда делал в таких случаях: сбежал из города. Загрузил в пикап самое необходимое и отправился искать новый дом.

Подальше от моря, поближе к горам.

* * *

Новым домом Ваграма стал скромный одноэтажный коттедж в сотне километров от города. До Конца Света здесь возводили поселок. Обтрепанный баннер-растяжка заверял, что строительство закончится через два года, еще не зная, что бессовестно врет. Благо первую очередь все же успели закончить – полтора десятка типовых домиков, один этаж, один гараж, одна семья. Для одного Ваграма более чем достаточно.

Поселок со всех сторон опоясывал лес, выпуская из своих объятий только узкую полоску укатанной грунтовки. Под стройку расчистили большую площадку, кое-где все еще торчали не выкорчеванные пни. Заборы поставить не успели, так что территория отлично простреливалась во все стороны, никакой полосатой кошке-переростку не подобраться незамеченной! На окраине, возле большого котлована, заполненного мутной бурой жижей, паслась брошенная строительная техника: экскаватор, погрузчик и пара бульдозеров. Горизонт скалился стертыми зубами гор, покрытыми густой растительностью, точно налетом. И, самое главное, здесь совершенно не пахло морем.

Дом, хоть и построенный с нуля, оказался не идеальным. Не хватало пристройки для дизельного генератора, какого-нибудь сарайчика и банальной выгребной ямы. Для полного спокойствия стоило бы добавить решетки на окна, да и дверь попрочнее не помешала бы. Чем больше Ваграм возился с новым жилищем, тем больше работы оно требовало. Он пилил, сверлил, красил и заколачивал гвозди. После работы ел за троих и спал как убитый. В трудах и заботах Ваграм постепенно восстанавливал пошатнувшееся душевное равновесие.

* * *

Утро выдалось свежее. Еще с вечера, подгоняемые северным ветром, приползли косматые тучи. Они долго ворчали, поудобнее устраиваясь в новом месте, и ночью разродились ледяным водопадом. Настойчивый дождь колотил по кровле, журчал, стекая в водосточных трубах, оглушительно гремел, дребезжа оконными свесами. В такую погоду не спалось даже в обнимку с карабином. Ваграм ворочался, как медведь в берлоге. Все мнилось ему, что клацают по жестяной крыше загнутые черные когти.

Заснул он перед самым рассветом. Не заснул даже – отключился, прижав крестик ладонью к груди. Сон получился недолгим и тревожным, Ваграм проснулся, стуча зубами от холода. Ночной ливень выстудил дом, а одеялами Ваграм еще не запасся, все на потом откладывал. Когда в тени плюс тридцать, меньше всего думаешь о том, чем укрыться во время сна.

Обхватив себя огромными волосатыми руками, он безрезультатно кутался в грязную мятую футболку с логотипом Олимпиады. В окна осторожно заглядывало заспанное солнце, растекаясь по полу желтыми квадратами, разделенными сеткой решеток. От них тянуло живительным теплом, и Ваграм с трудом поборол желание свернуться прямо на полу в позе эмбриона. За дверью был целый мир, наполненный солнцем.

Но дверь не поддалась. Ваграм покрутил замок, убедился, что тот открыт, и вновь толкнул тяжелое стальное полотно, обшитое деревянными рейками. Без результата. Он навалился плечом, поднажал. В проеме образовалась небольшая щель. Дверь шла туго, словно ее завалило снегом. Упираясь ногами и руками, Ваграм протиснул в узкий проем свое грузное тело и наконец увидел, что же заперло его в доме.

На пороге, вплотную к двери, лежала лань. Поджарое тело, все сплошь в белую крапинку, остренькая мордочка, ровный безрогий череп. Крупная самка, несколько десятков кило, на глаз не угадать точнее. Ваграм зачем-то тронул прохладную мягкую шерсть. В том, что лань мертва, сомневаться не приходилось: в тонкой шее зияла дыра, в которую с легкостью проваливался немаленький Ваграмов кулак. Кровь из раны стекала по ступенькам крыльца, смешиваясь с дождевой водой, отчего лужи возле ступеней розовели.

Сжав кулаки, Ваграм встал. Внутри медленно закипало багровое бешенство. Зверь выследил его. Нашел его новый дом. Вторгся в его жизнь. Ваграм пристально оглядел пустынный поселок. На окраине, где единственная дорога кривой стрелой впивалась в лес, среди рваной простыни утреннего тумана стоял тигр. Гладкий и неподвижный, как выточенная из камня скульптура. Увидев его, Ваграм взревел и бросился в дом, за карабином. Вдогонку хлестнул ответный рев Зверя.

Когда Ваграм с «Вепрем» наперевес примчался обратно, дорога уже опустела. Зверь исчез в зарослях, оставив глупого двуногого размахивать грохочущей металлической палкой. До рези в глазах вглядывался Ваграм в окуляр оптического прицела, силясь разглядеть среди зелени опасное оранжевое пламя, все тщетно. В призрачном поселке остались только он да лань с разодранным горлом. Опустив карабин, Ваграм заорал на предательский лес:

– Я не боюсь тебя! Слышишь, да?! Слышишь меня?! Я! Тебя! Не боюсь!

Он изрыгал проклятия, брызгал слюной, потрясал «Вепрем». Он скалился и рычал, словно дикий зверь. Он казался себе свирепым и бесстрашным. Но, когда запал прошел, оставив дрожь в коленях и чувство неудовлетворенности, похожее на изжогу, понял, что все не так. Совершенно не так. С порога на него глядела мертвая лань, и Ваграм боялся, чертовски боялся разделить ее участь.

* * *

День прошел в заботах. Подстегиваемый злостью и страхом, Ваграм врубился в работу с тройным усердием. Остановился, лишь когда из чащи поползли ватные сумерки. Глаза приходилось напрягать даже в свете фар, но главное – главное! – он успел. Ваграм влез в кабину и заглушил экскаватор. Долго сидел так, пялясь в густеющую темноту, слушая, как гудят натруженные мышцы. В спокойствии пришло недоумение: для чего так спешил? Куда торопился, если все время мира больше не имеет значения?

Вздохнув, он тяжело спрыгнул на землю. Перед уходом обернулся, разглядывая дело рук своих. Шагах в десяти посреди раскатанной грунтовки темнели свеженаломанные хвойные лапы, удерживаемые тончайшими жердями. А под ними – почти пять метров пустоты. Ловчая яма готова. Завтра Ваграм придумает, как разместить над ней мертвую лань и, может быть, подумает о кольях на дне. Он убьет тварь, что осмелилась угрожать ему в его собственном доме.

«Вепрь» за день как будто набрал с десяток лишних кило. Тяжелый ствол настойчиво тянул уставшие руки вниз, Ваграм с трудом удерживал карабин на уровне груди. Предстояло пройти километра полтора в окружении молчаливых сосен, чьи тени уже терялись в опускающемся мраке. Ваграм угрюмо топал по дороге, пиная упавшие ветки, чувствуя себя опустошенным. Все казалось глупым и ненужным. Эта видимость нормальной жизни, когда все вокруг далеко от нормальности, это идиотское противостояние, яма эта дурацкая … Почему он решил выкопать ее именно здесь? Теперь пили домой, шарахаясь от каждого куста… Даже мысль о том, что по темному лесу за ним, возможно, скользит Зверь, не вызывала ничего, кроме глухого раздражения.

До поселка Ваграм добрался без происшествий. На пороге чертыхнулся, споткнувшись о дохлую лань. Через весь дом прошел в пристройку, с ожесточением запустил генератор, отгоняя темень. Мощные прожекторы затопили двор убийственно ярким светом. Беззлобно матерясь, Ваграм сходил на кухню, за кастрюлей. Война войной, а мясо – это мясо. День выдался не жаркий, может, и не испортилось. Но в свете фонарей на пороге его ожидало новое открытие. В рядок с ланью лежала обезглавленная серая тушка.

Ваграм ухватил зайца за ноги, поднес к лицу. Долгое время тупо пялился на окровавленную шею, из которой выглядывал белый червячок позвоночника. И вдруг расхохотался, громко, заливисто, истерично. Дохлая лань – не предупреждение, не отрезанная лошадиная голова в постели. Зверь не угрожал. Он заботился о его пропитании.

Отхохотавшись, Ваграм без сил опустился на ступеньки. Заячья тушка шмякнулась в кастрюлю. Ваграм вынул было нож, но передумал, воткнул в доски и пошел в дом. Вернулся с тазиком, бутылкой коньяка и пакетиком травы. Привычным движением скрутил косяк и, блаженно жмурясь, раскурил, впервые за несколько недель. Подтянул лань поближе и, не переставая улыбаться, принялся свежевать тушу. Вспорол белоснежный живот. Морщась от запаха, выгреб потроха и переложил в таз. Придерживая косяк окровавленными пальцами, он хлебал коньяк прямо из горла, чувствуя, как оттаивает оледеневшее от страха нутро. Ловко орудуя ножом, он разделывал добычу, что принес ему друг, и балаболил без умолку, как раньше, когда их разделяла прочная решетка. Ваграму казалось, что нет-нет, да мелькнет на самой границе света гибкий кошачий силуэт, и тогда он щерил крепкие желтые зубы в улыбке и обещал, что отложит для Зверя лучшие куски, чтобы по справедливости.

– Для тебя, тезка! – весело кричал он, подбрасывая на ладони оленье сердце. – Ай, красавец, все для тебя, родной! От души, брат!

Все встало на свои места. Всевышний, в мудрости своей, послал ему испытание не смертью, но дружбой. На опустевшей планете, согласно его воле, в мире будут жить волки и агнцы. Ваграм усмехнулся, пристраивая отпиленную голову лани на горке требухи. Ну, не совсем в мире, природу хищника не переделать, но урок Ваграм все же усвоил, да, усвоил.

Делясь с невидимым Зверем своими мыслями, Ваграм думал, что проклятую яму следует засыпать, благо много времени это не займет. Экскаватор на месте, полчаса работы, и дело сделано. Завтра с рассветом… Ваграм с сомнением глянул на ополовиненную бутылку коньяка… Нет, как проснется, сходит к яме и в прямом смысле «зароет топор войны».

Но получилось иначе. Днем, когда помятый с похмелья Ваграм добрался до места, оказалось, что ловушка сработала, даже без приманки. С замершим сердцем он перегнулся через край, заглядывая в пахнущую свежей землей яму, и заковыристо выругался.

На дне, среди переломанных жердей и колючих хвойных веток, лежал Зверь.

А рядом с ним – человек.

Искатель

Курган, май

Первого мая на мониторе выскочила напоминалка «Сегодня празднуется День весны и труда, в СССР – День международной солидарности трудящихся. Не забудьте поздравить своих друзей и знакомых». Паша за календарем не следил, но к напоминалкам относился трепетно. Было в них что-то от прежнего мира, когда вся страна в едином порыве… Паша поздравил Юльку и отметил праздник «субботником»: устроил генеральную уборку в квартире. Даже пол помыл, впервые после Конца Света. Мама могла бы им гордиться.

А на следующий день он поехал пополнять запасы и нашел «Гармонию». День выдался ясный, безветренный и жаркий. Вроде вчера еще город был завален снегом, а сегодня раз – и последний месяц весны, уже по-летнему жаркий. Хотелось вернуть если не зиму, то уж осень точно. Осень была мягкой и сухой. Паша с сожалением вспоминал прохладные вечера, когда они с Юлей, закутавшись в теплые пледы, сидели на балконе, пили горячий кофе и смотрели на желтые листья.

Проклятое солнце раскалило салон так, что пришлось стянуть футболку. Предатель-кондиционер выбрал самое неудачное время, чтобы сломаться. Чтобы немытые волосы не падали на очки, Паша перетянул лоб скрученной банданой. Через час она промокла насквозь, и жгучие капельки норовили закатиться в глаза. Пот едкими ручейками стекал по трясущимся подбородкам, по отвисшим сиськам, впитывался в широкую резинку шортов. Распаренная спина неприятно липла к кожаному сиденью. В салоне стояла резкая вонь большого немытого тела.

В колонках гремели «Раммы», верные спутники Пашиных путешествий. Хорошая банда. Жаль, новых альбомов больше никогда не будет. Кто еще споет о ненависти и сексе лучше, чем Линдеманн? Главным образом о ненависти. Благодаря ненасытной Юле секса у Паши было хоть отбавляй. А вот ненавидеть было некого. Ох, что бы сказала мама, узнав, как он проводит вечера?! А бабушку, наверное, вообще удар бы хватил! Паша довольно улыбнулся, представив, как сегодня вечером оттрахает Юлю перед фотографиями мамы, бабушки и тети Зины. Занятное будет шоу!

Вот тут-то в его мысли и влезла аляповатая безвкусная вывеска, заставив ударить по тормозам. Не вывеска даже – дешевый баннер, растянутый вдоль перил, оцепивших уходящие в подвал ступени. Странно, Паша хорошо знал этот район, но этого магазина не видел ни разу. Варианты «забыл» или «не знал» не рассматривались. У «Гармонии» в городе была небольшая сеть из трех секс-шопов. Выпускай она карточки постоянных клиентов, Паша получил бы минимум платиновую. Так откуда взялся четвертый магазин? Может, новый филиал открыли незадолго до Конца Света?

Черные женские силуэты изгибались, зазывая внутрь. Манили. Влекли. И Паша поддался. Домашние запасы порно порядком подзатаскались и уже не радовали, как прежде. Хотелось новизны. Автомобиль с облегчением качнулся, когда Паша, отдуваясь, выбрался на улицу. С сомнением оглядел заваленные мусором ступеньки, нырнул в салон за фонарем и рюкзаком. Подумав, порылся в бардачке и сунул за резинку шортов пистолет. На всякий случай.

Осторожно переставляя обутые в сандалии ноги, Паша спустился. Из полуподвала веяло сыростью и вожделенной прохладой. За грязным стеклом застыла темнота. Щелкнул фонарь, насквозь проткнул помещение желтым лучом, и Паша решительно вошел в «Гармонию». Давно не тревоженный колокольчик приветствовал посетителя радостным звоном.

Паша осветил комнатку, выхватывая из мрака детали интерьера. Все привычно и знакомо, все как должно быть в таких заведениях. Вот металлическая стойка с порножурналами годичной выдержки. Благо такой продукт не имеет срока годности. Вот застекленные витрины с сувенирами и эротическим нижним бельем. Разумная предосторожность, чтобы извращенцы всякие не лапали. Паша сдавленно хихикнул. Вот стол с кассовым аппаратом. За ним полочки, уставленный тюбиками лубрикантов и фаллоимитаторами на любой вкус и цвет. А вот…

…бледное мертвое лицо с пустыми глазницами и разинутым ярко-красным ртом…

Фонарь заплясал в руке и полетел на пол. В панике Паша даже не попытался его поднять, а потянулся за пистолетом. Пятясь к спасительному дневному свету, отрезанному грязным стеклом, он внезапно понял, чем его привлекла вывеска «Гармонии».

Она была чистой.

Ни пылинки, ни пятнышка. Блестящее, только что из типографии, полотно.

Пальцы сомкнулись на рукоятке пистолета, но не удержали, выронили. Паша не смел оторвать глаз от темноты. Где-то там пряталось бледное, пугающе-безжизненное лицо. Упав на четвереньки, он шарил ладонями по полу, ища фонарь, пистолет, хоть что-нибудь! Наконец в трясущейся ладони затрепетал пойманный свет. Холодея от ужаса, Паша навел его в тот угол, где таилось страшное, мертвое…

И страх исчез. Испарился, как вампир, сожженный восходящим солнцем.

Она сидела на краю стола, слегка подавшись вперед. Узкие плечи разведены, согнутые в локтях руки упирались в колени, широко раздвигая длинные алебастровые ноги. Покрытые красным лаком ногти горели на фоне бледной кожи. Тонкие икры, гладкие бедра, и в месте их пересечения – манящее, заветное, совершенно не прикрытое ажурными трусиками с вырезом. Долгое время Паша вообще не видел ничего, кроме узкой щелочки. С трудом оторвав взгляд, он посмотрел выше, на остренькое лисье лицо. Пухлые губы, в тон лаку, призывно приоткрыты. И глаза на месте – ярко-синие. Паша сглотнул набежавшую слюну. Рыжая. Ему всегда нравились рыжие.

Как во сне, он шагнул к этой ведьме. К этой развратной сучке. К этой похотливой твари, что томно изгибалась, ожидая, когда он подойдет поближе и сделает с ней все… сделает с ней все… все, что… Кровь в висках стучала, точно кто-то заколачивал сваи. В горле не осталось ни капли влаги, от одной только мысли, что он сделает с ней все, что…

Снаружи орал Тилль Линдеманн.

– Ю гат то пусси, – прохрипел Паша пересохшим от возбуждения горлом, – ай хэв э дик…

Торопливо расстегивая ширинку, он потянул рыжую шлюху вниз, в пыльную темноту. Разорванный кружевной лифчик улетел за прилавок, сверкнув шестизначным ценником с надписью «НАСТЕНЬКА». Не провиснув ни на сантиметр, вырвались на волю тяжелые округлые груди. В Пашиных очках отразились коричневые ареолы навеки затвердевших сосков. Уложив Настеньку на спину, Паша навис сверху, с трудом удерживая тучное тело на подрагивающих руках. Понадобилось несколько секунд, наполненных мыслями о лимонах, кислых, отвратительно кислых лимонах, чтобы ниточка слюны соединила два рта – ее, призывно приоткрытый, и его, искривленный от невыносимого желания. Старательно увлажнив мягкие пухлые губы своей новой подружки, Паша, пыхтя, пополз выше. Пыль поднялась в воздух, лезла в нос, щекоча слизистую. Забыв, что не так давно до полусмерти перепугался этого манящего рта, Паша со стоном погрузил член в обрисованное красной помадой колечко.

Во рту у Настеньки оказалось потрясающе прохладно.

* * *

Само собой, Юля оказалась против. Женщины, что с них возьмешь?! Тут бы радоваться, что единственный мужчина на планете обратил на них внимание, отключить низкое чувство собственничества, недостойное граждан нового мира… Настенька, кстати, так и сделала. Умная, дальновидная девочка, понимающая, когда можно проявить характер, а когда следует засунуть свой гонор туда… туда, куда Паша собирался засунуть член сегодня вечером. Но Юля… О нет, Юля не такая! Ведь она была первой! Более того – единственной! И делить Пашу с какой-то пришлой рыжей сукой вовсе не собиралась. Гордячка чертова!

Взрезая консервным ножом жестяную банку, Паша исподлобья поглядывал на Юлю. Евой себя вообразила, дура! В мыслях, наверное, уже видела себя матерью народов, возрождала Землю из небытия Апокалипсиса. А тут – как обухом по голове, – еще одна претендентка! Да какая! От воспоминаний о сумбурном, ярком знакомстве с Настенькой у Паши сладко заныло в паху. Только каменная физиономия Юльки несколько смазывала эйфорию. Вот ведь швабра тощая! Паша вдруг подумал, что раньше не обращал внимания, насколько тонкие у Юли руки. Просто ветки какие-то!

Настенька вела себя гораздо спокойнее. С гордостью, но без пафоса. Паша сразу заметил, как достойно подает себя новенькая. Будто не замечая недовольной мины на Юлином лице, Настенька улыбалась, блестя жемчужно-белыми зубками. Ну как такой не восхищаться?! Нет-нет, да и казалось Паше, что он улавливает в глазах рыжей вспышки-воспоминания о коротком, но приятном приключении в темной комнатке запыленного секс-шопа.

Паша вывалил на тарелку крупные желтые дольки. В воздухе слабо запахло персиками. Работающий на полную мощность вентилятор подхватил аромат, в мгновение ока разметав его по всей комнате. Генератор за стенкой радостно тарахтел, даря Пашиной квартире маленькие радости жизни-с-электричеством. Разгоняя вечернюю темень, сияли торшеры. Из компьютера лилась негромкая лиричная музыка. На столе лежали консервированные фрукты, шоколад, стояла вскрытая банка сгущенки. Сладостей было немного. В последнее время за продовольствие приходилось конкурировать с мышами и крысами, пожирающими все, что не было запаяно в жестяную банку. В центре стола, между яростно коптящими церковными свечками в новогодних подсвечниках, матовым небоскребом высилась бутылка «Кристалла». Паша притащил ее пару месяцев назад, после вылазки в один гламурный клуб. Спиртное он почти не употреблял, а потому не вполне осознавал, для чего ему вдруг приспичило дополнительно нагружать рюкзак тяжелой бутылкой. Теперь наконец понял. Он просто ждал подходящего случая. И случай наступил! Да еще какой!

– Ну же, девочки! Не дуйтесь! – Распечатывая шампанское, Паша заискивающе улыбался. – Такой день! Такой день! Отметить надо!

Попытка рассеять возникшее напряжение с треском провалилась. Привыкнув к тишине, Паша говорил с трудом, и слова, выпадая изо рта, звучали неискренне и фальшиво. Даже задорный хлопок пробки не добавил атмосфере праздника. В гнетущем молчании, под аккомпанемент пошлой романтической мелодии, шампанское полилось в хрустальные бокалы, наскоро протертые от пыли. Две женщины смотрели друг на дружку, одна – с легкой улыбкой, вторая – бесстрастно, как энтомолог, разглядывающий ничем не примечательное насекомое.

* * *

Места в постели хватило для троих. Этой ночью Паша уснул с ними обеими, блаженно улыбаясь, как ребенок, обложившийся новогодними подарками. Впервые с того дня, как все случилось, он спал без кошмаров и, кажется, вообще без сновидений. Под утро, устав от собственного храпа, Паша все же перевернулся на бок, придавив Настеньку тяжелой рукой. Не просыпаясь, он теребил ее сосок пальцами и слюнявил губами остренькое плечо.

На краю дивана, немигающим взглядом изучая трещины на потолке, лежала забытая Юля.

* * *

Настенька исчезла через две недели. Так же неожиданно и таинственно, как появилась. Спать они укладывались втроем, а вот проснулись на одного меньше. Промаявшись всю ночь во влажной духоте, к утру Паша принялся выкарабкиваться из тревожного неглубокого сна. Привычно перевернувшись на бок, он зашарил рукой по простыням, но нащупал лишь висящий на стене ковер. Только еле смятая простыня да пара рыжих вьющихся волосков на подушке. Крохотные улики подтверждали, что Паша не сбрендил, не выдумал роковую красотку, но не давали ответа на вопрос, куда она делась.

Исчезновение Настеньки изрядно напугало Пашу. Первым делом он скрупулезно, шаг за шагом обследовал квартиру, особенно тщательно осматривая окна и двери. Если кто-то проник внутрь и выкрал девушку, значит, дом отныне небезопасен, и следует искать новое, укрепленное убежище. Эта мысль надолго выбила Пашу из колеи. Почти час он шатался по комнатам с пистолетом в потеющей ладони, перепроверяя многократно проверенные углы и закутки. Понимание, что в мире остался кто-то, кроме него и его девочек, возможно, опасный, желающий им зла, не укладывалась в голове.

Лишь убедившись, что все замки и щеколды на месте, не сломаны, не повреждены, Паша немного успокоился. С полчаса он изучал в глазок лестничную клетку. Затем с опаской выбрался из квартиры. Пыхтя от усердия, дважды прошел подъезд сверху донизу. С бешено колотящимся сердцем осмотрел «генераторную». Результатом поисков стал еще один рыжий волос, найденный прямо на пороге. И больше ничего. Никаких следов.

Только на следующий день, расхрабрившись, Паша решился на вылазку в город. Первым делом отправился в «Гармонию», с какой-то наивной уверенностью, что Настенька вернулась домой, – если, конечно, можно назвать домом темный подвал. Он даже был готов к тому, что магазинчика не окажется на месте. Или окажется, но совсем другой. Аптека, например, или какой-нибудь бутик с претензией на гламур. Если уж мистика, то до конца. Но «Гармония» никуда не делась. Все так же призывно краснела вывеска с обнаженными силуэтами, предлагая «посетить цокольный этаж». Правда, краска на баннере слегка выцвела, потускнела, да и само полотно оказалось порванным в нескольких местах.

Конечно же, Настеньки там не оказалось. Магазин встретил Пашу стройными рядами резиновых дилдо. Темнота, тишина и члены. И еще пыль. Он без труда обнаружил следы своего прошлого посещения. Только свои, и ничьи больше.

Домой Паша вернулся на закате. С самого утра разбухшее от воды небо пыталось разродиться дождем, но роды затягивались. Отяжелевшие тучи заслонили убийственное солнце, но легче не становилось. Паша через силу дышал промокшим насквозь воздухом, проталкивался сквозь него, как в раскаленной сауне, и безостановочно потел. Выбравшись из машины он первым делом содрал с себя футболку, шорты и закинул их в растущие у подъезда кусты сирени. Подумав, решил, что стесняться некого, и зашвырнул туда же плавки. Голый, распаренный, в одних сандалиях и очках, он ввалился в прохладный подъезд, с трудом волоча тяжелые пакеты, набитые бутылками с водой.

В «генераторной» основательно залегли вечерние тени. Несколько секунд Паша в нерешительности стоял на пороге, сожалея, что оставил пистолет в бардачке. Наконец, пожав плечами, шагнул внутрь. Проходя мимо темных дверных проемов, Паша уже беззаботно насвистывал. Но напряженная спина, сведенная судорогой страха, и безостановочно бегающие глаза выдали бы его с головой. Он все еще смертельно боялся, что Настенька не просто ушла. Что некто увел ее, похитил из-под самого носа.

Генератор ожил с первого рывка. Затарахтел, заворчал, как старый пес, приветствующий хозяина. Запах бензина растекся по влажному мареву. Работающий генератор почти возвращал заброшенной квартире былой уют. Ненадолго снова делал ее живой. Однако задерживаться здесь Паша не стал. Темнота создавала ненужный простор для жутковатых мыслей. Еле сдерживаясь, чтобы не побежать, он торопливо покинул квартиру.

Лишь дома, надежно заперев дверь на оба замка, Паша вздохнул с облегчением. Расставленные по всем комнатам ночные лампы легко справлялись со всеми страхами, стоило только щелкнуть выключателем. Из зала, пропиликав приветствие заставки, подал голос компьютер. Застрекотал, разрезая горячий воздух лопастями, вентилятор. Стало совсем как раньше, спокойно и безопасно. Не хватало только маминого голоса, бубнящего какую-нибудь чушь из кухни.

Юля сидела на диване, прислонясь спиной к стене, широко разведя длинные ноги, затянутые в ажурные чулки красного цвета. Буркнув что-то вместо приветствия, Паша закинул ей на колени пакет с продуктами. Пусть разбирается, чего там добытчик приволок. Самому Паше, несмотря на тяжелый, наполненный беготней день, есть не хотелось. Жара убивала аппетит напрочь. Оставалось лишь одно желание – забраться в ванную и лить, лить, лить на себя теплую минералку, смывая в канализацию пыль, пот, грязь и усталость. А потом… Паша украдкой поглядел на Юлю. Потом, возможно, появятся и другие желания.

И все же, прежде чем отправиться мыться, Паша, вооружившись ножом, обошел все комнаты. Заглядывал за шторы, за двери, в шкафы. Даже под диван заглянул, хотя спрятаться под ним не смог бы и ребенок. Поднимаясь с четверенек, Паша не удержался и, не отрывая масленого взгляда от густо подведенных глаз Юли, поцеловал кончики ее пальцев сквозь красную сетку чулка. Юля не отреагировала. Поняв, что игривостью обиженную девушку не разжалобить, он тяжко вздохнул и, подхватив тяжелый пакет с бутылками, отправился в ванную.

Для освещения пришлось устанавливать отдельный ночник. В ванной Паша бывал не часто. Какой смысл, если воды там все равно нет? Подвижная головка лампы осветила дверцу, украшенную иконкой с голопузом в мыльной пене, и Паша вдруг понял, настолько привык проходить мимо, не заглядывая внутрь. Даже сейчас, во время обыска, неосознанно сделал то же самое. А еще понял, что похититель Настеньки – там. Скорчился в темноте, за занавеской, слушая Пашины шаги. Выжидает, когда генератор чихнет в последний раз и квартира погрузится в темноту. Чтобы уж тогда выбраться, тихонько подойти к кровати, где, умаявшись за день, спит Паша. Спит, запрокинув голову, беспечно обнажив горло.

Пакет упал на пол и порвался. Пластиковые бутылки покатились в разные стороны. Паша нервно сглотнул, потирая грязную шею ладонью. Он вдруг увидал себя со стороны – взмыленный, голый, жалкий. Беззащитное слабое создание. Жертва. Мучительно захотелось спрятаться, убежать, но Паша знал: бежать некуда. Уж если похититель достал его здесь…

Не спуская глаз с ванной, Паша бочком вернулся в комнату. Цапнул со стула, погребенного под грудой грязных вещей, первые попавшиеся шорты и футболку. Тыкаясь непослушными ногами в штанины, он ощущал себя уязвимым, как никогда. В эти секунды похититель мог спокойно выйти из укрытия и взять Пашу тепленьким, испуганным, голыми руками. Но никто не вышел, и Паша, в одежде почувствовав себя увереннее, взял с подоконника покрытый пылью карабин, лежащий там уже больше месяца. С оружием в руках стало совсем не страшно. Открывая ванную комнату, он мысленно ругал себя за мнительность. Ну как, скажите на милость, кто-то мог проникнуть в дом, не сломав замков, не оставив следов?! Не потревожив Юлю, в конце концов?!

Дверь мягко стукнулась о стену и замерла. И вот здесь, посреди невыносимой жары, по спине Паши потек холодный пот. Ночник давал достаточно света, чтобы разглядеть комнату. Места внутри было немного, всего-то и хватало, чтобы вместить грязный унитаз, распахнувший крокодилью пасть стульчака, навсегда умолкшую стиральную машинку да саму ванну, задернутую душевой занавеской. Которую, Паша помнил это совершенно точно, он не задергивал. Просто потому, что не делал так никогда.

Затхлый воздух наполняла вонь засорившейся канализации и отчего-то горелой резины или пластика. Паша смотрел на задернутую шторку, как кролик на удава, не в силах сопротивляться жуткому магнетизму. Надо было выстрелить, просто выстрелить прямо сквозь клеенку, покрытую вытертыми синими дельфинами. Раз, другой, третий. Влево, в середину, вправо. Чтобы у прячущегося за этой ненадежной ширмой не осталось ни единого шанса. А потом сорвать пробитую выстрелами шторку и плюнуть на мертвое тело. Вместо этого Паша, как загипнотизированный, шагнул вперед. Еле сдерживая дрожь в руках, стволом карабина подцепил шторку и потащил ее вправо, открывая хромированный держатель для душа. Затем угловые полки, заставленные тюбиками шампуней и гелей. Затем кривой нос крана.

Он уже явственно видел силуэт, пугающей тенью проступающий сквозь клеенку. Пашино сердце колотилось в грудной клетке, как шарик в игровом автомате, врезаясь в углы и скрытые пружинки, и оставалось только гадать, сколько еще получится удерживать его от падения вниз, в черную лунку, за которой лишь надпись «Игра окончена», и ничего более. Наконец, не выдержав напряжения, Паша заорал и дернул шторку что было сил, с мясом выдрав карниз. Бряцая кольцами и шурша клеенкой, он упал на дно ванной, открыв таинственный силуэт полностью. И тогда Паша заорал второй раз. От слепого ужаса и безысходности.

Растянутая на бельевых веревках сломанной марионеткой, в ванной висела Настенька.

Сексуальное тело обезобразили многочисленные раны. В приступе животной ненависти кто-то истыкал его ножом, не особо заботясь, куда угодит лезвие. Живот, вспоротый от вагины до груди, был растянут на две стороны, открывая лишенную внутренностей пустоту. Мертвое лицо невидяще смотрело на Пашу – убийца забрал у Настеньки глаза, аккуратно вырезав их вместе с веками. И повсюду, повсюду валялись длинные рыжие волосы, обкромсанные целыми прядями.

Крик застрял в горле. Осторожно отступая обратно в комнату, Паша не мог оторвать взгляда от черных ям на миленьком лисьем личике. За окном с оглушительным грохотом раскололось набрякшее небо. Паша нервно подпрыгнул и заозирался по сторонам. В каждом углу, в каждой тени ему мерещился маньяк, способный проникать сквозь запертые двери. Юля невозмутимо наблюдала за его метаниями и, кажется, еле заметно улыбалась. На улице громыхнуло еще сильнее, точно кто-то совсем рядом выстрелил из огромной пушки. В ответ как по команде испуганно заверещала сигнализация на машинах. Ужаснувшись чудовищному преступлению, город восстал из мертвых.

И это было куда страшнее выпотрошенной Настеньки.

* * *

Удивительно, но оказалось, что рано или поздно все возвращается в привычное русло. Паша и не думал, что ускорившаяся жизнь вновь замедлит темп до размеренно-неспешного. Это было тяжелое и страшное время. В чем-то даже более страшное, чем то, что ему довелось пережить сразу после Конца Света. Несколько дней он прожил, как в горячечном бреду. Или не дней, а недель. Может быть, даже целый месяц. Он перестал включать компьютер, и время, играющее не самую важную роль в его жизни, совершенно растеряло границы и ориентиры. Ночами Паша трясся от страха, литрами глуша растворимый кофе. Оружие из рук выпускал, только чтобы напоить бензином чихающий генератор, который перетащил на кухню. Паша не мог представить, что случится, если убийца лишит его источника света. Как быстро можно сойти с ума в кромешной тьме, вслушиваясь в скрип половиц и шорох шагов?

Дверь в ванную он заколотил самыми большими гвоздями, которые нашлись в кладовке. С непривычки отбил молотком все пальцы, но получил хотя бы видимость спокойствия. Хоронить изувеченную Настеньку у Паши не было ни сил, ни мужества. Так и сидел ночи напролет, переводя воспаленные глаза с входной двери на дверь в ванную. Все казалось ему, что вот-вот заскрежещут тяжелые петли, вылетят из дерева гнутые гвозди, и к Паше одновременно, с двух сторон, выйдут мертвая Настенька и ее безликий убийца.

Лишь с рассветом, ошалев от ночных бдений, с кофейной тошнотой в горле и песком в глазах, Паша ненадолго проваливался в тревожный неглубокий сон. Но и там его преследовало безглазое хищное лицо в обрамлении безжалостно остриженных волос. Настенька тянула к Паше руки, и лак на ее острых ногтях чернел запекшейся кровью. Паша просыпался от собственных криков, разбитый, ни капли не выспавшийся и с больной головой.

Все еще сонный, вздрагивая от каждого шороха и шарахаясь от всякой тени, он выбирался в город за водой и бензином. Логичней и правильнее было поработать денек-другой и набрать необходимого с запасом, но… Всякий раз, стоило отыскать пару канистр бензина и несколько бутылок минералки, Пашу охватывала такая дикая паника, что ни о каких дальнейших поисках не могло быть и речи. До крови закусив губу, он мчался домой. Рискуя получить инфаркт, взлетал на свой этаж. Обливаясь холодным потом, обыскивал квартиру. И только не найдя никого, немного успокаивался. Паша ложился на диван, пристраивал голову на Юлиных бедрах и, крепко сжимая карабин, погружался в сон без сновидений.

Так продолжалось бесконечно долго. А потом параноидальный кошмар закончился. Резко, будто и не было его вовсе.

* * *

Паша вынырнул из удушливого сна, дрожа от озноба. Он не помнил, что ему снилось, не помнил, где он и почему так страшно, но склоненное над ним лицо узнал сразу, даже без очков. Юлька. Он снова заснул у нее на руках. Как маленький испуганный ребенок, ищущий защиты у матери. А она терпеливо сидела рядом, не отходя ни на шаг. Верная, заботливая Юля.

От нахлынувших чувств у Паши защипало глаза. Чтобы Юля не увидела слез, он уткнулся лицом в ее плоский живот. Тонкий пеньюар быстро намок, но Паше было все равно. Огромное тело его сотрясали рыдания. Паша ревел громко, самозабвенно, не скрываясь, всхлипывая и трубно шмыгая носом. А Юля так и сидела, не меняя позы, прямая, как палка. На ее бледном лице блуждала все та же легкая улыбка.

Это была она. Больше некому. Паша понял наконец. Будто утих шторм и сквозь прозрачную воду он разглядел всех покоящихся на дне утопленников. Но догадка не испугала его, а напротив – неожиданно успокоила. Да, это была Юля. Не какой-то таинственный психопат, а Юля. Пусть чокнутая на всю голову, зато любимая, хорошо знакомая.

Распираемый противоречивыми чувствами, Паша обвил Юлю руками, вжимаясь лицом в мягкое лоно. Все хорошо. Привычный мир на месте. И не беда, что кому-то пришлось пострадать ради этого. Усталость, копившаяся все это время, перестала церемониться, резко отправив Пашу в нокаут. Уже почти во сне он столкнул с дивана бесполезный отныне карабин. Оружие грохнулось на пол с глухим стуком. Только тогда Паша заметил, какая тишина стоит на улице. Сработавшие от небывалого грома сигнализации, сводившие его с ума последние несколько дней, наконец-то заткнулись.

* * *

Потерянный во времени, Паша не мог определить, сколько проспал. Точно не меньше суток. Когда он проснулся и, тряся тяжелой головой, выбрался на балкон помочиться, стояло раннее утро. По улице, цепляясь драными краями за неопрятные кусты, ползла прозрачная дымка. Вдохнув полной грудью прохладный воздух, Паша с наслаждением пустил струю на темный после дождя асфальт.

В квартиру он вернулся обновленным человеком. Пустым, как чистый лист, и бодрым, как хорек, наглотавшийся энергетиков. Вихрем пробежав по комнатам, Паша распахнул все окна настежь, впуская заспанное утро. С огромным мусорным мешком, точно Дед Мороз наоборот, он сгребал мятые бутылки, рваные пакеты и пустые упаковки из-под чипсов. Туда же отправилось серое от грязи постельное белье и большая часть одежды.

Покончив с уборкой, Паша ощутил пустоту в желудке. Завтракать пришлось сухариками со вкусом курицы, запивая затхлой минералкой. Больше ничего съестного в доме не оказалось. Все еще голодный, он отправился пополнять запасы.

Восходящее солнце проливалось на отмытый ливнем город, и каждая витрина, каждая хромированная железяка, каждая лужа блестела россыпью драгоценных камней, брошенных чьей-то щедрой рукой. Глядя на эту красоту, Паша подумал, что неплохо было бы взять с собой Юлю, – что она, в самом деле, целыми днями в четырех стенах, – но возвращаться не стал. Опустив стекло, Паша мчался по городу, подставлял лицо свежему ветру, радуясь отступившей жаре.

В заботах и хлопотах утро пролетело незаметно. Прячась от полуденного солнца, критично оглядывающего работу ночного дождя, Паша вернулся домой. Болели натруженные ноги и спина. Добычу пришлось заносить в несколько ходок. Четыре канистры с бензином для генератора – две ходки туда и обратно. Две объемные сумки, набитые одеждой, постельным и нижним бельем, – одна ходка туда и обратно. Четыре пакета с водой, два с напитками и восемь с едой – семь ходок туда и обратно. Всякий раз Паша нещадно пинал неработающий лифт. Еще два тяжелых строительных мешка, напоследок. После чего он без сил завалился на диван, нежно прижав к себе Юлю.

Потом был неторопливый обед, плотный и разнообразный. Шпроты и печень трески, маринованные огурцы и лечо, пюре быстрого приготовления и тушенка – Паша отправлял в себя банку за банкой, будто стараясь наверстать упущенное. Насытившись, он громко рыгнул, с причмокиванием облизал жирные пальцы и со вздохом отправился в коридор, где не разобранными стояли строительные мешки, принесенные в последнюю очередь.

Бродя с тележкой по гипермаркету, Паша случайно забрел в отдел хозяйственных товаров. Среди стеллажей, забитых стройматериалами, пакетами с грунтом и никому не нужным инструментом, ему в голову пришла мысль: раз уж он не в силах вновь заставить себя взглянуть на мертвую Настеньку, следует похоронить ее прямо в ванной. Личный склеп вместо могилы. Так в его тележку затесались доски, гвозди и молоток.

Толстые, жирные от смазки двухсотки с жадным чавканьем впивались в дерево. В этот раз Паша работал аккуратно, без лишней спешки. Оказалось, что если никуда не торопиться, то, даже не имея практики, можно сработать вполне сносно. Доски легли почти идеально ровно. Лишь к самому низу слегка перекосились на левую сторону. Паша отошел на два шага, любуясь своей работой. Он испытывал невероятное облегчение и легкое сожаление от потери ванной комнаты. Остаток дня окончательно растворился в незначительных домашних делах.

Вечером они с Юлей пили чай с вишневым джемом и глядели, как остывают горящие в закатном пламени окна высоток. Это было так тепло, по-домашнему уютно, что Паша невольно подумал, что никогда еще он не был настолько близок к настоящему счастью. Его мир подвергся страшному испытанию. Но выдержал, устоял, стал прочнее и крепче. А вместе с ним окреп, закалился сам Паша.

Когда окончательно стемнело и генератор негромким рыком принялся отгонять настырную тьму от окон, он присел за компьютер, поставил телефон на колени и начал набирать номера. В этом бессмысленном занятии таились бездны умиротворения. Пройдя через горнило страха и безумия, Паша осознал свой дзен: рутинная работа, заведомо лишенная положительного результата. Приводить в порядок растрепанные мысли и чувства, чтобы избежать нервных срывов, вроде недавнего, – вот истинное предназначение слепых звонков. Терапия, а вовсе не поиск, как он думал раньше.

Прихлебывая остывший чай, Паша вводил номер за номером, с блуждающей улыбкой вслушивался в короткие гудки. Погрузившись в философские размышления, он не сразу заметил, что трубка дышит ему в ухо. Чай, до тошноты приторный, встал поперек горла. Паша чувствовал себя мышью, замершей в тщетной надежде, что змея проползет мимо.

– Слушаю?!

Не проползла. Трубка ясно и четко говорила человеческим голосом. Чистым, стерильным, без возрастных маркеров. Так мог разговаривать мужчина лет тридцати или глубокий старик, сохраняющий ясность ума. Черт! Да таким голосом могла бы говорить курящая женщина!

Паша бросил взгляд на циферблат в углу монитора. Даже с учетом того, что часы безнадежно спешили, сейчас было никак не меньше трех ночи. Номер набран курганский, а голос на том конце провода подозрительно свеж и внятен. Никаких признаков, что человек разбужен неожиданным звонком. Почему-то это пугало Пашу до дрожи.

– Слушаю! – терпеливо повторила трубка. – Я слышу ваше дыхание. Говорите же. Кто вы?

– П-паша… – выдавил Паша.

– Доброй ночи, Павел. – Ночной собеседник оказался учтивым человеком. – Откуда вы звоните? Скажите, где вы, чтобы я смог вас найти.

Голос, наполненный мягкой доброжелательностью, предлагал раскрыться, покончить с одиночеством. Паша едва не выпалил все: город, улицу, номер дома. Но что-то остановило его, пережало горло спазмом. Незнакомец не назвался. Да, наверное, это не так важно. Забыл от волнения, с кем не бывает? Когда к последнему человеку на Земле постучали в дверь, он, должно быть, тоже немало удивился. Вот только голос в трубке не было ни растерян, ни удивлен. Лишь профессиональное любопытство, от которого веяло неприятным холодком.

– Алло, Павел?! Скажите мне, где вы? В каком городе? Я постараюсь добраться до вас в самое ближайшее время.

Все предложения звучали как угрозы. Все эти «доберусь до вас», «найду вас».

– Я ведь все равно найду тебя, жирная сука, – вкрадчиво предупредил голос.

Паша отшвырнул трубку, словно ядовитую змею. Пролетев мимо рычагов, та запрыгала, закачалась на витом проводе. Из динамика полилось злобное, лающее, безумное:

– Я тебя все равно найду, пидор гнойный! Найду и буду долго-долго резать твое жирное брюхо. Я буду вынимать твои кишки и наматы…

Совладав с трясущимися руками, Паша крепко прижал трубку к рычагам. Он вжимал ее в телефон с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Невидящие глаза его смотрели на ставший вдруг смертельно опасным кусок белого пластика с наборным диском. В такой позе, в абсолютной прострации Паша просидел остаток ночи.

Все это время где-то далеко за горизонтом раскатисто гремело небо. Это от легкого толчка, точно деревянная башенка «Дженги», рушился устоявший было Пашин мирок.

* * *

За несколько тысяч километров, в другом часовом поясе сидящий на расстеленной кровати мужчина задумчиво потер трубкой гладко выбритую щеку. Телефон был мертв – ни гудков, ни помех. А ведь еще секунду назад аппарат вполне прилично передавал испуганное сопение того толстого педика, любителя резиновых вагин.

В темноте чужой квартиры, избранной им для ночлега, мужчина нащупал стопку одежды, аккуратно сложенную на утро. Кожаные ножны лежали сверху. Мужчина провел по ним пальцами, поглаживая, как домашнее животное.

– В следующий раз, – шепнул он ножу. – Мы достанем этого трусливого говнюка в следующий раз.

Рассвет еще не скоро. Если постараться, можно успеть выспаться перед дальней дорогой. Больше никаких ночных звонков. Мужчина сложил телефонный провод вдвое и одним движением перерезал его.

Часть III

Рассвет

Крокодил Данди

* * *, июнь

Так, должно быть, чувствует себя птица. Или спящий ребенок. Макар не помнил. Он давно перестал летать во сне, а серебристые лайнеры, отрезающие тебя от неба металлическими перегородками, иллюминаторами и статичными улыбками измученных стюардесс, – это не то, совсем не то. Сквозняк из щелей кондиционера, лимонад, пролитый на тебя неуклюжей соседкой, храп толстого бизнесмена, спящего в соседнем ряду. Это кажущееся спокойствие может лететь, пробиваясь сквозь завывающий ветер, разбивающийся о фюзеляж на сотни слабых дуновений, и никто даже не заметит, насколько оно зыбко. Иное дело, когда встречный шквал треплет и поднимает оперение, подхватывает под раскинутые крылья, вознося над сокрытой облаками землей.

Макар летел. А прямо под ним, далеко внизу, бежали женщина и ребенок. По их следам, отчетливым на мокром песке, с неутомимостью гончего пса шел пожилой мужчина с мачете в руке и винтовкой за спиной.

* * *

Тучи распахивали невидимые бомболюки, утюжа каменистую почву тяжелыми каплями. Громадные валуны, редкий низкорослый кустарник, скрученные радикулитом деревья, прибитый дождем песок. Спрятаться можно разве что меж тупыми зубами скал, обточенных временем, но до них еще несколько километров, а Девочка уже еле переставляет ноги. Она не идет, не плетется – волочится, с трудом удерживаясь, чтобы не рухнуть в связывающий ноги песок.

Женщине лет сорок – сорок пять. Сухощавая, поджарая, как скаковая лошадь, сплошь мышцы и жилы. Широкие ноздри, полные губы с колечками пирсинга в уголках рта, в растянутых мочках – массивные костяные серьги. По плечам рассыпались тяжелые от воды давно не мытые «французские» косички. Женщина черна, как головешка. Крепкая ладонь изо всех сил сжимает узкое детское запястье. Кофе и молоко. Девочка – обычный загорелый европейский ребенок.

Исчез за горизонтом верный «лендровер», уткнувшийся в группку рахитичных эвкалиптов. Впал в кому, израсходовав последнюю каплю бензина. Несчастное загнанное животное, с мелкими дырками от дроби по всему кузову. Не было времени остановиться, накормить внедорожник. Женщина и Девочка сами не ели уже сутки. Времени не хватало даже чтобы просто остановиться, передохнуть, оглядеться вокруг и спокойно подумать. Он не оставил им ни секунды.

Его «Патруль» умер парой километров позже. Мужчина подготовился к охоте заранее: еда, карты, горючее – в багажнике джипа лежат три канистры с бензином. Можно было вновь наполнить бак и догнать вязнущую в песке парочку, поддеть их широким кенгурятником, радуясь треску ломающихся костей. Он бы елозил по изувеченным останкам широкими ребристыми покрышками, покуда не растер мертвые тела в кашу, навсегда перемешав с рыжим песком. Но, захваченный азартом погони, неописуемым чувством, сулящим скорое окончание долгого невыносимого напряжения, Мужчина перекинул через плечо винтовочный ремень, сунул руку в петлю на рукоятке мачете и бросился по следу, оставив не нужную теперь машину.

Он мог снять их давным-давно. Остановиться, припасть на колено, точно влюбленный, пытающийся завоевать сердце красавицы. О да! Он бы преподнес им десять граммов свинца каждой, прямо в сердце! Вдох, выдох. Унять пульс. Плавно утопить спусковой крючок карабина. Вот только сучий дождь… Проклятое рыдающее небо! Уймись, хватит лить слезы по этим грешницам! Все надо сделать наверняка.

Отрешенно слушая, как упругие капли разбиваются о широкие поля кожаной шляпы, украшенной крокодильими клыками, Мужчина мчался, не экономя силы. Он был давно уже не молод, но выкладывался, как не снилось и олимпийским чемпионам. Потому что бежал не за жалкими кругляшками из никому не нужного теперь металла. Он бежал за своей душой.

Когда маленькая белая фигурка, споткнувшись, упала, Мужчина понял: больше она не поднимется. Бессонная ночь, тряска в автомобиле, голод, погоня, проклятый дождь измотали ее, выпили все силы. Женщина тоже поняла это. Не теряя времени, она шагнула вперед, заслоняя собой ребенка. Встала, приподняв плечи, по-бычьи нагнув голову, растопырив пальцы с обломанными ногтями. Принимая жалкое подобие боевой стойки. У нее не было оружия, даже пилочки для ногтей, но она не дрогнула, встречая убийцу, на бегу улыбающегося сквозь отросшую бороду. Все, что она могла сделать, – это закричать, отчаянно, зло, как пойманный в капкан зверь.

Она не сдвинулась ни на шаг. Лишь попыталась отклониться, уйти с траектории движения хищного стального клыка. Дохлыми змеями на песок посыпались тонкие косички. Острое лезвие скрежетнуло по серебряному колечку, с мясом выдирая его из полной губы. Кроша зубы и челюстную кость, мачете нарисовало на лице негритянки улыбку Гуинплена. Кажется, Женщина визжала, хотя где там разобрать под этим нескончаемым грохотом – капли, дробящиеся о шляпу, оглушали Мужчину.

Второй удар пришелся сверху. Рассекая падающие с неба струи, клинок упал, впиваясь в шею и перерубая ключицу. Черные пальцы вцепились в ненасытную сталь. Бессильно потухли карие глаза, два крохотных диода, лишившихся источника питания. Мужчина рванул оружие на себя, ощущая, как противно скребет по металлу разрубленная кость. Из открытой раны на волю вырвался ярко алый фонтан, на несколько мгновений превратив обычный дождь в дождь кровавый. Мертвое тело упало изуродованным лицом в песок, и тот принялся жадно лакать вытекающую из Женщины жизнь.

Переступив через неподвижную негритянку, Мужчина шагнул к Девочке. Сжавшийся мокрый комок, беззащитный, безропотный. Пытающийся обмануть его своей кажущейся чистотой. Лицо грешницы было мокрым от дождя. Мужчина мысленно вознес хвалу Небесам за благословенный дождь, который проклинал всего несколько минут назад. Если бы она плакала, сделать дело было бы гораздо сложнее. Мужчина занес клинок над головой.

Через секунду все закончилось.

Тяжеленная винтовка оттягивала плечо, впиваясь в кожу жестким ремешком. Отшвырнув оружие в сторону, Мужчина стянул шляпу, с наслаждением подставляя опрелую лысину свежему прохладному потоку. Усталость навалилась внезапно. Как всегда, когда закончил большое, серьезное дело: уложил последний кирпич в стену нового дома или, например, очистил от скверны целый континент.

Почти очистил.

Чувствуя себя бесконечно старым, Мужчина опустился на колени. Прижимая шляпу к груди, он молился за грешные души, стараясь не смотреть на остывающие тела Женщины и Девочки. Выпростав из-под промокшей насквозь рубашки простой серебряный крестик, Мужчина истово поцеловал его. Мачете – чистое, незапятнанное – легло на левое плечо, едва касаясь скругленным носом пульсирующей вены. Вдох, выдох. Как перед стрельбой. Словно боясь промахнуться. Мужчина задрал к небу выцветшие голубые глаза. Рука, не дрогнув, потянула мачете вниз и в сторону, перерезая дряблое горло. Будто из прорванной дамбы на рубашку хлынула кровь…

* * *

Макар проснулся, задыхаясь и дрожа. Покрытая мурашками кожа все еще чувствовала прикосновение прохладных капель. В воздухе отчетливо пахло озоном. Он распахнул окно, впуская в квартиру, где он остановился на ночь, удушливую летнюю жару. Голову распирало изнутри, казалось, швы черепа трещат и поскрипывают. Шатаясь, Макар добрел до ванной комнаты. Трясущиеся руки потрошили настенный шкафчик, покуда не нашли начатую упаковку аспирина. Макар разжевал шесть таблеток, запил теплой минералкой. Все это время он старался не смотреть в зеркало, боясь увидеть в нем отражение блеклых глаз незнакомого пожилого убийцы. К счастью, грязное зеркало отражало только стоящего за спиной Енота, непривычно молчаливого и задумчивого.

До самого утра Макар провалялся в постели, сбивая влажные простыни в мятый комок. Не в силах уснуть, он с ужасом думал, что когда-нибудь и ему придется сделать нечто подобное. Почти наверняка придется. Нет, не убить себя…

Убить ребенка.

Кормилица

Вологда, июнь

Ночью случилось невероятное – Максим пришел за Лизой. Как ни в чем не бывало отпер дверь своим ключом, повесил на крючок кожаную куртку, будто с работы вернулся. Не снимая обуви, прошел в комнату. Лизе стало стыдно, так стыдно! Пол грязный, на мебели толстый слой пыли, вещи разбросаны. Она даже зажмурилась, сильнее закутываясь в одеяло, ожидая, что вот сейчас Максим схватит ее за волосы, выволочет и… Но нет! Посветлел лицом, улыбается, идет к ней через всю комнату. Господи, дура какая! Они же не виделись больше года, а ее волнуют какие-то немытые полы! Он хочет обнять ее, крепко-крепко, сильно-сильно, сказать, что он теперь рядом, и все проблемы решены, и больше не надо бояться.

– Ну-ну-ну, не надо бояться, – сказал Максим. – Я вернулся. Теперь все будет хорошо.

Стоя у колыбели, он улыбался широко и радостно. Так, как никогда не улыбался ей. Затем поднял сына на руки без колебаний, умело, словно делал это всю жизнь. И ушел. Просто ушел. Чувствуя себя обманутой, Лиза беззвучно заплакала. Он ведь даже не взглянул на нее! Лиза рванулась за уходящим Максимом, но не смогла сдвинуться с места. И голос почему-то пропал. Она могла лишь тянуть руку, по-рыбьи раскрывая рот. Но Максим удалялся, и вместе с ним вытягиваясь, удалялась комната, оставляя Лизу одну, совсем одну. Перед тем как Максим скрылся в коридоре, их сын, этот мелкий гаденыш, приподнял голову над отцовским плечом и показал Лизе язык.

– Ма-а-акс! – закричала она, совладав с непослушным голосом, и от крика заплакал ребенок.

* * *

Ребенок заплакал ровно в четыре часа утра. Как и вчера. И позавчера. Как весь этот проклятый год. Невыносимый, чудовищный звук, вгрызающийся в голову ржавым сверлом! Лиза страдальчески залепила уши ладонями, перевернулась на бок. Под головой скрипнула мятая пластиковая бутылка. Лиза удивленно захлопала глазами и окончательно проснулась.

Тело ломило. Во сне, в погоне за Максимом, она скатилась на пол, но ноги остались на кровати, запутались в одеяле. Ребенок орал, и разочарование сверлило голову сильнее детского крика. Лучше бы Максим и вправду унес этого выродка! Сил больше нет! Каждая ночь, как предыдущая: тягучий клейкий кошмар, наполненный младенческим ором. Лиза думала, что спустя год будет легче. Все говорили, что будет легче. Мама, соседка Эльвира Семеновна, одноклассница Танька, родившая сразу после школы. Даже долбанные книжки по материнству обещали, что будет легче. Только Максим ничего не обещал. По обыкновению, молчал, чуть улыбаясь, да потирал покрытые наколками кулаки. Он знал, что легче не будет, все будет сложнее, много сложнее и хуже, и поэтому сбежал, бросив ее с ребенком на руках! От злости захотелось что-нибудь сломать, и Лиза ударила кулаком по колыбели. Зря, только руку отбила, а ребенок расплакался еще горше.

– Господи, да заткнись ты, заткнись уже! Заткни-и-ись! Заткни-и-ись!

Лиза, пошатываясь, встала на ноги, дрожащими руками запахнула халат. Коварная погода этой ночью опять лишила квартиру тепла. Если верить термометру, на улице уже с неделю не меньше плюс двадцати трех, но почему же тогда так стыло, так зябко, почему трясутся руки? Сломался, не иначе.

Буржуйка спасала, хотя добывать дрова становилось все тяжелее. Терпкий аромат древесного дыма заглушал вонь немытого тела и не стиранной одежды. Стиснув зубы, чтобы не сорваться вновь, Лиза подкинула в буржуйку пару ножек от стула и, распинывая пустые упаковки от батареек, пошла на кухню. В затылок ей стучал недовольный голодный рев.

На кухне стало полегче, стоило закрыть дверь. Крики не исчезли совсем, но долетали как сквозь фильтр, изрядно приглушенные, растерявшие убийственную силу. Лиза с облегчением сползла на пол. Здесь гулял сквозняк и пахло пылью, но стоять на ногах отчего-то было безумно тяжело. Предательская слабость била под коленки, давила на плечи, превращала позвоночник в желе. Лиза решила не противиться ей. В конце концов, передвигаться можно и на четвереньках.

Так, на четвереньках, она добралась до холодильника. Внутри оказалось пусто. Лиза долго не могла понять, почему не загорается лампочка, а когда вспомнила – разозлилась, с грохотом захлопнула дверь. Пусть весь мир провалится под землю, она будет хранить еду в холодильнике! Потому что так правильно! Потому что мама так делала! И потому что Максим не любит, когда продукты валяются по всей кухне. Он даже хлеб в холодильник убирает!

Свеча и зажигалка нашлись на привычном месте. Странно, но при свете ничего не изменилось. Пустые полки, стены в желтоватых потеках, в ящике для овощей расползлась плесень. Пахло погребом, гнилью и совсем не пахло едой. Лиза закрыла дверцу и снова открыла. Закрыла. Открыла. Огонек свечи дрожал в потоках затхлого воздуха. Холодильник оставался пустым.

Открывать и закрывать дверцу оказалось непросто. Тяжело дыша, Лиза приклеила свечу к полу. Там она и стояла перекошенной сторожевой башней. Потрескивало пламя, пожирающее мелкие пылинки. Танцевала бесформенная тень. Наваливалась апатия.

У нее всегда – всегда! – была еда впрок. Много ли надо двоим, один из которых годовалый малыш? В холодильнике стояли консервы, крупы, макароны – все, что имеет длительный срок годности. А сейчас пусто. Почему там пусто? Выходя из дома, Лиза всегда возвращалась с едой, пополняя полки. Но… сколько нужно безвылазно сидеть в квартире, чтобы еда закончилась совсем? Лиза неожиданно поняла, что не помнит последнюю неделю… или две? …вообще не помнит, кроме…

Она лихорадочно поползла к шкафам. На мгновение ей показалось, что сверток исчез, но тот оказался на месте. Прятался среди пустых пачек из-под детских каш. Все такой же плотный, словно ни грамма не потерял. От облегчения Лизу затрясло, от макушки, до пяток. На лбу и в подмышках проступил пот. И только спустя несколько ударов сердца, норовящего пробить грудную клетку, она поняла – это ломка. Пока еще легкая, как сквозняк по полу, но грозящая перерасти в ураган психической боли.

Руки зашарили по столешнице, в поисках шприца, когда разум скомандовал «стоп!». Ребенок. Нужно покормить маленького гаденыша, пока он не окочурился или не взорвал ей голову воплями. Да и самой поесть не мешает, иначе есть шанс, что в следующий раз сил не останется даже на то, чтобы ползти. Детское питание! Мысль сверкнула, как молния, а уже через секунду Лиза, давясь и кашляя, запихивала в себя белый порошок. Желудок взвыл и, кажется, начал переваривать собственные стенки. До этого момента Лиза даже не подозревала, насколько голодна. Боже, да она в жизни не ела ничего вкуснее! Молочная смесь липла к деснам, к нёбу, зубам, забивала горло. К счастью, в чайнике еще оставалась вода. Застоялая, на вкус отдающая железом, но сейчас Лиза радовалась и этому. Она глотала жидкую кашицу, сковыривая ее пальцами с десен. Грудь и плечи будто покрыли слоем пудры. Порошок был везде – на руках, на лице, на полу вокруг, и, когда коробка опустела, Лиза пожалела, что была так неаккуратна. Голод не улегся, но подбирать остатки с полу мешала дурацкая брезгливость.

Громко икнув, Лиза с сожалением отбросила пустую коробку. В голове штормило, как с перепоя, желудок мучился спазмами. Она вцепилась ногтями в бедра, силясь удержать еду. Сквозь зажмуренные веки проступало яркое пламя свечи.

Кажется, отпустило. Лиза открыла глаза. Странно, свеча прогорела почти наполовину. А ребенок все так же жалобно ноет, маленький мерзкий ублюдок. Лиза попыталась отыскать в себе ненависть и не нашла. Обычно ее бывало много, очень много на одного малыша, который и весил-то килограммов пять от силы. Но сейчас место ненависти занял стыд пополам с раскаянием.

Она поспешно затолкала пустую коробку под стол, с глаз долой. Это была последняя пачка сухого молока, Лиза помнила об этом. И все же съела. Пока сын надрывался от крика, мать сожрала его еду! Она криво усмехнулась: хороша кормилица, нечего сказать! Держась за стол, Лиза поднялась с пола. Недоумевая, куда подевались все стулья, огляделась и только тогда вспомнила.

Раньше в промежутках между уколами она ходила за дровами в мебельный магазин в доме напротив. Там у нее стоял колун и было вдоволь пищи для округлой утробы буржуйки. Но оставлять сына одного Лиза боялась, поэтому нашла топливо поближе. Соседские квартиры отдали ей свою мебель, полы, оконные рамы, дверные коробки. На растопку шли книги и картины. Одна беда: топлива требовалось много, а квартиры с деревянными дверьми заканчивались. Приходилось ходить в соседние подъезды, а это требовало сил, и времени, и желания. А в последнее время желание у нее было только одно.

Мысль о героине заставила тело изойти сладостной дрожью. Но младенец орал как резаный, орал так, что не спасала даже толстая дверь. Лиза подумала, что на самом деле было и второе желание: чтобы эта визгливая свинья наконец умолкла. Может быть, даже насовсем. Очень не хотелось выходить из теплой квартиры на улицу, нырять в промокший город, прячась в пальто от назойливого северного ветра. Отвратительное лето. А что, если?..

Точно услыхав ее мысли, ребенок разорался еще противнее. На столе лежали шприц, закопченная ложка, зажигалка и здоровенный сверток с героином. Чтобы не поддаться искушению, Лиза спрятала руки в карманы халата. В левом оказался медицинский жгут, и это все решило. Лихорадочно закатывая рукав, она уже не слышала, как вопит голодный сын.

Игла небольно клюнула в сгиб руки. Вошла в давно пробитый, хорошо отшлифованный канал. Поршень впрыснул счастье в кровь, и Лиза вышла из собственного тела. Отталкиваясь босыми ногами от воздуха, она поднималась вверх, вверх, вверх, пока не достигла потолка. Тонкая, бесплотная Лиза просочилась сквозь перекрытия, сквозь этажи, чердак и крышу и улетела догонять убегающую ночь.

Занимался безрадостный рассвет. Ребенок замолчал. В квартире стояла такая тишина, что можно было услышать, как на улице рикошетят от асфальта подошвы тяжелых ботинок и бродячие псы встречают чужака негромким настороженным лаем.

* * *

Что-то дернуло ее обратно. Стянуло с мягкого облака и поволокло назад, в душную загаженную квартирку. Поначалу Лиза сопротивлялась, отбрыкивалась как могла, но невидимая сила неумолимо тащила ее домой.

– Не хочу, не хочу, нехочу, нехочунехочунехочу… – бормотала она. – Не хочу, нет, не надо… Оставьте меня в покое уже…

Лиза рвалась обратно, в мягкую беззаботную радость, разлитую по небу. От напряжения кровь стучала в висках, как пара молотобойцев: тук, тук-тук, тук, тук-тук…

Тук.

Тук-тук.

Тук. Тук-тук.

Бух! Бух! Бух! Бух!

Не кровь. Не кровь. Дверь. В дверь стучат.

Поняв, откуда идет нетерпеливый грохот, Лиза позволила увлечь себя через все небо обратно домой, под закопченные своды маленькой кухни. Она очнулась от глубокого вдоха, прилипшая лицом к неработающей батарее центрального отопления. Лизу знобило, да еще и ноги онемели от долгого пребывания в одной позе. Сквозь неплотно задвинутые шторы в кухню по каплям просачивалось хмурое утро. Дверь сотрясалась от мощных ударов.

– Макс! – радостно взвыла Лиза.

В реальности сил хватило лишь на жалкий всхлип. Встать удалось только с третьей попытки. От колена и ниже ноги кололо и пощипывало: восстанавливалось кровообращение. Шприц выскользнул из вены и хрустнул под ногой, но Лиза не замечала ничего, кроме входной двери, не слышала ничего, кроме требовательного стука. Блаженная улыбка растянулась по бледному лицу так, что скулам стало больно. Лиза давно, очень-очень давно не улыбалась. Но сон! Сон-то в руку оказался! Максим здесь! Он пришел за ней!

Хватаясь за стены, Лиза ворвалась в коридор. Пять шагов от кухни до входной двери показались пятью километрами – нет, пятью тысячами километров! – столько сил ушло на их преодоление! Сердце колотилось, как от передозировки. Сквозь ребра оно рвалось к любимому, и вместе с ним спешила Лиза.

Но слабые руки с трудом поворачивали ключ, слишком медленно скидывали цепочку, и в одуревшем от героина мозгу уже всплывала предательская мысль: а что, если Максим уйдет? Решит, что никого нет дома или адрес не тот, и уйдет? Вот прямо сейчас он разворачивается, спускается на пролет ниже, мимо выбитых ветром стекол и разрисованных стен, два пролета, двойная дверь, и вот он на улице, и слышен только стук удаляющихся шагов, а чертов ребенок молчит, точно язык проглотил, не иначе, назло!

– Макс, стой! – Отчаяние вернуло голос. – Не уходи! Не оставляй меня с ним!

Обдирая кожу, она вырвала цепочку, крутанула ключи в замке, широко распахивая дверь. На это ушли последние силы. Лиза упала на колени, благоговейно глядя, как из темноты подъезда вырисовывается знакомый силуэт. Она протянула к нему руки, дрожа от счастья, от предвкушения. Тело трясло от рыданий, дерганых и глухих.

– Ма-акс, родной… – шептала она, шмыгая носом. – Ма-а-акс…

Максим шагнул вперед. В его руке что-то блеснуло. Кольцо? Он наконец принес ей кольцо?! Так странно… Почему именно сейчас, спустя год, когда все это уже не важно?! Лиза прищурилась, придавая размытым контурам резкость. На темном пятне, там, где должно быть лицо, проступили незнакомые острые скулы, прямой нос, тонкие сжатые губы, неряшливая борода. Это не Максим! Лиза попыталась захлопнуть дверь, но пришелец придержал створку плечом. В руке он сжимал не кольцо, вовсе не кольцо!

Незнакомец принес с собой нож.

* * *

Дыхание квартиры пахло бомжатником. Отвратительный теплый дух, ползущий из раскрытой двери, отдавал грязным бельем, нечистотами и немытым телом. Макар скривился, лицом ощущая липнущую грязь. Нестерпимо захотелось полоснуть скальпелем, крест-накрест, вырезая свободный от гадостной вони проход.

На пороге корчилось тощее существо, отдаленно похожее на женщину: нечесаные волосы сбились в блестящее от жира воронье гнездо, черты лица истончились, заострились, превратив лицо в подобие вампирского грима из дешевого фильма, в прорехах грязной ночной рубашки повисли ссохшиеся груди. Стоя на коленях, женщина раскинула руки, будто желая заключить раннего гостя в объятия. Ее впалые бесцветные глаза светились таким неподдельным восторгом, что Макар удивленно обернулся: не стоит ли кто за спиной?

Никого. Стены с облупленной краской да заваленные мусором ступени. Не могла же она видеть Енота, с ухмылкой стоящего за левым плечом. Ему, Макару, радовались сияющие глаза, к нему тянулись болезненно худые руки. На левой, наполовину фиолетовой, чуть выше покрытого язвами локтевого сгиба болтался жгут. Скворцов оторопело покрутил скальпель в пальцах, и тогда женщина закричала.

Не сводя глаз со скальпеля, она пятилась, отталкиваясь от пола руками и ногами, словно огромное уродливое насекомое. Натянув на нос ворот свитера, Макар шагал за ней, давя в душе омерзение. Казалось, грязь проникает сквозь подошвы ботинок, сквозь шерстяные носки, липкой пленкой пристает к босым ступням. Следом скользил Енот и хихикал, хихикал, хихикал, как умалишенный.

Макару хотелось пригнуться, сжаться. Иррациональное желание поменьше соприкасаться с протухшим воздухом нездоровой квартиры. Впервые в жизни Скворцову было по-настоящему мерзко. За без малого тридцать пять лет он видел трупы, видел гниль, видел кости, но никогда прежде не встречал живого мертвеца. А живой мертвец проворно – и куда девалась недавняя слабость? – отползал на кухню.

У кухонного стола Макар нагнал беглянку. Впрочем, отступать той было уже некуда. Тонкими птичьими лапками она обхватила перемотанный скотчем сверток, бережно прижимая к сердцу. Задержав дыхание, Скворцов присел на корточки, заглядывая в расширенные от страха глаза. Оказывается, они все же имели цвет. Карий, кажется… Сейчас в этих выжженных ямах плескалось такое упрямство и готовность драться до конца, что Макар решил сверток не трогать. Жаль, конечно. В сердце быстрее, да и чище намного.

Коротким движением он прочертил на женской шее красную полосу, рассекая все важные сосуды. Енот коротко и даже как-то одобрительно крякнул. Брызнула кровь. В основном на стену, но часть угодила Макару на руку и лицо. Это ничего, подумал он, это терпимо, а свитер давно нужно выкинуть. Смотреть, как гаснет жизнь в ходячем мертвеце, Макар не желал. Какой смысл? С такими ранами не выживают. Женщина так и не выпустила пакет из рук, баюкая его, точно младенца. Скворцов ткнул лезвием в сверток, распарывая бумажное брюхо надвое. Из прорехи посыпался белый порошок. Падая на пол, он смешивался с кровью, стекающей по обоям, растворяясь без следа.

Булькнула перерезанная глотка, и Макар посмотрел в лицо умирающей. Женщина улыбалась. В затухающих глазах упрямство сменила решимость. Медленно, так нечеловечески медленно, что у Макара зашевелились волосы на затылке, женщина зачерпнула горсть порошка и поднесла к губам. Механические неживые движения нагоняли на Макара странную оторопь. Он попятился, больно приложился плечом о дверь, а сложенная ковшиком ладошка все ходила вверх-вниз, вверх-вниз, горсть за горстью заталкивая героин в перекошенный рот.

Уже из коридора Скворцов сплюнул на порог кухни вязкой слюной. Он почти покинул квартиру, почти выбрался из этого болезненного ада, когда в спальне громко заплакал ребенок. Макар застыл, от макушки до пяток покрываясь мурашками.

– Ну что? – с мрачной веселостью спросил Енот. – Встрял?

* * *

Как во сне, Макар двинулся на голос. Скальпель, поблескивающий свежей кровью, дрожал в напряженных пальцах. На подошвы налипли тонны грязи, иначе чем объяснить, что ноги не желали слушаться? С каждым шагом худший кошмар Макара становился реальнее и плотнее. А еще с каждым шагом крепла уверенность, что тот мужик с мачете неспроста перерезал себе глотку.

Не доходя до колыбели, Скворцов замер в нерешительности. Ребенок орал самозабвенно, захлебываясь от жалости к себе. Временами даже казалось, что плачут несколько детей разом. Макар никак не мог понять, чего в крике больше: голода или обычного недовольства.

Откуда здесь вообще ребенок? Почему в мире, где доживают последние дни немногочисленные грешники, оказалась чистая, не успевшая нагрешить душа? Чем могло дитя заслужить такое? Вопросы метались в голове Макара, и среди них был один, самый большой, самый страшный, самый вечный из всех вопросов: что делать? Что делать? Что же, мать вашу, делать?!

Ответ всплыл, растолкав стаю вопросов. Так всплывает раздутый труп, распугивая мелкую рыбешку.

– Игры надо доигрывать, а работу – заканчивать, – сказал Енот каким-то не своим голосом. – Закончи то, что начал. Просто закончи, а там – будь что будет.

И исчез. В кои-то веки пропал, перестав изводить Макара пустой болтовней. Эхо чужого голоса в голове Скворцова звучало уверенно и ясно. Закончи. Доиграй. Заверши.

Еще не зная, как именно он закончит начатое, но боясь, что пропадет решимость, Макар заглянул в люльку. Ребенок лежал там, маленький, голый и беззащитный. Пухлые губки упрямо сомкнуты, глаза закрыты, крохотные руки трогательно тянутся вверх, навстречу Макару. Скворцов вдруг понял, что еще минута в этом кричащем бедламе, и он свихнется окончательно.

Он перегнулся через бортик, нащупал на спине младенца кнопку и выключил его. Навалилась тишина, такая тяжелая, что дрожащие ноги подогнулись. Макар озлобленно пнул горку пустых пачек из-под пальчиковых батареек, вцепился пальцами в люльку, чтобы не упасть. Тяжело дыша, он огляделся по сторонам. Решение пришло мгновенно. В углу, высунув трубу в забитую фанерой форточку, притулилась пузатая буржуйка. Макар открыл дверцу. Огонь небольшой, не огонь даже, тлеющие головешки, но должно хватить.

Скворцов пинком опрокинул печку на бок, высыпая оранжевые угли на пол. Заботливо подпихнул поближе сваленные у кровати книги. Когда на полу заполыхал небольшой костер, Макар покинул поганое место с его живыми мертвецами и пластиковыми детьми.

Заразу нужно выжигать. Макар усвоил это на личном опыте.

Инквизитор

Тамбов, июль

Дверь открывалась тяжело и долго, будто сделанная из камня, а не из дерева. В лицо ударил теплый воздух, наполненный запахами двух десятков взрослых, не слишком чистоплотных тел. В тишине, под сип собственного дыхания, эхом гуляющего в черепной коробке, Макар шагнул внутрь. Во сне этот шаг был дли-и-ин-ны-ы-ым, словно пытался покрыть расстояние от континента до континента. В реальности все было быстрее, он это хорошо помнил. Гораздо быстрее.

Во сне вообще многое было иначе. Например, звуки. Той зимой, собираясь войти внутрь, чтобы сделать то, ради чего явился, Скворцов тщательно заткнул уши мокрой ватой. Лучше бы подошел, конечно, пластилин, но Макар опасался, что потом не сможет вытащить его обратно. А он совсем не собирался остаток жизни проходить глухим. Да и не было в психушке пластилина. Зато ваты – хоть отбавляй. Макар смачивал ее во рту и яростно заталкивал в уши, покуда не исчезли все звуки, кроме шума бегущей по венам крови. Но во сне все усилия пошли прахом. Скворцов ощущал в ушах мокрые комочки, однако толку от них было немного.

Дежурящая у входа седая мумия, которую покойный Дубровин называл Митричем, шагнула вперед, заступая дорогу. Беззубый рот умалишенного задрожал, скривился, выплевывая на пол замусоленную корку хлеба. Митрич обвиняюще нацелил указательный палец на Макара и сказал чистым, глубоким, хорошо поставленным голосом:

– Опять явился, ууу-бий-ца?!

В реальности Митрич прошамкал что-то нечленораздельное, но во сне… о, да! Во сне он каждый раз упрекал Макара, а тот, напуганный этим чуждым, нечеловеческим голосом, вынужденно начинал повторять многократно пройденный путь. Широко расставив ноги, Макар двумя руками воздел топор под потолок, а затем с силой опустил его на седую трясущуюся голову. Расколов ее, как переспелый арбуз.

– Мы свое призванье не забу-у-дем, смех и радость мы приносим лю-у-дям!

В реальности Скворцов не слышал, что за песня играла тогда в колонках. Когда все закончилось, он дошел до CD-проигрывателя и в два удара превратил его в груду обломков. Для Макара вся эта кровавая свистопляска прошла под аккомпанемент тишины. Но отчего-то он ни на секунду не сомневался, что именно эта песня играла тогда, когда он принес несчастным психам «смех и радость».

Бесполое существо, неподвижно стоящее у стены, рассмеялось звонко и радостно, глядя, как потешно дрыгает ногами Митрич. Оно хохотало, сгибаясь пополам, придерживая руками прыгающий живот. От натуги его лицо стало пунцовым, как от удушья, но короткие хриплые смешки все падали из широко распахнутого рта, все падали и падали, покуда Макар не перерубил существу позвоночник. Опухшее лицо уткнулось в пол, тело застыло в нелепой позе – колени подтянуты к груди, задница отклячена кверху. Но так заразительно громок оказался этот истеричный смех, что его тут же подхватили все стоящие рядом психи.

Тыча в Скворцова пальцами, они веселились отчаянно-неумело, но искренне. Грубый смех, хриплый, отрывистый, походил на лай. Они окружали Макара со всех сторон, двуногие безмозглые существа, и лаяли на него, лаяли, лаяли, лаяли, а он пятился, перепуганный, размахивая тяжелеющим с каждой секундой топором. Скворцов боялся, что потные ладони не удержат оружие и оно выскользнет, улетит в толпу двуногих псов, стягивающих кольцо вокруг жертвы. И тогда, с голыми руками, один против стаи, он не выстоит. Он будет смят, раздавлен, разодран скрюченными пальцами и тупыми зубами…

* * *

Только память о том, что этого не было, никогда не было, перезагружала утомленный мозг, словно на другой канал переключала. В этот момент Макар обычно просыпался, покрытый липким от пережитого ужаса потом. Бутылку с водой он загодя ставил в изголовье. Крышку откручивал тоже заранее. После кошмарных снов (а с недавних пор все его сны стали кошмарными) трясущиеся руки не всегда могли справиться с тугой резьбой.

Просыпаясь, он пил долго и жадно, восполняя потерю жидкости. Зимой такие пробуждения были хуже всего. Очнуться в промокшем едва ли не насквозь спальнике в холодной, не отапливаемой квартире – удовольствие не из приятных. Летом, когда донимала жара, спасали открытые настежь окна. От снов, к сожалению, не спасало ничего. Макар пробовал снотворное, но быстро отказался от этой затеи. Малые дозы не избавляли от кошмаров и при этом не давали вырваться в реальность, заставляли просматривать сон до самого конца, порой несколько раз за ночь. А от больших Макар впадал в тягучее черное беспамятство, после которого просыпался полностью разбитым. Хуже всего было то, что от снотворного он выпадал из жизни. Точно какое-то божество с извращенным чувством юмора ржавыми ножницами отрезало большую часть отведенного на сон времени. Ночь перестала существовать, став призрачным промежутком между закатом и рассветом. И ночью кто угодно мог сделать с Макаром что угодно. Прирезать. Поджечь. Замуровать.

Так что от таблеток Скворцов отказался, вернув себе относительное спокойствие за свою шкуру. Это пошло в плюс. В минус же пошло то, что кошмары, словно наверстывая упущенное время, навалились с утроенной силой. Они терзали Макара зубами и пальцами давно мертвых сумасшедших, рвали его на части, еще живого, сопротивляющегося. И даже после пробуждения не уходили далеко. Залегали в густых тенях незнакомых квартир, вдоль плинтусов скользили за Макаром, куда бы он ни пошел. Только это были уже не кошмары, а воспоминания. Реальные, как и все, что он сделал.

* * *

Нынешняя ночь не стала исключением. Стоя на балконе третьего этажа в одних трусах, ежась от утренней свежести, Макар встречал постылый рассвет и страшно жалел, что не курит. Сигарета помогла бы убить время. Возможно, отвлекла бы от мыслей, от воспоминаний. В последнее время Макар предпочитал не думать и не помнить. После обретения цели вся его жизнь превратилась в набор функций и правил, точно у какого-то не слишком мудреного автомата. Даже сам он не мог сказать, в какой момент это произошло. Просто однажды механическая жизнь стала проще и понятнее. Вместо мысли – действия, вместо размышления – правила. Ни одного шанса сомнениям.

Следуя правилам, в последнее время он выбирал для ночевки только квартиры на третьем этаже. Не забраться по приставной лестнице, как на второй, да и с крыши спуститься проблематично. Ну а если вдруг… если вдруг однажды, стоя в трусах на балконе, внезапно почувствуешь жгучее желание шагнуть навстречу асфальту, можно просто опустить взгляд, чтобы понять, насколько глупо прыгать с такой незначительной высоты.

– Ты бы попробовал хоть раз, теоретик хренов, – глумливо посоветовал Енот. – А то все «глупо», «глупо». – Он сидел по-пацански, «на кортах», каким-то чудом балансируя на узких перилах. – Если щучкой нырнуть, тебе третьего этажа за глаза хватит. Зацени!

Енот раскинул руки, легонько качнулся назад и камнем ухнул вниз. Макар поспешно отвернулся. Все ждал глухого удара, но вместо этого из-за спины донеслось разочарованное:

– Ну, как знаешь, как знаешь…

Макар давно продрог и покрылся гусиной кожей, но возвращаться под одеяло не спешил. Пневмонии он не боялся. Чувствовал: тот, кто подарил ему Смысл, позаботится о такой мелочи, как незапланированная болезнь. Его незримая опека ощущалась время от времени, ненавязчиво, но вполне внятно. Так что, наплевав на холод, Макар упрямо стоял на балконе, вдыхая чуть приправленный весенним солнцем воздух. Он надеялся, что прохладный ветер, заставляющий его вздрагивать от каждого порыва, очистит голову от неприятных воспоминаний.

– Нет! – прогудел Енот. – И не надейся.

* * *

…После бесполого существа была седеющая женщина с узкими глазами и плоским, как дно сковородки, лицом. Она первая бросилась к выходу, широко раззявив рот в неслышном крике. Кажется, она хотела обойти Макара сбоку. Она походила на кореянку или даже была ею. Все это перестало иметь значение, когда Скворцов остановил ее неуклюжий косолапый бег, с размаху врубив топор ей в живот чуть повыше лобка…

Он вспомнил. Теперь, бодрствуя, он вспомнил, что сны лгут. Тем зимним днем шершавая красная рукоять пожарного топора не скользила в руках. Ладони оставались образцово сухими до самого конца. Немного крови попало на костяшки пальцев и тыльную сторону ладони, но она нисколько не мешала. Напротив, тогда вид этих крошечных брызг впрыснул в мозг Макара ударную дозу адреналина. Толика старого доброго боевого безумия была ему просто необходима.

Макар до хруста стиснул пальцы на рассохшемся дереве перил.

…еще трое, кажется, или четверо. Да, четверо. Они тоже попытались проскочить мимо Макара, то ли понадеявшись на свою удачу, то ли просто в силу природной глупости. Первому, бородатому детине, похожему на молодого Распутина, он до кости распорол бедро. Продолжая начатый полукруг, снес полбашки маленькой кучерявой старушке. Ударом ноги в живот сбил на пол тощагу-очкарика с перекошенным лицом. Ничуть не стесняясь, добил лежачего, развалив ему грудную клетку на две половины одним мощным ударом.

Четвертую жертву, толстую тетку в замызганном халате, Скворцов убил ударом в спину возле самой двери. С топором между лопаток та пробежала еще несколько шагов, врезалась в стену и сползла по ней, царапая ногтями желтую побелку. Вырвав подрагивающее топорище из рыхлого тела, Макар вернулся к бородачу, отрешенно баюкающему разрубленную ногу. Кровь из бедра толчками лилась на пол, перекрашивая доски в багровый цвет.

Вероятно, к этому мгновению руки Скворцова уже подустали. А может, помешал этот бородатый кретин, качающийся из стороны в сторону. Как бы там ни было, Макар впервые промазал. Лезвие вошло глубоко, но неаккуратно в плечо, перерубив ключицу. Высвобождать топор пришлось, наступив Распутину на грудь. А затем пришлось тратить еще несколько секунд, чтобы добить извивающегося психа, не желающего расставаться с жизнью, несмотря на то что жить ему при любом раскладе оставалось несколько минут.

Устало облокотившись на топор, Макар стоял, тяжело дыша, обозревая своих мертвецов. Семеро.

Целых семеро!

Всего семеро.

Дубровин сказал, их здесь двадцать три. Осталось чуть меньше двух третей. Усталость накатывала куда стремительнее, чем заканчивались грешники…

* * *

А ведь они никуда не бежали, внезапно подумал Макар. Исключая ту четверку, все прочие остались на своих местах, кроткие, как агнцы на заклании. Чертов Дубровин со своей глупой, мертворожденной теорией! От досады Макар сплюнул на асфальт. В утренней тишине звук разбившегося плевка показался неожиданно громким.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Навыдумывал, старый дурак! А тут еще некстати вспомнилась читанная когда-то статья по психогенетике. Эта куча безумцев вполне могла бы наплодить кучу здоровых детей. С дубровинскими запасами да под присмотром – расти, развивайся, заселяй планету. Кабы не Скворцов и ему подобные… Макар потер осунувшееся лицо ладонями, шурша изрядно отросшей щетиной. Те четверо, что пытались удрать, – у них, похоже, голова работала как минимум вполмощности. Убив их, Макар уничтожил все шансы этой маленькой психически больной общины на выживание.

…они вообще не обращали на него внимания. Лишь немногие встречали Скворцова доверчивым взглядом бессмысленно-пустых глаз. Старик, играющий в несуществующие шахматы, оторвался от доски, когда у его ног упала женщина с разрубленным лицом. Пальцы с обгрызенными до самого мяса ногтями рефлекторно сжались на вельветовых брюках шахматиста. Тот поднял благообразную физиономию – тонкие черты лица, минимум морщин, чеховская бороденка, белая, точно снег, очки в дешевой пластиковой оправе – и улыбнулся Скворцову, кивком приглашая присесть напротив. Топор разрубил его голову на две неровные части, от плешивого лба до нижней челюсти, засыпав черно-белые клетки выбитыми вставными зубами. Еще до того, как из уродливой раны хлынула кровь, упали разрубленные надвое очки.

А Макар уже шел вперед, и красные капли срывались с пожарного топора под ватные ноги…

Еще один плевок со звонким шлепком растекся по асфальту. Наверное, с таким звуком разбивалась кровь, стекающая с лезвия топора, по воле Макара сменившего профессию. Со своим оружием Скворцов чувствовал духовное единение. Оба они, призванные спасать жизни, занимались тем, что отнимали оные. Испорченные вещи, загубившие свое изначальное предназначение.

…припадочной тетке с нервным тиком. Ее голова падает набок, повисая на не до конца перерубленной шее. Лицо Макара залило кровью, но он уже перестал вытирать его, лишь сдувал свисающие с носа дрожащие капли. Семнадцать еще. Еще целых семнадцать. В руках не осталось сил. Ноги тоже еле держат. Неподъемный топор норовит выпасть из сведенных судорогой пальцев. Но Макар вонзает лезвие в грудь некрасивой угловатой женщины с короткой стрижкой. Шестнадцать. Какое прекрасное, вечно юное число!

Взмах, и здоровяк с детским лицом, тот самый, что возился с игрушечными машинками, валится на пол с проломленным черепом. Могучие легкие издают протяжный хрип, и Скворцову кажется, будто здоровяк все еще изображает грохот столкнувшихся автомобилей. Пять секунд спустя на массивное тело падает нескладный длинноволосый мужчина, похожий на потрепанного грача. Вместо лица у него широкая кровоточащая рана. Один глаз вытек, другой, синий, широко раскрытый, удивленно смотрит в потолок…

Утро осторожно приоткрыло веко далеких облаков, из-под которого выплыл багровый глаз, мутноватый спросонья. Он недовольно оглядел зябнущего Макара, словно тот и был виновником его пробуждения. Тучи неохотно отползали в стороны. Скворцову даже почудилось, что он услышал протяжный, вселенского масштаба, зевок. Скоро совсем потеплеет, а дальше – через неделю, может быть, две – установится сводящая с ума жара. Правда, не исключено, что еще раньше он окажется в другом климатическом поясе, влекомый снами и Целью. Пока есть возможность, имеет смысл вот так постоять на балконе, стуча зубами от холода, вмерзая ледяными ступнями в бетонную плиту.

…кажется, он и сам кричал. В голове Скворцова стоял бесконечный рев обезумевшего животного, в котором он без труда опознал знакомые интонации.

Он думал, что привык к виду крови. Давно привык, задолго до всего этого. Кажется, еще на первом курсе института. Оказалось – нет, не привык. Макар просто не мог представить, что крови бывает столько, так много! И еще эта отвратительная вонь… Так, должно быть, воняет скотобойня: густым ароматом смерти, в котором предчувствуются тлен, гниение, могильные черви и полчища изумрудно-зеленых мух.

Он думал, что привык к смерти. Ведь это всего лишь грешники, отвратительные кляксы на чистом листе нового мира. Оказалось – нет, они все еще оставались людьми. И умирали они, как люди, – мерзко, нелепо, с разрубленной головой и обгаженными штанами.

В какой-то момент, оберегая рассудок своего хозяина, мозг Скворцова попросту выключился, предоставив телу возможность закончить работу самостоятельно. Макар знал об этом и был за это благодарен. Потому что не помнил четырнадцати лиц. Эти мертвецы являлись во снах размытыми, нечеткими, точно на фотоснимке в расфокусе. В чудовищной драме, что разыгралась в Савельевской психиатрической лечебнице, они были статистами даже среди статистов…

Скворцов затрясся сильнее, но уже не от холода. Вспомнил вдруг, как очнулся там, среди изувеченных трупов. На мгновение ему померещилось, что вдалеке, на краю заросшего парка, мелькнули цветастые лохмотья, и ветер выдохнул ему в ухо:

– Видишь их, да-а-а? Видишь, какие они краси-и-ивы-ы-ые?

Но нет, это всего лишь рваный пакет, зацепился за куст и полощется на ветру.

– Видишь, какие они краси-и-ивы-ы-ые? – шептал Енот чужим тонким голоском.

Макар с усилием отцепился от перил и уставился на свои ладони, почти ожидая увидеть на них кровь.

…сухие щелчки. Патроны давно закончились, а он все терзал спусковой крючок, точно хотел оторвать. Отвести бы глаза, спрятать, хоть на секунду, но, куда ни кинь взгляд, всюду покойники с обезображенными смертью лицами. На каждом теле по две-три рубленые раны. Видимо, под конец прицел совсем сбился, и несчастным пришлось помочь умереть. Макар затравленно оглянулся, силясь найти выход из этого ада.

– Видишь, какие они краси-и-ивы-ы-ые? – вплыло в поле зрения одутловатое лицо. – Види-и-ишь? Види-и-ишь? Красота-а-а!!!

Он не услышал – прочел по губам. Усилием воли Макар проглотил едва не выпрыгнувшее сердце вместе с криком. Женщина в разноцветной, сшитой из лоскутов рубахе вертелась перед ним в нелепом подобии танца. Широкие рукава описывали перед лицом Макара восьмерки, ноги в шерстяных носках, пропитанных кровью, скользили по мокрому полу. Как он мог ее упустить?!

Зарычав, Макар отшвырнул пистолет и бросился на сумасшедшую. Сбил ее с ног, навалился сверху. Взобрался женщине на грудь. Коленями прижал к полу ее вяло сопротивляющиеся руки. Большие пальцы воткнулись в тонкую давно не мытую шею чуть повыше ямочки над ключицами. Он мял ее, как резиновую игрушку, по капле выдавливая жизнь. В этот момент Скворцов сам был безумнее всех пациентов Савельевской. Он рычал, брызгая слюной, выл, плакал и трясся от нервного перевозбуждения. А сумасшедшая все никак не желала умирать, и в ее затухающих глазах Макару чудилась насмешка…

Ладони как ладони. Наверное, чуть огрубели по сравнению с той порой, когда он только начал свой путь, но все те же, узкие, интеллигентные, как говорила когда-то Макарова мама. В поры кожи въелась несмываемая грязь. Как знать, может, и остатки чужой крови тоже где-то там, между линиями жизни и любви? Вот уж воистину – кладезь для судмедэкспертов!

Что-то шлепнулось о ладонь, как раз в том месте, куда смотрел Макар, и по коже растеклась темная бордовая капля. Он удивленно шмыгнул носом, провел пальцами под ноздрями – нет, все чисто. Так откуда тогда… Запрокинув голову, Макар посмотрел в небо. Еще одна капля шлепнулась ему на лоб. И еще одна – на щеку. Стерев их запястьем, он уже знал, что увидит: смазанные кровавые разводы. И вроде бы на небе ни единой тучи, чистый светло-голубой холст, но на лицо Макару падали и падали тяжелые капли. Миг, и они загрохотали по жестяным подоконникам, загремели, разбиваясь о кровлю, потекли по отливам. Водосточные трубы заклокотали перерезанными глотками. Впадины асфальта заполнялись багровыми лужами, в которых уже начинали выстреливать веселые кровавые фонтанчики.

Вселенная сошла с ума, это было очевидно. Конечно, нельзя же прикончить столько психов, чтобы это никак не отразилось на окружающей действительности?! Макара колотила крупная дрожь. Он попятился, стремясь укрыться от повсеместного безумия в своем временном жилище. Он даже схватился за ручку и почти открыл дверь.

Из комнаты, прильнув к стеклу серыми лицами, на него глазели они. Его мертвецы. Макар знал каждого из них в лицо, а в глубине комнаты угадывал размытые силуэты тех четырнадцати, из Савельевской. Они маячили на самой границе видимости, нечеткие, но от этого не менее голодные, истомленные ожиданием. Макар чувствовал, как напряглись их лишенные физической оболочки сущности. Кто-то пошлепал по стеклу раскрытой ладонью, как бы призывая решаться поскорее. Балконная дверь медленно потянулась внутрь…

…и Макар не выдержал. С воплем отпрянул от наседающих мертвецов, ударился спиной о перила. Какая-то неведомая сила крутанула его в воздухе – он с удивлением успел разглядеть свои голые ноги, мелькнувшие на фоне кровоточащего неба, – и бросила вниз, на темный асфальт. Полет длился долго, целую вечность. Скворцов размахивал руками и каким-то чудом видел себя со стороны, точнее, со всех сторон: бледное бородатое лицо с широко распахнутыми глазами, рот буквой «О», отросшие волосы, выгнутый в дугу позвоночник, черные от грязи пятки. По пути его догоняли красные капли и растекались по телу ручейками и речками, превращались в какой-то сетчатый узор. Сидя на перилах, подлец Енот добродушно махал ему вслед ладонью.

Асфальт падал навстречу Макару, готовый смять, расплющить, но, на свое счастье…

…он проснулся.

В темноте не сориентировался сразу, затрепыхался, как пойманная в сети рыба. Лицо действительно оказалось мокрым, но не от дождя, а от пота. Все тело покрывала липкая влажная пленка. Вспомнив про мертвецов, поджидающих его в комнате, Макар с силой дернулся и с грохотом сверзился на пол. Шатаясь, как пьяный, поднялся, придерживаясь за тумбочку.

В комнате было пусто, а за окном действительно шумел летний ливень. Можно было попробовать прилечь обратно, попытаться доспать, но досматривать сон совершенно не хотелось. Прихватив со стола свечку со спичками и бутылку с водой, Макар прошел в ванную. Там, у чужого зеркала, при свете чужих свечей, он выдавил чужую зубную пасту на чужую щетку и долго, ожесточенно чистил зубы, сплевывая куда придется.

В комнате Макар оделся, натянул ботинки. Обстоятельно заправил кровать чистым бельем, найденным в шкафу. Улегся сверху, прямо в обуви. Ощущая во рту мятную горечь зубной пасты, он думал о том, скольких грешников пришлось уничтожить Крокодилу Данди, и гадал, каковы на вкус таблетки, доставшиеся в наследство от Дубровина. Он даже высыпал их на стол и долго перемалывал рукояткой скальпеля.

Но, едва дождь унялся, Макар вышел из дому. Во внутреннем кармане покоился заветный пластиковый пузырек без этикетки, куда он заботливо ссыпал получившийся порошок. Следом телепался паскуда Енот, по-детски подпрыгивая на лужах. Макар смотрел только вперед, стараясь не замечать странный розоватый оттенок дождевой воды.

Параноик

* * *, август

Наблюдательный пост Владлен обустроил с максимальным удобством. Натащил подушек, приколотил полочку для еды и всякой полезной мелочевки, вбил гвоздь-вешалку для винтовки. Пустяк, делающий вынужденное безделье на посту более комфортным. Красотка «Orsis», конечно, довольно компактна, но на маленькой деревянной платформе, напоминающей воронье гнездо, каждый сантиметр на счету.

Здесь, в десяти метрах от земли, всегда было прохладнее, чем внизу. Насекомая мелочь сюда не залетала, а от солнца спасал навес из веток и маскировочной сети. А еще здесь восхитительно пахло смолой и хвоей. Сосна, на которой Владлен оборудовал наблюдательный пункт, росла на возвышенности. Дорога с нее отлично просматривалась в обе стороны, на несколько километров.

Послюнявив пальцы, Владлен перевернул очередную страницу «Военно-полевой хирургии». Содержимое ему не очень-то нравилось, но ничего другого у него не осталось. Надо было выбраться в город, пополнить запасы, но выходить за пределы обустроенного уголка безопасности он не решался.

Аккуратно загнув страницу, Владлен отложил книгу и встал на колени. Прильнул к биноклю, долго разглядывал дорогу по солнцу. Пусто. Разросшаяся трава недоверчиво мнется по краю асфальта, по привычке боясь ступить на проезжую часть. Деревья шелестят на ветру пожухлыми листьями – дождя не было очень, очень давно.

Владлен развернулся и пристально просканировал противоположную сторону дороги. Где-то там, за лесом, прятался Волгоград, мысль о котором сама по себе вызывала ужас. Уходящее с небосклона солнце на прощание от души засветило Владлену в глаз. Тоже пусто. Лес, неухоженная трасса да деревня, обступившая ее с двух сторон. Часа через два окончательно стемнеет. Значит, дневные бдения плавно переходят в ночное ожидание.

Он встал, слегка согнулся, чтобы не задеть макушкой навес. Винтовка перекочевала с гвоздя на спину. Владлен перекинул ногу за ограждение, нащупал самодельную лестницу и, ловко перебирая руками, полез вниз. На земле его ждал укрытый ветками «Урал».

Заводя мотор, Владлен не удержался от тяжелого вздоха. Еще один день в страхе. Вычеркнут, как непрожитый. В который раз шевельнулся червячок сомнений. А что, если таинственный убийца давным-давно погиб? Не пережил зиму и замерз где-нибудь в дороге. Или попался диким зверям, от которых не смог отбиться. Или… да мало ли? Съел просроченные консервы, подхватил пневмонию, покончил с собой от одиночества. В мире без людей умиралось гораздо легче, чем раньше. «Урал» согласно зарычал и рванул вперед, увозя задумчивого Владлена к временному пристанищу. Казалось, мотоцикл тоже соскучился по путешествиям.

Если бы не солнце, норовящее залезть прямо в окуляры бинокля, Владлен наверняка увидел бы: вдалеке, там, где змеиные кольца дороги проступали сквозь густые заросли деревьев, на одном из поворотов мелькнуло что-то ярко-оранжевое. Мелькнуло и тут же исчезло. Быстро-быстро, как несущийся на полной скорости автомобиль.

* * *

Красная лампочка на индикаторе топливного бака начала мигать на въезде в какую-то деревню. «Нижние…» что-то там, Скворцов прочесть не успел. Гнал, как сумасшедший, наплевав на последствия. Дорога была почти чистая и на удивление ровная, без ям и кочек, а что до скорости – кому придет в голову соблюдать скоростной режим в мире без правил? Макар ехал так уже почти сутки. Останавливался всего дважды, залить бензина из канистры и перекусить. Он никуда не спешил, просто не желал тратить время впустую.

Машину – оранжево-пламенный джип, весь в наклейках, вмятинах и пятнах засохшей грязи – Макар подобрал прямо на трассе почти неделю назад. Все внутри также указывало на то, что хозяин машины – человек бывалый, видавший многодневные походы и хлебнувший раскисших дорог по самую ватерлинию. Пара рюкзаков, веревки с карабинами, ружье в чехле, консервы, топливо – с таким запасом можно автономно путешествовать несколько дней!

Джип завелся с грозным рокотом, готовый хоть сейчас штурмовать самое непролазное бездорожье. Готовность брошенных вещей служить новым владельцам не переставала удивлять Макара. Когда люди исчезли, вряд ли все они находились в своих постелях. Кто-то дежурил, кто-то танцевал в ночном клубе, а кто-то в этот момент вел машину. Но вот что поразительно – Макар никогда не видел аварий. Или Конец Света прошел настолько буднично, словно некто подошел к каждому жителю Земли и персонально, за руку, увел за собой, предварительно выключив свет, воду и даже двигатели в автомобилях? За это время уже должны были сесть аккумуляторы, но нет, Макар никогда не испытывал проблем с зажиганием. Он не знал, как с этим обстоят дела у других. Возможно, точно так же.

Притормозив возле вытянутого здания с надписью «Магазин» и решетками на окнах, Скворцов вылез из салона. Расставаться с джипом не хотелось. До смерти надоело стирать ноги в многокилометровых переходах, к тому же в машине был кондиционер. А еще там была музыка. Простенький проигрыватель и восьмигиговая флэшка, под завязку набитая русским роком. Макар не очень любил такую музыку и с удивлением поймал себя на том, что жадно вслушивается в незнакомые голоса певцов, давно исчезнувших с лица планеты. Что это было, внезапная смена вкусов или тоска по общению, он не знал. Знал лишь, что хочет слушать эти песни опять и опять, всякий раз натыкаясь на что-то новое, незнакомое. В его жизни появилось простое и понятное удовольствие, и лишаться его Скворцов не желал.

Сцепив руки в замок, он с наслаждением потянулся. Огляделся, выискивая, где можно разжиться топливом. Запасы, найденные в джипе, давно вышли. К тому же не помешало бы захватить воды, консервов, макарон и круп. Если, конечно, там еще осталась бакалея, не подпорченная грызунами. Прихватив фонарь, Макар шагнул к магазину, но замер, услышав знакомый треск жестянки под ботинком. Енот за правым плечом громко выругался.

– Не смотри! – почти умоляюще попросил он. – Иди, а? Иди куда шел. Вот сейчас прямо садись и ехай себе дальше! Нечего тут ловить…

Скворцов поглядел под ноги. Над макушками деревьев все еще висела краюшка солнца, так что света хватало. В пыли лежала новенькая банка из-под колы. Пустая, смятая, да, но все же новенькая. Мусор не был редкостью в мире без людей. Человечество успело изрядно нагадить у себя дома, и ветер с радостью растаскивал бумагу, пакеты и прочий летучий хлам с бесхозных свалок даже спустя год после Конца Света. Но свежий мусор всегда идет рука об руку с человеком. Макар напрягся.

– Ты же устал как вол! – продолжал скакать вокруг него Енот. – Возьми… Водки возьми, а? Выпей, расслабься! Ты ж загонишь себя!

– Гляньте, какой заботливый! – скривился Скворцов.

Без лишней суеты он забрался в салон. Машина тронулась на первой передаче и медленно покатилась по дороге. Индикатор топливного бака продолжал настойчиво мигать. Вскоре под колесами хрустнула еще одна пустая жестянка. Значит, путь выбран правильный.

– Пройди мимо! – уже откровенно взмолился Енот. – Чё ты завелся из-за этой банки?! Едем дальше, а?!

Макар мрачно усмехнулся. Звенья выстроились в логическую цепочку: джип, безумная гонка, горючее, которого хватило тютелька в тютельку, четко до этой безвестной деревеньки. Где-то здесь – выживший. Он уже давно не встречал выживших.

* * *

На поздний ужин – рис с мясом из консервной жестянки, маринованные помидоры и свежие яблоки белого налива, сорванные в соседском саду, вместо десерта. Всего понемногу, только чтобы унять голод. Владлен не любил наедаться на ночь, от этого сон становился беспокойным. От сладкого чая с мятой тоже решил отказаться. День выдался особенно жарким, и он выпил почти две бутылки компота. Не хотелось бегать в темноте в туалет, слишком опасно, а ходить в помойное ведро Владлен считал ниже своего достоинства.

Ставни не просто закрыты – заколочены снаружи, а изнутри завешены плотными одеялами, чтобы ни один лучик света не выдал его местонахождение. Владлен прошелся по периметру, проверяя надежность укрепления. Этот маленький ритуал довольно быстро вошел у него в привычку. Ему нравилось чувствовать себя главнокомандующим невидимого войска. Нравилось контролировать свою жизнь.

Хрустя ароматным яблоком, Владлен проинспектировал каждое окно: не расшатались ли гвозди, плотно ли подогнаны висящие на строительных скобах одеяла? Затем наступал черед оружия.

Разложенное в стратегически важных точках, оно должно было содержаться в исправности и иметь достаточно боеприпасов. С арсеналом, что скопился во временном жилище Владлена, можно было успешно обороняться от целой армии, а при желании даже контратаковать. Здесь ничего не менялось – автоматы, винтовки, пистолеты, коробки с патронами лежали так, как он их положил. Владлен просто смахивал с них пыль, методично проверял магазины на случай, если кто-то в его отсутствие проникнет в дом и разрядит все оружие.

Отдельно Владлен проверял кладовку между кухней и спальней. Здесь находились противогаз и запасные фильтры к нему. На вешалке висел серебристый огнеупорный костюм, похожий на космический скафандр. Даже если дом подожгут, у Владлена найдется чем ответить.

Напоследок он поднимался на чердак. Последний рубеж обороны, а также склад боеприпасов. Еще здесь лежали две снайперские винтовки Драгунова с целым ящиком патронов к ним. При свете керосиновой лампы Владлен любовно протирал винтовки тряпочкой, точно укладывая на ночь.

Спустившись, он еще раз проверил входную дверь: замок закрыт на три оборота, стальной засов на месте. Захочешь – бесшумно не войдешь. Удовлетворенный, Владлен погасил лишний свет, оставив лишь одну лампу, и, как был, в камуфляже и ботинках, завалился на кровать. Никогда не знаешь, какой сюрприз тебе приготовила ночь. Лучше быть готовым ко всему. Кровать он поставил в середине дома. Это немного мешало передвижению, зато с этого места он с равной скоростью добирался до любого окна. И еще гарантированно не оказывался запертым в одной из комнат.

Сунув руку под подушку, Владлен нащупал охотничий нож в толстых кожаных ножнах и рукоять «Стечкина». После чего наконец-то устроился поудобнее и раскрыл «Военно-полевую хирургию». Оставалось всего с полсотни страниц. После придется пересиливать себя и ехать в город.

* * *

Машину Макар бросил возле съезда на обочину. Здесь валялась еще одна пустая банка. Вряд ли это дорожка из хлебных крошек, Гензель. Скорее уж, его неумело заманивают в засаду. Как ни старался, Макар не мог представить себе, что некто так исстрадался от жажды, что вылакал шесть банок газировки. Интервалы почти одинаковые, а баночки такие примечательные – захочешь, мимо не пройдешь!

Смеркалось, и вытянутые тени норовили слиться в единую непроглядно-черную лужу. Однако фонарик Макар оставил в джипе. Он давно научился передвигаться в темноте и делал это невероятно тихо. Так же, на автомате, он научился не замечать Енота, монотонно бубнящего в самое ухо. Дело прежде всего. Личные призраки обождут в своих гробах.

Пока глаза привыкали к потемкам, Макар стоял, временами засовывая руку в карман ветровки, поглаживал скальпель. Конечно, оружие было на месте, куда ему деться? Макару казалось, что он давно уже избавился от суетливости перед убийством, привык, зачерствел. Так откуда же взялось это подзабытое чувство неуверенности?

Открытая шея нестерпимо зудела чуть ниже затылка, точно после комариного укуса. Скворцов приподнял воротник и вдруг резко обернулся на полусогнутых. Густые заросли кустарника шелестели насмешливо. Даже если там кто-то прятался, разглядеть его отсюда не было никакой возможности. Прикрыв глаза, Макар прислушался, но уловил лишь все тот же шепот листьев, потревоженных северным ветром.

– Можно вернуться, – прорвался сквозь блокаду голос Енота. – Поворачивай и уходи. Здесь нико…

Тряхнув головой, Макар велел себе успокоиться. В предстоящем деле нервы ни к чему. Но когда он, сгорбленный, неторопливо пошел между темных домов, его не отпускало странное ощущение пристальной слежки. Словно кто-то навел прицел на его затылок, но пока раздумывает, стоит ли утопить спусковой крючок.

Крадясь вдоль заборов, сливаясь с тенями, Макар не переставал слушать. Неуловимый взгляд держал цепко, как приклеился, но слух по-прежнему не подавал сигналов тревоги. Кем бы ни был этот невидимка, он, судя по всему, вдобавок ничего не весил. Только призрак способен передвигаться настолько бесшумно. Поэтому Макар постарался изгнать неприятное ощущение из головы. Чужих призраков он не боялся.

Вероятно, стоило дождаться утра и подловить выжившего у трассы, но теперь уже поздно отступать. Проклятый взгляд сверлил дырку в спине, обжигал шею. Надо сделать все сегодня. Сейчас. И тогда успокоятся нервы. Можно будет даже остаться здесь на недельку. Последовать совету зануды Енота и передохнуть, набраться сил для… для дальнейшей работы.

Определить жилой дом в темноте казалось нереальной задачей, но Макар не унывал. То тут, то там замечал он следы кипучей деятельности выжившего грешника и все больше убеждался, что тот подготовился к встрече незваных гостей. Вот поваленная поперек дороги сосна. Перепрыгивая через ствол, Скворцов на ходу пощупал место среза – гладкое, свежее, все еще с мелкими крошками опилок. Выживший свалил дерево специально, перекрывая дорогу всякому транспорту больше мотоцикла. Или вот гостеприимно распахнутые ворота, а на пороге – доска с гвоздями. Наступишь на такую, и гвоздь пробьет стопу насквозь. А вот еще одни ворота, щадящие: всего лишь тончайшая леска, протянутая от столба до столба. Сигнальная мина – гарантированно разбудит всю деревню.

Макар не заметил леску в темноте, сорвал, едва ощутив натяжение. Несколько секунд обливался потом, ожидая грохота, вспышки, хоть чего-нибудь, но ловушка не сработала. То ли грешник не закончил работу, то ли время сделало свое дело, не важно. Сообразив, сколько опасных игрушек, оставленных Человечеством, мог заботливо собрать и приспособить к делу противник, Макар перестал заходить во дворы. Шел по улице, справедливо полагая, что разместить здесь ловушку не в пример сложнее, надеясь на интуицию или оплошность грешника.

Все глубже увязая в бесконечной кишке извилистой улицы, Макар наконец добрался до большого кирпичного дома, во дворе которого росло приметное своими размерами дерево. Впрочем, вовсе не из-за дерева он остановился как вкопанный, прильнув к невысокому забору. Ночь пронзала тонкая иголка света, идущая от здания. Еле заметная, исчезающе невидимая. Макар сперва не поверил, что человек, превративший целую деревню в гигантскую ловушку, мог так по-детски проколоться. Но потом вспомнил тревожное ощущение чужого взгляда и все понял. В цепочку к удачно найденному джипу и удачно найденной деревне добавилась еще и удачная прореха в шторах. Другая сторона исправно выполняла свою часть договора. Теперь Макару надлежало исполнить свою.

Тщательно осмотрев ворота и не найдя растяжек, Макар, пригнулся и скользнул вперед. Асфальт под ботинком опасно просел. Еле слышно зашуршала падающая вниз земля. Макар поспешно отдернул ногу. Присев на корточки, ощупал пространство перед собой. Пальцы откликнулись сразу же – так и есть, яма. Вряд ли глубокая, но на дне наверняка приготовлен какой-нибудь нехороший подарок. Двигаясь по краю ловушки, Макар обошел ее по газону, и вновь ступил на заасфальтированную дорожку.

Что-то хрустнуло под ногой, заставив сердце испуганно сжаться. Сбоку зашуршали листья, быстро-быстро, словно в темноте кто-то бежал. Он обернулся, одновременно засовывая руку в карман, но вынуть скальпель уже не успел. Откуда-то из тьмы вынырнула невидимая великанья рука. Она схватила Макара за ногу, встряхнула, с силой приложив затылком об землю, и вздернула вверх, навстречу тусклым звездам.

Обмякшее тело полетело в черный жадный космос.

* * *

Все случилось совершенно не так, как представлял Владлен. В мыслях он много раз репетировал эту сцену, знал наизусть каждый шаг, каждое движение. На случай провала плана «А» у него были заранее заготовлены варианты «Б», «В» и «Г». Он многократно подстраховал каждый узел, каждый сегмент, зная, если что-то может пойти не так, оно непременно пойдет не так. Владлен готовился к яростному сопротивлению, к хитрой многоходовке, к борьбе нервов, в конце концов. И оказался совершенно не готов к обыденной глупости.

Когда на улице раздался крик, а следом глухой удар противовеса об землю, Владлен от испуга едва не выплюнул сердце. Оно взметнулось к самому горлу, колотясь, там, как маленький зверек, и невероятного труда стоило унять его бешеные скачки. Раскрытая книга упала с кровати, обложкой вверх, Владлен бросился к окну. На полпути развернулся и бросился обратно к кровати за пистолетом и ножом. Против ожидания, с оружием в руках Владлен почувствовал себя не уверенно, а глупо. Он осторожно оттянул край одеяла, пытаясь разглядеть хоть что-либо. Без толку. Тьма на улице стояла, хоть глаз коли. Угадывалось какое-то невнятное мельтешение, слышались сдавленные стоны, но и только.

Все еще не в силах унять трусливую суетливость, Владлен отложил пистолет и нож, вместо них вооружился дробовиком с подствольным фонарем. Судорожно пытаясь выровнять сбивчивое дыхание, он открыл замок, отбросил засов. Надо было решаться прямо сейчас. Надо было перебороть себя, потому что счет шел на секунды. Надо было…

Владлен не сразу осознал, что это его тело толкает ногой плотную деревянную дверь. Как в кино при замедленной съемке. Он напрочь позабыл, что на улице может поджидать целая банда ночных гостей. Им завладело бесстрашие, граничащее с безрассудством. Владлен то ли вылетел, то ли вывалился на крыльцо, размахивая дробовиком, полосуя ночь широким лучом фонаря. Лицо бледное, глаза выпучены, из перекошенного рта вырывается нечеловеческий рев – жалкая, неубедительная попытка скрыть страх. Владлен представил себя со стороны и покраснел до корней волос, тихо радуясь, что в темноте, должно быть, все же выглядит внушительно.

Он перестал кричать и наконец осветил жертву. Мужчина висел вниз головой, маятником раскачивался из стороны в сторону. Ровесник Владлена, может, чуть младше, из-за густой спутанной бороды судить о возрасте можно лишь приблизительно. Волосы тоже запущены, давно не мыты и не стрижены. Из одежды – потертые джинсы да ветровка. Последняя свалилась, собралась на груди мужчины, обнажая плоский живот. Гусеницей извиваясь в петле, мужчина пытался дотянуться до веревки, но каждый раз опадал обратно, бессильно раскидывая руки.

Подойдя поближе, Владлен осмотрел ночного гостя повнимательнее. Так и есть – кровь на затылке. Видимо, прежде чем повиснуть, незнакомец серьезно ударился головой об асфальт. Ковер из прелой листвы смягчил удар, но досталось ему все равно не слабо. Он выглядел разбитым и напуганным, а стекающая по волосам кровь не делала его похожим на убийцу. Дьявол, да у него даже оружия нет! Владлен чувствовал себя глупее некуда. Еще раз для верности осмотрел все вокруг: может, незнакомец выронил пистолет или нож? Но нет, ничего подобного. Не пришел же он убивать с голыми руками? А может, он и не убийца вовсе? Владлен опасливо приблизился к мужчине, стволом дробовика остановил раскачивание веревки.

– Эй! – позвал он, со стыдом слыша, как в голос пролезают писклявые нотки страха. – Эй! Слышите меня?! Вы кто такой? Что вы здесь делаете?

Широко распахнулись голубые глаза, будто мужчина заметил Владлена лишь сию секунду.

– По-мо-ги-те… – с надеждой прохрипел он. – По-мо-ги-те-е-е…

– Кто. Вы. Такой? – с нажимом повторил Владлен.

– Макар… Меня зовут Макар! – затараторил пленник. – Я врач. Хирург. Паспорт мой… Там все написано. Я Макар! Паспорт…

Он принялся хлопать по карманам ветровки, отчего неуклюже завертелся вокруг своей оси. Он все повторял: «Паспорт, паспорт…», словно этот клочок бумаги по-прежнему что-то значил. Однако эта его настойчивость в конце концов проняла Владлена. Придержав Макара за плечи, он наклонился к его лицу, чтобы успокоить, подбодрить. Похоже, мужик и вправду ни при чем.

– Послушайте, это… Макар, или как там…

То, что он успел увернуться, нельзя объяснить ничем, кроме чуда. Именно каким-то чудом Владлен успел отпрянуть от мелькнувшего молнией предмета, зажатого в кулаке незнакомца. Что-то острое оцарапало грудь сквозь камуфляжную куртку. Сидя на заднице, Владлен тупо смотрел, как темнеют края разрезанной ткани. Боли он почти не чувствовал. Лишь глубокое потрясение от того, что все его приготовления чуть не пошли прахом в какую-то долю секунды. Да еще, как всегда в мгновения особо сильных переживаний, мучительно заныл мочевой пузырь.

Будто сомнамбула, Владлен поднялся на ноги. Перебарывая себя, встретился взглядом с пустыми, ничего не выражающими глазами убийцы. И вдруг с неожиданной яростью перехватил дробовик за ствол, как дубину, и от души врезал Макару прикладом в живот. Тот закашлялся, хватая ртом воздух, пытаясь согнуться пополам. Задрыгался, как червяк на крючке. Все это можно было закончить прямо сейчас: еще один удар, только на этот раз в голову, один удар, и все. И можно жить дальше, не боясь, что однажды ночью к тебе придет «добрый доктор» со стеклянными глазами и ножом. Но Владлен медлил. Не мог перебороть себя. Он был готов убить, защищая свою жизнь, но убить вот так? Беззащитного? Просто забить, как животное на бойне?

Взгляд Макара становился все осмысленнее, да и кашлял он уже реже. Еще минутка, другая, и он придет в себя. Снова станет опасным диким зверем, которого необходимо… что? Уничтожить? Или достаточно нейтрализовать? Надо было решать сейчас, сию секунду, и Владлен решился.

– Сейчас, – зачем-то сказал он. – Я сейчас…

Владлен кинулся в дом. Он так спешил, что на полном ходу треснулся плечом о дверной косяк. Шипя от боли, как рассерженная змея, он отшвырнул дробовик и принялся вытаскивать из-под кровати ящик с лекарствами. Здесь, на самом дне этой громадной аптечки, лежала упаковка ампул с транквилизатором для животных. Владлен прибрал ее в московском зоопарке на всякий случай. Сейчас этот случай настал.

Владлен зубами сорвал обертку с одноразового шприца. Дрожащие руки как-то справились с ампулой, отломив кончик и при этом не порезавшись. Со шприцем в одной руке и фонарем в другой Владлен бросился обратно на улицу. Он не знал дозировки, не знал даже, как воздействует транквилизатор на человека. Но на кону стояла его жизнь, а потому Владлен попросту понадеялся на авось. В конце концов, этот человек пришел убить его! Если он умрет от передозировки, это будет в чем-то справедливо.

Владлен скатился по ступеням. Человек, назвавшийся Макаром, смотрел на него глазами глубоководной рыбы – чуждым немигающим взглядом. Он не трепыхался больше, не пытался вырваться. Даже вниз головой он излучал уверенность и превосходство.

– Ну так… – Макар помедлил, с вялым любопытством разглядывая Владлена. – Что дальше?

От такой наглости Владлен поперхнулся заготовленной речью. Кое-как собравшись, он выдавил:

– Я… я вколю вам успокоительное… это успокоительное.

Он повертел перед лицом Макара шприцем.

– Это понятно. Я имею в виду – дальше-то что? Убить меня ты не можешь… Мог бы – давно бы уже прикончил. Так что?..

Ему действительно было интересно. И при этом – ни капельки не страшно. Словно это не он висел вниз головой, медленно багровея от приливающей к лицу крови.

– Не могу, – честно признался Владлен. – Я не такой, как вы. Собаку убить не могу, не то что человека. Но мне нужно себя обезопасить… Вы не волнуйтесь, я буду о вас заботиться. С голоду не помрете…

Бородатая физиономия Макара впервые отразила недоумение. Он не понимал Владлена и от этого начинал беспокоиться. И правильно делал. Не стоило ему сюда лезть. Да и на свет рождаться – тоже не стоило. Пользуясь растерянностью пленника, Владлен сделал резкий выпад, втыкая шприц Макару в плечо.

– Сука! – выругался тот.

Следовало, наверное, колоть в шею, чтобы лекарство подействовало быстрее. Но Владлен никуда не спешил. Отойдя на два шага назад, он зашвырнул пустой шприц в темноту и затараторил, быстро-быстро:

– Поймите, я не буду чувствовать себя в безопасности, даже если свяжу вас. Рано или поздно вы найдете способ освободиться, или я ослаблю внимание. А я не хочу умирать, Макар! Совсем не хочу! Мне очень, очень-очень нравится жить!

Пленник медленно моргнул. Чистота голубых глаз помутнела, черты лица отяжелели – он засыпал.

– Мне придется отрезать вам руки, – выдавил Владлен. – Кисти. И, возможно, стопы тоже. И зубы. Я удалю вам зубы.

– Ах ты… – только и смог прошептать Макар, прожигая Владлена полным ненавистью взглядом.

Мышцы свои он уже не контролировал, но слышал пока еще хорошо. Хотя предпочел бы не слышать этого виноватого голоса, доносящегося сквозь пронзительный звон, заполняющий пустеющую голову.

– Не бойтесь, вы не умрете! Я все сделаю как надо, Макар… В книгах все есть… А жить и без рук можно! Главное – жить, правда? Вы простите… не повезло вам…

На этих словах свет в голове Макара погас, погрузив его разум в непроглядную темноту.

* * *

Тело Макара повисло в неудобной нелепой позе. Руки вытянуты в струнку, свободная нога опущена к лицу. Словно он пытался сделать какой-то сложный акробатический трюк, но не смог довести его до конца, пойманный застывшим временем. Обездвиженный. Спокойный. Не опасный.

Накатило такое невиданное облегчение, что Владлен едва удержался на ногах. Он шмыгнул носом, подбирая потекшие сопли, и вдруг понял, что плачет. Не от страха или жалости к себе – от радости. Он сумел, наконец, он победил свой самый большой кошмар – человека.

Давясь всхлипами, Владлен кое-как вытер лицо рукавом куртки. Переполненный мочевой пузырь слал настойчивые сигналы. Сейчас, когда все разрешилось самым лучшим образом, можно обратить на них внимание. Владлен хотел помочиться прямо здесь, вроде как ритуально закрепить поражение противника, но не сумел выдавить из себя ни капли.

Чертыхаясь, Владлен поспешил за дом. Но и здесь ничего не вышло. Все не покидало ощущение, что Макар продолжает укоризненно смотреть на него. От этого болезненно сжималась мошонка, а земля под ногами по-прежнему оставалась сухой. Владлен с сомнением посмотрел в сторону угадывающегося в темноте деревянного сортира. Отлить хотелось неимоверно.

Войдя в будку, Владлен первым делом поудобнее пристроил фонарик. Брезгливо прикрыл дверь, расстегнул молнию и навис над круглым «очком», широко расставив ноги. Когда струя все же полилась, Владлен застонал от облегчения. Вместе с мочой его покидали страхи, переживания, неуверенность в собственных силах.

Еле слышно скрипнули дверные петли. Сквозняк мягко поцеловал Владлена в шею. Долей секунды раньше, чем острое огненное нечто чудовищной болью рвануло чуть ниже левой лопатки. Остальных ударов Владлен уже не почувствовал. За краткий миг, отделяющий жизнь от смерти, он лишь успел недоуменно подумать: как? Каким образом пленник сумел прийти в себя так быстро?

И еще одна мысль, розовая, как стыд, пронеслась в голове: как же это глупо и некрасиво – умирать в деревенском сортире. Деревянные стены раздались в стороны, выпуская из темных углов персональных демонов Владлена. За десятилетия они нисколечко не изменились – все те же драные джинсы, немытые волосы, агрессивный пирсинг. Владлен хотел закричать на них, сказать им, что он уже взрослый и нисколько их не боится, но вместо этого лишь забулькал пенящейся на губах кровью.

Из темноты выплыла знакомая гнусная ухмылка. Блеснули маленькие поросячьи глазки, желтые, как луна. Владлен часто видел их в кошмарах и сейчас, увидев наяву, задрожал от ужаса.

– Ну что, петушара? – сказал Свин. – Допрыгался?

Инквизитор и смерть I

Волгоград, август

Кап. Кап. Кап.

Ритмичный, с равными интервалами, приглушенный звук. Где-то не слишком близко. Услужливое эхо подхватывало тихую дробь падающих капель, делая ее объемнее, мощнее.

Кап. Кап. Кап.

Наступила весна или просто кран плохо закрыт? Или у идиотов соседей сорвало шланг на стиральной машине, и теперь на потолке набухает темное пятно? Мерное падение капель нагло вклинивалось в сон, впервые за долгие месяцы глубокий и чистый. Без сновидений. Макар хотел остаться в нем подольше, отдохнуть, набраться сил. Сон – лучшее лекарство. Сон без кошмаров – давно позабытая роскошь.

Ныли затекшие мышцы. Видно, заснул в неудобной позе. Перевернуться бы, да не получается. Еще хотелось в туалет, но Макар изо всех сил цеплялся за ускользающий сон. Не хотелось просыпаться, зная, в какой реальности он окажется. Лучше уж так, в темноте, наполненной звоном капель, заставляющих болезненно сжиматься мочевой пузырь.

Кап. Кап. Клап-клап-клап.

Новый звук возник издалека, неспешно приблизился. Спокойный, уверенный. Именно он вырвал Макара из забытья, да так резко, что заломило затылок. Будто, пока Скворцов спал, кто-то вбил ему в череп раскаленный добела гвоздь. На секунду он даже почувствовал едкие запахи горелых плоти и волос. И серы. Или это только показалось.

Распахнутые в испуге глаза постепенно привыкали к сумеркам. Выхватывали детали, не в силах донести до мозга цельную картинку. Круглый стол, покрытый скатертью. Свечи. Много свечей. Сейчас они, скорее, мешали, создавая дополнительные тени, жутковатые, неверные, дрожащие от свободно разгуливающего сквозняка. Еще стол. За ним еще один. Целый ряд одинаковых столов, уходящий в глубь просторного зала с высоким потолком. Широкие кирпичные арки, мозаичный пол. Барная стойка отражает пламя свечей зеркалами, пыльными бутылками и бокалами, блестя, как новогодняя елка.

Барная стойка? Это ресторан?!

В конце зала, на границе света и сумерек, мелькнул Енот. Мелькнул и пропал, сгорбился, юркнул в тени. Показалось, или бородатую угрюмую физиономию перекосило от страха?

Клап-клап-клап-клап. Неторопливые шаги звучали совсем рядом, буквально за спиной. Инстинкт самосохранения подбросил Макара на ноги. Затекшие мышцы выполнили все нужные движения, пытаясь развернуть его лицом к хозяину этих уверенных страшных шагов. Однако Макар не сдвинулся с места. Он удивленно оглядел свои руки, лежащие на подлокотниках простого деревянного кресла. Нет, не лежащие. Примотанные скотчем. Судя по тому, что ноги тоже отказывались слушаться, неизвестный обладатель тихих шагов потрудился и над ними.

Размеренное «клап-клап» остановилось за спиной. Вместе с ним остановилось и сердце Макара. Замерло в ожидании беды. Боясь повернуть голову, он даже дышать перестал, скованный иррациональным ужасом.

– Очень вовремя, дружочек. Очень вовремя. Добрый вечер!

В поле зрения Макара неторопливо вошел незнакомый человек. Спиной сделал два шага назад, давая пленнику возможность получше себя рассмотреть. Невысокий, сухопарый, в отличном светлом костюме, будто только что снятом с вешалки. Впрочем, это наверняка так и было. В левой руке мужчина держал поднос с тарелками, столовыми приборами и бутылкой вина. Нос Макара не ошибся спросонья: в воздухе действительно пахло мясом. Только не горелым, а хорошо прожаренным. Аппетитный аромат будоражил слизистую, посылал однозначные сигналы пустому желудку.

Макар не сразу понял, что перед ним – глубокий старик. Пляшущие в сумраке языки свечей скрывали многочисленные морщины и старческие пятна на коже. Интеллигентное умное лицо гладко выбрито. Узкие губы, крепкий подбородок, нос с горбинкой. Римский патриций, да и только. Голова тоже гладкая, как отполированный стеклянный купол. Только голос не по-старчески крепкий и бодрый. И еще глаза не блеклые или снулые, а живые, щенячьи. Черные и блестящие, как ограненный оникс, они впились в обездвиженного Макара с каким-то нездоровым любопытством. Так мог бы смотреть на пойманную муху пока еще не голодный паук.

Удовлетворенный осмотром, старик принялся умело сервировать стол. Пузатая бутылка вина, большое блюдо, заполненное дымящейся горкой истекающих соком стейков, две тарелки и комплект столовых приборов. Один.

– Ты извини за состояние этого места, – раскладывая мясо по тарелкам, сказал старик. – Я понимаю, такую встречу следовало обставить соответствующе. Все ведь ветшает, дружочек. Все ветшает без присмотра. Но, похоже, раньше это был вполне цивилизованный ресторан. Итальянский, кажется… Судя по вывеске и меню. Так что, думаю, двум благородным донам будет не зазорно здесь отужинать, да?

Деловито хозяйничая у стола, он не ждал ответа и, казалось, просто наслаждался привычными вещами: запахом жареного мяса, звоном посуды, присутствием молчаливого собеседника. Макар глядел на него исподлобья и все никак не мог взять в толк, как вести себя дальше. И еще он пытался понять, куда делся задерганный субъект, что поймал его в нелепую киношную ловушку. Старичок-гурман с ним заодно? Макар покосился в сторону, пытаясь определить, есть ли в ресторане еще кто-то, кроме них. Заметив это, старик усмехнулся, будто запустил по лицу цепную реакцию: глубокие морщины, по-змеиному извиваясь в тусклом свете свечей, превратили его в страшноватую тотемную маску.

– Ищешь нашего нервического друга? Напрасно, напрасно… Он так обрадовался твоей поимке, что в кои-то веки перестал следить за спиной. Честно говоря, если бы не ты, даже не знаю, как бы я к нему подобрался. В общем, можно начинать без него.

От тихого смеха по хребту Макара поползли мурашки.

– Шесть раз! Я проткнул его шесть раз! В сердце, под лопатку, потом в печень четыре раза и еще раз в сердце, но уже в подмышку. Увлекся, понимаешь…

Легкие касания длинных пальцев отмечали озвученные точки на теле. Из внутреннего кармана старик извлек Макаров скальпель. Брезгливо зажав двумя пальцами, поболтал им перед лицом пленника, опустил на стол. Невозможно близко от Макара. Запредельно далеко.

– Не знаю, как ты этой зубочисткой справляешься. По мне, так лучше охотничьего ножа в нашем деле ничего нет! – Старик легко откинул полу пиджака, демонстрируя висящие на бедре кожаные ножны, скрывающие внушительных размеров клинок. – Я буду звать тебя Хирургом, ты не против?

Макар был против. Но кто в здравом уме станет возражать человеку с ножом, будучи связанным по рукам и ногам?

– Знаешь, а ты чертовски изменился с тех пор, как я видел тебя в последний раз. Ты тогда грохнул троицу каких-то малолетних волосатых педиков. Очень эффектно, надо сказать. Ты уже тогда неважно выглядел, а теперь посмотри на себя? Зарос, как сраный хиппи. – Старик поцокал языком, сокрушаясь о внешнем виде Скворцова. – Борода скоро как у Старика Хоттабыча будет…

Длинные пальцы с идеальными полумесяцами холеных ногтей с какой-то совершенно не мужской нежностью погладили Макара по щеке. Скворцов отдернул голову, насколько позволяла скованная поза. От резкого движения перед глазами поплыли гигантские амебоподобные кляксы тошнотворного сиреневого цвета.

– Фу-ты, ну-ты! Какой недотрога! – притворно изумился старик. – Ты чего брыкаешься, дружочек? Боишься, что я из этих?

Заливистый хохот пролетел по гулкому залу и через подсобные помещения, через кухню выскочил на улицу. Эхо пустых улиц перебросило смех с ладони на ладонь. Попыталось запустить его, подобно шару для боулинга, вдоль темнеющего пустыря, раскинутого позади здания, но быстро сдалось. Оно отвыкло от таких звуков и не совсем понимало, что с ними делать. Всполошенной птицей на улицу вновь опустилась тишина.

Старик промокнул слезы шелковым платком и взялся за столовые приборы. Сноровисто нарезал стейк на одной тарелке, положил на край две ложки горчицы из баночки и пододвинул к Макару. Крупные горчичные зерна медленно растекались по ободку, как лягушачья икра. Старик присел напротив, аккуратно заправляя за ворот белую салфетку.

– Не ерзай, дружочек, мужские задницы вне круга моих интересов. – Он подмигнул Скворцову и принялся активно посыпать свой стейк перцем. – Хотя тут немудрено, ага? Я хочу сказать, людей на планете – кошкины слезы, а баб среди них – и того меньше. Вникаешь? Кстати, о бабах… Ты тоже видел эту черномазую суку?

Черные глаза старика глядели все с тем же живым любопытством, но за маской жизнерадостного щенка Макар начинал различать жутковатый оскал исходящего пеной безумия. Лет десять назад Скворцову подфартило устроиться разнорабочим в геологическую экспедицию на озеро Таймыр. Три месяца он вместе с десятком таких же бедолаг изнывал от скуки и безделья посреди голой тундры. И в один из дней, похожих друг на друга, как шпроты в банке, к их базе, привлеченный запахом еды, или шумом двуногих, или просто по воле случая, вышел песец. Само по себе не то чтобы событие. Места дикие, рядом заповедник, зверье – непуганое. Случалось, к бараку подходило даже небольшое стадо оленей. Но этот…

Грязно-серый самец смешно подпрыгивал и норовил цапнуть свой облезлый хвост – веселый маленький зверек, верный друг тоскующих от вынужденной трезвости геологов. Ни с того, ни с сего он принимался кататься по земле, хрипло тявкать на кучу гниющих поленьев, сгруженных возле сарая, и грызть обрывки колючей проволоки, валяющейся под ногами. С острой мордочки клочьями свисали окровавленные розоватые хлопья. Макар ежился, слушая, как скрипят по ржавому железу крошащиеся зубы. Минут пятнадцать геологи наблюдали, как беснуется сожранное бешенством животное. Потом развлечение им наскучило, и кто-то сердобольный облегчил страдальцу участь, пришибив его длинной доской. Но даже с перебитой хребтиной, с вытекшим глазом и выбитыми зубами песец продолжал огрызаться. У него достало сил, чтобы вцепиться в сапог неосторожному геологу, заставив того с испуганным визгом сигануть в сторону.

У старика были глаза безумного песца. Две черные дыры над застывшим серпом неискренней улыбки. Чумные язвы на здоровом приветливом лице. Макар определил их, как опытный врач определяет болезнь по рентгеновскому снимку. А старик заметил это. Считал, прочувствовал, учуял. И улыбнулся пленнику, как сообщник, разделяющий страшную тайну.

Ловко орудуя ножом и вилкой, старик отделил приличный кусок мяса, дымящийся, сочный, макнул в горчицу и с наслаждением отправил в рот. Точнее, снял с вилки каким-то ящериным движением. Отрывистым и быстрым.

– Ну, так… – Прожевав мясо, он помахал в воздухе вилкой, продолжая ускользнувшую было тему. – Ты их видел? Черную сучку, мелкую сучку и Крокодила Данди? – И, не дожидаясь ответа, добавил: – Ты ешь давай, а то остынет. Я часа три возился. Не огорчай меня, хорошо?

Меньше всего на свете Макар хотел огорчить этого щуплого пожилого господина с внешностью сельского учителя. Однако освобождать его, похоже, никто не собирался. Макар бросил выразительный взгляд на примотанные к подлокотникам руки, но старик этого словно не заметил. То ли действительно был поглощен ужином, то ли… Второй вариант не нравился Макару настолько, что о нем он предпочитал не думать.

– Не молчи, скажи уже что-нибудь! В кои-то веки нашел достойного собеседника, и на тебе! Слова не вытянешь! Хирург… Ты меня разочаровываешь…

Вытерев губы салфеткой, старик замер, немигающим взглядом изучая пленника. Скворцов не удержался, шумно проглотил комок, стоящий в горле. Глаза старика заставляли его чувствовать себя запертым в ящике с какой-то ядовитой гадиной. Впрочем, сейчас Макар многое бы отдал, чтобы на месте старика оказалась самая смертоносная кобра. С ней у него оставался бы хоть какой-то шанс. С этим сухопарым интеллигентом шансов не было никаких. Только смерть – верная спутница безумия.

– Я их видел… – Слова царапали пересохшее горло. – Видел во сне.

– И?.. – Седая голова заинтересованно склонилась набок. – Что ты об этом думаешь?

– Что?.. – не понял Макар. – Что я должен об этом думать?

Довольный завязавшейся беседой, старик вновь принялся пилить стейк. Столовый нож скрежетал по тарелке, вгоняя Скворцова в дрожь. Тот осторожно напрягся, проверяя, крепко ли держит скотч. Липкая лента впивалась в запястья так плотно, что кончики пальцев уже начинали неметь. А вот подлокотник… Макар сипло закашлялся, чтобы скрыть волнение. Методично перемалывая мясо, старик слушал его сухой кашель, не сводя с Макара любопытных глаз. Прожевав, отложил вилку и наполнил два бокала вином из бутылки с неброской зеленой этикеткой.

– Попей-ка. – Оставляя на столешнице влажный след, он заботливо пододвинул один бокал Скворцову. – Здесь воздух сухой. Чертово пекло, а?

Старик упрямо игнорировал скотч на руках Макара. Смотрел в упор и не видел. Словно забыл, что сам примотал пленника к креслу. От этого у Макара леденело нутро и мелко, предательски подрагивали мышцы ног.

– Итак… наш коллега, Крокодил Данди. Ты считаешь, он поступил правильно?

– Он выполнял задание, – осторожно ответил Макар. – Ребенок…

– То есть ты считаешь, – неожиданно резко перебил его старик, – что этот блядский, трахнутый в жопу старый педик поступил правильно, малодушно полоснув себя по горлу?

Секунду Макар молчал, лихорадочно выбирая линию поведения. Наконец определился, мысленно пожелал себе удачи и сказал, будто с завязанными глазами нырнул в пустоту, не зная, ждет его наполненный водой бассейн или бетонная мостовая:

– Мне кажется, он заслужил награду. Там больше не осталось людей. Вы же… Вы же тоже почувствовали это?

– О да! – Старик взмахнул в воздухе вилкой с наколотым мясом. – Прямо как в одной из этих ваших идиотских компьютерных игр. Уровень зачищен! Обезлюдевший рай для кенгуру и кроликов!

Крепкие, идеально белые зубы ожесточенно рванули стейк, скрежетнув по металлическим зубцам вилки. Наспех прожевав кусок, старик запил его вином и перегнулся через стол.

– Но скажи мне, дружочек, – спросил он, тыча в Макара скругленным лезвием ножа, – а как же другие континенты? Как насчет Северной и Южной Америки? Как насчет сраной Африки? А Япония? Неужели там не уцелела парочка узкоглазых ублюдков, а? Как насчет нас, в конце концов? Мне кажется, что мы, жнецы последних дней мира, должны помогать друг другу! Ты так не думаешь?

– Я не знаю, что ответить. Судя по… – Макар запнулся, но быстро совладал с собой. – Судя по снам, мы и сами неплохо справляемся.

– Ты вдруг осознал, кто ты есть, а, Хирург? – понимающе кивнул старик. – Во снах ты видишь других. Меня. Крокодила Данди. Ту белобрысую крысу, что сейчас очищает старушку Европу. Ты видишь нашу работу. А мы видим твою. И, как на духу скажу, ты, наверное, лучший из нас!

Узловатый длинный палец качнулся в воздухе, шутливо грозя Макару.

– Скольких ты отправил в ад, Хирург? Десяток? Два десятка? Больше? – Старик пытливо изучал пленника, пряча безумную улыбку на самом дне зрачков. – Неужели больше?.. – протянул он, восхищенно и недоверчиво одновременно. – Я, конечно, начал позже тебя… Двадцать девять на моем счету, считая нашего дохлого параноидального друга. Еще один, и будет ю-би-лей!

Лишенный даже толики веселья смех вновь разбудил спящее эхо. Еще один, юбилейный, и им станет Макар Скворцов. Ямы древних глаз, запредельно бездонные в трепещущем свете оплывших свечей, затягивали Макара, лишая воли к сопротивлению. «Сколько у тебя? – вопрошали они. – Скольких ты оставил гнить под солнцем прошлым летом? Сколько мертвецов накормили птиц своими глазами благодаря тебе? Сколько?! Сколько?! Сколько?!»

Скворцов зло тряхнул головой, отгоняя картинки из недавнего полусна-полузабытья. Для них сейчас не время и не место. Пусть они терзают его ночью, лишая сна. Пусть выворачивают наизнанку, представляя события в истинном свете. Но тогда, когда он будет наедине с самим собой. Так, и только так. Не при этом похожем на рептилию старичке.

– Почему вы думаете, что они отправляются в ад? – спросил Макар.

– Помилуй, дружочек! А куда же еще? – притворно всплеснул руками старик. – В ад, конечно же! Все мы отправимся в ад, дорогой мой Хирург.

Он привстал, перегнулся через стол так, что его сморщенное лицо оказалось в каких-то тридцати сантиметрах от лица Макара. Его дыхание пахло горчицей и, еле слышно, ментолом.

– Только мы будем королями, а они, – презрительно выплюнул старик, – эти недобитки поганые, станут топливом для адских котлов!

Он триумфально улыбнулся Макару, удовлетворенно откинулся обратно в кресло, так и не заметив, что подлокотник, сцепленный скотчем в одно целое с рукой пленника, наконец-то поддался, слегка выскочив из пазов.

– Я знал, что ты не так крут, как кажешься, Хирург, – резюмировал старик. – Ты по-прежнему веришь в существование Бога. Оставляешь лазейку. Пусть не для себя – для них. А это еще хуже.

Макар молчал, всеми силами борясь с желанием вырвать расшатанный подлокотник. Много ли сделаешь одной рукой? Даже если дотянуться до скальпеля…

– А ты никогда не думал, что он просто забыл о нас? Что Бог – это такой большой-большой ребенок? Вселенского масштаба. И вот этот большой ребенок окончательно разругался с Дьяволом и ушел из этой песочницы, прихватив все свои игрушки. А мы, Хирург, мы – то, что не уместилось в его больших божественных руках. Выпали. Закопались в песок. У него восемь миллиардов солдатиков, думаешь, он станет искать две-три пропавшие тысячи, или сколько там нас осталось?! – Старик задумчиво погонял по тарелке остатки холодного стейка. – Теперь это песочница Дьявола, Хирург. Вся, целиком и полностью. И я помогаю ему избавиться от ненужных игрушек. Так что забудь уже о Боге.

– Я тоже помогаю, – через силу выдавил Макар. – Как и все мы.

– Ну конечно, конечно, – отечески улыбнулся старик. – И ты, и этот австралийский петух, все вы трудитесь по мере сил своих. Но лишь для меня в его огромном черном сердце уготован отдельный укромный уголок! Он бережет меня! Лично меня, понимаешь?! Он выделяет меня из всех нас! Ты лучший, Хирург, но я – избранный! Избранный среди избранных…

Макар тянул время. Второй подлокотник держался крепко. Освободить бы левую руку, а там, даже с креслом, повисшим на ногах мертвым грузом, можно будет потягаться с этим «избранным»…

– Почему вы так решили?

– О, это интересная, познавательная, но очень, о-о-очень длинная история.

Сложив руки домиком, старик положил на них гладко выбритый подбородок. Бездонные черные провалы его лица наполнились притворной теплотой вперемешку с неподдельной усталостью.

– Я никуда не тороплюсь. – Макар глазами указал на свои путы.

Взгляд старика поплыл, затуманился. То ли от свечи, что внезапно забилась в эпилептическом припадке, то ли он действительно переживал яркий, неповторимый момент озарения.

– Ты когда-нибудь слыхал сказку о дрозде и лисе, Хирург?

Старик не ждал ответа. Он просто подбирал слова, соответствующие значимости момента. Момента, перевернувшего всю его жизнь.

– Это случилось, когда я упал в яму. Я думал, что погиб, что пришел мой черед. Но он явился ко мне в образе большой черной птицы. И спас меня…

Смерть

Сочи, май

Приходить в себя было больно. Когда ты стар по-настоящему, без дураков, каждое пробуждение превращается в пытку. Сон дарит краткую возможность отвлечься, забыть о шалящем давлении, о разыгравшемся артрите, о подозрительных покалываниях в сердце. Не сон даже – беспамятство. Потому что, пока ты спишь, болячки никуда не исчезают и уж точно не исцеляются волшебным образом. Они бодрствуют, планомерно выгрызая твое дряхлое тело изнутри, заполняя пустеющую оболочку перманентной болью.

Каждый новый день Старик заставлял себя вставать, хотя больше всего на свете мечтал сдохнуть прямо здесь и сейчас. Рано, еще затемно, рассудок выныривал из неглубокой дремы и тут же принимался тащить измотанное тело за собой, в паскудную постылую реальность. Суставы трещали, как сухой валежник, внутренности горели огнем, позвоночник не желал разгибаться, но Старик все равно сгонял себя с очередной временной постели. Сквозь удушающий кашель и спазмы боли заталкивал в глотку горсть разноцветных таблеток, в силу которых уже и сам давно не верил. Потом умывался, брился, приводил себя в порядок и выбирался на улицу. Дорога могла подождать, пока он спит, или ест, или гадит, едва не воя от адского жжения в прямой кишке. Время ждать не будет. Эта змея всегда ползет вперед, неумолимо пожирая собственный хвост, а вместе с ним остатки твоего здоровья. Так что, как бы ни припекло, как бы ни хотелось покончить с этим, приняв на пару пилюль больше, чем требуется, или просто шагнув из окна своего временного приюта, но надо было вставать и идти.

Ведь впереди ждало бессмертие!

В этот раз пробуждение было другим. Не похожим на обычные. Все так же много боли, слишком много для одного, не слишком молодого человека, но болело не так и не там. В голове шумело. Правая нога отнялась от бедра до лодыжки. Вдобавок чудовищно ныли ребра, так, что даже дышалось через раз. Не хватало сил перевернуться с живота на спину, хотя бы на бок. Забитые ноздри отказывались работать, и воздух со свистом проходил сквозь плотно сжатые зубы. Нос разъедал терпкий запах сырой земли…

Стоп!

Страх мобилизовал силы, заставил Старика перевернуться. В легкие хлынул воздух с отчетливым привкусом сырости, плесени и дождевых червей. Взгляд, не успев толком сфокусироваться, едва не провалился в голубое небо. Чудом зацепился за края земляного колодца, ограничивающего обзор со всех сторон. На миг Старику показалось, что его хоронят и вот-вот сверху прилетит рассыпчатый ком серой сухой земли, которая навсегда залепит ему глаза и ноздри, набьется в рот, запечатывая полный ужаса крик, рвущийся из пересохшей глотки.

В воздухе носились пылинки и мелкий мусор. Пальцы судорожно сжались, загребая грязь вперемешку с высохшей хвоей. Сдавленно хрипя, Старик приподнялся на локтях и тут же отпрянул в ужасе, взрывая туфлями землю. В яме, на расстоянии вытянутой руки, лежал тигр.

Здоровенная туша вольготно растянулась от стенки до стенки. Черные когти, острые клыки под приподнятой губой. Такой убьет одним небрежным движением. И хорошо, если убьет, хорошо, если не настроен поиграть! Полосатая морда светилась таким умиротворением, что Старик не сразу понял, что животное мертво. Один глаз – желтый, глянцевый, полуприкрыт. Второй – окровавленным черным тоннелем уходил в глубь черепа.

Память вернулась еще до того, как вниз посыпались ломаные ветки и на краю ямы осторожно возникла бородатая голова в застиранной бандане. Старик вспомнил все. Каждый чертов шаг по этой проклятой тропе. Вспомнил неумелую ловушку, которую обходил, снисходительно посмеиваясь. И размытый силуэт экскаватора, блестящий росой в рассветном мареве, и гибкую кошачью фигуру, выходящую из теней. Вспомнил, как остановилось сердце и как трясущиеся пальцы не могли совладать с кобурой. И прыжок, и выстрел наугад, и мощный толчок в грудь… А потом тропа выскочила из-под ног, швырнула его, беспомощного, на самое дно, едва не вышибив дух из дряхлого тела. Ловушка! Это долбаная ловушка! И тот, кто ее выкопал, а после заботливо укрыл ветками и палой листвой, глядел на него с высоты пяти метров, рассеянно поглаживая пятерней кучерявую бороду.

Старик поспешно откинулся на спину и застонал – бессильный человечишка, бледная немочь. Дрожащая рука из последних сил потянулась к бородачу в бандане. Спаси, вытащи! Не покинь в беде, добрый самаритянин! А уж потом… Другой рукой Старик нашарил пистолет, упирающийся в позвоночник. Цепкие глаза бородатого вряд ли успели разглядеть оружие. Только вытащи из ямы, спаси старика! И тогда ты на собственной шкуре узнаешь, как огнестрел уравнивает в правах слабых и сильных, больших и маленьких.

– По-мо-ги-те-е-е… – выдавил Старик, поняв, что игра в гляделки слишком уж затянулась.

Бородач молчал. В карих глазах читались любопытство, легкое сожаление, но не более. Желания помочь там не было и в помине. И отчего-то Старику казалось, что сожалеет бородач вовсе не о нем.

– По-мо-ги-те-е-е… – все же предпринял он еще одну попытку.

Бессильно уронил дрожащую руку на грудь. Для виду принялся массировать область сердца – пусть видит, скотина бездушная, до чего пожилого человека довел!

– П-почему вы стоите? Помогите же мне! Сделайте что-нибудь! Мне кажется… кажется, я сломал ногу… Да помогите же! – выкрикнул он, позволив ноткам паники проскользнуть в голос.

Блестящая слеза медленно сползла по гладко выбритой щеке, заботливо увлажняя каждую встречную морщину. Выражение лица, в обрамлении зарослей черных жестких колечек похожего на какую-то моджахедскую ромашку, не изменилось ни на йоту. Бородач хмыкнул и с искренним интересом спросил:

– А зачем?

Его и вправду занимал этот вопрос. Говорил бородатый на русском, но с каким-то едва уловимым акцентом. Чувствовалось, что язык для него родной, но в семье или среди друзей в ходу был еще один. Видя, что пленник онемел от такой неприкрытой честности, бородач принялся рассуждать вслух.

– Вот я тебя вытащу, веревкой там или сам спущусь… – забубнил он себе под нос. – Оставлю у себя, пока кости твои срастутся. А ты ночью ко мне подползешь, и вж-ж-жих! Бритвой по горлу!

Пленник отчаянно замахал рукой, показывая, как возмущен таким предположениям, но бородач словно и не замечал этого.

– Или даже все у тебя в порядке, уйдешь себе на все четыре стороны, а я буду сидеть и думать, с какой же стороны тебя теперь ждать. И однажды ты придешь, и… вж-ж-жих! Бритвой по горлу!

– Нет! Нет же! Да как вы…

– Или даже случилось чудо, и Всевышний таким странным способом послал мне хорошего человека. – Бородач задумчиво почесал грязным ногтем обгоревший на солнце горбатый нос. – Вот скажи мне, незнакомец, – ты хороший человек?

Глядя в эти внимательные глаза, Старик с трудом сдерживался, чтобы неосторожным движением мимических мышц не выдать своих истинных чувств: злобы, презрения и отчаяния. Да, непоколебимое загорелое лицо бородатого заставляло его отчаиваться.

– Да! Да, конечно! О господи, да что же вы?!

– Хоро-о-оший… – пророкотал бородач. – И вот ты, такой хороший и бла… благообразный. Правильно сказал? Благообразный, ага?! Ты такой живешь у меня и, как все престарелые маразматики, ни черта не делаешь…

– Позвольте! – Старик вновь приподнялся на локтях, все еще изображая перелом ноги. – Но я не буду обузой! Молодой человек, я…

– Будешь, будешь, – заверил его «молодой человек», широко улыбаясь желтыми, давно не чищенными зубами. – Рано или поздно ты станешь настолько стар, что уже не сможешь таскать свои кости, захочешь жрать только перетертую кашу и начнешь мочиться под себя. Знаем, проходили…

Могучая пятерня усиленно заскребла бороду. Бородач весело улыбался.

– И вот скажи мне, хороший-человек-который-не-будет-обузой, скажи мне, на хрена мне такой геморрой, э?! Не проще ли оставить тебя…

Чертов пистолет оказался слишком тяжелым. Или же просто не хватило сноровки. Когда грохнул выстрел, а тупая отдача рванула болью неподготовленную кисть, над краем ямы уже никого не было.

– Сука-а-а! – не в силах больше притворяться, яростно заверещал Старик. – Сука, вернись, гнилая мразь! Вернись, гнида трусливая! Я убью тебя, пидор! Убью, слышишь?!

С неба донесся издевательский смешок:

– Слышу, слышу… Хреновый из тебя ковбой, дедушка! Я все ждал: надолго ли твоей благообразности хватит? Или ты решил, что я подумаю, будто ты тезку голыми руками придавил?

В ушах звенело от выстрела, ноздри щекотал едкий запах пороха. Вновь потекли слезы, на этот раз настоящие. Старик пытался сдержаться, но не смог выстоять против удушающей злобы и досады на слепой случай, на собственную невнимательность. Как глупо! Столько жертв, столько побед, и все впустую! Как мальчишка, как последний осел!

Шатаясь, он поднялся на ноги, вскинул руку с зажатым в ладони пистолетом. Словно надеясь, что длина ствола позволит ему дотянуться до осыпающегося края.

– Покажись! – закричал он, не узнавая собственного голоса – истеричного, напуганного, по-женски тонкого. – Покажись, не будь трусом!

– Леопольд, выходи! Выходи, подлый трус! – пискляво прокричал в ответ невидимый бородач и обидно заржал.

Слушая, как беснуется пленник, он смеялся долго, от души, всхлипывая и икая.

– Ты, наверное, не заметил, но у меня впереди все время мира, – отсмеявшись, продолжил он. – Мне даже делать ничего не нужно, понимаешь? А если приспичит, у меня экскаватор в двух шагах стоит, мне тебя живьем закопать, что сморкнуться…

Повисла тяжелая пауза. Старик замер. Замерло и его сердце. Человек, который обсуждает страшные вещи таким веселым голосом, убьет не задумываясь. Сухие пальцы сжали рифленую рукоять оружия, годного сейчас лишь на то, чтобы избавить себя от страданий погребенного заживо.

– Реально мог бы. Ты же не думаешь, что я эту яму вручную копал? Но это было бы слишком добрым поступком, дорогой. Ты тезку моего убил, друга моего убил. Но Всевышний велел прощать, и потому я тебе мстить не стану. Но и вытаскивать тебя тоже не стану, понимаешь, ага? У тебя ведь сутки, максимум двое, прежде чем ты подохнешь от жажды. Думаю, сутки. Ты охренительно старый!

– Пошел ты, тварь! Пошел ты! Я твою мать трахал, слышишь меня?! Трахал твою мать в задницу, шакал! И в рот трахал!

Старик подобрался, старательно выцеливая края ямы-ловушки. Но бородач на уловку не купился. Помолчал секунду, да и выдал флегматично:

– Ты там полегче, хрен старый. Я ведь и передумать могу на счет экскаватора…

Наступила относительная тишина. Совсем близко зачирикали дерущиеся воробьи. Подволакивая ногу, старик подошел к стене, провел по ней пальцами. На туфли посыпались комья влажной земли. Он запрокинул голову. Отсюда края ямы казались абсолютно недосягаемыми. Глубокая могила с прекрасным видом на облака.

– Эй? Эй, там?! – позвал он.

Ответа не последовало. Бородач ушел, оставив пленника умирать от жажды. Мужик сказал – мужик сделал. Старик сдавленно выругался. Зачем-то прошелся по кругу, точно надеясь отыскать незамеченную ранее лестницу. Ковырнул стену рукоятью пистолета, вывалив приличный пласт на ноги. Сделать ступеньку не представлялось возможным. Почва поддавалась легко, но крошилась, не позволяя вырыть хоть сколько-нибудь прочный упор. Минут через десять у ног старика образовалась рыхлая куча. Если примять и утоптать, станешь на пару сантиметров ближе к свободе.

Мертвый тигр наблюдал за его трепыханиями пустой глазницей. Пистолет окончательно переквалифицировался в кайло. Куча росла, стена углублялась, пусть и происходило это не так быстро, как хотелось. Но Старик не унывал. Он был готов рыть хоть целый день. Он превратился бы в крота, если бы понадобилось. Он…

…стал слабеть гораздо раньше, чем предполагал. Через час начали уставать руки: заломило запястья, разболелись судорожно сжатые пальцы, сорванные ногти пульсировали, как гнойные нарывы. Затем отказали ноги. В какой-то момент Старик понял, что не в силах больше стоять, и упал. Позвоночник превратился в открытый нерв, пронзающий мозг жуткой болью при любом неосторожном движении. А проклятая куча не поднялась даже на полметра!

Сидя на утоптанном полу, массируя непослушными руками ноющую ногу, он жалобно скулил. Солнце прокатилось по небу, ненадолго заглянув в яму. От его жгучего любопытства немного спасали подрытые стены. От жажды не спасало ничего. Чертов дохлый тигр пялился на Старика и, казалось, улыбался во всю ширь своей дохлой морды.

Когда сверху поползли сумеречные тени, а облака сменили цвет с белого на багровый, Старик понял, что умрет здесь. Попросту сдохнет от жажды. Если, конечно, раньше не перегрызет себе вены или не вышибет мозги. Но еще до того он начнет жрать тигра. На такой жаре зверь очень быстро протухнет, так что это лишь отсрочит неизбежное. Не пройдет и трех дней, как они на пару начнут раздуваться, гнить и вонять, смрадом своим привлекая трупоедов всех сортов. Вороны склюют их глаза, а мухи отложат личинки в тухлом мясе. Но вовсе не это заставляло Старика выть от досады. Чертов абрек в застиранной бандане придет посмотреть на его труп. Он пожмет плечами, сплюнет и уйдет заниматься своими делами, даже не узнав, что натворил. Вот от чего плакал Старик, в бессильной ярости стуча по закольцованной стене рукоятью пистолета.

С края ямы посыпалась земля. Мелкие комья забились за шиворот, неприятно покалывая красную от раздражения кожу. Кто-то двигался там, наверху, беспечно позабыв, что пленник способен огрызаться. Старик не выдал себя ни жестом, ни звуком. Все так же поскуливал, тыкаясь перепачканным лицом в мосластые колени. Он знал, что второго шанса не будет. Это и есть его второй шанс. Пусть не спастись, так поквитаться!

С неожиданным даже для самого себя проворством Старик перекатился на спину, одновременно выбрасывая вверх руки, сжимающие пистолет на манер американских полицейских. Стрелять приходилось наугад, но с такого расстояния промазать было почти нереально. Тот придурок наверху – он ни за что не успеет отскочить! Он даже понять не успеет, что умер!

Тигриная туша спружинила под лопатками мягким ковром, натруженные кисти вновь рвануло отдачей… и пуля исчезла в темнеющем небе. Тот, наверху, он и не думал никуда отпрыгивать. Сидел себе на самом краю, склонив голову набок и с любопытством разглядывая старика. Огромная черная птица. То ли грач, то ли ворон, Старик никогда не был силен в орнитологии. Густое встопорщенное оперенье, угловатые лапы с кривыми когтями, острый конус клюва. Птица как птица, разве что здоровая чересчур.

И только радужка блестящего глаза… Совершенно не птичья, огненно-рыжая радужка… Она гипнотизировала Старика, как в тот первый и единственный раз, когда хозяин этих жутковатых зрачков подарил ему смысл жизни в новом бессмысленном мире. Она звала и манила, обещала и предостерегала. Старик не помнил, как оказался на коленях, с мольбой протягивая дрожащие руки к птице. Слабые пальцы выронили пистолет.

– Вытащи меня… – прошептал Старик. – Вытащи меня. Я оступился, но я справлюсь. Клянусь, я справлюсь. Вытащи меня…

Света становилось все меньше. Мягкая южная ночь незаметно обняла чернокрылого гостя, превращая его в тень. Старик почти не видел его, но ощущал на себе жгучее внимание всепроникающего взгляда.

– Спаси! – Слова царапали пересохшее горло, обезвоженный язык ворочался еле-еле.

С оглушительным хлопком расправились широкие крылья. Тяжелая тень накрыла яму, как каменная плита накрывает саркофаг. Миг, и птица исчезла, подхваченная восходящими потоками воздуха. И будто цепкие когти унесли остатки дневного света – на мир окончательно обрушилась ночь.

– Не покидай! Спа-си-и-и! – Сухие слова вязли в тягучем гудроне ночного неба, превращались в серебряные точки звезд. – Я справлюсь!

Плакать пришлось без слез. Гибнущий от обезвоживания организм не желал так бездарно расходовать остатки жидкости. Старик свернулся посреди чернильной тьмы, как ребенок в утробе матери. Измученное тело сотрясали сухие всхлипы. Растертые грязными пальцами глаза горели. Разом заныли все старые болячки, делая последние минуты жизни еще невыносимее, но вопреки всему жить хотелось как никогда сильно.

Лежа на коченеющем тигре, вглядываясь в бесстрастное лицо ночи, Старик воткнул ствол под нижнюю челюсть. Холод металла ненадолго остудил разгоряченную кожу. Надежней было сунуть пистолет в рот, но в этом Старику виделось что-то гейское. Он все сильнее и сильнее вдавливал пистолет в точку над кадыком, а пальцы почему-то мешкали, будто забыли, где расположен спусковой крючок.

Что-то пронеслось, ненадолго заслонив собой небо. Из непроглядной ночи на угрюмое старческое лицо упала маленькая ветка. Тень тут же пролетела в обратную сторону, присоединив к первой ветке вторую. За ней третью. И четвертую. И пятую. Покуда на Старика не посыпался настоящий шквал из кусочков коры, обломков ветвей и мелких сучьев. Тени, одинаково черные, метались над ямой, хлопали крыльями. Они каркали, и ухали, и чирикали, и пищали, как летучие мыши.

Старик сипло расхохотался. Он смеялся, пряча в кобуру ненужный пистолет. Он хохотал до слез, сгребая в кучу импровизированную лестницу. Он хватался за бока в приступе истерического веселья, в то время как свобода падала ему прямо на голову, царапая гладко выбритую макушку, трескучим ковром погребая убитого хищника. Шелестели невидимые крылья – много, очень много! – и сверху сыпались, сыпались, сыпались будущие ступени.

Он выполз наружу ближе к утру, когда объеденная арбузная корка луны превратилась в размытую ухмылку Чеширского кота. Грязный, ободранный, со сбитыми пальцами и фанатично горящими глазами. Он был страшен, как восставший из могилы мертвец, и мало чем от него отличался.

Встав на коварную тропинку, Старик отряхнул безнадежно испорченный пиджак, поправил манжеты, наскоро обмахнул туфли носовым платком и смело шагнул вперед. Больше никаких ловушек. Больше никаких сомнений. Тропинка приведет его к желанной цели, точно сказочная дорога из желтого кирпича. Она будет петлять и юлить, но в конце концов упрется в чей-то дом.

И помоги бог тому, кто живет в этом доме.

Инквизитор и смерть II

Волгоград, август

– …кто-то отодвинул засов, понимаешь? Кто-то или что-то открыло мне двери изнутри. Этот бородатый кретин, конечно, не был самым умным человеком на свете, но уж осторожностью он мог поделиться с нашим нервическим другом.

Старик хохотнул, насаживая на вилку остывшее мясо. Пожевал без удовольствия, скривился и выплюнул измочаленный кусок в салфетку.

– Я даже не подумал, что это может быть ловушкой, я просто вошел в дом. – Отложив вилку, он меланхолично подпер кулаком подбородок. – По дороге я каждую секунду представлял, как высажу всю обойму прямо в лицо этому ублюдку. Прямо в его грязную свиную харю! Но на пороге я заметил половинку кирпича. Я думаю, он подпирал ею дверь во время жары. Сам знаешь, работающий кондиционер нынче днем с огнем не сыщешь.

Он улыбнулся Макару, предлагая разделить немудреную шутку. Посмеяться вместе, забыв, что один из них связан, а второй – безумен.

– В общем, я тихонько подобрался к кровати и встал в изголовье. Я смотрел на него… минут тридцать, наверное? Да, с полчаса, точно. Ждал, пока окончательно рассветет, чтобы разглядеть каждую черточку этой ублюдской физиономии. Я слушал, а он сопел, плямкал губищами, и хрюкал, и пердел так, точно сожрал ведро гороха! Спящий человек такая гнусная тварь, Хирург… Короче, я забил его кирпичом. Замахнулся как следует и с размаху опустил обломок ему на переносицу. Хрясь!

От неожиданного удара посуда подпрыгнула, а в пустом ресторане перепуганно ухнуло эхо. Макар каким-то чудом сдержался, хотя желание выдрать подлокотник, отгородиться от спятившего убийцы хотя бы рукой стало невыносимым.

– Я не знаю, почувствовал ли он что-нибудь или нет. Очень надеюсь, что почувствовал. – Закатив глаза к потолку, старик мечтательно вздохнул. – Я уселся ему на грудь и херачил его кирпичом, раз за разом, раз за разом. Бам! Бам! Бам! Вот тогда я понял, что прежде не убивал по-настоящему. До него я уже стер с десяток грешников. Прострелил их пустые головы, а после сжег тела. И это было ничто по сравнению с тем, что я делал с этим бородатым уродом. Я чувствовал, как трещат лицевые кости этого говнюка, слышал, как хлюпает его мерзотная харя, превращается в красный кисель. И этот запах! Повсюду этот прекрасный медный запах, как у хорошего старинного памятника! Мне казалось, что я купаюсь в его смерти, понимаешь, Хирург? Конечно, понимаешь! Ты ведь тоже в основном стараешься держать контакт, а?

Он дружелюбно подмигнул Макару. Черные глаза лихорадочно блестели, губы увлажнились, на гладкой лысине проступили капельки пота. Не скрывая возбуждения, старик резкими скупыми движениями почесывал крылья носа, облизывался и постукивал холеными ногтями по столешнице. Ужин подходит к концу, понял Скворцов и напрягся в ожидании неминуемой развязки.

– Не поверишь, я даже кончил! Впервые за до-о-олгие-до-о-олгие годы спустил в штаны, как сопливый подросток! Даже не думал, что еще способен на такое. Я долго потом не мог встать. Не знаю, мне показалось, что я там целую жизнь просидел! Слушал, как холодеет тело этого бородатого говнюка, как высыхает и трескается кровь на моем лице. Невероятное состояние! Нирвана!

Узкие губы ненадолго окунулись в бокал с вином. Мелькнул бледный язык смахивая с них розоватые капли. Макар вдруг явственно увидел гигантскую залитую кровью жабу верхом на мертвеце с продавленным лицом. Она таращила выпученные глаза в пустоту, бездумно лакая из этой импровизированной чаши пахнущую медью жизнь. От тошнотворной картины Макара замутило.

– Я пришел в себя от зверского голода. Очнулся вдруг и понял, что уже черт знает сколько времени не ел. И вот тогда я сделал то, что окончательно замкнуло мою инициацию. – Довольная улыбка осветила вытянутое лицо старика, на мгновение сделав его по-настоящему живым. – Я съел сердце своего врага!

Он откинулся на стуле, наслаждаясь произведенным эффектом. Чего-то подобного Скворцов ожидал, а потому не сильно удивился. Но специально для старика устроил настоящий спектакль, изобразив всю приличествующую моменту гамму чувств. Отчаянно, всеми доступными средствами, Макар тянул время.

– Это был хороший, сильный враг, с большим, сильным сердцем. Как человек – полное говно, но как враг – очень достойный. От него трофей. – Старик с гордостью похлопал по кожаным ножнам. – С тех самых пор не расстаюсь. Кстати говоря, именно им я его и разделывал. В первый раз очень некрасиво получилось. Ну да мы-то, в отличие от тебя, дружочек, без медицинского образования, все своим умом. На ошибках, так сказать.

Он осушил бокал и вновь наполнил его до краев. Безумные глаза затянуло хмельной поволокой, пока еще слабой, но уже достаточно прочной. Тонкие пальцы стянули со стола скальпель. Липкими тентаклями оплели рукоять, крутанули, точно проверяя баланс.

– Как ты справляешься этой штукой, ума не приложу? – Старик восхищенно поцокал языком. – Нет, я, конечно, видел пару раз. И все равно работать этакой зубочисткой – выше моего понимания! Филигранная работа. Работа мастера!

Он помолчал, задумчиво водя указательным пальцем по нацарапанным инициалам «МС-II».

– Хирург, тебе когда-нибудь встречался человек, которого ты не хотел убивать? Вот просто не мог через себя переступить, хоть вешайся? – Черные глаза дотошно сканировали мимику Макара, улавливая даже самые незаметные изменения. – Ага, вижу! Вижу, что встречал!

Макар кивнул, пряча взгляд. Уж лучше так, чем объяснять, что он еще не встретил такого, но до безумия, до ночных кошмаров боится встретить.

– Вот тут и кроется разница между нами, Хирург. Вот именно из-за такой малости ты станешь топливом для адских костров, а я буду греть над ними руки. – Ровный голос старика сочился самолюбованием и ощущением превосходства. – Я перестал колебаться с той самой ночи, когда Он спас меня. А ты?! Ты угробил тучу народу ради Него и все еще колеблешься! Как такое может быть? В этом плане даже наш дохлый друг Крокодил Данди тебя обскакал.

– А может, вы еще не встретили достойного?! – неожиданно выпалил Макар.

– О-о-о! Ошибаешься, дружочек! Я встречал достойных, вот истину говорю – по-настоящему достойных людей. Как-то, прошлым летом, в самом начале пути, я встретил Великого человека. Я назвал его Старым Художником. Он поставил палатку на крыше самого высокого здания и жил там. Знаешь зачем? Чтобы просыпаться каждое утро с рассветом и писать картины! Хирург, веришь, нет, но даже мне, приземленному толстокожему динозавру, хотелось плакать, когда я смотрел на его холсты. Не знаю, может, в прошлом он был каким-нибудь сраным менеджером или еще каким бесполезным лентяем, но после того, как все это случилось, он стал Великим. Только подумай, все человечество провалилось к Дьяволу, а этот безумец сделал из мертвого мира свою мастерскую. Уму непостижимо!

Старик засмеялся отрывистым лающим смехом.

– И этого замечательного Великого человека я убил. Без колебаний и мук совести. Убил и сжег труп, к хренам собачьим, вместе со всеми прекрасными картинами, что он намалевал. А знаешь почему? Потому что есть только один настоящий Художник. И на его полотне нет места даже Великим людям.

Между Макаром и стариком сгустилось молчание. Практически осязаемое, оно крутилось над столом маленьким грозовым облаком. Напитывалось синеватыми прожилками электрических разрядов. Голос старика стал пустым, нездешним, будто кто-то или что-то, живущее в его голове, не утерпев, на секунду выглянуло наружу.

– Да, ты прав, тебя я тоже убью, Макар. – Он впервые назвал Скворцова по имени, хотя никак не мог его знать. – Максимально быстро и, насколько смогу, безболезненно. Я ведь не садист какой.

В гипнотическом вакууме черных зрачков Макар видел свою погибель. Нелепую, баранью смерть от перерезанного горла. Правда, морщинки, разбегавшиеся от прищуренных уголков глаз, «морщинки радости», как называла их бабушка Макара, подсказывали, что минут двадцать у него есть. Кошка пока не наигралась с мышкой. Подтверждая догадку, старик звонко рассмеялся.

– Десерт! – воскликнул он, словно не обещал только что Макару быструю смерть. – Хирург, черти тебя дери! У меня ведь еще есть отменный десерт! Я думаю, он понравится тебе больше, чем мясо. Я надеюсь, он понравится тебе. Подумайте только – стейк ему не пошел!

Сделав глоток вина, он встал из-за стола. С ловкостью бывалого официанта собрал тарелки и приборы. Оставил только скальпель, бокалы да недопитую бутылку. Шутливо погрозив пальцем Макару, бросил:

– Оставайся здесь!

И ушел – клап-клап-клап – в сторону кухни, насвистывая что-то из классики джаза. Макар никак не мог вспомнить название песни. То и дело ритм шагов сбивался в такт мелодии. Не скрывая хорошего настроения, убийца пританцовывал. Будто подражая ему, подрагивали сотни теней. И глядя, как дрожит огонь, многократно отраженный в узорчатых боках тонконогого бокала, Макар понял, что нужно делать.

Мучительно медленно вылезал из пазов подлокотник. Главное, не скрипнуть, не выдать себя неосторожным звуком. Онемевшие пальцы вцепились в гладкое, отполированное дерево, неторопливо раскачивая его влево-вправо, влево-вправо. Главное, не спешить и слушать, как издалека, усиленный эхом, доносится музыкальный свист, от которого ползут по спине крохотные ледяные мурашки. Влево-вправо, влево-вправо, вверх-вниз… Вверх… Вверх… Вверх!

Подлокотник выскочил почти беззвучно, но Макар все равно похолодел. Ему показалось, что легкий скрип, с которым деталь покинула пазы, был слышен на другом краю Земли. Как назло, умолкли все звуки с кухни – ни свиста, ни песен. Однако переживать об этом не было времени. Передавленная скотчем рука слушалась плохо, чувствительностью напоминая крабью клешню. К тому же мешала примотанная к предплечью деревяшка. Но Макар как-то умудрился засунуть руку во внутренний карман и вытащить пластиковый флакон без этикетки.

Скручивая крышку зубами, он мысленно благодарил покойного Дубровина за обычную резьбу, без всяких «антидетских» секретов. Перегнувшись через стол, насколько позволяла скованная поза, Макар аккуратно всыпал порошок в бутылку и бокал старика. Флакон с остатками сунул себе между ног. Туда же выплюнул обслюнявленную крышку. Поколебавшись секунду, все же поборол соблазн стянуть со стола скальпель. Его пропажа сразу бросилась бы в глаза. Макар вовсе не был уверен, что, даже если перепилит скотч, сможет стоять на ногах, долгое время лишенных нормального кровообращения. Сейчас физической силой дело не решить. Мало завладеть оружием, надо еще удержать его.

Скворцов поспешно вернул руку в исходное положение, слегка притопив подлокотник. Как раз вовремя. На кухне что-то упало, со звоном запрыгав по кафельным плитам, и свист возобновился вновь. Он летал под сводами пустого ресторана, вырывался на улицы мертвого города. Обманчиво беззаботный, жуткий, он переплетался с мягкими шлепками подошв, постепенно приближаясь. Неожиданно Макар узнал песню. Эта бледная аристократичная скотина исполняла «Go down Moses»! От этого понимания свист наполнился новыми, издевательскими обертонами.

Как и в первый раз, шаги стихли за спиной. Макару стало не по себе. На мгновение показалось, что он ошибся, неверно рассчитал и на десерт ему положен короткий удар зазубренным лезвием в висок. Но нет. Бережно удерживая на ладони широкое блюдо, старик выплыл вперед. Три коржа, густо перемазанных сгущенкой, украшенные по краям виньетками взбитых сливок. В середину воткнута праздничная свечка. Ни дать ни взять – именинный торт.

– Извини, что так скромно. – Охотничий нож нарезал коржи на ровные треугольники. – Но, поверь, он вкуснее, чем кажется!

Закончив, старик потянулся за вином. Не спеша, с видимым удовольствием отпил глоток. Макар похолодел. Возле донышка бутылки белели крупинки просыпанного порошка. Улика, с головой выдающая преступника. Мина, готовая вот-вот взорваться. Макар сглотнул и отвернулся, боясь, что отражение промелькнет в его глазах.

– А, слюнки побежали? – улыбнулся старик. – То-то, дружочек! Ты налегай, не стесняйся!

С видом хлебосольного хозяина он отложил кусок торта на тарелку и пододвинул к Макару. Тот благодарно кивнул, вновь спрятав глаза.

– Знаешь, Хирург, до того как началось это дерьмо, у меня было много желаний. Я был небогатым человеком и много чего хотел. Помимо всего прочего, было у меня самое заветное – столоваться в дорогих ресторанах. Ну, знаешь – чтобы водить туда распутных девиц, пить с ними дорогущее вино. – Он изобразил рукой двусмысленный жест. – И что ты думаешь? Теперь я только в них и ем! Обедаю, ужинаю, завтракаю – в любом месте, куда бы я ни пришел. Где раньше жрали важные шишки, там теперь жру скромный я! Сила желания, дружочек! Сила желания! Вот он, ваш дорогой интерьер!

Рукой с зажатым в ней бокалом старик обвел зал. Нетвердой рукой. Макар обратил внимание на то, как плещется, бросаясь на тонкие хрустальные стенки, вино. Одинокие капли пятнали белую скатерть. Старик уже изрядно набрался, а порошок и не думал действовать. Неудивительно, при таком-то плотном ужине.

– Вот оно – ваше дорогое пойло! – Остатки вина перекочевали из бутылки в бокал. – Все желания сбываются, Хирург. Надо только хотеть искренне, по-настоящему.

Толстое донышко глухо стукнуло столешницу. Лоб Скворцова покрылся испариной. Просыпанный порошок магнитом притягивал взгляд. Чтобы не выдать себя, Макар смотрел куда угодно, только не на стол. Впрочем, выбор был не особо богат: либо отвернуться, либо наблюдать за интеллигентным людоедом. Да и этот выбор был, скорее, кажущимся. Макар попросту боялся выпускать старика из виду.

– А теперь у меня только одно желание – убить их всех. Самое сильное, самое искреннее. – Последний бокал пустел быстро, если не сказать стремительно. – Ты никогда не думал, почему мы их убиваем, дружочек? Почему неизменно остаемся живыми, в то время как они удобряют землю? Мы ведь не бойцы, не супергерои. Мы зачастую слабее наших жертв. Нет, вот, скажем, наш друг Крокодил Данди – он был настоящим крутым сукиным сыном. Думаю, он легко сожрал бы на завтрак и тебя, и меня, вместе взятых. А мы? Вот ты, Хирург, ты действительно был хирургом до всего этого?

Схватив скальпель кончиками пальцев за самый край рукояти, старик обвел им помещение, разослав по углам длинные трепещущие тени, похожие на стрелки гигантских часов. Времени – вот чего не хватало Макару. Ленивое, преступно медлительное, когда в этом нет никакой необходимости, сейчас оно мчалось вприпрыжку, оборачиваясь через плечо, чтобы показать Макару язык.

– Не совсем. Учился, но вылетел со второго курса. Так что и да, и нет.

– Студент! – понимающе покивал старик, бросив скальпель обратно. – А я – вот не поверишь, школьный учитель. Нет, серьезно! Контрошки, домашки, родителей в школу. Видишь, как оно… Мы не были созданы для войны.

Старик сделал большой глоток, оставив вина на самом донышке. Макар понял, что жизни ему осталось буквально на еще один глоток.

– Но мы для войны пригодились! – продолжал вещать старик. – Мы убиваем их одного за другим. В их городах, в их домах, в их постелях. И все потому, что большинство из них настолько тупы, что так и не сдвинулись с места! Побоялись выползти за пределы привычной раковины! А мы не боимся. Мы идем вперед, исследуем, ищем – такова наша природа. И если они успевают заметить нас раньше, мы втираемся к ним в доверие, ведь с виду мы слабые, безобидные, да, Хирург? Они впускают нас в свои дома, раскрывают нам свои черные души, и мы охотно пользуемся их гостеприимством. А потом – бам!

Он залпом допил вино и широко зевнул, не прикрыв рот ладонью, так что Макар впервые смог рассмотреть все его зубы. Передние – острые, подпиленные.

– Ты ужасный собеседник, Хирург. Меня от тебя в сон клонит.

Старик действительно уже заметно клевал носом. Клофелин действовал, хоть и недостаточно быстро. В предчувствии скорой развязки Макар едва не подпрыгивал на месте. За каждым движением старика чудилась скрытая угроза, каждая фраза звучала сигналом к окончанию всего этого фарса. Это должно было случиться скоро, совсем скоро, прямо сейчас. Потому что все и без того невероятно затянулось, и тени от свечей становились все гуще, все длиннее.

– Что-то засиделись мы с тобой, Хирург. – Старик потер слипающиеся глаза. – Надо бы прибрать да расходиться потихоньку.

Вот оно, понял Скворцов. Сейчас этот добренький дедушка зайдет к нему за спину и аккуратно, дабы не забрызгать свой замечательный костюм, нарисует кровавую улыбку во все горло. Он напрягся, готовясь ударить резко, внезапно, как только убийца подойдет поближе. Но все, как обычно, пошло совсем не так, как он ожидал.

– Ты опять даже не притронулся, Хирург, – посетовал старик. – Стараешься, готовишь, а он даже кусочка не попробовал…

Тарелки полетели одна на другую, звякнув сердито, почти что зло. Они буквально вторили интонациям, внезапно прорезавшимся в голосе старика. Что-то творилось в его воспаленном мозгу, что-то зловещее. Старик подводил свою безумную логику под основание необходимости прирезать Макара. Искал достаточно весомый повод. И, кажется, успешно его нашел.

– А знаешь, это чертовски обидно! – На тарелки с грохотом полетели столовые приборы. – Такое неуважение – это очень неприятно, очень! Я к тебе со всей душей, Хирург, а ты об нее ноги вытер, стервец.

Снятый пиджак обнял спинку стула. Тонкие пальцы умело закатали рукава сорочки, распустили тугой галстук, расстегнули верхнюю пуговицу на вороте. Они будто жили своей жизнью, подготавливая хозяина к неприятной, грязной работе. Из чехла, хищно сияя в тусклом свете свечей, появился стальной клык. Пальцы умело крутанули нож, рисуясь перед единственным зрителем, намекая ему, что за дело берется профессионал, а не жалкий любитель.

– Я ведь с тобой как с равным… Я с тобой как с Человеком! А ты… мясо. Падаль. Гнилье. Тварь неблагодарная!

Сухая рука смахнула со стола посуду. Тарелки, вилки, пустая бутылка, бокалы – все полетело на пол, разбиваясь и звеня. На столе, лишенная прикрытия, предательски белела дорожка клофелина. Черные глаза, от ярости ставшие еще темнее, остановились на ней. Секунду старик нависал над столом, робко ощупывая дряблое горло, переводя недоверчивый взгляд с порошка на Скворцова и обратно. А затем, испуганно заорав, бросился на пленника.

Макара спас клофелин. Убойная доза порошка все же успела подействовать. Старик пошатнулся и вцепился в стол, удерживая равновесие. Зарычав от страха, Макар выдрал подлокотник из пазов и с размаху ткнул им в пах старику, а когда тот, скрученный непереносимой болью, распластался на столешнице, от души приложил сверху, по шее.

Не теряя времени, Макар схватил скальпель негнущимися пальцами. Едва не выронил, но все же удержал в кулаке. Острое лезвие легко освободило вторую руку. Он нагнулся, вспарывая скотч, удерживающий ноги, а вместе с ним, не рассчитав, джинсы и кожу. Неуклюжая обескровленная рука слушалась плохо. Взвыв сквозь стиснутые зубы, Макар вскинулся, в бесплодной попытке встать, но тут же рухнул обратно, перевернулся вместе со стулом. Извиваясь червяком, он перекатился на спину. Как раз вовремя – шатаясь, точно пьяный, старик плелся к нему, наконец-то сорвав маску тихого интеллигента: оскалившийся, жуткий. Доковыляв до Макара, он упал на колени. Обхватил рукоять ножа двумя руками, воздел его к потолку, словно адепт какого-то темного культа, совершающий человеческое жертвоприношение.

Макар смотрел на падающую сверху смерть и ничего не мог ей противопоставить. Пытаясь защититься, он зажмурился, инстинктивно закрылся рукой. От удара предплечье прижало к ребрам, но боли не было. Скворцов распахнул глаза. Перед ним выросло бледное от усердия лицо, искаженное злобной гримасой. Плохо понимая, что он сейчас делает, старик всеми силами пытался протолкнуть нож, застрявший в подлокотнике, по-прежнему примотанном к руке Макара.

На мгновения их глаза встретились, и Скворцов, нехорошо улыбнувшись, загнал скальпель глубоко в тощий старческий бок. Отчаянный крик полоснул по ушам и заметался под каменными сводами пустого ресторана, но Макар резко рванул скальпель влево, к пупку и сразу вверх, до самой грудной клетки, где лезвие уперлось в ребра и остановилось.

Крик перешел в какое-то бульканье. Нож со звоном упал на кафельный пол. Старик застыл в странной позе: на коленях, уронив голову на впалую грудь, колесом выгнув спину. Бессильные руки повисли вдоль тела. Перебарывая сопротивление занемевших мышц, Скворцов умудрился сесть. Циркуляция крови восстанавливалась, иголками впивалась в конечности. Впрочем, эти мелкие неудобства можно было перетерпеть. Проигравший сейчас терпел муки гораздо страшнее. Старик все еще был жив.

– Больно…

Черные глаза потускнели, точно выгорели изнутри.

– Больно, – повторил старик жалобно. – Сука, как же больно! Я не думал, что это настолько больно! Неудивительно, что все они так орали…

Ритмичный харкающий звук полетел с узких губ, покрывая их розоватой пеной. На затылке Макара зашевелились волосы – старик пытался смеяться. Со вспоротым брюхом, на пороге смерти, он все еще находил какие-то извращенные поводы для веселья!

– Это хорошо, Хирург… хорошо, что ты не такой слизняк, как я подумал… Ты сможешь закончить наше дело… Ты очистишь эту песочницу от старых игрушек… Жахль толькхо…

Голос его окончательно утратил силу, перейдя в свистящий шепот. Скворцов подобрался поближе. Кровь, своя и чужая, пропитала джинсы, пальцы скользили на мокром полу, от старика ощутимо тянуло дерьмом.

– Жахль… что я не прирез-хал тебя рахнь-ше, – договорил старик, натягивая на оскаленное лицо вымученную улыбку.

Встав на четвереньки, Скворцов заглянул в глаза умирающему. Почему-то он чувствовал необходимость хоть как-то облегчить его страдания.

– Вы скоро заснете, – сказал он. – Клофелин вот-вот подействует и…

– Кло-пхе-линх… – заперхал старик. – Ты оп-хоил меня, как дешевх… дешев-хая… шлюха! Э-ха! Ха-ха! Ха-ха-ха!

Собрав остатки сил, превозмогая чудовищную боль, он выпрямился. Макар представить себе не мог, какой нужно обладать волей, чтобы вести себя так сдержанно, так достойно. Как зачарованный смотрел он в затухающие глаза противника.

– Давай, закончи начатое, – голосом ровным и чистым попросил старик. – Рука его безвольно мотнулась, указывая на вспоротый живот. – Почти идеальное харакири. Даже немного стыдно, что я не сам его сделал. – Он вновь засмеялся, уже гораздо слабее, чем раньше, еле слышно. – Окажи мне честь, Хирург… доведи его до конца… будь… моим… помощником…

Чтобы расслышать последние слова, Макар едва не прижался ухом к холодеющим губам. Он быстро-быстро закивал, выражая готовность исполнить последнюю волю своего несостоявшегося убийцы. Отложив скальпель, Макар поднял с пола нож. Залитая кровью рукоятка скользила в руке, пришлось промедлить несколько секунд, вытирая ее о джинсы. Чувствуя странную торжественность момента, он, шатаясь, поднялся на ноги. Подкожные иголки воткнулись в мышцы с новой силой, но он устоял. Зайдя старику за спину, Макар положил руку ему на голову, вцепился пальцами в морщинистый лоб и с размаху вогнал клинок под основание черепа.

Старик вздрогнул всем телом, будто его прошило сильным электрическим разрядом. Он окончательно обмяк, в доли мгновения перешагнув грань, отделяющую живого человека от куска мяса. Этот момент, сродни тому, что чувствуешь, отключая крупную технику, Макар ощутил всей душой. Никогда еще он так остро не переживал «отключение» человека. Зазубренное лезвие пошло назад с неохотой, стремясь захватить с собой куски кожи и плоти. Наконец, чавкнув, выскочило наружу. Позволило крови беспрепятственно хлынуть на белоснежную ткань сорочки. Вместе с ножом из тела словно выдрали какой-то внутренний стержень, все это время удерживавший его в вертикальном положении. Мертвый старик некрасиво повалился вперед, ударился лицом о залитый кровью пол. Макар постоял над ним, раздумывая, не похоронить ли коллегу по цеху. Но, в конце концов, отказался от этой затеи. Безымянный старик стал обычным трупом, ничем не примечательным. А Макар давно перестал тревожиться из-за пустых оболочек.

Обиженно зазвенел брошенный нож – чужое оружие, больше не нужное. Внезапно огнем вспыхнули порезы на ногах. Шипя от боли, Макар направился на кухню. Чутье не подвело: у давно остывших печей стоял его рюкзак. Рядом лежала плотно набитая спортивная сумка, принадлежавшая покойному старику. Макар пошарил в рюкзаке, выуживая аптечку. Вечер налился спелой тьмой, превращаясь в ночь, но, к счастью, старик предусмотрительно наставил свечей и в кухне. Закатав джинсы, Макар сдавленно матерился, поливая раны перекисью водорода и старательно перематывая стерильными бинтами.

Толстые свечи потели воском. От сквозняка подрагивали желтоватые языки пламени, выхватывая новые, ранее незаметные детали: сваленные в мойку тарелки с остатками стейков, набор ножей, аккуратно разложенных на столе поверх специального чехла, покрытые пылью бутылки. Отсветы огоньков весело резвились в глазах голого мертвеца, лежащего на разделочном столе в окружении собственных внутренностей. На бедрах трупа отсутствовало мясо. Белая кость отчего-то смотрелась даже бесстыднее, чем кровавая дыра на месте гениталий.

Закончив с перевязкой, Скворцов вынул из рюкзака фонарь. Утопил кнопку, выпуская на волю широкий сильный луч. Пристыженные свечи разом потускнели.

– Нет, брат, – сказал Макар, обращаясь к мертвецу, – это тебе не повезло.

В глазах покойника застыло недоумение. Он как будто не мог взять в толк, где его, такого предусмотрительного, обошли. Макар забросил рюкзак на плечо и, осторожно переставляя ноги, двинулся к выходу. В зале зачем-то обернулся, выискивая взглядом тело старика, и чуть не заорал. На голове мертвеца шевелилось черное пятно – сгусток мрака, не желающий отступать даже перед светом фонаря.

На глазах изумленного Макара пятно шевельнулось, мягко шурша бархатными перьями. Широкие крылья расправились, взметая теплый воздух, голова, украшенная остроносой торпедой клюва, приподнялась, отрываясь от своего занятия. Ворон недовольно каркнул, посылая во все стороны хриплое эхо. Крепкие когти впились в лысый череп мертвеца.

– Палишься, – успокаивая грохочущее сердце, развязным тоном произнес Скворцов. – Птички по ночам спят.

Опровергая его слова, от ночного полотна оторвался еще один кусок. Заложив небольшой вираж по залу, он спланировал на спину покойнику и без церемоний принялся долбить ее клювом. Пятясь, Макар отступал, слыша, как шумит и пенится взболтанный черными крыльями воздух. К тому моменту, как тело старика полностью исчезло под каркающим ковром, Скворцов уже вышел на улицу.

Он повел плечами, устраивая рюкзак поудобнее, и шагнул вперед, освещая дорогу фонарем. Через пару кварталов из темного переулка вышел Енот. Виновато понурив голову, пристроился за спиной, тихий, как побитая собака. Солнце застало их неподалеку от Мамаева кургана. Засиженная птицами фигура Родины-матери по-прежнему звала своих сыновей в атаку.

Не чувствуя усталости, Макар неутомимо шагал вперед, стремясь поскорее покинуть город, едва не ставший его могилой. Во рту пересохло, но не хотелось лезть в рюкзак за минералкой. Желудок урчал, но после всего, что Макар сегодня видел, аппетит пропал. Измученное тело ныло, прося покоя, однако сна не было ни в одном глазу. Возникло лишь одно желание, чтобы все это – все! – поскорее закончилось. Не важно как. Макар покидал город-призрак, надеясь, что покойный старик окажется прав: и сила желания действительно работает.

Мать и отец

Светозарево, август

Ромашковое море раскинулось до самого горизонта, и белые-желтые барашки его волн робко облизывали пыльные мыски Макаровых ботинок. В центре одиноким островком чернел старенький дом с прилипшими сбоку теплицами и заботливо окученными картофельными грядками. На густо поросших травой склонах паслись козы. Глухо звенела колокольчиком тучная корова. Где-то на дворе гоготали невидимые гуси. За сараями косил траву здоровяк в шортах и ковбойской шляпе. Умиротворяющая пастораль.

В такой день хочется спрятаться в тени, пить холодное молоко, вяло жевать свежую булку и смотреть, как легкий ветер носит по воздуху прозрачные паутинки. Скворцов решил, что именно так и поступит. Как только убьет здоровяка с косой. У этого ковбоя наверняка найдется баночка холодного молока в подполе. А запах свежей выпечки Макар чуял даже отсюда.

Здоровяк воевал с ромашковой армией. Плечи и руки у парня были – будь здоров. Коса заточенным метрономом размеренно летала справа налево, сотнями снося белые головы. Путь великана-косаря усеивали хрусткие зеленые стебли. Макар наблюдал за ним уже минут десять. Вертел в пальцах сорванную былинку, обкусывал стебель и полнился мыслями.

– Сомневаешься?

Енот, как всегда, подошел неожиданно. Встал рядом, лениво прислонился к молодой березке. Так близко, что, будь он жив, можно было бы уловить миазмы немытого тела. После Волгограда Енот изменился, начал болтать без умолку, отчего стал как будто даже реальнее. Пытался замять свое трусливое бегство, что ли? Макар задумчиво поскреб непривычно голый подбородок. Отвыкшая от бритья кожа жутко зудела, но после встречи со Стариком Макару остро захотелось привести себя в порядок.

– Правильно сомневаешься. Ковбой тяжелее тебя кило на тридцать, точно говорю, – начал умничать Енот. – Он тебя косой пополам развалит, хоть вдоль, хоть поперек. И еще вон туда глянь…

Он вытянул вперед грязный палец. Макар приставил ладонь ко лбу козырьком. Прищурился. На заборе, матово поблескивая на солнце, висел карабин.

– Точно, ковбой, блин! – криво усмехнулся он. – Коня не хватает.

– Вот и я говорю: не хрен к нему без пушки соваться. – Енот выпятил нижнюю губу и многозначительно покивал. – Тебе умные люди столько раз говорили: заведи себе пушку, заведи себе пушку… А ты? Э! Эй! Ты куда собрался?!

– В жопу иди! – беззлобно ругнулся Макар, спускаясь по склону.

Странно, думал он, я ведь был здесь, совсем рядом. Тот парень, в палатке. Зимний турист. Слишком беззаботный, чтобы держать рядом заряженное ружье. Ковбой не таков. Так, может, поэтому я его не учуял? Прошел мимо, пока этот осторожный сукин сын окапывался в своем медвежьем углу…

– Не готов был, вот и не учуял, – пропыхтел догнавший его Енот.

– А сейчас, сталбыть, готов?! – зло бросил Макар, пиная вездесущие одуванчики.

– Сталбыть, готов, – невозмутимо кивнул Енот.

И Макар подумал, что согласен с ним. Согласен на все сто. Что-то такое разлилось над этим ромашковым раем. Осязаемое, как намокший в ожидании грозы воздух. Реальное, как призрак убитого Енота. Предчувствие конца. Скорое разрешение от бремени.

Ребристые подошвы ботинок давили сочную зелень, точно танковые гусеницы. Веяло травяным соком и медовой пыльцой. Из-под ног порскали недовольные кузнечики, а бабочки взлетали к самому лицу. Макар равнодушно отмахивался от них рукой. Левой. Правая прятала скальпель, прижимая прохладное лезвие к пульсирующей вене на запястье. Нервничаю, подумал Макар.

– Нервничаешь, – подтвердил Енот. – Ты двое суток не спал, все на ногах. Тебя сейчас ребенок ушатает, не то что этот бычара.

– Пш-шел! – сквозь зубы выругался Макар.

Он махнул кулаком, целясь Еноту в скулу, и, как всегда, промазал. Хуже – сбился с шага, громко зашуршал травой, сводя на нет эффект неожиданности. Конечно, ковбой услышал. Обернулся, тыльной стороной ладони утирая вспотевший лоб. Но не кинулся к винтовке, не принял боевую стойку, даже косу в сторону отставил, как на какой-нибудь советской открытке. Он не собирался драться, просто смотрел, ошалело раскрыв рот, и Макар понял, что все пройдет гораздо проще, чем думалось. Здоровяк обернулся и крикнул в сторону дома:

– Верка! Верка-а-а! Сюда, скорее!

На крик из-за амбара выкатилась толстая женщина в простом сарафане в горошек. Увидев бредущего по полю незнакомца, она громко охнула и схватилась за живот. Этот характерный жест тронул что-то в памяти Скворцова. Она не толстая, мелькнула неожиданная мысль, от которой заледенел позвоночник. Не желая додумывать ее до конца, Макар споткнулся на ровном месте, но мысль неумолимо оформилась в окончательное слово, странное и чуждое, давно забытое в мире без детей. «Беременная».

Потные пальцы судорожно сдавили металлическую рукоять.

Здоровяк, отбросив косу, шагнул навстречу Скворцову:

– Эй, дружище?! Дружище, ты в порядке?!

За спиной Макара гнусно захихикал Енот, непохожий сам на себя, чужой.

Скворцов до крови прикусил щеку, жестко давя зарождающуюся панику. Быстро преодолел последние шаги – один, другой, третий – и наотмашь рубанул ковбоя по горлу.

– Люшка-а-а! – зазвенел над полем испуганный визг.

Люшка, отрешенно подумал Макар, что за имя-то такое дурацкое? А потом ему в скулу врезался кулак, и Скворцов с удивлением понял, что промахнулся. То ли рука дрогнула, то ли ковбой оказался резок не по габаритам, но удар пришелся не в горло, а выше. Тонкий красный шрам разделил лицо на две неровные части, от лба до подбородка. Кровь заливала ковбою глаза, дурацкая шляпа слетела, рассыпав по плечам длинные соломенные волосы. Он почти вслепую махал кулачищами, и каждый его удар был как столкновение с товарным поездом.

Макар сложился пополам, упал на колени. В ушах звенело, и картинка перед глазами плыла, но он все же изловчился вогнать скальпель в икру здоровяка по самую рукоятку. Тот вскрикнул и, хромая, отступил на пару шагов. Больше не успел. Макар подскочил на ноги, бросаясь в атаку. Ковбой умел драться. А Макар умел убивать. И под надтреснутые крики беременной принялся делать то, что умел.

Легко увернувшись от растопыренной пятерни, Макар полоснул противника по предплечью, а когда тот отдернул руку, пнул в грудь. Не рассчитал, завалился вперед и тут же угодил в медвежьи объятия. Ребра испуганно хрустнули. Воздух со свистом покинул легкие. Макар остервенело молотил свободной рукой, но впустую. Ковбой, казалось, не замечал ударов. Только рычал, как зверь, да сильнее стискивал железные кольца изрезанных рук.

Он на мгновение приподнял Макара и с силой впечатал в землю, выбив из легких остатки воздуха. Скальпель вылетел из разжатой ладони. Еще минута, понял Макар, еще одна лишь минута, и все будет кончено. Без воздуха пылали легкие, стиснутые ребра горели адским пламенем, за ворот набилась земля вперемешку с давленой ромашкой, запах свежескошенной зелени настойчиво лез в ноздри. В отчаянии Макар зашарил рукой в траве, то ли силясь найти точку опоры, то ли…

– Держи-ка, – прокряхтел Енот.

В ладонь легло что-то шершавое, тяжелое, и Макар не задумываясь впечатал это в голову ковбоя. Стальной захват ослаб. На широком лице застыло потерянное выражение. Соломенные волосы быстро потемнели от крови. Собрав остаток сил, Макар ударил еще раз. Что-то хрустнуло, и здоровяк подрубленным деревом завалился на спину. Шатаясь, Макар встал. Пальцы разжались, выпуская так удобно подвернувшийся камень. Бока горели, в голове плескались мысли и образы. Наклоняясь за скальпелем, он едва не потерял сознание и, только встав в полный рост, заметил, какая кругом царит тишина.

Женщина исчезла.

Не в дом, нет, понял Макар. До дому ей попросту не успеть. Она спряталась в амбаре. Сидит там, забившись в угол, дрожит…

– …как маленький напуганный кролик! – возбужденно заверещал Енот.

Он снова стоял рядом, всклокоченный, красный. Незнакомый. Макар попытался сморгнуть его, но Енот зацепился прочно. Оставалось лишь плюнуть и шагать вперед.

– Ты когда-нибудь убивал кроликов? – семеня следом, тараторил Енот. – Я убивал! За ноги его берешь, и шварк об колоду! Легче легкого! Я, бывало, в день штук двадцать, значит, шварк! Шварк! Шварк! Только мозги в разные стороны!

Таким небывалым самодовольством искрился голос Енота, что Скворцова замутило. Он помотал головой, восстанавливая четкость картинки.

– А обдирать их – еще проще! Задние лапы да задницу надрезал чутка, и вж-ж-жих! Как чулок стянул! А без кожи кролик – чисто кошак!

– Хва-тит… – застонал Макар.

– Давай, Хирург. Давай освежуем эту жирную крольчиху…

Сказал это не Енот. Кто-то другой. У нового голоса были черные глаза и гладко выбритые щеки. Черные споры безумия, звучащие еле слышными нотками, падали в уши Макара, прорастали там, ядовитой колонией тянулись к измученному мозгу.

Скворцов повернулся на голос.

Никого.

Невозмутимые козы объедали склон. Колыхалось ромашковое море. Раскинувшись гигантской морской звездой, лежал в траве здоровяк с разбитой головой. Только ветер посвистывал еле-еле. Да еще в ушах затихало эхо горячего шепота:

– Давай… давай… давай… давай… давай… давай…

Скрипнули несмазанные петли, когда Макар потянул на себя створки амбарных ворот. Запахло лежалым сеном и коровьим навозом. Свет вломился внутрь, но еще раньше, опережая на долю секунды, вперед проскользнула тень. Скворцов вздрогнул, не сразу признав в изломанном нечеловеческом силуэте себя. Показалось, или тень на самом деле лихорадочно дышит?

Осторожно, боясь наступить на уродливую черноту, он вошел в амбар. Тень, привязанная к подошвам, нетерпеливо дернулась из-под ног, вытянулась, стремясь дотянуться до хрупкой фигурки, обреченно лежащей возле тюков с сеном. Ботинки и доски пола, соприкасаясь, порождали странное эхо, похожее на глухой стук молотка по крышке гроба. Макар в несколько шагов пересек амбар и навис над беглянкой. Вера, вспомнил он. Ковбой назвал ее Верой.

– Красивая бабеха! – восхищенно зацокал в правом ухе Енот. – Ух, красивая!

– Вспори ей живот, Хирург, – шепнул в левое ухо тот, другой, с безумными черными глазами. – Она похожа на отвратительную жирную рыбину с брюхом, полным икры. Вспори. Ей. Живот.

Старик врал. Девчонка действительно была красивой и нисколько не походила на рыбу. Скорее, на пухлого медвежонка. Макар вдруг понял, что ей не больше девятнадцати… И здоровяк на лугу… Ему ведь тоже лет двадцать от силы, даром что выглядит, как боксер-тяжеловес. Да они же, в сущности, сами еще дети!

– Я не хочу… – забормотал Макар. – Я не подписывался… не хочу… не подписывался на такое…

Обнимая живот тонкими, как спички руками, Вера подняла на него испуганные синие глаза. Еще до того, как она заговорила, Скворцов с удивлением понял, что боится девчонка вовсе не его.

– У меня воды отошли, – растерянно сказала Вера.

Подол сарафана промок насквозь. Крепкие голени влажно блестели. Солома под ногами у Веры потемнела. А Старик все шептал и шептал прямо в ухо, прямо в мозг, прямо в душу, такую запредельную жуть, что даже неугомонный Енот примолк.

– Не будь тряпкой, Хирург, зарежь сучку. Тебе даже не придется убивать ее выблядка. Ты ведь этого боишься, да? Просто ткни ее в висок, ты же умеешь, я видел! Умрет сучка, умрет и сучонок…

Макар присел на корточки, стиснув голову ладонями. Все смешалось – стук пульсирующей в висках крови и судорожное дыхание роженицы, запах скотного двора и вонь пропитанной потом одежды, безумный вой Старика, испуганное хныканье Енота, русая коса, обвивающая шею женщины, и черная тень в ее ногах, горящие в солнечном свете пылинки и скрип половых досок за спиной… И все это завертелось, закружилось, как вода в сливном отверстии, быстро, быстро, еще быстрее…

Макар упал на четвереньки, содрогаясь в приступах рвоты. В глазах дрожали слезы, и мир дрожал и расплывался, и не видно было ни черта, но казалось… О да, Макару казалось, что рвет его черной желчью, бесконечной ядовитой струей, концентрированной кислотой, проедающей старые доски. Он не видел, но чувствовал: мертвецы стоят за спиной, втыкая в его затылок иголки злорадных взглядов, взглядов равнодушных и непонимающих, ожесточенных, мстительных, пустых. Он не видел их лиц, но узнавал каждого: Енот, ставший почти родным, троица несостоявшихся сталкеров в камуфляже, кряжистый санитар с выводком тихих психов, Старик с безумными глазами, давешний мальчишка-ковбой. Все они желали Скворцову зла, и какое счастье, что все они были мертвы… Хотя… Хотя нет… Не все…

Крутящееся воронкой наваждение схлынуло, оставив голову Макара блаженно пустой и чистой.

– Вспори! Ей! Брюхо! – прокатилось в ушах умирающее эхо.

Скворцов провел по лицу ладонью – словно снял невесомую маску, которая до сих пор мешала ему видеть. Он поглядел на зажатый в кулаке скальпель – знакомый инструмент… и в то же время незнакомый. В его блеске Макар видел отражение своих глаз, а может, только лишь представлял, что видит, это было не важно. Куда важнее, что теперь он видел гораздо больше. Не части, но целое. Глубже, шире, объемнее. В этих светлых глубинах таилось простое понимание того, кто он и что привело его сюда. Макар едва не захлебнулся, едва не пошел ко дну, но тихий скрип досок за спиной вытолкнул его на воздух. Макар встретился глазами с Верой и кивнул. Как знающий знающему.

– Воды! – коротко бросил он.

И только тогда обернулся. Залитый кровью здоровяк замер, сжимая тяжелый колун. На порезанном лице застыло растерянное выражение.

– Воды, – терпеливо повторил Макар. – Теплой. И тряпок чистых. Быстрее.

– Люшка, ты же слышал, быстрее! – взмолилась Вера и скривилась от боли.

Здоровяк постоял еще мгновение. Пальцы на топорище сжимались и разжимались, сжимались и разжимались. Наконец он сплюнул сердито, в сердцах отшвырнул колун в сторону и, громко топая, похромал за водой. Макар взглядом указал на Верин живот:

– Которая неделя?

Та смутилась, но все же ответила:

– Сорок четвертая… Наверное…

Не задумываясь, Скворцов перевел в месяцы и недоверчиво приподнял брови:

– Одиннадцатый месяц? Так не бывает.

И все же, глядя на растерянную роженицу, подумал, что удивлен не так сильно, как должен бы. На деле чего-то подобного он и ожидал. Так бывает. Так есть прямо сейчас. И сейчас важно другое.

– Сорок четвертая – значит, сорок четвертая… – пробормотал он.

Вера схватилась за живот и закричала так, что зазвенело в ушах. Амбарная дверь с грохотом ударилась в стену – на пороге, пошатываясь, возник здоровяк с закопченным чайником наперевес. Подскочил к Вере, бухнулся на колени, сгреб ее узкую ладошку своей – огромной окровавленной лопатой. Макар едва успел поймать выпавший чайник.

– Люша-а-а! Илюшенька! – завыла Вера, цепляясь за мужа. – Мне больно-о-о! Не уходи, пожалуйста, не уходи!

– Уходи! – велел Макар. – Я же сказал, теплой воды принеси. Нужно много воды. И спирт. Есть спирт?

Здоровяк Илья кивнул, мотнув мокрыми от крови патлами.

– Неси. И чистые тряпки неси. И еще нитки с иголкой. Давай, быстро. Быстро, быстро, быстро! А ты, – рыкнул Макар на Веру, – дыши! Дыши, давай! Выдохни, все выдохни… Та-а-ак… Теперь вдыхай, осторожно, не части… Стой! – крикнул он в спину уходящему Илье. – Стой. Вот…

Макар протянул сложенные лодочкой ладони. – Полей.

Вода действительно оказалась теплой. Илья послушно лил, и Макар видел, как он борется с желанием разнести ему голову старым чайником. Стараясь не слышать стонов роженицы, Макар старательно отмыл скальпель.

– Что будешь делать? – хрипло спросил Илья.

– Кесарить, – ответил Макар, чувствуя, как от страха сжимается мошонка. – А теперь марш, живо! Мне даже руки вытереть нечем! И постарайся кровищей своей ничего не заляпать!

Последняя фраза догнала Илью возле ворот. Он помотал головой, не веря своим ушам, громко выругался и выскочил на улицу.

– А теперь ты. – Скворцов наклонился к Вере, вдыхая запах ее пота, запах ее страха. – Слушай внимательно. Очень внимательно. Он тебя убьет, понимаешь? Не я, а он, малыш у тебя в животе. Он не хочет, но он тебя убьет, или умрет сам. Надо дышать. Понимаешь? Дыши, дыши! Вы-ы-ыдох! Вдох-вдох-вдох! Вы-ы-ыдох! Вдох-вдох-вдох! Сука, да ты же элементарного не знаешь! – сорвался он внезапно.

У Веры на глаза навернулись слезы. Макар торопливо зашикал, успокаивающе выставил перед собой раскрытую ладонь:

– Тише, тише, ну! Прости! Прости, прости! Тише! Ты, главное, дыши и слушай. Слушай и дыши. Если не будешь дышать – он задохнется! Ты сейчас за двоих дышишь. Понимаешь? Но это скоро кончится. Его надо… мне придется… вынуть его из тебя. Иначе вы оба… Понимаешь? Понимаешь меня?

Она прекрасно понимала. Она шла к этому долгих одиннадцать месяцев, а может быть, и всю свою жизнь.

– Ты… сумеешь? Сумеешь нам… – выдавила Вера.

«Помочь», – договорил он за нее. Теперь ему не нужны были слова, чтобы понимать ее.

Он накрыл коленку Веры ладонью и крепко сжал.

– Я не дам вам умереть. Я все сделаю, как надо.

– Ты хоть что-то помнишь, хирург хренов? – язвительно пробасил кто-то в ухо.

Слева маячило широкое рязанское лицо фельдшера Савельевской психушки. Потирая красный нос, он жевал кончики усов, с сомнением поглядывая на Скворцова. Не помню, хотелось закричать Макару, я ни черта не помню, я все забыл за эти годы! Я умею только убивать, резать, выпускать кровь из мешков с мясом!

– Я тоже нихренашеньки не помню, – признался фельдшер. – Но ты не дрейфь. Руки помнят. Ты не думай. Делай. Я подсоблю.

Обливаясь холодным потом, Макар мотнул головой, отгоняя призрака.

– Ладно, прорвемся, – сказал он то ли Вере, то ли фельдшеру, то ли себе. – Веришь?

Закусив губу от боли, Вера кивнула, и капельки пота сорвались с ее мокрого лба. Что бы ни случилось, она приняла это, понял Макар. Понял и с благодарностью отключился. Нет, он по-прежнему был здесь, в сознании и относительно здравом уме. Но в то же время смотрел на себя со стороны, видел себя со стороны и даже восхищался проворством и точностью своих огрубевших пальцев.

Кажется, это длилось пару часов.

Кажется, это длилось пару минут.

Кажется, они втроем успели прожить вечность, а может, и несколько вечностей.

Не втроем, нет, поправил себя Макар. Вчетвером. Все это время, защищенный тонкими стенками материнского живота, с ними незримо присутствовал еще один человек. Наследник исчезнувшего Человечества. Будущий властелин Земли.

Это была чертовски длинная вечность. Все казалось диким, незнакомым и странным. Вместо спирта Илья притащил запечатанную бутылку водки. Прежде чем продезинфицировать скальпель, Макар щедро плеснул себе на руки. Подумав мгновение, сделал большой глоток и, утирая мокрые губы рукавом, понял, что не почувствовал горечи.

Все было не так, как должно.

Сарай вместо родильного отделения.

Рваные простыни вместо бинтов.

Эмалированный таз с теплой водой вместо рукомойника.

Нитки с иголками вместо медицинского шовного материала.

И пальцы бледного Ильи вместо хирургического пинцета.

Кажется, иногда рядом вставал усатый фельдшер, подсказывал, ожесточенно нажевывая измочаленные усы. Троица «сталкеров» рассыпалась вдоль стены, настороженно поглядывая по сторонам. Охраняли, что ли? Подходил Енот – настоящий Енот – присаживался на корточки, мягко, по-отечески поглаживал Веру по волосам. Приходили абсолютно незнакомые старухи, похожие на седых норн, бормотали что-то утешительное. Вереница мертвых людей, сменяя друг друга, несла вахту у соломенного ложа роженицы. Удивительно, но Вера смотрела прямо на них, будто в самом деле видела.

Макар резал со спокойной отстраненностью профессионала. Из прокушенной губы Веры протянулась тончайшая красная струйка. Илья посерел – от стресса ли, от кровопотери или от всего разом. Снаружи блеяли козы, чирикали неугомонные птицы, светило солнце и дул приятный свежий ветер. Внутри стонала будущая мать, скрипел зубами будущий отец, что-то бормотал себе под нос нечаянный акушер.

Когда Макар извлек недовольно орущий комок на свет, времени хватило только на то, чтобы швырнуть его на руки рыдающей матери. Раз кричит, значит, в порядке, и нечего о нем сейчас думать.

– Держи крепко! – орал Макар Вере. – Не вздумай вырубиться, поняла?! Вырубишься – уронишь!

Она и держала, сама из последних сил удерживаясь на краю сознания. Бледная, осунувшаяся, счастливая мать, она влюбленными глазами смотрела на новорожденное дитя, начисто забыв про разрезанный живот.

– Сжимай крепко! – орал Макар Илье. – Отпустишь – ей конец! Ослабишь – ей конец! Как следует сжимай!

Илья сжимал. Обессиленный, вымотанный, он боролся со слабостью, беспрекословно подчиняясь командам человека, который его чуть не убил. Скворцов шил. Странно, но аромат свежего сена почти полностью забивал острые запахи коровьего навоза и крови.

Лишь с последним стежком, зубами перекусив нитку, Макар нашел в себе силы ненадолго вернуться в реальность. Укрытый простынями ребенок пригрелся на материнской груди и спал, тихонько причмокивая. Макар не видел его глаз, но знал, что, смотри он в них хоть сотню лет, не отыщет там греха и скверны. Сев на пол, Макар устало обхватил голову красными от крови руками. Сейчас ничто не имело значения, кроме маленького теплого комочка на груди незнакомой женщины. Скворцов хотел что-то сказать, что-то важное. Но сил хватило только на то, чтобы разомкнуть сухие губы.

– Попить бы… – прохрипел он.

Макар тяжело поднялся и, придерживаясь за стены, чтобы не упасть, выбрался из полутемного амбара. Шаги давались с трудом – занемевшие ноги покалывало, как тогда, в пустом ресторане. Во дворе Макар рухнул на колени, бездумно подставив лицо чистому небу, подсвеченному желтоглазым солнцем. Из амбара доносились недовольное вяканье новорожденного и счастливый плач Веры. Нервно посмеиваясь, уставшим басом бормотал какую-то отцовскую чепуху Илья.

– Давай, не тяни! – подбодрил Енот, и Макар с удивлением понял, что сидит, прижимая скальпель к яремной вене. – Крокодил Данди – вот мужик был! Вжих саблей по горлу, и поминай как звали. Ты все сделал, тебе больше незачем жить. Давай, Хирург.

Голос был вроде Енота, но слова принадлежали черноглазому Старику, это Скворцов почувствовал сразу. Только он называл его Хирургом. И это его притворство, попытка прикинуться безобидным Енотом, сразу насторожило Макара. Что-то было не так, и следовало бы разобраться, прежде чем…

– Соскакивать поздно, Хирург… – мстительно процедил Старик. – Я тебе помогу…

Острие скальпеля пропороло кожу. Рука не слушалась, хотя Макар всеми силами старался отнять лезвие от шеи.

– Не-е-ет! – запоздало выкрикнул он.

Внутри черепа, под лобовой костью, что-то лопнуло, и светлый день обернулся черной ночью, в которой исчез Макар Скворцов. Следом за ним в непроглядную черноту ринулась вереница мертвых демонов, во главе которых падал безумно хохочущий Старик.

Эпилог

Новичок

Светозарево, сентябрь

Макар очнулся и с удивлением понял, что все еще жив.

Он лежал на широком топчане, у теплой печки, на пропахших кислым потом простынях. В распахнутых окнах отражался прощальный взгляд вечернего солнца. Дверь тоже стояла нараспашку, но в доме все равно висела духота. Тяжелый влажный воздух полз с улицы, стремясь укрыться от грядущего дождя. Макар огляделся, восстанавливая в памяти тревожную, пропитанную кошмарными снами ночь. Кажется, пару раз он вставал по нужде и еще пару раз, когда жажда становилась невыносимой. Полупустая банка молока на столе выглядела знакомой.

Желудок требовательно заурчал. Макар принюхался, сглатывая голодную слюну, – ничем съедобным вроде бы не пахло, но с улицы явственно тянуло костровым дымком. На столе, заботливо отмытый и обмотанный белым рушником, лежал скальпель. Макар задумчиво погладил пальцем инициалы, но брать не стал. Наскоро оделся в чужую чистую одежду и босиком вышел навстречу закату.

В дальнем углу двора горел костер, возле которого на походных стульях сидели Илья и Вера. Вера кормила ребенка грудью. Илья ворошил угли длинной кочергой. Макар подошел и опустился на третий, пустой стул. Молча, как будто делал это миллион раз. Никогда еще, ни до, ни после того, как кончился мир, он ни с кем не чувствовал себя так уютно, как с этими, незнакомыми в сущности, людьми. Людьми, которых он пытался…

– Ты почти двое суток проспал, – сказал Илья. – Мы боялись, как бы ты в кому не впал.

Он вытащил из золы запеченную картофелину, шипя, покидал с ладони на ладонь, остужая, и бросил Макару. Тот поймал и долго держал в руке, не чувствуя жара. Он все не мог понять, почему эта странная парочка не…

– Вообще-то мы хотели тебя грохнуть, – между делом вставил Илья, выуживая из костра очередную картофелину. – Ты ж меня чуть на тот свет не отправил.

Он откинул длинные волосы, демонстрируя громадный кровоподтек чуть выше виска. Только сейчас Скворцов заметил, что руки Ильи в нескольких местах перехвачены марлевыми повязками.

– Это ты хотел грохнуть, – впервые подала голос Вера.

– Ну да, ну да, – покивал Илья. – Вера предлагала тебя связать и в лес увезти. Она у меня гуманистка.

В наступающих сумерках нельзя было сказать точно, румянец стыда заалел на щеках Веры или просто отблески заходящего солнца.

– Добрая девочка… – ошарашенно пробормотал Макар, кладя остывающий клубень на колени.

Вера, смущаясь, поспешила сменить тему:

– Да, кстати, это девочка.

Девочка. Ребенок. Понимание этого простого факта оглушило Макара. Он поспешно обнял себя, ежась от вечерней свежести. Точнее, зажал под мышками дрожащие пальцы. Господи, подумал он, я ведь мог убить ее! Я ведь мог убить их обеих! Вера, будто услыхав его мысли, скривилась от боли, прижимая руку к животу.

– Можно я?.. – Скворцов встал, нелепо крутя в руках картошку.

Вера кивнула, и он зашел ей за спину, сверху заглядывая в крохотное морщинистое личико. Девочка блаженно причмокивала, сонно моргая затуманенными глазами, синими, как безоблачное небо. Безгрешными.

Костер добродушно треснул углями, взметнув в воздух сноп тлеющего пепла. Сумерки подступали мягко, по-кошачьи. Только сейчас Макар разглядел Енота, притулившегося у поленницы. Бродяга покусывал длинный колосок, лениво сплевывая кусочки стебля под ноги. Увидев, что Макар его заметил, Енот встал, кряхтя и держась за колени. Сунув травинку между зубов, он отсалютовал двумя пальцами от виска. Макар в ответ кивнул. Вздрогнул, когда Вера тоже помахала вслед удаляющейся спине.

– Ну и что дальше? – поинтересовался Илья.

– А? – удивился Скворцов. – Вы меня спрашиваете?

– Тебя, тебя, – подтвердила Вера. – Он сказал, ты поможешь. Сказал, пока ты с нами, он спокоен.

– Кто сказал? – не понял Макар. – Енот?

– Не-ет! – засмеялась Вера. – Нет, конечно! Человек. Бог. Большой такой, бородища дикая, волосы длинные, как у Люшки. Он с тобой пришел.

– Енот… – потрясенно прошептал Макар одними губами.

– Я по голосу поняла, что это Он. Внешность ведь обманчива, а голос… ни с кем не спутаешь. Он с самого начала нас поддерживал, говорил со мной, успокаивал. Говорил, что есть еще такие, как мы, оставшиеся. Ведь есть, правда?

– Думаю… – Макар запнулся, вспомнив, что в горнице, на столе, все еще лежит главная улика по всем его делам. – Думаю, еще есть. Мы их найдем, обязательно.

– А такие, как ты? – Илья пытливо вгляделся в его лицо. – Такие, как ты, еще есть?

Макар впервые порадовался влажным сумеркам, скрадывающим эмоции. С этим придется жить, понял он. Носить своих мертвецов с собой, проклинать себя, не знать прощения, но жить. Потому что есть ради чего. Он вдруг вспомнил, что не спросил о самом важном, и поспешил перевести тему.

– Дочку-то как назвали?

Почему-то он был уверен, что родители назвали это чудо Надей. Надеждой. Как еще можно назвать девочку в этом чокнутом мире?

– Раей, конечно, – хмыкнула Вера, бросая сердитый взгляд на улыбающегося во весь рот Илью.

– Рая… – повторил Макар.

– Рая.

– Красивое имя.

Искатель

Курган, сентябрь

Окна и двери Паша не закрывал уже давно, но в квартире все равно витал едва уловимый сладковатый аромат падали. Не помогали ни освежители, ни проветривания, запах прочно въелся в стены. Паша слышал истории о мстительных строителях, что замуровывали в стенах мертвых крыс и куриные яйца, и думал, что здесь, видимо, нечто похожее. Не иначе сдохла в вентиляции какая-нибудь маленькая тварь и теперь отравляет Паше жизнь.

Юля помалкивала, не желая сердить Пашу, но перебралась на балкон. Там и сидела, абсолютно нагая, положив голову на руки, а руки – на перила. Негромко играли все еще любимые, но изрядно поднадоевшие «Раммы», от балконной двери тянуло прохладой. Паша поглядывал на Юлю с завистью, но присоединяться не спешил. Еще полчаса-час, и полезут комары, надо не забыть накинуть антимоскитку. Нужно помнить о куче важных вещей, больших и маленьких. Главное, не помнить, что запах разложения ползет из ванной.

Замотав головой, Паша залпом опрокинул в себя бокал виски, к которому пристрастился за последнюю неделю. До рези в глазах всмотрелся в монитор, пытаясь хоть как-то вникнуть в происходящее. Получалось не очень. С полчаса назад он включил какой-то фильм и теперь, как ни старался, не мог вспомнить ни названия, ни сюжета… Этот парень – он вроде главный герой… Или нет? Паша вновь помотал головой, рассыпая по плечам сальные волосы, и щедро наполнил бокал. Сосредоточиться не получалось. Неделю назад он проснулся среди ночи и услышал такое, от чего едва не поседел. Из заколоченной ванной доносился слабый шорох. Там, где не было никого, кроме мертвой Настеньки, что-то негромко шевелилось. Той ночью Паша так и не сомкнул глаз. И следующей – тоже.

Он старался делать вид, что ничего не происходит, что все в порядке, что это ему просто кажется. Он начал пить – от алкоголя мутило, но виски хотя бы заглушал поселившийся в груди гаденький страх. А мерзавка Юля упрямо притворялась, что ничего не слышит. Вот и сейчас сидела себе на балконе, пока в темной ванной шаркали высохшие, покрытые трупными пятнами ноги.

Тихо! Остановились, дойдя до двери. Хррр-хррр, заскребли по филенке обломанные ногти. Паша быстро опустошил бокал и тут же вновь наполнил. Руки тряслись, разливая виски по голым коленям.

Неделя. Целая неделя тихого ужаса, непрекращающегося кошмара. И, как будто мало было мертвой жути, что захватила темную ванную, по вечерам в квартире начинал трезвонить телефон. Радостные трели пугали Пашу больше, чем скребущийся шорох у заколоченных дверей. В памяти еще не стерся притворно-вежливый голос, сулящий страшное.

– Р-р-рынь-рынь!

Паша похолодел. Дрожащей рукой поставил стакан на край стола – не удержал, опрокинул на грязный ковер. Взгляд магнитом тянуло к дребезжащему телефону. От старого аппарата веяло опасностью и темными тайнами. Имей Паша смелость, бежал бы отсюда, не жалея ног. Но занять смелости было не у кого. Он замер в кресле – покрытый мурашками бледный толстяк в несвежих трусах.

– Бах! БАХ!!! Кр-р-рак! – донеслось из коридора.

Гвозди со скрипом покинули дерево, дверь ванной с размаху ударилась о стену. Паша подпрыгнул на месте, но не обернулся. Очки упали на пол. Леденея, он слушал, как скользят по полу мертвые ступни. Свежий уличный воздух столкнулся с облаком тлена и отступил, отполз побитой собакой. Юля безучастно смотрела на заходящее солнце, игнорируя шум в квартире. Паша остался один.

– Р-р-рынь-рынь! Р-р-рынь-рынь!

– Р-р-рынь-рынь! Р-р-рынь-рынь!

– Р-р-рынь-рынь! Р-р-рынь-рынь!

Шаркающие шаги приближались, неотвратимые, как старость, как сама смерть. Не в силах повернуться и встретить свои страхи лицом к лицу, Паша тихонько хныкал. Холодные истлевшие пальцы впились в его жирные плечи.

– Тебе звонят, милый. Сними трубку, – проворковала Настенька.

Он впервые услышал ее голос, томный, с сексуальной хрипотцой, и против воли почувствовал возбуждение. Но страх оказался сильнее.

– Сними. Хренову. Трубку! – с нажимом велела Настенька.

Тонкие пальцы опасно близко подползли к его кадыку. Всхлипнув, Паша поспешно схватил трубку и прижал к уху. Все что угодно, лишь бы не оборачиваться! В динамике затаилось молчаливое ожидание.

– А… а-ло? – выдавил Паша.

На другом конце провода некто с украшенным бараньими рогами лбом удовлетворенно улыбнулся. Глаза его полыхнули ярким оранжевым пламенем.

Литературно-художественное издание

әдеби-көркем басылым

Для широкого круга читателей

Оқырмандардың кең ауқымына арналған

Серия «Последний человек»

ОЛЕГ КОЖИН

ЗАБЫТЫЕ БОГОМ

Ведущий редактор Ирина Епифанова

Приглашенный редактор Анна Сусид

Художественный редактор Юлия Межова

Технический редактор Анастасия Аргутина

Компьютерная верстка Ольги Савельевой

Корректор Юлия Румянцева

Подписано в печать 09.01.2024.

Формат 84 х 108 1/32 Усл. печ. л. 20,16.

Печать офсетная. Бумага типографская.

Гарнитура Aldine401 BT.

Тираж экз. Заказ №.

Произведено в Российской Федерации

Изготовлено в 2024 г.

Изготовитель: ООО «Издательство АСТ»

129085, Российская Федерация, г. Москва, Звездный бульвар, д. 21, стр. 1,

комн. 705, пом. I, этаж 7

Наш электронный адрес: WWW.AST.RU

E-mail: ask@ast.ru

Интернет-магазин: book24.ru

Общероссийский классификатор продукции ОК-034-2014 (КПЕС 2008);

58.11.1 – книги, брошюры печатные

Өндіруші: ЖШҚ «АСТ баспасы»

129085, Мәскеу қ., Звёздный бульвары, 21-үй, 1-құрылыс,

705-бөлме, I жай, 7-қабат

Біздің электрондық мекенжайымыз: www.ast.ru

E-mail: ask@ast.ru

Интернет-магазин: www.book24.kz

Интернет-дүкен: www.book24.kz

Импортер в Республику Казахстан ТОО «РДЦ-Алматы».

Қазақстан Республикасындағы импорттаушы «РДЦ-Алматы» ЖШС.

Дистрибьютор и представитель по приему претензий на продукцию в Республике Казахстан:

ТОО «РДЦ-Алматы»

Қазақстан Республикасында дистрибьютор

және өнім бойынша арыз-талаптарды қабылдаушының

өкілі «РДЦ-Алматы» ЖШС, Алматы қ., Домбровский көш., 3«а», литер Б, офис 1.

Тел.: 8 (727) 2 51 59 89,90,91,92

Факс: 8 (727) 251 58 12, вн. 107; E-mail: RDC-Almaty@eksmo.kz

Тауар белгici: «АСТ». Өндiрiлген жылы: 2024

Өнімнің жарамдылық мерзімі шектелмеген.

Өндірген мемлекет: Ресей

Примечания

1

Ваграм (арм.) – стремительность тигра.

Content

Олег Кожин
Забытые богом

Инквизитор

Часть I Закат

Возлюбленные

Охотник и зверь

Искатель

Инквизитор и бродяга

Кормилица

Параноик и художник

Часть II Полночь

Шлюха и смерть

Праведные сестры

Врачеватель душ

Праведные сестры

Возлюбленные

Праведные сестры

Братство Судного дня

Возлюбленные

Параноик

Охотник и зверь

Искатель

Часть III Рассвет

Крокодил Данди

Кормилица

Инквизитор

Параноик

Инквизитор и смерть I

Смерть

Инквизитор и смерть II

Мать и отец

Эпилог

Новичок

Искатель

Примечания