Фульц Джон Р.

Прайс Роберт Макнэйр

Домбалагян Эндрю

Картрайт Рэн

Пагмаир Уилум

Кейн Эдвард М.

Рейсс Альтер С.

Гарофало Чарльз

Ламли Брайан

Сан Мартин Хулио Торо

Тоблер Кэтрин

Тайсон Дональд

Сен-Албанс Дэвид Т.

де ла Мар Уолтер

Ханс Сара

Хаббард Марта

Миллс Даниэль

Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 9

Оглавление

В прошлом…

1. Роберт Прайс "Роющий норы"

2. Кэтрин Тоблер "Только для того, чтобы снова почувствовать её вкус"

3. Хулио Торо Сан Мартин "Сеятель со звёзд"

4. Эндрю Домбалагян "Бог, сокрытый в камне"

5. Альтер С. Рейсс "Хроника Алията, сына Алията"

6. Дэвид Т. Сен-Албанс "Жизнь Мастера"

7. Сара Ханс "Тени темнейшего нефрита"

8. Натаниэль Кац "Deus Ex Machina"

9. Марта Хаббард "Добрый епископ платит цену"

10. Даниэль Миллс "Беззвучно, безостановочно"

11. Уолтер де ла Мар "А-Б-О"

В настоящем…

12. Брайан Ламли "Спагетти"

13. Чарльз Гарофало "Полночь в Провиденсе"

14. Эдвард М. Кейн "Ключ Поэта"

15. Рэн Картрайт "Бегущий во тьме"

16. Уилум Пагмаир "Эликсир забвения"

17. Уилум Пагмаир "Призрак обольщения"

18. Уилум Пагмаир "Знак, что освобождает тьму"

19. Уилум Пагмаир "Плесневое пятно"

20. Уилум Пагмаир "За вратами глубокого сна"

21. Роберт М. Прайс "Костёр богохульств"

22. Дональд Тайсон "История кинолога"

23. Дональд Тайсон "Исчезновение в морге"

В будущем…

24. Джон Р. Фульц "Так вот и кончится мир"

ВСЕЛЕННАЯ Г. Ф. ЛАВКРАФТА

СВОБОДНЫЕ ПРОДОЛЖЕНИЯ

КНИГА 9

Составители: BertranD и mikle_69

Автор обложки: mikle_69

В ПРОШЛОМ…

Роберт М. Прайс

РОЮЩИЙ НОРЫ

Robert M. Price — The Burrower Beneath(1997) Рассказ Роберта Прайса "Роющий норы", написан и опубликован в журнале "Fungi" в 1997 году, позднее вошёл в антологию "Книга Эйбона" (The Book of Eibon) 2002 г.

Говорят, что бессмертием обладают только боги, и с этим даже я, Эйбон из Му Тулана, склонен согласиться. Но так было не всегда. В былые дни, прежде чем устать от жизни, я осмелился узнать, может ли смертный человек достичь бессмертия богов. И ничто не страшило меня в этом намерении, кроме как сложность его достижения. Но я говорю загадками, и лучше вернуться к началу, чтобы смысл моих слов стал понятен читающим эти строки.

То был ранний расцвет моего мастерства в эзотерических искусствах, когда я необдуманно считал себя способным на любое чудо, какое только можно вообразить, если бы только мне удалось найти подходящий способ и хватило бы смелости для его исполнения. Более того, я хорошо знал, что старшими магами было открыто многое из того, что теперь предано забвению теми, кто слишком труслив, чтобы заплатить высокую цену за малое проявление Потустороннего. Но я не испытывал подобных сомнений, и потому осмеливался обращаться к нечистым демонам, заплатив такую цену, которую не хотел бы раскрывать, за то, чтобы получить утраченные писания проклятых дьяволов, сделанные кровью.

Самые гнусные богохульства таились в папирусе, под названием "Чёрные ритуалы Коф-Сераписа", зловещего чародея, жившего в позабытые дни Ахерона. В запретных кругах адептов преисподней шептались, что нечестивый Коф-Серапис сумел обмануть смерть. И самонадеянный новичок, каким был я, несмотря на свои научные и тауматургические достижения, решил раскрыть занесённый песками путь, проторённый в древние времена тёмным Коф-Сераписом. Мои рассуждения были таковы: если этот маг на самом деле постиг тайну бесконечной жизни, то даже по прошествии бесчисленных столетий я смогу отыскать его и выведать секрет. То, что это будет нелегко, нисколько не останавливало меня, и потому, вопреки мудрым предостережениям тех, кто был старше меня по годам и намного превосходил мудростью, я пустился в путь.

Никто из моих собратьев-чародеев не имел ни малейшего понятия как помочь мне, даже если бы они этого захотели, а потому я знал, что придётся искать иной помощи. Я рассудил, что о местонахождении человека, ставшего бессмертным, из всех существ ведомо тем, кого смерть уже забрала. Из зависти или нет, но мёртвые могут знать что-то о том, кто избежал постигшей их участи, подобно тому, как узники превозносят своих более удачливых собратьев, сбежавших из темницы, в которой всё ещё томятся остальные. Мне следовало искать дух того, кто делил землю с древним Коф-Сераписом, и при этом сам достаточно знал об искусстве некромантии.

В конце концов, я решил отправиться на далёкий остров Серендип, ибо он представлял собой один из последних осколков Лемурии, этого доисторического континента эпохи рассвета Земли, которым правили первобытные Короли-Драконы, прежде чем легендарный Махатонгойя изгнал их, как написано на древних страницах "Упа-Пуран", после чего одни из них нашли убежище в Валузии, а другие в моей родной Гиперборее. Там, на острове Серендип, я надеялся найти руины легендарной гробницы Шахраджи, могущественнейшего из магов эпохи, предшествовавшей Великому катаклизму.

Поэтому я сел на корабль работорговцев, отплывавший из южных гаваней Атлантиды и направлявшийся на восток. О приключениях, с которыми я столкнулся во время путешествия, можно поведать многое, но я должен продолжать свой рассказ. Достаточно сказать, что раз или два в тёмные часы новолуния мне удалось выманить из водных пучин нескольких детей Дагона, которые заверили меня, что храм Шахраджи всё ещё стоит в глубине острова, и указали самый безопасный путь к нему.

Спустя много дней наш корабль достиг берегов Серендипа, и я попрощался со своими спутниками. Они очень сожалели об этом, потому что моя власть над стихийными духами не раз оказывалась полезной в сохранении хорошей для плавания погоды, но теперь им, как и прежде, придётся полагаться на капризы природы.

В омываемом волнами королевстве Серендип я был радушно принят правителем острова, любезно предоставившим мне всё необходимое для продолжения поисков. В знак благодарности я оживил вечернюю трапезу несколькими незамысловатыми фокусами, которые все восприняли с безудержным детским восторгом.

Рано утром, в сопровождении небольшой группы смуглых носильщиков, которые не переставали удивляться цвету моей выгоревший на солнце северной кожи, я отправился в заросшую джунглями часть острова. Непривычную жару удавалось сдерживать с помощью колдовства, которому я научился у гномов Гипербореи, вынужденных проводить много времени среди пламени подземной магмы, выковывая покрытые рунами мечи-атамы, подобные тому, что находился у меня на бедре.

После того, как мы прошли некоторое расстояние по джунглям, каких нет на моей родине, я приказал спутникам свернуть с хорошо известной им тропы, и следовать по пути, указанному мне чешуйчатыми дагонитами. Но услышав об этом, они сильно испугались, поскольку путь пролегал через земли, которые издревле считались запретными. Я заверил их, что нечего бояться, пока они находятся рядом со мной, но некоторые попросили разрешения разбить лагерь и ждать моего возвращения. Для примитивного народа их логика была вполне здравой, хотя они и использовали её в интересах низменного суеверия, и, в конце концов, я позволил им всем остаться.

Разрушенный храм лемурийского мага находился не так уж далеко, и я достиг его ещё до наступления заката. В косых лучах тропического солнца я наткнулся на то, что осталось от храма, служившего, согласно древним свиткам, одновременно гробницей могущественного волшебника и жертвенным алтарём его духа. Тяжесть веков легла на мои плечи, когда я шагнул в тень величественного прошлого, понимая, что нет нужды ни в каких церемониях, настолько сильно ощущалось присутствие сверхъестественного в этом месте. Тем не менее, я поспешил соблюсти все предписания и установил медный треножник для воскурения благовоний. Совершив Великую Инвокацию Некромантии, я глубоко вдохнул дым оракула. Чувство времени ускользнуло от меня, и в какой-то момент я осознал, что передо мной стоит тень Призванного, окутанная странным тёмным пламенем.

— Зачем ты нарушил мой покой, о человек последних дней?

Я упал на колени перед могучим призраком, подобным мрачной грозовой туче.

— Великий Шахраджи, прошу, выслушай меня! Я проделал долгий путь…

— Мой путь был ещё дольше!

— Да, Владыка, прости мою дерзость. Молю, поведай мне, как найти бессмертного Коф-Сераписа! — говоря это, я не осмеливался взглянуть в лицо тому, чей дух посмел потревожить.

— Ты призвал мёртвого мага, чтобы отыскать живого дьявола? Это путь, по которому не пойдёт ни один разумный человек. Я предостерегаю тебя, о Эйбон, ибо вижу, что ты не сможешь обрести того, что ищешь, когда найдёшь это. И раз богохульство Коф-Сераписа снова стало искушением для человечества, то будет лучше, если истина о нём раскроется.

Я вернулся к своим верным носильщикам, извиняясь за то, что заставил их ждать слишком долго, хотя понятия не имел, сколько прошло времени. Они смотрели на меня как на безумца, говоря, что я покинул их всего несколько мгновений назад. Мы собрались и в тревожном молчании побрели обратно во дворец правителя острова. Я размышлял над словами Шахраджи все долгие месяцы возвращения к берегам Гипербореи, уверенный в том, что путь к искомому наконец открылся мне, но с предчувствием, что исполнение желаемого, не принесёт мне удовлетворения. Я мало что узнал из таинственного пророчества тени Шахраджи, но скоро всё разъяснится.

Вернувшись в привычную обстановку своего колдовского святилища, где неугасимое пламя и бурлящие зелья окружали меня успокаивающим теплом, я приготовился снова отправиться в далёкое путешествие, хотя на этот раз и внетелесное. Ибо откровение Шахраджи указывало, что цель моих поисков находится в ужасной долине Пнат, которую мне не доводилось посещать ещё ни разу.

Я совершил все необходимые приготовления и в мгновение ока свободно воспарил над своим телом. Освободившись от оков плоти, я теперь видел скрытые вещи, что незримо окружают нас и которые милостиво сокрыты. Так, взглянув на лестницу, ведущую из комнаты, мне открылось то, что скрывал дневной свет — семь тысяч ониксовых ступеней, ведущих в Подземный мир глубин Дендо.

Я быстро спускался вниз, пока не увидел перед собой раскинувшиеся зловещие просторы долины Пнат — пустошь, подобная посеребрённым пескам Луны, где властвует злобный Мномкуа. Мне не понравилось увиденное, и я знал, что даже в своей астральной форме могу столкнуться в этом месте с неисчислимыми опасностями. Подобно призраку я плыл над изрытым норами ликом Пната в поисках некоего колодца, названного в потаённых преданиях бездной Нот, куда меня вёл загадочный шёпот мёртвого Шахраджи. На мгновение я задержался на краю пропасти, чтобы окинуть взглядом жуткое зрелище, представшее передо мной в колышущихся инфракрасных испарениях. Ибо там лежало не что иное, как разрушенный некрополь Нуг-Хатот, о котором древние сказители мало чего знали.

Мне следовало подготовиться к роковому часу, когда откроются подземные норы. О его наступлении я узнаю по поднявшемуся ядовитому чёрному ветру, что донесёт до моих ушей внушающее ужас ворчание Дхолов, когда они слепо и неуклюже выползут наружу, чтобы начать своё погребальное пиршество. Я счёл за лучшее расположиться на вершине башни Нарган и там ожидать появления безглазых слизней из их жутких нор.

Внезапно мучительный вой возвестил о прибытии тех, кого я ждал. Я приготовился спуститься к нечестивым норам, когда внезапно передо мной возник струящийся столп вязкой мерзости, титаническая форма величайшего из могильных чудовищ, столь же высокая, как башня, на вершине которой я стоял! Лицо, если его можно так назвать, не выдавало никаких признаков разума, и только мерзкая слюнявая пасть непрерывно жевала, истекая невыразимыми ядами.

Каково же было моё потрясение, когда эта тварь заговорила на человеческом языке!

— Назови себя, смертный, чтобы я мог знать, кого собираюсь сожрать.

— Нет, повелитель Дхолов, ты не сможешь поглотить мою эктоплазму, поскольку я не дух умершего, а всего лишь путник, желающий постичь мудрость ночи и таинства червя. Я ищу бессмертного волшебника Коф-Сераписа, ведомо ли тебе что-нибудь о нём, о Роющий норы?

При этих словах из клыкастой пасти вырвались звуки, похожие на смех.

— И зачем ты ищешь его, о лакомый кусочек?

Всё меньше и меньше мне нравилась эта беседа, и я надеялся, что искомое знание откроется мне прежде, чем придётся и дальше терпеть это невыносимое зловоние, которое могут уловить даже органы чувств астрального тела.

— Легенды гласят, что он один из всех смертных достиг бессмертия, и я хотел бы узнать эту тайну. Теперь я заклинаю тебя Оковами Пната поведать мне о том, где искать Коф-Сераписа, если ты действительно это знаешь.

Волна безудержного смеха сотрясла живой столп космической мерзости, и мне показалось, что отвратительная громада вот-вот развалится на части.

— Знай же, маг Коф-Серапис обнаружил, что плоть смертных никоим образом не способна удерживать жизнь вечно. Но она всё же может обмануть смерть, приняв её в полной мере. Силой несокрушимой воли, если только удастся сохранить её в момент смерти, чародей перенесёт осквернение своего тела языком личинок и перейдёт с последним остатком плотской пищи в грызущего её червя-победителя, после чего он сможет подчинить безмозглых трупоедов своей воле и возродиться из разложения самым необычным образом.

Обретя ужасное знание, которое так долго искал, я в ужасе бежал прочь, пока смех мерзкой твари телепатически эхом отдавался в моём поражённом мозгу. Открывшаяся кошмарная правда прервала моё путешествие, и я пробудился в своей комнате в чёрной башне Му Тулана. Тогда я хорошо понял мудрость Шахраджи, что только узнав секрет бессмертия, я должен никогда больше не стремиться к нему, и, хотя с тех пор я не колеблясь продлевал своё земное существование с помощью определённых тайных средств, когда смерть, наконец, придёт за мной, я буду смотреть на неё как на друга и с радостью приму её. Ибо в последний миг я понял, какую немыслимую цену заплатил древний Коф-Серапис, потому что это он был той огромной, говорившей со мной червеподобной тушей!

Перевод: Алексей Лотерман, 2022 г.

Примечание переводчика: Рассказ "Роющий норы" (The Burrower Beneath) был написан Робертом Прайсом и опубликован в журнале "Fungi" в 1997 году, а позднее вошёл в антологию "Книга Эйбона" (The Book of Eibon) 2002-го. Как отмечает Прайс в предисловии к нему, в "Обитающем во тьме" (The Haunter of the Dark) 1935 года Лавкрафт привёл названия пяти сочинений Роберта Блейка, пародирующих рассказы Роберта Блоха. Из них "Роющий землю" (The Burrower Beneath) вдохновил Брайана Ламли написать "Роющих землю" (The Burrowers Beneath) 1974-го, Фрица Лейбера на "Ужас из глубин" (The Terror from the Depths) 1976-го, а Лина Картера на "Наследие Уинфилда" (The Winfield Inheritance) 1981-го. Сам же Прайс написал свой рассказ в рамках Гиперборейского цикла К. Э. Смита, обратившись к мотивам "Празднества" и "Сновидческих поисков неведомого Кадата" Лавкрафта, использовав название из "Обитающего во тьме", которое в данном переводе получило вариант "Роющий норы", как более точно отражающий особенности жизни дхолов и соответствующий сюжету.

Кэтрин Тоблер

ТОЛЬКО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ СНОВА ПОЧУВСТВОВАТЬ ЕЁ ВКУС

E. Catherine Tobler — If Only to Taste Her Again(2011)

От автора: Я всегда питала слабость к Египту и не уверена почему. Хотелось бы проследить шаги, заставившие мой мозг впервые подумать «Ох, ничего себе!» о данном месте, но это, увы, потеряно. Тем не менее, древние руины, которые когда-то не являлись таковыми, совершенно очаровательны. Проводя очередные изыскания для своего романа, я наткнулась на упоминание о правительнице Хатшепсут, и мой интерес усилился. Женщина-фараон? Как такое могло случиться? Сведения о ней оказались в значительной степени уничтожены её преемником. Почему, чёрт возьми?.. Одним из интригующих моментов правления Хатшепсут были корабли, отправленные ею в Пунт и возвратившиеся с множеством удивительных вещей. По некоторым данным, на основании старинных рисунков можно идентифицировать привезённую рыбу вплоть до её видовой принадлежности… Рыба из чужих земель? О, с какими ещё чудесами могли вернуться корабли? Я мысленно задалась вопросом и придумала эту историю.

Посвящается Джозефу

Ветер дул слабый и оставался тёплым, когда наши пять кораблей скользили по тёмно-винным водам Красного моря. Конец сезона… к этому времени ветры уже начали стихать, ведь мы возвращались позднее, чем планировалось, но правительница Пунта оказалась необычайно щедра в своём приёме. Дни, проведённые в её владениях, казались длиннее целой эпохи, а ночи были наполнены вином, инжиром и вниманием стройных юношей. Правительница не жалела средств, чтобы мы вернулись в Джесер-Джесеру с богатством, которого никто не ожидал; она надеялась добиться особой милости Хатшепсут, Великой Жены Царя, Владычицы Двух Земель.

Корабли вошли в порт, наделав много шума. Хотя стояла глубокая ночь, Хатшепсут отправила на берег большую часть своего двора, чтобы встречать нас. Факелы горели ярко, словно звёзды, указывающие путь; доносились звуки трещоток и костяных колотушек, усиливаясь по мере приближения. Гребцы подхватили ритм, приближая нас к родине.

Как потом выяснилось, служители и музыканты жили в порту уже несколько недель, сменяя друг друга, чтобы к нашему появлению находиться в полной готовности. Из Пунта не было способа послать весточку о нашей задержке. Неужели Хатшепсут поверила, что правительница Пунта съела нас? Конечно, та оказалась женщиной пышнотелой и не страдала от отсутствия аппетита, но мы не являлись свидетелями случаев подобного безобразия, пока гостили у неё.

У всех служителей, усердно восхваляющих нас, оказались усталые глаза. Мой родной брат, находящийся среди музыкантов, отложил подальше свою костяную колотушку, чтобы подать мне руку и помочь ступить на сушу. Казалось, что земля покачивается под ногами, невзирая на его поддержку. Он был высок; я всегда буду помнить брата таким, даже когда его поглотит живой ужас.

Он сделал только одно замечание по поводу нашего позднего возвращения, однако в его низком голосе отсутствовал упрёк. Безусловно, это было проявлением беспокойства, но я ничего не сказал, лишь кивнул, когда люди, вместе с которыми мне довелось путешествовать долгие недели, приступили к разгрузке. Пять кораблей, каждый из которых до краёв набит каменными ящиками и тростниковыми корзинами; высокими деревьями мирры и ладана, чьи корни бережно связаны и неустанно увлажняемы на всём протяжении пути, чтобы мы могли посадить столь экзотические растения в саду Владычицы Двух Земель. Лазуритом и серебром, шкурами пантер и бивнями слонов. Толстыми связками кассии; очень скоро она наполнит дворцовые залы благоуханием, проникающим и в мои покои.

Хатшепсут приветствовала нас во дворце, когда мы, наконец, проделали долгий путь туда. Она стояла возле длинной лестницы, ведущей к храму. В её позе угадывалась плохо скрываемая гордость за нас, а тёплый ветер, пригнавший корабли к родным берегам, теперь ласкал тонкое льняное одеяние повелительницы. Её тёмные волосы были аккуратно уложены и блестели от масел. Когда она раскрыла для меня свои объятия, чтобы прошептать на ухо благословение, я почувствовал аромат этих масел. Они, согретые её телом, пахли лотосом и оливой. Я случайно коснулся губами её щеки, умасленной благовониями. Она имела вкус дома.

— Мир будет говорить об этом славном путешествии и триумфальном возвращении на протяжении многих поколений, — молвила Хатшепсут, пока подношения несли по террасированным дорожкам и располагали так, чтобы повелительница могла изучить каждое из них в своё удовольствие. Она отошла от меня, чтобы заняться именно этим, открыла одну из корзин и зачерпнула горсть зерна. Затем раздался чуть слышный шелест… Вероятно, зерно посыпалось сквозь пальцы Хатшепсут, однако позднее у меня появится повод усомниться в правильности скоропалительно сделанного вывода. Она заглядывала в сундуки и корзины наугад, а воздух вокруг нас, казалось, стал теплее. Дрожь пробежала по моей коже, и я ощутил странную тошноту, когда Хатшепсут опустилась на колени перед золотой шкатулкой и откинула крышку, удерживаемую на весу двумя цепочками.

В воздухе разлился аромат мирры, ведь шкатулка оказалась наполнена слабо мерцающими шариками благовоний. Возможно, меня грызла усталость; возможно, донимали стрессы, накопившиеся за время длительного путешествия. Все неблагоприятные факторы объединились, чтобы обрушиться на меня и заставить зрение на миг затуманиться. Снова послышался тихий шелест. Зерно сквозь пальцы фараона, — попытался я мысленно убедить себя, однако звук прокатился по моим плечам, пробежал вниз по позвоночнику, а затем достиг Хатшепсут.

По-видимому, она ничего не почувствовала, потому что отошла от шкатулки без комментариев. Тогда было легко убедить себе, что я крайне измотан, полностью в это поверив. Я оставался рядом с моим фараоном, пока она двигалась вдоль линии корзин, пока протягивала руку, чтобы погладить низко свисающую ветвь мирры. Потом она начала отдавать своим слугам приказы по поводу посадки деревьев прямыми рядами вдоль колоннад и у бассейнов с водой. Тут подошёл брат, осторожно взял меня за локоть и мягко увлёк в сторону. Мы остановились неподалёку от золотой шкатулки, и я старался не подавать виду, что предельно устал.

Мы стояли возле этой проклятой штуки. Чересчур долго, непомерно долго брат говорил о вещах, которые представлялись несущественными по сравнению со шкатулкой у наших ног. Она, казалось, излучала тепло, окутывала причудливым ощущением постороннего присутствия, потворствовала пришествию чего-то, протягивающего когтистые лапы ко мне и заставляющего волосы на затылке вставать дыбом. Неужели это нечестивое тёмное проявление абсолютно не воспринимается моим братом? Он негромко рассмеялся, повествую о событиях, произошедших в моё отсутствие. Мне не было дела ни до одного из них, я только хотел убраться подальше от шкатулки.

Слишком поздно я смог вырваться на свободу. Я чувствовал грязь и безнадёжность, а моё горло сдавило наглухо. Тошнота обвилась вокруг живота, впившись когтями в бёдра. Я буквально метнулся в свои покои, проносясь мимо обеспокоенных друзей. Воды… я хотел воды и кричал, чтобы все держались подальше, не докучали мне, дали только тишину! Однако, оказавшись в своих покоях, я не нашёл там убежища. Стены выглядели чужими, пол покачивался, а огоньки светильников искристо вспыхивали, стоило лишь подойти к ним близко. Я вцепился ногтями в собственное одеяние, желающее меня задушить. Освободившись от его предательства, я бросился в дальний конец просторных покоев к бассейну с водой. Она не походила на воду. она была похожа на жидкий галенит, чёрный и густой, и я опустился туда, всецело отдавшись прохладным объятиям.

Там я кое-как задремал.

Во сне виделось, как незримые кисти и пальцы плавными быстрыми движениями плетут вокруг моего тела сложную сеть. Нити света опутывали меня и удерживали на месте. Сильные руки с маленькими тёплыми ладонями вдавили меня в плитку на дне бассейна, но я не сопротивлялся.

Позволь пройти через тебя, — послышался голос в моей голове. Он звучал так, словно все, кого я когда-либо любил, слили свои голоса в один, до ужаса искажённый непостижимой полновесной тьмой.

Несколько часов спустя я проснулся на краю бассейна с ощущением полнейшей душевной пустоты. Светильники погасли, за окнами зарождался рассвет нового дня. Я перекатился на спину, вздохнул и бесцельно уставился в потолок, где замысловато переплетались узоры из цветов лотоса и звёзд. Телесная усталость от тягот путешествия покинула меня, как и странное чувство, испытанное при виде золотой шкатулки.

В покоях стоял тяжёлый аромат мирры, от которого меня слегка подташнивало, пока я, наконец, не встал на ноги. Я нашёл свежее одеяние, чей прохладный лён так приятен телу, и подкрасил глаза чёрной галенитовой краской, прежде чем выйти за дверь. В коридорах пока ещё царила пустота, и я преисполнился уверенности в правильности выбора. В моих воспоминаниях о событиях минувшей ночи обнаружились непонятные пробелы, однако я отмахнулся от них и сосредоточил внимание на высокой фигуре брата, который лежал в своей постели, а его тихое дыхание было подобно лёгким дуновениям тёплого ветерка.

Тёплый ветер, тёплая вода и непрекращающийся шелест зерна, просеиваемого сквозь пальцы. Я потянулся к брату руками, которые теперь не были похожи на мои собственные. Пальцы извивались и удлинялись, обвивая его горло, пока их заострившиеся кончики не скрылись в эбеновых волосах. Он был сладок — я чувствовал его вкус через пальцы, — сладок, словно жареный инжир или сочащаяся соком мякоть манго, и какая-то потаённая моя часть утоляла необузданную жажду до момента, когда чудесный нектар не иссяк, а телесная оболочка не порвалась в лохмотья. Кошмарные пальцы заново склеивали плоть, а почерневший язык запечатывал швы до тех пор, пока невозможно стало сказать, что за ужас таится внутри.

Янтарный солнечный свет разливался по покоям фараона и по её плечам, когда мой брат подошёл к ней. Он провёл утро, сочиняя для неё самую яркую музыку, а она перебирала многочисленные драгоценные камни, присланные правительницей Пунта. Хатшепсут находила красоту во всём, что сверкало голубоватыми оттенками. Ей хотелось отполировать все кусочки лазурита, чтобы полностью покрыть ими своё одеяние.

Мой брат сказал ей о том, как прекрасно она выглядит, чем привлёк её строгий взгляд. Как он смеет? Фараон отмахнулась от него — глупый музыкант, — но он пошёл вперёд, бесшумно ступая босыми ногами по полу. Знакомый шелест щекотал затылок, бежал вниз по плечам и скользил по животу, пока приближался мой брат, хотя, когда его рука коснулась фараона, звук смолк. Казалось, что невероятное упоение сокрыто в одном лишь этом прикосновении.

Фараон вскрикнула; мой брат начал меняться прямо у неё на глазах. Швы разошлись, и изнутри вырвалось нечто такое, чего никто даже не мог себе вообразить. Существо, состоящее будто бы исключительно из тёмно-винной воды, пробивало себе путь наружу, сбрасывая человеческую плоть, словно льняное одеяние. Останки брата с мокрым шлепком упали на пол, кровь и вода омыли ноги фараона, а новоявленное чудовище набросилось на нашу любимую Хатшепсут.

Она оттолкнула тварь, однако и сама опрокинулась вместе со стулом. Охранники фараона шагнули вперёд, но замялись в нерешительности, словно прикидывая, как лучше атаковать существо, чтобы в схватке не навредить Хатшепсут. Та при падении перевернула несколько корзин с бельём и шкатулок с благовониями, что были привезены из Пунта. Со слезами на глазах она ползла сквозь всевозможные богатства, а над ней нависал живой ужас, от которого исходило отвратительнейшее зловоние илистых глубин Нила. Пурпурно-чёрная вода оставила на льняном одеянии фараона пятна, напоминающие синяки. Многопалые руки (о, это были те же руки с маленькими тёплыми ладонями, что и под водой моего бассейна) вцепились в ноги Хатшепсут и с силой потянули, извлекая её из кучи сокровищ, где перемешались драгоценные камни, украшения и посуда. Но в трясущихся руках она сжимала щербатый осколок блюда цвета слоновой кости, которым рубанула по яйцевидной голове чудовища, склоняющегося над ней.

Голова твари лопнула с неистовым воплем, и голос показался мне до боли знакомым по сновидению. Он проник глубоко внутрь меня, опутал сердце и потянул за собой. Пока существо извивалось в последней попытке дотянуться до фараона, я рухнул на пол. Охранники бросились на помощь Хатшепсут, отсекая длинные водянистые руки. Конечности отделились от агонизирующего тела, забрызгав всех, кто находился в пределах досягаемости, густой жидкостью, пахнущей для меня межзвёздным пространством. Прозрачным холодом. Безбрежной пустотой.

В покоях повисла тревожная тишина. Служанки, забившиеся было в угол, теперь с опаской двинулись к Хатшепсут; промокшие охранники вернулись на свой пост у входа. Я подумал, наблюдая за происходящим сузившимися глазами, что для меня уже слишком поздно. Маленькие тёплые ладони сжимали сердцу, а голос… этот бездонный голос… шептал на ухо свою мольбу.

Позволь пройти через тебя.

Мой взгляд остановился на сброшенной коже брата, на кровавых следах босых ног у края стола. Ах, высокий и красивый брат, который умел создавать прекрасную музыку. Эта кровь звала меня так же настойчиво, как и голос; эта кровь давила так же нещадно, как и маленькие тёплые ладони. И мой фараон… Владычица Двух Земель… с трудом встала на дрожащие ноги… Я страдал по ней, по вкусу лотоса и оливы. Болезненное желание обладать ею разрывало меня на куски, провоцируемое шёпотом, способным расколоть небеса.

Позволь пройти через тебя.

Я позволил, но только лишь для того, чтобы снова почувствовать её вкус.

Перевод: Б. Савицкий, 2023 г.

Хулио Торо Сан Мартин

СЕЯТЕЛЬ СО ЗВЁЗД

Julio Toro San Martin — The Seeder from the Stars(2011)

От автора: Читая о шумерах и аккадцах, населявших «колыбель цивилизации», я заинтересовался устройством их миропорядка или ме[1], чьё нарушение, полагаю, означало бы наступление хаоса. Что может быть более лавкрафтовским, чем это? Что может быть более привлекательным для писателя, чем работа над сказанием о Энхедуанне, дочери Саргона Великого и одной из первых поэтесс (если не первой), известной по имени?

Одним из первых прочитанных мной рассказов Лавкрафта был «Иные боги». Свою историю я написал как некоторого рода дополнение к нему, поскольку, по моему мнению, оказывая влияние на творчество других авторов, он во многом напоминает пустоши Кадата, холодные и мрачные. Однако я не стремился к стопроцентной согласованности между текстами, и кроме того, Энхедуанне, любимице земных богов, повезло больше в её истории, чем Барзаю Мудрому в его. Ещё на сюжет повлиял один из рассказов Кларка Эштона Смита, в котором содержится намёк на то, кем или чем на самом деле является Сеятель со звёзд. А может, и нет. Возможно, Сменхкаре и есть тот самый загадочный египетский фараон 18-й династии[2]. А может, и нет. Я занимался сочинительством в облаке агностицизма и ненадёжности. Борхес тоже оказал определённое влияние.

Верховная жрица постоянно общалась с Инанной[3], своей покровительницей.

Мы жили в великом храмовом зиккурате, а из множества слуг и приближённых только я один мог похвастаться тем, что был ближе всех к ней в её отрешённых привязанностях. Моя госпожа являлась эн[4] — жрицей лунного бога Нанна, но Инанна, его дочь, оставалась самым дорогим её сердцу божеством.

Я служил ей на самом высоком месте, ближайшем к звёздам, составляя небесные карты. Я видел сверху славнейший из городов — огромные строения, дома, фруктовые сады и сельскохозяйственные угодья. Меня зовут Сменхкаре.

Моя госпожа всегда говорила странные вещи, чтобы напугать меня, и этого я не понимал. Мне ведомо, что она одержима всем божественным, а я, обыкновенный простолюдин, ничего не смыслил в подобных вещах. Но я гордился дружбой с дочерью великого правителя, служа ей душой и телом в храме города Ура.

Поскольку моя госпожа была членом правящей в Аккаде династии и эн — жрицей, её указы не подлежали обсуждению. Она раздавала множество странных запретов, например: никогда не заглядывать за занавес внутреннего святилища.

Годы текли незаметно в храме Нанна, в ныне далёком городе Ур, и замечательными казались те времена. Великолепен напиток молодости, которым мы наслаждались. Особенно прекрасны были гимны Энхедуанны, моей госпожи. Если я слишком много восхваляю её, то потому, что не могу по-другому, а если мало рассказываю о себе, то потому, что моя персона не так уж и важна.

Ишме прибыл из разорённого города-государства Ка- залла, расположенного к западу от реки Евфрат, на седьмом году пребывания моей госпожи в титуле эн. Без отца и матери, осиротевший на весь мир. Мальчика нашли среди обрушившихся глыб обожжённой глины, облачённого в жалкие лохмотья, поедающего грязь и ползающих жуков. Мне поручили обучить его храмовым обязанностям, но с самого начала он подавал надежды на большее. Разнеслась молва, что однажды Ишме перерастёт храм и уйдёт, чтобы достичь величия. Поскольку я стал для мальчика главным учителем, он начал называть меня «отцом». Я был только рад.

Моя госпожа очень заинтересовалась Ишме. Она посвятила его во многие тайны мудрости, однако о тьмы, обитающей, по слухам, за занавесом святилища Нанна, хранила молчание.

Когда иногда он опрометчиво говорил что-нибудь неподобающее, я ругал его со всей строгостью.

— Может, ты считаешь его нашим сыном, Сменхкаре? — шутила Энхедуанна и смеялась.

О, пусть мне никогда не вменяется в вину, что я, Сменхкаре, когда-либо вынашивал кощунственные мысли по отношению к святейшему Нанну!

Однажды, когда мы втроём шли по пустому коридору тёмного храма, какой-то безумец, вооружённый мечом, напал на мою госпожу. Ишме молниеносно прыгнул вперёд, прикрыв её своим худеньким тельцем. Быстро подоспели служители храма, услышавшие шум борьбы, и скрутили мужчину.

Всю ночь моя госпожа стояла на коленях у ложа Ишме, читая свои прекрасные стихи, чьи строки обладали силой, способной умилостивить богов, изменить их волю или вызвать из преисподней визжащую Эрешкигаль[5]. Но в тот день боги хранили молчание.

Я опустился на колени рядом с Энхедуанной. Я посмотрел в её глаза и впервые — второй раз это будет много лет спустя — увидел, что они наполнились влагой. Я протянул руку и коснулся её плеча, прикрытого жреческим одеянием. Лишь раз я прикоснулся к ней, и она не остановила меня.

— Почему мальчик так поступил? Я вполне могу постоять за себя, — уловил я её шёпот. Мы плакали вместе.

Затем Энхедуанна решительно поднялась на ноги и покинула покои Ишме.

Спустя несколько часов, после того как храмовые лекари сообщили мне, что состояние мальчика стремительно ухудшается, я пошёл искать мою госпожу и нашёл за занавесом. Странными теперь были её песнопения, странными, но прекрасными, исполняемыми на языке, которого я не понимал, и это глубоко меня взволновало. Я дал ей закончить.

Когда она вышла, я заприметил, что в её кулаке зажато нечто. Я не мог разобрать, что именно.

Войдя в покои мальчика, Энхедуанна приказала удалиться всем, кроме меня. Затем вложила принесённое нечто в рану Ишме.

Я услышал, как он кашлянул.

Я посмотрел и узрел, что рана затянулась. Мальчик с недоумением взглянул на нас. Потом он повернулся к Энхедуанне, раскрыл объятия и крепко обнял её.

Вскоре после покушения на жизнь моей госпожи храм охватило великое ожидание. Саргон, её отец, направлялся в Ур. С одной из верхних площадок храма мы с Ишме увлечённо наблюдали, как великий правитель, сопровождаемый сотнями марширующих воинов, вооружённых сверкающим бронзовым оружием и тугими луками, входит в празднично украшенный город. Ближе к вечеру того же дня прибыл крупный отряд наёмников и встал лагерем близ Ура. Мы знали, что тот враждебно настроен по отношению к моей госпоже и её отцу.

Саргон держал совет с дочерью и своими приближёнными в храме, а не во дворце Ура.

— Все города-государства Шумера, — вспоминаю я слова великого правителя, — недовольны тем, что над ними господствует один город. Они хотят вернуть себе автономию. Здесь больше небезопасно.

— Я пела богам, — сказала моя госпожа, бесстрастно заплетая прядь волос, — и буду петь снова. Они всегда довольны моими подношениями.

— Не только боги хранят тебя, дочь, но и острое лезвие моего боевого топора. Когда я отправлюсь на далёкий север, какая великая армия помешает остальным шумерам восстать против нас, как сейчас это делают города Урук и Лагаш? Твоя смерть или смещение с поста верховной жрицы Нанна станет большим ударом по моим амбициям. Пойдём со мной, и будешь в безопасности.

Моя госпожа бесстрашно сверкнула глазами и с улыбкой ответила:

— Инанна, моя покровительница, любит меня так же, как полюбила тебя в ту далёкую пору, когда ты был взят из корзины и поставлен носителем чаши к правителю города Киша. Она помогла тебе свергнуть Ур-Забабу и поныне оказывает поддержку в преумножении величия Аккада. Но она и мне благоволит. Она подарила мне питомца. Благодаря этому зверю я вселю такой страх в сердца изменников, что они будут трястись, словно малые дети, и не посмеют выступить против меня.

— Тогда сделай вот что, — грозно молвил Саргон. — Яви этого зверя сегодня ночью. Но если к завтрашнему утру, — предупредил он, — наши враги всё ещё будут стоять лагерем, я заживо сдеру с них кожу, а затем ты пойдёшь со мной на далёкий север, где уже маршируют великие сонмы моих армий.

Он сразу же ушёл. Мы потеряли дар речи от того, что услышали.

Настал туманный вечер.

В поздних сумерках, пока верховная жрица пела свои гимны во внутреннем святилище, я и Ишме поднялись на самую высокую площадку легендарного храма. Темнота и сильный туман, который в одних местах был очень густым, а в других — более редким, серьёзно ухудшали видимость. Тем не менее, мы всё равно пытались разглядеть хотя бы что-нибудь на земле. С нашего наблюдательного пункта мы едва различали в обозримой дали тусклые огни костров вражеского лагеря. Ишме, который в свои восемь лет едва доставал мне до пояса, держал меня за руку в напряжённом ожидании.

Вдруг начал подниматься ветер, пронизывающе холодный, и в его нарастающем крещендо, пронзающем мрак и туман, мы почувствовали зачатки чего-то огромного, пробуждающегося высоко вверху. Ишме робко указал на небо. Мы услышали грозный рёв и смутно увидели в ночных небесах ширококрылое чёрное существо. Ветер усилился, рёв сделался громче, а на меня накатила неудержимая паническая волна. Ишме испуганно обхватил мои ноги своими ручонками. В полнейшем ужасе я сгрёб мальчика в охапку и метнулся в безопасное чрево храма. Изнутри я слышал, как удаляется неистовый рёв, а после короткого промежутка тишины раздались далёкие мужские крики, полные отчаяния и безумия.

Ясным утром мы с Ишме вернулись туда, где стояли ночью, и заметили, что неприятельский лагерь исчез. Мальчик потянул меня за тунику, взволнованно указывая на то место, и победно закричал. Могу сказать, что он был горд.

Днём я отправился в город, чтобы собрать новости. Я кое-что разузнал у людей, которые довольно тесно общались с наблюдателями, отправленными Саргоном следить за действиями противника. Мне поведали, что эти наблюдатели впали в помешательство, и великий правитель предал их смерти.

Я узнал, что сразу, как только чёрное существо с громогласным рёвом пронеслось над лагерем, враги поспешили вооружиться. Люди, застигнутые врасплох кошмарным призраком, узрели, как с туманного неба сыплются тускло светящиеся споры. Куда бы ни падали споры, они росли с астрономической скоростью, превращаясь в свирепых бесформенных чудовищ. Всё, что было слышно, — это неистовый рёв и предсмертные крики, а затем, словно для кульминации некой грандиозной какофонии звуков, сам Сеятель погрузился в сердцевину лагеря, дико разрывая и самозабвенно пожирая несчастных людей.

В тот же день Саргон отбыл, чтобы продолжить свои завоевания на далёком севере. Когда он уходил, я видел его страх и благоговение перед дочерью.

Лениво тянулись последующие годы. Ишме продолжал постигать науки, и было ясно, что однажды он покинет храм, а с возрастом станет всеми уважаемым энси[6]. Я с трепетом думал об этом, ведь, в конце концов, разве он не стал мне практически родным?

В это время меня начали преследовать необъяснимые сновидения об архаичном Ниле — этой длинной извилистой реке, откуда я пришёл. Во снах я не был Сменхкаре, а оказывался совершенно другим мужчиной, который доставлял секретные послания и сражался бок о бок с царём Скорпионом в походе за жезлом и короной Нижнего Египта. Я проживал жизнь этого лишённого покоя человека, но если он и существовал, то за много столетий до меня.

Я также начал замечать постепенные изменения в поведении Ишме. Он сделался отстранённым, менее желанным в своих привязанностях. Я полагал, что причиной тому стало взросление. Со временем, однако, всё вроде бы нормализовалось.

В день, когда пришла пора Ишме оставлять храм и приступать к работе в качестве младшего помощника одного из городских советников, он попросил меня проследовать за ним к внутреннему святилищу. На его подбородке уже проступил пушок мужественности. Я помню, как он с вызовом взглянул на меня и заявил:

— Я никогда не опущусь до того, чтобы стать слугой Аккада. Я не собираюсь служить ему ни в какой роли.

Его отказ был мне непонятен. Я знал, что тень прошлого, беспокоившая его раньше, теперь снова появилась. Я решил противостоять ей. Я сказал:

— Ишме, Саргон не хотел причинить тебе боль, когда убил твоих родителей и заставил страдать твой народ, сравняв с землёй Казаллу. Это политика. На предложение о том, чтобы бесконфликтно объединить земли, Казалла ответила войной. Таков путь нашего мира. Разве не дочь великого правителя приняла тебя с его же благословения? И смотри, сегодня ты уходишь, чтобы стать великим человеком в Аккаде. Ты не можешь ненавидеть Саргона, а тем более ту, которая заменила тебе мать?

Ишме смотрел на меня сыновними глазами; они смягчились. Но внезапно его осенила другая мысль, и они превратились в камень. Он изрёк:

— Всё не так просто. Всё не так просто, Сменхкаре.

Я попытался образумить его.

— Если тебя что-то тревожит, Ишме, скажи мне. Я помогу.

— Я не могу! — закричал он. — Ты слишком сильно её любишь!

— Так и есть, — ответил я. — К тому же я верен Аккаду и всегда буду верен.

— Если любишь меня, то иди со мной за занавес. Давай посмотрим, что скрывается за ним.

Юнец волновался и произносил безумные слова. Я отказался удовлетворить его желание.

Он возбуждённо вопрошал:

— Что скрывается за занавесом, Сменхкаре?! Разве ты никогда не задумывался?! Дай мне пройти!

Затем он попытался заглянуть за занавес. Я схватил его и не отпускал. Пока мы боролись, он злобно кричал:

— Она и её отец — они убийцы и узурпаторы! Она ведьма и дьяволица! Разве ты не видишь, Сменхкаре?! Она дьяволица!

Услышав столь дерзкие инсинуации, я пришёл в ярость и с силой швырнул его на пол. Именно тогда с моего языка сорвалось то, о чём я сожалею больше всего в жизни. Это была последняя ложь, которую я когда-либо говорил Ишме. Я в гневе выпалил, что больше никогда с ним не заговорю.

Он бросился прочь.

Мы отчаянно искали Ишме по всему храму, а после — по городу и окрестностям. Он не хотел, чтобы его нашли. Мы могли только надеяться, что наш любимый мальчик находится в безопасности.

Мысли мои и Энхедуанны никогда не уходили далеко от воспоминаний об Ишме. Со временем мы узнали от одного гончара из Ниппура, что юнец отправился в горы Загрос. Мы вздрогнули, услышав это. Кочевые торговцы лазуритом и иными драгоценными камнями рассказывали о далёких горах Загрос и окутанном туманами царстве на их призрачных пиках, которым правит тот, кого шёпотом называют «чудовищем на троне»: властитель злой учёности, поклоняющийся богам со странными именами. Однако повествования были расплывчаты, и никогда в них не разглашался точный путь. Мы молились, чтобы Ишме не нашёл его.

Что же касается меня, то мои нежелательные сны продолжались и становились всё более загадочными и причудливыми. Грезилось, что я — это человек, ведущий группу оборванных людей из Африки; рыбак в деревне на морозном континенте; правитель в Серанниане; нищий в Гирсу; свернувшаяся кольцом змея, разговаривающая со смутно припоминаемым Гильгамешем; лютнист из славного дворца Олатоэ в обречённом Ломаре.

Однажды Энхедуанна пришла ко мне с сосудом для возлияний, и я заметил седую прядь, почти скрытую короной эн — жрицы и густыми чёрными волосами, обрамляющими всё ещё молодое и красивое лицо. Она с грустью посмотрела на меня и молвила:

— Почему ты не стареешь, Сменхкаре? Неужели ты, как и я, избран богами для некой роли? Долг, от которого невозможно уклониться?

Я не знал, что она имела в виду. Я всего-навсего Сменхкаре, который после смерти станет никем.

Энхедуанна печально улыбнулась и продолжила после короткой паузы:

— Мы все являемся творениями богов, Сменхкаре. Некоторые из нас более тесно связаны с этим. — Она окинула меня взглядом нового узнавания, от которого я вздрогнул. — Он явился из пустоты космоса, принеся с собой великие тайны, грозный и далёкий бог, непохожий на земных богов, непостоянных в своей суровости. Они, забывшие прикосновение холодных звёзд, полюбившие высокие горы, глубокие моря и девственные леса, танцующие на укрытых туманами вершинах, запрещают нам наведываться к ним и всё же иногда навещают нас, нежно целуя во сне. Его больше нет, Сеятеля со звёзд. Я не видела его многие годы, и Инанна, моя покровительница, которая носит Законы Цивилизации, опоясывающие её талию, больше не признаёт и не говорит о нём.

Она закончила и ушла, чтобы продолжить своё служение.

С течением лет Саргон умер, шагнув в легенды. Власть перешла к его наследникам: сначала к Римушу, потом к Ма- ништушу, а после к Нарам-Сину, провозгласившему себя богом.

Во время правления Нарам-Сина, племянника Энхеду- анны, по всем землям Шумера и Аккада прокатилась волна смуты. Незадолго до этого моя госпожа приглушённым тоном предупредила меня, что боги Шумера и Аккада находятся в ссоре и готовятся к битве. Я был в ужасе и трепете перед грядущим апокалипсисом.

Всё началось с того, что Лугаль-Анне, вассальный правитель Ура, выступил против нас. Не испытывая никакого почтения к полубожественному существу, которым теперь считалась моя госпожа, он сбросил с неё корону эн — жрицы и приказал покончить с собой, а затем осквернил священные реликвии. В тот день, когда с неба начал падать огонь, мы бежали вместе с остальными жрецами, забрав своё скудное имущество, и рыдали на холмах, вырывая волосы и расцарапывая лица от горя.

Посреди жестокой бури, застигшей нас на дороге в Урук, я впервые увидел кое-кого из земных богов. Я узрел в тёмных облаках таинственную госпожу Тиамат[7], распространяющую хаос и уговаривающую Лотана, змееподобного морского дракона о многих головах, помешать нашему бегству адским ветром, поднимаемым его мерзкими перепончатыми крыльями.

Мы, потрёпанные непогодой, измученные долгим путешествием, близкие к изнеможению, всё же сумели добраться до Урука и найти приют в храме Ану[8].

Вскоре прибыли гонцы с тревожным сообщением, что от гор Загрос движется великая армия. Там, куда она ступает, как утверждали вестники, растворяются ме — законы, управляющие мировым порядком. Сама тьма сгущается и принимает искажённую осязаемую форму. Как только армия пересекла реку Тигр, к ней примкнул Лугаль-Анне.

Моя госпожа, услышав это, забеспокоилась.

Она занавесила вход во внутреннее святилище Ану и тут же бросилась внутрь, чтобы молиться о ме, желая скорейшего восстановления нарушенного порядка.

Я не очень точно помню восхитительные слова, которые произносила Энхедуанна, но мои слабые руки писца всё же попытаются передать, хотя и плохо, услышанное великолепие. Она молилась:

— Госпожа Инанна, услышь меня, ты, чей щит — луна, а звезда — Венера. Ты, чьи даже самые простые повеления подобны золотым стрелам, рассекающим горячий воздух. Я преклоняю колени перед тобой с молитвой о ме нашей сферы и их соблюдении, о гармонии и равновесии, которые они несут. Что станет без них с прекрасными городами? Городами архитектурной симметрии и благолепия, высоких башен и пышных садов, основанными должным порядком много лет назад в соответствии с Законами Цивилизации черноволосыми людьми. Людьми искусными, мастерами музыки и слова, металла и золота. Это же твой благодарный народ, строящий могучие корабли, уходящие, но возвращающиеся с дарами из далёких мистических земель. Не дай погибнуть добрым людям. Или же моя покровительница ныне предпочитает раздор любви, тьму свету, неотвратимый рок, хаос, вражду, беззакония и разногласия? Госпожа, этого ли ты хочешь? Должна ли и я рушить то, что следует сохранять?

Энхедуанна пела ночь напролёт и вышла утром из святилища вся измотанная и утомлённая. Подойдя ко мне, она тихо произнесла:

— Сменхкаре, это идёт Ишме.

Повсюду царил хаос.

Нарам-Син, Повелитель Четырёх Сторон Света, не мог защитить нас, поскольку был втянут в смертельную битву с Ипхур-Киши из Киша.

Амар-Гирид, правитель Урука, отправился к Энхедуан- не, чтобы умолять её спеть свои непревзойдённые гимны богам и помочь в грядущем сражении с Лугаль-Анне и Иш- ме, страшным властелином гор, которого все теперь именовали «Нелюдем». Он упрашивал её призвать Сеятеля, как она уже делала однажды.

— Это невозможно, — ответила моя госпожа.

С высоты я наблюдал за приближением объединённой армии Лугаль-Анне и Ишме. Во время её марша землю била дрожь, здания сотрясались, а небо потемнело от дыма пожарищ. Армия судорожно продвигалась вперёд, извиваясь и пульсируя. Я помню, как один старый жрец, держащий в руках бронзовый меч, при виде этого зрелища выкрикнул:

— Теперь, в конце всего сущего, пусть никто не пытается воспрепятствовать моему акту спасения от гнева Владык Творения!

Затем, вбежав в храм, он покончил с собой. Многие последовали его примеру. Предвидя поражение, Амар-Гирид позволил неприятельской армии беспрепятственно войти в город.

— Ты слаба и навлекаешь на нас беды, — сказал правитель моей госпоже. — Теперь я встану плечом к плечу с Уром и Кишем.

Город пощадили, но нас — нет. Лугаль-Анне не остановится, пока не уничтожит эн — жрицу и её племянника.

Как только чёрная армия ступила в город, верные моей госпоже воины сражались, защищая храм Ану, превращённый в крепость. Однако против объединённой мощи Ура, Урука и горного царства им было не устоять. Враг с лёгкостью прорвал оборону.

Вопли умирающих доносились до наших ушей со всех сторон, тысячекратно усиливаясь в длинных коридорах. Я имел при себе меч, чтобы защищать мою госпожу. Когда мы подошли к святилищу Ану, она странно посмотрела на меня.

— Он вернулся, Сменхкаре, — молвила Энхедуанна. — Сеятель вернулся.

Она тут же скрылась за занавесом.

Как только это произошло, к святилищу подбежал воин. Он умолял нас спасаться бегством. Он твердил, что Нелюдь уже близко. Поняв, что уговоры бесполезны, воин решил остаться с нами до самого конца.

Мы стояли в нескольких шагах от входа. Неистовые звуки битвы и предсмертные крики продолжали оглашать бездонные глубины нашего отчаяния. Я уставился на чёрный проём коридора. Секунды тянулись мучительно долго. Раздавались сбивчивые боевые кличи, и я почувствовал, как ноют от напряжения волокна, нервы и ткани моего тела. Вдруг во мраке, в который я пристально вглядывался, начали прорисовываться более тёмные очертания.

Когда я увидел, как циклопическое нечто схватило воина, то сразу же был ослеплён потоком внутренностей и крови, пока куски мяса и отсечённые конечности разлетались по всем сторонам. Моя ладонь крепко сжала рукоять меча, словно собираясь её раздавить, но не успел я сделать безумный отчаянный взмах, как оказался на полу без оружия. Казалось, сам воздух сгустился, ожил и зашевелился. От воина остался лишь гротескный остов, а я, убогий человечишка, лежал подле возвышающегося надо мной другого Ишме.

Он застыл монументальной фигурой с накинутым на голову капюшоном и в длинном чёрном плаще, олицетворяющем даже не цвет, а отсутствие или отрицание такового. Снизу, там, где должны были быть ноги, извивались розовые щупальцеобразные конечности, напоминающие клубок огромных питонов. Как описать мой ужас, когда под тёмным капюшоном я разглядел раздувшиеся серые губы, длинный гноящийся язык, немигающие жёлтые глаза? Руки, распухшие и покрытые трещинами, будто сухая глина, или смрадный запах червивых разлагающихся потрохов?

С тяжёлым мечом в руках Нелюдь пошёл или, вернее сказать, плавно заскользил на извивающихся щупальцах к занавесу. По пути он говорил голосом хриплым и глубоким, но по манере артикуляции узнаваемо похожим на Ишме:

— Не пытайся остановить меня, Сменхкаре. Я знаю, кто и что ты на самом деле, даже если сам этого не ведаешь.

Когда он подступил к занавесу, Энхедуанна вышла и вызывающе встала перед ним.

— Не делай, — предупредила она.

Ишме издал протяжный стон раненого зверя, затем, наклонившись, приблизил к ней своё безобразное лицо. Теперь она могла внимательно рассмотреть его. Я узрел, как она вся сжалась, но сразу же взяла себя в руки. В упор глядя на неё, Ишме спросил:

— Я кажусь тебе отвратительным? Собственная работа вызывает у тебя отвращение?

В недоумении и печали она ответствовала:

— Что ты имеешь в виду, Ишме?

Он гневно взревел:

— Это из-за того, что ты в меня вложила! Ты должна была позволить мне умереть, а не жить и страдать от невыносимого позора! — Затем он воззрился на меня. — Когда я убежал, Сменхкаре, спрятавшись в Ниппуре, то начал меняться. Превратившись в омерзительного уродца, я продолжал скрываться. Мне, посрамлённому и презираемому людьми, пришлось уйти в горы Загрос, где довелось встретить мудреца, который поделился тайными знаниями, передаваемыми из уст в уста на протяжении многих веков. Он объяснил, что моя трансформация вызвана частичкой Сеятеля, невольным носителем которой я оказался. Я убил наставника и основал собственное царство в горах. — Ишме вновь повернулся к моей госпоже. — Кто таится за занавесом? Если первое излечение пришло от него, то он может исцелить меня снова; не так ли? Я должен увидеться с ним. Тогда я опять стану человеком.

Он попытался оттолкнуть мою госпожу, но та изо всех сил старалась удержать его, увещевая:

— Нет, Ишме, ему нельзя доверять!

Вырвавшись из её объятий, он вошёл в святилище, и она в смятении последовала за ним.

Всё это время я силился помочь, но не мог. Я пребывал в странном ступоре. Я дрожал от страха за них обоих. Я напрягался и доводил себя до исступления, пробуя хотя бы шелохнуться, но словно сделался бесплотной сущностью, запертой в узилище неподвластного мне тела. Я пластом лежал на полу и, когда они скрылись за занавесом, ещё отчаяннее заставлял себя шевелиться, но безрезультатно.

— Не ходи туда, Ишме! — донёсся предостерегающий окрик Энхедуанны.

— Отойди от меня, ведьма! Живо! Это ты виновата во всём, что со мной случилось! — послышалось в ответ.

— Нет, Ишме, не говори так! Откуда я могла знать?

Я услышал возню, гулкий хлопок и звук падения. После чего голос Ишме торжествующе пророкотал:

— Вот ты где! Что ты за тварь?! Я всего лишь хочу быть человеком! Говори со мной! Я прикончу тебя своим мечом!

Затем последовала суматоха, сопровождаемая шумом борьбы. Ослепительный свет пробился сквозь занавес. Храм загрохотал. Я ощутил резкий порыв ледяного ветра, а следом голос Ишме, становящийся всё более слабым, прорычал:

— Именем Йог-Садука, Хранителя Врат, и Анибуру, Грозной Планеты, приказываю помочь мне!

Внезапно воцарилась тишина, и я начал безудержно рыдать. Я не мог даже представить, что произошло за занавесом. Потом появилась моя госпожа и со слезами на глазах прошептала:

— В пространстве образовался разлом. Моему взору открылась пещерная пустота. Ишме больше нет. Это забрало его.

Она упала без чувств.

Здесь моё повествование подходит к концу, и, хотя я мог бы сказать ещё многое, с кончиной Ишме история завершилась. Моя госпожа вернулась на свой пост в Уре и в итоге присоединилась к Инанне и богам на небесах. Когда она изменилась, и очи её стали подобны ярко пылающим огням, а облик в пространстве сделался огромным, словно исполинское кедровое древо, я услышал голос, наполняющий землю и небо, говорящий:

— Не бойся, Сменхкаре. Если и есть страх, то только в тебе. Я отправляюсь на поиски Ишме, и если он всё ещё жив, то приду, чтобы сказать тебе… однако просторы за гранью гораздо шире, чем можно себе представить.

С тех пор я её не видел. По моим подсчётам, минуло уже семь столетий.

Всякий раз, когда я рассказываю свою историю, люди называют меня безумцем или лжецом, считая, что ни с одним человеком из Кемета на Ниле не могло случиться ничего подобного. Они не ведают, что я не всегда был известен как «Сменхкаре», ибо у меня столь много разных имён, что и сам иногда их путаю. Теперь я знаю больше о себе. Каждые сто лет я должен уходить подальше в болота, укрытые туманной дымкой испарений, и сбрасывать кожу. Я издаю странные сиплые звуки и по завершении процесса становлюсь новым существом.

Помню, как моя госпожа однажды сказала:

— Мы все — частички этого.

И я в большей степени. Природу своего происхождения я всё ещё не раскрыл, хотя отчасти убедил себя, что являюсь одним из творений Сеятеля со звёзд.

Спустя столетия других жизней я покинул Крит и наконец-то возвращаюсь в Междуречье. Шумер и Аккад обратились в пыль и исчезли, а я направляюсь с торговым караваном в Вавилон. Я похороню этот папирусный свиток. Если в грядущем не забуду, то откопаю его, когда настанет время, и вспомню.

Вспомню Ишме, бедного Ишме, и женщину-богиню, и пережитые события, и тайну запретного занавеса. Что на самом деле произошло? Полагаю, только двое на земле когда-либо знали это… и один из них мёртв.

Перевод: Б. Савицкий, 2023 г.

Эндрю Домбалагян

БОГ, СОКРЫТЫЙ В КАМНЕ

Andrew Dombalagian — The God Lurking in Stone(2011)

От автора: Древняя история всегда увлекала меня, поэтому я подумал, что было бы забавно выйти за рамки исторического и перенести повествование в доисторические царства. Действие рассказа «Бог, сокрытый в камне» разворачивается в Месопотамии эпохи неолита, а сюжет родился из любопытной идеи исследовать, как лавкрафтовские элементы, такие, например, как Ньярлатхотеп, могли бы формировать богов и мифологию древних цивилизаций. Я также хотел бы предложить свою теорию происхождения Сияющего Трапецоэдра, фигурирующего в рассказе Лавкрафта «Скиталец тьмы».

Когда я нашёл его, мухи жужжали над отрешённым лицом Мардука. Он сидел вне тени на берегу реки. Он уставился на песок у своих ног. Жаркие утренние лучи уже напекли его спину до красноватых язвочек. Мой брат не догадался бы отодвинуться от пекла, даже если бы кожа начала покрываться волдырями.

Мардук не дрогнул ни одним мускулом, пока я не встал прямо напротив него. Он поднял на меня свои тусклые серые глаза. После того как медленное скрежетание мыслей в голове позволило брату вспомнить, кто я такой, его губы растянулись в простодушной улыбке. Когда он открыл рот, оттуда вылетели два овода, освобождённые из зубастой темницы.

— Тигран, смотри. Смотри, что я делаю.

Он указал на приземистую кучу глинистого ила перед собой. Я не мог припомнить ничего, что когда-либо так волновало Мардука, как террасированный холм, воздвигнутый у его ног.

— Мать беспокоится, что дикие собаки могут съесть тебя, её скудоумного сына, а ты здесь играешь в песке, уподобившись ребёнку.

— Мои сны, Тигран. Боги показывают мне. Показывают большие города. Много храмов. Как этот. Вот этот.

— Зачем богам посылать видения глупцу, который обжигает глаза, глядя на сияние Уту[9] в небе? Ты не смог бы усмотреть змею, подползающую к тебе, не говоря уже о видениях, ниспосланных свыше.

— Формы. Боги показывают мне формы. Не могу сделать. Трудно. Трудно сделать. Не могу повторить. Выглядят устрашающе. Ты видел, брат? Показывают ли тебе боги? Видишь ли ты во снах города?

— О чём ты сейчас болтаешь, Мардук?

— Я принадлежу богам. Оонана так говорит. Она говорит, что я принадлежу богам. Вот почему они показывают мне. Они показывают мне, потому что я принадлежу им.

Чокнутая старуха вкладывала всякую чепуху в его и без того слабый разум. Боги позволяли Оонане жить и уплетать хлеб вот уже сорок второго урожая. Наши соседи утверждают, что в её иссохшем теле хранится зерно мудрости. Но, по моему мнению, все её бредни абсолютно бессмысленны и годны только для нездорового ума.

По-настоящему мудрыми были те, кто бросил в суровом нагорье крохотного Мардука. Отцу не следовало приносить его к нам домой. Его надлежало оставить на склоне холма собакам и стервятникам.

Мать всегда приказывала мне брать брата с собой, когда я с пращой и дубиной охранял отцовские стада. Я оставлял Мардука на травянистом холме с наказом вышибать мозги всем диким псам, которые осмелятся приблизиться. Я объяснял брату, что шерсть диких собак коричневая, а отцовских гончих — серая. Сколько бы я ни повторял, его тупая голова не запоминала. Однажды Мардук проломил череп любимой гончей отца.

— Давай же. Нам нужно попасть на площадь.

Я поднял брата на спотыкающиеся ноги и заставил идти. Пока он ковылял вверх по зеленеющему склону холма, который возвышался над рекой, я осмотрел незамысловатое творение, оставленное на берегу. Мардук сложил ил в кучу и сформировал ряд квадратов. Каждый уровень был меньше предыдущего, образуя серию ярусов, которые поднимались до вершины. Там располагалась лишённая всякой святости пародия на наш деревенский алтарь.

С верхушки холма Мардук позвал меня. Он не видел, как я растоптал его храм.

Кочевые торговцы рано пришли из кедровых лесов на западе. Традиционно в нашей деревне собирают урожай до прибытия каравана. Мы предлагаем зерно, звериные шкуры, вяленое мясо и бродящее пиво в горшках. Взамен же получаем инструменты из остро наточенных камней и экзотических древесных пород, сушёные фрукты и прочие товары, видевшие далёкое море.

Но до сбора урожая оставалось ещё несколько дней. Торговать было нечем, и все торопились исправить это бедственное положение. Вместе с соседями моя семья поспешила в поле, чтобы успеть собрать и обменять урожай до отбытия каравана. Нас же послали на рынок, чтобы мы затоварились несколькими наиболее важными вещами.

Ишара, моя старшая сестра, любовалась своим отражением в полированной поверхности обсидианового зеркала, которое держал один из торговцев. Она поворачивалась, позировала, теребила нитку с голубыми камешками на шее, стараясь выглядеть наиболее привлекательно. Ковёр, на котором она стояла на коленях, не содержал ничего, кроме бесполезных украшений и безделушек.

— Это не то, что нужно нашей семье.

— Тигран, я уже выменяла кремнёвые лезвия, которые просил отец, сушёный инжир и соль. Я выполняла свои задания, даже несмотря на то, что Оонана беспокоила меня.

— Чего хотела эта ведьма?

— Она предупреждала о человеке, путешествующем с караваном. Утверждала, что это злой колдун с далёкого юга. Он носит длинный клинок, который ярко блестит, но сделан не из кремня или обсидиана. Он ходит с дикими зверями, которые преклоняют пред ним колени и лижут ему ноги, стараясь услужить.

— Звучит как чушь, в которую мог бы поверить лишь Мардук. Неудивительно, что он околачивается возле старухи вместе с другими крошечными детьми. Это было бы уместно, если бы только он не был вдвое больше их и наполовину глупее.

— Тебе никогда не надоедает его оскорблять? Не приходится дивиться тому, что Мардук постоянно убегает от тебя.

— Куда он делся на этот раз? Он только что был здесь.

— Желаю удачи в его розыске.

— Не трать зря свои желания. Я не собираюсь больше расходовать силы на поиски Мардука. Если он нужен богам, я оставлю его им.

Мы с Ишарой принесли домой товары, которые мать и отец хотели получить ещё до окончания сбора урожая. Никто и бровью не повёл по поводу отсутствия Мардука. Родители, братья, сёстры, кузены и другие родственники ужинали, не обращая никакого внимания на пропажу моего полоумного братца. Все чувствовали себя обременёнными его присутствием под нашей крышей. Я был единственным, кто осмелился признаться в этом отвращении.

В ту ночь меня разбудил шёпот, доносящийся сверху. Не хотелось сталкиваться с очередными странностями Мардука, но если я не займусь выполнением своих хлопотных обязанностей, все проснутся и будут в гневе. Моей семье наплевать на то, что он делает, лишь бы я не позволял ему позорить наш дом.

Мардук поднял лестницу, ведущую из общей комнаты к выходу на крышу. Взобравшись следом, я нашёл своего бесполезного брата сидящим под мягким бледным сиянием трона Нанна[10]. Его тело раскачивалось взад-вперёд, будто хрупкая тростинка на сухом ветру. Он говорил приглушённым голосом, хотя собеседника не было видно.

Меня озадачила собственная реакция. Я мог бы бросить мелкий камешек в голову Мардука, чтобы вывести его из тупого транса. Однако я подкрался ближе, вслушиваясь в бормотание брата. Голос его стал более густым, а слова не принадлежали юноше с затуманенным разумом маленького ребёнка.

— Колонны тысячами поднимутся из южных песков. Они веками будут сверкать золотом и драгоценными камнями, прежде чем их поглотят безжалостные пустыни забвения. Почему судьба Ирема должна быть иной, чем у этого павшего города без названия? Люди-рептилии и люди-змеи больше не ползают и не скользят по узким залам и аркадам безымянной древности… Эти расы слуг познали разрушительное прикосновение веков, прежде чем всё закончилось. Циклопические мегалиты, недоступные человеческому пониманию, уже рухнули, погрузившись в странные эоны. Глиняные кирпичи и тростниковые плетения примитивных людей не могут выдержать даже ничтожного речного разлива, контролировать который им не по силам. Зиккураты и пирамиды, которые будут приводить в благоговейный трепет лепечущих потомков, ещё даже не зародились в мечтательных умах их строителей, но упадок этих низменных чудес предрешён… Кланы бьются за камни, из которых делают орудия труда. Культы и армии с клинками из железа и неведомых металлов танцуют на вершинах высоких гор и в глубинах дремучих лесов, взывая к славе Древних. Эти люди царапают ногтями грязь и песок как зверьё, над которым едва поднялись. Они только начали навешивать ярлыки своих бессмысленных слов на небеса, не ведая истинных имён существ, прикованных к этим проклятым сферам.

Здесь, посреди непрекращающейся неестественной тирады Мардука, я поймал себя на том, что заглядываю ему через плечо. Он сидел почти так же, как и тем утром на берегу. Однако вместо детской постройки из речного ила перед ним располагался камень странной формы.

Камень был большим, больше, чем Мардук сдюжил бы затащить на крышу. О его форме я не мог ничего сказать наверняка. Чудилось, что он висит прямо в воздухе, так как его вершина достигала уровня глаз моего сидящего брата. Мнилось, что с каждым наклоном моей головы, камень плавно покачивается. В какой-то момент привиделось, что он выгибается наружу, но потом я понял, что заблуждаюсь, а пять его сторон загибаются внутрь себя.

Линии, точки и завитки, вырезанные на гладкой поверхности, представляли собой истинную загадку. Оонана частенько говорила о рисунках на стенах далёких пещер. Но если безумная старуха рассказывала об образах людей и животных, то знаки на камне не изображали ничего, кроме собственных неуместных форм. Я бы поверил, что сам Мардук нанёс эти символы, почерпанные из своего бессмысленного воображения, но где бы он взял инструменты и навыки?

Казалось, мой брат-недоумок делится неким величайшим секретом не только с камнем, но и со светящимся в вышине Нанном. Когда же свет жемчужного сияния Нанна заиграл на резных узорах, я заподозрил, что они двигаются и текут, будто речная вода, формируя новые последовательности. В мерцании этих меняющихся форм я узрел намёки на цвета. Цвета сумерек, листьев тростника, козьей крови, подсушенного ячменя и другие, которым я затрудняюсь дать названия, иллюзорно пульсировали по краям высеченных символьных цепочек.

Вдруг я понял, что Мардук тянет меня за руку. Он лихорадочно пытался завладеть моим вниманием. В шоке и отвращении я оттолкнул его, и он растянулся на спине как черепаха.

— Брат. Я звал тебя. Ты уставился на камень. Ты не слышал. Я звал тебя.

Несвязная речь вновь возобладала над его пустым разумом. Неужели я так долго смотрел на камень? Возможно, ночные демоны сыграли злую шутку с моим сознанием, наполнив его ложными ощущениями. Я решил, что причудливый монолог брата и странности этого камня были всего лишь плодами переутомления.

— Зачем ты притащил камень на нашу крышу?

— Мой камень. Я получил на рынке.

— Ты действительно обменял что-то ценное на бесполезный камень?

— Нет. Это подарок.

— Кто тебе его дал?

— Торговец с юга. Оонана сказывала о нём. У него большой нож. Блестящий. Я видел своё отражение. Оонана говорила, что он владеет магией. Она уверяла, что у него много лиц. Она называла его «безликим». Что Оонана имела в виду? Как он может быть безликим? Я ведь видел его лицо. Только одно лицо. Я не видел крыльев. Оонана утверждала, что он летает. Ночами он летает. Но крыльев нет. Она именовала его «фараоном». Оонана объясняла, что это означает «правитель». Чёрный фараон. Чёрный правитель с юга. Зачем правителю быть торговцем?

— Ты единственный дурачок в деревне, который слушает её бредни. А теперь помоги мне столкнуть камень с крыши и откатить подальше от дома. Отец рассердится, если обнаружит его поутру, собираясь в поле.

— Не толкайся! Мой камень! Чёрный фараон дал мне! Не трогай!

— Говори тише. Все будут в ярости, если мы поднимем шум. Отлично. Оставайся здесь со своим камнем. Я опущу лестницу за собой. Сиди вместе с камнем и историями старой ведьмы. По велению камня можешь даже полетать на пару с тем торговцем, давай. Просто прыгни с крыши, взмахни руками, как ястреб крыльями, и ты упорхнёшь от меня.

Когда Уту отвоевал у Нанна небесный трон, Мардука не было видно. Когда мы все вышли наружу, чтобы закончить сбор урожая, мой полоумный брат и его камень уже исчезли. Я не узрел его ни на одной из крыш, примыкающих к нашему дому, и никто из соседей, выбирающихся из своих жилищ, не заметил ничего необычного.

Я окинул взором фасад нашего дома. Стену украшали только узкие, высоко расположенные окна. Отец опустил наружную лестницу, ведущую на крышу. На земле не было и следа падения камня.

Отец и наши дяди вывели стада за пределы деревни. Животных забивали. Шкуры с них снимали, скребли дочиста, затем растягивали на крыше, придавливая тяжёлыми камнями, и оставляли сохнуть под лучезарным светом Уту. Мы не успеем обработать кости и рога до отъезда торговцев. Придётся довольствоваться тем, что удастся получить за шкуры и мясо.

Мать, Ишара и я отправились в поле вместе с кузенами. С собой мы взяли длинные ножи и серпы из кремня, чтобы срезать стебли пшеницы и ячменя. Мы работали до тех пор, пока сияние трона Уту не достигло зенита славы, после чего сделали перерыв. Один из кузенов принёс корзину с чёрным хлебом и бурдюк из козьей шкуры, наполненный парным молоком.

Пока мы ели в тени несрезанных стеблей, подошла Оонана. Она не обращала внимания на потоки пота, стекающие по костлявому телу. Её неистовый бред не могли унять ни жара, ни голод.

— Южный торговец ушёл. Ушёл ночью. Он летит на юг, в царство великой реки. В ярких одеждах летит он под пристальным взглядом человека-льва из песчаника, а ему поклоняются культы, провозгласившие его своим тёмным владыкой. Он оставляет после себя мерзкое проклятие! Куда бы он ни направился, за ним следуют безумие и разрушение! Даже если каждое колено преклонится в знак почтения перед деревенским алтарём, боги не отсрочат нашу участь!

Прервав свою дикую жестикуляцию, Оонана посмотрела прямо на меня. В её глазах плясало всепожирающее пламя. Взбесившаяся старуха набросилась на меня как зверь. Она повалила меня на землю, ударив в грудь руками с острыми ногтями. Среди криков и проклятий её пальцы раздирали мою кожу. Своей свирепостью Оонана обратила в бегство всех цапель и жаб с места хаоса.

Мать и Ишара попытались оттащить старуху, но та с невероятной силой отбросила их в ячмень. Я схватил кремнёвый серп, лежащий рядом, и взмахнул им по широкой дуге. Остро заточенное лезвие глубоко вошло Оонане в бок. Ошеломлённая старуха, пошатываясь, отступила.

Собрались зрители, привлечённые звуками перепалки. Оонана протиснулась сквозь толпу, отталкивая всех, кто пытался протянуть ей руку помощи. Она подбежала к реке и спрыгнула с берега в воду.

Чудовище лежало в ожидании трапезы. Когда Оонана с плеском упала в тёмную воду, огромная зубастая рептилия поднялась, чтобы забрать её. Челюсти сомкнулись и унесли обречённую старуху в непроглядную глубину.

Я провёл лезвием серпа по земле, стирая кровь. Все зеваки вернулись на свои участки земли. Боги решили больше не защищать Оонану. Будь то зверь, наводнение или голод, но те, кому предначертано умереть именно так, неизменно встретят свою судьбу. Они отправятся в Мир Без Света, чтобы пить пепел и есть глину.

— Тигран, ты уверен, что не ранен?

— Оонана была слаба даже в своей ярости. Я в порядке, Ишара.

— Возможно, ей тоже приснился злой сон. Может статься, её старческий разум не вынес такого бремени, и именно поэтому произошёл этот припадок.

— Какой злой сон?

— Мама призналась мне, что прошлой ночью их с отцом преследовали ужасные видения. Наших дядюшек, тётушек и кузенов они тоже не обошли стороной. Но все впечатления домочадцев ограничились лишь смутными ощущениями страдания и тревоги, а ещё затяжным чувством обречённости, сопровождаемым демонической музыкой. Мой дурной сон оказался гораздо более ярким.

— Что ты видела?

Когда Мардук изливал мне в ухо бессвязные воспоминания о своих снах, они в основном бесполезно стекали на землю. Моя сестра же, хотя и имела склонность к полётам фантазии, была трудолюбива и уравновешена. Рассказам Ишары о её сновидениях я охотнее верил и внимательно слушал.

— Сначала я видела только необъятную чёрную пустоту. Я слышала ту же музыку, что и наша семья в ночном кошмаре, — жестокий бой барабанов и негармоничный вой флейт. Огни, похожие на яркие факелы, мерцали в бескрайних просторах, но всё оставалось тёмным. У меня сложилось мрачное впечатление, будто я иду по бесконечному кладбищу. Эти световые скопления, зависшие в безбрежности пространства, казались мёртвыми, словно несчастные люди, зарубленные в поле бессердечными разбойниками… Вдруг из вязкого шлейфа гулкой пустоты возник возвышающийся храм. Он был сложен из массивных глиняных кирпичей. Они оказались настолько крупными, что, полагаю, потребовалось бы выгрести целый берег реки, чтобы сделать один кирпич для этого чудовищного дома богов.

Ярусы пирамидой вздымались на огромную высоту. Четыре крутые тропинки, изрезанные ступенями, вели к неизмеримо высокой вершине. Из внутренних помещений доносились стоны агонии и раскаты безумного смеха… Затем я узрела Мардука. Он с триумфом спускался с вершины храма. На его лице застыла свирепая решимость. В глазах читались коварство и злоба, каких я никогда прежде не видела. Тигран, пожалуйста, скажи, что делает Мардук? Ты же присматриваешь за ним. Где он?

— Я не знаю. И не хочу знать.

Той ночью мои кулаки яростно сжались, поскольку бредовый шёпот брата вновь послышался с крыши нашего дома. Его исковерканная речь лишь поддерживала меня в состоянии раздражённого бодрствования, но не разбудила. Что пробудило меня, так это тяжёлый пульсирующий звук ветра, как будто воздух потревожило биение больших крыльев.

Прежде чем подняться на крышу, я взял обсидиановый нож отца. Я спрятал клинок, но без колебаний прибегнул бы к нему в случае необходимости. В тот день я уже освободил мир от одного безумца.

Мардук снова смотрел на камень, произнося фразы со скрытым смыслом. Он не умолкал, а ночная тишина усиливала его слова, возможно, только для моих ушей. Сегодня его лихорадочные мысли казались ещё более странными. Словно дикий бред Оонаны, которой было отказано во входе в Мир Без Света, передался моему брату.

— Старуха унесла в небытие секреты своего происхождения. В её крови текла память предков о плоти, переваренной в их желудках. То не мясо оленей и мамонтов, чьи кости оставлены в давно забытых пещерах ещё до Великой Оттепели. Упругая мякоть, счищенная с бедренных и малоберцовых костей, была истинным наслаждением… Проклятому роду пришлось бежать в далёкий Ленг. Лишь эта смрадная старуха осталась донимать людей, хотя она предпочитала трапезничать их разумом и здравомыслием, оставляя живую плоть гнить на костях. Тем не менее, пир упырей будет возобновлён. На залитом дождями острове мрака, лежащем далеко на северо-западе, Великая Мать уже возвестила своим детям призыв пожрать царапающийся и визжащий двуногий скот, считающих себя разумным.

Мардук был гнуснейшим паразитом в нашем доме с того злопамятного дня, когда отец спас его от верной смерти на бесплодном склоне холма. Его бестолковое выражение лица и обрывочная манера говорить изводили меня, будто рой оводов. Моей семье он приносил лишь позор и разочарование.

Однако никогда прежде я не испытывал к нему столь лютого отвращения. В омуте его нечестивой, загадочно шокирующей речи таилось нечто чуждое человеческой природе, что, по моему мнению, делало само существование Мардука порочным. Богопротивные слова, срывающиеся с его губ, подтвердили, что сегодня я очищу мир от двойной мерзости.

Я оберегал глаза даже от мимолётного взгляда на переливающийся камень, обладающий изменчивой формой и внушающий невообразимый ментальный ужас. Я бросился на своего чудовищного брата, когда он обратил на меня взор. Молочная пелена спала с его глаз, и в их глубине я узрел запретные тайны, нетерпеливо ждущие своего часа, чтобы вырваться наружу. Стремясь навсегда похоронить эти секреты, я повалил Мардука.

Я прижал его шею к краю крыши, оставив голову висеть над пыльной дорожкой внизу. Свет Нанна плясал на зазубринах обсидианового ножа. Глянцевый чёрный клинок блеснул у горла Мардука. Его почти закатившиеся глаза взглянули на меня в последний раз.

В это мгновение я поймал взгляд моего слабоумного брата, в котором читался прежний безобидный дух. Рядом с его плечом лежал многоцветно мерцающий камень, скатившийся сюда во время потасовки. Зрение предало меня, и глаза приковались к дразнящим тайнам, хороводящим на его поверхности, испещрённой загадочными знаками.

Невыносимые истины Времени и Пространства проникали в мой мозг словно черви, созревающие на разлагающемся трупе. Этот камень услужливо распахнул для меня врата в миры, которые не должны существовать. Я был свидетелем угасания звёзд, поглощающих собственный свет, чтобы накормить своих пленённых хозяев. В пещерах, достаточно обширных, чтобы вместить все реки нашего мира, я наблюдал орды извивающихся тел, жмущихся к стенам Внутренней Земли. Эти твари ждали призыва к пробуждению, который провозгласил бы наступление новой эры охоты. Мои мучительные озарения беспрерывно сопровождались какофонией флейт и барабанов, доносящейся с разных концов вечности.

Когда мой изломанный разум вернулся на крышу родительского дома из запредельных бездн, я обнаружил, что остался один на холодном ветру. Мёртвый Мардук и разбитый камень лежали там внизу, на земле. Стоя на коленях в ошеломлении, я всё ещё ощущал жжение в ладонях, схвативших зловещий камень как оружие против брата. Безумие мудрости не позволило мне пощадить его.

Среди фрагментов звериных костей и обломков камней, разбросанных в пыли, обострившиеся чувства уловили движение, но не моего брата. Аморфное существо, напоминающее греховную помесь слизня и змеи, скользило к телу Мардука. В гротескных оттенках чёрного и зелёного оно представлялось взору слабо светящимся смешением пузырей и глаз, смотрящих повсюду, но ничего не видящих.

Оставляя вязкий слизистый след и источая зловоние, которое поднималось на высоту большого дерева и атаковало мой нос, полужидкое чудовище заползло на Мардука. Оно сплющилось и растаяло, приблизившись к его лицу. Нездоровое любопытство и нерушимая семейная связь заставили меня спуститься по наружной лестнице, чтобы осмотреть брата.

Рана, которую я ему нанёс, делала это невозможным, однако Мардук поднимался на ноги. Поначалу он игнорировал меня, сосредоточив внимание на осколках своего драгоценного камня. Он выбрал один — с множеством граней и углов, мерцающих светом, отличным от небесного сияния Нанна. Мардук крепко сжал осколок в кулаке и не выпускал из рук на протяжении всего нашего последнего противостояния.

Кровь ещё не запеклась на его лбу, но рана, оставленная ударом мерзкого камня, затянулась с неестественной быстротой. Кости, сломанные при падении, снова срослись. Глаза стали ледяными и умными. Безумие, вызванное необузданной магией камня, исчезло из ауры Мардука, однако по осанке было ясно, что в него вселилось некое существо.

— Трапецоэдр несовершенен, но впереди целые эпохи, чтобы это исправить.

— Кто ты такой, что украл моего брата?

— Вдруг тебе стал небезразличен тот, кого всю жизнь проклинал? Он больше не будет обузой, и всё же ты не рад. Дурачок исполнил своё предназначение, и ему пришёл конец. Родился восходящий бог Мардук[11]. Мои глаза видят столетия вперёд и назад. Я превращу это убогое скопление лачуг в могущественный город, а твою расу — в цивилизацию. Я воздвигну храм из глины, дерева и костей. С его вершины молитвы достойных устремятся в отдалённые сферы как свет маяка для Великих Древних.

Я тщетно искал на земле обсидиановый отцовский нож. С растущим отчаянием я понял, что тот остался на крыше. Мардук победно улыбнулся, почувствовав мой страх.

— Не надейся убить меня. Это невозможно. Тебе не суждено познать славного бремени моего ига. Ты пойдёшь на север и покинешь плодородные земли. В угрюмейшем уголке высокогорья ты заложишь фундамент своего злосчастного потомства. Тяготы беспрестанного притеснения будут терзать твой род, и он, обречённый на горькое прозябание, никогда не изведает триумфа.

Я не мог защититься от гипнотической силы его приказа. По чужой воле ноги сами понесли меня прочь от дома и деревни. Утешительная безопасность тяжёлого труда осталась позади. В тёмном мире, простирающемся передо мной во всех направлениях, я шагал на север, навстречу сокрушительной свободе неизвестности.

Несмотря на все жуткие пророчества, поджидающие своего исполнения среди далёких горных вершин, беспощадное давление переданных мне секретов гарантировало, что мир никогда больше не будет выглядеть таким же светлым, как прежде. Ещё долго после того, как имена наших богов канут в могилу веков, над всем сущим будет довлеть покров тьмы. В обречённой вселенной, где в тенях таятся вечно голодные упыри, а слабоумные болваны перерождаются в тиранических богов, как может надежда пережить взлёт и падение царств из песка и камня?

Перевод: Б. Савицкий, 2023 г.

Альтер С. Рейсс

ХРОНИКА АЛИЯТА, СЫНА АЛИЯТА

Alter S. Reiss — The Chronicle of Aliyat Son of Aliyat(2011)

От автора: Я принимал участие в раскопках двух важных для филистимлян мест: Ашкелона и Тель-эс-Сафи, который идентифицирован как филистимский Гат. Рассказ «Хроника Алията, сына Алията» основан на моём опыте работы там и интересе к ранним текстам. Я позволил себе некоторые вольности в отношении истории. Например, считается, что землетрясение 760 г. до н. э. произошло до проказы Уззии Иудейского, и это было вопросом геологии, а не теологии.

На пятнадцатом году правления Алията, сына Алията, сына Обедагона, из рода Каллиота, в город Ашдод прибыл изгнанник из горного царства Иудейского.

Стражники у ворот стали насмехаться над чужаком, закрывающим лицо платком. Тогда незнакомец отцепил ткань от одного уха, чтобы был виден уголок лица.

Когда стражники узрели, то лишились дара речи от страха и пали ниц.

Известие быстро дошло до царя, и он приказал привести чужеземца.

— Кто ты, иудей, что явился в мой город, скрывая лицо под платком, и перед кем в страхе преклонились стражники у ворот? — спросил царь.

— Выслушай меня, о царь Ашдода, — ответил незнакомец на старом ашдодском диалекте. — Горная Иудея подобна палке, прогнившей в сердцевине своей. Меня прогнали, и я обрёк её царя на проказу, а народ — на заклание. Я пожаловал к тебе, Алият, сын Алията, чтобы предложить драгоценные дары, благодаря которым враги твои будут отброшены, а стены города поднимутся до самих небес.

Услышав это, вельможи, находящиеся при дворе, засмеялись, говоря:

— Кто же пришёл к трону Ашдода и изъясняется на старом ашдодском диалекте? Пусть он возвращается в Иудею, где в горах босиком пасёт овец, испив молодого вина.

И действительно, ноги странника были босы, а плащ покрывала дорожная пыль.

— Отрадно, что вы веселитесь, о дети Ашдода, — сказал незнакомец. — И славно, что радуетесь, о сыны Каллиота. Иудея опустошила вашу землю вплоть до равнины Газы и возводит новые города. На севере Ассирия становится сильной и гордой, а её арсеналы полнятся стрелами, жаждущими крови. Отрадно, что вы веселитесь, и славно, что радуетесь.

Лишь Алият, сын Алията, из рода Каллиота, не смеялся и не потешался.

— Тогда яви нам, — велел он, — доказательство даров, которые предлагаешь.

— Конечно, о царь Ашдода, — молвил чужеземец. — Пусть приведут раба и рабыню.

Когда тех привели, он перстом своим указал на них. Рабов моментально поразила проказа, и лица их побелели от недуга, а сами несчастные упали на землю.

— Так сделал я, — объявил незнакомец, — с Уззией, сыном Амазии, изгнавшим меня из горной Иудеи. Тот, кто был могущественным царём, теперь заперт в доме за пределами столицы, и даже рабов не пускают туда, чтобы те не осквернились. Так поступлю я со всеми врагами Ашдода и с теми, кто замышляет предательство или измену.

Придворные изумились и ужаснулись, глядя на страдания раба и рабыни.

— Чего же ты хочешь, — задал вопрос Алият, сын Алията, — в уплату за то, что сделаешь для нас?

— Постройте храм длиной и шириной в пятьдесят локтей, с крышей из крепких брёвен, где я мог бы молиться моему богу и совершать обряды так, чтобы никто их не видел и не оплевал.

Строители Алията, сына Алията, возвели из прекрасного тёсаного камня храм длиной и шириной в пятьдесят локтей. Снаружи украсили золотом и драгоценными камнями, и только чужеземцу дозволялось входить в храм. Для жертвоприношений приводили туда быков и свиноматок, а ещё рабов и рабынь. Вскоре незнакомец выполнил своё обещание и принёс дары Алияту, сыну Алията.

Какое-то время чужеземец беседовал со жрецами Ашдода, делясь некоторыми тайнами. Он поведал им многое из того, что они знали, а потом забыли, и что их беспокоило. Габридагон, не имеющий отца, верховный жрец Молоха[12], совершавший ужасные обряды и охранявший тайны своего храма, подолгу разговаривал с этим человеком. Затем его охватил великий страх, заставивший бежать из города Ашдода и больше не приближаться к землям филистимлян.

Увидев, что мудрость не очень-то и востребована, незнакомец принялся раздавать людям иные дары. Дал золото и серебро, прекрасное вино и маковый сок. Рабов и рабынь, красивых и трудолюбивых. Послушных лошадей, сильных в работе, и отборное зерно, заполнившее хранилища без труда жнецов.

Дары, преподнесённые царю Ашдода, оказались куда как больше этих. Враги Алията, сына Алията, среди знати и жрецов были поражены язвой, или с ними случались смертельные припадки, или их находили на суше с животами, наполненными водой, словно у утопленников. Ашкелон склонился в поклоне перед Ашдодом. Правитель Газы стал отсылать дань без задержек, видя укрепление могущества Ашдода.

По мере увеличения даров, раздаваемых чужеземцем, повышалась и цена. В храм сотнями приводили животных и рабов, чтобы утолять голод неведомого бога. Даже кровь жертв не покидала пределы храма, и дым от жертвоприношений не поднимался к небу.

В юности Алият прислушивался к голосу народа, но когда укрепился во власти, то перестал слушать горожан, жрецов ашдодских богов и представителей знатных родов. Как только погибал очередной недоброжелатель, царь отправлял его сыновей и дочерей в храм скрытого бога, откуда они никогда не возвращались.

В те дни верховным жрецом Дагона[13] в высоком храме Ашдода был Мелихибал, сын Абедизевува, сына Амнона Израильтянина. Его поразила почечная язва, и он умер в своём храме, совершая утреннее подношение. Народ сильно опечалился, так как любил Мелихибала, нелестно отзывавшегося о безымянном жреце неведомого бога.

Ишбал, сын Мелихибала, когда узнал о смерти отца, рвал волосы на голове, резал свою плоть ножом, но делал это в тайном месте, чтобы никто не знал о его горе, и носил поверх вретища богатую одежду. «Когда царь услышит, что я не оплакиваю отца моего, — говорил Ишбал в сердце своём, — он поставит меня верховным жрецом Дагона в высоком храме Ашдода вместо него. И когда Алият придёт, чтобы принести жертву в праздник убывающей луны, я убью его ударом тяжёлого жреческого жезла. Так будет отомщена кровь отца моего». Ибо Ишбал знал, что смерть отца исходила от царя.

И случилось так, что Алият, сын Алията, сделал Ишбала, сына Мелихибала, верховным жрецом вместо почившего отца. В праздник убывающей луны, когда царь приносил жертву, Ишбал, сын Мелихибала, обрушил на его голову тяжёлый жреческий жезл. Кровь брызнула фонтаном, и оборвался жизненный путь Алията, сына Алията.

Увидев, что сделал верховный жрец, некоторые из сильных людей царя, которые были его стражей, пронзили мечами грудь Ишбала, сына Мелихибала, и тот испустил дух на алтаре Дагона. Но сердца народа, присутствующего в храме на празднике, не были на стороне царя, и горожане вынули горящие шесты из жертвенного огня. Теми шестами избивали сильных людей царя до смерти. Затем толпа выплеснулась на улицы Ашдода.

Многие потеряли отцов или матерей в храме изгнанника из Иудеи. Многие потеряли сыновей или дочерей и видели, что земля их отдана чужаку, а правление Алията, сына Алията, стало ненавистным. Горожане подошли к царскому дворцу, разорили его, перебили всех слуг и придворных. Лишили жизни и Яншуф, царскую жену, и Реуму, наложницу, и сыновей Алията, так что правящая ветвь рода Каллиота полностью засохла.

Из разгромленного дворца люди пришли к храму чужеземца, в котором тот заперся, прослышав о смерти царя.

Медные ворота храма имели высоту в десять локтей. Толпа остановилась, не зная, что делать, поскольку ворота оказались слишком крепкими.

Тогда Зарикаш, сын Балнатана, могучий полководец, взял топор и срубил огромный платан, растущий неподалёку. Народ сделал таран из древесного ствола, чтобы силой открыть ворота храма.

Когда таран впервые ударил по воротам, изнутри раздался голос.

— Слушайте, жители Ашдода, и слушайте, сыны филистимские. Сегодня вы убили царя и пролили кровь царевичей. Вернитесь в свои дома и покайтесь в преступлениях, чтобы не быть непременно уничтоженными.

И в тот же миг всё золото и серебро, розданное незнакомцем, превратилось в слизь и грязь.

Когда таран во второй раз ударил по воротам, изнутри вновь донёсся голос.

— Слушайте, жители Ашдода, и слушайте, сыны филистимские. Баал не защитит вас, и Дагон отвернулся. Ашторет в слезах скрылась, и Зевув[14] удалился. Возвращайтесь в свои дома, чтобы последний из богов этой земли не покинул вас.

И в тот же момент зерно, которым чужеземец наполнил хранилища, полностью сгнило.

Когда таран в третий раз ударил по воротам, изнутри опять послышался голос.

— Слушайте, жители Ашдода, и слушайте, сыны филистимские. Иудея становится слишком гордой, и Эдом расширяет границы. На севере Ассирия собирает войско и готовит провиант для завоевательного похода. Только благодаря силе Ашдод выстоит, а если навредите мне, то лишитесь третьей её части.

И тут же лошади, рабы и рабыни, подаренные чужаком, перевоплотились в бесформенных тварей, раздирающих плоть своих владельцев.

Когда таран в четвёртый раз ударил по воротам, створки распахнулись, и из храма вышел дух тления. Некоторые горожане упали замертво, вдохнув ядовитое зловоние, а многие заболели и не смогли оправиться. Однако народ продвигался вперёд и уже собирался войти в храм, как вдруг явилось нечто, подобного которому никогда не видели и не должны видеть.

Скрытый бог показался одним похожим на морского спрута, а другим — на гигантскую лягушку, но все понимали, что это истинное зло, и спасались бегством, закрывая лица, чтобы только не смотреть на него. Мужчины, штурмовавшие ворота, бросились наутёк, лишь Зарикаш, сын Балнатана, поднял свой острый меч и ударил чудовище. Но это не помогло. Когда лезвие коснулось шкуры существа, рука Зарикаша отсохла, а сам он лишился чувств там, где стоял.

Храмы Дагона и Баала были разрушены. Священные деревья Ашторет вырваны с корнями, статуи прочих богов повержены, а жрецы поражены безумием или перебиты. Городские ворота Ашдода напоминали открытые раны, откуда струились потоки беженцев, словно горячая кровь.

Камни трещали там, где проходил неведомый бог, покинувший храм, и подземные воды отступали. Вдруг земля разверзлась, и образовавшаяся пропасть поглотила и чудовище, и храм, и изгнанника из Иудеи, и дома, и большинство жителей Ашдода.

Тогда заголосила сама земля:

— Горе мне, что такая мерзость взята в сокровенные глубины мои!

И случилось великое землетрясение, дошедшее даже до Моава и самых дальних пределов Египта. На жертвеннике скрытого бога погибли десятки тысяч несчастных, а от землетрясения — мириады. И Атишуф, сын Менелегара, который был среди тех, кто нёс таран к воротам храма, запел такую песню:

Башни Ашдода разрушены.

Гордость Газы сломлена.

Род Каллиота угас.

Корона филистимская потеряна.

Горе нам, детям Дагона.

Скорбим мы, последовавшие за Каллиотом с Запада.

Горе нашим сыновьям, обречённым на рабство.

Горе нашим дочерям, обречённым на рабство.

Башни Иерусалима разрушены.

Гордость Самарии сломлена.

Нет камня на камне в Лахише.

Гезер превратился в руины.

Кто поможет нам, когда ассирийцы придут?

Кто защитит от мечей Севера?

Арам повержен, Египет стал ямой разложения,

И вся наша сила утрачена.

Когда земля поглотила неведомого бога, некоторые больные исцелились, а обморочные очнулись. Ни один из пришедших в себя людей не рассказывал о том, что видел в беспамятстве, но всех их охватывал великий страх, когда они долго смотрели на морские воды или созерцали свет звёзд.

Зарикаш, сын Балнатана, уцелевший лишь чудом, стал царствовать в Ашдоде после Алията, сына Алията. Правая рука Зарикаша была парализована с того момента, как он ударил чудовище, а ещё его донимали ночные кошмары. На двадцатом году правления Зарикаша, в то время года, когда влияние звезды Собаки наиболее сильно, из глубин океана поднялись на поверхность диковинные рыбы. Увидев это, Зарикаш сбросился с самой высокой из дворцовых башен, и никто не мог объяснить почему.

Балдад, сын Зарикаша, из рода Балнатана, царствовал в Ашдоде семь лет. Затем он заболел горячкой крови и умер, а на трон взошёл Атишуф, сын Балдада, из рода Балнатана. На тридцать втором году своего правления Атишуф, сын Балдада, был пленён ассирийцами. Сам он, как и весь его род, сгинул на чужбине за Евфратом.

Перевод: Б. Савицкий, 2023 г.

Дэвид Т. Сен-Албанс

ЖИЗНЬ МАСТЕРА

David T. St. Albans — The Life of the Master(1984)

(Биография Абдула Альхазреда, написанная его учеником Эль-Раши)

Переведено Дэвидом Т. Сент-Олбансом (Директор по историческим древностям, Мискатоникский университет, Аркхем, Массачусетс).

Введение для перевода текста Эль-Раши.

Таинственный «Безумный араб» из Дамаска, известный как Абдул Альхазред, предполагаемый автор «Некрономикона» (называемого «Аль-Азиф» в арабском мире) и поэт Йемена, долгое время был персонажем, окутанным туманом небылиц, мифов и россказней. За долгие годы был сделан вывод научным сообществом, что сам «Некрономикон» является ложным томом, возможно, даже мистификацией, но, скорее всего, простым бредом араба, приверженца периферийных сект гностической мысли. Книга, возможно, была предназначена для того, чтобы вызвать страх и ужас перед «Великим Злом», которое было для гностиков «Демиургом», создателем всех материальных вещей. Эта книга попадала во всё более разносторонние руки, что привело к тому, что люди стали поклоняться описанным в ней отвратительным демонам, а не остерегаться и презирать их. Были сформированы тайные культы; из них культы Ктулху и Йог-Сотота были двумя самыми известными.

В конце концов, с наступлением эпохи Просвещения, этому бессмысленному поклонению был положен конец, и эти культы подверглись насмешкам со стороны других авторов. Позже, предположительно, писатели в жанре ужасов — Лавкрафт, Чамберс, Дерлет, Блох и др. воскресили впечатляющие образы Ктулху и Шуб-Ниггурат и других описанных в «Некрономиконе» демонов и использовали их в своём творчестве, чтобы внушать страх своим читателям, не говоря уже о восторге.

Однако сегодня благодаря различным исследованиям и раскопкам, проведённым профессором Саймоном Хаасе из Университета в районе Южного Йемена в конце семидесятых и начале восьмидесятых годов, стало известно, что Абдул Альхазред действительно существовал. Мало того, он вызывал суеверный страх и отвращение у жителей всей Аравии ещё при жизни, в период около 700 гг. н. э. То, что он был своего рода провидцем, толкователем снов и предзнаменований, а также исследователем и основателем тайной школы, имеющей какое-то значение в то время, теперь, как известно, невозможно опровергнуть.

Имена пантеона этой школы верований такие же, как и имена в «Некрономиконе», когда-то страшные, потом забытые, высмеиваемые и вновь воскрешаемые на протяжении веков. Они действительно являются «мёртвыми именами», как предполагает перевод слова «Некрономикон» (necro: мёртвый, nomicon: книга имен). Являются ли эти имена символическими или аллегорическими, или истинными именами давно забытых богов древности, воскрешёнными поэтом Альхазредом для своего культа, или же они являются настоящими именами существ со звёзд и из других измерений, которые побывали на нашей планете несколько эонов назад, и которым поклонялись древние люди в своём невежестве — существ с маловероятными именами Азатот, Ктулху, Ньярлатотеп, Биатис и Шуб-Ниггурат — нам ещё предстоит узнать. Ни одна из этих теорий в её нынешнем виде не является невозможной или маловероятной. Ученики Альхазреда горячо верили, что такие существа существуют и постоянно замышляют гибель человечества. Они верили, что существа эти живут вечно, не могут быть убиты, обладают сверхъестественными способностями восприятия, могут обращаться к сознанию людей из своих многомерных тюрем, ища спасения и испытывая неутолимую жажду человеческой крови и душ. Они верили всему, что сейчас написано в «Некрономиконе».

«Некрономикон» не обязательно является истинным представлением фактов культа Альхазреда или точных слов безумного араба. Но в тоже время не всё в нём ложно. Большая часть материала была действительно написана в восьмом веке нашей эры человеком, который истинно был учителем и главным мастером одного из мировых культов странников. Мы можем взглянуть на него в историческом смысле как на учителя последней политеистической религии в быстро развивающемся монотеистическом мире — мире, быстро становящимся враждебным по отношению к еретикам и неверующим. Абдул Альхазред, возможно, был одним из преследуемых религиозных мыслителей, столь распространённых позднее в истории. Как бы то ни было, теперь выяснилось, что Безумный араб был настоящим историческим персонажем.

В месте раскопок № 54 в Южном Йемене, в окрестностях города Таиз, в 1982 году профессор Хаасе обнаружил документ, имеющий большое значение для историков и антикваров всего мира. Этот документ называется «Жизнь Мастера», который был написан неким Эль-Раши, учеником поэта, в 742 году н. э. — предположительно написан на том самом столе, на котором Алхазред писал свой «Некрономикон», в доме поэта в Йемене. Документ был найден в основании сгоревшего дома в состоянии сохранности, сравнимом с состоянием лучших из сохранившихся свитков Мёртвого моря. Он был запечатан воском в зелёной металлической шкатулке (из сплава, что пока не был опознан), которая была завёрнута в пропитанную маслом ткань. Вместе с биографическим документом было также помещено в свинцовую трубу то, что, как теперь полагают, является оригинальным первым рукописным вариантом книги Альхазреда, которую мы сегодня знаем как «Некрономикон»!

Это, безусловно, заслуживает внимания и является очень важной находкой для нашего Мискатоникского университета, давнего хранителя таких редких книг, как «Книга Дзиан» и латинский «Некрономикон». Университет, однако, зарезервировал документацию оригинального арабского «Некрономикона» для более поздней даты, ожидая дальнейших процедур датирования и перевода. Однако, так мало известно о самом поэте из Йемена, что мне пришлось перевести и задокументировать текст Эль-Раши, его ученика, последователя и посмертного биографа. Этот перевод публикуется без сокращений в очень ограниченном издании для прочтения сотрудниками университета и другими известными людьми.

Примечание: даты в тексте были переведены с арабских календарных лет и месяцев на современные для удобства чтения.

Д. Сент-Олбанс, доктор философии

Мискатоникский университет,

9 сентября 1983 г.

Перевод:

Был рождён в 712 году н. э.[15] в городе Табез двадцать первого дня января человек, которого многие назовут Мастером и Учителем Старой Веры. То есть веры, которая пришла до Мухаммеда, до Авраама из Халдеи, да, даже до Ноя, Пророка Потопа. До того, как люди «Книги» вышли из Месопотамии, была Вера. До того, как Еву соблазнил змей Йиг, отец обмана, Вера была уже древней в пустоте. В далёкой Хайбории знали о Вере; в Атлантиде была Вера и были гонения за свои убеждения.

Учитель, который возродил старую веру в пространстве между небом и землёй, говоря языком могущественного джинна, родился и получил имя Абдул Ашиф Бетель Мухаммед Альхазред, сын серебряных дел мастера Абдула Мухаммеда Халаса Альхазреда, богатого жителя Табеза. Мать Учителя была грешной женщиной, проституткой, спасённой верой Мухаммеда Пророка Аллаха и вышедшей замуж, когда была обременена ребёнком.

В детстве Учитель быстро проявил свой интеллект и стал знатоком изучения «Корана» и других книг Авраама и Моисея, а в искусстве математики его нельзя было превзойти. Он обучался у лучших учителей мировой истории, истории своего и других народов земли. Мастер в возрасте одиннадцати лет затмил даже самых прилежных учителей. В возрасте шестнадцати они уже его называли «учёным». В возрасте двадцати лет он женился на племяннице губернатора Табеза — Рахель Садиз и она родила ему двух детей мужского пола, Абдула и Мета.

Зимой в год двадцать четвёртого дня рождения, когда он ждал появления третьего ребёнка, Учителя охватило странное недомогание, и он внезапно потерял работоспособность в конечностях и дар речи. Его лечили хорошие арабские врачи, но всё безрезультатно. Раввины из Иерусалима были призваны осмотреть его. Они объявили, что душа Абдула Альхазреда покинула его тело и что он был одержим демоном. Из-за этого печального диагноза у Рахель случился выкидыш, и она потеряла своего третьего и последнего ребёнка.

Было замечено, что глаза Учителя некоторое время светились странным светом, но сам он не мог ни принимать пищу, ни одеться. Через несколько месяцев он начал говорить как младенец, затем как ребёнок, и только через ещё несколько дней он заговорил снова, как говорит человек, но с новым голосом и новыми идеями. Он потратил своё богатство, унаследованное от отца, и приданое своей жены на приобретение некоторых невероятно древних свитков и пергаментов. Он финансировал караваны, направляющиеся в далёкий Катай и в Африку, и проводил тайные беседы с греческими учёными и часто посещал дома людей, которые приносили знания из Индии и Европы. Он публично отказался от веры Мухаммеда, поклявшись, что это суеверие и маскарад. Это принесло ему дурную славу среди людей Табеза, которые когда-то любили его. Он больше не общался с женой и не посещал своих детей, и отдалился от всех родственников. Он свободно говорил на языках, которые никогда не изучал, и преподавал формы математики, выходящие за пределы знаний Табеза. Он стал отшельником и его никогда не видели за пределами дома при дневном свете. Его дом был закрыт плотными шторами, а еда и необходимые товары ежедневно доставлялись к его двери. Говорили, что он изобретал вещи в своём доме, которые могли бы убить здорового человека, просто взглянувшего на них. Дворяне и доктора Табеза сделали вывод, что он одержим Сатаной и стремились изгнать его из своего города навсегда.

Поздним зимним вечером солдаты халифа и губернатора Табеза ворвались в дом Учителя и нашли свитки и пергаменты на темы некромантии, колдовства, оккультных и гностических доктрин; также они обнаружили старинные таблички и статуэтки древних богов, таких как Баал, Молох и других. Повсюду они видели признаки колдовства и чудес, от которых они отводили глаза, чтобы не умереть. Все они были за то, чтобы изгнать Учителя из Табеза навсегда. Тем не менее, Учитель поклялся: «Эти вещи перед вами для меня значат меньше, чем ничего. Все они основаны на ложной доктрине и достойны презрения. И всё же я отыщу секреты Врат и познаю тайны Хранителя Врат! Затем я освобожу своих людей от смерти Времени!»

Эти слова, однако, только разозлили солдат и учёных людей Табеза, которые сопровождали их. И поэтому Учителя жестоко избили, его одежду разорвали на части, а самого его потащили к халифу. Затем халиф Йемена в Таизе публично высмеял Учителя и остриг его волосы, а затем даже без обуви на ногах Учитель был изгнан из Йемена в пустыню.

Его жена, которая поначалу была единодушна с халифом, вскоре опомнилась и раскаялась, вспомнив прежнее состояние мужа, и поэтому закрылась в своём доме на сорок два дня тайного траура.

Учитель много рассказывал нам о тех днях своего несчастья спустя много лет после того, как стал нашим Учителем. Долго бродил он в «Пустой четверти». Будучи больным и умирающим от жажды, он, тем не менее, был спасён бедуинами Аль-Раяды, которые ещё не обратились на путь Мухаммеда, но поклонялись Аврааму как своему истинному отцу. Они приняли Альхазреда как потерянного святого человека, и поэтому накормили и одели его. Несколько смелых душ он увёл в пустыню после своего выздоровления, разыскивая многоколонный Ирем. Он действительно нашёл и ходил по древним улицам этого легендарного города, беседуя в мыслях с демонами того места. Многое он почерпнул из покрытых иероглифами столбов Ирема. И всё же он вернулся из этого ночного города без единого спутника и принёс из него шкатулку из зелёного золота, какой люди никогда не видели. И снова он рискнул и отправился через Красное море с другой группой в поисках мифического Безымянного Города. Мужественно он отправился в тот ужасный бастион старшей расы в Египте. Этот город, как он клялся, он нашёл, обыскал и исследовал. Кроме того, он клялся, что с того дня и до его превосходства, злые демоны этого запретного места, полулюди, полу-крокодилы, постоянно искали его, чтобы уничтожить его и знание о них вместе с ним, потому что он богохульничал против их языческих храмов Старших Богов. Пересекая снова Красное море по пути в Йемен, он попал в шторм ужасной силы, порождённый демонами, и множество странных сокровищ были потеряны, упав в море с его корабля. Все, кто был на борту, кроме него, также исчезли навсегда. И всё же Учитель был спасён судьбой и брошен на берегах северной Аравии.

Через два полных года он был спасён другими бедуинами, приверженцами Мухаммеда. Они привели его в Мекку, и там он получил помощь, а позже отправился в Йемен с караваном, направившись в Табез, что рядом с Таизом. Там он посетил старейшин веры Мухаммеда и умолял их восстановить его положение и прежний статус, сказав: «Я долго сражался в пустыне с моим противником (шайтаном) и демоном, который овладел мной, и силой Аллаха бросил его во тьму внешнюю!» Но по правде говоря, он ничего не мог вспомнить с того времени, как заболел. Странный свет исчез из его глаз, и старейшины испытали его, обнаружив, что он крепкий и здоровый, спасённый возрождённой верой в Мухаммеда. Поэтому он был восстановлен на прежнем месте и снова поприветствован в своём доме.

Таким образом, он жил в течение многих месяцев в качестве учителя и учёного, пока однажды вечером не был удивлён тому, что его призвали во снах к месту за пределами Табеза, где он нашёл некогда захороненную шкуру рептилии, в которую были завёрнуты глиняные таблички ассирийской формы, а также керамические фрагменты, изображающие демонов полулюдей полу-крокодилов. Они стояли на всех четырёх ногах, поклоняясь богу, который был ужасен обликом, со щупальцами, похожими на щупальца кальмара на лице, когтями, как крабовые конечности, и крыльями, похожими на крылья летучей мыши. Он понятия не имел, что это значит, и не мог прочитать ассирийские таблички. Тем не менее, он знал, что это он сам похоронил здесь эти предметы, которые принёс из Безымянного Города, и было это сделано, когда он ещё был одержим! В другой раз его привели во сне к месту бедуинов Аль-Раяда, которые распластались перед ним, называя его «Учитель» и «Маг». И все же он ничего не знал о них. Единственное — он получил шкатулку из зелёного золота, которую оставил с этими людьми. Они похоронили её в пустыне, потому что им показалось, что те, кому поручено хранить шкатулку, заболели и умерли тяжёлой смертью, а также умерли их животные и все близкие родственники. Поэтому они с радостью отдали шкатулку Учителю. В этом сне он так же увидел, что должен положить шкатулку в ящик из чеканного золота без швов, а так же положить туда кожу рептилии, фрагменты и таблички. Однако он бежал от этих бедуинов, поскольку многие из них обратились к Мухаммеду и обвинили его в колдовстве.

В других снах Учитель бродил по пространству между небом и землёй, населённому всевозможными демонами, ангелами и духами. Он также утверждал, что посетил звёзды Бетельгейзе, Альдебаран и Сириус. Он также клялся, что посетил древние времена и другие планеты. Всё больше и больше этих снов преследовали его, и старейшины, видя его утомлённое состояние, задавались вопросом, изгнав одного злого духа, не впустил ли он ещё семь. Учитель больше не был доволен своей простой работой и любовью своей жены и детей, и они постоянно плакали перед ним.

На переулках и площадях Табеза Учитель начал обучать новому слову. Он рассказывал о богах, которые могли брать тела смертных мужчин и женщин и могли использовать их, чтобы творить добро или зло среди людей. Он сказал, что такие боги находятся за пределами добра и зла и спускаются со своих небес только для того, чтобы найти потерянные врата самого Времени и войти в них и обрести вечную жизнь, в которой отказал им Владыка Хаоса, их Создатель. Но они не нашли ворота, и скоро время для них закончится. Таким образом, их разрушение было неизбежным, и на их небесах была печаль, хотя они могли прожить ещё миллионы и миллионы лет. Этих богов он называл Великой Расой. Он утверждал, что эта Великая Раса одержима чужими телами, и поэтому тронутый богом, он сам стал Святым и продолжал вести Древнюю Войну, которую Великая Раса вела против Старших Богов. Старшие Боги были могущественными и старыми ещё до пришествия Великой Расы. Это были первые создания Азатота, Повелителя Хаоса, Фараона Тьмы.

Шайтан, учил он, был мелким подчинённым отвратительного Ньярлатотепа, которого в старину называли «Тот, кого нельзя называть». Все они были злой природы и стремились разрушить Врата Времени, которые сдерживают Хаос. Сны Учителя пробудили в нём новую природу — Святого Воина. Он учил, что Иисус, Мухаммед и Моисей не были настоящими святыми людьми, потому что они не были тронуты осязаемой Великой Расой, истинными богами. Никогда ранее не упоминались такие имена и идеи в Йемене. Когда старейшины услышали эти вещи, они снова обрушились в гневе на Учителя Альхазреда и в темноте ночи изгнали его и всех его учеников из Табеза прочь, назвав его и их богохульниками, неверующими, язычниками и колдунами. Его жене было разрешено развестись с ним, чтобы она могла сохранить свои товары, домашнее хозяйство и детей, поскольку старейшины знали, что она была набожной и не таила коварства.

В своих странствиях Учитель начал сомневаться в идеалах Великой Расы, которые, как он знал, будут однажды уничтожены — у них не было спасения. Также они не интересовались человечеством, они смотрели на него, как человек смотрит на муравья, чтобы изучить его повадки. Учитель начал считать, что Старшие Боги, пришедшие до Великой Расы, были более достойны поклонения, поэтому он говорил: «Эти Древние Боги пришли из мест, где нет Времени, и во Вселенной нет ничего, что могло бы противостоять им. Великая Раса заключила в тюрьму Старших Богов в измерении беспокойного сна, и это их грёзы открывают мне многие вещи, несмотря на то, что сами они лежат на дне морском или в тюрьмах среди звёзд. Но Старшие Боги не могут умереть! Когда Время падёт, они восстанут из затонувших руин Р`льех, из Нот Вадика и из своих гробниц на других планетах, они призовут бхолов и Шудде-М`елла и все ужасы Матери Гидры и Отца Йига чтобы… возродиться! Они будут отцами ужасов за пределами шогготов и ллойгор! Владыки Хаоса Азатота будут править планетами, бесконечно скользя в пустоте! Великая Раса не победила, а только выиграла момент времени. Они полетят, словно мякина перед дыханием великого Ктулху! Поэтому я буду поклоняться Ктулху и Йигу как моим богам, а Йог-Сотот, Хранитель Врат других миров, будет моим спасением!»

Учитель показал им облик Ктулху, величайшего из потомков Старших Богов Земли; теперь он знал, что это бог, описанный на глиняных фрагментах из Безымянного Города. Он обучал ритуалам Ньярлатотепа, которые во снах показали ему. Многие не могли вынести даже мысли о таких вещах и бежали. Своим избранным ученикам он поведал тайны Йига, которого древние египтяне называли Сетом. Он также открыл им секреты Шуб-Ниггурат, Козлицы с Тысячей Младых, и они построили алтари в пустыне для Тёмного Хана и Чаугнар Фаугна.

Теперь Учитель, пройдя через множество трудностей, стал старше, и его зрение потускнело. Вокруг него словно пылал тёмный огонь, аура силы и смерти. Старшие Боги слышали его молитвы и мольбы и наслаждались его жертвами в диких местах, поскольку он мог вызвать шоггота из земли и ночного призрака из ямы. Он торговал с упырями, которые грабили могилы богачей для него.

В своё время он приехал в Дамаск и, отложив на какое-то время свои учения, отстранился от всех, живя как монах, и записал своё учение, которое начал в Табезе ещё до изгнания. Эту книгу ужасных знаний он назвал «Аль-Азиф», голоса проклятых. Именно я, Эль-Раши, посещал его в те дни. Он часто хорошо отзывался обо мне и любил меня. Я увидел в нём свет горящего знания, которого не было ни у кого другого. Читая его учения, я обратился к пути Ктулху. Страх перед этим Старшим Богом был сильнее в моём сердце, чем страх перед Аллахом, и поэтому я оставил Веру Пророка и устремился к Учителю.

Я верил, что зло больше, чем добро, и также верил, что человечество было остатком великой алхимии Ктулху со времён, когда Земля была молода. Учитель рассказал мне о скором воскрешении Ктулху из его смертельного сна в затонувшем Р`льехе, и что сам он приложит все силы в помощь этому. Секрет многогранного Сияющего Камня Атлантиды поведал мне Учитель. Сияющий Камень всё ещё можно найти, если у молодого и жизненного человека хватит смелости отправиться на его поиски. Я клялся ему, что сделал бы это. Когда он будет найден, сказал он, всё, что я должен сделать — это посмотреть в него и держать его в полной темноте в течение определённого периода, и тогда начнётся конец человечества. Наградой для верных последователей Ктулху будет вечная жизнь и вечная слепота, так что верные не будут сходить с ума, глядя на Вихрь Хаоса, когда он обретёт волю. Вместо этого верующим будет дано лучшее зрение, чтобы они могли стать свидетелями славного правления Ктулху.

В это время Учитель вышел из уединения, и его слава начала распространяться по всей Аравии, Сирии и Ираку. Многие трепетали перед его мистическими силами, потому что он мог обрушить огонь с небес по своему приказу и направить ужасных демонов на семьи своих врагов. Он знал секреты, которые могли убить и вызвать безумие у кого бы он ни пожелал. Многие стали верить его словам, которые он произносил как стихи на городской площади. Старая вера была явлена в Дамаске. Учитель был призван стать официальным астрологом при дворе халифа Багдада. И какое-то время всё шло хорошо.

Тем не менее, спустя год в Багдаде здоровье Учителя начало ухудшаться. Он снова отправился в Дамаск, решив построить храм для Ктулху, чтобы в нём разместить Сияющий Камень. Нет, я не отправился на поиски Камня, но остался ухаживать за Учителем, потому что был его самым любимым учеником. Другие ученики искали, но ничего не нашли, или о них никогда больше ничего не слышали из далёких земель Малай и Ниппон. Народ Дамаска клялся, что Учитель соперничал с Сайманом Волхвом, древним гностическим учителем, соперником Павла из Тарса и Петра, ученика Иисуса Назарянина. Даже приверженцы Тота-Гермеса называли Учителя «Патером», то есть «Отцом». И всё же многие по-прежнему называли его Безумным арабом, богохульником и колдуном. Многие ненавидели его и убили бы его, если бы не его силы.

Однажды (летом 732 г. н. э.) Учитель стоял у самого основания строящегося храма, посвящённого Ктулху, и проповедовал толпе приверженцев, насмешников и любопытных, Абдул Альхазред, поэт из Йемена, Учитель Старой Веры, исчез из поля зрения, как будто сам воздух поглотил его, или земля разверзлась под его ногами, чтобы принять его! Его одежда лежала разбросанной вокруг, а так же небольшое количество порошка, похожего на сухую кровь.

Многие говорили, что он был поглощён демонами целиком или разорван на части. И всё же его ученики клялись, что по милости Ктулху он был перенесён в пространство между небом и землёй, чтобы дождаться конца времени, и что, подобно Иисусу, он снова придёт, чтобы вести их всех в новый мир. Тем не менее, Учитель никогда больше не явился нам снова. Многие из нас отчаялись ждать, покаялись и вновь приняли веру Пророка. Но на нас набросились солдаты халифа, и все были убиты, кроме двух.

Я вместе с другим выжившим, Ибн Каллиханом Рашидом, поспешно вернулся в Йемен переодетый и скрывающий свою личность. Я унёс с собой «Аль-Азиф» и другие вещи Учителя, великое богатство, собранное в Багдаде, шкуру рептилии, шкатулку из зелёного золота и даже порошкообразную кровь, собранную у основания храма, поскольку полагал, что это земные останки Учителя. Что его убило, я не знаю — возможно, демон из Безымянного Города, возможно, некая сила или болезнь, подхваченная им в его многочисленных путешествиях; возможно, также, что он превзошёл смертную плоть, чтобы жить с приспешниками Ктулху на далёком Альдебаране.

Ибн Каллихан Рашид покинул меня около Таиза и направился, я не знаю куда — я больше ничего не слышал о нём. Однако он поклялся, что докажет существование Старших Богов; я был обескуражен исчезновением Учителя, но это не поколебало мои убеждения. Я приехал в Табез и приобрёл старый дом Учителя у его вдовы, но не открыл ей, кто я. Его сыновья переехали в Ибб и Мекку, чтобы разбогатеть и избежать бремени имени своего отца.

В Табезе я был один и очень боялся, поэтому не мог проповедовать слово, данное мне Учителем, потому что моя вера подводила меня. Всего за несколько лет Учитель был почти забыт, лишь немногие ещё называли его «тот Безумный поэт» или «тот старый богохульник из Йемена». Никто больше не вспоминал о странных силах его западающих в память глаз. Никто больше не воспринимал его, как учителя или мастера знаний. Но я хорошо его помнил, хотя тоже начал думать, что его вера была направлена не на те вещи.

Прошли годы с тех пор, как я впервые встретился с Абдулом Альхазредом, но всё же по ночам мои сны зовут меня в места обитания Старших Богов и Вихря Хаоса. Хотя я потерял веру, всё же я искренне верю, что моя душа потеряна для Ктулху, который посылает мне свои сны. Я хочу сбежать от Старших Богов, но не могу. Молитвы Аллаху только ухудшают ситуацию. Сейчас я постоянно боюсь и всё чаще болею. Ежедневно я смотрю на шкатулку из зелёного золота, и меня посещают тайные думы. Мне интересно, каково это — прокатиться на отвратительной птице шантак к самому трону Азатота и жить в вечном присутствии слепого бога-идиота.

Я дважды скопировал «Аль-Азиф» и отправил копии в некоторые секты в Дамаске и в Сирии, которые знали меня и верили, что Альхазред действительно был Пророком. Я не стал разубеждать их, хотя и дал твёрдые предупреждения о влиянии учения на хрупкие умы людей.

Ежедневно раздаются странные громы и скрипы под землёй, кажется, они преследуют меня во сне и в часы бодрствования. Я решил поехать в Кадис, в Испанию, в надежде хоть — то избавиться от этих смутных демонов, что преследуют меня. Однако я чувствую, что это будет напрасно. Я буду следовать по пути Учителя, пока моя душа не исчезнет в клыкастой пасти шипящего змеиного облика Йига Лживого. Бхолы поглотят мою плоть, а птица-шантак доставит мой бессмертный дух к Азатоту, ухмыляющемуся со своего трона под отвратительную музыкальную какофонию обитателей ада. Поэтому я написал эту историю об Абдуле Альхазреде, Учителе Старой Веры, но в качестве похвалы или предупреждения я не могу точно определиться. Всё громче и громче становятся скрипы и скрежет под моим домом. Я должен скоро освободиться от своей лени и уйти…

Примечание переводчика: город Табез был разрушен в результате сильного землетрясения и пожара в 754 году н. э. Отправился ли Эль-Раши в Кадис и пережил катастрофу, нам неизвестно. Однако история говорит, что никто не выжил в той катастрофе. Табез по сей день считается нечестивым или проклятым местом и его избегают бедуины из Йемена. Документ, который вы только что прочитали, был найден в фундаменте древнего дома, и налицо были все признаки того, что его разорвали на части и сожгли. Была ещё одна пачка документов написанной Эль-Раши биографии, но она была в таком плохом состоянии, что разобрать что-либо не было никакой возможности. Мы также совершенно уверены, что шкатулка из зелёного золота, о которой так часто говорится в рукописи — это то, в чём была обнаружена рукопись. Однако любая «кожа рептилии» или порошкообразная кровь давно разложились.

Перевод: Роман Дремичев, 2024 г.

Сара Ханс

ТЕНИ ТЕМНЕЙШЕГО НЕФРИТА

Sarah Hans — Shadows of the Darkest Jade(2011)

От автора: Во многих своих рассказах Лавкрафт использовал идею о чужаках из цивилизованного мира, зачастую людях науки, исследующих более примитивные, менее просвещённые области, где неизбежно столкновение с древними непостижимыми богами. Я же воспользовалась буддийскими монахами, поскольку сама являюсь буддисткой, и у меня редко подворачивается возможность писать о буддизме в жанре ужасов/научной фантастики/фэнтези. Неотвратимое безумие — моя любимая из тем ужасов, которыми в совершенстве владел Лавкрафт, и эта история родилась, как попытка соединить все вышеперечисленные элементы воедино.

Когда Гуру попросил меня поведать об ужасах, свидетелями которых мы с Сатиндрой стали, я обнаружил, что не в силах подобрать нужные слова для описания произошедшего. Тогда он предложил попробовать изложить всё на бумаге, но я не смог. Только сейчас, находясь при смерти, я могу писать, однако некоторые фрагменты истории останутся известны лишь мне одному. Есть вещи, которые тяготят душу человека, поэтому ими просто не следует делиться.

Мы шли, окружённые купцами и путешественниками, по Великому шёлковому пути из Гандхары на равнины империи Хань. Люди, которых мы встречали, отдалившись от процветающей Гандхары и следуя вдоль реки Инд, узнавали наши шафрановые одежды, щедро наполняя чаши для подаяний. Ночь за ночью мы гостили у их костров. В обмен на еду и тёплый ночлег Сатиндра рассказывал им о дхарме[16], улаживал споры, раздавал благословения. Сидя и слушая его истории, которые успел выучить наизусть, я понимал, что Гуру сделал мудрый выбор, отправив именно Сатиндру к ханьцам, поскольку тот отличался спокойной харизмой и благонравным поведением, что пристало истинному ученику Будды Амитабхи.

По мере нашего продвижения вперёд, число других путешественников стало уменьшаться. В конце концов, мы покинули Великий шёлковый путь и ступили на неизведанную территорию. Дорога сужалась и вилась через просторы рисовых полей, где под палящим солнцем трудились сутулые крестьяне.

К сожалению, жители империи Хань редко видели монахов, а тем более просящих подаяние, и не знали, как к нам относиться, к тому же один из нас являлся инородцем, а другой — юнцом, не успевшим отрастить бороду. Когда мы протягивали чаши для подаяний, они ехидничали, отпускали оскорбительные замечания в адрес нищих, а некоторые даже плевали под ноги. Через несколько дней после того, как сошли с Великого шёлкового пути, у нас закончился тщательно хранимый рисовый паёк, и мы были настолько голодны, что начали спотыкаться.

— Брат Сатиндра, — нехотя сказал я, когда брёл сквозь ещё один жаркий и пыльный день, — нам необходимо найти еду.

Я имел в виду, что мы должны украсть, если не способны выпросить, хотя и не мог заставить себя прямо это предложить.

Сатиндра кивнул.

— Амитабха поможет, — молвил он с непоколебимой уверенностью, ничем не выдавая, понял ли скрытый смысл моих слов. — Гуру послал нас сюда, чтобы нести дхарму; Амитабха поможет.

Стыдно признаться, что тогда я практически утратил веру, но Сатиндра никогда не переставал верить. Даже когда мы, пошатываясь, подошли к небольшой хижине из глины и бамбука, настолько измученные, что едва держались на ногах, он достал чашу для подаяний и слабым от голода голосом изрёк традиционные слова благословения. Наши носы щекотал запах вечерней трапезы, аромат столь дразнящий, что я громко застонал.

Девочка, появившаяся на пороге, могла бы быть моей младшей сестрой. Невысокого роста, с золотистой кожей и иссиня-чёрными волосами, скромно собранными на затылке. Она носила такую же простую одежду из хлопковой ткани, как и все ханьские крестьяне. Её узкие глаза — так похожие на мои! — расширились, и она скрылась внутри хижины, зовя старших на местном диалекте.

Я снова застонал, на этот раз пораженчески, в полной уверенности, что нас прогонят, и мы умрём на пыльной дороге. Сатиндра повернулся, взглянул на меня, ободряюще улыбнулся потрескавшимися губами и прошептал:

— Верь, младший брат.

Девочка вернулась вместе с беременной женщиной, а за ними следом приковыляла маленькая старушка с круглым пухлым личиком. Женщины без каких-либо вопросов или рассуждений пригласили нас войти, и вот так мы были спасены, а крепость веры Сатиндры прошла очередную проверку.

Девочку звали Джун, беременную женщину, её мать, — Бао-Юй, а старушку, бабушку Джун, — Мэй. Как объяснила бабушка Мэй, мужчины сейчас пьют рисовое вино и играют в азартные игры, поэтому женщины могут делать всё, что заблагорассудится, в том числе кормить странствующих монахов. Она рассказывала это, пока мы с жадностью поглощали варёный рис и самую вкусную горячую похлёбку из тех, что я когда-либо пробовал. Бабушка Мэй непринуждённо болтала на протяжении всей трапезы, жестикулируя коротенькими сморщенными ручонками, щуря чёрные глазки-бусинки и улыбаясь беззубой улыбкой. Я, незнакомый с местным диалектом, понимал лишь половину из того, что она говорила, а бедный Сатиндра, владеющий только учёным языком ханьцев и не знающий ни одного грубого крестьянского наречия, не мог ничего толком разобрать, но мы с энтузиазмом кивали, стараясь казаться хорошими слушателями.

Когда аппетит был утолён, бабушка Мэй попросила поведать нашу историю.

— Вы должны извинить брата Сатиндру, — сказал я. — Он изъясняется исключительно на языке учёных.

— У тебя странный акцент, — подметила бабушка Мэй с прищуром поверх щёк, похожих на сливы.

— Я рос в деревне неподалёку отсюда, — пояснил я, — но много лет не был дома. Я мало что помню.

Старушка кивнула, откинувшись на подушку, и повторила свою просьбу о нашем рассказе.

Я старался изо всех сил, взаимозаменяемо сочетая учёный язык с диалектом своей деревни. Метод оказался на удивление эффективным.

— Мы монахи из монастыря в Гандхаре, — повествовал я. — Сатиндра знает много языков, а я родом из Хань, и наш Гуру подумал, что было бы мудро послать нас сюда распространять слово дхармы. Мы долго шли, разыскивая деревню, где я родился. Я запамятовал дорогу, поскольку был очень мал, когда меня увели из родного дома.

Бабушка Мэй фыркнула.

— Почему родители отослали тебя? Здорового и крепкого мальчика?

Я пожал плечами.

— Позднее, когда я стал старше, мне объяснили, что причина кроется в неспособности родителей прокормить чересчур большую семью.

Старушка глубокомысленно кивала головой, покачивающейся на тонкой шее.

— Несколько лет назад случилась засуха. Хорошо помню, что дети во многих семьях голодали. — Она сокрушённо поцокала языком, вспоминая это бедствие. — Значит, твои родители были крестьянами?

— Да. Отец и мать работали на рисовом поле. Смутно припоминаю четырёх братьев и одну сестру, но, возможно, есть другие, которых отослали, как и меня, или которые родились после моего ухода, — ответил я.

— Ты должен благодарить мать и отца за то, что отправили тебя к монахам, — укорила бабушка Мэй, заслышав в моём голосе нотки печали, когда я говорил о своей семье. — Они спасли тебя от жизни, полной непосильной работы, изнурительного труда и безутешной печали. Вместо этого ты научился читать и писать, не так ли? А теперь путешествуешь по миру! — Она фыркнула. — Это счастье для тебя. Жаль, что малышка Джун не мальчик, а то мы могли бы отправить её с тобой, куда подальше от этого прозябания.

Я посмотрел на Джун, которая смущённо отвела взгляд.

— Некоторые утверждают, что самыми преданными учениками Будды Амитабхи были его жена и наложницы, — произнёс Сатиндра на учёном языке ханьской знати.

Бабушка Мэй скептически хмыкнула.

— В тот день, когда женщинам разрешат стать монахами, мы научимся мочиться стоя, — заявила она, а затем рассмеялась, хлопнув ладонью по бедру. Бао-Юй и Джун выглядели неловко, но послушно улыбались грубоватой шутке. Задыхаясь от смеха, бабушка Мэй попросила чая, и Джун вскочила, чтобы приготовить его для всех нас.

— Расскажите мне больше о своём Амитабхе, — потребовала бабушка Мэй, и пока Джун измельчала чайные листья и кипятила воду, мы с Сатиндрой — он говорил на языке учёных, а я переводил кое-какие непривычные понятия на здешний диалект — делали всё возможное, чтобы объяснить дхарму.

Пока мы разговаривали, Джун вложила в маленькие руки бабушки глиняную пиалу с чаем; старушка поблагодарила и сделала глоток.

— Жаль, что ни одному из вас не нужна жена; малышка Джун уже прекрасно готовит чай, а ей едва пошёл одиннадцатый год! Подумайте, какой женщиной она станет всего-то через несколько лет!

Мы с Сатиндрой покраснели и уставились в пол. Некоторые философские школы последователей Амитабхи дозволяли брать себе жён, но только не наша; мы являлись смиренными монахами, посвятившими себя бедности и целомудрию. Бабушка Мэй посмеялась над нашей скромной реакцией на её слова и поинтересовалась:

— А твоя мама готовила такой чай, младший брат?

— Вы должны называть меня Вэнем, бабушка Мэй, — ответил я. — И да, она его делала. Я помню запах.

Это действительно так: аромат мяты, растёртой с чайными листьями, навевал воспоминания о детстве и тёмной хижине, где я спал, прижавшись к братьям.

— Стало быть, деревня, где ты родился, расположена недалеко отсюда, брат Вэнь. По аромату чая легко узнать то, в какой части империи Хань находишься, ведь листья обладают уникальным вкусом и готовятся по-разному, куда ни пойди. — Старушка сделала ещё один глоток и удовлетворённо вздохнула.

В памяти моей всколыхнулось былое, стоило лишь Джун передать мне пиалу с чаем. Мятное благоухание и тепло глиняной посуды, зажатой в руках, вернули меня в бамбуковую хижину моей семьи.

— Я много чего позабыл, в том числе название деревни, — тихо признался я. — Однако помню фестиваль, на котором мы сжигали подношения из чайных листьев, подобных этим… праздник Нефритового Журавля.

Бабушка Мэй всплеснула руками настолько резко, что её пиала с чаем упала, расплескав горячее содержимое по полу. Она выкрикнула что-то нечленораздельное, и глаза, обращённые ко мне, уже не искрились добротой и жизнерадостностью, а полнились страхом и отвращением. Её беззубый рот открылся, превратившись в чёрную щель, издавшую громкий клокочущий звук, от которого зашевелились волоски на моих руках. Перемена оказалась столь разительной, что я не успел среагировать; никто не успел. Мы все в недоумении уставились на бабушку Мэй.

Тогда девочка и её мать начали действовать. Бао-Юй обняла матушку и стала успокаивать, нашёптывая что-то на ухо; постепенно причитания сменились стонами. Они до ужаса походили на плач младенца. Тем временем Джун забрала у нас с Сатиндрой пиалы и стала выпроваживать из хижины.

— Что ты сказал? — спросил Сатиндра, пока Джун выдворяла нас на улицу.

— Только то, что в моей деревне был фестиваль, — ответил я. — Праздник Нефрито…

Я не успел договорить, поскольку бабушка Мэй снова завизжала, и Джун прижала свою маленькую ладонь к моему рту. Девочка с нескрываемым волнением покачала головой, а её узкие глазёнки так широко открылись, что я увидел белки вокруг чёрных радужных оболочек. Она вытолкала нас обоих за порог и вывела на дорогу, а после умчалась обратно.

Мы с Сатиндрой несколько минут стояли в подступающей темноте, слушая испуганные вопли бабушки Мэй. Всё произошло так быстро, что я даже не знал, как к этому относиться. Мы оторопело переглянулись и, убрав наши чаши для подаяний, двинулись прочь от хижины.

Тут крики прекратились, и мы услышали звук приближающихся шагов. Обернувшись, мы увидели, что к нам несётся Джун с небольшим узелком сырого риса в руках. Без слов она вложила его в мои ладони. В её глазах сострадание боролось со страхом. Я поблагодарил за щедрое пожертвование, а затем задал вопрос:

— Что сказала твоя бабушка, когда я упомянул… птицу?

Я сознательно не использовал слова, которые так расстроила бабушку Мэй.

Джун нахмурилась, облизнула губы и оглянулась на хижину, где тусклый свет лился из дверного проёма на дорогу.

— Проклятый, — вымолвила она чуть слышно, а ветер словно украл её ответ и унёс в неведомую даль, настолько сказанное казалось нереальным. Я хотел, чтобы девочка произнесла это ещё раз для пущей убедительности, но она повернулась и побежала к хижине.

— «Проклятый»? — медленно повторил Сатиндра на языке ханьцев. — Значит ли это то, о чём я думаю?

— Да, — приуныл я.

Сатиндра рассмеялся и приобнял меня за плечо, затем легонько похлопал по спине.

— Не позволяй суеверной старухе напугать тебя, младший брат. Проклятый. Ха! Если уж на то пошло, мы благословлены. Давай найдём поле, где сможем переночевать.

Той ночью мы спали под звёздами, и Сатиндра оставался в приподнятом настроении, невзирая на то, что я хмурился. Он перечислил удачно сложившиеся обстоятельства: перед припадком бабушка Мэй благословила нас обильным ужином и предоставила возможность поделиться дхармой; погода стояла тёплая и не дождливая; разбойники не напали на нас и не ограбили; скоро мы окажемся в деревне, где я родился, и, возможно, даже найдём мою семью.

— Два странствующих монаха вряд ли могут желать большего, — изрёк он, когда мы улеглись.

Я спал урывками и был меланхоличен весь следующий день. Утренняя медитация, во время которой мы на ходу повторяли мантру, не принесла успокоения. Ближе к полудню мы остановились на отдых. Сатиндра приготовил немного риса, который нам дала Джун, и мы пообедали, смакуя каждое зёрнышко. Еда оказалась с привкусом мяты, и это породило в моей голове путаную смесь воспоминаний.

Пока шли по Великому шёлковому пути, мы миновали множество святилищ местных богов. Одними из самых богатых были статуи, вырезанные из нефрита или слоновой кости и размещённые в пагодах, находящихся под постоянным присмотром жрецов. Путешественники возлагали на жертвенники молоко, мёд, рис и даже мясо. По мере отдаления от главной дороги размеры святилищ становились всё менее впечатляющими. Почти каждый день мы проходили мимо этих крошечных святынь с их грубыми изваяниями, а то и просто наборами камешков, символически обозначающих того или иного бога. Как правило, подношения здесь были чрезвычайно скудны, а некоторые жертвенники вообще пустовали из-за малой численности путников.

Теперь, когда мы довольно далеко отдалились от Великого шёлкового пути и оставили позади хижину бабушки Мэй, характер этих святынь изменился. Раньше я не обращал на них внимания, а ныне чувствовал непреодолимую потребность рассмотреть поближе. Святилища, располагающиеся вдоль дороги, представляли собой простенькие пирамидки, увенчанные небольшими каменными или деревянными фигурками животных, не представляющими для воров абсолютно никакой ценности. Но днём позже мы наткнулись на статуэтку, вырезанную, по-видимому, из нефрита.

Я присел перед святилищем и уставился на изваяние, стоящее в подобии глубокой каменной чаши, перевёрнутой на бок. Маленькая статуэтка была чёрной и по большей части скрывалась в тени, но когда на неё попадали солнечные лучи, она приобретала зеленоватый оттенок темнейшего нефрита. Густая тень мешала разглядеть детали, но фигура по своей форме не походила на человека или известного мне зверя. Выпуклые глаза, вытянутая голова и много рук, будто у индуистской богини Кали[17], однако подробности разобрать не удавалось, как я не щурился. Решив попробовать на ощупь понять то, что смутило мой взор, я протянул руку и провёл пальцами по поверхности.

Я ожидал ощутить прохладную твёрдость нефрита, но камень оказался на удивление тёплым, вероятно, успел нагреться на солнце, а его текстура была влажной и скользкой. Отдёрнув руку, я взглянул на свои пальцы, полагая, что на них сохранится влага; они остались сухими, хотя чувство маслянистости не пропало. Не желая вторично прикасаться к этому предмету и не в силах смотреть на него, я отступил от святилища и поспешил к Сатиндре, который сидел на корточках чуть дальше по дороге, дожидаясь меня.

— Что случилось, младший брат? — спросил он, когда я присоединился к нему, всё ещё рассматривая свои пальцы. Они казались какими-то запачканными, точно прикоснулись к чему-то нечистому. Мне хотелось вытереть их о край одежды, хотя на них не было видно никакой грязи.

— Что-то не так со статуэткой в этом святилище, — нахмурился я.

— Полагаю, сегодня ты намерен во всём найти нечто неправильное, — усмехнулся Сатиндра. Я смиренно вздохнул, подумав, что он прав.

Мы шли ещё несколько дней, проходя мимо святилищ с одинаковыми чёрно-зелёными идолами из маслянистого камня. Дорога сузилась почти до нуля, стала ухабистой и зарастающей колючками, однако число святилищ увеличилось, а каждая последующая статуэтка оказывалась чуть выше предыдущей.

Странным казалось то, что количество встречаемых нами людей сокращалось по мере роста идолов здешнего божества. Рисовые поля выглядели неухоженными и запущенными, словно крестьяне начисто позабыли о посевах. Лес постепенно отвоёвывал это полузаброшенное человеком пространство.

В итоге мы набрели на несколько простых бамбуковых хижин, очень похожих на жилище бабушки Мэй, но они были пусты, а за ними начинался тёмный и неприступный лес. В некоторых очагах ещё тлели угли, а рядом с грязными мисками для риса, кишащими муравьями, стояли недопитые пиалы с чаем. Обследовав очередную хижину, я повернулся к Сатиндре и сказал:

— Такое впечатление, что все просто исчезли. Это неестественно. Мне такое не нравится.

Сатиндра с присущим ему изяществом попытался отшутиться от моих страхов, но потерпел неудачу. Его смех прозвучал глухо и неуместно в безмолвии опустевшей деревни.

— Не волнуйся, младший брат. Я уверен, что этому есть разумное объяснение. Нам нужно найти место для ночлега.

Мы не считали себя людьми чересчур суеверными, однако ночевать в деревне не стали. Ужинали мы, расположившись в поле неподалёку, откуда могли видеть хижины, не приближаясь к ним слишком близко.

Последние ночи я спал плохо, мне снились крупные чёрные птицы со старушечьими голосами и острыми изогнутыми клювами. Теперь с птиц капало масло, и они орали, надрывая глотки, скрипучим голосом бабушки Мэй:

— Проклятый! Проклятый!

Я проснулся в поту, путаясь в длинной одежде. Оглядевшись в поисках Сатиндры, я обнаружил, что он, невзирая на поздний час, бодрствующий и исполненный напряжённого ожидания, сидит возле меня. Его глаза оказались настолько широко распахнуты, что я различал их белки в окружающей нас темноте.

Я проследил за его взглядом до деревни. Среди ранее пустующих хижин двигались огоньки. Я начал было что-то говорить Сатиндре, предлагая пойти потолковать с местными жителями, но он заставил меня замолчать, сильно сжав мою руку. Ещё никогда мне не доводилось видеть его таким, когда каждый нерв натянут до предела, поэтому я прикусил язык. Через некоторое время огоньки стали удаляться, и Сатиндра воззрился на меня.

Казалось, что глаза на его смуглом лице увеличились вдвое. Ночь выдалась до жути тихой, даже ветер не шевелил высокую траву.

— Не думаю, что это были люди, — прошептал он.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, присаживаясь на корточки рядом с ним.

— Я видел их лица. Они выглядели неправильно. — Он решительно покачал головой.

— Что ты видел?

Сатиндра тяжело сглотнул, будто в его горле застряло что-то большое и неприятное на вкус. Глаза оставались прикованными к моему лицу.

— Дакини.

Дакини — древнее слово, обозначающее потустороннее существо: бога или демона.

— Нам пора уходить, — заторопился я.

Сатиндра, к моему ужасу, отрицательно замотал головой.

— Нет, — твёрдо сказал он. Его руки дрожали, но он встал, глядя мне прямо в глаза. — Вот зачем мы здесь, младший брат. Люди должны услышать дхарму. Гуру послал нас, чтобы освободить твой народ.

Я тоже вскочил на ноги. Сатиндра был выше меня на целую голову, поэтому я смотрел на него снизу вверх.

— Нет, брат Сатиндра! Гуру не в силах такое предвидеть! Мы не можем идти одни; это слишком опасно. Нам следует вернуться в монастырь…

Он прервал меня, крепко взяв за плечи и слегка встряхнув, словно впавшую в истерику женщину.

— Ты осмеливаешься подвергать сомнению способности просветлённого Гуру?

Сатиндра резко отпустил меня, и я отшатнулся.

Он отвернулся от меня и решительно зашагал в сторону деревни.

Я смотрел ему вслед, размышляя, что делать. Ночной воздух, казалось, ворвался в пространство, оставленное быстро удаляющимся Сатиндрой, окутав меня тёмной прохладной тишиной. И тут мои уши уловили гул, слабый, но настойчивый. Сначала я не мог его идентифицировать. Затем подумал, что это жужжание насекомых. Внезапно я понял, что слышу далёкие человеческие голоса, нараспев повторяющие некую фразу.

Я побежал за Сатиндрой.

Следы дакини были хорошо заметны; они не скрывали своего передвижения, и мы пошли за ними в глубину мрачного густого леса, где ветви деревьев и кустов цеплялись за одежду, а корни путались под ногами. Вскоре следы стали теряться в вездесущей темноте, но теперь мы слышали песнопения и неистовые звуки цитры.

Люди находились на краю поляны, где пели во мраке, не зажигая костров. Я не видел того, кто играет на цитре, но знал, что он где-то справа, так как именно оттуда доносилась неприятная, режущая слух музыка. Складывалось впечатление, что мелодия и песнопения не имеют ритма. Я пытался разобрать слова, однако по мере приближения всё яснее понимал, что те представляют собой бессмысленную тарабарщину, хотя собравшиеся повторяли их с превеликой убеждённостью.

В тусклом лунном свете мы узрели, что жители деревни в большинстве своём обнажены, хотя на некоторых ещё сохранялись клочья одежды. Люди стояли на коленях, обратив лица к центру поляны. Мне приходилось выглядывать из-за спины Сатиндры, чтобы видеть их — в густом лесу идти можно было только след в след, — но я заприметил, что некоторые в экстазе пустились в пляс под странную музыку. Шум стоял ужасный, и я заткнул уши, чтобы приглушить его. Я чувствовал растерянность и безысходность, будто завеса между здравомыслием и безумием могла быть прорвана этой комбинацией звуков.

От зловония у меня слезились глаза. Пахло тухлым мясом и кислым молоком, фекалиями и кровью. Я боролся с рвотными позывами.

Сатиндра столь резко остановился, что я налетел на него сзади. Я вцепился в его одежду, пытаясь заставить немного подвинуться, чтобы иметь возможность наблюдать за происходящим на поляне, но он застыл на месте. Привстав на цыпочки и ухватившись за его плечо, я смог взглянуть на людей, танцующих в лунном свете. На мгновение я с ужасающей ясностью увидел разбросанные по земле искривлённые тела, конечности которых приняли самые неестественные положения. Среди них были и крошечные ножки младенцев, и скрюченные артритом руки стариков. Нагие танцоры с выпученными глазами и перекошенными ртами двигались вокруг и прямо по неподвижным фигурам, казалось, не замечая этого.

Помимо деревенских плясунов присутствовало нечто, которому они поклонялись. Оно было столь высокого роста, что заслоняло не только огромные деревья, но и звёзды над ними, и я прищурился, пытаясь разглядеть его черты. Это длинная журавлиная шея или же руки? Это деформированная голова или же сгорбленная спина? Существо, как и статуэтки из придорожных алтарей, не воспринималось зрением полностью, оно будто бы колебалось в пространстве без малейшего движения.

Внезапно Сатиндра повернулся и обнял меня, прижимая к себе. Он вдавил мою голову в своё плечо. Он что-то бормотал, но не отпускал. Сначала я не сопротивлялся, полагая, что это следствие сильнейшего испуга, однако вскоре у меня перехватило дыхание. Я не мог вздохнуть и начал вырываться. Сатиндра, будучи гораздо сильнее меня, легко одержал победу, и пока я боролся, он тихо напевал мне на ухо:

— Не смотри, младший брат. Не смотри на это!

Через некоторое время я очнулся в деревне. Сатиндра сидел рядом, охраняя меня на случай, если одержимые местные жители решат вернуться, а его широко раскрытые глаза не мигали, вглядываясь в темноту. Когда я спрашивал, как долго пребывал без сознания, должны ли мы возвратиться в монастырь, хватит ли у нас еды, он лишь повторял свой мрачный напев:

— Не смотри, младший брат. Не смотри на это!

Такими были единственные слова Сатиндры, произносимые им на протяжении всего обратного пути до монастыря в Гандхаре. Поход оказался унылым. Сатиндра из благочестивого монаха превратился в печального безумца, который то кричал незнакомцам что-то невразумительное, то безудержно рыдал часами напролёт. Погода испортилась, и пришлось тащиться по икры в грязи. Мы оба исхудали до крайности, кости выпирали под кожей, но другие путешественники сторонились нас, поскольку Сатиндра всё ещё стонал свою тревожную мантру. Мы выживали только благодаря воле и редким пожертвованиям тех истинно щедрых последователей Амитабхи, которые не забывали о своём долге, даже если монахи, нуждающиеся в подаянии, грязные и сумасшедшие.

На порог монастыря ступили лишь бледные тени наших прежних «я». Разумеется, Гуру не сумел вытянуть из Сатиндры ничего толкового, поэтому обратился ко мне, желая знать о том, какая беда приключилась с нами в жутких дебрях империи Хань. Я не смог подобрать нужные слова для ответа.

Теперь, зная, что скоро меня ждёт смерть, я, наконец, могу написать о произошедших событиях, хотя они кажутся мне спустя столько лет всего лишь дурным сном. Однако есть некоторые фрагменты истории, которые я не вправе раскрывать и унесу их с собой на погребальный костёр. Именно они погубили бедного брата Сатиндру, скончавшегося через пару дней после нашего прибытия в Гандхару и до последнего бормотавшего свою проклятую фразу. Он оставил меня одного нести бремя пережитого кошмара, и я вот-вот освобожусь от него, ибо верю, что после кончины перестану еженощно, едва смыкая веки, видеть Нефритового Журавля, затмевающего своей необъятностью звёзды, и слышать пение одержимых прислужников, танцующих нагими у его ног. Было время, когда я стремился найти покой просветления, но ныне ищу лишь тишину смерти, где эти ужасы канут в небытие.

Перевод: Б. Савицкий, 2023 г.

Натаниэль Кац

DEUS EX MACHINA

Nathaniel Katz — Deus ex Machina(2011)

От автора: Боги Древней Греции походили на обычных людей — отличались лишь силой и быстротой, умом и храбростью, красотой и долголетием. Считалось, что в ходе спектаклей, разыгрываемых в качестве ритуалов во время праздника Диониса[18], боги выходят на подмостки в телах актёров. Актёры-боги появлялись на сцене при помощи специальных механизмов и решали дилеммы персонажей — таково буквальное происхождение термина «Deus ex Machina»[19]. Применительно к антологии, отражающей мировоззрение Лавкрафта, напрашивается вопрос: что же ещё может произойти?

Любая религия, независимо от того, насколько она якобы благотворна, имеет в своей основе запрет. Неужели вы считали поклонение Дионису исключением? Вы столь наивны, братья? Каждый из нашего тайного общества являлся изгоем Диониса. Мы были не нужны вашим богам, но отказались оставаться игрушками, послушно отброшенными в сторону по прихоти хозяев.

Не утруждайте себя определением индивидуальной меры вины. Каждый из нас внёс посильный вклад. Мы все читали и критиковали сценарий; мы все помогали с ритуалами и заклинаниями. Мы все распространяли оккультные тексты, к которым так неодобрительно относятся ваши ревнивые боги. Мы стали ролями, инструментами, но не более того. Драматург написал нашу пьесу, написал то, что стало вашей Трагедией. Торговец финансировал нас…

Я? Хотите знать, кто я? Я лишь Актёр. Однако вам и так это известно.

Мы должны были выступать в финале праздника, устроенного в честь треклятого Диониса, и хорошо понимали ожидания публики. Видите ли, мы являлись не только богохульниками, но и талантливыми людьми сцены, сидящими в этом театре под открытым небом и оценивающими игру других, пока толпа шептала наши имена. Мы созерцали сатиров, вышагивающих по помосту. Наблюдали за тем, как ваши боги, противостоять которым мы поклялись, опускаются на сцену, словно на равнину смертных, при помощи великой закулисной машины, прозванной «Журавлём».

Глаза богов были ужасны. Смотреть в них и замышлять такие вещи.

Но мы выстояли. Мы смотрели в их глиняные лица и не отводили взглядов.

Мятежница не присутствовала, и вы её не найдёте. Она выскользнула из цепких пальцев Диониса, так на что же вы надеетесь, смертные? Раньше она была одной из менад, последовательниц Диониса, членом самого почитаемого круга священного культа.

Или вы думаете, что эти менады, спутницы Диониса, многого желают? Они обмануты и связаны, сограждане! Откройте глаза! Вы позволили богам сформировать ваше восприятие, ваши мысли, ваш мир. И теперь пытаетесь утверждать, что свободны в выборе пути. Вас ослепили, братья мои. Эти менады, эти неистовствующие, как вы их называете, привязаны к Дионису при помощи удовольствий и наслаждений, однако и они сбрасывают свои цепи, даже когда их воля предаётся мечу низменной природы порочного бога.

Но хватит о Мятежнице. Она помогла нам, а затем ушла, и это всё, что вы о ней узнаете. Пытайте меня, если угодно. Мучайте всех нас. Мы не скажем больше ни слова о ней, так как сами ничего не ведаем.

Спектакль, который мы поставили, стал венцом освобождения. Вы наклонялись вперёд, чтобы лучше видеть; вы восторженно следили за происходящим на сцене. Наши диалоги формировали вашу реальность. Сойдя со своих священных путей, вы погрузились в нашу драму.

Знаете ли вы, сограждане, что я ненавижу в обычаях драматургии? Я терпеть не могу концовки пьес. Нам удалось превратить жизнь в искусство, воплотить на подмостках собственные души, учиться на своих же недостатках и достоинствах. А после мы из раза в раз всё портим.

Я плакал над творениями Еврипида. Неизменно, когда его пьесы подходили к концу, он лишал нас решимости. Он отворачивался от созданных им же героев и вместо того, чтобы искать человеческие способы решения проблем, обращался к божественному вмешательству.

Это заблуждение; разве вы не видите? Боги не вмешиваются! Богам всё равно! Боги просто лицемерят.

Раз за разом они появляются на сцене, насильно кормят нас проклятой ложью, пытаются утешить своим присутствием и завязывают перепутанные нити судеб в красивый бант, которым можно украсить лишь их жалкую аморальность.

Это вызывает у меня отвращение.

Когда Журавль опустил меня на помост, вы подумали, что я один из тех богов? Богов, какими ненадолго стали многие другие актёры?

Я плохо помню то, что последовало за этим: шаг вперёд с широко разведёнными в стороны руками; ритуальное самоубийство нашего хора, жертвующего собой; слова, сказанные в то время, когда кинжалы пронзали сердца.

В памяти мало что сохранилось, но свидетельства повсюду вокруг меня: разрушенные алтари, сожжённые здания, мёртвые жрецы.

Мы заключили сделку с Существом. У него нет имени. Мы не знаем, что это такое.

Мы выпустили хищника посреди стада.

Мы убили ваших богов, сограждане. То Существо управляло моим телом, как возница правит повозкой; то Существо подступило к Дионису в маске, смотрящему спектакль, и вонзило клинок в его шею, чтобы увидеть, как льётся смертная кровь; то Существо было нашими молитвами, обретшими физическую форму, и богоубийцей, рождённым призывом и драмой на святой земле.

Оно не исчезло, то Существо, которое мы пробудили. Я очнулся, как все вы знаете, посреди бойни и почти без памяти, но оно не уснуло снова. Существо освободилось.

Оно не успокоится, пока все земные боги не умрут, а мир не изменится навсегда.

Отныне и вы свободны, даже если слишком одержимы верой, чтобы узреть это.

Смертные… мы вручаем вам бразды правления миром!

Делайте, что хотите.

Перевод: Б. Савицкий, 2023 г.

Марта Хаббард

ДОБРЫЙ ЕПИСКОП ПЛАТИТ ЦЕНУ

Martha Hubbard — The Good Bishop Pays the Price(2011)

От автора: Середина V века оказалась временем мощных и далеко идущих преобразований. Христианство «победило» в битве с язычеством. Римская империя на Западе лежала в руинах, а на Востоке её сменила блистательная метрополия — Константинополь. Вдали от столичных интриг, на восточном берегу Эвксинского моря, епископ Проб и его писарь Тимос исследуют, что значит быть человеком, быть другом и жить жизнью, пронизанной верой… пусть и не санкционированной властями.

Епископ Селестии[20] стоял на верхней площадке своей резиденции и наблюдал за движением громоздких повозок: слоноподобных колёсных гигантов, со скрипом спускающихся в гавань и занимающих места у императорских трирем, ожидающих погрузки.

— Тимос, это последняя. Сколько их всего?

— Тридцать три, мой господин.

— Только-то! Думаешь, этого достаточно?

Тимос поднял брови в том извечном жесте отрицания, которым с рождения владеют все бюрократы. Будучи всего лишь писарем, да ещё и рабом, что он может знать о работе императорского двора? Его хозяином являлся епископ, духовный лидер паствы, обретающейся вблизи храма Святых Мучеников на восточном берегу Эвксинского моря. В обязанности епископа входило «знать», что требуется, чтобы убедить двор Феодосия в том, что притязания на спорную реликвию справедливы, честны и неоспоримо правильны. что треклятую вещицу следует вернуть на прежнее место упокоения в церкви Святителя Николая Чудотворца.

Епископ Проб потёр свой великолепный нос. Затем, поскольку стояла удушающая июльская жара, он приподнял широкополую шляпу и задумчиво почесал потную голову с седеющей копной волос, напоминающей птичье гнездо. Иногда ему казалось, что одна из самых трудных сторон епископского бытия — носить под митрой эту зудящую массу.

— Напомни мне ещё раз. Что мы отправляем?

— Всё?

— Нет, только самое важное.

С протяжным вздохом всех мучеников-писарей Тимос взял в руки первый из ста свитков и призадумался, с чего начать. Ему хотелось, чтобы епископ прочёл их сам, но тот не умел читать. Хотя в юности Проб так и не смог овладеть ни одним языком, кроме родного армянского, его отец, прославленный полководец Марк Проб, усердно используя семейные связи, сумел добиться для своего единственного сына этой синекуры на востоке Анатолии.

— По шесть тюков красного и лазурного фригийского шёлка; сто отрезов пурпурной шерстяной ткани для зимних плащей; десять шитых золотом и серебром алтарных полотен, ради которых пять святых сестёр из монастыря Святой Евлалии потеряли зрение; три шкатулки с шафраном, собранным крошечными пальчиками местных детей младше трёх лет; двадцать обработанных и пригодных для письма шкурок невыношенных весенних ягнят; четыре шкатулки, наполненные горошинами чёрного перца; две шкатулки с корицей; две шкатулки с цельными сушёными лепестками гвоздики и одна — с молотыми; две бочки с копчёной осетровой икрой и три — с солёными карпами…

Пока Тимос перечислял сокровища, приготовленные для того, чтобы побудить императора отдать приказ о незамедлительном возвращении украденной реликвии, Проб погрузился в мечты. Он представлял себе, как изумится настоятель, когда кесарева гвардия, специально прибывшая из Константинополя для этой цели, сопроводит епископа и его паству вверх по склону горы в тот проклятый монастырь. Разбойничье логово не защитит вороватого настоятеля и подлую шайку. То, что объявит цезарь, будет исполнено.

Это не какая-то там пустяковая реликвия: не предполагаемое перо из крыльев архангела Гавриила — таких в округе отыщется сотня, — не один из углей, на которых Валериан зажарил бедного Лаврентия (храни Господь его душу), не склянка с пылью, взбитой при убийстве змея Георгием Каппадокийским. О нет, это подлинный кошель святителя Николая Мирликийского. Сей кошель, наполненный золотыми монетами, в своё время послужил приданым девушке из бедной семьи. Он принадлежал церкви, недавно переименованной в честь святителя. И пусть чёрт заберёт монахов за то, что решились унести одно из самых священных сокровищ епископства без всякого «с-вашего- позволения»… как если бы он, Проб, дал согласие на такое.

Епископ дрейфовал на перине заоблачных грёз. Минувшие недели выдались суматошными и затратными, когда он заказывал и собирал всю эту роскошь для императора. даже если большую часть работы выполнял Тимос. Когда Проб пробудился полчаса спустя, писарь как раз подходил к концу оглашения девяносто девятого свитка, а корабли, направляющиеся в Священный Город Императоров, превратились в крошечные пятнышки на горизонте.

— Ты закончил? Мне только что приснился такой чудесный сон.

— А вы?.. Прежде чем ответите, может быть, мне стоит достать немного золотистого вина, привезённого на прошлой неделе…

— К вину хорошо подойдут оливки. Как ты добр ко мне.

Большую часть времени, вдали от потрясений и интриг Нового Рима, жизнь в Селестии, византийском портовом городе середины V века от рождения Иисуса Христа, была спокойной и упорядоченной. Епископ Проб занял нишу, которая как нельзя лучше соответствовала его талантам и способностям. Не обладая ни сильными политическими, ни страстными религиозными убеждениями, он с искренней добродушной терпимостью относился к бурлящему многообразию культур и народов, считающих Селестию своим домом, чем снискал абсолютную симпатию и поддержку прихожан.

В этом ему помог Тимос, писарь, друг и… э-э-э… раб. Много лет назад отец Проба, прославленный полководец, понимая ограниченность возможностей сына, закабалил, призвав на военную службу, болгарского деревенского мальчишку — фактически схватил его за шиворот — и привёз в Константинополь, чтобы тот стал компаньоном, охранником и помощником неусидчивому отпрыску. Тимос, который к своему же благу оказался слишком умным, с пользой посещал все занятия, на которых Проб спал и видел такие приятные сны.

Однако, по словам остроумцев, перемены постучались в дверь. После нескольких лет регентства своей старшей сестры Пульхерии император Феодосий, теперь в полном величии, утвердил:

«…полное и надлежащее собрание законов, обнародованных со дня провозглашения христианства единственной истинной религией благословенным императором Константином…»

Тимос, желавший уже не в первый и не в тысячный раз — от тяжеловесного слога у него ныли зубы, — чтобы епископ читал самостоятельно, был прерван.

— Чёрт! Зачем ему это понадобилось? — Проб, разочарованный тем, что полученная депеша не содержит ни малейшего подтверждения его притязаний на похищенную реликвию, выразил личное раздражение императорами, повелителями и бюрократией в целом.

— Что предосудительного в стремлении навести порядок в змеином гнезде правил и предписаний, вываливаемых на империю каждым полоумным императором со времён Диоклетиана?

— Осторожно с теми, кого называешь «полоумными», — один из них приходится мне тёзкой.

— Я остаюсь при своём мнении. Но что плохого в том, чтобы попытаться упорядочить хаос?

— Возражаю я не против порядка как такового; именно его навязывание впоследствии вызовет проблемы.

— Какие проблемы?

— Подожди и увидишь. Добром это не кончится.

— Что случилось? Обычно вы не столь пессимистичны.

— Прошлой ночью мне снился дурной сон.

— О…

Сны Проба служили такими же хорошими предвозвестниками знаменательных событий, как орлиный помёт или появление двухголовых мышей на рыночной площади.

— Мне приснилось, что император прислал нам указ, подтверждающий право на кошель святителя Николая. Когда я поднимался в гору к монастырю, то услышал шум, похожий на удары волн, разбивающихся о дамбу. Огромные розовато-охристые валуны катились вниз, грохоча, подпрыгивая и треща. Я поспешил убраться с их пути и спрятался в пещере…

— …которая появилась очень кстати.

— Не шути! Это серьёзно. Когда всё закончилось, четверть нашего города оказалась погребена под упавшими камнями.

— Звучит зловеще. Было ли во сне ещё что-нибудь?

— Нет. В тот момент я проснулся.

— В депеше больше ничего нет. Император желает, чтобы вы в ближайшее воскресенье объявили с кафедры о вступлении в силу нового Кодекса. Звучит не так уж и плохо.

— Не рассчитывай на это. Малюсенькая песчинка способна породить великое бедствие.

Как и предсказывал епископ, неприятности не заставили себя долго ждать. Спустя месяц небольшой отряд при полном параде промаршировал через Порта Гесперия и поднялся по Страда Мемориам, чтобы вручить приказ, подписанный старшей сестрой императора:

«С радостью принимая великолепный труд, созданный нашим возлюбленным братом, императором Феодосием II, и из великой и неизменной любви к басилевсу, мы, достопочтенная Пульхерия, Невеста Господа нашего Иисуса Христа…»

— Дорогие святые и цыплята, она ведёт дела хуже, чем собственный брат. Пропусти преамбулу и переходи к сути… если таковая имеется.

— Дайте-ка погляжу, смогу ли я её найти. Ах… вот: «Приказываю отыскать и предать очистительному огню все языческие, еретические и прочие нечестивые писания, которые до сих пор оскверняют умы и сердца наших невинных подданных…»

— Я же говорил тебе. Нам предстоит организовать сожжение книг. Как скоро Пульхерия обратит свой ущербный ум на то, чтобы предавать людей «очистительному огню»?

Руководствуясь определениями, содержащимися в новом своде законов, «суть» задачи была ясна. Любой свиток, папирус или клочок письма, не санкционированный Кодексом, подлежал изъятию и сожжению. Другое дело, «как» это устроить.

Город Селестия с населением в восемь тысяч душ — плюс-минус несколько рабов — раскинулся на склоне горы каскадом огромных блюд, окрашенных в цвета розы, охры и сиены, намертво прилепленных к осыпающемуся склону, поросшему низким кустарником, соснами и оливковыми деревьями, беспорядочно сбегающими к изгибу гавани. Дома, построенные из туфа, зачастую переходили в пещерные помещения, выдолбленные в горной породе. Улицы были чуть ли не вертикальными, что больше подходило для ослов, чем для вооружённых до зубов солдат. В нескольких местах располагались форумы — ровные площадки для важных собраний.

По крайней мере, — размышлял Тимос, — нам не придётся тащить конфискованные писания в гавань для сожжения. Мы можем утилизировать их на месте. Прочёсывать каждый район в поисках запрещённых текстов и вырывать их из рук протестующих владельцев — презренная работа. На этот проклятый проект уйдут многие дни.

Бормоча что-то под нос и перешагивая через брошенный на пол приказ Пульхерии, словно через мёртвую гадюку, он, не спросив разрешения, вышел из покоев епископа.

Глядя на удаляющегося писаря, Проб подумал: Ненавижу быть правым. Это истинный кошмар.

В воскресенье Тимос зачитал с кафедры требование Пульхерии. По всему городу были расклеены уведомления с указанием времени и мест добровольной сдачи запрещённых материалов. В понедельник Тимос, сопровождаемый солдатами, прибыл в первое такое место — Плака Илония. Пища для огня была подготовлена, но костёр оставался незажжённым. Чуть в стороне ждал Антониос, старейшина одной из местных общин, с небольшой коллекцией потрёпанных рукописей. Он протянул их.

— Возьмите и уничтожьте, если хотите. Это всё, что у нас есть.

— Я благодарю вас, Кириос Антониос. Хорошее начало, однако боюсь, что это ещё не всё. Мне жаль; но теперь нам необходимо обыскать каждый дом, дабы убедиться, что все запрещённые тексты обезврежены.

— Обезвреживание? Так вы обозначаете уничтожение знаний, копившихся веками?

— Кириос Антониос, я не устанавливаю законы. Я лишь подчиняюсь им… так же, как и вы.

Не сказав больше ни слова, старик плюнул в пыль перед Тимосом и гордо зашагал прочь.

— Оставьте его. — Тимос удержал солдат. — Избавьтесь от этого хлама. Тогда мы сможем приступить к поискам.

Пока пламя разгоралось, солдаты собирали разбросанные бумаги и носили к костру. Ветхие папирусы рвались, выскальзывая из пальцев; ветер подбрасывал обрывки в воздух. Преследующие их солдаты спотыкались и падали. Разочарованные и смущённые, они решили собрать и сжечь каждый клочок. Всё быстрее и быстрее раздосадованные солдаты бросали сопротивляющиеся тексты в огонь, только чтобы услышать, как те жалобно стонут, пожираемые хищным пламенем. Эти обрывки были старыми и потёртыми. Вскоре последний клочок издал сдавленный хрип и умер.

— Отлично. Давайте продолжим поиски.

К концу дня удалось собрать большое количество исписанных папирусных и пергаментных листов. Тимос распорядился всё уничтожить. Солдаты стояли позади, разглядывая кучу манускриптов и молчаливую толпу с угрюмыми лицами.

— Может, сделаем это утром… — предложил командир.

Тимос указал на разгневанных горожан.

— К утру вся толпа, прихватив с собой бумаги, исчезнет в горах. Мы не уйдём, пока не превратим это в пепел.

На негнущихся ногах и с опущенными глазами усталые солдаты принялись перетаскивать рукописи поближе к пляшущему пламени. Это не утренний провал; было хуже… гораздо хуже. Тексты бились и визжали, сопротивляясь палачам, будто отчаявшиеся дети, пока их тащили к костру. В огне их страдальческие вопли казались бесконечными, поднимаясь в удушливом дыму, когда бумаги отдавали свои жизни пламени. К тому времени, когда всё закончилось, и последний папирус, стеная, отправился на смерть, наступила ночь. Уродливая тьма заслонила звёзды и луну.

— На сегодня хватит. — Тимос оглядел измученных солдат. — Завтра мы проведём ротацию. Никто не будет заниматься этим больше одного дня подряд.

Кроме меня, — отметил он мысленно.

— Выставьте караулы на всех дорогах, ведущих из города. Теперь, когда жители знают, что мы собираемся делать, они постараются защитить самые ценные страницы, спрятав их в пещерах наверху. Принесите мне всё, что найдёте.

Пока Тимос, пошатываясь, медленно брёл к резиденции епископа, каждый шаг был подобен кошмару, ведь бёдра ужасно ныли от усилий тащить протестующее тело вперёд.

Отмахнувшись от расспросов любопытствующих епископских рабов, он удалился в свои покои. Он слишком вымотался, чтобы дать Пробу немедленный отчёт о прошедшем дне. Часом позже, когда Тимос не явился на ужин — тихое время, совместно проводимое за едой, хорошим вином и свежими сплетнями в конце каждого дня, было любимым для епископа, — Проб распорядился принести лёгкий ужин в покои друга и, вздохнув, отправился спать.

Тимос, крайне утомлённый, чтобы думать или протестовать, сидел в полутьме и наблюдал, как раб расставляет посуду. От запаха, исходящего от горячего блюда, его подташнивало. Он отрешённо смотрел, как раб ставит на стол полный кувшин вина, зажигает свечу и уходит.

— Спасибо, Оскар, — прошептал Тимос в сторону закрывающейся двери. Он потянулся к кувшину, наполнил кружку до краёв и осушил её одним глотком. Снова и снова Тимос повторял этот отчаянный жест, пока сосуд не опустел. Упав на кровать и натянув на голову лёгкое покрывало, он пробормотал беззвучное «спасибо» другу за щедрость. Темнота накрыла мгновенно.

Утром Тимос встал и умылся, после чего направился к епископу. Как-то надо представить отчёт. А ещё там будет чай.

Проб оторвался от созерцания восходящего солнца.

— Настолько плохо, да?

— Вы не представляете. Это было похоже на сожжение младенцев; тексты плакали как дети.

— Ужасно. Возможно, нам следует остановиться.

— Как можно? Пульхерия бросит нас самих в костёр, если мы не закончим.

— Правда, к сожалению. Может, возьмёшь выходной и продолжишь завтра?

— Нет. Чем скорее я закончу, тем скорее смогу забыть об этом деле.

Направляясь к казармам, Тимос бросил взгляд на небо. Яркое солнце, неумолимо поднимающееся над горизонтом, рассеяло остатки ночной прохлады. День обещал быть жарче предыдущего.

В помещении стражи уже ждал командир Охрид, седой ветеран, многие годы сражавшийся с варварами. Он выглядел таким же усталым, как и Тимос.

— Ну что, есть для меня что-нибудь?

— Да, несколько рукописей. Довольно обычных, кроме…

— Кроме чего?

— Ну, была… есть книга.

— Книга? Какая книга?

— Такая книга. Листы пергамента в кожаном переплёте.

— Ладно, а что в ней?

— Не знаю. Я… солдаты побоялись её открыть. Она там.

Тимос огляделся.

— Где же она?

— Вон за тем столом. Мы накрыли её плащом.

В темноте дальнего угла, отгороженного массивным столом, несколькими стульями и потрёпанным походным сундуком, лежал полосатый шерстяной плащ с выпуклостью посередине. Прямо-таки спящий пехотинец… или же чей-то труп. Тимос подошёл и наклонился, чтобы снять покров.

— Будь осторожен.

— А что, кусается? — полюбопытствовал Тимос, откидывая плащ. В полумраке угла книга светилась и пульсировала фиолетовым цветом. Тимос опустился на колени, чтобы её раскрыть.

— Думаю, мы должны завернуть книгу и сжечь. прямо сейчас.

— Полагаю, ты прав, Охрид, — сказал Тимос, поглаживая гладкую коричневую кожу. — Однако на это уйдёт слишком много времени. Если начнём жечь сейчас, то потеряем половину утра.

— Тебе виднее, конечно. Но мы же не хотим оставлять книгу здесь. не так ли? Что-то может случиться с нами. с ней.

— Именно. Иди вперёд и начинай поиски. Я же отнесу книгу на хранение в резиденцию епископа. Мы сможем избавиться от неё позже.

Охрид поспешил прочь, словно за ним волки гнались. Тимос с почтением завернул книгу в чистое льняное полотенце и положил в свой заплечный мешок. Она тихонько цокала, грея спину, пока он топал обратно к резиденции епископа.

В середине утра никто не собирался задавать вопросы о его присутствии или предлагать помощь. Он проследовал в свои покои, с удовлетворением отметив, что Оскар успел навести порядок и убрать пустой кувшин, кружку и прочую посуду. Теперь никто больше не войдёт. Положив свёрток на стол, Тимос развернул ткань, и перед его взором предстало произведение волнительной красоты. Воздух вокруг книги колыхался и дрожал, приглашая протянуть руку, погладить… приоткрыть обложку… всего на дюйм[21]….

Иди сюда; ты же знаешь, что хочешь этого, — промурлыкал голос, музыкальный, мягкий, соблазнительный… Тимос не был связан обетом безбрачия. Он и раньше слышал подобные голоса. И последующие ощущения, несомненно, оказывались очень даже приятными.

— Не сейчас, — молвил Тимос. — Мы познакомимся поближе, когда я вернусь вечером.

Чудесный фиолетовый свет, оскорблённый отказом, ярко вспыхнул и погас.

— Не надо так. Увидимся вечером.

Книга оставалась унылой кожаной глыбой, лишённой жизни.

Покинув резиденцию, Тимос направился к плаке, где сегодня должен состояться акт очищения. Солнце, значительно продвинувшееся по небосводу, уже испустило из своей головы горящие мечи. Тимос не считал себя духовным или суеверным человеком, оставив это епископу. Просто он почувствовал, что сейчас вся природа ополчилась на его хрупкое худощавое тело.

В центре плаки Охрид только что поджёг кучу хвороста и досок. В стороне ждала сожжения груда текстов. Солдаты, стоящие на страже, смотрели на неё с подозрением. Они были хорошо осведомлены о печальных событиях минувшего дня.

— Это всё?

— Мы так думаем, — ответил Охрид. — Наши граждане, похоже, поняли, что диктату сестры императора следует подчиняться.

— Надеюсь, ты прав.

— Я тоже. Вы… воины! Немедленно избавьтесь от этого хлама.

Солдаты принялись за работу: толкали, тянули и тащили сопротивляющиеся рукописи к хищно облизывающемуся огню. Языки пламени потянулись к обречённым текстам, стонущим и изрыгающим гневные проклятия в адрес костра и своих мучителей. К тому времени, когда на каменной плите осталась лишь кучка тлеющих головешек, у побледневших солдат из отряда, состоящего в основном из совсем молоденьких новобранцев, впервые оказавшихся вдали от родных домов, по щекам текли слёзы, а некоторых рвало на угасающие угли.

— Здесь вроде бы всё. Хочешь, чтобы мы продолжили поиски? Может, мы что-то упустили.

Тимос уже собирался дать соответствующие указания, когда сладкий аромат сирени наполнил его ноздри. В голове зазвучала изящная нежная мелодия.

— А… нет, думаю, на сегодня достаточно. Мили[22] явно исчерпаны.

— Ты очень тактичен.

— Кроме того, я умираю от голода. а ты?

— Полагаю, нам всем не помешало бы перекусить и отдохнуть.

Оставив Охрида и его солдат заканчивать уборку пепла, Тимос отправился восвояси. Высоко поднятая голова, точные и размеренные шаги — всё это являло собой образец достоинства и благопристойности. Выйдя за пределы плаки, скрывшись от глаз своих людей, Тимос бросился вприпрыжку бежать вниз по крутым лестницам, ведущим в главный город. Голова горела под солнцем, пот струился по трясущимся конечностям, но он ничего из этого не чувствовал — только непреодолимое желание оказаться в прохладном уединении своих покоев и увидеть прекрасную книгу, лежащую там в ожидании его.

Во внутреннем дворе Тимос сверился с солнечными часами. Полчаса до приглашения к ужину. Время, которое можно провести наедине с книгой.

Всего-то полчаса, — пожаловался голос в голове.

Ступив в свои покои, Тимос остановился.

— Как я могу прикасаться к такой красоте грязными руками? Прости, но я должен омыть тело. Я не могу запятнать твою прелесть.

Да, омой. Только поторопись.

Через пять минут, освежившись и облачившись в чистую тунику, Тимос встал перед книгой и погладил её обложку. Кожа казалась мягче и чувственнее, чем раньше.

Открой меня, — умоляла книга.

Дрожащими руками Тимос поднял тяжёлую обложку. Чарующий фиолетовый свет наполнил покои, ослепив на миг. Невиданные на земле цветы и животные обвивали странные письмена, требующие разгадать их тайны. Тимос обвёл пальцем очертания символов. Огонь желания вспыхнул в его мозгу. Новые знания, загадочные концепции будоражили чувства.

— Потребуется целая жизнь, чтобы понять и познать… О да!.. — послышалось в ответ.

В этот не самый подходящий момент в дверь постучал Оскар.

— Тимос, пожалуйста, епископ хочет отужинать вместе с тобой и ждёт. Что мне доложить?

— Скажи ему… скажи, что я сейчас приду.

Твёрдо вознамерившись закрыть книгу, Тимос услышал всхлипывания.

Как жестоко ты поступаешь, бросая меня тут.

— Я должен. Епископ Проб — мой господин.

При этих словах вспыхнул фиолетовый свет; обложка плотно захлопнулась. Тимос повалился на кровать, настолько болезненным оказалось чувство утраты. Тем не менее, через несколько минут, придя в себя и приведя в порядок одежду, он направился на лоджию, где его ожидал епископ.

— Я боялся, что мне снова придётся трапезничать в одиночестве.

— Нет, Ваше Преосвященство. День выдался суматошным, и солнце жарит нещадно. Я ощутил потребность омыть тело, прежде чем к вам присоединиться.

— Хорошо. А с тобой всё в порядке? Ты выглядишь бледным.

— Просто устал, мой господин. Это не самое лёгкое задание из тех, что мне доводилось выполнять.

— Вижу. Может, хочешь, чтобы я заменил тебя кем- нибудь на пару дней?

— Нет… думаю, я сам должен довести дело до конца.

— Ладно. Но если завтра вечером ты будешь выглядеть таким же расстроенным, я перепоручу это Охриду.

— Я бы не стал. Он выглядит хуже меня… если можно в такое поверить. Давайте выпьем немного прохладного критского вина.

— Оно должно помочь.

Ужин прошёл более или менее нормально. Проб хотел получить подробный отчёт о проделанных действиях. Поначалу Тимос не хотел описывать, как тексты кричали и проклинали. Однако, как и всегда, из него постепенно выуживали информацию. Епископ, сложив руки на пухлом животике, обладал удивительным умением ухватиться за какой-либо странный аспект и, ловко используя его, подтягивать к нему один факт за другим, пока не складывалась полная картина.

— Звучит ужасно. Пожалуй, мне стоит отправить солдатам бочонок хорошего вина… что скажешь?

— Скажу, что мальчишки будут благодарны. Хотя, судя по всему, единственное, что могло бы заставить их чувствовать себя лучше, — это собственные матери.

— Бедные ребята, они действительно слишком молоды, не так ли?

Тимос пожал плечами.

— Такова система. Человек не станет полноправным гражданином государства, пока не выполнит перед ним свой долг — так было и будет.

— Знаю. Но всё равно как-то не по себе.

Вскоре Тимос вернулся в свои покои. Там он провёл бесплодный час, пытаясь убедить книгу открыть обложку. Просьбы, мольбы, уговоры — ничего не помогало. В конце концов, разозлившись и разочаровавшись, Тимос осушил кувшин вина, который прислал ему Проб, а после погрузился в пьяный сон.

Следующий день оказался хуже предыдущего. если подобное вообще возможно. К полудню Тимосу стало так худо — от жары, похмелья, досады и злости, — что Охриду пришлось взять командование на себя и приказать тому вернуться в резиденцию епископа.

— Да, да, ты прав. Мне следует немного отдохнуть. Завтра я буду в порядке.

— Я уверен в этом. Не волнуйся. Я прослежу, чтобы всё делалось должным образом.

— В жаловании будут дополнительные солиды… всем вам. Обещаю.

Освободившись от повинности по сожжению текстов, Тимос безбородым юнцом помчался на свидание. Ему даже стало интересно, являются ли уничтожаемые рукописи друзьями его книги.

А если она не простит. не извинит за то, что он бросил её прошлым вечером? Подходя к своим покоям, Тимос замедлил шаг, а сердце гулко билось в груди. За порогом приветственно мерцал великолепный фиолетовый свет.

Накрепко заперев за собой дверь, Тимос посмотрел на прекрасное создание, возлежащее на кровати, укрытой белым полотном, и приглушённо светящееся. Воздух полнился чудесными запахами: сирени и фиалок, гиацинтов и роз. От ароматов, тяжёлых и мускусных, кружилась голова. Упав на колени, Тимос обнял книгу, словно возлюбленную, и потёрся щекой о мягкий кожаный переплёт.

— Прости меня, — прошептал он.

Всё в порядке. Ты вернулся. Я прощаю тебя. Теперь открой меня.

Тимос повиновался, перелистывая страницы, наполненные поразительной красотой: сияющими изображениями ужасных демонов, прекрасных дев, далёких невиданных городов, каллиграфией странной формы — не греческой и не латинской, — руническими символами… Что всё это может значить?

Летели часы. Тимос не чувствовал ни голода, ни жажды. Глубоко погрузившись в магию страниц, он едва слышал неоднократный настойчивый стук Оскара. Бежало время. Тимос уверовал, что все тайны вселенной заключены в этом необыкновенном томе… и нужна лишь смелость для того, чтобы ими овладеть.

Возлюбленная вела его за собой, и голос её теперь не всегда казался таким сладким. Когда Тимос умолял об отдыхе, она шипела, что он слабак.

Минул остаток дня, и наступил вечер. Тимос не выходил из своих покоев и не отвечал на какие-либо попытки вызвать его. Епископ был обеспокоен… более чем обеспокоен. Он понимал, что-то здесь не так. Первым делом Проб расспросил Охрида, который только что завершил одиозную работу по поиску и сожжению запрещённых текстов. Епископ очень жалел его, однако старому вояке придётся повременить с ужином, пока не прояснится ситуация с Тимосом. История с книгой раскрылась сразу.

— …и ты утверждаешь, что он взял её с собой в мою резиденцию? Ты видел, как она горит?

— Нет, Ваше Преосвященство, я больше никогда её не видел.

— Это значит, что она у Тимоса. Спасибо тебе, мой славный воин. Теперь отправляйся отдыхать. Но сначала пришли мне четверых самых опытных солдат. Необходимо взглянуть на книгу. Боюсь, Тимоса придётся убеждать, чтобы он дал доступ к своему сокровищу.

— Я незамедлительно всё организую.

Ожидая солдат, Проб обдумывал свой следующий шаг. Поднявшись, чтобы подобающе одеться, он достал пурпурную ризу, расшитую гагатом. Её носили в самые мрачные часы после смерти Господа Иисуса. Проб призадумался над символизмом этого. Затем, положив пурпурное одеяние обратно в сундук, он облачился в великолепное зелёное, белое и золотое — цвета Утра Воскресения.

Если я собираюсь сразиться с дьяволом, то мне нужна магия сильнее смерти, чтобы его победить.

Как Проб и предполагал, Тимос не ответил на стук; из- за двери доносились лишь слабые стоны.

— Ломайте дверь, — приказал епископ солдатам. — Не входите в покои, пока я не позову.

Внутри он обнаружил Тимоса, который свернулся калачиком на полу и что-то бормотал. Рядом лежала старая книга, шипящая и изрыгающая радугу непристойных цветов. С храбростью, доступной только истинно невинным, Проб приблизился и стал изучать странные тексты.

— Что вы делаете? — простонал Тимос. — Вы же не умеете читать.

— Может, и не умею. Но я могу понять, что это за… мерзость.

— Да! — взвыл Тимос. — Это всё она! Вы поможете мне?!

— Возможно. Мы вместе должны отправиться в место, которое не видел ни один человек нашего мира.

— Там мы и умрём, — проскулил Тимос.

— Это предстоит выяснить. Где травы, подаренные тем северным шаманом, с которым мы познакомились много лет назад?

Тимос вяло поднял руку, указывая на полку над столом.

— Ну же. Возьми себя в руки; помоги мне. Я один не справлюсь.

Проб и трясущийся Тимос разожгли огонь в жаровне и стали, сверяясь со свитком шамана, отбирать из мешочков нужные травы в должном количестве. При этом книга чертыхалась и сквернословила. Когда всё было готово — Тимос слабо протестовал, — Проб перенёс на жаровню душистую кучку сушёных растений.

Епископ взял друга за дрожащую руку, потянул за собой и заставил склониться над дымом. Вместе они вдыхали горьковатый травяной аромат. Воздух вокруг них помутнел; пространство вращалось всё быстрее и быстрее, пока злая книга с истерическим смехом не поднялась в воздух и пещерная пустота образовавшейся воронки не поглотила их всех. Глубоко внизу громогласно гоготали духи, рождённые в бурлящем и клокочущем пламени. Падение казалось бесконечным.

Епископ с хрустом приземлился на пятую точку. Опрокинувшись на спину, он ощутимо приложился затылком о пол гигантской пещеры. Повсюду вокруг, ослепляя и клубясь, перетекали из формы в форму мириады образов — одни слишком расплывчатые, другие до тошноты чёткие. Вот дракон, выдыхающий огонь, с пылающими перепончатыми крыльями сжимает в когтях книгу. Вот сотни копошащихся змей, скорпионов, ящериц, оранжево-чёрных пауков — все страшные и ядовитые.

Пока Проб поднимался на ноги и восстанавливал дыхание, желая, чтобы сердце перестало так бешено колотиться в груди, дракон превратился в светящийся фиолетовый сгусток материи со щупальцами.

— Довольно! — закричал епископ. — Чего ты хочешь?!

— Это я должен тебя спросить; ты вторгся в моё святилище.

— Кто ты? Что ты?

— Разве не знаешь, что невежливо отвечать вопросом на вопрос? Кто я такой, не имеет отношения к нашей дискуссии. Более актуален вопрос: «Что тебе здесь нужно?»

— Я не могу ответить, пока не узнаю, являешься ли ты тем… э-э-э… субъектом, который может удовлетворить мой запрос?

— Умный ответ. Позволь заверить тебя, что я — единственное существо, способное удовлетворить запрос любого паломника, нашедшего сюда дорогу.

— Если так, то где Тимос?

— Твой несчастный раб?

— Мой спутник и друг.

— Ах… посмотри налево.

— Тимос, Тимос… — Проб попытался броситься к другу, корчащемуся на полу.

Тимос взвизгнул и протяжно застонал.

Невидимая сила, более мощная, чем подлинное желание помочь, удерживала Проба на месте.

— Ты не можешь к нему прикасаться. Он отправляется в другое царство, — сказало существо.

Выхватив нож, спрятанный под далматиком, епископ бросился на чудовище.

— Изверг! Отпусти его!

Он успел отсечь щупальце, прежде чем клинок оказался вырван из его руки.

— Это непочтительно, — изрекло существо, облизывая кровоточащую культю отрезанного щупальца.

— Освободи моего друга, монстр… зверь!

— Боже мой. Он так много для тебя значит?

— Он самый добрый, порядочный, внимательный, заботливый человек в моей жизни. Без него я был бы никем.

Округлившиеся от удивления глаза Тимоса, лежащего в некотором удалении у стены, демонстрировали понимание каждого слова.

— И это действительно так?

— Клянусь крестом, который никогда не покидал мою шею со дня крещения. — Проб демонстративно поцеловал золотой нательный крест.

— Гм, мы здесь не очень-то высокого мнения о кресте, — молвило существо, отступая назад. — Спрячь-ка его у себя на груди.

— Как ещё я могу убедить тебя в искренности?

— Я тебе верю. Для неграмотного церковника ты рассуждаешь довольно убедительно. Однако не жди, что я откажусь от своего приза без равноценной замены, — заявило чудовище.

Внутренности превратились в желе, живот скрутило в узел, и Проб не чувствовал в себе ни уверенности, ни храбрости. Ему хотелось очутиться в своих покоях, пить ромашковый чай и обсуждать с Тимосом последние безумства полиса.

— Что ты хочешь взамен?

— Хорошо сказано, добрый человек… Я хочу то, что тебе дороже всего.

Какая странная ситуация, — подумал Проб.

— То, что мне дороже всего. то, что поддерживает меня в любых испытаниях и бедах, — это вера во Всеблагого Господа!

Извивающиеся щупальца затрепетали, съёживаясь от звука двух последних слов.

— Откажешься от своей веры? Сделаешь это, чтобы спасти друга?

— Буль-буль… — протестующе клокотал Тимос.

Его возражения были проигнорированы епископом.

— Ради Тимоса — да. Я бы… попытался.

— Итак, расскажи мне о своей вере; как ты её чувствуешь?

— Я вижу Господа во всём. Однажды, будучи ещё ребёнком, я узрел Его лик в наросте на стволе дерева.

— Готов поспорит, ты не говорил об этом своему отцу.

— Э… нет. Он видит лик Господа лишь в сверкающем шлеме с римской фасцией.

— Это плохо?

— Нет, это делает его счастливым.

— Но не тебя?

— Все люди разные. — Епископ пожал плечами.

— Ты прямо святая невинность.

— Попрошу без оскорблений. Я же воздерживаюсь от комментариев по поводу тех нелепых щупалец, которыми ты размахиваешь перед моим лицом.

— Аргх!.. — взвизгнул Тимос.

— Они тебе не нравятся? Прошу прощения; я переоблачусь.

Воздух вокруг Проба сгустился; ослепительно вспыхнул свет, а с пола пещеры поднялась вонища, гораздо худшая, чем серная. Когда епископ снова смог видеть, над ним возвышался змей — чудовищных размеров и ухмыляющийся.

— Это хуже прежнего сгустка со щупальцами. Ты не мог бы измениться обратно?

— Прости, но ты задел его чувства. Он стал совсем застенчивым; не думаю, что смогу убедить ту личность вернуться.

— Безмерно жаль. Новая личность поистине очень уродлива.

— Ты уверен, что хочешь, чтобы я снова переменился? У тебя только три шанса. Что, если моё следующее лицо окажется гаже первых двух?

Проб ненавидел и боялся змей больше всего на свете. Он страшился их даже пуще, чем родного отца. Когда прославленный полководец приказал убить змею, испугавшую его коня, молодой Проб вынул меч, чтобы обезглавить ползучую тварь. Она подняла чешуйчатую зелёную голову, сверкнула золотистыми глазами, показала розовый язык и улыбнулась. Проб лишился чувств. Это трагическое событие, как никакое другое, убедило отца в том, что сыну не суждено стать воином.

Проб сжал мышцы сфинктера и уставился на чудовище, стараясь не грохнуться в обморок.

— На чём мы остановились? — спросил змей. — Ах да, вспомнил! Ты собирался отдать мне свою веру в обмен на жизнь и рассудок друга.

— Я мог бы попытаться, но не думаю, что получится. Дело в том, что вера слишком глубоко укоренилась в каждой частичке меня — не только в разуме, но и во всех фибрах тела, даже в подошвах ног, — это всё принадлежит Господу. — Проб приподнял шляпу. — Включая каждую прядь моих волос.

— Фу! Положи это обратно. Ну и мерзость.

Епископ вернул на голову шляпу, методично заправляя сальные пряди под её края.

Уголки змеиной пасти изогнулись, образуя полумесяц.

— Возможно, ты прав. Мы не испытываем особой радости от вероотступничества. Если вера достаточно сильна, чтобы её стоило иметь, то эта навязчивая штука всегда находит способ ускользнуть обратно к своему первоначальному владельцу.

— Должно быть, у меня есть что-то ещё, что может представлять ценность. Я не очень богатый человек, но мой отец… ты, кажется, его знаешь.

— Ха, земные богатства для меня ничего не значат. Теперь, когда я рассмотрел тебя более внимательно, увидел… Есть что-то ещё — что-то такое, что ты ценишь и любишь, однако сам того не осознаёшь.

— Что же это?

— Арррррррр! — отчаянно рычал Тимос, дёргаясь на полу.

— Твои сновидения.

Требование оказалось настолько неожиданным, что Проб покачнулся, когда голова закружилась от попыток сдержать страх и понять игру, затеянную змеем.

— Может, и впрямь нужна менее угрожающая личность? Я не могу вести переговоры с просителем, пребывающим в беспамятстве, — сказало чудовище и снова перевоплотилось.

Теперь перед епископом стоял одинокий дряхлый старик. Кожа была желтушной; под злобными глазами набухли багровые мешки. Редкие волосы — седые, немытые, пахнущие плесенью — прилипли к пепельно-серой макушке. От старика несло разложением и обидой— как из глубокой ямы заброшенного колодца.

— Так лучше? — поинтересовался он.

— Незначительно.

— Итак, твои сновидения— твоя способность видеть и помнить земли, по которым путешествуешь во снах… Согласен ли ты отказаться от этого ради спасения друга?

— Если это необходимо, чтобы вырвать Тимоса из лап кошмара, то я готов.

— Да будет так. — Старик протянул ужасную склизкую руку, одобрительно потрепал епископа по щеке и ущипнул за ухо.

Стараясь не опозориться, Проб затаил дыхание и напрягся всем телом, сосредоточив взор на прижавшемся к стене Тимосе, в то время как чудовище исследовало щели его головы и, наконец, забралось в уши. Епископ чувствовал, как удлиняющиеся и утончающиеся пальцы прощупывают слуховые каналы, проталкиваясь всё глубже. Боль от этого усиливалась и усиливалась, но он не мог ни пошевелиться, ни закричать, пока горячая жидкость вытекала из него в сосуд, подставленный существом.

Какой красивый оттенок лазури, — подумал Проб перед тем, как потерять сознание.

Он очнулся, кувыркаясь в круговерти клубящейся пыли, вопящих упырей и огромных каркающих чёрных птиц. Несясь в туманный мрак, Проб отметил, что Тимос сжимает его руку, будто утопающий, полный решимости не потерять спасительную соломинку. Злые голосящие птицы метались и хлестали крыльями по их лицам. Проб знал, что если отпустит руку Тимоса, то друг будет потерян навсегда.

— Держись крепче, Тимос! Мы справимся!

— Я пытаюсь! Пытаюсь! — раздались в ответ хриплые крики.

Какая-то часть разума Проба подметила, что если Тимос может членораздельно говорить, значит, состояние того улучшается. Наполнив лёгкие воздухом, Аарон Проб с мужеством, о котором даже не подозревал, прокричал птицам и кружащимся облакам:

— Будьте вы все прокляты! Вы не заберёте моего друга!

Вихрь вращался всё быстрее и быстрее; ад из пыли, веток, камней, щебня, песка и кусков мёртвых морских существ толкал людей вперёд. Но вот завывающие голоса стихли, атакующие птицы прекратили преследование, а Проб и Тимос оказались сцепившейся кучей выброшены на пол хорошо знакомых им обоим покоев.

— Ты выглядишь лучше, — произнёс Проб, поднимаясь с пола второй раз за день.

— Спасибо. Как вы? — осведомился Тимос, который глядел на доброго епископа так, словно боялся, что тот при малейшем дуновении ветерка осыплется горсткой пепла.

— Хорошо, я полагаю. Помнишь, где мы были, и чем мне пришлось пожертвовать? — Проб слегка потряс головой, словно отгоняя наваждение.

— Я всё помню. Вам не следовало так поступать. соглашаться на отказ от собственных сновидений.

— Какой прок от снов, если у меня не стало бы тебя, готового их выслушивать?

Тимос поморщился. С логикой епископа не поспоришь.

— Как вы на самом деле?

— Не знаю. Я не уверен… не хуже, кажется, — ответил Проб, ощупывая свою голову. — Спроси меня утром.

Перевод: Б. Савицкий, 2024 г.

Даниэль Миллс

БЕЗЗВУЧНО, БЕЗОСТАНОВОЧНО

Daniel Mills — Silently, Without Cease(2011)

От автора: Действие рассказа «Беззвучно, безостановочно» разворачивается в поражённом чумой Константинополе в 542 году нашей эры. Я попытался воссоздать страдания византийского императора Юстиниана I, чьи мечты о восстановлении прежней Римской империи погибли в результате катастрофической вспышки бубонной чумы, в народе прозванной «чумой Юстиниана». Впервые эта болезнь проявилась в Египте, где, по общему мнению, она и зародилась. На протяжении жизни не одного поколения чума опустошала страны Средиземноморского бассейна, что привело к всеобщему хаосу и массовой депопуляции. Связь с Ньярлатхотепом — фараоноподобным вестником Апокалипсиса, описанным Лавкрафтом в ранней поэме в прозе, — легко прослеживается. Хотя моя история опирается на реальные факты, карантин в городе — выдумка.

Он открывает глаза, разбуженный колыханием занавесок и шорохом ткани по плитам пола. Звуки, усиленные тишиной комнаты, оглушают. Они прорываются сквозь пелену сна и лихорадки, возвращая его к агонии слабеющего тела. В комнате темно. Он не знает, который сейчас час.

Занавески в дверном проёме раздвигаются, впуская смесь ароматов шафрана и жасмина. Феодора. Он закрывает глаза, пока императрица пересекает просторную комнату. Её шаги бесшумны, а приближение угадывается лишь по слабому усилению аромата духов. Ноги несут её к постели больного Юстиниана, возле которой она некоторое время стоит, ничего не говоря.

Он притворяется спящим. Его укрывает её тень, будто ещё одно одеяло, затемняя пространство под веками. Она не принесла свечу, и за это он ей благодарен. Он не выносит, когда на него смотрят. Последние часы его сознание напоминает сумеречную пустыню или ночное небо, где мерцают пятна угасающих видений. Жить осталось недолго. Бубон в паху размером со сжатый кулак, а кожный покров вокруг потемнел.

Она наклоняется. Её вуаль скользит по его лбу, носу, почерневшим губам. Слегка приподняв его голову с мягких подушек, она прижимает её к своей груди, хотя он не раз умолял не подходить к нему. Аромат шафрана щекочет нос, вытесняя запахи болезни, лечебных порошков и благовоний, сжигаемых для того, чтобы отгонять миазмы. Он выдыхает.

Она не оставит его. Он вырвал её из лап борделя, и она была рядом на протяжении всего правления, даже когда сам город восстал против него. Дни мучений, дни пожарищ — бунтовщики осадили дворец. Хотелось бежать, броситься в воду и вплавь спастись от разъярённого люда, но она не испугалась. Она сказала, что примет смерть достойно. Одеяние императрицы, по её словам, послужит прекрасным погребальным саваном. Что ему оставалось делать, кроме как стоять рядом с ней и сражаться? По его приказу десятки тысяч были зарублены в стенах ипподрома, но это лишь малая жертва, принесённая во имя жизни Феодоры.

Теперь она правит от его имени, хотя скоро их ждёт вынужденная разлука, погружающая в страдания могильного одиночества. У него нет надежды на Небеса. Наедине с ночью он даже молился, вверяя душу тьмы, ибо ни один из светлых богов не приблизился к нему. Всадник Апокалипсиса давно пересёк границу империи, и дни её столицы сочтены.

Чума свирепствует уже второй год. Она пришла с юга, из далёкого Египта, появившись в самых отдалённых провинциях прошлой весной. Оттуда она распространялась от деревни к деревне, от города к городу, отступая с наступлением холодов только для того, чтобы вновь объявиться на окраинах империи с весенним теплом. В апреле первые случаи заболевания были зарегистрированы в портовом районе города.

Лекари в отчаянии. Такого они ещё не видели. Сначала озноб. Заразившемуся человеку становится плохо, и он впадает в бред. Кто-то кашляет кровью и быстро умирает, но большинству везёт куда как меньше. Слишком слабые, чтобы подняться, больные могут только ждать появления бубонов: шишек величиной с куриное яйцо, прорастающих, словно чудовищные грибы, из паха и подмышек. Со временем бубоны чернеют и крошатся, а инфекция, проникшая в кровоток, огненным потоком разливается по каналам организма, подводя жертву к агонии смерти. Многие на последнем издыхании, кривя рты и пуская пену, проклинают Бога, а тьма в их глазах бурлит, будто кипящее масло.

Болезнь мало кого щадит. Выживают те, у кого загноившиеся бубоны разрываются, но Юстиниан сомневается, что дальнейшая жизнь соразмерна цене каждодневных страданий. Ибо поборовшие недуг люди неизбежно становятся калеками с уродливыми лицами, перекошенными до жути, и мышцами, постоянно дёргающимися до такой степени, что трудно удержаться на ногах.

В считаные дни болезнь охватила все кварталы Константинополя, и Юстиниан решился на принятие крайних мер. Один из его советников — человек необычных взглядов и идей, пренебрегающий наставлениями астрологов и лекарей, — предложил закрыть городские ворота и прекратить всякое передвижение по улицам. Император согласился. Позже он приказал собирать покойников по домам и хоронить на краю города. Когда огромные ямы заполнились, а работники погребальных команд замертво повалились в вырытые ими же могилы, Юстиниан повелел растворять мертвецов.

Для вышеозначенной цели была отведена башня. В полу топорами прорубили большое отверстие и сбрасывали тела в этот импровизированный каменный мешок. Сверху лили едкий раствор щёлочи, чтобы трупы разжижались и стекали друг по другу. Образовавшееся зловоние напоминало адские испарения, и ядовитое туманное облако нависло над столицей, словно саван для империи, конец которой предрешён.

Феодора шевелится. Она бормочет короткую молитву и опускает его голову на пуховые подушки. Нежно, очень нежно. Его лоб горит от отсутствия её поцелуя. Она отходит… приостанавливается. снова возвращается к постели. Она касается губами его лба.

Он не открывает глаза. Он не может смотреть на неё. даже когда она отворачивается и отступает к выходу, задерживаясь лишь для того, чтобы проститься.

— Отдыхай, любовь моя, — шепчет она. — Скоро твои мучения закончатся.

Затем она исчезает за занавесками. Лёгкие шаги удаляются по коридору, а последние нотки духов заглушаются запахами благовоний.

Комната пуста. Он один.

Снова шелест занавесок.

В глазах мутнеет, а следом накатывает волна пульсирующей боли, сопровождаемая испепеляющим жаром лихорадки. Чудится, что в комнате кто-то есть.

Он шарит взглядом по дальним углам комнаты. Он не смеет повернуть шею. Бубон на горле настолько разросся и воспалился, что любое неосторожное движение может привести к потере сознания. По занавескам пробегает рябь, будто от слабого ветерка, хотя воздух остаётся застоявшимся и удушливым.

— Да? — хрипит он, не в силах поднять голос выше шёпота.

Ответа нет.

Занавески слегка раздвигаются, в результате чего тени возле них смещаются, скручиваются, распадаются на неровные куски. Из образовавшейся щели в комнату просачивается видимая тьма, которая клубится дымом цвета густейшей из теней. Она пересекает комнату, надвигаясь беззвучно и безостановочно, приближаясь к постели с неумолимой медлительностью мирового океана, чьи приливы способны поглощать даже горы.

Возле постели тьма обретает чёткие очертания, складываясь в тонкую фигуру: безволосую, в лохмотьях, ростом выше самого высокого из воинов. Она склоняет голову, словно в знак почтения. Её голос схож со скрипом кедра в бурю.

— Ваше Величество, — произносит она.

— Наконец-то ты пришла, — шепчет Юстиниан. Он чувствует облегчение. Уже несколько дней он ждёт последнюю посетительницу своего смертного ложа.

— Это чистая правда, что я пришёл, — доносится в ответ. — И что мой визит долго откладывался. Однако боюсь, что я не совсем тот, кого вы себе представляете.

— Не… Смерть?

Фигура отрицательно мотает головой.

— Я лишь одно из лиц тьмы, Ваше Величество. Маленькая смерть, что всегда с вами: конец, который вы несёте в себе, как и остальные люди, будто тайну. Ту, которую никому нельзя доверить или открыть… даже любимой женщине.

— Кто же ты тогда?..

— Я здесь новичок, — молвит незнакомец. — Веками я жил среди пирамид и колышущихся песков Египта. Меня называли «фараоном». Я имел власть, блистал ужасом, но мой голод был… ненасытен… Ваши нынешние страдания весьма значительны. Я знаю. Тем не менее, вы не можете даже вообразить, каково это — тысячи лет терпеть голод, который невозможно утолить. Итак, я отправился на север и прибыл в ваши земли прошлой весной.

Наступает понимание.

— Ты. всадник Апокалипсиса? Мор?

Визитёр пожимает плечами. Одно плечо на мгновение отделяется, зависнув в воздухе клубящимся дымом, а затем вновь воссоединяется с телом.

— Это правда, что некоторые именно так меня и именуют. Для других я просто Чёрный Человек. Вам я, должно быть, кажусь тенью, словно старуха Смерть, прихода которой все люди боятся. На самом же деле я материален по своей природе и мало чем отличаюсь от вас. В то время как вы состоите из крови и костей, моё тело сформировано из миллиона крыс и миллиарда насекомых — все они собраны воедино, сконцентрированы во мрак, более глубокий, чем любой иной… В апреле текущего года я сел на корабль, идущий в ваш город. Прибыв на место, я сошёл на берег. С тех пор тружусь не покладая рук. Но голод не ослабевает, а я всё больше… устаю.

Голос надламывается, будто кедр под порывом ураганного ветра.

Повисает тревожная тишина.

— Я не понимаю, — выдавливает Юстиниан. — Если настало моё время… то, пожалуйста, забери меня, и давай покончим с этим делом. Больше не продлевай мои страдания.

— Вы неправильно истолковали цель моего визита, — тяжело вздыхает посетитель. — Я пришёл к вам не как правитель — хотя многие считают меня таковым, — а как проситель.

К удивлению Юстиниана, незваный гость подгибает ноги так, что оказывается на коленях, а его голова возвышается над скомканным одеялом.

— Ваше Величество, я пришёл сюда, чтобы просить… просить об услуге и сделать предложение.

Юстиниан закрывает глаза. Комната вращается, потолок давит. Император сомневается в себе, сомневается во всём. Когда он открывает глаза, тьма не шевелится. Она стоит перед ним на коленях, склонив голову, словно верный подданный, неподвижно ожидающий приказа.

— Какую… услугу… я могу тебе оказать? — взволнованно шепчет Юстиниан. — Тебе, имеющему такую власть. Тебе, которому не может указывать ни один император.

— Я умираю, — заявляет визитёр. — Вы победили меня. или почти победили. Голод растёт, а силы меня покидают. Это правда, что люди гибнут на улицах каждый день, однако вы поймали меня в ловушку, заперев в стенах города. Есть другие земли, в которых я мечтал побывать. Есть империи, о которых я слышал и которые никогда не увижу.

Я умру здесь, Ваше Величество, но не в одиночестве.

— Да, — соглашается Юстиниан. На его теле пульсируют бубоны — ноющие, ядовитые, стремящиеся распространить свой губительный огонь через кровоток по всему организму.

— Ваше время действительно близится, — говорит посетитель. — Через несколько часов вы испустите последний вздох и перейдёте за завесу в то, что лежит за ней. Вы можете представить последующие события? Тело пролежит здесь некоторое время, прежде чем лекари поймут, что вы скончались. Естественно, позовут императрицу: жену, которую вы при жизни так нежно любили и из обычной блудницы сделали равной себе. Она станет оплакивать вас, целуя остывающие губы, и всю ночь пробудет рядом. Это…

Гость снова вздыхает, его дыхание подобно шелесту далёких ветвей. В голосе угадывается искренняя печаль, более глубокая, чем та, которую Юстиниан когда-либо знал.

— Это будет её последняя ошибка.

Слова как бы повисают в пустоте, смешиваясь с ароматным дымком, вьющимся из курильницы для благовоний и ещё больше скрывающим тёмную фигуру, застывшую возле кровати.

Юстиниан пытается приподняться на локтях. Боль слишком велика. Сознание затуманивается, незыблемо удерживая лишь одну мысль, одно слово, одно имя.

Император спрашивает чуть слышно:

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Разумеется, Ваше Величество, можно кое-что предпринять. Я перед вами на коленях, но с протянутой для дружбы рукой. — Из тьмы появляется отросток, который вытягивается вперёд, показывая ладонь с пятью удлинёнными пальцами. — Мы оба при смерти. Умирающие властители, так сказать. Однако нам не обязательно расставаться с жизнью. И вашей императрице тоже.

— Что ты предлагаешь?

— Дайте мне власть над вашей империей, — просит визитёр. — Сделайте меня союзником, и я стану другом — самым верным из тех, которые у вас имеются. Болезнь, пожирающая вас, отступит. И императрица ещё долго проживёт, чтобы почить вечным сном в своё время.

— Продолжай.

— Чумные ямы почти полны. Пусть они переполняются. А тех, кто умирает непосредственно на улицах — одиноких, нелюбимых и неизвестных, — позвольте оставить непогребёнными. Пусть себе гниют. Пусть источают зловоние. В наступившем хаосе лишь одна повозка покинет город. Я уеду в ней.

— Что тогда? Что ты будешь делать?

Тьма разводит руки в стороны, её длинные пальцы струятся, словно пламя свечи.

— Кормиться, — изрекает посетитель. — Я… голоден. Очень голоден.

Юстиниан крепко зажмуривает глаза. Будущее предстаёт перед ним с ясностью мистического откровения, рождённого в пламени кошмара. От Фракии до Никомедии распространится мор — яд в крови империи, — опустошая один город за другим, подводя Восток к запустению и разорению. Военные походы, так тщательно спланированные, ни к чему не приведут. Запад вернётся к готскому варварству, а мечта о Риме умрёт навсегда и никогда не воскреснет.

Император открывает рот, чтобы говорить.

— Пожалуйста. — Тьма предостерегающе поднимает руку. — Вы должны всё обдумать. Тщательно.

Тщательно.

Сознание Юстиниана кружится, словно в оргии танца. Лёжа в душной комнате, он вспоминает, как впервые увидел Феодору: пот, бисеринками выступивший на её лбу; очертания стройного тела, охваченного вихрем движения в сиянии дюжины свечей; игру теней на призывно вихляющих бёдрах. А ещё вспышку карих глаз, резанувшую, будто острая кромка кремня. И убогость окружения. Некоторые мужчины стояли и аплодировали, требуя большего. Другие стыдливо наблюдали за Феодорой, вращающейся вместе со светом, меняющей форму и лик, растворяющейся во мгле по окончании неистовой пляски.

Юстиниан пытается сглотнуть. В горле слишком сухо.

Остаётся лишь слабо кивнуть.

— Да будет так, — через силу хрипит император.

Дымка чуть колышется, колеблемая внезапным дуновением призрачного ветерка. Тьма встаёт в полный рост, едва не касаясь макушкой каменного потолка.

В руку Юстиниана вложен квадрат пергамента. Это пропускная грамота, дающая предъявителю право на беспрепятственный проход через городские ворота. Перстень с личной печатью подан императору. Металл обжигает кончики пальцев. Юстиниан прижимает перстень к воску, заверяя документ своей печатью, прежде чем в изнеможении рухнуть на спину.

— Вы сделали мудрый выбор, — склоняет голову гость. — И полагаю, сочтёте меня достойнейшим из союзников. Я ещё немного полакомлюсь плодами этой земли, а после удалюсь, но через восемь столетий вернусь, чтобы отомстить разрушителям вашего города. — Тьма наклоняется ниже. — Однако сделка есть сделка. И теперь вы исцелитесь.

Пальцы визитёра держат что-то тонкое и острое. Юстиниан не замечал этого раньше. Тьма поднимает предмет над головой, и тот блестит в слабом свете. К императору приходит понимание, что перед ним игла длиной более фута[23].

— Подожди… нет, — лопочет он, и слова застревают в горле.

Игла устремляется к Юстиниану. Она прокалывает плоть, вскрывая бубон на шее. Тёплая жидкость струйкой выплёскивается наружу, омывая голую грудь. Император кричит — или пытается это сделать, — но болезнь лишила его голоса, и зародившийся вопль звучит не громче предсмертного хрипа.

Тьма целится в подмышечные впадины и разрывает один бубон за другим, с лёгкостью вонзая в них миниатюрное копьё. Кровь и гной вытекают из ран, пачкая одеяло. Мир меркнет перед глазами. Сиплое дыхание с трудом вырывается из груди. Юстиниан задыхается, его зрение гаснет, и он теряет сознание.

Кончик иглы откидывает одеяло, открывая взору измождённое тело. В паху сидит последний бубон, багровый и опухший, пульсирующий жаром. Посетитель закатывает глаза. Он продолжает рассматривать потолок, даже когда усмехается и поднимает иглу, чтобы нанести заключительный удар.

Юстиниан просыпается в комнате, залитой утренним солнцем. С далёких улиц эхом доносятся крики и проклятия умирающих людей. Прошли дни. Болезнь отступила от императора, но оставила ужасные следы. Бубоны покрылись коркой, образовав уродливые кисты, которые никогда не заживут. Кожа рябая и пепельного цвета, щёки впалые, кости выпирают. Юстиниан обезображен, изменён тьмой, как Христос преображён светом.

Феодора сидит рядом. Она одета в пурпур; руки сложены на коленях. При виде неё кровь приливает к лицу, однако Юстиниану тяжело дышать и говорить. Его руки неудержимо дрожат. Из последних сил он поднимает с одеяла ослабевшую длань и тянется к Феодоре; пальцы ложатся на её колено.

Она вздрагивает и опускает взор на свои колени, меняя положение тела так, чтобы Юстиниан не мог дотянуться. Он шепчет её имя. Она отводит взгляд в сторону, не желая смотреть на него.

Чума Юстиниана — как известно истории — опустошала Византийскую империю более двух столетий. Окончательный упадок империи пришёлся на период Высокого Средневековья, когда город Юстиниана пал под натиском франкских крестоносцев в 1204-м году.

Много лет спустя одинокий путешественник, облачённый в лохмотья, сошёл с корабля на Сицилии. Появление незнакомца вызвало некоторый интерес, поскольку тот был необычайно высок и обладал голосом, похожим на скрип раскачиваемого ветром дерева или стон мачты в зимний шторм.

Позже стало известно, что он обеспечил себе проезд до Марселя. Он признался, что очарован Западом и надеется, что его визит туда окажется интересным.

Перевод: Б. Савицкий, 2024 г.

Уолтер де ла Мар

А-Б-О

Walter de la Mare "A: B: O."(1896)

Рассказ в жанре ужасов. Двое учёных друзей откопали в саду древний сундук, в котором обнаружилось жуткое существо. Вскоре они поняли, что им не следовало открывать крышку, ибо существо лишь казалось мёртвым. Оригинал написан непростым языком девятнадцатого века, поэтому мой перевод — по большей части вольный пересказ. Г. Ф. Лавкрафт хвалил рассказы Уолтера де ла Мара, хотя конкретно "А-Б-О" не упоминал.

Я посмотрел поверх книги на портрет моего прадеда и с удивлением прислушался к внезапному звону дверного колокольчика. Он звенел прерывисто и настойчиво, пока, как собака, вернувшаяся в свою конуру, не замедлился и окончательно не затих. У колокольчика недружелюбный язык; это знак остроумия, вестник тревог. Даже в тишине сумерек колокольчик напоминает крик сварливой женщины. В поздний час, когда мир уютно спит в ночном колпаке, а храп — единственная гармония, колокольчик привносит дьявольский диссонанс. Я посмотрел поверх открытой книги на своего безмятежного предка, как я уже говорил, и продолжал прислушиваться даже после того, как звук стих.

По правде говоря, я был более чем склонен не обращать внимания на звон у двери, находясь в безопасности в тепле и одиночестве своей комнаты, я хотел проигнорировать столь грубое напоминание о внешнем мире. Прежде чем я успел принять решение, снова раздался звон металлического язычка, ледяного, как приказ армейского офицера. Мне пришлось подняться с кресла. Раз уж мои спокойствие инертность исчезли, было бесполезно не обращать внимания на позднего гостя. Я поклялся отомстить ему. Я наброшусь с кулаками на своего посетителя, подумал я. Я с удвоенной быстротой отправлю его обратно во тьму ночи, а если это будет какой-нибудь робкий женский организм (что, не дай Бог, конечно), то я буду грубить и кривляться, чтобы окончательно выбить его из колеи.

Я осторожно проскользнул в тапочках к запертой входной двери. Там я остановился, чтобы взобраться на стул в попытке через фрамугу разглядеть ночного гостя при свете уличного фонаря, оценить его размеры, проанализировать его намерения, но, стоя там даже на цыпочках, я не мог увидеть ничего, кроме края чей-то шляпы. Я слез со стула и, после унылого лязга засовов, распахнул дверь.

На моей верхней ступеньке (восемь ступенек ведут вниз от двери в сад и ещё две на улицу) стоял какой-то мальчишка. По его ухмылке я понял, что он готовится что-то сказать. Колени его бриджей были в заплатках, что говорило о хулиганском характере этого мальчишки. Это я понял при свете фонарного столба, стоящего возле дома доктора, живущего напротив меня. Гримасничать перед этим бойким мальчишкой в красном шейном платке было бесполезно. Я смотрел на него, поджав губы.

— Мистер Пеллютер? — спросил мальчишка, глубоко засунув кулаки в карманы своей куртки.

— Кто спрашивает мистера Пеллютера? — ответил я учительским тоном.

— Я, — сказал он.

— Что тебе нужно от мистера Пеллютера в столь неподходящий час, а, маленький человечек? Что, чёрт возьми, ты имеешь в виду, когда звенишь моим колокольчиком и будишь звёзды, когда весь мир спит, и вытаскиваешь меня из тепла на ветер? Я думаю, тебя следует дёрнуть за ухо.

Такое внезапное красноречие несколько удивило пришедшего. Мне казалось, что его "мальчишество" бросило его в беде, и он определённо часто прогуливал уроки. Мальчишка отступил на несколько шагов.

— Пожалуйста, сэр, у меня есть письмо для мистера Пеллютера от одного джентльмена, но так как его здесь нет, я отнесу письмо обратно, — сказал мальчишка и отвернулся. Он соскочил со ступеньки и внизу энергично принялся насвистывать "Марсельезу".

Моё достоинство было задето, я повёл себя малодушно.

— Подойди, мой маленький человечек, — позвал я мальчишку. — Я и есть мистер Пеллютер.

"Le jour de gloire…" — просвистел он.

— Отдай мне письмо, — сказал я строгим тоном.

— Я должен передать письмо лично в руки этому джентльмену, — объяснил гость.

— Ну же, отдай мне письмо, — я попытался говорить убедительно.

— Я должен отдать письмо лично в руки джентльмена, — упрямо повторил мальчишка, — иначе вы не увидите даже уголка конверта.

— Ну, мой мальчик, вот тебе шесть пенсов.

Он подозрительно посмотрел на меня.

— Хитрите? — недоверчиво сказал он, отступая на шаг или два.

— Смотри, серебряный шестипенсовик настоящему посланнику, — заявил я.

— Честное слово? — удивился мальчишка. — Положите деньги на ступеньку и уйдите за дверь. Я возьму их и оставлю вам письмо.

— Договорились!

Я хотел увидеть письмо; я вполне доверял этому мальчишке; поэтому я положил шестипенсовик на верхнюю ступеньку и скрылся за дверью. Он был верен своему слову. С настороженным взглядом и торжествующим возгласом он совершил обмен. Сжав шестипенсовик в кулаке, мальчишка удалился в сад. Я вышел как преступник из камеры за своим письмом.

Оно было адресовано просто "Пеллютеру" и написано очень небрежным почерком, настолько небрежным, что я с трудом узнал почерк моего учёного друга Дагдейла. Забыв о посыльном, который всё ещё задерживался на моей садовой дорожке, я закрыл дверь и поспешил в свой кабинет. О его присутствии и о моей невежливости мне напомнили грохот камешков по панелям моей двери и напев "Марсельезы", заставившие вздрогнуть дальние деревья в тихом саду.

— Боже мой, боже мой, — сказал я, самым неумелым образом поправляя очки. Действительно, я был немало встревожен этим несвоевременным письмом. Ведь всего несколько часов назад мы прогуливались и курили сигары со стариной Дагдейлом в его собственном прекрасном саду, когда наступали сумерки. Ибо сумерки, кажется, успокаивают цветы в саду моего друга более нежными руками, чем в садах Соломона.

Я с трепетом вскрыл конверт, лишь немного успокоившись по поводу безопасности Дагдейла благодаря надписи, сделанной его собственным почерком. Вот что я прочёл: "Дорогой друг Пелл. Я пишу в лихорадке. Приходи немедленно — Древности! — хлам — просто каракули — Приходи немедленно, или я начну без тебя. Р.Д."

"Древности" были главным словом в этом призыве — золотое слово. Всё остальное может оказаться бессмысленным, как оно и было на самом деле. "Приходи немедленно. Древности!"

Я поспешно натянул пальто и с опасной скоростью помчался вниз по своим восьми ступенькам, прежде чем "Марсельеза" перестала отдаваться эхом от соседних домов. Одинокие прохожие, без сомнения, воображали меня доктором, занятым делом жизни и смерти. Поистине непривлекательный вид был у меня, но Дагдейлу не терпелось начать, и поспешность означала успех.

Его белый дом находился менее чем в миле отсюда, и вскоре скрип его ворот на петлях успокоил моё сердце, и я смог отдышаться. Сам Дагдейл услышал мои шаги и вышел на свою подъездную дорожку, чтобы поприветствовать меня. Он был без пальто. Под мышкой у него была неуклюже зажата лопата, его щёки раскраснелись от возбуждения. Даже его губы, дети науки, дрожали, а серые глаза, жёны микроскопа, горели за очками в золотой оправе, криво посаженными на его великолепном носу.

Я сжал его левую руку, и так мы вместе поспешили вверх по ступенькам.

— Ты уже начал? — спросил я.

— Как раз занимался этим, когда ты вышел из-за угла, — ответил Дагдейл. — Кто бы в это поверил, древнеримский или друидический, Бог знает.

Волнение и тяжёлое дыхание заставили меня пошатнуться, и я пришёл в ужас при мысли о своём пищеварении. Мы поспешили по коридору в его кабинет, который был в большом беспорядке и наполнен неприятной пылью, едва напоминающей о его замечательной горничной, и с самым неприятным заплесневелым запахом, я полагаю, влажной бумаги.

Дагдейл схватил рваную карту, лежавшую на столе, и вложил её мне в руку. Он откинулся в своём потёртом кожаном кресле, положил лопату на колени и энергично принялся протирать очки.

Я пристально посмотрел на Дагдейла. Он суетливо помахал мне длинным указательным пальцем, качая головой, желая, чтобы я продолжил.

Я стал рассматривать грубо нацарапанную прямоугольную диаграмму с мелкими каракулями красными чернилами и непонятными цифрами. Я пытался убедить себя, что здесь есть какой-то смысл, но ничего не мог понять. Небольшой сундук или ящик на полу, необычной работы, переполненный пыльными, грязными бумагами и различными пергаментами, выдавал, откуда взялась эта карта.

Я посмотрел на Дагдейла.

— Что это значит? — спросил я, немного разочарованный, потому что много раз из-за глупцов и мошенников я тратил своё время впустую на поиск "древностей".

— Мой сад, — объяснил Дагдейл, махнув рукой в сторону окна, затем торжествующе указывая на карту в моей руке. — Я изучил её. Мой дядя, антиквар, сказал, что карта подлинная. У меня были подозрения, ах! да, как и у тебя; я не слепой. Это может быть что угодно. Я сразу же начал копать. Пойдём, поможешь, или уходи…

Дагдейл вскинул лопату на плечо, и при этом опрокинул драгоценную фарфоровую чашечку на пол. Он даже глазом не моргнул при виде этого бедствия. Он ни на дюйм не замедлил своего триумфального шествия к двери. Ну, а что такое пятифунтовая банкнота в кармане по сравнению с шестипенсовиком, найденным в канаве?

Я схватил кирку и ещё одну лопату.

— Браво, Пеллютер, — прокомментировал он, и мы, держась рядом, направились в приятный и просторный сад, раскинувшийся за его домом. Я чувствовал гордость, как мальчик-барабанщик.

В саду Дагдейл выхватил из кармана рулетку, зажёг восковую свечу и установил её в углублении стены. После чего он опустился на колени и стал изучать карту при свете свечи.

— От тисового дерева десять ярдов на север… семь на восток… полукруг… квадрат. Это просто как алфавит, честное слово.

Дагдейл бросился в глубину сада. Я галопом последовал за ним по тропинке между потемневшими розами. Всё было погружено во тьму, за исключением тех мест, где свет свечи выбеливал старые кирпичные стены и поблёскивал на покрытых росой деревьях. У приземистого старого тиса Дагдейл поманил меня пальцем. Я неоднократно умолял его бросить эту затею, но он не хотел.

— Подержи рулетку, — сказал он, дрожащими пальцами протягивая её мне, и отходя дальше.

— Десять ярдов на сколько? — крикнул он.

— Вроде пять, — ответил я.

— Точно ли? — Дагдейл и поспешил в дом за картой. Рукава его рубашки мелькали между кустами. Он принёс с собой карту и ещё один подсвечник.

— Просыпайся, Пеллютер, просыпайся! О, "семь", просыпаешься?

Я дрожал от возбуждения, и мои зубы стучали, как скелет, раскачивающийся на ветру. Дагдейл измерил расстояние и отметил место на земле своей лопатой.

— А теперь за работу, — сказал он и подал пример, свирепо ударив задумчивую розу.

Чрезвычайно торжественно, но всё же усмехнувшись про себя, я тоже начал ковырять и копать. Холодный пот выступил у меня на лбу после четверти часа напряжённой работы. Я сел на траву и тяжело дышал.

— Городские обеды, оргии, — пробормотал Дагдейл, работая, как человек, ищущий свою душу. — Слава богу, что ветра нет. Видишь эту вспышку кремня? Хорошее упражнение! Только работая можно стать долгожителем. Я тоже не цыплёнок. Тьфу! Это место чёрное, как тигриная глотка. Я готов поклясться, что кто-то копал здесь раньше. Благослови меня, волдырь на большом пальце!

Даже в моём собственном жалком состоянии у меня было время поразиться его жилистым движениям и его фанатичной энергии. Он был могильщиком, а я ночным гулякой! Внезапно кирка Дагдейла с глухим звуком ударилась обо что-то твёрдое.

— О Боже! — воскликнул он, вылезая из ямы, как крыса из норы. Он тяжело опёрся на кирку и уставился на меня круглыми глазами. Над местом раскопок воцарилась тишина. Мне показалось, что я слышу металлический звон кирки, прокладывающей себе путь к звёздам. Дагдейл очень осторожно подкрался ко мне и потушил свечу пальцами.

— А теперь, — прошептал он, — мы с тобой, старина, прислушаемся. Что там в дыре? Осквернение могил — такое же мрачное ремесло, как и похищение покойников. Тише! Кто это?

Рука Дагдейла легла мне на плечо. Мы вытянули шеи. Жалобный вой вырвался из тишины и в ней же растворился. Чёрная кошка перепрыгнула через забор и исчезла вместе с шелестом листьев.

— Этот чёрный зверь! — воскликнул я, заглядывая в червивую дыру. — Я бы хотел подождать и подумать.

— Нет времени, — сказал Дагдейл с сомнительной смелостью. — Яму следует засыпать до рассвета, иначе Дженкинсон начнёт задавать вопросы. Тук, тук, что это за стук? О, да, всё в порядке! Он хлопнул себя ладонью по груди. — Теперь, Рэтти, будем как мыши!

Рэтти когда-то было моим прозвищем, очень давно.

Мы снова принялись за работу, каждый удар кирки или лопаты вызывал у меня дрожь. Наконец, после больших трудов мы докопались до металлического сундука.

— Пелл, ты тупица — я же тебе говорил! — усмехнулся Дагдейл.

Мы осмотрели свою добычу. Одно странное и необъяснимое открытие, которое мы сделали, заключалось в следующем: толстая, ржавая железная труба выходила из верхней части сундука в землю, оттуда мы проследили её направление до ствола карликового тиса и при свете наших свечей, в конце концов, обнаружили, что другой конец трубы вделан в выступ между двумя узловатыми ветвями на высоте нескольких футов. Мы не могли вытащить сундук, не отделив предварительно эту трубу.

Я посмотрел на Дагдейла с недоумением.

— Пойдём за пилой, — сказал он. — Действительно странно.

Он повернул ко мне испачканное грязью лицо. Воздух, казалось, слегка фосфоресцировал. Имелись ли у Дагдейла подозрения, что я открою сундук в его отсутствие, я не знаю. Во всяком случае, я охотно пошёл с ним в сарай. Мы принесли ручную пилу, Дагдейл обильно смазал её воском; я держал трубу, пока он пилил. Я тщетно ломал голову, пытаясь понять назначение этой трубы.

— Возможно, — предположил Дагдейл, делая паузу, — это деликатный товар, и ему нужен свежий воздух.

— Возможно, это не так, — возразил я, необъяснимо раздосадованный его запинающейся речью.

Казалось, он не ожидал иного ответа и снова принялся за работу. Труба вибрировала от его энергии, нанося мне небольшие удары и заставляя неметь пальцы. Наконец сундук был высвобожден, мы постучали по нему пальцами, затем соскребли ногтями чешуйки плесени и ржавчины. Я опустился на колени и приложил глаз к концу трубы. Дагдейл оттолкнул меня в сторону и сделал то же самое.

Я уверен, что в его мозгу пронеслась последовательность идей, в точности похожих на мои собственные. Мы сдерживали волнение, вынашивали самые смелые фантазии, выдвигали множество предположений. Может быть, мы просто чего-то боялись. Или дух-хранитель клада похлопал нас по плечу.

Затем в одно и то же мгновение мы оба начали энергично тянуть и толкать сундук; но в таком ограниченном пространстве (поскольку наша яма была узкой) его вес оказался слишком большим для нас.

— Верёвка, — предложил Дагдейл, — давай снова пойдём вместе. Заговор двух старичков.

Он лицемерно рассмеялся.

— Конечно, — сказал я, забавляясь его подозрениями и уловками.

Мы снова отошли в сарай для инструментов и вернулись с мотком верёвки. Кирка использовалась в качестве рычага, и вскоре мы смогли вытащить сундук из ямы.

— Долг прежде всего, — пробормотал Дагдейл, сгребая рыхлую землю в углубление. Я стал делать то же самое. А над местом раскопок мы посадили умирающий розовый куст с уже поникшими листьями.

— Глаза Дженкинсона не микроскопы, но он чертовски любознателен.

Дженкинсон, кстати, был пожилым джентльменом, который жил в доме рядом с Дагдейлом.

— Тот, у кого нет смородины в собственной булочке, должен красть её у своих соседей! Но сейчас он немой, лежит в могиле и ничего не слышит.

Дагдейл выругался, но только святой или дурак смог бы удержаться от ругани в подобных обстоятельствах. Даже я проявил знание богохульных слов и не стыдился этого.

Дагдейл взялся за один край сундука, а я — за другой. Вдвоём мы с огромным трудом отнесли его (потому что сундук был невероятно тяжёлым) в кабинет. Мы сдвинули всю мебель к стенам и поставили сундук посередине комнаты, чтобы спокойно позлорадствовать над ним. С помощью пожарной лопаты, поскольку мы забыли свои в саду, Дагдейл соскрёб плесень и ржавчину, и на верхней части сундука появились три буквы, начало слова, как я предположил, но всю остальную надпись съела ржавчина. Буквы были "А-Б-О".

— У меня нет идей, — пробормотал Дагдейл, вглядываясь в эту едва заметную надпись.

— У меня тоже, — тихо отозвался я.

Жаль, что Бог не повелел нам сразу же отнести этот сундук обратно в сад и закопать его глубже, чем он был!

— Давай откроем его, — предложил я после тщательного изучения надписи.

Пламя камина поблёскивало на очках старого доброго Дагдейла. Он был человеком, склонным к простуде, и при малейшем намёке на восточный ветер разжигал костёр. Его кабинет был уютным. Я помню резную фигуру китайского бога, явно ухмыляющегося мне, когда я протягивал Дагдейлу зубило. (Да простит он меня!). Наступила напряжённая и зловещая тишина. Дагдейл вставил зубило в щель под крышкой. Он странно посмотрел на меня, и при втором нажиме стальное зубило переломилось.

— Дагдейл, — сказал я, глядя на китайского бога, — давай оставим сундук в покое.

— Э-э, — ответил он незнакомым голосом. — Не понимаю, как оно сломалось. Что, говоришь? — переспросил он, посасывая ноготь, который он сломал во время раскопок в саду.

Мой друг на мгновение задумался.

— Мы должны достать другое зубило, — объявил он, наконец, смеясь.

Но почему-то мне было совсем не до смеха. Обычно он так не смеялся. Дагдейл взял меня за руку, и в очередной раз мы направились к сараю с инструментами.

— Какой свежий воздух! — воскликнул я, глубоко вдохнув. Мои глаза умоляюще смотрели на Дагдейла.

— Да, так оно и есть, так оно и есть, — сказал он.

Когда он снова принялся за сундук, то с первого же рывка открыл крышку. Осколок сломанной стали зазвенел о металл сундука. Появился слабый и неприятный запах. Дагдейл замер, когда крышка внезапно откинулась. Он стоял, наклонив голову. Я положил свою руку на край сундука. Мои пальцы коснулись маленькой лепёшки из твёрдого материала. Я заглянул внутрь. Для этого мне пришлось сделать ещё один шаг. Жёлтая вата выстилала свинцовые стенки и заполняла пространство между конечностями существа, сидевшего внутри. Я буду говорить без эмоций. Я увидел плоский деформированный череп, тощие руки и плечи, покрытые жёсткими светло-рыжими волосами. Я увидел лицо, слегка запрокинутое назад, имеющее отвратительное и нечестивое сходство с человеческим лицом, его веки были тяжёлого синего цвета и плотно закрыты грубыми ресницами и спутанными бровями. Вот, что я увидел — чудовищную древность, спрятанную в сундуке, который мы с Дагдейлом выкопали в саду. Я только мельком взглянул на это существо, затем Дагдейл закрыл крышку, сел на пол и стал раскачиваться взад-вперёд, обхватив руками колени.

Я подошёл к окну, чувствуя одеревенение и боль от непривычного труда; распахнув окно, я высунулся в душистый воздух. Сладость цветов вихрем ворвалась в комнату. Ночь была очень тихой. Так я простоял много минут, считая ряд тополей в дальнем конце сада. Затем я вернулся к Дагдейлу.

— Дело закончено, — сказал я. — Хватит с меня древностей. Поклянись в этом, мой дорогой старина Дагдейл. Я умоляю тебя поклясться, что на этом всё закончится. Сейчас мы пойдём и похороним его.

— Я клянусь в этом, Пеллютер. Пелл! Пелл! — Его детский крик звучал ядовито. — Но послушай меня, старый друг, — сказал он. — Сейчас я слишком слаб. Приходи завтра в это же время, и мы похороним его вместе.

Сундук стоял перед камином. Его металлическая поверхность выглядела зелёной.

Мы вышли из комнаты, оставив мерцающие свечи на страже, и в моём присутствии Дагдейл повернул ключ в дверном замке. Он проводил меня до церкви, и там мы расстались.

— Проклятая вещь, — сказал Дагдейл, пожимая мне руку.

Я горестно покачал головой.

На следующий день, в среду, в мой дом, как обычно в этот день, вторглись уборщицы, и, чтобы избавиться от пара и запаха мыла, я отправился в Кью. В течение всего дня я бродил в саду, стараясь насладиться роскошью и цветами.

С наступлением вечерней прохлады я повернулся спиной к великолепному западу и снова отправился домой. Я встретил женщин, покрасневших и взволнованных, выходящих из дома.

— Кто-нибудь звонил? — спросил я.

— Мясник, сэр, — ответила миссис Родд.

— Спасибо, — сказал я и направился внутрь.

Теперь, в сумерках, когда я сел у своего собственного камина, окружающая обстановка наиболее ярко напомнила мне сцену той ночи. Я тяжело откинулся на спинку кресла, чувствуя слабость и тошноту, и при этом испытывал большие неудобства из-за какой-то твёрдой вещицы в кармане моего пиджака, прижатой к боку подлокотником кресла. Я порылся в кармане и достал маленькую лепёшку из твёрдого зелёного вещества, которая находилась на краю сундука. Я полагаю, что мои пальцы сжали её, когда они соприкоснулись с лепёшкой прошлой ночью, и я, сам того не подозревая, положил её в карман.

Сочтя благоразумным проявить осторожность в этом вопросе, я встал и запер эту находку в своей маленькой аптечке, которая висит над каминной полкой в комнате, выходящей в сад. Для анализа или изучения того, чего я боялся. Сделав это, я снова сел в своё кресло и приготовился к чтению.

Ужин был приготовлен женщинами и накрыт для меня на столе в моём кабинете. После смерти моей сестры у меня вошло в обычай обедать в середине дня в моём клубе.

Верно! Я сидел с книгой на коленях, но все мои мысли были о Дагдейле. Прямоугольная фигура появилась на моей сетчатке и поплыла по белой странице. Часы тянулись утомительно долго. Моя голова опустилась, а подбородок упёрся в грудь. На самом деле я спал, когда меня разбудил неуверенный стук во входную дверь. Мои чувства мгновенно обострились. Звук, как будто что-то царапало краску, повторился.

Я тихо поднялся с кресла. Мной овладело смутное желание убежать в сад.

Звук повторился ещё раз.

Я очень медленно направился к двери. Я снова взобрался на стул (теперь я с любовью вспоминал того мальчишку). Но я ничего не увидел. Я заглянул в замочную скважину, но что-то заслонило отверстие с другой стороны. В доме появился слабый неприятный запах. С ужасом и отчаянием я распахнул дверь. Мне показалось, что я услышал звук тяжёлого дыхания. Затем нечто коснулось моей руки, и я обнаружил, что смотрю в коридор, прислушиваясь к эху — щёлкнул замок двери в комнате, выходящей окнами в мой сад. Я специально описываю всё непоследовательно. Мои мысли в тот вечер были хаотичны; и сейчас я передаю то, что чувствовал. Много лет назад, в юности, меня чуть не сожгли заживо. Тогда я испытал подлинный страх. А в тот момент в прихожей я ощутил смутный, затаившийся ужас души и нечеловеческую развращённость. Я не могу рассказать об ужасных устремлениях своего ума. Пошатываясь, я вошёл в свою комнату, сел в кресло, положил книгу на колени, надел очки на нос; но всё это время все мои чувства были мертвы, работал только слух. Я отчётливо осознавал, как мои уши двигаются и подёргиваются, как я полагал, с помощью какой-то древней мышцы, давно не используемой человечеством. И пока я сидел, мой мозг кричал от страха.

В течение десяти минут (я медленно считал тиканье настенных часов) я прислушивался. Наконец, мои конечности начали дрожать, одиночество загоняло меня в опасные ущелья раздумий. Виноватой походкой я прокрался в сад. Я перелез через забор, отделяющий соседний дом от моего. В том доме номер 17 жил сторож, грубый неотёсанный парень, который использовал в качестве гостиной только кухню и который убрал дверной звонок, чтобы его никто не беспокоил. Он был подлым человеком. Но я нуждался в друзьях.

Я подошёл к двери в сад, не сводя глаз с окна. Затем я постучал в садовую дверь, забарабанил молотком. В пустом помещении раздались угрюмые шаги, и дверь осторожно приоткрылась на несколько дюймов. Через щель на меня смотрело испуганное лицо.

— Ради бога, — выговорил я, — пойдёмте поужинаем со мной. У меня есть хороший окорок, мой дорогой друг, приходи и поужинай со мной.

Дверь открылась шире. Любопытство сменилось опасением.

— Скажите, хозяин, что ходит по дому? — спросил парень. — Почему у меня вся спина мокрая, а руки дрожат? Говорю вам, что-то в этом месте стало неправильным. Я сижу спиной к стене, а кто-то быстро и тихо ходит с другой стороны. Что это за болезнь? Я спрашиваю вас, что это такое?

Сосед чуть не заплакал.

— Не глупи! — ответил я. — Никаких больных нет в твоём доме. Я дам тебе пятифунтовую банкноту, чтобы ты пришёл и посидел со мной. Будь добрым соседом, мой друг. Я боюсь, что меня охватит припадок. Я слаб… жар… приступы эпилепсии. Крысы шуршат в стенах, я часто слышу их шум. Пойдём, поужинаем со мной.

Негодяй глубокомысленно покачал своей головой.

— Две банкноты по пять фунтов, — предложил я.

— Возможно, что я простудился, — ответил парень и ушёл в комнату за кочергой.

Мы перелезли через забор и, как воры, прокрались к моему дому. Но этот парень ни на дюйм не переступил порог. Я стал его уговаривать. Он ругался в ответ. Он упрямо придерживался своей цели.

— Я не сдвинусь с места, пока не "загляну" в это окно, — заявил парень.

Я спорил и умолял, я удвоил свою взятку, я похлопал его по плечу и обвинил в трусости, я сделал вокруг него пируэт, я умолял его остаться со мной.

— Я не сдвинусь с места, пока не посмотрю в это окно!

Я принёс маленькую лестницу из оранжереи, находящейся слева от дома, и парень приставил её к окну, расположенному примерно в пяти футах над землёй. Он медленно поднимался по ступенькам, вытягивая шею, чтобы заглянуть в тёмную комнату, а я, просто чтобы быть рядом, карабкался вслед за ним.

Парень взобрался на метр и громко дышал, когда внезапно длинная рука, тонкая, как кость, покрытая рыжевато-коричневыми волосами, бледная в тусклом свете звёзд, появилась в окне и задёрнула шторы. Парень надо мной застонал, вскинул руки и кубарем скатился с лестницы, повалив и меня на землю.

Мгновение я лежал ошеломлённый; затем, оторвав голову от сладких лилий, я увидел, как сосед в дикой спешке перелезает через забор. Я помню, что роса заблестела на его ботинках, когда он спрыгивал вниз.

Вскоре я вскочил на ноги и бросился за ним, но он был моложе, и когда я добрался до двери в задней части его дома, он уже запер её на засов. На все мои молитвы и стуки он не обращал никакого внимания. Несмотря на это, я был уверен, что он сидел и слушал, с другой стороны, потому что я различил хриплое дыхание, как у астматика.

— Ты забыл кочергу. Я принесу её, — проревел я, но парень ничего не ответил.

Я снова перелез через забор, решив оставить дом свободным, чтобы тварь могла бродить по нему и делать, что хочет, а я не буду возвращаться, пока не наступит рассвет. Я тихо прокрался через это место с привидениями. Проходя мимо комнаты, я различил звук, похожий на звук гудящего волчка — непрекращающейся болтовни. Я побежал к входной двери, и как раз в тот момент, когда я выглянул на улицу, бродяга, одетый в лохмотья, прошаркал мимо садовой калитки. Я спрыгнул со ступенек.

— Вот мой добрый человек, — воскликнул я, с трудом выговаривая слова, потому что мой язык казался жёстким и липким.

Он повернулся со странным стоном и зашаркал ко мне.

— Вы голодны? — спросил я. — У вас есть аппетит или упрямое желание съесть нежную закуску из первоклассной валлийской баранины?

Тощий негодяй кивнул и замахал руками, покрытыми бородавками.

— Входите, входите, — закричал я. — Вы должен поесть, бедняга. Как ужасна цивилизация в лохмотьях! Злая судьба! Социализм! Миллионеры! Я вам обязан. Входите, входите!

Я плакал от восторга. Он покосился на меня с подозрением и снова замахал руками. По этим движениям и по его нечленораздельным крикам я решил, что этот человек немой. (Теперь я предполагаю, что он был раздосадован серьёзным препятствием в своей речи). Он проявлял недоверие, шмыгал носом.

— Нет, нет, — продолжал я. — Входи, дружище, и добро пожаловать. Я одинок — представитель богемы. Древние книги — затхлая компания. Идите и садитесь за стол, подбодрите меня честным аппетитом. Выпейте со мной бокал вина.

Я похлопал бродягу по спине. Я схватил его за руку. Более того, в своей трагической игре я напевал песенку, чтобы доказать своё безразличие. Он, пошатываясь, поднимался по моим ступенькам впереди меня — его ботинки были заштопаны обёрточной бумагой, и звук его шагов был похож на шелест женского шёлкового платья. Я беспечно последовал за ним в дом, оставив дверь широко открытой, чтобы чистый ночной воздух мог проникнуть внутрь и чтобы грохот железной дороги, которая проходит за домом доктора, мог доказать реальность мира. Я усадил бродягу в кресло. Я угостил его мясом и выпивкой. Он наслаждался хорошей едой, он жадно поглощал мой кларет, он грыз кости и корку, как голодный зверь, всё время рассматривая меня, опасаясь, что его лишат еды. Он рычал и жевал, он пыхтел, он хватал ртом воздух и жевал. Он был хищной птицей, кошкой, диким зверем и человеком. Его живот был единственной истиной. Он случайно попал на небеса и ждал трубы архангела об изгнании. И всё же в разгар его ненасытной трапезы ужас охватил и его тоже. Полный собственного страха, я наслаждался, наблюдая, как дрожат его руки и как бледность разливается по его грязному лицу. И всё же он бешено ел, пренебрегая своими страхами.

Всё это время я в отчаянии думал об ужасном существе, которое пряталось в моём доме. В то время как я сидел, ухмыляясь своему гостю, побуждая его есть, пить и веселиться, и анализировал каждое прискорбное действие грубияна, испытывая отвращение к его зверству, мерзкое сознание того, что эта тварь по чьему-то тайному поручению что-то вынюхивает здесь, никогда не покидало меня. Это жертва аборта, А-Б-О, — понял я тогда.

Внезапно, как раз в тот момент, когда бродяга, подняв баранью кость, принялся зубами грызть хрящеватый сустав, до моих ушей донёсся звук бьющегося стекла, а затем шелест (как бы обычной) руки, ощупывающей дверь. Но нищий услышал то, что не выразить словами. В тот день я почувствовал себя моложе, чем когда-либо в детстве. Я был пьян от ужаса.

Мой гость, уронив стакан с вином, но всё ещё сжимая баранью кость, вскочил на ноги и уставился на меня бледно-серыми зрачками в побелевших глазах. Его чумазое обесцвеченное лицо было испачкано едой. Грязь покрывала его кожу. Я взял его за руку. Я схватил лампу и поднял её повыше. Мы с бродягой стояли на месте, вглядываясь в темноту; свет лампы едва освещал знакомый коридор и отражался на двери комнаты, окно которой выходило в мой сад. Ручка двери бесшумно поворачивалась. Дверь открывалась почти незаметно. Пульс бродяги бешено колотился; мой локоть был прижат к его руке. И очень худая ненормальная тварь — желтовато-коричневая тень — вышла из комнаты и протопала мимо нищего и меня.

У меня отвисла челюсть, и я не мог её сомкнуть, чтобы заговорить. Я крепче сжал руку бродяги, и мы выбежали вместе. Стоя на верхней ступеньке, мы осматривали улицу; вдалеке тяжёлой поступью шёл полицейский, играя лучом своего фонарика на окнах домов и дверях. Вскоре он приблизился к лампе, где мелькнула чудовищная тень. Я увидел, как полицейский внезапно обернулся. С развевающимися фалдами пальто он яростно побежал по узкому переулку, ведущему ко множеству ярких магазинов.

Мы с бродягой провели остаток ночи на крыльце дома. Иногда он тщетно бормотал что-то невнятное и раздражённо жестикулировал, но в основном мы ждали, безмолвные и неподвижные, как два совиных чучела.

При первом слабом луче рассвета, пробившемся над домом доктора напротив, нищий отшвырнул мою руку, слепо спрыгнул вниз по ступенькам и, не останавливаясь, чтобы открыть калитку, перепрыгнул через неё и сразу же исчез. Я почти не почувствовал удивления. Лампа с зелёным абажуром, стоявшая на пороге, медленно догорала. Солнце радостно взошло, зачирикали воробьи, порхая вокруг и сражаясь за пищу. Я думаю, что мои круглые глаза непроизвольно наблюдали за ними.

Вскоре после восьми утра почтальон принёс мне письмо. Вот, что было в нём написано: "Боже, прости меня, друг, и помоги мне писать здраво. Жалкое любопытство оказалось сильнее меня. Я вернулся в свой дом, который теперь казался мне ужасно чужим. Я не мог уснуть. Теперь оно расхаживает вместе со мной по моей собственной спальне, даже погружённое в свой нечестивый сон, оно всегда со мной. Каждая картина, да и каждый стул, как бы строго я ни старался дисциплинировать свои мысли, наполнились тайным смыслом. Посреди ночи я спустился вниз и открыл дверь своего кабинета. Мои книги показались мне безутешными, обиженными друзьями. Сундук оставался в том виде, в каком мы его оставили — мы, ты и я, когда заперли дверь. Дрожа от страха, я прошёл немного дальше в комнату. Не успел я сделать и двух шагов, как обнаружил, что крышка больше не закрывает это существо от звёзд, она была распахнута настежь. О! Пеллютер, как вы отнесётесь к столь поразительному заявлению? Я видел (я говорю это торжественно, хотя мне приходится энергично трудиться, чтобы отогнать череду страшных мыслей). Я видел несчастное существо, которое мы с тобой подняли из чрева земли, лежащее на полу; его тощие конечности скорчились перед камином. Неужели жара пробудила его от долгого сна? Я не знаю, я не смею думать. Оно, оно, Пеллютер, лежало на коврике у камина, погружённое в дремоту, беззвучно дыша. О, мой друг, я стою и смотрю на безумие лицом к лицу. Мой разум взбунтовался. Там лежал несчастный абортированный уродец. Мне кажется, что эта тварь подобна заразному тайному греху, который скрывается, гноится, плетёт сети, загрязняет здоровый воздух, но однажды выползает и крадётся среди здоровых людей, прокажённое дитя грешника. Да, и, возможно, это грех твой и мой. Пеллютер! Но, будучи обременёнными таким тяжким грехом, мы должны нести его в одиночку. Я оставил эту тварь там, пока она спала. Её историю мир никогда не узнает. Я пишу это, чтобы предупредить тебя об ужасе, что постиг тебя и меня. Когда ты придёшь, (я понял, что Дагдейл не отправил это письмо вовремя, и оно не достигло меня на второй вечер. Я горько сожалею об этом упущении), мы составим наши планы по полному уничтожению этого ужасного воспоминания. И если это не наш удел, мы должны жить дальше, но скрывать нашу находку от здравомыслящих глаз. Если кто-то и должен страдать, то это мы. Если убийство может быть справедливым, то убийство этого существа — ни человека, ни зверя, а этого мерзкого символа — должно считаться добродетелью. Судьба выбрала свои инструменты. Приходи, мой старый друг! Я отослал своих слуг и запер дверь; и я молюсь, чтобы это существо могло спать до тех пор, пока не спустится тьма, чтобы скрыть наши нечестивые дела от людей. Наука позорно отступила; религия — это увядший цветок. О, мой друг, что мне сказать! Как мне прийти в себя?"

Вы можете делать любые выводы из этого скупого письма. Я могу предположить, что в какой-то момент второго дня (возможно, пока я бродил по садам в Кью!) Дагдейл снова посетил это существо и обнаружил его бодрствующим и бдительным в своей комнате. Никто не шпионил за моим другом в те часы. (Иногда в тишине мне кажется, что я слышу странные шаги на моём пороге!)

При ярком солнечном свете я поехал на кэбе к дому Дагдейла, потому что мои ноги ослабли, и я едва держался. Прихрамывая, я прошёл по садовой дорожке к знакомым ступенькам, опираясь на трость. Дверь была приоткрыта, и я вошёл. Я обнаружил Дагдейла в его кабинете. Он сидел в том самом сундуке, рядом с ним лежала Библия.

Он посмотрел на меня.

— "А мы — вчерашние и ничего не знаем, потому что наши дни на земле — тень". Что такое жизнь, Пеллютер? Тщетное стремление к смерти. Что такое красота? Вопрос степени. И грех витает в воздухе — дитя болезни и смерти, зарождения и ненависти к жизни. Палевые волосы обладают красотой, а что касается костей, то, конечно, червям трудно их есть. Черви! Проникли через ту трубу? Пеллютер, мой дорогой старина Пелл. Через трубу?

Он смотрел на меня, как ребёнок — на яркий свет.

— Пойдём! — обратился я к Дагдейлу. — На улице свежий ветер, а солнце яркое и тёплое. Пойдём!

Больше я ничего не мог сказать.

— Но солнечный свет теперь не имеет для меня никакого значения, — ответил мой друг. — Этот сеятель разврата, чудовище, проникшее в мой мозг, душит все остальные мысли, тщедушные и слабые. У меня есть одна идея, концепция, яростная, ужасная идея, феноменальная. Видишь ли, когда глубокая абстрактная вера превращается в отвращение, когда надежда съедается ужасами сна и безумной тоской по сну — безумной! И всё же палевые волосы не лишены красоты; при условии, Пеллютер, при условии… через трубу?..

Злопыхатели напрасно пытаются сейчас обвинить моего друга. О, разве в его разговоре со мной не было разума и логической последовательности? Я пытаюсь показать, что это было именно так. Я клянусь, что он не сумасшедший — немного эксцентричный (конечно, все умные люди эксцентричны), немного постаревший. Я торжественно клянусь, что мой дорогой друг Дагдейл не был сумасшедшим. Он был справедливым человеком. Он никого не обижал. Он был доброжелательным, добрым джентльменом и обладал прекрасным интеллектом. Вы можете сказать, что он был эксцентричным, но не сумасшедшим. Слёзы текли по моим щекам, когда я смотрел на него.

Перевод: Алексей Черепанов, май 2022 г.

В НАСТОЯЩЕМ…

Брайан Ламли

СПАГЕТТИ

Brian Lumley — Spaghetti(1985)

Повесть из цикла "Мифы Ктулху. Свободные продолжения". Эндрю Картер, молодой человек с преступными наклонностями, узнал, что его старый дядя перед своим исчезновением оставил ему в наследство дом, где по слухам спрятаны сокровища — золотые монеты из Р'льеха. Семь лет Картер искал их, пока не наступил особый день, указанный в завещании… (И это мой 250-й перевод!).

I

Что меня сразу и особенно сильно поразило в предложении моего друга, высказанном мне в тот вечер 1977 года в бифштексной по соседству с баром "Старая Лошадь и Телега" в Северном Лондоне, в двухстах ярдах от трассы А-1, так это то, что мой друг, похоже, действительно испытывал какой-то страх перед тем древним домом. Это первая настойчивая мысль или воспоминание, что приходят мне в голову каждый раз из-за странности случившегося: страх Эндрю Картера. Страх войти в тот дом и работать там в одиночку. Конечно, сейчас я понимаю это достаточно хорошо, но тогда…

Ныне я называю Эндрю своим "другом", но, возможно, "знакомый" будет более точным словом; на самом деле мы были очень разными, что стало заметным за несколько лет и бесчисленное количество встреч в баре "Старая Лошадь и Телега". Действительно, можно сказать, что единственное, что у нас действительно имелось общего, — это то, что мы оба наслаждались хорошим бренди, и нигде мы не чувствовали себя лучше, чем в уютной и дружественной атмосфере нашего любимого паба в Северном Лондоне. Что касается остального… как я уже сказал, мы были очень разными. Или, возможно, в конце концов, мы не так уж и различались: вы можете судить сами.

Эндрю Картер был высоким, мрачным, и (я полагаю, оглядываясь назад) он всегда казался мне немного подозрительным. Его одежда, возможно, слишком модная; его манеры, оборонительные, даже несколько скрытные; его привычка говорить одним уголком рта, а также его взгляды, всегда краем глаза… да, я думаю, что ему подходит термин "подозрительный". Но не неприятный, если вы понимаете меня. Можно сказать, "слишком уверенный в себе" или "альфа-самец", так обычно говорят о таких людях в Лондоне.

А кто я? Военный, вышедший в отставку, и так уж получилось, что я прекрасно разбирался в недвижимости. Я не имел бешеного успеха у женщин, нет, но всегда был готов к отношениям, как мог бы выразиться Эндрю. Но достаточно обо мне.

Недвижимость можно назвать в каком-то смысле вторым пунктом наших встреч. Эндрю Картер владел домом или собирался стать его владельцем всего через две недели. Дом, да, тот самый, о котором я упоминал в своём первом абзаце.

В этом нет ничего странного, справедливо скажете вы: многие люди являются домовладельцами, миллионы людей. За исключением того, что в завещании были прописаны определённые оговорки, и в тот вечер, в бифштексной Жирного Фреда, Эндрю рассказал мне о них. Это была необычная история с немалой долей таинственности, и я не думаю, что вообще услышал бы её, если бы Картер не выпил больше своих обычных двух или трёх стаканов.

— Это было семь лет назад, — сказал он мне. — В то время у меня были небольшие проблемы, со мной хотели поговорить кое-какие люди, и мне это не улыбалось, поэтому я приехал сюда из Ист-Энда, чтобы остановиться у моего дяди в Масвелл-Хилле. Залёг на дно, вроде как. Странный старикашка, мой дядя Артур: в его доме было полно старых заплесневелых книг и всякой всячины; кусочки меди и серебра, безделушки, понимаешь?

— Предметы искусства, — подсказал я Картеру.

— Верно. Его дом был подобен антикварному магазину — скучный и пыльный, как и вещи, которыми дядя наполнял свой дом. Как бы то ни было, мой Старик часто говорил мне: "Энди, сынок, если у тебя когда-нибудь будут неприятности, просто навести своего дядю Артура; он забавный человек, но он мой брат, и он всегда тебе поможет". Это было незадолго до того, как мой старик умер.

Картер взглянул на меня краем глаза, в своей обычной манере, и заказал ещё два стакана бренди. И, возможно, мне лучше объяснить, что мы ещё не были в заведении Жирного Фреда, а сидели у барной стойки в "Старой Лошади и Телеге", где, как я уже намекал, мы оба выпили несколько больше, чем обычно.

"И, сынок", — говорил мне Старик, — продолжал Картер, пока мы ждали наше бренди, — "ты правильно относишься к своему дяде Артуру. Ты и я — единственная семья, которая у него есть, видишь ли, не то, чтобы он когда-либо был особенно привязан к семье, но у этого старика больше денег, чем ты когда-либо мог представить в его руках". "Что?" "У него целое состояние!" "Да?" Я спросил старика с сомнением: "Ты хочешь сказать, что у него есть пара шиллингов в банке, а?" "Не в банке, сынок", — ответил он. "Всё это в золоте, и он прячет его в том старом доме в Масвелл-Хилле".

Эндрю Картер в тот вечер был как никогда многословен, и его история, как она разворачивалась, заинтересовала меня; но я также был и голоден.

— Эндрю, — сказал я, — я ещё не ел. — Я думал о макаронах, может быть, в "Неапольском ресторане" через дорогу. Может быть, ты присоединишься ко мне, и я смогу выслушать твою историю за ужином?

Желтоватое лицо Картера, казалось, стало ещё бледнее.

— Что? Тот ресторан спагетти на углу? Не для меня, мой старый друг Дэвид. Спагетти? Тьфу!

Я был немного озадачен. "Неапольский" — это не "Ритц", нет, но не так уж и плох.

— Они готовят очень вкусную Веккья-Романью, — сказал я Картеру.

— Веки что? — спросил он. Его лицо всё ещё выражало позывы к рвоте.

— Бренди, — сообщил я. — Итальянский бренди. Немного солоноватый, но очень вкусный!

Но я не мог соблазнить своего друга.

— Нет, — он покачал головой, — я так не думаю. Спагетти не для меня, от одного их вида меня выворачивает! Во всяком случае, я всегда пью светлое пиво во время еды. Но я угощу тебя стейком с жареной картошкой у Фреда по соседству, если хочешь.

— У "Жирного Фреда"? — Я был вынужден улыбнуться. — Ты откажешься от тонко нарезанной печени Дженовезе и шампиньонов ради сомнительного куска старой кожи у Фреда?

— Да, я так и сделаю! — яростно ответил Картер. — Что угодно, приятель, но только не эти длинные розовые, макаронные черви! Нет, я и близко не подойду к ресторану спагетти. Кроме того, он ел эту чёртову дрянь…

— Он? — Я повторил слова Картера.

— Мой дядя Артур, — Картер с любопытством посмотрел на меня. — У него была своего рода страсть к спагетти. Наверное, потому, что это дешёвое блюдо и его легко приготовить. О, дядя любил и карамель, в этом нет ничего необычного, но он особенно был помешан на итальянской кухне. Он ел кровавые спагетти утром, днём и вечером!

Спорить было бесполезно, поэтому я пожал плечами.

— Да будет так, — воскликнул я. — Веди меня к "Жирному Фреду"!

Мы расплатились, и ушли.

II

За нашей трапезой (которая, насколько я помню, была весьма неплохой) Картер продолжил свой рассказ:

— Итак, почти семь лет назад я был у своего дяди, так сказать, отсиживался пару недель. И из-за той неприятной ситуации — э-э, те люди хотели поговорить со мной, я имею в виду, тех, с кем я не хотел разговаривать — я немного нервничал и нечасто выходил на улицу. Я имею в виду, мне бы не помешало выпить, понимаешь? Но у дяди Артура в том доме не было ни капли. И ещё кое-что мой отец рассказал мне о своём братце: тот на дух не переносил спиртное. Что-то вроде того, что оно свело его с ума, и это плохо сказалось на его сердце.

— Ты, должно быть, находил всё это немного клаустрофобным? — воскликнул я.

— А? О, да, молчи. — Картер казался рассеянным. — Да, ты прав. Я никогда особенно не любил сидеть взаперти. Знаешь, когда я был мальчишкой, я время от времени подрабатывал; и я не могу сказать, что мне нравится сидеть без дела. А дядя Артур был немного рахитичен и всё такое. И вся эта пыль, и старые книги, воняющие сыростью и покрывающиеся плесенью. Хлам, статуэтки и безделушки в каждой комнате. — Голос Картера понизился почти до шёпота. — И монеты, красивые золотые монеты…

— Золотые монеты? — мой интерес снова возрос.

Картер, поигрывавший ножом и вилкой, резко оторвал голову от тарелки.

— Э, что? — спросил он. Но затем его взгляд стал более пристальным, а брови сошлись в линию мрачного подозрения.

— Ты сказал: "золотые монеты", — напомнил я ему.

Картер медленно кивнул.

— Да, это верно. Четыреста монет!

— Золото, о котором тебе рассказывал твой отец? — предположил я.

Снова его кивок.

— Полагаю, что да.

— Э… Значит, ты на самом деле не видел золота?

Картер сунул руку в карман и бросил на стол тусклую золотую монету. Я взял её в руки.

Монета была… холодной. Холоднее, чем должна была быть, поскольку Картер только что достал её из кармана, а погода стояла тогда тёплая, что-то вроде бабьего лета. Но… я определённо ощущал мягкое, тяжёлое золото, и в этой монете было что-то такое, что делало её… привлекательным, да. И в этот момент я почувствовал, как во мне поднимается та страсть, ради которой люди убивали — любовь, жадность, жажда золота.

Я осмотрел… монету? Ну, я не мог быть в этом уверен. Её обод не был фрезерован; на ней было мало орнаментов; слишком затёртая, чтобы различить что-либо, кроме мягкого контура того, что могло быть рельефным рисунком или узором, с центральной выпуклостью и восемью расходящимися спицами. Может быть, что-то вроде рельефа восходящего солнца, или колеса, или, может быть, осьминога? Что-то, напоминающие рисунки, которые я видел в Средиземноморье. Это могло быть золото крестоносцев: возможно, медальон, а вовсе не монета.

Но она, конечно, была холодной, неестественно холодной, так что, несмотря на всю привлекательность этой монеты, я вернул её Картеру уже через пару минут.

— Четыреста таких штук, как эта? — поинтересовался я.

Он кивнул, отвечая:

— Но я нашёл только три из них.

Теперь в моём воображении появилась общая картина. Кусочки головоломки начали вставать на свои места. Во-первых, ногти Картера.

Ныне я стал более внимателен к ногтям: у мужчин мне нравятся чистые, розовые и достаточно длинные ногти, чтобы они доходили до кончика пальца, но не скрывали его изгиб. Поэтому ногти Эндрю Картера, на мой взгляд, были довольно отвратительными. Поломанные и очень грязные, а некоторые кутикулы были отодвинуты назад, обнажая грубую красноту, которая местами кровоточила, как раны. Его ладони были мозолистыми и шершавыми, как от тяжёлой работы, и за те три или четыре года, что я его знал, никакого улучшения я не наблюдал. Действительно, в тот вечер, о котором идёт речь, его руки были в ужасном состоянии! И это руки человека, который, казалось, вряд ли был из тех, кто даже помышляет о тяжёлом рабочем дне…

Ещё один кусочек головоломки: Картер ни разу не сказал о своём дяде в настоящем времени. Наконец-то Картер стал или собирался стать владельцем другой собственности, кроме своей маленькой квартирки. Всё это — в сочетании с его заявлением о монетах или чем бы они ни были: что он нашёл только три из них — заставило меня сделать поспешный вывод. И так уж получилось, что я оказался абсолютно прав.

— Твой дядя Артур умер некоторое время назад, оставив тебе дом в Масвелл-Хилле. И с тех пор ты искал в саду, подвале и т. д., его сокровища, но без особого успеха!

Картер выпрямился и впервые в жизни посмотрел мне прямо в глаза, посмотрел на меня действительно очень испытующе.

— Чёртов Шерлок Холмс, я полагаю?

— Скорее доктор Ватсон, — смутился я, отводя взгляд. — Извини, если я лезу не в своё дело.

Пристально посмотрев на меня ещё несколько мгновений, Картер медленно покачал головой.

— Нет, не совсем. Я всё равно собирался тебе рассказать. Нет, ты абсолютно прав, по крайней мере, по большей части.

Картер увидел, что я снова смотрю на его руки, и хитро, понимающе усмехнулся.

— Так вот что меня выдало, да?

Я пожал плечами.

— Я сложил два и два, и…

— Да, я понимаю. Что ж, тогда давай сократим длинную историю и расскажем её.

Картер отставил тарелку и взялся за пиво.

— Когда я гостил тогда у дяди, мне удалось выбраться из дома один или два раза, и однажды я вернулся с бутылкой пятизвёздочного бренди. Когда дядя Артур поймал меня на том, что я втайне выпиваю, он сначала казался немного раздражённым, вроде как взволнованным, но после того, как я предложил ему немного выпить со мной, он почему-то согласился и расслабился. И мой старик был совершенно прав: было ясно, что выпивка могла бы очень легко подействовать на моего дядю Артура. Он просто не мог справиться с этой дрянью, даже в самых маленьких дозах.

Как бы то ни было, именно тогда он как бы потеплел ко мне, из-за бренди, конечно, и он дал мне монету, которую я только что тебе показал. А ещё дядя сказал мне, что там спрятано ещё четыреста таких же. Но не сказал, где именно. Более того, после хорошей порции моего бренди он сказал мне, что, поскольку я его единственный оставшийся в живых родственник, то, когда он умрёт, он оставит свой дом и всё, что в нём есть, мне!

— И я готов поспорить, что ты навострил свои уши! — прокомментировал я эту историю.

— Да, это так, — признался Картер. — Это действительно так. Как бы то ни было, я проследил, куда дядя положил монету, когда я возвращал её ему — в маленькую жестяную коробочку, которую он держал на каминной полке в гостиной на первом этаже, и при первой же возможности я как бы позаимствовал её, выскользнул из дома и отнёс её в ломбард для оценки. Ты не поверишь, восемьдесят восемь фунтов!

— Ух! — воскликнул я и добавил: — Это было семь лет назад… Да ведь нынче такая золотая монета стоит больше двухсот!

— Двести тридцать семь, прямо сейчас, — поправил меня Картер.

Я тихо присвистнул сквозь зубы.

— Но, если их действительно четыреста, это даёт… э-э…

— Это почти сто тысяч фунтов, приятель, вот что это даёт! — прервал мои расчёты Картер. — И большинство монет в лучшем состоянии, чем эта. На самом деле три, которые я пока нашёл, почти идеальны — э-э, "мятные", как они говорят.

Я кивнул.

— Но ты не можешь найти остальные, верно?

— В точку, — сказал Картер, мрачно рассматривая свои пальцы.

— Как долго ты их ищешь? — поинтересовался я. — Конечно, ты усердно занимался этим всё то время, что я тебя знаю. Скажем, три, три с половиной года?

— Вдвое больше, Дэвид, мой старый друг, — заявил Картер. — Я занимаюсь этим все семь лет!

III

Теперь настала моя очередь пристально посмотреть на своего друга.

— Ты имеешь в виду, что твой дядя умер, пока ты гостил у него? Пока ты, так сказать, залегал на дне?

— Ах! Нет, — ответил Картер, — ты всё неправильно понял. Может быть, мне следовало поправить тебя раньше. Дело в том, что мы не знаем наверняка, мёртв ли он. Нет, не уверены.

Я непонимающе посмотрел на Картера.

— Ну и что тогда, если не мёртв?

Картер пожал плечами (как мне показалось, немного неловко) и ответил:

— Ох, я не знаю. Уехал, типа? Ушёл в запой? Исчез…?

Но когда я внезапно взглянул на Картера, его глаза были холодными и немигающими, как у рыбы.

— Ты говоришь, исчез? — задумчиво спросил я. — Пока ты был в его доме? И, конечно, ты сообщил об этом в полицию?

— Что? — вскрикнул Картер. — Я? Сообщить об этом мерзавцам? Поверь мне, дружище, я ни о чём не докладываю этим мразям! Боже, нет, только не я!

— Но пропавший человек… — начал я протестовать, возможно, слишком громко.

Картер приложил палец к губам.

— Тсс! Ради бога, приятель! Я имею в виду, давай не будем рассказывать об этом всему чёртову миру. На самом деле, я действительно сказал им — но только примерно через шесть месяцев, когда всё немного успокоилось.

— Мне следовало так подумать, — кивнул я. — В конце концов, он был твоим дядей!

И я нахмурился.

— Но как именно он исчез?

— А! — промычал Картер, снова переходя к обороне. — Ну, возможно, он не исчез. Может быть, дело было просто в том, что он вроде как, ну, ушёл в подполье. Понимаешь?

— Нет, не понимаю, — запротестовал я, чувствуя себя дураком. — Я думал, это ты был, э-э, в бегах? Я имею в виду, от чего, чёрт возьми, твоему дяде нужно было прятаться?

Картер отвёл глаза.

— Не знаю, верно, — пробормотал он. — Может быть, он боялся выпивки — боялся, что скажет слишком много, например, когда выпьет пару глотков — или опять же, может быть, это был я.

— Боялся тебя? Но я думал, ты сказал, что он собирался оставить тебе дом и всё остальное?

— Так он и собирался… он это и сделал! — ответил Картер. — Божья правда! Но, видишь ли, как только я узнал, что золото там, ну, я вроде как продолжал его немного подталкивать.

— Подталкивать его, — повторил я и, возможно, моё лицо скорчилось.

— Подожди. Сейчас объясню! — поспешил добавить Картер, когда увидел выражение моего лица. — Я не имею в виду какие-то угрозы или что-то подобное. Боже, нет! Я хочу сказать, что я просто оставлял бутылки вина там, где дядя мог их заметить, понимаешь? Немного удлинить его старый язык.

— И ты считаешь, что из-за алкоголя он захотеть скрыться, а? — спросил я, вероятно, чересчур подозрительно.

Лицо Картера приобрело суровое выражение.

— Теперь послушай сюда, Дэвид. Мы друзья или нет? Друзьям можно верить?

Я слегка кивнул.

— Полагаю, что да.

— Значит, ты поверишь мне на слово, что я чист?

Я с неохотой ответил:

— Если ты так утверждаешь.

— Хорошо!

— А что? — спросил я после минутного молчания. — Что ещё?

Картер загадочно посмотрел на меня и, казалось, немного замкнулся в себе.

— Я что, похож на слабака? — спросил он через некоторое время. — Я имею в виду, что я выгляжу мягким или что-то в этом роде? Знаешь, из тех парней, которые подпрыгивают при звуке выхлопной трубы автомобиля или от скрипа ворот, раскачивающихся на ветру?

— Или от вещей, что происходят в ночи, — добавил я импульсивно. — Нет, я так не думаю. С другой стороны. Я полагаю, есть те, кто сказал бы, что ты, вероятно, немного жестковат. — И я поспешно добавил: — Я имею в виду, что ты вполне можешь позаботиться о себе.

— И действительно, я могу! — тут же прорычал Картер. — И всё же…

— Да?

— Просто этот старый дом…

— Да?

Картер взял себя в руки.

— Было найдено завещание, — сказал он, — и, конечно же, старый дядя Артур оставил всё это мне. Но… была пара странных оговорок.

— Например?

— В случае, если дядя пропадёт без вести, я не получу его дом, пока не пройдёт семь лет. Да, я могу иметь доступ в него два раза в неделю для осмотра — я могу даже выполнять незначительные работы там, где они необходимы для сохранения или улучшения этого обиталища, при условии не делать никакой серьёзной реконструкции, — но на самом деле я не мог бы там жить. Не в течение семи лет.

— И? — спросил я с нетерпением.

— А?

— Ты сказал "оговорки". Пока я услышал только одну.

— О, да, — вздохнул Картер, рассеянно или отстранённо кивая. — Ещё одна.

— Вторая оговорка? — настаивал я.

Картер странно посмотрел на меня.

— Она забавная, — ответил он через мгновение, казалось, приглашая прокомментировать; но я просто ждал. Картер немного поёрзал на стуле.

— Ну, это о книге: об одной из его старых, покрытых плесенью, рассыпающихся книг. Она называется "Песнопения Дхолов". Через семь лет после исчезновения дяди, если бы он исчез, понимаешь, я должен был прочитать последний абзац на странице сто одиннадцать. Я должен был прочитать его вслух и в присутствии свидетеля…

Я подождал, потом пожал плечами.

— И это всё?

Картер кивнул.

Я задумался.

— Металлоискатель! — воскликнул я, меняя тему.

Картер глубоко вздохнул и выпрямился.

— Пробовал, — ответил он. — Даже модель, которая различает гвозди и полпенни, зарытые на глубине тридцати шести дюймов, и показывает вам изображение объекта на маленьком экране. Этот металлоискатель обошёлся мне в целое состояние! Безрезультатно.

— Как насчёт территории?

— Большие сады перед домом и позади него. Я расчистил кустарник, сжёг его дотла и перекопал всю землю на глубину трёх или четырёх футов. Две трёхпенсовые монеты, два старых шестипенсовика и полкроны 1890 года выпуска. Такие можно найти в любом большом саду. И больше ничего путного.

— А подвал? — спросил я.

Картер вздрогнул.

— Что-то не так?

— Послушай, — сказал Картер, — я расскажу. Честно говоря, я терпеть не могу это чёртово место! Этот старый дом какой-то неправильный. И он становится всё хуже, а время быстро уходит.

IV

Ах! Теперь, похоже, мы приблизились к самому интересному.

— Объясни, — попросил я. — Что ты имеешь в виду, говоря "время уходит", и что не так с этим домом?

Это было всё равно, что пытаться высосать кровь из камня. Но…

— Правильно! — наконец решительно заявил мой друг. — Я объясню, и тогда, возможно, ты сможешь что-то посоветовать. Видишь ли, во-первых, старый дом собираются сносить.

Что ж, я разбирался в недвижимости и кое-что слышал о планах строительства в районе Масвелл-Хилл.

— Это согласно приказу о сносе старого жилья?

— Верно. Этот дом должен быть снесён. Государственное планирование; новая дорога проходит прямо через этот участок. О, я получу компенсацию — и в любом случае там много сухой гнили, но вряд ли это главное, не так ли?

— Понятно, — сказал я.

— Неужели? — удивился Картер. — Где-то в этом старом доме спрятано сто тысяч фунтов, и всего через неделю или десять дней сокровище исчезнет, как мой старый дядя Артур!

Я подумал об этом и медленно кивнул.

— Похоже, у тебя осталось мало времени, не так ли?

— Именно так. Но, по крайней мере, мне удалось получить стопроцентный доступ к дому — наконец-то! На самом деле, последние две недели я живу в нём. Ха! — а когда меня там не было, я жил здесь; вернее, прямо по соседству, в "Старой Лошади и Телеге".

— Это действует тебе на нервы, да? Все эти поиски, я имею в виду.

Картер кивнул.

— Чертовски верно! Поиски и сам дом. Видишь ли, год назад — э-э, до того, как всё стало слишком забавным, о чём я расскажу тебе через минуту, я нанял пару рабочих и сделал этот дом пригодным для жизни. Во-первых, мне установили ванну, покрасили одну из маленьких комнат и поставили односпальную кровать, хотя я нечасто ей пользуюсь! Но из-за всех тех раскопок, которые я делал, поисков, разборки половиц и всего остального, я бывал очень грязным. Теперь, по крайней мере, я мог принимать ванну, когда хотел. До этого… ну, это, должно быть, выглядело немного забавно, не так ли? Я прихожу туда, так сказать, опрятный и чистый, а два раза в неделю выхожу весь в пыли и грязи! Люди непременно обратили бы на это внимание. Они бы подумали, что я привожу старый дом в порядок.

— Ты именно это и делал, — предположил я.

— Да, конечно, но я не хотел, чтобы люди знали об этом. Видишь ли, есть определённые круги, где у меня есть некоторая репутация, и людям не потребуется много времени, чтобы понять, что, если я что-то искал, значит, там было что искать.

— Понимаю. Так что после того, как ты отработал, ты принимал ванну и выходил таким же опрятным и чистым, как когда входил…

— Верно.

— Но разве у твоего дяди не было ванной комнаты?

— У него имелся туалет, но не было ванны. А на его кухне, если это можно назвать кухней, нет горячей воды. Холодная вода, прямо из сети, но без горячей. Нет, он мылся в местных общественных банях, подлый старый ублюдок!

— Он оставил тебе всё, — напомнил я Картеру.

— Э-э, да, полагаю, я должен отдать ему должное, по крайней мере, в этом, — ответил Картер.

— Просто он жил довольно скудно, — сказал я.

— Как проклятый отшельник! Мне пришлось установить погружной нагреватель и бак наверху, на чердаке.

— Но, по крайней мере, теперь в доме уютно? — спросил я.

Картер пожал плечами.

— На самом деле, есть ещё беспорядок. Но какое это имеет значение, если дом пойдёт под снос? Итак, я выдрал большую часть половиц; проверил потолки; дымоходы; я вырвал задние стенки старых встроенных шкафов; проверял пол в подвале…

— И разочаровался, — предположил я.

— Ты чертовски прав, приятель!

— Но я не вижу, как я могу помочь тебе или что я могу предложить. И ты всё ещё не сказал мне о том, что с этим домом не так.

Картер снова смутился, но через мгновение спросил:

— Ты веришь в призраков, Дэвид?

Я улыбнулся и покачал головой.

— Нет, боюсь, что нет. Если человек умер, то он умер, это моё убеждение. Так ты думаешь, там водятся привидения, да?

— Я этого не говорил! — Голос Картера сразу же стал более резким. — Я выгляжу слабаком или кем-то в этом роде, веря в бугимена?

Я попытался кивнуть, пожать плечами и покачать головой одновременно.

— А ты сам-то веришь в привидения?

— Я… не знаю, — угрюмо ответил он. — Я имею в виду, ну и во что, чёрт возьми, я должен верить?

— Значит были какие-то происшествия?

— Да, — кивнул Картер. — Происшествия.

Всё это, но особенно его нежелание говорить прямо, вызвало у меня раздражение.

— Что ж, — я сделал вид, что собираюсь уйти, — не могу же я сидеть здесь всю ночь.

— Значит, ты занят? — Картер схватил меня за локоть, не желая, чтобы я уходил.

— Не особенно, но…

— Ладно, я всё расскажу. Да, были происшествия. Шумы, запахи, вещи, которые движутся сами по себе… и спагетти!

— Спагетти? Картер, какого чёрта?

— Никакого чёрта, приятель, — сказал он с дрожью, которую не смог скрыть. — Вообще ничего естественного. Что-то совершенно паранормальное. Призраки? Я не уверен, что это такое, но что бы это ни было…

— Они пугают тебя.

Я сделал это утверждением, а не вопросом. Потому что внезапно я увидел страх, ясно написанный на его лице.

— Ты боишься этого дома, и всё же тебе ничего не остаётся, как ходить туда и искать золотые монеты!

— Ты всё правильно понял, — сказал Картер, вяло кивнув. — Вот, вкратце и вся моя история.

— Не такая уж и плохая, не так ли? — поинтересовался я.

— А? Неплохая?

Потом он понял, к чему я клоню.

— О! — Картеру удалось ухмыльнуться, хотя и криво. — Это было похоже на поход к дантисту! — заявил он. — Но вот, теперь я закончил.

— Итак, теперь мы переходим к сути всего этого, — объявил я. — Так что давай — сделай мне предложение.

Картер положил руки на стол ладонями вниз.

— Есть и другие, к кому я мог бы обратиться…

— Но я честный человек, — ответил я, — а время уходит.

Мой друг знал, что это так.

— Десять процентов, — сказал он. — Если мы найдём сокровище.

— Я в деле! — согласился я.

V

— А что там со спагетти? — допытывался я по дороге к дому Картера, сидя в его старой американской машине. — Ты можешь рассказать мне об этом?

— Да… и нет, — сказал Картер. — Скажем так, я хочу, чтобы ты сам всё увидел.

— Но как я смогу что-нибудь увидеть, если ты не скажешь мне, что именно искать? — поинтересовался я. — И вообще, что такого чертовски подозрительного или даже необычного в спагетти?

Картера слегка передёрнуло.

— Я бы сказал, это зависит от того, где ты их найдёшь, — сказал он. — Или при каких обстоятельствах.

— Ах! — воскликнул я, пытаясь немного разрядить атмосферу. — Проявление твоего дяди Артура, да? Он умер или пропал без вести за эти семь долгих лет, но всё равно повсюду валяются тарелки с этой едой.

И я усмехнулся. Но Картер был мрачен.

— Забавно, не так ли? — спросил он уголком рта, его голос был хриплым.

Я ахнул.

— Ты имеешь в виду, что действительно находишь тарелки со спагетти по всему дому?

— Нет, не тарелки, — ответил он. — Но… нити.

Я думал, что Картер продолжит свой рассказ, но он умолк.

— Нити спагетти? — Я надавил на приятеля, вглядываясь в его силуэт в тусклом салоне машины, где он склонился над рулём. — Сваренные? Ты имеешь в виду свежеприготовленные?

— Приготовленные? — Картер поперхнулся. — Боже, нет!

Его руки были похожи на гигантских пауков, оседлавших руль. Проезжая под уличным фонарём, я увидел, как они напряжены. Я также заметил, как быстро мы двигались, и вспомнил, что Картер выпил больше, чем обычно.

— Полегче, дружище! — воскликнул я. — Мы не на авторалли.

Картер сразу же сбавил скорость, но под светом очередного фонаря я увидел капли пота, выступившие у него на лбу.

— Нервы, — пробормотал он. — Наверное, я самый нервный человек в мире.

— Но спагетти, Картер, — напомнил я.

— Да, чёртовы спагетти!

Я отодвинулся от него. Может быть, я зря с ним связался. История, которую он мне рассказал, была, в конце концов, больше, чем просто история.

— Извини, — сказал он, как будто прочитав мои мысли. — Извини, извини, извини! Но, видишь ли, я такой же, как ты. Я не верю в кровавых призраков! Единственное, что меня пугает, — это ножи, пистолеты и кастеты. И, может быть, мысль о тазиках с быстро твердеющим цементом — с моими ногами в них! Но не призраки. Не они.

— Сквоттеры! — предположил я, щёлкнув пальцами.

— А?

— Незаконно вселившиеся в старый, пустой дом, как этот? Сквоттеры, временно остановившиеся там. Или, может быть, дети, играющие в этом месте. Даже случайный бродяга. И ты сам сказал: спагетти — это дешёвая еда, которую легко приготовить. Как раз то, что джентльмен с большой дороги, вероятно, будет…

— Нет. — Картер покачал головой, отвергая мою теорию. — Я жил там, помнишь? По крайней мере, часть времени. Дети, бродяги, сквоттеры? Забудь об этом! Во всяком случае, за последние две недели. Но спагетти — да. И не далее, как вчера…

Мы почти приехали. Я догадался, что, как только мы окажемся внутри дома, Картер снова замолчит, и поэтому я использовал то небольшое преимущество, которое у меня ещё оставалось:

— А как насчёт звуков, о которых ты упоминал? А запахи? А вещи, которые движутся сами по себе?

— Запахи. — Его голос дрогнул, когда он вспомнил. — Боже, да! Гнилостный запах. Хуже, чем запах в канализации, ужасней, чем гниющая плоть!

Мой разум съёжился от картины, которую вызвали в воображении его слова. Мне совсем не нравилось, как это звучит; не в том случае, если я собирался находиться там с ним какое-то время.

— Что, постоянно? — спросил я.

— Нет, только время от времени. Но этого достаточно…

— А шумы?

— Вероятно, старый дом оседает, — попытался он отмахнуться от этого и с треском провалился. — Я не знаю. Скрипит и стонет, то есть стонет древесина. Я думаю…

— А вещи, которые движутся? — спросил я.

Картер взглянул на меня краем глаза.

— Завещание, — сказал он. — Я имею в виду, я обыскал дом сверху донизу после того, как он… когда дядя не появился. Не из-за монет, не сразу же, а из-за завещания. Видишь ли, он сказал, что завещает всё это мне. Так что я осмотрел дом. Везде. Но о завещании стало известно только после того, как я рассказал полиции об исчезновении дяди. Потом, когда я привёл их в дом, или, вернее, когда они привели меня туда, они нашли это чёртово завещание, лежащее прямо в центре стола в гостиной!

— Значит, твой дядя был жив после своего исчезновения, — высказал я своё предположение. — И поэтому он может быть жив до сих пор.

— Да, — мрачно кивнул Картер. — Эта мысль осенила и меня много лет назад. Отсюда и шумы, запахи, спагетти. Боже! А в полиции меня долго допрашивали. Да, чёрт возьми! И по мере того, как проходили годы, и старый дом становился всё смешнее и смешнее — ну, долгое время я думал, что дядя всё ещё там прячется, понимаешь? Как сумасшедший. Я думал, что это он устраивает все эти пакости. За исключением…

— Да?

— Семь лет, приятель, — с горечью ответил Картер. — Семь долгих лет. Если бы дядя прятался в доме, поверь мне, я бы его нашёл. И если бы он не был мёртв, когда я его искал, он наверняка был бы мёртв сейчас! Во всяком случае, это было как раз в то время, когда они нашли завещание, я имею в виду, что я впервые увидел спагетти. Тогда они воняли достаточно скверно, но с тех пор… Тут Картер резко смолк.

Мы преодолели крутой поворот, затем свернули налево, проехали между старыми столбами и по короткой дорожке. И всё, что Картер собирался сказать, осталось невысказанным. Вот он, старый дом, вырисовывающийся силуэтом в ночи, как какой-то мрачный каменный призрак с остроконечными крышами, как измождённый, полуразрушенный мавзолей.

И мне стало немного холоднее несмотря на то, что ночь была тёплой, и я почти чувствовал, как Картер вспотел, когда он замедлил машину, чтобы остановиться в тени у крыльца.

VI

Мы долго стояли, просто глядя на крыльцо, чёрное, как крыло ворона, на фоне мягкого ночного сияния Лондона. Картер, должно быть, уже перестал потеть, а мне не становилось ни на йоту теплее, но мы по-прежнему сидели в машине. Мне не очень хотелось заходить в дом, и я догадался, что Картер, должно быть, чувствовал то же самое. Но…

Как будто почувствовав мою нерешительность, он взял инициативу в свои руки. Зазвенели ключи, когда Картер открыл дверь на крыльцо, зажёг тусклый свет, провёл меня между кучек мусора к внутренней двери дома и повернул второй ключ в ржавом замке. Затем мы оказались внутри, и в следующую секунду Картер включил свет. Мы находились в чём-то вроде прихожей, которая, как и крыльцо, демонстрировала все признаки обширных, неприкрытых раскопок. Я посмотрел на Картера, он стоял, как будто нервно прислушиваясь к чему-то, затаив дыхание.

Да, воздух был затхлым, но ни в коей мере не ядовитым, как он описывал. Это был запах пыли и древности (и естественно, мусора от его раскопок), но это было всё. Никаких засорившихся стоков, которые могли бы обнаружить мои ноздри, и уж точно никаких…

— Всё в порядке! — неожиданно объявил Картер, напугав меня. И ещё более зловеще добавил: — Во всяком случае, пока.

Он прошёл через дверь справа, снова включив свет, и я последовал за ним. И пока он стоял там, оглядываясь по сторонам, теперь уже немного менее нервно, я осмотрел очередное помещение.

Это была огромная гостиная, и она по меньшей мере на столетие устарела, вышла из моды и времени. Обои (то немногое, что Картер не тронул) были в жёлтую полоску, такие, должно быть, украшали миллионы гостиных на рубеже веков; камин состоял из тёмных мраморных колонн с каменной перемычкой над утопленной железной решёткой; в центре высокого потолка располагалась богато украшенная гипсовая "роза", на которой когда-то, несомненно много лет назад, висела какая-то хитроумная люстра, придававшая комнате определённую состоятельность. Все плинтусы имели двенадцать дюймов в высоту и полтора дюйма в толщину, с причудливой лепниной по верхнему краю; точно так же массивный карниз соединял стены с потолком — Картер ещё не снёс его! Огромный эркер с крошечными витражными стёклами наверху и прозрачным стеклом внизу венчал изогнутое окно — выступ, который, казалось, был сделан из цельного бруса. За исключением того, что он больше не был твёрдым. Нет, потому что здесь определённо расплодились домовые грибы; и когда я надавил на подоконник, кончик моего пальца погрузился прямо внутрь, и выпустил облачко древесной пудры, когда я вытащил его обратно. Сухая гниль: несомненно, всё дерево здесь было изъедено.

Картер прошёл мимо меня и задёрнул древние шторы на грязных окнах.

— Вот, — сказал он без всякой необходимости. — В передней комнате. Я поднял половицы и осмотрел землю под ними. Именно там я нашёл одну из монет. Засёк её с помощью детектора. Но я думаю, что она просто упала туда через щель между досками. Как ты можешь видеть, все половицы кривые. Повсюду щели. И до меня никто не тревожил полы. Итак… Я думаю, мой старый дядя Артур просто потерял монету, вероятно, когда пересчитывал их или что-то в этом роде.

Картер подошёл к каминной полке.

— Вот, помоги мне, дружище. Тяжёлая какая.

Мраморная перемычка была расшатана; для того, чтобы оторвать её от каминной решётки, была использована грубая сила. Картер взялся за одну сторону перемычки, я — за другую, и мы подняли её. За камином я увидел пыль и обломки штукатурки.

— Нашёл ещё одну монету там, — указал Картер. — Также засёк с помощью детектора. Но видишь, между каминной полкой и стеной была трещина. Так что я думаю, что монета попала туда случайно, как и первая — в трещину меж половиц. Старина Артур, вероятно, когда-то складывал их там на полке.

— Похоже, он был удивительно небрежен со своим золотом! — отметил я.

— Дряхлый старый хрыч! — рявкнул Картер. — Но именно поиск монет заставлял меня возвращаться сюда, в противном случае я давно бы уже сдался.

Я подумал, не кроется ли в том, что Картер только что сказал, нечто большее, чем он подозревал, но промолчал. В конце концов, какая причина могла быть у его дяди, чтобы заманить его в этот дом?

Мы поставили каминную полку на место, и Картер поднёс горящую спичку к куче бумаги, которую он приготовил заранее к нашему визиту.

— А как насчёт третьей монеты? — спросил я его. — Где она была?

— А? — Картер отвёл взгляд от мерцающего пламени, которое обжигало края скомканных газет и цеплялось за расщеплённые концы сухих веток. — О, она нашлась в его матрасе. Ещё один подвиг старого металлоискателя.

— В матрасе твоего дяди?

— Да. Он вшил карманы в этот старый заплесневелый матрас. Довольно много карманов, но монета нашла дырку и оказалась в подкладке. Когда дядя перекладывал свою добычу, эта монета, должно быть, ускользнула от него.

— Перекладывал? — повторил я.

Картер вздохнул.

— Ну, если монеты были там, в его матрасе, а сейчас их там нет, тогда, очевидно, он их перепрятал в другой тайник!

— Перепрятал, когда ты начал, э-э, подталкивать его к употреблению спиртного, это ты имеешь в виду? — поинтересовался я.

Картер прищурился, затем отвёл взгляд. Он на мгновение замолчал, затем пожал плечами.

— Возможно, — сказал он.

Костёр уже разгорелся, и его пламя пожирало угли, которые сдвигались на платформу с хворостом. Дым из камина повалил в комнату, заставив нас попятиться, кашляя.

— Дым исчезнет через минуту, — сообщил Картер. — Видишь ли, я проверял и дымоход. Нанёс ему небольшой ущерб. Засорил обломками кирпича. Я не сильно заботился о нём.

Картер вздрогнул, когда дымоход начал втягивать воздух и дым улетучился.

— Итак, какие места ты не проверял? — поинтересовался я.

Картер снова пожал плечами.

— Я ещё не закончил с подвалом, — сказал он. — Обычно детектор находит шурупы и гвозди. Я уже почти наполовину закончил.

— Тогда давай перейдём к делу, — предложил я.

— Ах, нет! — воскликнул Картер, поднимая руку, словно останавливая меня. — Я сам займусь этим. Ты здесь не для этого. Нет, друг мой Дэвид. Тебе работать руками? Забудь. Нет, ты приготовишь кофе для нас обоих, особенно для меня, потому что внизу становится холодно, и ты осмотришь старый дом, может быть, ты найдёшь укромные уголки, которые я мог пропустить, и ты просто вроде как будешь здесь.

Это меня вполне устраивало (хотя я подозревал, что Картер предпочитал работать в одиночку по вполне очевидной причине: вероятно, чтобы припрятать немного золота, как только оно обнаружится, и тем самым избежать выплаты моих десяти процентов от найденного).

— Очень хорошо, — всё равно согласился я. — Покажи мне кухню и дорогу в подвал, и мы пойдём дальше. И ещё одно: ты сказал, что три монеты, которые ты уже обнаружил, были почти в отличном состоянии. Я бы хотел увидеть одну хотя бы для того, чтобы получить более чёткое представление о том, что нам нужно искать.

Картер поднял брови, словно удивившись. Но в итоге сказал:

— Без проблем. — Почему ты не попросил раньше?

Затем он нахмурился.

— Или, может быть, ты думал, что я на самом деле всё выдумал, а? Как будто я использовал эту историю только как приманку, чтобы заручиться твоей помощью в сомнительном предприятии?

Картер сунул руку под рубашку, где носил тяжёлую серебряную цепь, и вытащил кожаный мешочек. Тот сильно звякнул, когда Картер встряхнул его. Мой друг ухмыльнулся, развязал горловину мешочка, достал монету и передал её мне.

— Вот, — сказал он.

VII

Медальон, как я и ожидал, оказался холодным и тяжёлым, как и та монета, что Картер показывал до этого, но его узоры были видны так же отчётливо, как на свежеотчеканенной десятипенсовой монете. Вот она снова, эта выпуклая фигура с восемью расходящимися лучами. Но теперь я мог видеть, что на самом деле это был осьминог, при чём такой, с которым я бы никогда не пожелал встретиться во плоти.

Я назвал его осьминогом, но более точно было бы "осьминогоподобный дизайн". Но с таким же успехом я мог бы сказать "антропоморфный, похожий на человека". Не то, чтобы в фигуре на золотом диске было что-то действительно человеческое, если только это не было ощущением некоего глубинного разума, который, казалось, был присущ пристальному взгляду этих ужасных глаз. О, да, кто бы ни создал эти медальоны, он, несомненно, очень хорошо поработал над этими глазами. Взгляд, который они, казалось, физически бросали на меня с поверхности безжизненного золотого диска, был взглядом крайней злобности — ненависти ко всей человеческой расе, ко всем живым существам!

Что касается всего остального: у него были крылья летучей мыши, сложенные за торчащей головой. И от этой головы в вышеупомянутом солнечном луче расходились лицевые щупальца, милосердно скрывая большую часть остального тела, которое казалось раздутым, как у какого-то огромного океанского слизняка; и в центре, у корней этих щупалец, я мог видеть полуоткрытый клюв, который, как мне показалось, изрыгал безумный смех или безумный крик. Когти царапали край каменного трона, на котором сидел или восседал этот зверь. На троне были вырезаны кальмары и кракены, покрытые коркой водных грибов или кораллов и задрапированные верёвками из морских водорослей. Под фигурой, по краю медальона, имелись следующие символы:

И на обратной стороне: едва различимые (возможно, для создания эффекта погружения под воду, поскольку на переднем плане, несомненно, плавали странные рыбы) очертания колоссального города с зиккуратами и храмами, колоннами, башенками и зданиями без окон. Архитектура этого города казалась задуманной или изображённой каким-то сумасшедшим кубистом. Все углы были неправильными; поверхности казались одновременно вогнутыми и выпуклыми! Я не мог толком понять, как я должен был смотреть на эту сцену или с какого ракурса. И ещё больше таких странных символов, как этот:

Я вернул медальон Картеру.

— Мне это не нравится, — сказал я ему.

— Что? — удивился он. — Брат, это же золото!

— Валюта или символ какого-то странного культа, я бы сказал, — ответил я.

Картер нахмурился, явно не понимая моего отвращения.

— Ты хочешь сказать, что тебе не нравятся рисунки? Ну и что? Расплавь их, и у тебя будет золото! Какая разница, как они выглядят сейчас? Или для чего они использовались?

Но было ясно, что Картер тоже этого не понимал, и, если уж на то пошло, я и сам не был уверен в своей версии!

Он убрал медальон, посмотрел на меня с лёгким удивлением и сказал:

— Хорошо, я приступлю к работе в подвале. Кухня вон там, — он указал на приоткрытую дверь, — а подвал ты найдёшь внизу, под лестницей.

И он ушёл.

Я отправился на кухню и усмехнулся, сразу поняв, что имел в виду Картер. На шатком столе стояла древняя электрическая плита с двумя конфорками, покрытая пятнами и грязью. Рядом с плитой, казалось, поблёскивал довольно новый электрический чайник. Я догадался, что чайник принадлежал Картеру. Там же имелась квадратная каменная раковина с единственным краном для воды. Раковина и сливное отверстие были изношены и покрылись пятнами более чем за сто лет.

Я сделал мысленную пометку, что кран был конечной точкой единственной свинцовой, водопроводной трубы, которая поднималась по стене и исчезала в пятнистом потолке. Мне подумалось, что это выглядит странно. Картер сказал мне, что у его дяди имелась только холодная вода, прямо из городской сети, так почему же подача сюда шла сверху? Если только… конечно! Там, наверху должен находиться туалет, или, может быть, умывальник для рук. Как бы то ни было, сначала вода должна приходить из сети. Должно быть, так оно и было устроено. Но Боже! — какой устаревший образ жизни, должно быть, вёл старый Артур Картер…

Я наполнил чайник, включил его в единственную розетку на кухне и решил быстренько заглянуть наверх, пока закипает вода. Я вернулся в переднюю комнату, а оттуда — в прихожую. Под лестницей я обнаружил открытую дверь с каменными ступенями, ведущими вниз. Из подвала доносился звук лопаты, ворчание и пыхтение Картера, он трудился изо всех сил. Должно быть, он надел комбинезон, потому что одежда, которая была на нём, теперь висела на спинке старого стула, стоявшего рядом с лестницей.

— Ты в порядке? — крикнул я.

И через мгновение получил ответ:

— Да. Где кофе?

— Есть шанс, что скоро будет.

Он проворчал что-то неразборчивое, после чего продолжил копать.

Когда я вышел из-под лестницы, я заметил ещё одну маленькую дверь в другом конце коридора. За ней туалет. И это тоже было необычно. Если туалет располагался здесь, внизу, почему водопроводная труба шла наверх из кухни? Затем я вспомнил, что Картер сказал о том, что ему поставили ванну, и поэтому на мгновение выбросил этот вопрос из головы…

Очень хорошо, теперь я хотел бы посмотреть, как выглядят комнаты наверху.

Ступеньки сами по себе были чем-то опасным: шаткие и прогнившие, они, казалось, прогибались у меня под ногами. Я прижался к стене, где края ступенек казались более прочными. На втором этаже было темно, потому что тусклый свет из прихожей почти не проникал туда. Но… на лестничной площадке я нашёл выключатель, и голая пыльная лампочка на затянутом паутиной гибком проводе давала достаточно света, чтобы показать мне коридор с полудюжиной дверей, ведущих в неизвестные комнаты.

Большое и длинное помещение в дальнем правом углу было недавно переоборудовано в ванную комнату; в ней имелись маленькие окна, которые с одной стороны выходили на пригород, а с другой — смотрели вниз с холма на сияющий огнями Лондон. Комната была более или менее нетронутой (хотя я мог видеть, что Картер поднял половицы), а старая ванна, которую он установил, была чистой и стояла на четырёх когтистых ножках у торцевой стены.

Над ванной стильный цилиндр современного электрического нагревателя поблёскивал синей эмалью и хромом там, где он был прикреплён к стене. Нагреватель соединялся с медной трубой небольшого диаметра, другой конец которой был приварен или припаян к старой свинцовой трубе, которую я видел на кухне; здесь она проходила через доски в нижней части ванны, поднималась по стене и уходила вверх, скрываясь из виду… на чердаке.

Теперь я увидел, что это действительно аномальный трубопровод. Я ломал голову над вопросом: если вода в дом поступала непосредственно из городской сети, почему труба была проложена через чердак?

Обычно это предполагало бы наличие там бака для воды, но дяде Картера он не понадобился бы, не в его обстоятельствах. С другой стороны, бак мог быть стандартным приспособлением сто лет назад, когда построили дом. Так что, может быть, в конце концов, это было не так уж и странно.

В любом случае, я не был водопроводчиком, отнюдь нет. Но… возможно, стоит спросить об этом Картера.

Собираясь выйти из комнаты, я заглянул в ванну и…

Серовато-розовый пучок чего-то похожего на старые спагетти лежал в эмалированном углублении ванны, рядом с пустым сливным отверстием, словно какой-то тонкий, инертный червяк из канализации выполз на свет, чтобы умереть от собственных усилий…

VIII

Внезапно почувствовав прогорклый запах, я смыл этот пучок в сливное отверстие и закрыл кран, затем вышел из ванной и быстро заглянул в другие комнаты. Того, что я там увидел, было достаточно, чтобы сказать мне, что этот дом следует снести. Картер уже хорошо потрудился; только внешняя кирпичная кладка удерживала стены; один удар бульдозером, и дом рухнет! Ну, может быть, Картер не так сильно подпортил стены, но достаточно. О, да, он отчаянно хотел найти золото!

Но я мог бы исследовать всё, что моей душе угодно, позже; прямо сейчас я должен был удовлетвориться тем, что, по крайней мере, изучил общую планировку этого места. Я спустился вниз, на кухню, заварил растворимый кофе, добавил сахар и молоко. Вкус был немного не тот — вода в старых домах всегда немного странная, я думаю, — но, по крайней мере, моя смесь была горячей и влажной (стандарт НАТО, как мы называли это в армии!), и Картер, должно быть, уже хочет пить. Затем я взял обе кружки и отважился спуститься в подвал.

— Самое время, приятель! — сказал Картер, когда я появился в поле зрения, спускаясь по каменным ступеням. — Чем же ты занимался?

— Осматривался, — ответил я.

— Увидел что-нибудь интересное?

Я намеренно воздержался от упоминания о моей встрече со спагетти.

— На самом деле я не осматривал дом; я просто хотел почувствовать это место, вот и всё.

И пока я говорил, я оглядывался по сторонам.

Подвал был довольно просторным, примерно двадцать четыре на двадцать семь футов, с высоким бетонным потолком, который подпирали четыре бетонные колонны. Стены (то, что от них осталось) были кирпичными, но теперь по крайней мере четверть пола покрылась обломками битого кирпича и тёмной землёй. Доски пола были подняты, и Картер стоял по пояс в земляной яме, верхняя часть его тела блестела от пота, смешанного с грязью. Над его головой на гибком шнуре свисала одинокая яркая лампочка. Рядом с ямой Картер постелил газету, на которую он складывал ржавые, изогнутые гвозди, старые шурупы и другие железки. И прямо рядом со мной, у подножия лестницы, стоял металлоискатель Картера: новенький на вид "Супер-Искатель 7".

Картер вылез из своей норы, когда я шагнул вперёд. Верхняя часть его комбинезона болталась у него на талии. Он надел его, застегнул на все пуговицы и, взяв у меня свой кофе, выпил его за пару больших глотков. Затем он сказал:

— Вот и всё, на сегодня с меня хватит.

— Но ты работаешь всего полчаса!

— Здесь, внизу, сын мой, этого времени достаточно! — объяснил Картер. — Господи! Я начинаю жаждать компании уже через десять минут! В любом случае, у меня такое чувство, что я порю дохлую лошадь — во всяком случае, здесь, внизу. Ни малейшего сигнала на старом детекторе. И, кроме того, наверху ещё много чего нужно сделать.

— Я поднимался по лестнице, — сказал я ему. — Во всяком случае, бегло осмотрелся. Странная сантехника.

— Э… Я не очень разбираюсь в сантехнике.

— Я и сам многого не знаю, — ответил я. — Но в ней есть что-то странное.

— Всё это место чертовски странное! — мрачно пробормотал Картер. — Давай вернёмся наверх. Мне бы не помешало ещё немного кофе.

Картер шёл впереди. На полпути вверх по ступенькам он остановился у выключателя. Он посмотрел вверх и спросил:

— Ты закрыл там за собой дверь?

Это было почти обвинение.

— А что?

Картер пожал плечами, но, когда он выключил свет, я понял, что он имел в виду. Единственная лампочка в подвале отбрасывала свет прямо на ступеньки; теперь, когда она погасла и дверь была закрыта, здесь стало темно, как в склепе. Тяжело дыша, Картер преодолел оставшиеся ступеньки, перепрыгивая через две, и я последовал за ним. Это был всего лишь вопрос секунд, но я испытал облегчение, когда он открыл дверь подвала, и тусклый свет просочился внутрь.

Мы вернулись в гостиную, а Картер прошёл прямо на кухню, крикнув мне:

— Я приготовлю ещё кофе. Ты пока осмотри комнаты. Было бы неплохо, если бы ты хорошенько исследовал все их по очереди.

Это звучало разумно. Я полностью сосредоточился на гостиной.

Две стены, стоящие под прямым углом к большому эркеру, были глубоко утоплены. Одна стена являлась торцевой; в её нише стоял старый письменный стол из дуба. Противоположная ниша во внутренней стене была заставлена книжными полками; большинство из них сейчас пустовали, но на некоторых всё ещё пылилось изрядное количество старых томов. Я подошёл к книжным полкам, чтобы рассмотреть их поближе, и окликнул Картера:

— Ты заглядывал за книжные полки в нише?

— С детектором, да, — ответил он. — Ничего ценного.

Я пропустил ответ Картера мимо ушей. Название одной из книг отвлекло меня. Нет, я выражусь сильнее: как будто тусклые золотые буквы на корешке бросились мне в глаза или, казалось, внезапно вспыхнули внутренним огнём, когда моя тень легла на книжную полку.

"Песнопения Дхолов".

Книга стояла на полке на уровне моих глаз. Я взял её в руки. Она вызывала ощущение липкости, и листая книгу, я как будто я копался в чьей-то могиле! Вместе с пылью поднималась гнилая вонь, которая была чем-то совсем иным, чем удручающий запах старой бумаги. Вместе с книгой с полки сорвался длинный кусок спагетти и шлёпнулся на пол…

Это были именно спагетти. Картер говорил о них, а у него был большой опыт встреч с ними. Но у них был запах (если запах исходил именно от спагетти) чего-то очень, очень мёртвого! Я пнул нить спагетти носком своего ботинка. Она разделилась на две части, может быть, по три или четыре дюйма каждая. Она была желтовато-серой, переходящей в заплесневело-синюю.

— А! — воскликнул Картер, вернувшись в комнату. — "Песнопения Дхолов". Ты нашёл эту чёртову книгу!

Он остановился и подозрительно принюхался.

Теперь, хоть убей, я не могу сказать, почему я это сделал, но что-то побудило меня не упоминать об этой второй нити спагетти точно так же, как это побудило меня промолчать о первой. Может быть, из-за жадности? Если Картер испугается, в конце концов, плакали мои десять процентов. Как бы то ни было, стоя к нему спиной, я быстро носком ботинка растёр… что бы там ни было в пыль и неровности половиц.

Картер снова принюхался.

— Ты чувствуешь этот запах? — резко спросил он.

— А? — Я притворился невежественным, потому что на самом деле запах быстро исчезал. — Запах чего?

Картер постепенно перестал хмуриться.

— Моё воображение, — наконец сказал он. — Боже! Ненавижу это место.

Я подошёл к дубовому столу. По бокам и сзади него к стене была приделана деревянная скамья, обтянутая кожей. Я сел на край скамьи и открыл книгу. Картер подошёл, налил мне кофе и сказал:

— Пока ты здесь, я собираюсь осмотреть панели в дальней левой комнате наверху. Если что-нибудь захочешь узнать, подойди к подножию лестницы и крикни мне. Хорошо?

— Ладно, — ответил я, и пока Картер занимался своими делами, я открыл сто одиннадцатую страницу необычной древней книги…

IX

Прежде чем я расскажу об этой странице, возможно, мне лучше описать кое-что из самой книги. В другом случае я бы не стал утруждать себя, но эта книга была… чем-то особенным. Ибо, как и "монеты" Картера, от неё буквально разило старостью. Она была… древней! Как египетские пирамиды, как менгиры древних могильников или мегалиты Стоунхенджа.

Большая, размером примерно одиннадцать дюймов на восемь; и громоздкая, книга имела почти четыре дюйма в толщину и весила, как большой кирпич. Кем бы ни был "Дхол", он, должно быть, ужасно много пел! Обложка книги была сделана из дерева, красного дерева, как мне показалось, но с причудливой резьбой и инкрустацией слоновой костью и серебром. Петли тоже были серебряными, с синеватым оттенком древности, и украшены причудливыми узорами, которые, хотя и не совсем живописные, тем не менее вызывали отклик в моём подсознании, как сцены, вызванные в воображении пламенем камина, или полузабытые картины из сна, или видения и псевдовоспоминания из предыдущего плана существования. Любой, кто когда-либо испытывал дежавю, поймёт, что я пытаюсь сказать.

Между обложками: бумага была толстой и грубой, местами сильно испачканной, а в других местах крошащейся; края листов выглядели неразрезанными и неровными, трескались и отслаивались; текст и иллюстрации были сделаны вручную, и их темой было…? Здесь я оказался в растерянности.

В отличие от символов на медальонах, буквы в книге были очень похожи на английские (по крайней мере, ранние англосаксонские), но соединённые вместе таким образом, что не имели никакого смысла. Или… это был язык, ранее не известный мне. Или… текст был в закодированной или криптографической форме. И на сто одиннадцатой странице…

Это будет непросто! Как, чёрт возьми, можно было бы прочитать этот последний абзац вслух, как в "оговорке дяди Картера", или действительно прочитать его каким-либо другим способом, если никто не мог понять ни ритма, ни произношения, ни даже смысла и назначения этого текста? Трудно, да — и всё же я и теперь помню этот абзац, символ за символом, "слово" за "словом". И зная о его силе, я воспроизвожу ниже только эту часть:

"Гб'ха гн — ка а'хбоа ум, эт — ум

Т'хн — хла пух — гхтагн бугг — угг.

Гн — ка ум Зг'х нутх — ах'н, эт — ум,

Эльгз — а'хбоа пух — атта улл…"

Чушь? Не более странная чушь, конечно, чем любое закодированное сообщение до того, как оно будет расшифровано. И если бы этот текст был не в зашифрованном виде… тогда, возможно, он представлял собой английское приближение того, как песнопение будет звучать на английском (или человеческом?) языке.

Ибо теперь я действительно чувствовал, что держу в руках книгу, во многом далёкую от мирских знаний; и это моё чувство, что она не совсем земная, не было таким притянутым за уши, как может показаться читателю. Инопланетная? Конечно, язык её был чужим: таким же непостижимым, как египетские иероглифы во времена, предшествовавшие открытию Розеттского камня. Древняя? Конечно, как я уже объяснял ранее; и, в силу своего отдалённого происхождения, очень чуждого. Но…

Зловещая? Нужно ли мне добавить, что да? По крайней мере, я чувствовал, что в этой книге говорится о злых существах. Иначе почему её содержание такое непонятное и намеренно зашифрованное?

Или это болтовня Картера так подействовала на мои нервы? Нет, причиной тому была… книга! И ничего больше. Очень странная и очень старая, но всего лишь книга. Я позволил себе перелистать жёсткие, крошащиеся страницы, касаясь их большим и указательным пальцами.

Страницы сразу же раскрылись на разделе, который определённо часто открывали. С новым интересом я отметил, что кто-то оставил множество заметок на полях мелким паучьим почерком. Заметки были современными, написанными недавно и на английском языке; написаны, как мне показалось, тонкой шариковой ручкой. Более того, там имелась подпись: я с удовлетворением отметил, что это была подпись Артура Картера.

Что касается того, о чём говорилось в примечаниях: их было почти так же трудно понять, как и текст книги; не сам корявый почерк, а то, что он означал или что подразумевал пишущий.

Напротив одного длинного абзаца:

"Не так, как написано в "Некрономиконе", и не так, как в "Заметках" Фири. Возможно, вариация на 8-ю строку Агга-атх. Опасно пробовать это без максимально возможных мер предосторожности. "Потерянная" литургия Элифаса Леви может сыграть свою роль…"

Или на другой странице:

"Голубое Сияние (стр. 79-3) — это загадка. Конечно, мне кажется, что я его вижу, но это из-за того, что заклинание изменяет мои глаза, или из-за того, что само сокровище из-за заклинания испускает это временное излучение? Как бы то ни было, оно эффективно, как и все эти проклятые заклинания…"

Или, что ещё более непонятно:

"Дхолам, по словам Принна, нельзя доверять ни при каких обстоятельствах, и по возможности следует избегать использования их устройств или тех устройств, которые им предоставлены. Их песнопения могут быть особенно ядовитыми. Принн, однако, отмечает, что, хотя их благотворная тауматургия сомнительна, их знаки мести особенно сильны — хотя почти всегда посмертны! Теперь я перевёл все вредные песнопения между номерами 101 и 127, но Боже! кто пожелал бы такого даже своему злейшему врагу?"

Я потряс головой, чтобы очистить её от всевозможных странных образов, затем снова перевёл взгляд на второе из примечаний. "Голубое Сияние (стр. 79-3) — это загадка…"     Что ж, я должен был согласиться с дядей Картера, всё это было головоломкой! Но давайте хотя бы посмотрим, к чему он клонил.

И вот я перешёл на страницу 79 и нашёл третий абзац.

Отрывок бросался в глаза сразу: на левом поле, напротив нужного текста, Артур Картер провёл тонкую линию карандашом. Но меня вновь постигло разочарование: текст был закодирован, как и остальная часть книги. Мелким почерком, однако, слева Картер также нацарапал:

"См. Принна об опасностях "Приманивания дхолов" и "Оккультное обнаружение золота".

Оккультное обнаружение золота…

Теперь я почувствовал, что действительно нашёл ключ к загадке!

Очевидно, дядя Картера был оккультистом — во всяком случае, дилетантом — и использовал определённые так называемые "искусства" в поисках спрятанных сокровищ. И, возможно, в конце концов, он не был таким уж дилетантом, поскольку, судя по всему, доказательства говорят о том, что он не знал средней меры успеха.

"См. Принна на… "Оккультное обнаружение золота".

Принн…? Конечно, это было имя, которое я видел на корешке другой книги — да, она тоже стояла на полке в доме старого дяди Артура!

У меня возникло искушение немедленно снова подойти к полкам, но вместо этого я заставил себя ещё раз взглянуть на третий абзац. Он казался полной и абсолютной тарабарщиной, но что-то в сочетании гласных и гортанных звуков заставляло меня пялиться на текст, и мой язык непроизвольно шевелился во рту. Я обнаружил, что читаю вслух, напрягаясь, чтобы выдавить чужеродные звуки из задней части моего горла и с кончика моего языка…

Казалось, земля стала уходить из-под моих ног!

Весь дом задрожал!

Послышался стон — от смещения почвы, от нагрузки на деревянные стены? — и ужасный крик Картера сверху…

X

Картер кричал так, словно взвод десантников спускался по той гнилой лестнице. Он был бледен как простыня, несмотря на лицо в грязи, когда ворвался в переднюю комнату. К тому времени стоны и сотрясения прекратились, как будто дом зашевелился во сне и теперь снова замер. Я не сдвинулся со своего места у стола.

Картер на мгновение замер в дверях, а затем, казалось, почти перелетел через комнату ко мне, его глаза расширились от шока и ужаса.

— Что, чёрт возьми, это было? — выкрикнул он.

Ответ казался мне довольно очевидным.

— Старый дом начал изгонять призраков, — объяснил я.

— Призраки?! — Глаза Картера расширились ещё больше. Это был неудачный выбор слов с моей стороны. Но…

— Да, призраки. Ты уничтожил этот проклятый дом. Ты поломал стены, сломал половицы и всё такое. Неудивительно, что дом начинает разрушаться сам по себе.

— Проседает? — Картера трясло, но бледность его лица постепенно уменьшалась.

Я пожал плечами.

— А что же ещё? Конечно, это было оседание грунта. Да ведь этот дом уже наполовину изъеден плесенью! Итак… это объясняет шум, на который ты жаловался. "Вероятно, старый дом оседает", — говорил ты и был прав.

Картер подошёл и схватил меня за плечо.

— А вонь?

Как я мог не заметить её, не знаю, но теперь, когда Картер упомянул о ней…

Этот запах отличался от гнилостного запаха разложения, которым сопровождалось моё обнаружение этих мерзких нитей спагетти. Это был запах… смерти? Я не был уверен, во всяком случае, такой запах. Но этот запах был живым! Едкий запах ритма, мощи, силы; чего-то, ожидающего, затаив дыхание и напрягая мышцы; вонь чужеродного предвкушения, подмышка людоеда…

Казалось, он поднимается из щелей в половицах, из ободранных стен, из самого воздуха. Он был повсюду, но с каждой секундой становился всё слабее.

Я встал — признаюсь, немного неуверенно.

Мы посмотрели друг на друга.

Дом погрузился в раздумья.

Что-то застонало, но тихо, удаляясь…

— Уходим! — сказал Картер, снова задрожав. — Достаточно, по крайней мере, на сегодня. Мы вернёмся при свете дня. И с этого момента мы будем возвращаться только при дневном свете. Ты всё ещё в деле?

О, да, так оно и было. Во-первых, нужно было учитывать мои десять процентов, а во-вторых, я хотел узнать больше об оккультном обнаружении золота. Картер — каким бы деревенщиной он ни был, несмотря на все его раскопки и поиски, — даже не взглянул на книги своего дяди, в этом я был уверен. Но мне показалось, что ответ, вероятно, лежит прямо там: на книжных полках старого Артура Картера. И я найду его…

* * *

Когда Картер отвёз меня домой на своей машине, я сказал ему:

— Завтра суббота. Утром я занят, но к полудню должен освободиться. Я встречу тебя у дома между двенадцатью и часом.

— Хорошо, — ответил он, его позвоночник начал немного выпрямляться теперь, когда мы были достаточно далеко от того проклятого места. — Если я буду усердно работать, я, вероятно, смогу закончить осмотр той комнаты наверху и вычеркнуть её из своего списка.

— И что потом? — поинтересовался я. — А как насчёт чердака?

— А? Картер взглянул на меня. — Ты можешь подняться туда, если хочешь, но это тупик. Пара огромных осиных гнёзд в двух углах, где крыша доходит до карниза, но остальное пространство пусто, как жестянка слепого нищего…

* * *

Ещё через десять минут мы были недалеко от моего дома на Холлоуэй-роуд. Я жил в конце аллеи, предназначенной только для пешеходов, и поэтому Картер высадил меня на главной дороге у светофора, на котором только что загорелся красный сигнал. Время близилось к полуночи, и те немногие люди, что были на улице, в основном направлялись по своим домам. Поток машин почти закончился и, конечно, пабы были давно закрыты.

Я дошёл до конца аллеи, и когда я смотрел, как большой автомобиль Картера удаляется по дороге и скрывается из виду, мои мысли вернулись к тому третьему абзацу или песнопению на странице 79 "Песнопений Дхолов". Их буквы в странных сопоставлениях теперь казались прочно зафиксированными в моём сознании. Завернув за угол у ювелирного магазина, я обнаружил, что эти странные "слова" сами собой вертелись у меня на языке, так что я бормотал или напевал их в такт своему шагу, когда спешил домой.

Именно тогда я обратил внимание на очень странную экспозицию за квадратными стальными ставнями и зеркальным стеклом витрины ювелира: тот факт, что при использовании какой-то формы освещения под полками отдельные изделия излучали голубоватое сияние. Каждое украшение из золота или серебра, казалось, купалось в собственном бассейне голубого огня.

Эффект был настолько поразительным, что я хотел остановиться и вернуться назад, но я уже прошёл мимо витрины и скрылся в тени аллеи; и к тому времени было ещё кое-что, что привлекло моё внимание. Конечно, могло быть и так, что какой-то мусор был подготовлен к вывозу за исключением того, что я знал, что по субботам мусор не собирают.

Кроме того, это был не запах отбросов.

И я думаю, что именно тогда я начал чувствовать что-то от страха Картера — я имею в виду, действительно чувствовать это, — когда земля задрожала у меня под ногами и раздался стон, как будто огромные металлические пластины скрежетали друг о друга глубоко под землёй. Вот как это ощущалось и звучало, но когда я резко развернулся и посмотрел назад, на огни главной дороги… Мимо прогрохотал огромный тягач с прицепом, его гидравлические тормоза рычали, когда он замедлялся при приближении к светофору. Выхлопные газы воняли, заставляя меня задыхаться, когда они врывались в аллею.

С колотящимся сердцем и липкой, как глина, кожей я нашёл дверь своего дома и вошёл в темноту.

И хотя я не мог бы сказать почему, тем не менее я держал все светильники включёнными до самого рассвета…

XI

Дневной свет прогоняет ночные страхи, а когда эти страхи непонятны или необоснованны, свет срабатывает гораздо быстрее. К полудню я отбросил все фантазии о тёмных часах, все странности и гротески. Деньги тоже являлись своего рода стимулом, потому что к этому времени я убедил себя, что Картер был прав, что в старом доме его дяди действительно хранились баснословные сокровища.

Я ждал возле старого дома, когда Картер подъехал под хруст слишком широких шин и слишком громкий звук американского клаксона. Казалось, он был в хорошем настроении, и дневной свет тоже сыграл с ним злую шутку.

— Сегодня не будем возиться, — сказал он, впуская меня в дом. — Я сразу наверх и за работу; ты можешь делать всё, что захочешь. Примерно через час мы выпьем по чашечке кофе. Верно?

И, не дожидаясь ответа, он оставил меня стоять в передней комнате, его шаги гулко отдавались над головой, когда он поднимался по шатающейся лестнице.

Я подождал, пока не услышал его тихий топот где-то в верхних частях дома, затем подошёл к книжным полкам в нише и нашёл книгу Принна.

Хотя это была книга не самого Принна, а перевод или трактат о ней. На кожаном корешке, сильно потёртом, за исключением имени Людвиг Принн, написанного золотыми буквами в полдюйма, значилось:

ТАЙНЫ ЧЕРВЯ

автор: ЛЮДВИГ ПРИНН

Заново открыл:

К. ЛЕГГЕТТ

Лондон

1821

Когда я взял книгу с её углового места на той же полке, где хранились "Песнопения Дхолов", её обложка раскрылась, и по меньшей мере дюжина листов тонкой бумаги упала на пыльный пол. Сначала я подумал, что это настоящие страницы из книги и что она просто рассыпается в моей руке; но, собрав их, я увидел, что листы были заметками или вставками, сделанными почерком старого Артура Картера, каждый лист пронумерован в соответствии с его положением в книге. Я отнёс книгу и заметки к столу и сел на стул.

О самих заметках: я мало что мог разобрать в них. Они были такими же загадочными, как и аннотации в другой, более старой книге. Однако там имелся один лист, озаглавленный "Дхолы — золото — обнаружение…", и я быстро просмотрел его, но был разочарован. На этом листе был лишь список ссылок на другие произведения (книги с такими почти сказочно звучащими названиями, как "Некрономикон", "Книга Эйбона" дю Норда, "Культы Упырей" д'Эрлетта и "Пнакотические Манускрипты"), ни одну из этих книг я не видел в довольно ограниченной библиотеке старого отшельника.

Ограниченной, да, и это, несомненно, являлось ещё одной аномалией. Потому что Картер сказал мне, что дом был полон старых книг, безделушек, предметов искусства и так далее. Что ж, если так, то я видел очень мало. Я решил спросить Картера позже.

Однако лист был пронумерован (стр. 134), и поэтому я обратился к этой странице в книге Леггетта, чтобы узнать, о чём там написано. И наконец-то я был вознаграждён, пусть и сомнительным образом.

По словам Леггетта, Людвиг Принн написал о Дхоле [лах] в своих "Тайнах Червя":

"По их звукам вы узнаете Их и по Их зловонию. В Долине Пнот Они шуршат, и прикосновения Их подобны прикосновениям больших улиток; но во тьме Пнота ни один человек не видел Дхолов, и это великое благо!

В вашем бодрствующем мире Дхолы чрезвычайно редко встречаются, хотя, несомненно, Их может призвать тот, кто безрассуден. Более того, Они всегда внимают Голубому Сиянию, которое непреодолимо манит Их, освещая сокровища. Да, и ваша песнь сияния — Их изобретение, ибо с её помощью в Долине Пнот Они ищут истерзанные упырями трупы; и там Они собирают золотые кольца с пальцев скелетов и самородки из челюстей без плоти, добычу из гробниц для изготовления тайных сокровищ Ктулху.

Да, и смрад от них в яме, и грохот, и вопль, и стон их велики; и Они заставляют дрожать саму землю, и зловония поднимаются из Пнота…"

Теперь, оглядываясь назад, может показаться удивительным, что я не установил никаких связей — или, в лучшем случае, немногочисленных и неопределённых — между написанным и тем, что мы с Картером до сих пор пережили в этом старом доме. Но подумайте: я ничего не знал об оккультизме и не верил в него; моя прошлая мирская жизнь была такой, что обе мои ноги твёрдо стояли на земле; и, по общему мнению, старый Артур Картер был очень странным типом; его неприкрытый интерес к таким вещам вряд ли можно было принимать всерьёз. Да и никого невозможно принимать всерьёз из тех, кто верит в такие вещи.

Что касается дхолов, причина, по которой "ни один человек не видел дхолов", казалась мне очень ясной и простой: их не существовало! И всё же… в книге упоминалось о сокровищах, и, конечно, старик Картер, похоже, получил свою долю, благодаря…

Я вновь просмотрел отдельные листы, вставляя их в соответствующие места в книге. Когда я делал это, я наткнулся на лист, который не выпал из книги, а был свободно вставлен между страницами 88 и 89, и что-то в стиле письма на нём, а также тот факт, что, в отличие от других, он не был пронумерован, сразу привлекло моё внимание. Это был почерк Артура Картера, совершенно определённо, и, как всегда, корявый; но в буквах чувствовалась непривычная для него торопливость или скрытность.

Позвольте мне объяснить:

Почерк другого человека оказывает на меня своеобразное воздействие: я почти всегда представляю себе писателя за работой, с пером в руках, в той позе или настроении, которые, казалось бы, диктует произведение. Таким образом, просматривая другие заметки, я представлял себе Картера, сгорбившегося над этим самым столом, бормочущего про себя, когда он занимался какими-то жуткими исследованиями или копировал из каких-то "августейших" источников ссылки, которые его интересовали, медленно, но верно продвигаясь к своей непостижимой цели.

Но с этим листом в моей руке ощущение было совершенно другим. Ведь здесь был старик, спешащий, задыхающийся, взволнованный или испуганный, и почти прежде, чем я прочитал написанное, я догадался об источнике его волнения, его страха:

"Дело дошло до этого, — писал он, — и я в растерянности. Парень Грега — плохая компания. Что ж, таким же был и его отец, хотя у него, по крайней мере, была честь! Но этот… Он обнаружил мою слабость и постоянно искушает меня, и я, как дурак, принял участие и сказал слишком много. Он всё равно получил бы то, что есть, всё это, но, похоже, не может ждать; и я боюсь, что в своей жадности и рвении он может зайти слишком далеко. И после всех этих лет я только сейчас понимаю, насколько я здесь одинок и насколько изолирован. Из друзей у меня никого нет. Рядом мегаполис, а я один…

Однако на данный момент он вышел, и поэтому я могу сделать немного больше. Этим утром, пока Эндрю ещё спал, я был на ногах и занимался "Хтаат Аквадинген". Мне трудно примирить дхолов с какой-либо преданностью Ктулху (хотя я знаю, что Он повелитель снов), и я задаюсь вопросом, могут ли они быть подсознательной памятью или человеческим сознанием у шоггота? В конце концов, сны — это всего лишь подуровень всей сферы существования человека в целом. Мы "существуем" в снах так же уверенно, как и видим их. Можно сказать: я вижу сны, поэтому я существую в своих снах. И Герхард Шрах размышляет почти над тем же вопросом. Тем не менее, пугает мысль о том, что наши самые чёрные кошмары могут существовать в реальности, прямо за углом, так сказать, в параллельных землях сновидений…

Но… правда, я не могу сосредоточиться. Эндрю напугал меня (его требования, хотя и хитрые, и пока ещё не откровенно враждебные, вскоре могут перерасти в полноценные угрозы), а я беззащитен. Я пришёл к пониманию того, насколько я стар — и насколько хрупок. А сын Грега немногим лучше обычного бандита… Если бы только он не был сыном моего брата, я бы немедленно выставил его из дома…

Вчера я искал в "Заметках" Фири его интерпретацию слов Альхазреда (о связи между "Песнопениями Дхолов" и Сатлаттами), но ничего не нашёл. Мне кажется, что следующий фрагмент: "душа купленного дьяволом не спешит выбраться из могильной земли, но жирует и наставляет самого червя грызущего; пока из тления не появится ужасная жизнь", имеет определённое отношение к призыву на стр. 111 внизу.

…. Пока достаточно; Эндрю скоро вернётся. И он, по крайней мере, составит мне компанию. Возможно, я стал слишком замкнутым и поэтому недооцениваю его…"

А остальная часть листа была пуста.

XII

Я решил, к лучшему это или к худшему, не выдвигать никаких обвинений. Во всяком случае, не сейчас. И в любом случае, то, что я прочитал, только подтвердило всё, что Картер до сих пор рассказывал. Пока что…

Я приготовил кофе и поднялся наверх, где Картер превратил комнату в дальнем левом углу в груду обломков. Тяжело дыша от напряжения, он сидел на куче мусора, когда я появился.

— Прошёл час? — спросил он. — Уже?

Я покачал головой.

— Нет, но у меня есть к тебе несколько вопросов.

— Ещё вопросы? — Картер склонил голову набок и, прищурившись, посмотрел на меня. — Насчёт дома?

— Да, и о…

Картер ждал, его косоглазие становилось всё более заметным.

— …других вещах.

Он кивнул и через мгновение добавил:

— Спрашивай.

— О водоснабжении: если оно осуществляется непосредственно из сети, и, если у твоего дяди не было горячей воды, почему труба идёт с чердака?

Картер пожал плечами.

— Не знаю. Я расскажу тебе всё, что мне об этом известно. Когда я впервые начал приходить сюда, после того как исчез старый скряга, вода тут имелась. Но на вкус она была поганой, и довольно скоро поток воды превратился в струйку. Я связался с сантехниками и попросил их разобраться. Старая магистральная труба проходила по кирпичному каналу в торцевой стене и выходила на чердак. Вода в трубе была, конечно, и даже под давлением, но она не текла дальше. Труба была старой и, должно быть, засорилась или забилась известью в том месте, где она поднималась по стене. Поэтому сантехники обошли засор, проведя трубу вверх по стене от основания магистральной трубы и через кирпичи к новому баку, который они установили по центру на чердаке, рядом с люком.

— Там не было старого бака?

Картер озадаченно покачал головой.

— Это так важно?

— Это странно, вот и всё. Я имею в виду, если твой дядя использовал только кран на кухне, зачем вообще тянуть водопроводную трубу на чердак?

Картер пожал плечами.

— Может быть, дядя купил дом уже в таком состоянии. И поскольку он собирался завещать дом мне, он мог подумать, что меня устроит и такой водопровод.

— Но… если ты раньше пропускал грязную воду через засор, откуда ты знаешь, что она до сих пор не поступает оттуда?

— Слушай, это действительно важно? — возмутился Картер.

Я и сам не был уверен.

— Может быть.

— Ну, как я уже сказал, старый водопровод полностью высох. Так что никакой грязной воды! На самом деле, воды вообще нет, сантехники ещё не подключили обходную трубу. В любом случае, я хотел, чтобы они подсоединили её к водонагревателю в ванной, но в этом не было необходимости. Теперь засор был обойдён, поэтому сантехники просто направили воду из моего бака обратно в старую магистральную трубу, которая проходит прямо через мою ванную комнату. Это всё, что я знаю. О, это тяжёлая работа, я знаю, но, чёрт возьми, это только временно!

— Сделано по дешёвке, — кивнул я.

— Конечно. Я имею в виду, что этот дом идёт под снос, ты же знаешь!

Я обдумал это. Затем спросил:

— Куда сливается вода из ванной?

— В туалет. Старая труба была гнилой, поэтому они вставили другую от слива ванны к цистерне в туалете.

— Но разве она не переполняется?

Картер самодовольно ухмыльнулся.

— Всё сливается в унитаз, — сказал он. — Самопромывка, так сказать.

Я покачал головой, наполовину в изумлении, наполовину в отвращении.

— В этом доме, наверное, самая странная сантехника на свете! — наконец объявил я. — И я нисколько не удивлюсь, если здесь представлен самый антисанитарный вариант!

— Временно, — повторил он, пожимая плечами в своей обычной манере безразличия. — Ну и что?

Какие-то ещё мысли толкались в глубине моего сознания, пытаясь вырваться наружу; но на данный момент они ускользали от меня. Я сменил тему.

— Где все те безделушки, о которых ты мне рассказывал? Старинные вещи? Книги, монеты, предметы искусства и так далее?

Картер осмотрел завалы в комнате, взял свой металлоискатель, вывел меня в коридор к лестничной площадке. Он отхлебнул кофе, сглотнули сказал:

— Почти всё ушло. Продал. Все эти вещи всё равно перешли мне по наследству, не так ли?

— Но…

— И как только я отказался от своей, так сказать, постоянной работы и зарплаты, чтобы уделять больше времени этому дому…

— Но…

— Но ничего, приятель! Человек должен чем-то питаться! И кое-что из этого старого хлама было чертовски хорошим!

— Ценным? — спросил я, следуя за Картером вниз по лестнице.

— Боже! Ты не поверишь. Сам Британский музей забрал половину этого хлама, особенно их заинтересовали книги! Удивительно! Чёртово заплесневелое старьё!

— Значит, ты уже получил немного денег от этого наследства, — настаивал я.

— Я не скупой, — ответил он, — но больше ничего не скажу.

Спустившись по лестнице, мы услышали, как хлопнула крышка почтового ящика у входной двери. Счета и…. письмо из Совета Харинги. Я имел с ними дело и узнал конверт, штамп, шрифт в обратном адресе. Картер проигнорировал счета, но вскрыл конверт. Он прочитал содержание письма, затем сердито помахал бумагой и конвертом в воздухе.

— Вот и всё! — прорычал он.

Мы прошли в переднюю комнату.

— Что произошло? — поинтересовался я.

— Они перенесли дату сноса, — объяснил Картер.

— О!

— Кровавый вторник! — Картер застонал. — Вторник! Это же…

— Всего через три дня, — закончил я за него. — У нас есть остаток сегодняшнего, воскресенье и понедельник, и это всё.

Картер тяжело опустился на скамейку у стола, с силой хлопнув ладонью по старой дубовой поверхности.

— Чёрт! — возмущался он.

Пыль маленькими облачками поднималась из трещин в столешнице; что-то хлюпало; исходило зловоние.

Картер рывком вскочил на ноги, с ужасом и отвращением уставившись на свою ладонь. Пятно чего-то мерзкого прилипло к его руке, и капля того же безымянного вещества свисала с его подёргивающихся пальцев. Две нити спагетти со сплющенными концами лежали в пыли на столе, ранее незамеченные. Но книга старого Артура Картера "Тайны Червя" исчезла. Я был уверен, что оставил книгу раскрытой на столе, но теперь она переместилась…

Я оглядел комнату.

…Обратно на книжную полку!

И "Песнопения Дхолов"! Если подумать, я оставил эту книгу на столе прошлой ночью, когда мы уходили в такой жуткой спешке. Но теперь… она тоже вернулась на свою полку.

И с этой полки свисала третья нить спагетти.

Что ж, это ответ на ещё один вопрос, который я намеревался задать Картеру: о вещах, которые движутся сами по себе…

XIII

После этого Картера было бы невозможно удержать в этом доме даже средь бела дня, в этом я совершенно уверен, если бы не тот факт, что до сноса дома оставалось мало времени. Но поскольку его шансы обнаружить сокровища дяди теперь значительно уменьшились, Картер, по крайней мере, преодолел отвращение, чтобы сопровождать меня, пока я осматривал дом. Наконец, я построил в своём воображении план всей постройки.

Вкратце, в дополнение к тому, что я уже рассказал о его полуразрушенном состоянии, даю своё описание дома в том виде, в каком он был тогда:

Здание с прямоугольным основанием примерно тридцати футов в ширину и шестидесяти футов в длину, высотой в два этажа под низкой серой черепичной крышей. Над довольно низкими фронтонами возвышались сдвоенные дымовые трубы из грязного жёлтого кирпича; верхние окна были маленькими, окна на первом этаже — большими, в основном многоярусными; небольшая дверь в задней части дома (выходящая в сторону города), заколоченная досками. Ни в малейшей степени не живописный или "красивый", архитектурно скучный, этот дом выглядел измождённым и, казалось, образовывал угловатый силуэт даже при дневном свете.

Внутри:

На первом этаже располагались, как я описывал ранее, крыльцо, прихожая, лестница на верхний этаж, ступени в подвал, туалет, большая гостиная и кухня. Но со стороны лестницы и прихожей напротив передней комнаты имелась ещё большая (или более длинная) комната, доступ в которую был через заколоченную заднюю дверь, а также через запертую дверь на кухне. Картер показывал мне эту комнату когда-то; как я догадался, это был кабинет, совмещённый с оранжереей, — но он накопил там столько обломков, что войти в неё было буквально невозможно. Картер сказал мне, что кабинет являлся главным хранилищем для вышеупомянутых, ныне "проданных" вещиц, подбор которых, должно быть, занимал большую часть жизни старого Артура Картера.

Вот и всё о первом этаже. Выше:

Там был коридор, который разделял дом вдоль и заканчивался с обоих концов двумя большими комнатами, занимавшими всю ширину дома. Между этими крайними комнатами, с каждой стороны коридора было по две двери, ведущие в шесть меньших помещений. Большая торцевая комната справа стала переоборудованной ванной Картера; её полностью разрушенный аналог слева служил ему временной спальней (мало используемой, как он объяснил). Для чего использовались другие комнаты, я не могу точно сказать; я подозревал, что это кладовые, но сейчас они пребывали в таком запущенном состоянии и в таком беспорядке, что их фактическое использование должно остаться навсегда скрытым; хотя в одной из них действительно стояла старая ржавая железная кровать и древний матрас. Я осмотрел его и обнаружил, что в матрасе есть потайные карманы, точно такие, как описал их Картер.

И, наконец, чердак, и ещё одна аномалия…

Теперь, во время вышеупомянутого осмотра (первый надлежащий осмотр, который я предпринял в этом доме, поскольку мой предыдущий визит был вечером), вполне естественное отвращение Картера несколько утихло, и он восстановил некоторый контроль над собой; так что, когда я предложил заглянуть на чердак, он согласился, как бы ему на самом деле ни хотелось. Однако это время показалось мне таким же подходящим, как и любое другое, пока было ещё достаточно светло, потому что я чувствовал, что в этот день работы будет немного больше. То есть не со стороны Картера. На самом деле, я уверен, что, если бы я упомянул о книгах, об их перемещении, он бы тут же сбежал из дома, и на этом всё было закончилось.

Как бы то ни было, я промолчал (возможно, я ошибся, и на самом деле я сам поставил книги на полки и просто забыл об этом), и через некоторое время, выпив ещё одну кружку крепкого кофе, Картер повёл меня обратно наверх, на лестничную площадку. Там, притащив стремянку из одной комнаты, Картер взобрался до потолка, открыл люк и проник на чердак. Я последовал за ним.

Первое, что меня поразило, было чисто академическим: в конце концов, я непроизвольно оценивал дом как риэлтор. Чердак не был утеплён. Никакой изоляции на полу. Кроме того, шиферные плитки были видны сквозь стропила; никакого внутреннего покрытия, чтобы предотвратить утечку тепла. Что ещё хуже, там имелось много маленьких щелей, которые, возможно, пропускали дождь, а "водопроводчики" Картера — какой же они, должно быть, были бандой разнорабочих! — оставили зияющую сквозную дыру в стене, чтобы получить доступ к обходной трубе. И ещё там был небольшой, цинковый бак для воды, не слишком надёжно привинченный к двум балкам; а далеко слева — осиные гнёзда, о которых Картер упоминал, в самых углах фронтонов над карнизом.

Крыша низко нависала над нашими головами, из-за чего нам пришлось пригибаться; слабый свет пробивался сквозь щели в плитке; всё помещение было пыльным и завешанным паутиной; передвигаться там было небезопасно, поскольку мы могли провалиться через потолки комнат, расположенных ниже. И нигде я не увидел места, где старик мог бы спрятать золото.

Но я упомянул об аномалии, и вот в чём она состояла: с улицы я видел две одинаковые дымовые трубы, по одной на каждом фронтоне. Здесь, внутри, имелась только одна: кирпичное сооружение, расположенное между осиными гнёздами и выходящее на крышу, где оно исчезало из виду. Однако в крайнем правом углу…

Просто обычная, глухая кирпичная стена.

Я ничего не сказал, но мысленно подсчитал длину этой треугольной галереи под крышей, которая, по моим прикидкам, составляла чуть меньше пятидесяти футов. И это было действительно очень странно, потому что сам дом имел длину шестьдесят футов!

В сумеречной тишине, нарушаемой лишь слабым завыванием ветра там, где он проникал под черепицу, мы с Картером стояли, расставив ноги, на двух балках и смотрели друг на друга.

— Ну? — сказал он через мгновение.

— Ты использовал здесь с металлоискатель? — спросил я, потому что, похоже, Картер ожидал от меня подобного вопроса.

— Не видел смысла, — ответил он. — Здесь нет половиц, и ничего, кроме пустоты снаружи.

— Хм! Что ж, похоже, так оно и есть.

Мы снова спустились на лестничную площадку, Картер — первым, но затем я увидел, как он прижался спиной к стене. Под стремянкой, где их, конечно, раньше не было, теперь оказались беспорядочно разбросаны пять или шесть нитей того самого липкого вещества, которое, по утверждению Картера, называлось спагетти. И это, как и следовало ожидать, стало для него последней каплей; день поисков внезапно завершился.

Когда мы выходили из дома, я прихватил две книги, "Тайны Червя" Принна и "Песнопения Дхолов", затем подождал перед крыльцом на внезапно похолодевшем послеобеденном воздухе, пока Картер запирал дверь. Всё ещё бледный, он наконец повернулся ко мне.

— И ты по-прежнему настаиваешь на том, что с этим домом всё в порядке? — вызывающе спросил он.

Мне пришлось притвориться дураком и выдать сомнительную версию:

— Доски… настолько прогнили, — запинаясь, проговорил я, — настолько пропитаны влагой и гнилью, что из них выделяются нити этой отвратительной грибковой пасты. Это выделения грибка, не более того. Давление наших ног на доски — сам наш вес — выдавливает нити из трещин, как гной из нарыва!

Картер посмотрел на меня ещё мгновение, затем снова повернулся к мрачному дому.

— Фурункулы, да! — сказал он затем, кивая, — Чертовски большой и злокачественный нарост! Это место отравлено!

Когда мы направлялись к нашим машинам, я спросил:

— Ты дашь мне ключи от дома?

— Что?

— Ключи, — повторил я. — Возможно, я вернусь ещё за несколькими книгами.

— Сегодня, ты имеешь в виду? — Голос Картера выражал недоверие.

— Возможно, что сегодня. Возможно, сегодня вечером.

Теперь у Картера отвисла челюсть.

— Ты сможешь вернуться сюда, один, вечером?

— Смогу, если сочту это необходимым. У нас осталось всего два дня, помнишь?

На мгновение Картер заподозрил неладное, но потом просто пожал плечами и отдал мне ключи….

XIV

Я очень мало почерпнул из книг.

Согласно Чарльзу Леггетту, Принн был фламандским колдуном, алхимиком и некромантом. Его путешествия в чужие земли и изучение тёмных, запретных вещей сделали его блестящим и опасным знатоком всех оккультных наук. Настолько опасным, что в конце концов его сожгли на костре!

В космологии Принна существовало три чётких состояния или сферы реальности/существования. Это были: мир наяву, в котором правит Человек, пусть и неэффективно; земли человеческих грёз, которые были сформированы им с тех пор, как он впервые обрёл силу и разум, чтобы мечтать; и, наконец, измерение, параллельное обеим этим реальностям, не признающее Человека и даже не считающее его хоть немного важным в космическом цикле.

Но в то время, как сам космос был слеп и безличен, в этой вселенной, параллельной владениям Человека, обитали Существа, которые могли использовать людей, хотя бы как средство для достижения своих целей. Здесь Принн использовал труды колдунов незапамятных времён и тексты невероятной древности — осколки и фрагменты, которые существовали ещё до появления самого Человека, — чтобы составить пантеон, который можно было бы назвать только сказочным. Это был цикл Мифологии Ктулху, включающий в себя таких сущностей или "богов" (демонов?) с ужасающими именами, как Арзорот, Шуб-Ниггуракс, Йибб-Сартл, Затоггуа, Йотт-Соттот и другие. В предрассветные времена эти Сущности были найдены в нужде. Будучи сами чёрными магами (на самом деле являясь основой всего ЗЛА), они воевали против сил БОЖЕСТВЕННОСТИ. Побеждённые, проклятые, закованные в цепи и выброшенные "вовне", они теперь занимали различные дополнения к измерению, параллельному к тому, где обитал Человек, самый новый участник огромного космического цикла. Даже сейчас, находясь в заточении, эти Сущности всё ещё пытаются влиять на Человека — в первую очередь через его самые тёмные сны, в которые Ктулху имел доступ, — в надежде, что однажды с помощью его собственного злого Человека они освободятся, вернутся из внепространственного изгнания.

Всё это было очень интересно, но на самом деле это было не то, что я искал. Однако там имелось подробное описание Отвратительного Повелителя Ктулху (), запертого в своём подводном городе Р'льех (), который мог быть только тем самым чудовищным, головоногим моллюском, с изображением которого я уже имел контакт в форме "монет" Картера. Что, казалось бы, позволяет отнести эти находки к категории "тайные сокровища Ктулху…"

Я продолжал читать книгу так быстро, как только мог, одновременно пытаясь связать текст с пометками Артура Картера. Принн, казалось, проявлял чрезмерный интерес к "обитателям Страны Грёз" — в частности, к таким местам, как Бездна Нума, вершины Трока, Долина Пнот, Пещеры Тут-ахна, Кадат в Холодной Пустыне, Ленг и т. д., указывая таких существ, как Зуги, Гуги, Вурдалаки, Гасты и Ночные призраки (не говоря уже о Дхолах). Он заявлял, что вурдалаки, в частности, имеют обыкновение время от времени вторгаться в бодрствующий мир, чьи "обломки" смертности составляют для них величайший деликатес. О драгоценных металлах, которые они извлекают из трупов, преобразуют и перечисляют в казну Ктулху, Принн сказал совсем немного, лишь повторив свои заявления относительно Голубого Сияния; также повторяя снова и снова свои предупреждения в связи с Дхолами, их песнопениями, заклинаниями, колдовством и т. д…

Вот и всё о "Тайнах Червя".

Что касается того, почему я взял на дом другую книгу "Песнопения Дхолов": возможно, я надеялся найти какой-то ключ к её расшифровке у Принна. Если да, то я снова разочаровался; я вообще ничего не мог понять. Действительно, всё, что я знал об этой книге, это то, что она состояла из "заклинаний", приписываемых Дхолам, и что отрывки между страницами 101 и 127 (которые включали заклинание внизу страницы 111) были вредоносными. Вот и всё.

К 18:30 на улице стемнело, и мои глаза быстро уставали от электрического освещения в моей комнате. Поскольку к тому времени казалось, что я больше ничего не получу от книг, я отложил их, приготовил себе лёгкий ужин и сел, обдумывая всё это, потягивая горячий кофе. Через некоторое время именно так я, наконец, решил головоломку в своём сознании:

Артур Картер давно интересовался оккультизмом. Его занятия в основном были напрасны: бессмысленные метафизические упражнения, обречённые на провал, как и все подобные: сверхъестественного не существует. Но он наткнулся на "устройство" (хотя, несомненно, с совершенно обоснованным и полностью научным объяснением), с помощью которого он смог найти некие сокровища. Используя это "устройство" или метод, он накопил определённое количество золота. Естественно, столь замечательный успех укрепил и придал смысл его оккультной решимости, его вере в "магию", которой были посвящены его занятия.

Что касается "устройства" или метода, который он использовал: это до сих пор оставалось загадкой (хотя, опять же, оглядываясь назад, ответ находился прямо у меня перед носом), но, возможно, дальнейшие подсказки существовали в оставшихся книгах, всё ещё находящихся в старом доме, и в некоторых сочинениях, которые сейчас отсутствуют или "проданы" — за эту непростительную глупость я основательно проклял неотёсанного племянника Артура Картера. Теперь, охваченный непреодолимым любопытством и беспокойством на грани одержимости, я ещё больше ругал себя за то, что не догадался взять с собой домой все книги; а затем, поскольку я знал, что не усну, я решил вернуться туда и сразу же забрать их.

Через несколько минут после этого я уже сидел за рулём своей машины, направляясь на север, к Масвелл-Хилл…

Пока я осторожно ехал по светлому вечернему шоссе, мой разум почти по собственной воле остановился на той паре загадочных и, возможно, закодированных отрывков из "Песнопений Дхолов"; заклинание "Гб'ха гн — ка а'хбоа урн, эт — ум", и вызов Голубого Сияния: причудливое расположение звуков настолько очаровало меня, что я сохранил почти идеальную их последовательность в своём сознании.

Странно, но чем больше я перебирал в памяти эти странные абзацы (песнопения, да), тем более знакомыми они казались, как бессмысленные, но завораживающие мелодии из какой-нибудь детской книжки стихов; более того, я начал чувствовать, что произношу их почти правильно. Меня немного беспокоила мысль о том, что теперь я должен владеть этими странными, чуждыми заклинаниями, смысл и назначение которых можно только предполагать, поэтому я нахмурился, когда въехал на своей машине на территорию старого дома Картеров и припарковал её перед крыльцом. Но затем я заставил себя усмехнуться. Смешно! Я должен даже думать об открытии чего-то существенного в таком количестве чистой тарабарщины.

Выбираясь из машины в резкую темноту вечера, которая, казалось, почти имела свой собственный вкус, я позволил чему-то из этого пения неземных звуков — этой тёмной литургии — снова зазвучать и сорваться с моих губ, её нестройное эхо нарастало и вибрировало в тёмных нишах холодной кирпичной кладки.

Но…

Я не приблизился к дому.

Земля начала дрожать под моими ногами, и запахло серой… или чем-то ещё. В холодной, твёрдой почве появились тёмные трещины, из которых, как пар, вырывались клубы вонючего пара; и грохот глубоко в земле — грохот и отдалённый стон, как от истязаемых металлических пластин…. Мой неосторожный язык мгновенно прилип к нёбу.

Когда грохот и стоны стихли, я уставился на дом, ещё пристальнее вглядываясь в его высокий, мрачный силуэт на фоне звёздного неба. Потом я вернулся в свою машину и уехал. Завтра будет достаточно времени.

Когда я разворачивался на машине, я всё ещё видел кирпичный столб дымовой трубы, торчащий в ночи, той трубы, что отсутствовала внутри чердака, а вокруг неё черепица, фронтон и карнизы горели холодным голубым светом, их собственным огнём Святого Эльма.

XV

На следующее утро я был в доме уже на рассвете, по крайней мере, на два часа раньше Картера, драгоценное время, которое я провёл в гостиной, изучая несколько оставшихся книг. Однако, несмотря на наличие нескольких правдоподобно звучащих названий, таких как архаичный "Liber Miraculorem" и "Образ мира" де Меца, — я не смог найти ничего другого, связанного с "оккультным обнаружением золота", и вообще ничего, касающегося дхолов, упырей, Ктулху и тому подобного. Благодаря скупости Картера все наиболее важные книги теперь, несомненно, прочно обосновались в затхлых архивах Британского музея.

Что касается того, почему я искал: это было не столько потому, что дополнительная информация была необходима, но если бы я сейчас признал возможность использования определённых оккультных или паранормальных устройств, тогда я должен также признать сопутствующие им опасности. Первооткрыватели кислот редко вытравляли железо, не обжигая предварительно свои пальцы…

Что именно представляло собой Голубое Сияние и как простое "заклинание" могло вызвать его, всё ещё оставалось загадкой; но на самом деле это явление определённо было реальным, и я больше не сомневался, что оно служило своей предполагаемой цели. И, размышляя об этом, я задался вопросом: существовал ли "философский камень"? Но ближе к делу… существовали ли дхолы? И если это так, разве Принн (и старик Картер) не предостерегали от каких-либо отношений с ними?

Но в любом случае песнопение выполнило свою задачу, и я с облегчением отметил, что читал не то, что находится между страницами 101 и 127, что должно означать, что оно не было изначально вредным. И к настоящему времени… но, клянусь Богом! — как легко было влюбиться во всё это, увлечься, начать верить…!

…Я не поднимался на чердак.

Теперь я хотел бы думать, что это было потому, что (а) мне не очень хотелось подниматься туда одному, или (б) что я в любом случае считал, что Картер должен сопровождать меня, поскольку золото по праву принадлежит ему, или (в) что я бы с удовольствием объяснил Картеру последовательность своих поисков. Но теперь (снова оглядываясь назад) я обнаружил, что мне стыдно за свои истинные мотивы. Всё просто: люди жадны, и я не был исключением.

(а) я не хотел, чтобы Картер нашёл меня на чердаке, когда приедет, что вызвало бы у него подозрения; и (б) я больше не хотел делиться с ним ни золотом, ни методом, с помощью которого я его обнаружил; и (в) я считал его грубым необразованным грубияном, который, несомненно, заслужил все несчастья, которые были ему уготованы. Вот почему, когда он приехал, я ждал его в гостиной, заранее вооружённый некоторыми очень острыми вопросами.

Я бы не отказался от них даже под натиском подозрительного юмора Картера, его массивной фигуры и, возможно, бурной реакции. Ибо с того момента, как он присоединился ко мне, я понял, что он не спал большую часть ночи, и явно был пьян. И это всего в 9:30 утра. Более того, он принёс с собой бутылку, щедро плеснул в два бокала, прежде чем ухмыльнуться и заявить:

— Если мы должны находиться здесь весь день, и если я должен работать как проклятый ниггер, чтобы закончить то, что я намереваюсь, тогда мне кажется, что лучший способ сделать это…

— Это твоё обезболивающее? — фыркнул я.

— Я не спал, — внезапно заявил он, размахивая руками, — большую часть ночи. Часть времени я провёл с проституткой, другую — с "чёртовой бутылкой".

— Первое, чтобы успокоить боль и снять излишки физической энергии, — ответил я, — а второе, чтобы успокоить нервы, да? Смелость во хмелю!

Но Картер не заметил или, возможно, предпочёл проигнорировать насмешку в моём голосе.

— Верно! — пробормотал он, хлопая меня по спине. — А теперь — к окончательному разрушению!

— Одну минуту! — Я почувствовал себя ободрённым. — Сядь. Вот свежеприготовленный кофе. У меня есть ещё вопросы, всего два, обещаю, прежде чем ты начнёшь работу.

Картер уставился на меня опухшими глазами и на секунду, казалось, был готов поспорить, затем, покачиваясь, взгромоздился на стол своего дяди.

— Валяй, — сказал он, небрежно прихлёбывая кофе.

— Что такого ты ему сказал, что ты, наконец, сделал, что заставило твоего дядю так бояться тебя, что он убежал из этого старого дома? Какая угроза, Картер, так напугала его, что он бросился наутёк и оставил всё это тебе?

И всё же он не заметил или, возможно, продолжал игнорировать нотки презрения, злобы в моём голосе.

— Я сказал ему, — ответил Картер сразу же, сделав лишь паузу, чтобы плеснуть себе ещё бренди, — что, если дядя не скажет мне, где сокровище, я проберусь наверх, когда он будет спать, и накрою его лицо подушкой!

Я не смог удержаться от резкого вздоха.

— Ты… угрожал его жизни?

(Это было именно то, чего старик боялся, или он боялся действия, а не простой угрозы?)

Но теперь Картер ошеломлённо покачал головой и более целенаправленно отхлебнул кофе.

— Что? — выпалил он, начиная хмуриться, черты его лица потемнели, а рот сжался. — Что?

— Ты сказал, что убьёшь его? — повторил я, немного отступая назад.

Но Картер немного расслабился, а затем, наконец, ухмыльнулся, как осёл.

— А? Разве я это сказал? Нет, нет, я не это имел в виду. Я говорил вот что: дядю в любой момент могут ограбить, пара молодых негодяев может ворваться сюда и прикончить его, не раздумывая! Не я, нет — я имел в виду кого угодно! Я предупреждал его, понимаешь? Картер разразился пьяным смехом.

Я пожал плечами, посмеялся вместе с ним и сказал:

— Наконец, последний вопрос. Когда именно, по твоим расчётам, мы позаботимся о второй оговорке: то есть о том, что ты вслух прочитаешь отрывок в нижней части страницы сто одиннадцать "Песнопений Дхолов"?

— Что? — С каждой минутой Картер становился всё более трезвым. — Ты думаешь, я действительно это сделаю?

Я был осторожен:

— Но что тебя остановит?

— Вообще ничего! Но почему я должен это делать? Это чушь собачья!

— Но ты, конечно, должен прочитать его. Это условие завещания, и…

— И ты мой свидетель!

— Ты хочешь, чтобы я лжесвидетельствовал? Помни, даже если мы не найдём золото…

— Но мы найдём его, мы должны! — запротестовал Картер.

— Но, если мы этого не сделаем, компенсация всё равно будет твоей. Я имею в виду, после сноса дома. Если, конечно, условия завещания были выполнены.

— Ты хочешь, чтобы я прочитал это? Я даже не уверен, что смогу произнести этот чёртов текст! О, конечно, я глянул на него один раз, но и этого было достаточно. Двойной голландский! Тарабарщина! Я не знаю, смогу ли я это сделать.

— А я не уверен, что смогу поклясться под присягой в исполнении завещания, если ты хотя бы не попытаешься. Ты взял меня на работу за мою честность, помнишь?

— Чёртова честность! — воскликнул Картер, снова приняв угрюмый вид. Но потом он отставил в сторону свой кофе, ухмыльнулся и снова взялся за бутылку.

— Это сегодня! — сказал он. — Сегодня семь лет, насколько я могу судить с тех пор, как суетливый, испуганный маленький мешок с костями убежал и спрятался. И хорошо, что он исчез, потому что, клянусь Богом, я бы на его месте поступил бы так же!

Я кивнул, наблюдая, как он пьёт.

— Тогда ты прочитаешь предписанный параграф сегодня вечером, а я буду твоим свидетелем. Более того, я помогу тебе с этим.

— Хорошо, если это то, что требуется для твоего удовлетворения.

Картер встал, хотя и нетвёрдо.

— Я не тот, кого нужно удовлетворять, — сказал я ему. — Ты исполняешь завещание, вот и всё.

Картер мрачно посмотрел на меня, уголки его налитых кровью глаз подёргивались.

— Странный ублюдок! — сказал он, слегка покачиваясь. — Ты знаешь это? Ты странный ублюдок!

— Все типы людей нужны, — ответил я и снова пожал плечами.

— Вот, выпей ещё. — Картер протянул мне стакан.

XVI

К полудню Картер разгромил до неузнаваемости все комнаты наверху, за исключением ванной, которую он обыскал ещё раньше. Потолки были опущены, полы подняты, обои оторваны; но во всех местах его металлоискатель не выдал ни единого сигнала, а Картер стал очень грязным и почти трезвым. Но к тому времени я успел купить солёную рыбу и чипсы для обеда, а также побольше светлого пива, и в качестве особого одолжения Картеру ещё одну бутылку лучшего и самого дорогого пятизвёздочного бренди.

Час спустя он шатался, как от усталости, так и выпитого алкоголя, но не мог удержаться от того, чтобы в последний раз спуститься в подвал, чтобы совершить финальный штурм оставшихся стен; не то, чтобы я слишком сильно пытался его отговорить. И всё это время я бродил по дому и старался не смотреть слишком часто на потолок; я заставлял себя выкинуть из головы и с языка настойчивое пение, которое, как я чувствовал, звучало там при каждом малейшем ослаблении моей воли. И я признаю, что был взволнован.

Но также было важно, чтобы я поддерживал Картера в тонусе, что я и делал до тех пор, пока сочетание выпивки и тяжёлой работы почти не доконало его; и когда, наконец, он, пошатываясь, выбрался из подвала, я понял, что с ним покончено. Покрытый коркой пота, земли и пыли, он действительно представлял собой жалкое зрелище: его руки кровоточили, а глаза были пустыми, как пончики, на бледном, испачканном грязью лице. И вот он рухнул на шаткий стул и сказал:

— Чёрт!

Я не любитель ругательств, но сказал, что согласен с ним, потому что я выпил свою долю бренди и пива, и это сделало меня легкомысленным.

— Давай закончим на этом.

— Чертовски верно! — признал он. — Я точно могу считать, что я отработал по полной программе! Но ты…

— Я сделал так, как ты хотел! — запротестовал я. — Составил тебе компанию; принёс и оплатил наш обед; я даже угостил тебя достаточным количеством выпивки. И всё, кажется, впустую. И больше у тебя нет никаких идей, где искать? Вот чёрт. Десять процентов от этого не так уж много!

Моя логика, казалось, удивила его.

— Ха! — проворчал он. — Есть ещё завтрашний день.

Я передал ему остатки бренди и выглянул в эркерное окно. Время 16:30, а небо уже темнело, появились огромные чёрные тучи.

— И что ты теперь будешь делать? — поинтересовался я. — Я имею в виду, до конца сегодняшнего дня?

— На сегодня всё закончено. Я буду долго отмокать в ванной.

— Я включу нагреватель, — сказал я, направляясь к лестнице, ведущей наверх, в ванную. — Ты допивай свой бренди, пока вода греется.

Поднимаясь по ступенькам, я насчитал семь нитей спагетти, а на лестничной площадке их было ещё больше. Я быстро смахнул их все, не обращая внимания на вонь; но в ванной я нашёл ещё несколько нитей, и я отправил их в унитаз со струёй холодной воды.

На обратном пути к Картеру я почувствовал, как что-то нарастает. Но… не было никаких причин для его недоброжелательности по отношению ко мне…

— Странный ты! — сказал он мне, когда я вошёл в гостиную. Картер развалился в кресле, где я его оставил, и он сердито смотрел на меня. — Можно подумать, что я твоя чёртова жена, судя по тому, как ты бегал за мной сегодня.

— Ты противостоял времени, — сказал я ему. — Ты нуждался в поддержке. Там осталась банка светлого пива, не хочешь ли немного?

Я налил половину ему, половину себе. Картер проглотил свой стакан.

— Ванна! — объявил он.

— Ещё не нагрелась вода, — сказал я. — В любом случае, тебе ещё нужно прочесть этот отрывок.

Я передал ему "Песнопения Дхолов".

Он, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Что, чёрт возьми, происходит с тобой и этой чёртовой книгой?

Картер бросил её на стол, и она раскрылась на сто одиннадцатой странице.

— Завещание, — напомнил я.

Он поморщился, взял книгу и медленно начал.

— Гб'ха… гн — ка… а'хбоа …. дерьмо!

— У тебя хорошо получается, — сказал я, желая, чтобы он продолжал. И как ни странно — или, возможно, не так уж странно, — по мере того, как Картер читал, он, казалось, делал это всё более бегло!

… — Ум… эт — ум, Т'н — хла, чёртова штука! — пух — гхтагн бугг — угг. Гн — ка ум зг'х     — да ведь это просто!

— Прекрасно, прекрасно! — воскликнул я.

— Нут — ах'н, эт — ум.

И так далее до конца. А потом Картер швырнул книгу на пол, шатаясь, вышел из гостиной и устало побрёл наверх.

— Теперь ты удовлетворён? — крикнул он мне с лестницы.

Я ничего не ответил, но тихо последовал за Картером, подождал, пока он запрёт дверь ванной комнаты и включит воду, затем я достал стремянку и забрался на чердак. Может, дело было в бренди, а может, просто в нетерпении. Как бы то ни было, это, безусловно, была жадность. Но даже несмотря на это чувство, растущее во мне, я должен был проверить: существует ли золото его дяди, я должен был проверить эффективность "Голубого Сияния". Я сдерживал свою жадность весь день, но теперь я больше не мог ждать.

И там, на чердаке, ступая как можно осторожнее между балками, я приблизился к глухой торцевой стене, за которой должен был находиться дымоход, и вполголоса пробормотал ту другую песнь, которую я так хорошо запомнил.

Из-под центральной части стены сразу же засиял неоновый голубой свет. Его сопровождал низкий, отдалённый рокот неземных двигателей и едва уловимый запах той безымянной вони дхола. Не обращая внимания на эти побочные эффекты, я толкнул светящуюся секцию стены шириной в три кирпича и высотой в восемь — и стена сдвинулась!

Она повернулась вокруг своей оси.

Я опустился на четвереньки и прополз в открывшееся отверстие. В моём кармане был фонарик, но он мне не понадобился. Я мог видеть всё, что хотел, в Голубом Сиянии.

За фальшивой стеной находилось убежище старого Артура Картера, нора жреца, логово колдуна. О, да, по крайней мере, это я знал об оккультистах: что у всех у них есть свои тайные места, свои убежища, внутренние святилища, где они корпят над руническими книгами и практикуют магию! А это место принадлежало Артуру Картеру.

Доселе секретная часть чердака, которая теперь открылась мне, полностью отличалась от пустого пространства позади. Старый Картер постелил здесь половицы, и там был даже выключатель с голой лампочкой, свисающей с затянутого паутиной гибкого провода. Я попробовал включить свет, но лампочка не горела. Над моей головой стропила были обиты брезентом, защищавшим комнату от сквозняков; в центре стояли маленький столик и стул; книги, покрытые пылью и паутиной, были свалены в кучу на полу и под столом; а на самом столе…

Всю "комнату" заливало Голубое Сияние, но истинным источником его являлись стол и то, что на нём лежало. Проще говоря, это было золото Артура Картера, и никакое количество пыли и высохшей паутины не могло его скрыть! Вот вам и металлоискатель "молодого" Картера: стол был почти тридцати дюймов в высоту, доски — добрый дюйм, балки — около фута, а под всем этим — старые рейки и оштукатуренный потолок. Всё могло бы быть по-другому, если бы старикан выложил свои деньги на пол, но он этого не сделал.

Я быстро трезвел от возбуждения, и по мере того, как этот процесс продолжался, мои чувства становились всё более острыми. Голубое Свечение уже угасало, и я не был склонен снова использовать заклинание, по крайней мере, пока. Один Бог мог сказать, какая магия сработала в ту ночь, и я усомнился в мудрости дальнейших экспериментов.

Именно тогда мне показалось, что запах дхола внезапно стал намного сильнее, а затем жуткое оккультное освещение полностью исчезло, и я остался в темноте. Именно тогда, когда последний нимб фосфоресценции мерцал в кромешной тьме, я, наконец, осознал или вспомнил недавнее проявление зловония таким, каким оно было на самом деле.

Это был вовсе не запах дхола, а мерзкая вонь гнили, которая неизменно сопровождала проявления "спагетти" в доме Картера! И я знал, что это проявление, каким бы оно ни было, появилось не в ответ на мою песнь Голубого Сияния, а скорее в ответ на недавнее чтение Картером зловещего заклинания внизу страницы 111 "Песнопений Дхолов".

Я не знал, что произошло в результате чтения этого заклинания, но нечто должно было случиться в этом старом и зловещем доме…

XVII

Окаменев на секунду или две, я просто стоял, дрожа, мои волосы шевелились. Затем я нащупал в кармане фонарик-карандаш, чтобы с помощью его яркого, но узкого луча посветить вокруг себя в этой потайной комнате на чердаке. И в свете фонаря я внезапно увидел или опознал несколько обыденных предметов, оставшихся незамеченными в потустороннем Голубом Сиянии.

У дымохода стояла раскладная кровать с металлическим каркасом и кучей заплесневелых одеял; а на грубой деревянной полке, закреплённой между стропилами — несколько банок с фасолью, уже пустых, их этикетки отклеились от ржавых банок. С одной стороны, высоко от пола, на раме из крепких брёвен стоял громоздкий старомодный бак — тот самый, который, как я подозревал, должен был находиться здесь — со старой сетевой трубой, входящей в его корпус с одной стороны, и знакомой мне теперь свинцовой трубой, выходящей из него с другой. Каждая труба имела запорный вентиль, но тот, который контролировал доступ из бака в дом, был повёрнут в положение "выкл.", что объясняло засорение. Но когда я начал восстанавливать контроль над своими нервами…

О, Боже! Что-то зашевелилось в баке!

Из-за этого движения возникло такое невыносимое зловоние, что я пошатнулся, чуть не выронив фонарик. Я выровнял луч, насколько мог, и снова направил его на бак, на трубы. И тогда я начал понимать, и мысленным взором я увидел всё это:

Старый Картер, сбежавший сюда, в это тайное место, дрожащий здесь от ужаса и ожидающий, когда его племянник-грубиян уйдёт. Но другой Картер не уходит, а обыскивает дом из-за своей жажды золота. И проходили дни, когда старик не смел пошевелить ни одной конечностью, чтобы Картер не услышал его; всё больше слабея на скудной диете из бобов, пока они не кончились; пока не остались только вода в баке, чтобы пить, жалкая койка, чтобы спать, и чёрная ненависть, растущая в его сердце.

Возможно, именно тогда ему пришла в голову эта идея, и он привёл её в действие. О, когда-то он задавался вопросом, как человек может желать или навлекать подобное проклятие даже на своего злейшего врага, но теперь, в своём крайнем положении, он увидел, что всё возможно. Его племянник угрожал ему и всё ещё может привести эту угрозу в исполнение. Очень хорошо; но, если бы он это сделал, ему пришлось бы заплатить определённую цену. Действительно, посмертная месть!

Возможно, те "монеты", которые нашёл молодой Картер, случайно оказались на своих местах, а возможно, и нет. Что, если старик положил их туда намеренно, как приманку? Он готовил ловушку, в которую намеревался заманить неблагодарного сына своего брата. Я представил себе ясную картину: старый Артур терпеливо ждал, пока Картер покинет дом, возможно, чтобы купить еду или питьё, а затем старик крадучись, спускался с чердака, чтобы просунуть золотую монету в щель за каминной полкой, другую — под половицы, а третью — в подкладку старого матраса; а затем Артур пробирался обратно в свою чердачную каморку, слабый как никогда. Ибо, конечно, даже если бы в доме имелась еда, старый Картер не осмелился бы прикоснуться к ней, потому что это означало бы дать знать своему племяннику, что он всё ещё здесь.

И в отчаянии, наконец, старик перекрыл вентиль, отказав в воде своему племяннику, сохранив при этом свой собственный запас; и всё же Картер держал его в осаде, в то время как возраст, немощи и слабость, казалось, сговорились убить дядю Артура.

Тогда я предположил, что старик наложил печать на свой оккультный план — свою месть, а затем, должно быть, произошёл несчастный случай. Если это был несчастный случай. Это вполне могло быть самоубийством, я никак не мог знать наверняка. Но старик, несомненно, утонул — и в этом самом баке, который теперь осветил для меня луч моего фонарика!

Я представил, как он взбирается туда, чтобы напиться, балансирует на платформе из брёвен, затем соскальзывает, падает головой вперёд в воду, борется и застревает между бортиком и стропилами, и так умирает. Возможно, последней каплей стал внезапный шок от погружения, резкий холод воды, я не знаю. Но, как прямой результат жадности и угроз своего племянника, он определённо умер там — потому что он был там даже сейчас!

Как я уже говорил: в резервуаре что-то бурлило и пузырилось, теперь более энергично, испуская ядовитые пары, волну за волной. И через край и вниз по трубе к запорному вентилю пополз отвратительный призрак того, что когда-то было рукой и запястьем, а теперь превратилось в нечто из костей и сгнившей ткани, оставляя за собой отвратительный след студенистой слизи; и под этими распадающимися пальцами запорный вентиль с визгом повернулся. И как раз в тот момент, когда я упал на колени, опустил голову и с криком протиснулся в щель в фальшивой стене, послышалось густое, липкое бульканье, которое говорило о движении в старой трубе.

Затем…

Спотыкаясь о балки, я нацелился на прямоугольник света из люка, и, когда потолок комнаты под моими ногами провис и угрожал проломиться, я добрался до этого благословенного отверстия, каким-то образом умудрившись спуститься по стремянке, не сломав ноги. И именно тогда я услышал первые крики Картера.

В моём сознании — даже сквозь его вопли — я всё ещё слышал скрип запорного вентиля, поворачивающегося под этой ужасной рукой трупа. Когда-то старик отказал Картеру в воде, а теперь?

"Душа купленного дьяволом не спешит выбраться из могильной земли… пока из тления не появится ужасная жизнь"!

Немногие люди, зная то, что знал я, сделали бы то, что я сделал тогда. Но хотя по натуре я осторожный человек, я никогда не был трусом. И вот — хотя бы для того, чтобы знать, чтобы быть уверенным — я побежал или заковылял в переоборудованную ванную и дёрнул дверную ручку, затем снова и снова я наваливался плечом на дверь, пока она, наконец, не поддалась, когда замок вырвало из прогнившей рамы. И когда дверь распахнулась, я увидел… Картера или кричащую, превращённую в кошмар карикатуру на Картера!

Он сидел там, в ванне, под душем, царапая себя и издавая пронзительный животный крик. Крик пойманного кролика или раненой крысы. Вид Картера и того, что его мучило, приковали меня к месту, паралич, который я не мог преодолеть, пока, наконец, крики Картера не оборвались. Он судорожно вскочил на ноги, а затем рухнул голый — или не голый — из ванны и лицом вниз на пол.

Движимый ужасом и зловонием одновременно, я повернулся, пошатнулся и, наконец, побежал во весь опор; я не останавливался, пока не оказался снаружи дома, когда внезапное смещение почвы не сбило меня с ног.

Из глубины я услышал ужасный стон, и когда он прекратился, я повернул голову, чтобы посмотреть назад. Как и в той легендарной сцене из шедевра Эдгара По, дом Картера рушился сам по себе, избавляя тех, кто собирался его снести, от лишних усилий. Дом превратился в пыль, щебень и руины, а вместе с ним и Картер, и всё, что осталось от его дяди; и я был бы лжецом, если бы сказал, что я не обрадовался этому…

XVIII

Но… это случилось почти семь лет назад, и с тех пор произошло многое. Во-первых, я разбогател, а во-вторых, я исследовал множество оккультных возможностей. Но что там было, на самом деле, исследовать? Кто-нибудь слышал о колдуне или любителе оккультизма, который пришёл в итоге к чему-то хорошему? Нет, потому что всегда есть цена, которую нужно заплатить.

И я не могу жаловаться. На этом пути было достаточно предупреждений, и, похоже, эти дхолы ориентируются по семилетним циклам. Так тому и быть — до тех пор, пока я не поступлю, как Картер, но… осмелюсь ли я рискнуть?

Во всяком случае, у меня есть пистолет, который я всегда ношу заряженным, и одно это должно гарантировать, что я не разделю его судьбу или любую другую подобную.

Что касается самой этой судьбы: я думаю, что уже сказал достаточно, но если вам всё ещё интересно, то давайте ещё раз вернёмся к сцене, когда я распахнул ту дверь и проник в импровизированную ванную Картера.

Он кричал там, под душем, который выпускал не только воду, но и извивающийся, непрерывный поток гниющих, вонючих лент плоти или того, что когда-то было плотью. Чудовищный поток разложения, который, наполненный собственной жизнью, накрыл Картера и прилип к нему, и заполнил его глаза, уши, нос и рот своей бурлящей массой, пока, наконец, не перекрыл его крики и воздух, и бросил его мёртвым на пол у моих ног!

Вот чем являлись на самом деле "спагетти" Картера…

Своё золото я оставляю тому, кто его найдёт. В конце концов, оно всё равно принадлежит Ктулху…

Перевод: Алексей Черепанов, август, 2022 г.

Чарльз Гарофало

ПОЛНОЧЬ В ПРОВИДЕНСЕ

Charles Garofalo — Midnight in Providence(1986)

Фантастический рассказ с элементами чёрного юмора, написанный, очевидно, любителем. История о том, как мёртвый Лавкрафт выбрался из могилы, чтобы проучить группу людей, собравшихся на тайный обряд, как в его рассказах. Текст перевёл Иван Аблицов. Я тут участвую лишь как редактор и корректор.

Время остановилось в Провиденсе в полночь. Именно тогда. Оно застыло, когда земля на старой могиле потрескалась… задрожала… а потом взорвалась, разлетаясь осколками во все стороны. Скелет Говарда Филлипса Лавкрафта встал из гроба и выбрался на поверхность. Неуверенно двигаясь и спотыкаясь, скелет старого писателя осмотрел раскинувшиеся вокруг красоты мемориального парка, залитого лунным светом. Участок, где был захоронен Лавкрафт, почти выходил на залив Наррагансетт. Скелет увидел, что ему придётся пересечь территорию довольно большого кладбища, чтобы достичь дороги. Очень медленно он направился к кладбищенской ограде.

В ту ночь ни один поклонник сверхъестественных ужасов тайно не дежурил возле его могилы. Смотритель кладбища, в лучших традициях историй Лавкрафта, был чрезмерно пьян, чтобы заметить что-то дурное или неправильное. Никто не видел, как скелет, с костей которого свисали лоскуты старомодного костюма, покидает кладбище Суон-Пойнт. Даже будучи мёртвым, худой и не атлетичный писатель, неловко перелезающий через ограду, представлял собой весьма смехотворное зрелище.

Целью покойника являлся квартал на другой стороне города, строительство которого началось намного позже смерти самого Лавкрафта. Но он знал об этом, как и о том, что должен идти туда. Смерть, в его случае, стала парадоксом. Лавкрафт покоился в могиле все эти годы, но каким-то образом ведал о любом деле, которое даже отдалённо касалось его, будь то история с переизданием его книг, статья критика, сочинение биографа, или даже разговор двух читателей о его персоне. Для писателя такая судьба может расцениваться как рай или ад, это зависит от того, кто о нём вспоминает. Поскольку Лавкрафт ожидал, что после смерти человека ожидает только небытие, как это предсказывают атеисты, он не только смирился со своей судьбой, но и принял её.

То, что творилось в странном мрачном доме, расположенном в другом конце Провиденса, лично затрагивало Лавкрафта. И он никак не мог смириться с происходящим.

Лавкрафт понимал: ему повезло, что время остановилось, как это часто случалось, когда происходило сверхъестественное явление. Впрочем, иного способа пересечь город, не было. Шаркающий скелет просто не мог добраться куда-либо быстро. Он даже не рассчитывал поймать такси. По правде говоря, на ночных улицах Провиденса оказалось намного больше машин, чем в прежние времена ещё живого Лавкрафта, и маловероятно, чтобы обычный водитель остановился и подвёз ходячий скелет.

Лавкрафт медленно, но целенаправленно ковылял вдоль витрин магазинов и через переулки в районе Колледж-Хилл. Отчасти ему хотелось бы выделить себе час-другой, чтобы навестить любимые им когда-то места, но он понятия не имел, как долго время будет "оставаться на месте". Впрочем, он не мог не заметить перемен: старые здания, которые Лавкрафт нежно любил, обветшали, а многие вообще были снесены, и на их месте возникли современные дома. Ему, любителю старины, было печально видеть, как изменился родной Провиденс. Да, эти старые здания выглядели уродливыми и чересчур декоративно украшенными — даже Лавкрафт признавал это, но они обладали своей индивидуальностью, чем-то таким, чего очень не хватало безвкусным однотипным сооружениям, которые воздвигли на их месте. Случайное старое здание (церковь или особняк), которое хорошо сохранилось или, скорее всего, было отреставрировано предположительно до своего исходного состояния, служило ещё более наглядным напоминанием о печальном упадке города. В то время, как Лавкрафт тащился по Энджелл-стрит, он почти с облегчением отметил, что здание Флёр-де-Лис[24] не изменилось. Однажды он назвал его безобразным, и таким оно и было. Но теперь это старое викторианское нагромождение камней выглядело несомненно красивым по сравнению с расположенным неподалёку от него новым зданием Лист Арт[25] с его ультрасовременным и чрезмерно уродливым дизайном. Ах да, он уже знал об этом сооружении. Ведь ради возведения этого новостроя его старый дом, где из-под пера Лавкрафта вышел рассказ "Скиталец Тьмы", был перемещён на один или два квартала. Такие перемены едва ли ускользнули от внимания писателя, даже если бы он оказался мёртвым. Не удивительно, что преступность росла и мораль падала, думал скелет. Обычному человеку было бы проще приспособиться к жизни в одном из тех инопланетных городов, о которых он писал, чем существовать в этих бесплодных современных муравейниках.

При всей неприязни к новому Провиденсу Лавкрафту приходилось прилагать усилие, чтобы сосредоточиться на своей цели. Были искушения, следуя ностальгии, посетить Колледж-стрит; соблазн, который книжные магазины таили для него даже после всех этих лет (и подумать только, плоды его жалких усилий теперь продавались во многих из них!).

Те немногие люди, которые встречались Лавкрафту на пути, не пытались остановить его. Разумеется, застрявшие в промежутке между проходящими мгновениями, они стояли, застыв и просто пялились, не способные увидеть его. Как он и предсказывал в своих работах, некоторые из людей, которые ему попадались, выглядели как иностранцы. К тому же надписи на вывесках нескольких магазинов были уже не на английском языке.

Лавкрафт остановился понаблюдать (он не мог сказать "восхищаться") на своё отражение в большом зеркале в витрине магазина. Очень жаль, что этого здания не было раньше, и черви обглодали тело Лавкрафта до костей. Увиденное скелету очень не понравилось, но, впрочем, разлагающееся тело с отслаивающейся кожей, было бы ещё более ужасным и эффектным зрелищем. Воскресший труп из его рассказа "Изгой" теперь был бы как раз к месту.

Что же, он имеет дело с тем, что у него есть, и остаётся надеяться, что этого хватит…

* * *

В том районе жили состоятельные люди: каждый его житель находился на вершине среднего класса или являлся откровенным богачом. Всё новое и свежее; все здания имели привлекательный архитектурный облик, несмотря на самые разные вариации архитектурных стилей; Лавкрафт также отметил припаркованные машины, большие и блестящие.

Как же часто в его историях убогие и нищие полукровки-иностранцы творили зловещие ритуалы в старых многоквартирных домах в сердце угрюмых трущоб! Приближаясь к своей цели… симпатичной, хотя и неточной имитации старинного немецкого охотничьего домика, он услышал тихое пение и понял, что нужно поторапливаться, если он хочет совершить доброе дело, так как время вновь пришло в движение.

— Пх'нглуи мглу'нафх… — звучно пел кто-то.

— Пх'нглуи мглу'нафх… — эхом откликалось более дюжины голосов.

Сохранись от лица Лавкрафта хоть что-то, он бы позволил себе улыбку, а так он довольствовался скелетообразной усмешкой. Это "древнее песнопение", придуманное им для своей истории, звучало жутко, когда цитировалось в соответствующих обстоятельствах, но в данный момент это был набор из непроизносимых бессмысленных слов, — именно так и называли эти заклинания критики-недоброжелатели.

Скелету нужно было попасть в дом как можно быстрее.

Кратчайшим путём служила задняя дверь. Добротная тяжёлая деревянная дверь, прочно запертая. Все те, кто скрывался в доме, несомненно не желали незваных гостей, которые могли бы войти и увидеть, что они задумали.

Лавкрафт врезался своим плечом в дверь. Вместо того, чтобы его незащищённые кости пошли трещинами — на подобный исход он вполне рассчитывал, дверь слетела с петель, и две её половинки рухнули на пол. Сила и долговечная стойкость рыхлой соединительной ткани, которыми писатели наделяли оживших мертвецов, у Лавкрафта присутствовала вполне.

— Ктулху Р'льех, — медленно продолжил невидимый оратор.

— Ктулху Р'льех… — вторил ему хор голосов.

Они находились в подвале…

— …вгах'нагл фхтагн.

— …вгах'нагл фхтагн.

Снова и снова они повторяли странные слова, с каждым разом немного ускоряясь и становясь всё эмоциональнее. Лавкрафт понимал, что они делали, он был знаком с оккультизмом и религиозными практиками. Церемония не могла начаться, пока её участники не введут себя в состояние, близкое к экстазу, разновидности ярости берсерка, когда никому нет дела до того, что он или она делает.

Выбив дверь в подвал, покойный автор быстро и с грохотом начал спускаться по ступенькам, почти потерял опору и чуть ли не скатился по лестнице вниз.

Его появления хватило, чтобы прервать ритуал. Лавкрафт стоял у подножия лестницы, разрушив всю таинственную атмосферу. Пятнадцать человек, все обнажённые, уставившись на него. Тринадцать человек были одеты в алые балахоны с каббалистическими и астрологическими символами. Двое детей, мальчик лет девяти и девочка лет пятнадцати, имели обычные белые балахоны для жертвоприношений. Оба с кляпами во рту, каждого из них силой удерживали двое культистов. И, видимо, дело уже шло к тому, чтобы жертв привязали к алтарю, когда Лавкрафт вмешался и прервал ритуал.

Незрячими глазами Лавкрафт обвёл комнату, в то время как поклонники зла попятились от него. Здесь проводилась чёрная церемония, настоящая "сборная солянка" — её устроители почерпнули знания о ней у Кроули, Уэйта и ещё из дюжины других источников. И чего тут только не было: и богомерзкий алтарь, и лежащее на полу большое и разбитое на три части распятие, и пентаграмма, и чёрные свечи, и чаши для сбора жертвенной крови, и хлысты, а также ножи для жертвоприношений и причудливые садомазохистские приспособления…

Культисты оказались не иммигрантами, не иностранным сбродом, с которым у Лавкрафта всегда ассоциировалась чёрная магия. Ох, здесь имелась личность, предки которой точно жили в Китае или Японии, и парочка темнокожих латиносов. Но не так уж сильно они отличались от большинства участников обряда — васпов. Этим словом называли выходцев из англо-саксонской протестантской Европы, и даже Лавкрафт слышал его в тех местах, где он жил. Все культисты — взрослые люди, определённо состоятельные, у каждого была отличная работа, и они пользовались уважением в своём кругу. Он, Говард, и прочие заблуждались… а вот Натаниэль Готорн, написавший рассказ "Молодой Гудман Браун", оказался прав насчёт того, кто мог поклоняться дьяволу во мраке ночи.

Вот только поклонялись эти люди не дьяволу. Вместо этого за алтарём на чёрном троне, на корточках восседал объект их обожания. Ктулху как живой. Перед Лавкрафтом возник образ того самого бога, которого он придумал. Выше человеческого роста, отталкивающе толстый, чешуйчатые лапы и ноги с огромными когтями, крылья из плеч, непристойно уродливое и злобное лицо, наполовину сокрытое щупальцами как у осьминога… если Ктулху и мог существовать на самом деле, то именно так, как здесь и сейчас.

Лавкрафт двинулся в сторону собравшихся, его руки тянулись, чтобы схватить их и разорвать.

— Что за чертовщина…? — начал мужчина в маске, изображающей лик Ктулху, очевидно, лидер культа. Его слова сменились блеянием, когда скелет набросился на него. Цепкие когтистые пальцы неловко схватили балахон и сорвали его.

Культисты в ужасе попятились. Внешность скелета оказала на этих закоренелых развратников намного более сильный эффект, чем Лавкрафт ожидал. Ни один из них на самом деле не верил в сверхъестественное: чёрная магическая церемония служила только поводом для потакания их пристрастию к порокам и жестокости. Но все они понимали вполне, что означает ходячий мертвец и что он собой представляет.

Лавкрафт быстро направился к культистам, которые держали предполагаемых жертв. Испуганные развратники расступились, отпуская мальчика и девочку, и те смогли убежать. Лавкрафт знал, что воспоминания об их похищении и о его появлении будут терзать спасённых ещё многие годы. И всё же, если учесть, что безумцы задумывали устроить с ними, дети ещё легко отделались.

Однако Лавкрафту пришлось стремительно провести отвлекающий маневр прежде, чем кто-либо догадался бежать следом за спасшейся парочкой. Скелет метался по комнате, хватая всех подряд, клацая своей нижней челюстью и гремя костями изо всех сил. Его движения не отличались точностью, но этого и не требовалось. Люди кричали, уворачивались, бросались в дюжину разных направлений. Каким-то образом каждый раз, когда кто-то бежал к двери, Лавкрафту удавалось преградить ему путь. Их крики ужаса усиливались из-за отражения от стен со звукоизоляцией, которые скрывали их тайные делишки ото всех — ото всех, кроме мертвеца со сверхъестественным знанием обо всём происходящем.

То, что творилось, очень напоминало нелепую игру в пятнашки. Вскоре Лавкрафту это надоело, хотя и не так быстро, как культистам, которые утратили интерес намного раньше.

— Я выдумал Ктулху, — кричал Лавкрафт, — …чтобы забавлять людей. И только. Я рассказывал истории, чтобы развлечь себя и других.

Тут он с изумлением понял, что способен говорить, хотя его голосовые связки пропали давным-давно. То, что он слышал (не имея ушей), напоминало глубокий нечеловеческий голос, такой гулкий, словно тот доносился из гробницы. Тем не менее, его новый голос произвёл желаемый эффект на культистов.

— …Всего лишь истории, чтобы развлечься! — повторял он. — Если бы писатели-подражатели создали серию плохих подделок по мотивам моих рассказов, не страшно, ведь они не стремились к великой цели. Если бы на основе моих историй были сняты плохие фильмы, что же, большинство фильмов так или иначе дурацкие!

Лавкрафт достиг алтаря, и его костлявый кулак обрушился на него. Хрупкая фанера легко поддалась.

— Но использовать мои творения для оправдания своего разврата, — рычал он, хватая один из хлыстов и ломая его о своё колено.

— …и ваших богохульных оргий, — продолжал Лавкрафт, топча предметы на полу.

— …и вашей жестокости, — не унимался писатель, набрасываясь на статую Ктулху, — этого довольно, чтобы поднять кого угодно из его могилы!

Статуя Ктулху была из папье-маше. Твёрдо намеренный довести дело до конца, скелет быстро расправился и с ней.

Нескольким дьяволицам в конце концов удалось сбежать. Прочие не могли мыслить ясно, чтобы сделать то же самое. Одна женщина в углу истерично кричала, а другая стояла на четвереньках и умоляла о прощении. Ещё один мужчина, упав на колени, отчаянно пытался убедить Господа и Деву Марию в том, что за прошедшие две минуты он полностью исправился и отвернулся от греха, встав на путь истинный.

Не имело никакого смысла ругать этих людей за их поступки — никто из них не мог понять речь скелета.

Вдали Лавкрафт услышал звуки сирен. Сбежавшие дети устроили достаточный переполох, чтобы привлечь полицию. С культом Ктулху — с культом, который возник из-за него, было покончено.

Скелет внезапно рухнул наземь, наделявшие его силы ушли. Лавкрафт парил над разрушающимся костяком, который так долго удерживал его дух. Если он стал причиной всему, что тут случилось, даже ненамеренно, то, возможно, его удерживали на земле, не давая покоя, чтобы он мог всё исправить. И он полагал, что это справедливо.

Неожиданно он заметил то, что не видел прежде. Лестница в подвал уходила дальше вниз, гораздо дальше. И, может быть, она насчитывала семь тысяч ступеней. И Лавкрафт начал свой долгий спуск. Каким-то образом он чувствовал, что скоро вернётся в тот Провиденс, который он помнил и любил так ласково и нежно.

Перевод: Иван Аблицов

Редактура: Алексей Черепанов, июнь, 2022 г.

Эдвард М. Кейн

КЛЮЧ ПОЭТА

Edward M. Kane — The Key Of The Poet(1997)

Рассказ из цикла "Мифы Ктулху. Свободные продолжения". Двое исследователей тайн Великих Древних открывают галлюциноген, который использовал Абдул Альхазред, чтобы написать свой "Некрономикон". В качестве первого подопытного для сновидческих путешествий в иные миры они выбрали бродягу с улицы…

I

Доктор Спенсер Драйден закрыл за собой дверь, войдя заставленную книгами комнату с кленовыми панелями, которая служила ему в качестве личного кабинета, спальни и офиса. Серый свет зимнего утра безмолвно заливал помещение. Некоторое время Драйден неподвижно стоял у окна и смотрел на неумолимый снег, который с нарастающей силой шёл с раннего вечера. Ему вдруг вспомнилась особенно суровая зима, которую он провёл в колледже в Новой Англии.

Перейдя к своему столу, Драйден сделал паузу, чтобы включить катушечный магнитофон и прослушать основные моменты из цикла "Кольцо" Рихарда Вагнера в исполнении Гуннара Освардга, дирижирующего Ноленским Филармоническим оркестром. Откинувшись в кресле, Драйден с закрытыми глазами слушал мягкие мистические звуки "Путешествия Зигфрида по Рейну". Временами он испытывал то самое физическое и душевное возбуждение, которое у него всегда вызывало прослушивание Вагнера. В музыкальных творениях этого композитора, особенно в "Парсивале" и "Кольце Нибелунга", по твёрдому убеждению Драйдена было нечто такое, что пробуждало "нерождённого бога" в душах таких людей, как он сам. Драйден размышлял о том, что Вагнер, возможно, затронул тусклый или частично атрофированный аккорд эмоций, таящийся глубоко в расовом подсознании некоторых чувствительных индивидуумов. Он воскресил забытые и смутные воспоминания о далёкой эпохе, когда существа, непохожие на человека, властвовали над Землёй. Разве гномы, драконы, ледяные великаны и полубоги из "Нибелунга" не имели реальных прототипов в некоторых туманных и аллегорических доисторических мифах? Какое мрачное вдохновение разожгло пламя в холодном воображении неизвестного исландского поэта за много веков до того, как гений Байройта воплотил его в шедевр песни, музыки и действия, которые должен был увидеть и услышать потрясённый мир?

Драйден часто задавал себе вопросы, на которые не было простых ответов, потому что он был необычным человеком, почти уникальным человеком… и не только в этом. В своей собственной области деятельности он был человеком поразительного таланта и оригинальности, сочетавшим в себе эти, иногда взаимоисключающие, качества — блестящие способности и здравый смысл. Любой, кто хоть немного интересуется современной архитектурой, вспомнит многочисленные похвалы в его адрес со стороны градостроителей и журналистов из нескольких крупных городов. Просторные, богато украшенные интерьеры и чёрные экстерьеры почти пуританской строгости парадоксальным образом объединились в стиль, за который Драйден получил признание. Его творения благосклонно сравнивали с работами Райта, Ле Корбюзье и Ласдуна, хотя сам Драйден не мог обнаружить ни малейшего сходства с ними ни в теме, ни в исполнении. Менее чем за десять лет он заслужил славу и репутацию, на достижение которых у других ушло четверть века.

Не проходило и недели, чтобы имя Драйдена не появлялось в светских колонках; чаще всего оно было связано с именем какой-нибудь начинающей молодой актрисы или красивой дочери какого-нибудь несносного промышленника-нувориша, который мог только выиграть от бесплатной рекламы. Матроны высшего общества преклонялись перед архитектором с очаровательным умом и безупречными манерами и делали всё возможное, чтобы обеспечить его присутствие на своих благотворительных балах и частных вечеринках.

Но была и другая, более тёмная сторона этого человека, о которой другие люди не знали. Подобно волшебному зеркалу, он отражал лишь тот образ, который хотели видеть его друзья из высшего общества, и мало кто из них захотел бы заглянуть за зеркало, в чёрные стигийские глубины души Драйдена. Потому что те, кто мог заглянуть в эту скрытую область, обнаружили бы интеллект, увлечённый до одержимости идеями и стремлениями, которые показались бы обычному человеку странными, или эти идеи могли показаться людям симптомом какого-то тревожного психического расстройства.

Существовала непостижимая пропасть между внешней жизнью Драйдена, который с притворным интересом слушал злобные сплетни своих бывших товарищей об особых сексуальных наклонностях или шатком финансовом положении какого-нибудь отсутствующего лица, и Спенсером Драйденом, сокрытым в тени, когда его интересы касались вещей настолько ужасных и странных, что он мог бы взорвать изъеденные червями мозги этих хладнокровных кретинов и погрузить их в ужас, если бы Драйден решил заговорить об этих своих интересах.

Как и предполагал Драйден, звонок в его дверь раздался ровно в десять часов. Пронизывающий зимний ветер ворвался внутрь вместе со сгорбленным разносчиком писем. Натянутая улыбка краснолицего почтового работника была единственным признаком того, что он рад минутной передышке от непогоды. Ворчливо поздоровавшись с Драйденом, он начал выполнять привычные действия. Войдя в кабинет, он начал вынимать из своего потрёпанного непогодой холщового мешка разнообразные посылки и письма, и бессистемно разложил их на столе. И поскольку это стало уже привычным делом, Драйден достал бутылку "Чивас Ригал" из винного шкафа и наполнил две рюмки, которые поставил на стол перед входной дверью поверх пятидолларовой купюры. Обычно он ставил одну рюмку и два доллара, но это была особая доставка, и почтальону пришлось повторно выйти на улицу, чтобы принести большой деревянный ящик, доставку которого он мог бы с таким же успехом доверить молодым сотрудникам, но в этом случае посылка, вероятно, прибыла бы через три или четыре дня…

После ухода почтальона Драйден снова запер за собой дверь и сел за письменный стол. Под внушительной стопкой свежей почты лежала безнадёжная куча личных бумаг, технических отчётов, строительных журналов и чертежей. Отбросив в сторону как можно больше этих бумаг, Драйден освободил место на столе. Он начал просматривать почту, осторожно открывая подарки на день рождения. Необычный объём почты в основном объяснялся запросами и просьбами Драйдена о предоставлении информации и материалов, которые нельзя было получить по обычным каналам, не вызвав нежелательного любопытства по поводу неясного характера его исследований.

От эрудированного исследователя оккультных знаний из Монтерея, штат Калифорния, прибыл тщательно запечатанный конверт, содержащий две рукописные копии одной страницы из этого спорного и полулегендарного труда, "Китаб Расул аль-Акбарин". Из письма, отправленного по почте из долины Шаванганк в штате Нью-Йорк, Драйден извлёк анонимное послание с предупреждением "убедиться в правильности углов на вашем рабочем месте" и "проконсультироваться с формулами Крана-Веля, прежде чем приступать к делу". Небольшой коричневый пакет с почтовым штемпелем резервации Квакиутль, Британская Колумбия, содержал три пузырька со странными цветными порошками и записку, написанную на каком-то загадочном алфавите нервной, дрожащей рукой. Из Кехотоксила, Боливия, прибыл деревянный ящик, наполненный бледно-зелёными растениями, напоминающими какой-то слегка мутировавший сорт шпината. В другом, меньшем ящике, присланном с полинезийского острова Мауке, завёрнутые в толстый хлопок и истрёпанные газеты, лежали девять зеленоватых мыльных камней, вырезанных в виде пятиконечных звёзд.

Драйден с трудом подавил ухмылку, рассматривая эту озадачивающую коллекцию всякой всячины с четырёх концов земного шара. Он осторожно взял стебель сушёной травы и внимательно рассмотрел его. Он был практически уверен: это то, что ему нужно. После всех этих лет он наконец-то мог начать всерьёз. После всех этих лет… теперь это было то, что требовало выпивки. Наполнив свой стакан из той же бутылки, что явилась на свет для вознаграждения почтальона, Драйден откинулся на спинку кресла, не сопротивляясь мыслям, что начали лениво перемещаться в прошлое, к тому дню, когда эта история фактически началась. Он был слегка удивлён тем, насколько живо и легко вспоминались события даже по прошествии почти десяти лет.

* * *

Венделл несколько минут колотил в дверь его спальни, прежде чем Драйден впустил его. Сначала Драйден решил не обращать внимания на настойчивый стук в тщетной надежде, что Венделл сдастся и уйдёт. Но, зная об упрямом упорстве Венделла, он нехотя уступил и впустил гостя в свою комнату. Пройдя мимо Драйдена с напускным возмущением, Венделл снял с себя тяжёлое пальто и шарф, и бросил их на ближайший стул. Сев на пол и скрестив ноги — Венделл твёрдо верил в терапевтическую ценность различных йогических поз — он достал свою курительную трубку и начал набивать её ароматным табаком, который носил с собой в потёртом кожаном кисете. Тогда Драйден точно знал, что его ожидает один из длинных диалогов Венделла на какую-то тему, до которой ему не было никакого дела. Конечно, как только Венделл удобно устроился и раскурил трубку, он принялся рассказывать. Заговорщицким шёпотом Венделл объявил, что, по его сведениям, полученным из надёжного источника, в библиотеке кампуса есть запертая комната, полная старых книг, которые никому, за исключением нескольких молчаливых, старых учёных, не разрешается видеть. Почти автоматической реакцией Драйдена было усомниться в рассказе Венделла, потому что он хорошо знал его… на самом деле Драйден и Венделл были знакомы более двух лет. Поэтому Драйден прекрасно знал о романтической, почти болезненной привязанности Джона А. Богарта Венделла ко всему странному и загадочному, благодаря чему он заслужил в университете незавидную репутацию сумасшедшего. Также Драйден знал, что, если какая-то тайна действительно существует, Венделл приложит свои немалые таланты к тому, чтобы сделать её ещё более сложной, подобно проблеме происхождения жизни или существованию Бога.

Те студенты, а среди них был и Драйден, которым посчастливилось стать свидетелями дебатов Венделла с флегматичным старым преподавателем археологии, профессором Хэндли, о технике, использованной при строительстве древнего города Тиауанако, должны были признать, что какими бы смехотворными ни казались выводы Венделла, они были сделаны на основе неопровержимых фактов. Помня об этом инциденте, Драйден решил дать Венделлу возможность изложить свою точку зрения.

Развлечения могут быть редким товаром в университетском городе, переживающем самую суровую зиму за последние шестьдесят лет. Поэтому Драйден был более чем готов предаться любому небольшому развлечению, дающему возможность повеселиться в скучной ситуации. В таком настроении он шутливо предложил Венделлу помочь ему разгадать последнюю из бесконечной череды загадок. Венделлу не потребовалось много времени, чтобы уговорить Драйдена пойти в библиотеку, как только её двери открылись на следующее утро. Там, по словам Венделла, он должен попросить книгу под названием "Некрономикон", которая, как заверил его Венделл, была одной из тех, что хранились в тайнике и были недоступны для обычных студентов. После неоднократных заверений Драйдена в том, что он действительно выполнит своё задание в библиотеке, Венделл исчез в коридоре общежития, весело насвистывая фрагмент из "Ведьмы" Паганини.

Холодный ветер обжигал лицо Драйдена, а из его носа и рта при каждом выдохе вылетали клубы пара, когда он, протаптывая дорогу по снегу глубиной по колено, направлялся к внушительному кирпичному строению, в котором располагалась университетская библиотека. Всё это время он чувствовал себя немного глупо из-за необходимости просить книгу, которую Венделл, не исключено, мог просто выдумать. На мгновение его посетила ужасающая мысль, что он может стать невольной жертвой одной из инфантильных шуток Венделла. Предположим, спросил он себя, Венделл обнаружил, что библиотекарь свободно говорит по-гречески и что слово "Некрономикон" означает нечто крайне непристойное. Он выбросил эту мысль из головы и вошёл в библиотеку.

Драйден сразу понял, что что-то не так, когда библиотекарь, пожилой мужчина по имени Хардклифф, побледнел, услышав название книги, которую просил Драйден. Ему грубо приказали пройти в кабинет куратора, где Драйден провёл почти час, отвечая на вопросы, смысла которых он не понимал. В конце концов ему удалось убедить хранителя, что он не имеет ни малейшего представления о содержании или даже общей тематике книги. Драйден объяснил, что однажды слышал или читал об этом названии. Нет, он не помнил, где и от кого, и решил поискать эту книгу. Очевидно, куратор был удовлетворён его объяснением, и Драйдена отпустили со строгим предупреждением, чтобы он посвятил себя учёбе и не занимался такими вещами, как "Некрономикон". Никаких причин для неожиданного допроса не было названо, и Драйден знал, что лучше не пререкаться.

На лице Венделла было одно из тех самодовольных выражений, которые так раздражали Драйдена, когда он рассказывал эту историю за кружкой пива в пабе "Бык и Куст" в тот полдень. В кои-то веки Драйдену пришлось признаться самому себе, что одна из загадок Венделла была чем-то большим, чем плодом бесконтрольного и чрезмерного воображения. Когда он спросил Венделла, что же, по его мнению, было в этой книге такого, из-за чего её держали в секрете, а сотрудники библиотеки волновались, когда кто-то просил её посмотреть, Венделл не отказался от объяснений.

Заказав у бармена очередную порцию пива, Венделл терпеливо ждал, пока его принесут, прежде чем высказать своё мнение. Когда кружки были поставлены перед ними, Венделл повернулся, чтобы посмотреть в кабинку позади себя, как будто боялся, что его подслушают. Венделлу всегда нравилось драматизировать ситуацию, поскольку это, как он считал, подчёркивало его обычно странные разговоры. Он уверенно ответил, что "Некрономикон", несомненно, является давно замалчиваемой классикой эротической литературы, возможно, даже потерянным дополнением к "Сатирикону" Петрония. Всё это показалось Драйдену довольно правдоподобным, ведь, в конце концов, должна же быть какая-то причина для странного поведения сотрудников библиотеки. Догадка Венделла была ничуть не хуже других.

Допив пиво, Венделл заказал ещё одну порцию и с явным удовольствием пустился в пространные рассуждения о пресловутом развратнике при дворе Нерона и предположил, что Петроний написал более раннее упражнение в эротизме, когда служил Римской империи в качестве консула в Вифинии. Развивая свою теорию, Венделл предположил, что большинство копий "Некрономикона" было уничтожено или утеряно, когда Аларик и его Готы разграбили Рим в 410 году. Сменявшие друг друга волны варваров-захватчиков уничтожали или сжигали то, что осталось от римских литературных произведений. На протяжении всего средневековья люди, такие как Поджио Браччолини из папского двора, делали кропотливые переводы сохранившихся документов и трудов классических времён. Сам Браччолини заново открыл многие произведения античности — классиков уровня Цицерона, Ювенала и Лукреция, так кто скажет, что какой-то другой давно забытый учёный не спас "Некрономикон" от вероятного забвения в разрушающихся сводах какого-нибудь готического монастыря или римской гробницы.

Теперь, заключил Венделл, эти ханжи из числа преподавателей и попечительского совета скрывают произведение искусства из нашего классического наследия, которое должно быть обнародовано для назидания и удовольствия людей во всём мире. Драйден знал, к чему приведут рассуждения Венделла. Он также предвидел, что скоро из жужжащей головы его товарища вылетит последняя пчела. Венделлу не потребовалось много времени и пива, чтобы предложить свой план.

Вопреки здравому смыслу Драйден согласился тайно пробраться в библиотеку вместе с Венделлом. Ночь была безлунной и облачной. Температура, всего около четырёх градусов выше нуля, гарантировала, что поблизости не будет никого, кто мог бы случайно стать свидетелем их ночных занятий. Им удалось проникнуть в библиотеку через незапертое окно в подвале и с помощью фонариков пробраться на второй этаж, где должны были находиться "Книги". Драйден был встревожен и готов был сдаться, когда обнаружил не просто запертую комнату, а дверь хранилища с кодовым замком. Венделл лишь заметил, что они должны быть благодарны за то, что здесь лишь один замок, а не сложное устройство с сигнализацией. Приложив ухо к замку, Венделл начал медленно вращать диск с цифрами. Сначала он повернул его по часовой стрелке, затем против часовой. Он повторил процедуру шесть раз. Затем Венделл встал, повернул ручку и потянул на себя дверь. Чудесным образом она распахнулась с протяжным, высоким визгом. Венделл вежливо отказался пояснить, где он приобрёл такие впечатляющие навыки взлома сейфов.

Оказавшись в хранилище, довольно большом помещении размером пятнадцать на десять футов, Драйден быстро нашёл стеклянный ящик, в котором хранился "Некрономикон". Он сомневался, что когда-нибудь сможет забыть запах, который исходил от пергаментных страниц, когда Драйден осторожно открыл книгу на середине. Это был запах как от мёртвого животного. Драйден осветил карманным фонариком строки, выполненные чёрными чернилами, которые за прошедшие века лишь слегка потускнели. Мысленно переведя средневековую латынь на английский, он начал читать вслух, чтобы Венделл тоже услышал, пока тот деловито метался по комнате, вытаскивая с полок всевозможные книги в кожаных переплётах и с железными застёжками, и складывая их в стопки посреди пола. Драйден прочитал около половины страницы, захлопнул книгу и воскликнул вслух:

— Петроний, твою мать! Это дерьмо не менее порнографично, чем Библия короля Якова, на что она и похожа.

Но Венделл его не слышал, а если и слышал, то предпочёл проигнорировать. Всё своё внимание он уделял заплесневелой книге, на потрёпанном корешке которой было написано "Unaussprechlichen Kulten". Он перелистывал страницы с таким выражением лица, что оно показалось Драйдену чем-то средним между шоком и безудержным ликованием. Теперь с Венделлом было не поговорить. Он нашёл свою тайну, окончательную тайну, от которой невозможно отступить, разве что в ужасе и безумии. Драйден вновь обратился к "Некрономикону" и окунулся в нечестивое сияние его отвратительных откровений о Древних, когда те правили первобытной Землёй. И вот они оба сидели, погружённые в кошмарный мир запретных знаний, загипнотизированные ужасом, содержащимся в книгах, когда ночной сторож заметил приоткрытую дверь хранилища и вызвал полицию.

Обвинения в краже со взломом были смягчены снисходительным судьёй до статьи о хулиганстве, но попечительский совет Мискатоникского университета настоял на немедленном отчислении Венделла и Драйдена. Однако было уже слишком поздно для порицания или наказания. И он, и Венделл вкусили запретных плодов и навсегда утратили вкус к интеллектуальным объедкам. Потребуется нечто большее, чем отчисление из университета, чтобы умерить этот аппетит.

* * *

Нервный скрежет снегоуборочной машины под его окном вывел Спенсера Драйдена из задумчивости. Он рассеянно смотрел в окно, где метель стремилась захватить улицы, загоняя всех, кроме самых решительных пешеходов, обратно в укрытие и тепло своих домов. Он сделал мысленную пометку, что нужно как можно скорее телеграфировать Венделлу. Драйден снова наполнил свой стакан и откинулся в кресле. Как всё прошло после того позорного эпизода?

* * *

В то время казалось, что все надежды на то, что он когда-нибудь станет архитектором, были разрушены до основания. Его семья сначала была потрясена, но постепенно смирилась: что сделано, то сделано. Влиятельные друзья отца добились его поступления в небольшой колледж в Нью-Гэмпшире, и после четырёх лет упорной учёбы он получил диплом. Два года спустя он получил докторскую степень. Джону Венделлу повезло меньше. Хотя он и пользовался титулом "доктор", Драйден не мог припомнить, чтобы тот когда-либо упоминал, где он завершил своё образование. Однако однажды Венделл говорил о том, что учился в Европе после инцидента в Мискатонике.

В одном Драйден был уверен: как и он сам, Венделл не мог забыть ту тёмную мифологию, разгадки которой были изложены в тех старых книгах, из-за которых они попали в такую переделку и едва не угодили в тюрьму. Через три года после того случая Драйден проводил летние каникулы в Нью-Йорке и при несколько мутных обстоятельствах приобрёл копию "Записок Фири о "Некрономиконе". Будучи в лучшем случае лишь туманным изложением оригинальной работы, заметки Фири лишь разжигали аппетит Драйдена к ещё более глубокому проникновению в удивительную историю Древних. Несмотря на непосильное бремя учёбы, Драйден поклялся узнать всё, что только возможно, о книге под названием "Некрономикон". Хотя это отнимало много времени, с помощью работы Фири и информации, собранной им в ходе собственных исследований, Драйден составил краткую историю "Некрономикона".

Книга называлась "Аль-Азиф" до её перевода на греческий язык в десятом веке Теодором Филетом, который переименовал её в "Некрономикон" или "Книгу мёртвых имён". Книга была написана арабским мистиком, поэтом по профессии, по имени Абдул Альхазред, который жил во время правления Марвана Второго, последнего халифа династии Уймайядов. Принято считать, что "Некрономикон" появился около 730 года н. э., хотя эта дата является чисто условной. Если какие-либо записи о первом появлении книги и существовали, то они, скорее всего, были утеряны или уничтожены в ходе насилия и кровопролития, которые опустошили землю, когда Аббасиды пришли из Персии, чтобы захватить трон Марвана Второго, который управлял далёкой исламской империей из своего дворца в Дамаске. Об этой книге мало кто вспоминал, пока Аббасиды, претендующие на происхождение от дяди Мухаммеда, были заняты распространением Ислама. Однако после укрепления своей власти Гарун аль-Рашид обратил своё внимание на искоренение всех еретических сочинений Альхазреда.

Через сто лет после того, как был сделан греческий перевод, православная церковь начала целенаправленную борьбу за уничтожение "Некрономикона". Несмотря на конфискацию и сожжение всех известных копий, "Некрономикон" всплыл спустя два столетия, когда Олаус Вормиус перевёл один из сохранившихся греческих текстов на латынь. Прошло менее четырёх лет, прежде чем Римская церковь осознала развращающее, всепроникающее влияние этой книги, и папа Григорий IX возобновил гонения, которые стали синонимом истории этой книги. Сообщается, что Фома Аквинский сказал, что "Некрономикон" мог быть написан только Сатаной в обличье Отца Лжи в попытке подорвать учение Христа". После папской буллы Иннокентия VIII доминиканские инквизиторы и авторы печально известного "Молота ведьм" Генрих Крамер и Якоб Шпрингер якобы изъяли копию издания "Чёрной Буквы" и публично сожгли её в Кёльне. В Кастилии Великий Инквизитор Томас де Торквемада приговорил некоего Пабло д'Эше и неизвестного мусульманского астролога к аутодафе за "торговлю с теми низшими дьяволами, о которых говорится в книге языческого колдуна Альхазреда".

Так продолжалось более тысячелетия. Различные издания "Некрономикона" переводились, распространялись, осуждались, запрещались и, наконец, сжигались, часто вместе со своими владельцами. Но теперь, во второй половине двадцатого века, когда мы больше не сжигаем то, что нас огорчает или пугает, "Некрономикон" и подобные ему книги надёжно спрятаны от любопытных, пытливых глаз.

Во время изучения книги Фири Драйден наткнулся на строки, в которых говорилось о Зелье Тахель, и заявления о его свойствах показались ему захватывающими. Драйден читал об этом и других зельях раньше в странном небольшом труде алхимика Франца Джута "Эликсир пророков", где оно упоминается как "Ключ Поэта". Узнав о сходстве между рассказами Джута и Фири, Драйден решил выяснить, как изготавливается Зелье Тахель. Однако у Фири была обескураживающая привычка обходить стороной или полностью игнорировать то, что больше всего интересовало Драйдена. Он был характерно немногословен в отношении Зелья Тахель и сообщил только следующее:

"Альхазред упоминает состав, называемый Зельем Тахель. Это препарат из различных химических веществ, который принимается внутрь и позволяет человеку в состоянии сна, а в редких случаях и телесно, посещать те места, где в прошлом обитали Древние и их слуги, и где они обитают сейчас. Принимающий зелье должен тщательно подготовиться к этому и полностью осознавать, что "Те, кто охраняет Путь", попытаются помешать его мирному возвращению. Написано, что иногда "Они" позволяют путешественнику вернуться, казалось бы, невредимым, но в сильно изменённом виде, так что даже самые близкие родственники могут его не узнать".

Перспектива побывать в этих окутанных легендами краях заставляла разум Драйдена трепетать, а кровь, казалось, кипела в его жилах. Увидеть такие места, как Плато Ленг, Чёрное Озеро Хали, Кадат в Холодной Пустыне; пронзить завесу тайны, окружавшую забытые Цимму-Лкку, Шамбалу, затонувший Р'льех и потерянную Валузию; узнать тёмные секреты туманной Туле и великолепного Нуминора из кельтских мифов; ради этого стоило рискнуть своей бессмертной душой. Любой индивид, рассуждал Драйден, который не готов пойти на определённый риск в осуществлении своей мечты, не имеет права называть себя человеком. Такие вещи, как Эликсир Тиккун, звёздные камни Мнара и различные оккультные символы, при правильном использовании позволят Драйдену значительно снизить негативные последствия. Человек, который вообще не рискует, — трус, но тот, кто не минимизирует опасность в меру своих возможностей, — проклятый дурак.

Драйден начал обширные поиски тех сочинений, которые в определённых эзотерических и закрытых кругах стали называть "Апокрифическими книгами", и Драйден считал это название вполне подходящим. Их так назвали потому, что они якобы раскрывают — либо посредством туманных метафизических спекуляций, либо, в некоторых случаях, шокирующих деталей — ключи к существованию, истории и проявлениям древней расы разумных внеземных существ, которые правили Землёй за миллиарды лет до того, как этот хрупкий и быстротечный вид Homo Sapiens осмелился провозгласить себя хозяином мира. Большинство авторитетов согласны с тем, что оккультный учёный и известный натуралист граф д'Эрлетт был первым, кто назвал этот противоречивый свод преданий "Мифами Ктулху". Хотя эти существа, называемые Древними, были изгнаны или заключены в тюрьму Старшими Богами, о которых практически ничего не известно, они терпеливо ждут, мечтая о том времени, когда они возобновят своё господство над этим миром. Дегенеративные культисты поддерживают поклонение Древним и лихорадочно и бессовестно работают, чтобы сохранить в тайне страшные ритуалы и могущественную магию своих изгнанных и дремлющих хозяев.

Прежде чем решиться на использование Зелья Тахель, Драйден должен был досконально изучить историю, изложенную в этих книгах. Но он ещё не знал, что это за "разнообразные химические вещества", из которых получается зелье.

Те немногие книги, которые он находил и за которые платил непомерные суммы, как правило, были либо плохо переведены, либо так сильно сокращены, что их невозможно было понять. Издание "Безымянных Культов" от "Гоблин Пресс" имело оба этих недостатка. Его деньги были бесплодно потрачены на эту покупку. Не менее разочаровывающими оказались "Фрагменты Сен-тон-Цзе" и "Заклинания Тмар-Мяо", которые Драйден получил в виде микрофильмов из Британского музея; первые были написаны на непонятном и загадочном, архаичном китайском диалекте, вторые — линейными иероглифами, представляющими Р'льехский язык. Врождённое упорство Драйдена раз за разом побеждало растущее чувство бесполезности его поисков, и он с надеждой продолжал работу.

Потребности его профессии не позволяли Драйдену уделять столько времени, сколько ему хотелось бы, поискам неуловимого Зелья Тахель, но три года назад произошло событие, которое заставило Драйдена поверить, что он неумолимо приближается к завершению своих поисков.

Находясь в Нью-Йорке на церемонии открытия спроектированного им жилого комплекса, он столкнулся с Джоном Венделлом, который проезжал через город, направляясь в Европу. Они предались безудержному приступу ностальгических воспоминаний о "старых добрых временах" в Мискатоникском университете, а затем Драйден узнал, что Венделл последние несколько лет также был занят изучением тайн Великих Древних. Венделл осторожно рассказал Драйдену об эксперименте, свидетелем которого он был в Швеции, который, к его удовлетворению, доказал, что "Мифы" являлись не мифом, а реальным фактом. Он заверил Драйдена, что, несмотря на некоторые пробелы и парадоксы в различных работах, посвящённым "Мифам", основные знания о них были записаны достаточно точно смелыми или же глупыми исследователями.

Венделл тоже встречал упоминание о Зелье Тахель, но знал о нём как о "Ключе Поэта". Венделл объяснил, что Альхазред не мог посетить все места, о которых он писал в "Некрономиконе", и узнать все те странные вещи в течение одной, в его случае короткой, жизни. Поэтому он определённо нашёл какой-то короткий путь. Единственная загадочная ссылка на Зелье Тахель в "Некрономиконе" показала, что это был за короткий путь, и таковым являлось не что иное, как наркотик, расширяющий сознание. Джут знал о нём, но либо не хотел, либо не мог рассказать о способе его изготовления. Драйден с тревогой вспомнил главу в "Жизни алхимиков" Гамильтона, где рассказывалось о смерти голландца. Джут стоял в толпе и наблюдал за въездом Луи Наполеона в Гаагу, когда необъяснимым образом воспламенился и умер. Гамильтон предположил, что Джут, возможно, планировал убить ненавистного Наполеона, когда изготовленное им зажигательное устройство сработало раньше времени. Но это как-то было не характерно для тихого и скромного алхимика, и даже Гамильтон признал, что это довольно надуманная теория.

К моменту отъезда из Нью-Йорка Драйден не только восстановил дружеские отношения с Джоном Венделлом, но и приобрёл ценного партнёра в поисках Зелья Тахель. Это было партнёрство, которое, по мнению Драйдена, должно было оказаться выгодным для них обоих. За годы, прошедшие после Мискатоника, Венделл приобрёл обширную и впечатляющую эрудицию в Преданиях о Старших Богах, и такой союзник был незаменим. Драйден был уверен, что успех неизбежен.

Следующие шесть месяцев Драйден почти всё время проводил, наблюдая за строительством собственного дома в Блумингбурге, штат Нью-Йорк, небольшой деревушке, расположенной под холмами Вурстборо. Только через неделю после завершения строительства дома, когда Драйден уже был занят переездом, он получил весточку от Венделла. В письме первого класса лаконично говорилось лишь о том, что он нашёл часть формулы в неполной копии "Некрономикона", принадлежащей Исфаханскому университету в Иране. Теперь он отправился в Национальную библиотеку в Париже, чтобы попытаться получить разрешение на ознакомление с их бесценной копией текста Олауса Вормиуса.

Прошло ещё несколько месяцев, прежде чем Драйден вновь получил вести от Венделла. Его попытки получить доступ к "Некрономикону" в Париже не увенчались успехом, но там он завязал знакомство с чрезвычайно учёным австрийцем, который оказался достаточно отзывчивым, чтобы предоставить в распоряжение Венделла свою коллекцию редких книг по оккультизму. Этот человек, как оказалось, был основателем и руководителем оккультной ложи недалеко от Инсбрука. Хотя Венделл вежливо отклонил предложение о членстве, они расстались на дружеских условиях, Венделл собрал много интересной, хотя и не особенно полезной информации. Теперь он собирался в Рим, где надеялся найти в библиотеке Ватикана любопытный средневековый трактат о лекарственных травах.

Драйден не бездействовал во время поездок Венделла по Европе и активно занимался собственными исследованиями. Он приобрёл за немалые деньги часто обсуждаемый, но редко встречающийся, тонкий сборник стихотворений Джастина Джеффри "Люди Монолита" и его малоизвестный, ещё более редкий сборник-компаньон "Алые руны и другие стихи", посмертно опубликованный нью-йоркским издательством "Химера".

Ни в одном из сборников не было обнаружено никаких важных подсказок, но Драйден был заинтригован выбором Джеффри темы, которая удивительным образом совпадала с его собственными исследованиями. Он был поражён вариациями тем, техники и образов, которые отличали каждое из стихотворений. Если бы Драйден не был знаком с репутацией Джеффри, он мог бы предположить, что дюжина разных поэтов с незаурядными способностями написали по два-три стихотворения и опубликовали сборники под общим псевдонимом. Одна строфа из стихотворения во второй книге привлекла внимание Драйдена. Он не мог избавиться от тревожного чувства, что это было своего рода предупреждение, исходящее от пера молодого человека, нагрузившего чувствительный ум Драйдена до предела сотрясающими землю намёками на тёмные вещи, которые никто не должен пытаться постичь. Строки были следующими:

Пройди сквозь пламя, которое не горит,

(Но, тем не менее, оставляет шрамы!)

И молись, чтобы не возвращаться;

Ибо станешь худым и мертвенно бледным

Для тех, что любили тебя!

Они отвернутся со слезами на щеках

От того, кто бормочет, но не может говорить.

Остерегайся прикасаться к источнику сна,

Ибо те, кто вернётся, могут лишь дрожать… и кричать.

После этого Драйден избегал читать Джеффри, потому что безотчётная нервозность охватила его на несколько часов после того, как он просмотрел два сборника стихов. Стиль этого человека, как он вынужден был признать, ставил его в один ряд с По, Бодлером и Ченовом. Общий эффект от его произведений был непревзойдённым, особенно в свете физических и психических реакций самого Драйдена.

От канадского корреспондента Драйден узнал об эксцентричном затворнике, который жил в Монтерее. Этот учёный, поскольку он был человеком обширных и необычных познаний, по слухам, путешествовал и жил во многих экзотических, а зачастую и опасных местах, разыскивая в мире знания о "днях до людей". Говорили, что он лично беседовал с теми вечными тибетскими мудрецами, чей долг — охранять секреты Девяти Неизвестных от обычного человечества. Ходили также слухи, что этот учёный действительно владел копией "Китаб Расул аль-Акбарин".

Драйден писал ему более полудюжины раз, прежде чем получил ответ. Письмо было лаконичным и деловым. Учёный был готов ответить на два вопроса Драйдена как можно более честно и кратко. Его единственным условием было, чтобы Драйден перестал досаждать ему после ответа на эти два вопроса. Он туманно намекнул на неприятные последствия, если Драйден будет надоедать ему в дальнейшем нежелательной корреспонденцией.

Готовность калифорнийца к сотрудничеству была гораздо больше, чем Драйден смел надеяться. В Европе Венделл упёрся в кирпичную стену и никак не мог решить, какой новый путь ему выбрать. Он пришёл к удручающему выводу, что вероятно ему вновь придётся проникнуть в запертую комнату в библиотеке Мискатоникского университета. Но последнее развитие событий, вероятно, исключило такие отчаянные действия.

Вдохновение и энтузиазм Драйдена были быстро разрушены тем же днём в результате инцидента, который поставил его лицом к лицу с мрачной реальностью. А реальность его ситуации заключалась в том, что он ступал по очень опасной почве.

Звонивший, отказавшийся назвать своё имя, зловеще предупредил Драйдена, чтобы он был осторожен, дабы некоторые несимпатичные стороны не узнали о его вмешательстве в дела, которые его не касаются. Перед тем как повесить телефонную трубку, анонимный голос произнёс последнее предложение. Предложение на каком-то гортанном языке, синтаксис и интонация которого казались невероятно неподходящими для произнесения человеческими голосовыми связками. Драйден понятия не имел, что означают эти слова, но он знал, на каком языке они были произнесены, и вместе с этим знанием пришло осознание всех последствий телефонного сообщения. Он читал об этом языке в громоздко озаглавленной книге выдающегося доктора Лабана Шрусбери, а также в "Затерянных мирах древнего Тихого океана" Кормана. Разве он сам не владел микрофильмом с записью заклинаний Тмар-Мяо? Там тоже был Р'льехский, и на нём говорили порождённые морем ихтиозные слуги бесконечно злобного ужаса со звёзд, Ктулху. Руки Драйдена дрожали, когда он пытался налить себе бренди.

* * *

Прошло не так уж много времени, прежде чем кусочки головоломки начали медленно, но верно вставать на свои места. В ответ на запрос Драйдена о последнем недостающем ингредиенте Зелья Тахель учёный-затворник из Монтерея прислал письмо, содержащее только одно напечатанное предложение и нацарапанное ручкой сообщение. Первое было цитатой из Альхазреда, которая, по мнению Драйдена, могла быть дословно скопирована только из полной и неотредактированной копии "Некрономикона". Сразу под цитатой было нацарапано простое сообщение: "Будьте осторожны или вам придётся заплатить высокую цену!" Слова из книги араба были следующими:

"Зелье Тахеля не будет полным и действенным без Исбаны, которая приносит людям сны о местах, которые существовали, местах, которые есть сейчас, и местах, которые будут, и о всех местах, которые Они посещали".

С вновь вспыхнувшими амбициями после получения последней подсказки от своего неохотного информатора на западном побережье Драйден приступил к исследованию с кропотливой скрупулёзностью. Он проверял, перепроверял и снова проверял, пока не убедился, что слово "Исбана" не имеет в архаичном арабском языке иного значения или определения, кроме его строгого буквального перевода — "шпинат".

Драйден был слегка озадачен, обнаружив, что долгожданным ингредиентом оказалось такое обычное растение, как шпинат, но он не терял времени и приступил к следующему и, как он надеялся, последнему этапу поисков "Ключа Поэта": Зелью Тахель. Он обшарил местные библиотеки в поисках текстов по ботанике и нанял местного химика-исследователя, чтобы тот провёл серию тестов на всех видах рода Chenopodiaceae — известного в народе как семейство гусиных лапок из-за перепончатой структуры листьев — с целью выделить то, что, скорее всего, являлось наркотическим экстрактом. Это была бесплодная, утомительная и, по мнению озадаченного молодого химика, бессмысленная работа. Читая его отчёт, Драйден с унынием понял, что ни в одном из растений не было ни малейшего следа какого-либо вещества, которое могло бы понадобиться для изготовления Зелья Тахель.

Не имея возможности связаться с Венделлом и даже не зная, где именно тот находится, Драйден был вынужден бросить свою неотложную архитектурную работу и улететь в Англию. Более двух недель он бродил по величественным залам Британского музея. С часа открытия и до самого закрытия музея Драйден просматривал объёмную коллекцию средневековых арабских медицинских и алхимических текстов, написанных такими историческими личностями, как Авиценна, Халид ибн Джазид и Коста бен Лука. И вновь он лишь безуспешно потратил время. Его не утешал тот факт, что он стал хорошо разбираться в более теневых и неясных закоулках науки.

Драйден вернулся в Штаты одержимым и озлобленным человеком. Его мысли были сосредоточены только на "Ключе Поэта". Перед ним открывались бескрайние просторы времени и пространства. Он вспомнил творческий гений Кольриджа, когда тот написал "Кубла Хана" под воздействием лауданума; некромантические фантазии, возникшие в измученном мозгу Эдгара По под влиянием алкоголя и опиума; Де Квинси, Россети, Кроули и бесчисленное множество других — все они достигли золотых вершин гениальности, потому что заглянули за пределы пустоты и увидели… нечто иное. Но никто из них не обладал "Ключом Поэта". Если бы этот эликсир открыл ему глаза, Драйден стал бы более великим человеком. Он бы построил сооружения, которые превзойдут пирамиды… превзойдут само человечество.

Только через шесть месяцев Драйден случайно вышел на след неуловимой Исбаны. Проводя несчастный дождливый день в своём доме в Блумингбурге, Драйден случайно взял в руки один из учебников по ботанике, который он привёз домой из Англии. Это было изнурительное исследование Альберта Фрика "Флора Анд". Фрик читался гораздо легче многих своих коллег и современников благодаря юмористическим остротам и анекдотам с научными наблюдениями, представляющими бесценную ценность для любого изучающего данный предмет. Именно в этой незаслуженно забытой работе Драйден наткнулся на строки, которые возродили его веру в успех. В книге сообщалось следующее:

"В горной деревне Муиксль, Боливия, я обнаружил, что местные индейцы Аймара имеют привычку жевать лист, напоминающий обычный шпинат (Spinachia oleracea). В этой местности он является привычным и широко распространённым заменителем листьев какао, которые уроженцы других Андских регионов жуют из-за их наркотического эффекта. Этот шпинат Аймары называют "токкиль", и по результатам беглого исследования, которое я провёл, я бы назвал его гораздо более сильным наркотиком, чем листья какао. Я считаю, что это растение содержит алкалоид, который при употреблении в небольших количествах вызывает иллюзорное чувство удовлетворения и восторга. В больших количествах он является мощным галлюциногенным средством, не похожим на псилоцибин из кактуса пейот. Находясь под воздействием этого галлюциногена, некоторые Аймары, страдающие физической зависимостью от него, утверждают, что посещают богов на небесах".

Драйден был потрясён этой внезапной подсказкой на его невысказанные молитвы, и чуть не упал со стула. Когда его первоначальное удивление прошло, он вскочил на ноги, закричал, как безумный, и начал бешено танцевать. Прошло немало времени, прежде чем его безумная радость уступила место сдерживающему влиянию разума и воли. Драйдену предстояло ещё многое сделать, прежде чем он понял, что это не отвлекающий манёвр. Но он знал, что это маловероятно. Христос! Названия были настолько похожи — Зелье Тахель Альхазреда и "Токкиль" Аймаров, а их галлюциногенные эффекты настолько совпадают, что это не может быть случайностью. А как же туземцы Анд, утверждающие, что они встречались с "богами на небесах"?

Драйден ждал слишком много лет и пережил слишком много разочарований, чтобы считать терпение добродетелью, достойной восхищения. Он нашёл адрес издателей книги Фрика и отправил им специальное письмо с просьбой сообщить ему адрес этого путешественника и автора. Почти сразу же по почте пришло известие о том, что Фрик умер от болезни лёгких в своём доме в Кейптауне, Южная Африка, почти два года назад. Но, учитывая интерес Драйдена к "Токкилю", ему дали адрес отца Джозефа Граттере, учёного-иезуита, который проводил испытания этого растения в Боливийском институте по исследованию лекарств и химических веществ в Кечотоксиле, пригороде Ла-Паса.

Драйден немедленно связался с отцом Граттере, и менее чем через два месяца получил по почте большой деревянный ящик. Он был адресован Бедфордскому обществу ботанических исследований, на имя доктора Спенсера Драйдена, директора по исследованиям. Драйден тихонько рассмеялся про себя, вспомнив наспех созданное общество, единственным членом которого являлся лишь он один. Это была рискованная уловка, учитывая нью-йоркские законы о наркотических веществах, но, конечно, "токкиль" ещё не был запрещён. Несомненно, добрый иезуит был бы очень шокирован, если бы ему стало известно о том, какие исследования намерен проводить доктор Спенсер Драйден.

II

Бродяга в лохмотьях удерживал края потрёпанного воротника в тщетной попытке защититься от безжалостного холода. Мутно-зелёное горлышко бутылки дешёвого вина неуверенно выглядывало из потёртого заднего кармана — замена огня для бедняка в ветреную погоду. Шатаясь от двери к двери, бродяга постоянно останавливался, чтобы вытряхнуть воду из ботинок, которые, как и их владелец, когда-то знали лучшие времена.

Одинокая снежинка бесцельно пролетела сквозь резкий белый луч уличного фонаря и опустилась в грязно-серую слякоть, покрывшую потрескавшийся и разбитый тротуар. По пустынной улице проносился леденящий душу ветер, напевая заунывную панихиду по заброшенным и сгоревшим домам, что безмолвно стояли на страже мёртвой декабрьской ночи. Кирпичные скелеты служили немым и трагическим свидетельством некогда процветающего и дружелюбного района, который теперь был лишён всякой надежды на спасение, как и жалкая фигура, бредущая по его тёмным улицам.

Бродяга нашёл временное убежище от пронизывающего ветра и обжигающего холода в почерневшем и заброшенном продуктовом магазине. На самом деле внутри здания было не теплее, чем на улице, но, по крайней мере, ветер не мог проникнуть в это место, окутанное тенью. Присев на корточки, бродяга ожесточённо растирал онемевшие руки, прежде чем дотянуться до бутылки. Он тихо выругался под нос, увидев, как мало осталось драгоценной жидкости. Грязная левая рука пошарила в кармане и извлекла металлическое содержимое… сорок семь центов! Бродяга снова выругался, на этот раз более громко, пересчитав все свои земные богатства. Одна слезинка скатилась по его немытой щеке и исчезла среди щетины на подбородке. Он осторожно положил свои деньги обратно в карман, служивший ему сейфом. Ветер снаружи завывал жуткие песни. Бродяга проглотил последний глоток вина, позволив ему на мгновение задержаться на языке, давно потерявшем способность различать тонкие вкусовые оттенки. Выбросив пустую бутылку в грязную канаву за пределами своего убежища, бродяга улёгся, чтобы дождаться мрачного рассвета и счастливой перспективы горячего завтрака на кухне Армии Спасения. Он не слышал шагов подкравшейся сзади фигуры и не почувствовал боли, когда игла шприца вонзилась ему в спину, быстро лишив его сознания.

Высокий мужчина, одетый во всё чёрное, перешагнул через бесчувственное тело и вышел на улицу. Он с довольной ухмылкой наблюдал, как чёрный "Мерседес" обогнул угол и осторожно приблизился к нему. Когда автомобиль остановился рядом с ним, водитель вышел, отрывисто кивнул, и оба мужчины вошли в тёмный магазин. Оттуда они вынесли не сопротивляющегося человека, которого аккуратно положили на заднее сиденье автомобиля. Машина отъехала от бордюра и скрылась в мерцающей ночи.

Чуть более двух часов спустя "Мерседес" был благополучно припаркован в гараже большого нео-георгианского дома, который Спенсер Драйден построил для себя в Блумингбурге. Оба похитителя сидели, потягивая из бокалов небезызвестный дорогой бренди. Напряжённое молчание выдавало их тревогу и вину за совершение поступка, к которому они не были приспособлены ни убеждениями, ни воспитанием. Мужчина пониже ростом, Джон Венделл, едва мог скрыть дрожание рук, которые грозили в любой момент пролить бренди ему на колени. Драйдену огромным усилием воли удавалось сохранять внешнее спокойствие, хотя его бурные эмоции опровергали внешнее хладнокровие. Используя обе руки, Венделл наконец сумел осушить свой бокал и нарушил тишину.

— Я действительно не могу в это поверить, знаешь ли! Я имею в виду, что мы опустились до уровня обычных преступников… Похитителей!

— Fiat experimentum in corpore vili! — пробормотал Драйден.

— Что? — спросил Венделл, и озадаченное выражение появилось на его лице. — Что, чёрт возьми, это значит?

— Древнее латинское изречение, — ответил Драйден, пристально глядя на своё искажённое отражение на дне бокала. — Оно означает просто: "Пусть эксперимент будет проведён на бесполезном теле". Разве не это мы собираемся сделать?

Венделл достаточно успокоился, чтобы наполнить свой бокал, не проливая бренди мимо. После нескольких глотков он произнёс с явным оттенком грусти в голосе:

— Теперь мы играем в Бога! Неужели всё так и должно быть?

Драйден ответил мягким, хорошо отрегулированным тоном, хотя и отчаянно пытался сохранить контроль над собой. Рационализация давалась ему легко — так и должно было быть, когда он прекрасно знал, что для их сегодняшнего поступка нет законных оправданий.

— Ты не хуже меня знаешь, что нам нужен подопытный пациент, прежде чем мы осмелимся использовать Тахель самостоятельно. Ты также знаешь, что подобные вещи должны делаться тайно; люди склонны неправильно понимать поступки такого рода. Ты помнишь случай, который привёл доктора Реймора на каторгу в Лионе сразу после войны? Эти узколобые имбецилы уничтожили дело всей жизни великого человека. Ты хочешь, чтобы вся наша работа пошла насмарку? Ты хочешь, чтобы я выступил перед публикой и объявил, что мы экспериментируем с наркотиком, расширяющим сознание, по сравнению с которым ЛСД покажется кофеином? Ты думаешь, невежественная мелкобуржуазная публика готова к Ключу Поэта?

Венделл не пытался ответить. Он напряжённо думал о том, что, возможно, было ужасной ошибкой заводить эксперимент так далеко. Одно дело — рискнуть самому или даже попросить кого-то рискнуть за тебя, если это будет добровольно, но похищать человека и заставлять его участвовать в сомнительных опытах было хуже, чем преступление — это было безумием.

Драйден поднялся с кресла и без единого слова направился к лестнице. Венделл не заметил его ухода, пока Драйден не повернулся на первой ступеньке и не произнёс:

— Мы начинаем завтра! Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать сейчас, Джон. Ключ у нас есть, осталось только открыть дверь. Я верю, что всё сложится хорошо. Спокойной ночи!

То, как Драйден медленно поднимается по лестнице и исчезает из виду в полумраке второго этажа, напомнило Венделлу фильм, который он когда-то смотрел. Возможно, Хичкока… а может, Полански. Он выкинул эту сцену из головы и обратился к бутылке бренди на столе. Даже с искусственным расслаблением от алкоголя прошло много часов, прежде чем Венделл погрузился в сон.

Они приступили к работе рано утром следующего дня. Драйден отсчитал 380 зёрен основного вещества из Исбаны и без особого труда изготовил Тахель — по крайней мере, он надеялся, что это было Зелье Тахель. Получившийся продукт представлял собой густую, липкую, зелёную субстанцию и источал тошнотворную вонь, как мёртвая туша животного, пролежавшая несколько дней под палящим солнцем. Запах был настолько сильным, что Драйден и Венделл отступили в сад, чтобы вдохнуть чистый холодный воздух.

Они обсуждали, как ввести Тахель в организм своего подопытного. Драйден отметил, что Франц Джут утверждал, что Тахель растворим в большинстве жидкостей, и предложил поместить небольшое количество препарата в стакан с красным вином, чтобы он растворился, если возможно, и дать выпить эту смесь изголодавшемуся по алкоголю бродяге. Венделл согласился.

Накануне вечером Драйден дал подопытному сильное успокоительное, и его действие не ослабевало почти двенадцать часов спустя. Венделлу пришлось практически на руках нести невменяемого бродягу в подвальную комнату, которую Драйден спроектировал и построил с единственной целью — удовлетворить свои амбиции.

Драйден знал о неизбежной гибели, которая постигла Халпина Чалмерса, когда тот пренебрёг необходимыми мерами предосторожности перед своей безрассудной авантюрой. Не то чтобы Драйден знал наверняка, что Чалмерс получил Ключ Поэта, но такая возможность существовала. Однако он точно знал, что Чалмерс пытался подобным образом нарушить законы и естественные барьеры, регулирующие ограниченное представление человечества о пространстве, времени и… внешнем мире.

В подвале у Драйдена не было ни одного прямого угла. Даже пол был изогнут, хотя для глаз и органов чувств кривизна была настолько незначительной, что никто не мог её заметить. Все углы, как на полу, так и на потолке, скруглялись. Комната имела пять стен и пятиугольную форму. Это практическое предубеждение против прямых углов распространялось и на единственный предмет мебели в комнате — надувное пластиковое кресло в стиле, ставшем популярным в последние несколько лет. Пока Венделл усаживал подопытного в кресло, Драйден занимался последними приготовлениями для эксперимента.

По неровному кругу вокруг кресла он разложил пятиконечные камни, найденные в заброшенной деревне в Мауке. Промежутки между камнями он окропил Эликсиром Тиккун из маленького серебряного кувшина. Эликсир был взят из источника святой воды в римско-католической церкви Богоматери Успения в Мидлтауне. Синим мелом Драйден начертил дюжину или около того эзотерических символов, которые составляли защитный ритуал из формул Кран-Веля. Ближе к центру круга он написал традиционные иудео-христианские слова силы: Адонай, Шаддай, Элохим, Саваоф и Тетраграмматон.

Убедившись, что всё готово, Драйден налил смесь Тахеля и вина в большой оловянный кубок и поднёс его к губам ничего не подозревающего субъекта. Тот шумно сглотнул, и тонкая струйка поганого варева потекла по подбородку алкаша и попала на его грязную рубашку. Несколько секунд он яростно кашлял, а затем его тело расслабилось. Драйден и Венделл сидели на полу: первый внимательно следил за каждым движением испытуемого, а второй что-то сосредоточенно писал в блокноте.

Дыхание субъекта было глубоким и регулярным, что создавало впечатление, будто человек находится в глубоком сне, а не в каком-то химически вызванном трансе. Пятнадцать минут прошли без каких-либо событий. Но вдруг без предупреждения испытуемый резко выпрямился в кресле, его глаза широко раскрылись, дыхание стало учащённым. Затем он начал дико молотить воздух руками, словно бился о какой-то невидимый барьер. Драйден вскочил на ноги, готовый силой удержать субъекта, если тот попытается выйти за пределы круга. Но эти движения бродяги прекратились также неожиданно, как и начались. Испытав потрясение, Драйден и Венделл продолжили наблюдение.

Прошла ещё четверть часа без каких-либо происшествий. Затем подопытный вновь задёргался, но не так сильно, как в первый раз. Почти во всех отношениях его поведение выглядело таким же странным.

Казалось, прошло несколько часов, хотя на самом деле — не более десяти минут, прежде чем началось что-то серьёзное. Субъект начал говорить. Сначала бессмысленные обрывки. Воспоминания и обрывки разговоров. Названия мест и имена людей из юности бродяги. А потом среди безнадёжно путаных слов, которые потоком лились из уст субъекта, стала проступать какая-то пугающая связность.

— … Я… в этом месте… Боже мой!.. Я… в аду… эти существа… это должно… под морем… могу слышать это… пение… ко мне… пение… зовут меня… Р'льех… называют Р'льех… чёрная слизь… как здания… они называют его Р'льех…

Драйден почувствовал, как по его позвоночнику пробежала электрическая искра. Венделл пытался заговорить, но, похоже, не мог найти нужных слов. Наконец Драйден поднялся на ноги и начал задавать вопросы.

— На что это похоже? Ответь мне, парень, на что похожа архитектура?

Время тянулось медленно. Секунды проходили как целая жизнь. Только тяжёлое дыхание испытуемого было слышно в атмосфере, наполненной тихим ожиданием. Затем…

— Башни повсюду… не видно, где они заканчиваются… грязь повсюду… большие… как небоскрёбы… покрытые водорослями… гигантские гробницы…. Он в гробнице…

— Кто он? — спросил Драйден, бросив торжествующий взгляд на Венделла.

— Тот, кто видит сны! — последовал загадочный ответ.

— Как его зовут? — вскричал Драйден, в его голосе слышались нотки раздражения.

— Он знает, что я здесь. Он чувствует это. Вот они. Они видели меня.

Глаза субъекта ужасно выпучились, как будто они напрягались, чтобы выпрыгнуть из своих глазниц. На висках и лбу бродяги опасно выделялись непрерывно пульсирующие вены. Драйден услышал, как Венделл пробормотал что-то о том, что субъект выглядит так, будто у него вот-вот случится инсульт.

— Кто… они? — требовательно спросил Драйден.

— Слуги Дагона. Они из глубин, которые ждут того, кто видит сны.

— Кто ждёт? Как, чёрт возьми, его зовут? — закричал Драйден, хотя уже знал ответ.

— Они поют о нём… они хотят… чтобы я присоединился… к ним в пении… Восхвалять его… разве вы не слышите… они зовут меня… ради любви к Богу… Нет!.. Нет!..нет богов, кроме Древних… придёт время… как и прежде… Пх'нглуи мглв'наф Ктулху Р'льех вгах'нагл фхтаган!..

Последняя варварская строка, с её совершенно нечеловеческим синтаксисом и грубым оскорбительным произношением, поразила Драйдена с силой удара кувалды. Полная чужеродность этой фразы и так вызывала тревогу, но манера, в которой она была произнесена, придала ей ещё больший ужас. Драйден и раньше слышал, как кто-то говорил в таких же экстатических, почти религиозных тонах. Но тогда голос принадлежал молодой женщине на собрании возрожденцев, которая считала себя излеченной от злокачественного рака благодаря заступничеству целителя веры, это не было голосом одурманенного алкоголика, находящегося в нечестивом общении с подводными рабами зловещего, внеземного разума.

Субъект, казалось, уснул, и Драйден был уверен, что действие Тахеля прошло. Венделл написал ещё несколько строк в своём блокноте, а затем порылся в куртке в поисках карманных часов, которые всегда носил с собой. Он отметил время в журнале.

— Ровно сорок девять минут, как он принял Тахель, — провозгласил Венделл.

— Что ж, мы не получили каких-то конкретных знаний, но мы убедились, что Ключ эффективен. Это самое важное.

— Сколько Исбаны ты использовал? — спросил Венделл, поднимаясь на ноги.

— Только десять зерён. Это оставляет нам более трёх четвертей унции, а я переработал только горсть.

— Что насчёт нашего друга? — поинтересовался Венделл, жестом указывая на неподвижного человека в кресле.

— Мы вернём его наверх, в комнату, в которой он был прошлой ночью. Там нет телефона, а дверь запирается снаружи. Когда он проснётся, ты зайдёшь и сообщишь ему, что он был найден без сознания полицией и доставлен сюда для лечения. Скажешь ему, что это частная клиника и он находится здесь, чтобы принимать лекарство. Это самое подходящее объяснение.

— Мне это не нравится, Спенс. Мне это ни капельки не нравится, — пожаловался Венделл.

* * *

На следующее утро Драйден проснулся с пульсирующей головной болью. Скорее всего, её вызвало неумеренное количеством бренди, которое он выпил накануне вечером с Венделлом. Но его также беспокоило отношение Венделла к их эксперименту, и это ничуть не облегчало боль Драйдена. Становилось всё более очевидным, что у его партнёра проявляются все симптомы классического случая трусости. Драйдену следовало прояснить свою позицию, отступать было уже поздно. Вся эта история произошла потому, что любопытства Венделла хватало на трёх человек, а теперь он вдруг стал подчиняться капризным призывам своей совести. Драйден проглотил две таблетки аспирина и понадеялся, что головная боль пройдёт до того, как настанет время для второго эксперимента с Ключом Поэта.

Он нашёл Венделла внизу, очевидно, ничуть не пострадавшего от вчерашних излишеств. Более того, казалось, что Венделл пребывает в нехарактерно приподнятом настроении. Драйден искренне надеялся, что его друг преодолел угрызения совести. Сердечно поздоровавшись с Драйденом, Венделл сообщил ему, что субъект вполне здоров и искренне убеждён, что находится в больнице. В качестве меры предосторожности Венделл использовал вымышленное имя, когда представлялся, и посоветовал Драйдену сделать то же самое.

После завтрака из бекона, яиц и чёрного кофе они спустились в причудливо оформленную подвальную комнату, где их ждал субъект, не подозревающий, какую роль он играет в плане Драйдена и Венделла. Он сидел, как и прежде, в надувном кресле и с недоумением посмотрел на них, когда те вошли.

Венделл самым спокойным и уверенным голосом представил Драйдена:

— Сэр, я хочу познакомить вас с доктором Льюисом Норманом. Он отвечает за нашу программу по злоупотреблению алкоголем.

Старик оглядел Драйдена с ног до головы, словно раздумывая над покупкой костюма, который носил Драйден. Хотя его глаза были налиты кровью и слезились, в них, как показалось Драйдену, был отблеск врождённого интеллекта, который показался ему угрожающим. Закончив внимательно изучать Драйдена, бродяга спросил хриплым голосом, который не мог скрыть недоверия и враждебности:

— Это городская больница или как? Как долго мне придётся оставаться в этом заведении?

— Пока вы не вылечитесь или мы не решим вас освободить, — холодно ответил Драйден.

— Что это за место, чёрт возьми? Ни одного окна, и эти смешные камни на полу. А посмотрите на это чёртово кресло!

Драйден выбрал более тактичный подход, который, как он был уверен, заинтересует низменную натуру алкаша.

— Не нагружайте себя мыслями, не волнуйтесь об этом. Если вы будете активно сотрудничать с нами, то ещё до конца недели вы вновь окажетесь на свободе. И, добавлю, с двумя сотнями долларов в кармане, которыми вы сможете распоряжаться по своему усмотрению. Можете напиться до чёртиков, нам всё равно. Итак, что вы выбираете?

Бродяга обдумывал ситуацию в течение минуты, прежде чем принять решение.

— Окей! Я с вами до конца, даже если не знаю, что вы задумали.

— Отлично! — обрадовался Драйден. — Я как раз думал, что вы увидите правильные перспективы, если получите денежное вознаграждение.

Венделл велел испытуемому удобно откинуться в кресле и расслабиться. Драйден протянул ему оловянный кубок со смесью Тахеля и красного вина, велев выпить всё. Проглотив всё содержимое кубка, старик побледнел лицом, и между приступами кашля начал непристойно рассуждать о возможном происхождении вина. Драйден и Венделл терпеливо слушали грубую, но приятную болтовню бродяги, пока его подбородок не опустился на грудь. Тахель подействовал через пять минут, и Венделл послушно записал этот факт в свой блокнот.

Четверть часа спустя субъект с поразительной ловкостью вырвался из кресла, и обоим мужчинам пришлось силой усмирять его. Они удерживали его, ожидая, что надувное кресло в любую секунду разорвётся и сдуется, пока сильный припадок подопытного не прошёл. Второй приступ последовал по уже очевидной схеме и, хотя он не был таким сильным, как первый, всё же от исследователей потребовались огромные физические усилия, чтобы удержать старика на кресле. Прошло десять минут, и затем появилось полуясное бормотание, которого Драйден и Венделл так ждали. Наконец… прорыв.

— Замерзаю… едва могу идти… снег… слишком глубокий…

— Где ты? — спросил Венделл, не отрывая глаз от своего блокнота.

— Не знаю… горы… на уступе… снег падает… Господи, как холодно…

Драйден бросил удивлённый взгляд на Венделла, который только покачал головой и прошептал:

— Может быть, Ленг! Или Кадат! Я не могу быть уверен без более конкретных географических деталей. Я полагаю, что это…

Его прервали на полуслове.

— Пещера! — воскликнул субъект. — Из неё выходят красные огни… недалеко…

— Заходи в неё, — приказал Драйден.

— Ступени уходят вниз… не видно дна… Лестница делает поворот… всё разбито…

— Спускайся, — приказал Драйден. — До самого дна.

Секунды томительно тянулись, становясь минутами, а от подопытного не поступало никаких сообщений. Драйден почувствовал раздражающие струйки пота, стекающие по шее и пачкающие белый воротничок. Глаза Венделла судорожно перебегали с испытуемого на Драйдена, на блокнот, где он делал какие-то пометки, а затем вновь на испытуемого. С некоторым трепетом Венделл заметил, что бродяга не пошевелил ни одним мускулом, и его веки не дёргались. Даже дыхание, казалось, полностью прекратилось. Венделл нервно поднял одну из слабых рук испытуемого и пощупал пульс.

— Очень слабый, но устойчивый, — заметил он Драйдену.

Из сжатых губ старика вырвался протяжный свистящий звук, его глаза открылись, а губы слегка дрожали, как будто он напрягался, чтобы что-то произнести.

— Что это? — спросил Венделл.

Ответа не последовало. С глубокими болезненными вдохами, грудь старика вздымалась в неровном ритме. Его лицо казалось ещё более старым, чем прежде, и было испещрено тёмными морщинами. Драйден не мог не заметить сходства этого смертельно опасного лица с резными масками, которые носили артисты в греческих драмах. Затем, совершенно неожиданно, субъект заговорил, и слова, произнесённые безжизненным монотонным голосом, передавали зловещее послание.

— Здесь погибли люди! — категорично заявил он.

— Что! Откуда ты… откуда ты знаешь? — пролепетал Венделл, его голос был надтреснутым и визжащим. Ответа не последовало, кроме дыхания одурманенного субъекта. Драйден бесстрастно наблюдал, как Венделл поднялся на ноги и повторил своё требование:

— Скажи мне, чёрт возьми! Откуда ты знаешь?

Лицо старика расплылось в ухмылке, обнажив два ряда гнилых, почерневших зубов, которые безумно наклонились во все стороны, как два ряда заброшенных, изъеденных временем надгробий. Это была ухмылка без тени юмора, и Венделл бессознательно отпрянул на несколько шагов.

— Откуда я знаю? — сказал субъект таким же визжащим голосом. — Я стою над их трупами.

Драйден почувствовал, как сжался его желудок. Субъект продолжал.

— По одежде они похожи на европейцев или американцев. Я бы сказал, что они умерли насильственной смертью… и недавно.

Что-то шло не так, ужасно не так, и Драйден знал это. Он видел, что субъект больше не говорит своим обычным невнятным языком и не использует жаргон типичного алкаша-бездельника, которыми изобилует каждый большой город. На уровне инстинктивного чутья Венделл тоже пришеё к выводу, что что-то идёт не так, и уже собирался потребовать, чтобы Драйден покончил со всем этим делом прямо здесь и сейчас. Но прежде, чем он успел высказать своё разочарование, Драйден встал.

— Попытайтесь узнать их имена, — слабо приказал он.

— Есть кое-какие бумаги, но они испортились вместе с гниющей плотью. Подождите… Что-то вижу! Это металлический диск… военный жетон. Я почти могу разобрать имя… Майор Артур Ю. Макфадайн… 4-й Катангский полк паракоммандос. Похоже, что этот парень воевал на стороне Мойсе Тшомбе во время гражданской войны в Конго.

Венделл не мог больше скрывать свой растущий страх и воскликнул:

— Боже мой, Спенс. Мне это совсем не нравится. Послушай, как он говорит.

Драйден не слушал, его мысли были заняты чем-то другим. Макфадайн. Имя было так чертовски знакомо, что Драйден чувствовал: где-то в глубине его сознания таилось знание о том, кто такой Артур Макфадайн. И, что ещё важнее, какое отношение он имеет ко всему этому.

Его размышления были прерваны сообщением субъекта:

— Я продолжаю спуск. Здесь больше ничего нельзя узнать. Кстати, эти двое мужчин, похоже, были застрелены, когда поднимались по этой лестнице.

Взволнованный Джон Венделл расхаживал взад и вперёд по кругу, что-то тихо бормоча про себя. Драйден был полностью убеждён, что Венделл из-за своей нервозности собирается всё испортить. Он уже собирался сказать Венделлу, чтобы тот заткнулся и сел, когда Венделл резко развернулся и воскликнул:

— Я понял. Боже, я понял!

— О чём ты говоришь?

— Макфадайн, вот о чём я говорю. Я был уверен, что слышал это имя раньше, а теперь вспомнил.

— Я и сам думал о том же, — сказал Драйден с лёгким удивлением.

— Разве ты не помнишь? Он был тем знаменитым ирландским учёным, который исчез несколько лет назад.

— Точно! Теперь я вспомнил. Он отказался от кафедры в Дублинском университете, чтобы отправиться на службу в Африку. Катангское отделение, вот что это было. Все думали, что он сошёл с ума. Он написал книгу о своих приключениях, но я не могу вспомнить название.

Драйден сделал паузу, чтобы взглянуть на подопытного, прежде чем спросить Венделла:

— Я как-то слышал, что он отправился в Азию на поиски какого-то затерянного города. В том числе и на территории Красного Китая. Знаешь что-нибудь об этом?

— Похоже, что он нашёл его, — ответил Венделл.

— Думаю, да. Интересно, кто это был с ним.

— Твоё предположение не хуже моего, но есть одна вещь, в которой я совершенно уверен. Место, где они умерли, и где наш друг находится во время своего астрального путешествия, — это Цимму-Лкка, один из форпостов Ленга. Фон Юнцт упоминает о нём в "Безымянных Культах", и тот оккультист, которого я встретил в Париже, Морхайм — так его звали — говорил мне об этом. На самом деле Морхайм был связан с неофашистом по имени Крамер, автором странной книги под названием "Багровая эпоха".

Книга представляла собой невероятно бессвязное попурри из арийского расизма, призывов к возрождению средневековой феодальной системы и фанатичных увещеваний к народам Европы подняться и вести священную войну против большевизма. Эта книга могла бы стать копией "Мифа двадцатого века" Розенберга, за исключением одного тревожного элемента. Крамер неоднократно упоминает Великих Древних, как вступающих в период новой активности, призванной окончательно отнять у человечества власть над Землёй. Крамер был убеждён, что единственной альтернативой поражению и порабощению Древними является развитие Высшей Расы Магов. Естественно, по мысли Крамера, только нордические народы были способны справиться с этой задачей.

Всё это достаточно странно, но вот что особенно удивительно. И Крамер, и Макфадайн разыскивались по подозрению в краже копии "Безымянных Культов" Деланкура. На следующее утро после кражи они оба вылетели из Брюсселя рейсом в Индию. Насколько мне известно, ни одного из них с тех пор не видели. Можно предположить, что второе тело принадлежит Крамеру. Знаешь, это просто…

Что бы Венделл ни собирался сказать, он не смог. Драйден заметил, что глаза Венделла внезапно остановились на лице подопытного за долю секунды до того, как слова замерли в его горле. Ничего не говоря, Венделл шагнул к испытуемому. Наклонившись, он пристально всмотрелся в пустые глаза старика. Драйден с недоумением наблюдал, как лицо Венделла становится бледным. Рот Венделла беззвучно раскрылся, и он, как пьяный, попятился через всю комнату в направлении единственного выхода из подвального помещения. У подножия лестницы он повернулся и закричал почти истерически:

— Его глаза! Спенс, не смотри ему в глаза!

Затем он побежал вверх по лестнице. Через несколько мгновений Драйден услышал, как за Венделлом захлопнулась входная дверь.

Где-то в глубине души Драйден ощутил страх, который неумолимо распространялся по его телу, подобно раковой опухоли. В горле быстро пересохло, и он не мог даже глотать. Его лоб покрылся холодным потом, а руки стали влажными и онемевшими.

Всё это происходило с ним из-за страха. Драйден пытался заставить себя понять, что причина только в страхе и ни в чём больше. Он должен был повторять себе это. Страх… страх перед тем, что заставило Венделла в безумном ужасе выбежать из подвальной комнаты. Страх перед тем, что Венделл увидел в этих налитых кровью глазах… глазах, в которые Драйден не решался посмотреть. Страх перед теми вещами, с которыми он имел глупость связаться, когда так много других исследователей погибли из-за них. Имена мелькали в сознании Драйдена и так же быстро исчезали. Чалмерс, Блейк, фон Юнцт, Энджелл, Джеффри, Венди-Смит, Картер, Альхазред… и сколько их ещё? Все они исчезли, потому что вступили в полуночные области мысли и деятельности, которые не терпят небрежности.

Драйден заставил себя оглядеть комнату. Ничего не изменилось. То есть, ничего физического, но он знал, что произошла какая-то тонкая трансформация. Если не физическая… то психическая. Он винил в этом своё воображение. Обстоятельства, подобные этим, отчаянно рассуждал он, могут привести самых прагматичных и рациональных людей к самым диким фантазиям. Был только один способ решить эту проблему, и это следовало сделать.

Драйден поднялся на слабые ноги. Он двинулся, как марионетка, к месту, где в чёрном, похожем на шар кресле сидел испытуемый. Драйден устоял на ногах, опираясь на податливые резиновые ручки кресла. Приблизив своё лицо к лицу испытуемого на несколько сантиметров, он уставился в пустые, идиотские глаза. Драйден подавил крик.

III

Драйден лежал на смятых одеялах на своей кровати. Бледное солнце пробивалось сквозь тёмный силуэт гор Шаванганк, разгоняя теневые остатки ночи, упорно задерживающиеся в сосновых лесах внизу. Двойной грохот охотничьего ружья гулким эхом прокатился по склонам, заставив лесных существ с сонными глазами броситься в свои норы.

Драйден пытался удержать свой разум от постоянного погружения в ужас, но знал, что это бесполезно. Ужас будет возвращаться снова и снова, мучить его по ночам и преследовать в часы бодрствования. Как, даже если бы он прожил десять тысяч жизней, он мог бы изгнать воспоминания, которые однажды доведут его до безумия?

Образ ужаса снова начал формироваться в его сознании. Драйден хотел бороться с ним, полностью уничтожить его в какой-то самовнушённой амнезии, но знал, что это будет бесполезный манёвр. Драйден погрузился в воспоминания, не сопротивляясь. Он чувствовал затхлое, прогорклое дыхание бездомного человека, когда наклонился ближе, чтобы заглянуть в остекленевшие глаза. Его рука коснулась руки субъекта, и он импульсивно отпрянул, вздрогнув. Кожа покойника была холодной и гладкой, как мрамор. На этот раз Драйден намеренно коснулся руки испытуемого. Она была как лёд, а кончики пальцев казались синеватыми и обмороженными.

Всё это происходило так медленно — с ним самим как с незатронутым наблюдателем, но в то же время участником событий — как мираж, снятый в замедленной съёмке. Драйден вспомнил сцену с гробом в классическом фильме Карла Дрейера "Вампир" и угрюмые, сновидческие картины художников-пуантилистов Жоржа Сёра и Поля Синьяка. Несмотря на кажущуюся отстранённость от происходящего, Драйден остро, болезненно ощущал, как холод от трупа обжигает его кожу. Драйден сделал слабую попытку вырваться из тисков воспоминаний, но упал назад, влекомый вниз неоспоримой, злобной силой.

Это был страх, который он помнил наиболее ярко. Это была не двусмысленная человеческая эмоция, она была реальной, она существовала так же физически конкретно, как камень. В короткой вспышке интуиции Драйден понял, что страх был не только его личным — каким-то образом страх также исходил от субъекта, соединялся со страхом Драйдена и усиливался. Он чувствовал себя вправе верить, что этот огромный невидимый ток отрицательной энергии может убить его, разорвать его душу и смять её, как алюминиевую фольгу. Оставался только один способ подавить свой ужас. В его голове всплыла фраза Ницше: "То, что меня не уничтожает, делает меня сильнее!" Драйден должен был посмотреть в эти глаза.

Глаза… отражение, которого не должно было быть. Отражение не тошнотворно зелёных стен подвала и не лица самого Драйдена, выглядывающего из водянистых выпуклых глаз покойника, а чего-то другого. Драйден увидел кристалл, светящийся изнутри ярким светом, расточительные волны багрового света разливались по зловещему фону и освещали его. За симметричным совершенством кристалла в огромной дали исчезали пустынные, разрушенные временем строения. Там, где порождённый кристаллом свет сдерживал надвигающуюся черноту, Драйден не мог обнаружить никаких признаков жизни. Широкие улицы и узкие переулки были завалены обломками. Драйдена охватило гнетущее чувство одиночества и бесполезности. Вот и всё, что осталось от Цимму-Лкка, забытого форпоста доисторического Ленга. Навсегда запечатанный в чёрных пустотах под поверхностью земли, освещаемый лишь каким-то чудом функционирующим остатком давно ушедшей науки.

Внимание Драйдена привлёк кристалл. Он становился всё больше. Нет, ближе. Объект, вернее, его астральная форма, приближалась к Драйдену. Одна сияющая грань быстро заняла всё поле зрения. А внутри, с удивлением заметил Драйден, что-то двигалось. Что-то, частично скрытое клубящимися нитями красного тумана. Фигура, определённо гуманоидная, сделала лёгкий жест, и облака рассеялись, открыв человека в потрёпанной одежде с исхудалым, насмешливым лицом. Контуры лица не давали никаких подсказок о расовом типе этого человека. Драйден догадался, что это гибрид с преобладанием азиатской крови. Издевательская, сардоническая улыбка исказила древние, жёлтые черты лица, а тонкие, бескровные губы шевелились в беззвучной речи. Затем прозвучали слова, которые Драйден не мог, не должен был услышать. Ибо, двигаясь в унисон со ртом отражённого существа, подопытный заговорил.

— Ты мой! — сказал он. — Мой для славного возвращения Владыки Йог-Сотота. Скоро звёзды займут правильное положение, и мой Хозяин вернётся в…

Драйден почти ничего не помнил о своём безумном бегстве из дома. Он бесцельно бежал через леса и поля, граничащие с его владениями. Неоднократно он спотыкался, его одежда изорвалась, а лицо и руки покрылись царапинами. Наконец он упал, обессилев и задыхаясь. Драйден не знал, сколько времени он пролежал, не обращая внимания на холод, глядя вверх на подмигивающие несимпатичные звёзды.

Откуда-то, из какого-то скрытого резервуара сил, он набрался смелости и вернулся в дом. Он не сразу спустился в подвал. Сначала он закутался в тяжёлое шерстяное одеяло и налил себе несколько рюмок крепкого бренди, чтобы побороть дрожь и избавиться от тупой боли в костях. Почувствовав себя немного лучше, насколько позволяли обстоятельства, он с опаской спустился по лестнице. Он обнаружил, что субъект мёртв, его безжизненное тело распростёрлось по периметру круга. Драйден почувствовал лёгкое отвращение от того, что не чувствует угрызений совести. Он оставил тело там, где оно лежало, и поднялся в свою спальню.

Было почти три часа дня, когда Драйден проснулся. Он не мог даже предположить, сколько раз он заново переживал ужасные события предыдущего вечера в этих мучительных, повторяющихся кошмарах. Он задавался вопросом, как часто человек может быть подвержен одному и тому же сну, или, точнее, сну-памяти, в течение одной ночи.

Пока Драйден брился, он переключил своё внимание на более насущные и прагматичные проблемы. Проблема утилизации трупа в подвале казалась не слишком сложной. У такого человека не было ни родственников, ни друзей, чтобы сообщить властям о его исчезновении. Даже если труп найдут, никто не сможет связать его с Драйденом. Он решил избавиться от трупа в ту же ночь, сбросив его с узкого моста на Тарбелл-роуд, который пересекает ледяные воды реки, змеящейся через лесные массивы долины Шаванганк. Сегодня заканчивался охотничий сезон, поэтому шансы на то, что бродягу случайно обнаружит какой-нибудь сонный деревенщина с винтовкой, будут практически нулевыми. Скорее всего, это случится ранней весной, а Драйден планировал быть в Европе задолго до этого.

Он уже собирался повернуть налево, чтобы пойти в кладовую за холстом и верёвкой, которыми можно было бы обернуть тело, когда услышал резкий металлический стук чего-то упавшего на пол. Звук безошибочно донёсся из комнаты, где лежал покойник. Драйден секунду колебался, прежде чем распахнуть дверь и шагнуть внутрь. Размышления о том, что он может найти в подвале, не могли подготовить Драйдена к той сцене, которая предстала перед ним.

Тело старика исчезло. В надувном кресле сидел Джон Венделл, его голова откинулась назад, глаза безучастно смотрели в потолок. Оловянный кубок лежал на полу, выскользнув из ослабевшей руки Венделла. На его коленях лежал вырванный листок из блокнота. Драйден поднял кубок и осторожно понюхал: от него исходил безошибочный запах Тахеля и вина. Он прочитал торопливые каракули на листке:

"Спенс,

Прошу прощения за мою трусость вчера вечером. Я должен искупить вину перед тобой… и перед собой. Я размешал 20 зёрен Т. в вине и буду ждать, пока не услышу, как ты спускаешься вниз, прежде чем выпить зелье. Всё будет хорошо.

Мы поговорим через час или около того.

Джон В."

— Тупой сукин сын! — воскликнул Драйден. Повернувшись спиной к Венделлу, Драйден вышел из комнаты, чтобы поискать труп. Венделл должен был спрятать его где-нибудь в доме. Обыск других подвальных помещений ничего не дал. Драйден даже открыл дверцу печи на случай, если Венделл предпринял грубую попытку кремировать останки. На первом этаже было так же чисто, как и на втором. На чердаке, где Драйден хранил свои чертежи и документы, также ничего не было. Спустившись по лестнице, чтобы проверить гараж, Драйден услышал приглушённые крики и вопли.

Не раздумывая, он бросился в подвал, не обращая внимания ни на заваленный книгами стол, ни на полку с хрупкими фарфоровыми фигурками, которые он нечаянно опрокинул. Он нашёл Венделла всё ещё сидящим в кресле, его черты лица исказились в душевной агонии, и он произносил беспорядочные фразы без всякой видимой логики. Они также казались ответами на серию вопросов, не имеющих отношения к делу. На Драйдена снизошло озарение, и взрыв ужаса опалил его сознание, как огнемёт. Со своего места у двери Драйден мог отчётливо видеть тусклый красноватый отблеск в расширенных глазах Венделла. Никакие силы на земле и на небе не могли побудить Драйдена подойти ближе и попытаться разглядеть откровения в неземных отражениях. Опустившись на пол, Драйден отвернулся и, когда крики стали громче, зажал уши ладонями. Но этого было недостаточно, чтобы затмить реальность ситуации.

Ответы Венделла — поначалу непреклонные, почти вызывающие по тону — превратились в жалкие мольбы о помощи. Долгий, низкий стон, похожий на вопль заблудшей души в вечных муках, жутко вибрировал в черепе Драйдена.

Затем:

— Нет… Нет… Спенс… Помоги мне… пожалуйста…

Драйден прижимал руки к ушам до боли в пальцах. Тем не менее, он не мог подавить душераздирающие вопли. Драйден начал молиться, чего не делал с подросткового возраста. Это не помогало.

— Спенс… не дай им забрать меня… ради Бога… Пожалуйста…

Драйден давал пылкие обещания, которые он никогда не смог бы выполнить, Богу, которого он давно отверг как суеверный миф. Он поклялся в верности вере, которую с отвращением отбросил, сочтя её пригодной лишь для глупцов и рабов.

— Не дай им забрать меня… Формула Кран-Веля… возможно, это будет… терять быстро… может быть слишком поздно… помоги мне, пока они… ты можешь быть следующим.

Всё было кончено. Боясь оглянуться и найти своего спутника таким же неподвижным и безжизненным, каким он нашёл старика, Драйден взял себя в руки и, не оглядываясь, направился к лестнице. Что-то — он был совершенно уверен, что это не случайность, — заставило его остановиться и оглянуться. Грудь Венделла плавно поднималась и опускалась — ровный, успокаивающий ритм жизни. Драйден отнёс его в гостиную и положил на диван.

Усевшись так, чтобы не спускать глаз с Венделла, он снова, как это случалось в последнее время слишком часто, стал искать утешения в бутылке бренди. Размышляя над тем, как закончить это приключение, обернувшееся фиаско, Драйден наконец остановился на самом простом решении. Это у Достоевского, подумал он, один из героев воскликнул: "Давно я обдумывал идею развести огонь… но всегда откладывал её на критический момент…" И это время настало. Завтра с первыми лучами солнца, решил Драйден, всё будет предано очищающему пламени. Книги, с их тревожными прозрениями жрецов Древних, исчезнут. А с ними и Тахель, искусственное вдохновение, Ключ Поэта. А также в безвредный пепел уйдут и записи, так скрупулёзно сделанные Венделлом и им самим. Уже нанесённый ущерб, вряд ли можно было исправить, но он утешал себя тем, что новых жертв не будет. Он с грустью вспоминал лицо старика-подопытного.

Нехотя Драйден открыл глаза. "Должно быть, я немного задремал", — подумал он. Оглядевшись вокруг, он понял причину своего дискомфорта. Венделл сидел на диване и пристально смотрел на него с неопределённым выражением лица. "Что-то вроде удивления", — с досадой подумал Драйден.

— Я не хотел тебя будить, Спенс, — сказал Венделл с усмешкой. — Мне показалось, что ты пережил почти такой же тяжёлый опыт, как и я.

— Боже мой, Джон! Ты напугал меня до полусмерти. Ты в порядке?

— Со мной всё отлично. Никогда не чувствовал себя лучше за всё время моего существования.

— Тогда расскажи мне, что произошло. Я имею в виду, в то время, когда ты был… О, Господи! Старик… он…

— Мёртв! — Венделл произнёс это неприятное слово.

— Да, — подтвердил Драйден. — Значит, ты знал, а! А что с телом, оно исчезло?

— Я тоже это знаю. Послушай, Спенс. Это длинная история. Позволь мне принести тебе выпить, а потом я расскажу тебе несколько поразительных вещей. Я уверен, что моя история покажется тебе интересной и невероятной.

Пока Венделл возился с напитками, Драйден лениво откинулся в кресле. Венделл снова насвистывал "Ведьму". "Но не так хорошо, как раньше", — подумал Драйден. Ему чего-то не хватало, но Драйден не мог понять, чего именно. Возможно, подача была глубже. Он переключил свои мысли на другие вопросы. Пересмотрев своё поспешное решение прекратить эксперименты с Ключом Поэта, Драйден обнаружил, что на самом деле надеялся на то, что Венделл скажет что-нибудь, чтобы опровергнуть его намерения. В глубине души он знал, что всё ещё желает посетить эти невероятно древние цитадели Древних; постоять в благоговении перед возвышающейся циклопической архитектурой; увидеть высшее художественное выражение творческого гения дочеловеческой эпохи. "Венделлу предстоят чудесные откровения", — сказал он себе с удовлетворением.

— Вот, — Венделл протянул ему бокал. — Давай выпьем за моё возвращение.

Прикоснувшись своим бокалом к бокалу Венделла, Драйден улыбнулся, услышав ободряющий звон стекла. Он бегло осмотрел длинные полки с древними книгами. Странные и красивые названия казались выгравированными огнём на потрескавшихся и сломанных корешках. Возможно, Драйдену ещё понадобятся знания, которые в них содержатся, беспечно размышлял он.

— За твоё благополучное возвращение! — ритуально произнёс он и одним глотком осушил бокал.

Сначала Драйден испытал шок, и понимание приходило медленно. Но сомнений в том, что с ним сделали, почти не осталось. Жгучая жидкость обжигала его горло и язык. Сильные руки, схватившие его за плечи и заставившие опуститься в кресло, удерживали Драйдена там с непреклонной, бескомпромиссной силой. Суровый взгляд Венделла и горький, ненавистный, нечеловеческий смех. Сомнений быть не могло. Драйдену хотелось вырваться, очистить своё тело от ядовитого Тахеля, который завязал его внутренности в Гордиевы узлы. Он стремительно немел. Его руки отказывались подчиняться бешеным командам мозга. В поле его зрения появилась вторая фигура. Давление на его плечи ослабло, фактически прекратилось. Но Драйден всё ещё не мог подняться с кресла.

По его расчётам, у него оставались считанные минуты настоящего сознания. Он сфокусировал своё слабеющее зрение на человеке, стоявшем позади Венделла. Он увидел… и усомнился в своём рассудке. Это был старый бродяга, который служил объектом исследования — живой и здоровый! Драйден попытался выразить своё замешательство, но с его губ сорвалось лишь шипение. Две фигуры, медленно превращаясь в неясные размытые пятна, улыбнулись. Одного он знал как Джона Венделла.

— Скоро ты присоединишься к своему товарищу и жертве, глупый смертный. А пока мы берём на себя ваши роли, чтобы подготовить Путь. Бесчисленные годы мы терпеливо ждали того дня, когда люди, с их жалкими представлениями о прогрессе и с научным рвением, невольно вновь откроют врата. Мы — первые. Будут и другие. В этом нас заверил Владыка Йог-Сотот. Когда-то мы доверяли людям выполнять нашу работу. Но, похоже, все люди вероломны и не служат никому, кроме себя в своих тщетных мечтаниях о славе. Увы, даже боги иногда ошибаются. Но сейчас мы всё исправим. Иди, дурак, присоединяйся к остальным!

Кристалл вырисовывался перед Драйденом. Ярко-красное сияние ослепило его, и он упал в темницу Старших Богов.

Перевод: Алексей Черепанов, май, 2023 г.

Рэн Картрайт

БЕГУЩИЙ ВО ТЬМЕ

Ran Cartwright — The Scuttler in the Dark(1999)

Рассказ из цикла "Мифы Ктулху. Свободные продолжения". Гэри, любителя походов в горы, укусил кто-то невидимый. После этого во сне ему явилась Атлач-Нача, повелительница пауков, и приказала идти в заброшенную пещеру, где его ожидает великое деяние.

Гэри много раз совершал туристические походы в горы Хуалапай, но он никогда не мог избавиться от тревожного ощущения, что там скрываются скорпионы и гремучие змеи. Он вспомнил рассказ своего друга, Дона, о том, как тот разбил лагерь и, проснувшись, обнаружил трёх скорпионов, уютно устроившихся рядом с ним в спальном мешке. При мысли об этом у Гэри по коже побежали мурашки.

И эти змеи Мохаве, самые крутые из кусачих тварей, что когда-либо пробирались сквозь кустарник, подлесок, сосновые леса и чапараль северо-западной Аризоны! Гэри пока не встретилось ни одной змеи, и ему в действительности не хотелось их видеть. Достаточно было знать их репутацию, а точнее — репутацию их укуса! Тем не менее, Гэри нравилось путешествовать с рюкзаком и разбивать лагерь в горах Хуалапай, постоянно высматривая любую угрозу с изогнутым хвостом или скользящую гремучую змею, с которой он мог столкнуться. До сих пор ему везло… до сих пор.

Это был небольшой укус. Не змеи или скорпиона. Какой-то другой вид укуса, неприятный. Гэри разбил лагерь возле давно закрытой и заброшенной Огненной шахты к востоку от пика Хуалапай. Что-то напало на него ночью и укусило в левое предплечье. От укуса образовалась круглая припухлость размером примерно с четверть дюйма, слегка обесцвеченная и розоватая. И эта опухлость чертовски чесалась.

Не змея и не скорпион. "Чёрт! Что это, чёрт возьми, такое?!"     Мысли Гэри метались от беспокойства, когда он почёсывал зудящую руку. "Не царапай, от этого будет только хуже".

Решив, что ему нужно как можно скорее обратиться к врачу, Гэри свернул палатку и забросил её в багажник своего джипа. Он запрыгнул на водительское сиденье, бессознательно потирая предплечье о штанину. Он завёл машину, проехал мимо утопленного и зарешёченного входа в Огненную шахту и вырулил на Файр-Майн-роуд, возвращаясь домой.

К тому времени, как Гэри вернулся в город, опухоль уменьшилась. Цвет кожи почти вернулся к норме, а зуд исчез. Гэри пожал плечами. "Хм, может быть, я что-то съел", — тихо произнёс он, заглушая свой джип на парковке жилого комплекса.

* * *

В ту же ночь Гэри приснился кошмар. Он попал в узкий каменный тоннель, неправильной формы, казалось бы, вырубленный в скале…

Стены тоннеля были влажными и липкими. На них падало мягкое, голубое свечение из какого-то неизвестного источника. Где-то вдалеке послышалось тихое журчание воды. Гэри прекратил ползти и посмотрел вниз. Пол тоннеля покрывала тонкая, липкая плёнка воды глубиной около дюйма. Брюки Гэри промокли. Он поднял руку, взглянул на слизь, прилипшую к его пальцам, и съёжился. Ему это не нравилось, совсем не нравилось.

Гэри пожал плечами и продолжил ползти на четвереньках по узкому каменному тоннелю, гадая, откуда исходит мягкий голубой свет. По мере того как он двигался дальше, он замечал всё большее количество тягучей паутины — старой, потрёпанной, давно покинутой пауками. Словно в каком-то проклятом доме-призраке. Хэллоуин!     Гэри остановился, смахнул в сторону рваную паутину, свисавшую перед его лицом, затем продолжил путь. Именно тогда он услышал звук.

Шёпот. Мягкие и невнятные, почти шипящие, но тем не менее произносимые шёпотом слова. Холодок пробежал по телу Гэри, когда он замер на месте. Это действительно был голос — чужой голос. Ну, не то чтобы с Гэри заговорило какое-то пучеглазое чудовище из космоса, но голос точно был не человеческий. По крайней мере, Гэри так не казалось. И голос манил его, подталкивая к чему-то, что, по его убеждению, он не хотел видеть или знать.

Его предплечье внезапно начало чесаться. Снова. Гэри взглянул на свою руку. В бледно-голубом свете он увидел, что опухоль вернулась. Он прислонился боком к стене узкого скального тоннеля, лихорадочно почёсывая… укус?

— Чёрт возьми, — пожаловался Гэри вслух. — Может быть, мне следовало попросить доктора осмотреть мою руку!

— Это не принесёт тебе пользы, — раздалось тихое шипение прямо перед ним.

Голос испугал Гэри, очевидно, он был гораздо ближе, чем тот думал. Гэри отшатнулся, сел, ударившись головой о скалистый потолок узкого тоннеля. Он стиснул зубы, потёр голову, на мгновение забыв об укусе на руке.

Впереди в тусклом голубом сиянии двигалась какая-то фигура. Гэри наклонился вперёд, напрягая зрение. Последовала пауза, затем фигура выскочила из тени и оказалась на виду прямо перед ним. Глаза Гэри расширились от ужаса. Он пополз назад, отчаянно пытаясь сбежать от существа, которое село там, в проходе, и смотрело на него.

Это был огромный паук. Намного крупнее обычного тарантула. Голова, грудная клетка и брюшко паука были глянцево-фиолетовыми, скользкими на вид. "Совсем как чёртова вода, в которой я ползаю", — с отвращением проворчал Гэри. Паук сидел на чрезвычайно длинных ногах, которые были толщиной с сигару. И когда Гэри поскользнулся в скользкой воде, огромный паук внезапно метнулся по полу, взобрался по ноге Гэри и уселся ему на грудь.

Гэри полулежал в мягком голубом свете, широко раскрыв глаза, затаив дыхание, его тело сотрясал ужас. Он уставился в глаза пауку, ожидая, что тот сделает дальше. Внезапно у него возникло странное впечатление, что в этих паучьих глазах — во всех восьми — имелась какая-то форма разума.

— Расслабься, — снова раздался мягкий шёпот. — Ты не можешь уйти. Ты отмечен. Укус сделал тебя избранным.

Гэри действительно расслабился, когда на него снизошла внезапная эйфория. Словно от воздействия наркотика он стал пассивным, безразлично-послушным. Он больше не боялся паука, ему стало всё равно. Онемевший, за исключением лёгкого покалывания в левом предплечье, Гэри поддался присутствию, которое теперь затмевало его разум, успокаивало, утешало, уверяло его, что ему нечего бояться. Теперь с ним говорил не паук, который сидел у него на груди, а скорее другой голос, доносившийся откуда-то издалека. И хотя сейчас Гэри успокоился, сомнение и нерешительность мягко мерцали в глубоких уголках его разума.

— Пойдём, — прошептал голос. — Пойдём в пещеру.

Скользкий фиолетовый паук, сидевший у Гэри на груди, внезапно повернулся и поспешил обратно в тень тем же путём, каким пришёл. Гэри помедлил всего секунду, но знал, что должен последовать за пауком. Голос в его мыслях, другой     голос, подгонял его. Гэри перевернулся на четвереньки и начал ползти вперёд, следуя по коридору в том направлении, куда убежал паук.

В мягком голубом сиянии Гэри увидел, что стены тоннеля начали расширяться. Впереди он мог видеть пурпурного паука, спешащего дальше. Гэри мог сказать, что он приближался к пещере. Вдалеке он мог видеть ещё больше тёмных фигур, танцующих и снующих вокруг. Их количество не поддавалось подсчёту. Опасения Гэри начали расти, его душа подсказывала ему, чтобы он повернул назад, увещевая его в том, что он не хочет видеть то, что находится в пещере.

Другой тихий голос в его мыслях становился всё громче, наполняя разум Гэри странными словами и образами, которые не имели для него никакого значения, местами и вещами, о которых он никогда раньше не слышал. Голос говорил о таких незнакомых Гэри понятиях, как Плато Ленг, Цикранош, Атлач-Нача, Древо Смерти, гора Вурмитадрет и залив Ярнак. Гэри снова и снова прокручивал эти слова в уме, пытаясь понять их смысл. Размышляя над ними, он добрался до входа в пещеру и остановился как вкопанный.

То, что предстало его глазам в тени и мягком голубом сиянии, вызвало в сознании Гэри взрыв опасений. Пещера была покрыта блестящей паутиной, повсюду сновали фиолетовые пауки разных размеров; и стонов фигуры у стены справа от Гэри оказалось достаточно, чтобы пробудить его от кошмара. Он резко сел на кровати, широко раскрыв глаза и хватая ртом воздух.

Исчезли странные слова, пауки, голубое свечение, пещера, жалкая фигура, лежащая в тени, опутанная блестящей сетью паутины. Гэри пытался убедить себя, что это был кошмар; он знал, что этот эпизод ему приснился, но он не мог избавиться от ощущения, что в этом сне есть доля правды, что пещера и то, что в ней содержится, на самом деле существуют в реальности. Эти образы во сне были такими чёткими. Сидя в уютной постели, Гэри почувствовал страх, который был сильнее его боязни скорпионов и гремучих змей.

* * *

К середине утра голос вернулся в голову Гэри, другой     голос. Он снова услышал мягкий, успокаивающий, неземной шёпот, уверяющий Гэри, что ему нечего бояться, что ему оказана высочайшая честь принять участие в важном деле.

В течение всего дня голос разговаривал с Гэри, иногда отрывочно. Снова он услышал странные слова — места, вещи, которых он не знал: Йог-Сотот, Азатот, Мнар, Юггот, Р'льех, Цатоггуа, Кадат и `Умр ат-Тавил… А ближе к вечеру Гэри узнал, что у странного неземного голоса есть имя. Это была Атлач-Нача, существо из далёкой земли и времени, из великого залива Ярнак.

Тем не менее, Гэри всё ещё не понимал, кто такая Атлач-Нача. Паук, похожий на фиолетовых пауков из его кошмара? Может быть да, а может и нет. Атлач-Нача ещё не явилась Гэри во плоти. Она также не раскрыла для чего ей понадобился Гэри, и почему именно он. Только то, что это честь для него. Великая честь.

Солнце село, восток окрасился в тёмно-фиолетовый цвет, запад отливал мягким оранжевым сиянием. Внезапно в сознании Гэри вспыхнули слова: Огненная шахта!     Это была не его собственная мысль, а скорее внушение Атлач-Начи. И она снова призвала Гэри. "Отправляйся в шахту. Час настал".

Гэри пошёл, подгоняемый мягким успокаивающим голосом Атлач-Начи. Он ни о чём не думал. Он был спокоен, безмятежен. На этот раз у него не было ни сомнений, ни колебаний, ни страха. Его разум был оцепеневшим, мысли — фантастическими, бесплотными. И укус на его руке зудел.

Гэри оказался в горах Хуалапай у входа в Огненную шахту. Металлическая решётка, перекрывавшая проход, исчезла. Гэри не стал размышлять над этим, его не волновало, почему или кто убрал решётку. Он вошёл в узкий тоннель, встав на четвереньки.

"Вот оно", — подумал Гэри. "Это то самое место, что я видел во сне".     Но это не вызывало у Гэри беспокойства или страха. Он говорил сам себе: "сон ", а не "кошмар ". Он знал, что великая честь ждёт его в подземной пещере — той самой пещере со множеством снующих пауков, мягким голубым свечением, жалкой стонущей фигурой. Гэри на мгновение задумался о жертве, обмотанной паутиной, но эта мысль внезапно исчезла, как будто кто-то удалил её из его головы.

А затем Гэри оказался в нужном месте. Он выбрался из тоннеля в пещеру и встал на ноги. Мягкое голубое свечение стало ярче, тени, которые он видел в своём кошмаре, теперь были ограничены углами пещеры. Пурпурные пауки были повсюду — они бегали по полу и танцевали на множестве блестящих паутин, которые оплетали пещеру.

Гэри перевёл взгляд на стену, где, как он знал, находилась тёмная, несчастная фигура. Она действительно оказалась там: молодая женщина стонала, медленно поворачивая голову из стороны в сторону. Она была окутана паутиной, привязанной к стене пещеры, её одежда превратилась в лохмотья, которые свободно висели на ней, как занавески на карнизе. И по всему её телу Гэри разглядел пульсирующие узелки разного размера, как будто что-то живое находилось прямо под её кожей.

Рядом с ней лежал молодой человек, или то, что от него осталось. Его одежда тоже свисала лохмотьями, а по всему телу были… дыры! Глубокие инфицированные отверстия — из одних сочилась кровь, в других кровь застывала, высыхая до коричневой корочки. Его дыхание было поверхностным, почти несуществующим. Гэри знал, что это человек был почти мёртв, и вскоре самого Гэри постигнет та же участь, что и других людей, которые, как теперь он заметил, лежали, замотанные в паутину, вдоль стены пещеры. Эти другие фигуры были безмолвны, давно мертвы, на разных стадиях разложения.

Долгий протяжный крик боли и мучения внезапно вырвался из горла молодой женщины. Гэри пассивно перевёл на неё свой взгляд. Большой пульсирующий узел на её правом плече начал разрываться. Он внезапно лопнул, кровь забрызгала её плечо и паутину, которая привязывала жертву к стене пещеры. Из отверстия в плече вырвались сотни крошечных полупрозрачных фиолетовых паучков, измазанных кровью молодой женщины. Они пробежали по её телу, по паутине, которая связывала её, и рассыпались веером по стене и полу пещеры.

Гэри невозмутимо наблюдал за происходящим. Он по-прежнему не ощущал ни беспокойства, ни страха, ни ужаса. Всё было так, как и должно было быть. Гэри знал это. Для него станет честью стать таким же, как это молодая женщина; скоро с ним произойдёт то же самое, поскольку теперь он осознал свою цель и честь, что ему выпала. И, действительно, Гэри чувствовал себя польщённым взращивать в себе Детей Атлач-Начи, как и эта молодая женщина.

Не осознавая, что он отошёл от тоннеля, Гэри обнаружил, что сидит на полу пещеры, прислонившись спиной к стене. Рядом с ним полулежала молодая женщина, её крик снова превратился в стоны. Он взглянул на неё, гадая, осознаёт ли она его присутствие. Это не имело никакого значения. Гэри действительно было всё равно.

Большие фиолетовые пауки начали плести свою паутину вокруг Гэри, толстые липкие нити привязали его к стене пещеры. Как и молодая женщина, он обнаружил, что может двигать только головой.

Затем внезапно в центре пещеры в мягком голубом сиянии начал формироваться круговой вихрь. Он медленно вращался по часовой стрелке, в его центре открылся чужой мир, мир огромной скалистой пропасти, поперёк которой была натянута огромная паутина. В её центре восседал огромный чёрно-фиолетовый паук с устрашающе человекообразным лицом, паук размером со слона, если не больше. Гэри понял, что это и есть великий залив Ярнак, а большой паук с лицом как у человека — Атлач-Нача, Владычица Паутины.

Гэри бесстрастно наблюдал, как Великая Атлач-Нача пересекает паутину, направляясь к центру вихря. Когда Владычица приблизилась, тысячи пауков в пещере внезапно выстроились в две шеренги, образовав проход по полу пещеры между Гэри и вихрем.

Всё ещё бесстрашный, безразличный, бесстрастный Гэри наблюдал, как Атлач-Нача ступила из центра вихря на пол пещеры. Большая Паучиха остановилась, её глаза заблестели в мягком свете. Она остановилась, мягко покачиваясь вверх-вниз на своих огромных ногах, её глаза были сосредоточены на Гэри. Её голос мягко скользнул в ему в голову: "Прошло много времени. Теперь мои дети снова начинают процветать, как это было в прошлые века. Как и в случае с другими, кого ты здесь видишь, я оказываю тебе честь принять у себя моих детей".

Гэри улыбнулся, когда повелительница всех пауков медленно приблизилась к нему. Раскачиваясь на своих огромных ногах, она повернула своё брюхо к Гэри. Блестящая трубка вытянулась из брюха. Кончик трубки, хотя и был почти четверть дюйма в диаметре, имел угловатое отверстие, похожее на иглу шприца. Последовал мгновенный укол боли, когда трубка проколола кожу на верхней части правой руки Гэри. Он откинул голову назад и закрыл глаза, почувствовав, как яйца Атлач-Начи закачались в его руку прямо под кожей, образовав выпуклый узелок.

Атлач-Нача продолжала откладывать яйца своих детей в нового носителя. К тому времени, когда она закончила, по всему телу Гэри появились узелки из новых яйцеклеток — на лице, по всей длине рук, на плечах, груди, животе, ногах. Гэри ощущал, как они пульсируют, прижимаясь к его коже. Скоро он почувствует, как они растут, питаясь его плотью, пока не придёт время вырваться наружу, как из тела молодой женщины и всех других носителей, живых или мёртвых, что лежали в пещере, покрытые паутиной.

Сейчас Гэри был спокоен, зная о чести, оказанной ему Владычицей Паутины. Слабый голос его души вдруг задался вопросом: были ли эти эмоции покоя и удовлетворения настоящими, были ли они его собственными или, возможно, кто-то поместил их в его голову? Гэри тут же отбросил эту мысль. "Глупо", — сказал его разум. "Что могло сотворить такое?"

Гэри наблюдал, как Атлач-Нача прошла обратно через вихрь к великой паутине, которую она непрерывно плела через залив Ярнак. Вихрь начал уменьшаться, затем исчез. Тысячи пурпурных пауков в пещере занимались своими делами. Молодая женщина, лежащая рядом с Гэри, снова закричала. Он склонил голову набок, чтобы посмотреть на неё. Пульсирующий узелок на её щеке взорвался, заливая её лицо и паутину кровью. Сотни крошечных детей-паучков Атлач-Начи хлынули из новой дыры на её лице.

Скоро эта честь будет принадлежать Гэри, и он улыбнулся.

Перевод: Алексей Черепанов, 27.09.2022

Уилум Пагмаир

ЭЛИКСИР ЗАБВЕНИЯ

W. H. Pugmire — Balm of Nepenthe(1997)

Рассказ Уилума Пагмаира "Эликсир забвения" (Balm of Nepenthe) из его сборника "Плесневое пятно и другие фантазии" (The Fungal Stain and Other Dreams) 2006 года.

Посвящается Самуэлю Лавмену

В то время я чувствовал себя отвратительно, боль в глазах угнетала меня, делая чтение невозможным, а существование — невыносимым. И потому мне было неприятно находиться на ежемесячной встрече нашей маленькой поэтической группы. Саймон Грегори Уильямс только что прочитал царственным тоном одно из своих претенциозных стихотворений и улыбался, пока остальные аплодировали ему, а затем хмуро взглянул на меня.

— Тебе не понравилось, Харли?

— Это было неплохо, — пожал я плечами.

— Неплохо? — его серебристые глаза раздражённо прищурились. — Что ж, давай теперь послушаем твоё божественное творение.

— У меня ничего нет. Глаза снова не дают мне покоя, и чёртовы судороги вернулись, так что невозможно держать ручку в руках дольше получаса.

— Ах, — вздохнул Саймон, — смертность может быть таким бременем для людей. Что ж, это объясняет твою грубость сегодняшним вечером.

Встав со стула, я повернулся лицом к этому гоблину.

— Да, должно быть, утомительно для кого-то столь выдающегося как ты, беспокоиться о ничтожных людях, вроде меня. Почти так же утомительно, как повторяющиеся раз за разом образы в твоих стихотворениях. Почему я вообще решил прийти на встречу с вами, глупцами, выше моего понимания. Уверен, в тенистом лесу я мог бы найти компанию получше.

— Полагаю, ты прав, — фыркнул Саймон. — Здесь ты определённо не встретишь сочувствия.

— К чёрту твоё сочувствие, — отрезал я, бросившись к двери и вылетев на прохладный ночной воздух.

Я посмотрел в небо, на ослепительный звёздный свет. Мне всегда казалось странным то, насколько ярко сияли звёзды над долиной Сесква[26], и насколько близкими казались эти космические бриллианты. Я протянул руку, будто хотел прикоснуться к их мерцающему свету, и почувствовал, как пальцы странным образом напряглись, а затем вытянулись. Это были судороги, которых я раньше не испытывал, казалось, что моя рука пыталась подать какой-то знак далёким небесам. Я поднёс руку ко рту и коснулся её влажными губами, ощущая вкус своей смертной плоти. Как я устал от этого жалкого существования.

Эта печаль давно уже поселилось в моём сердце, лишая аппетита и спокойного сна, вызывая головную боль и усталость. Мои кости казались такими тяжёлыми, заключённые в тюрьму из плоти. Как же мне хотелось освободиться от бренности бытия и стать таким же свободным как свистящий ветер, который шумит в верхушках деревьев.

Я позволил вечернему ветру вести меня по дороге к центру города. В большинстве зданий уже было темно, но я заметил бледный свет, освещавший билетную кассу старого кинотеатра. Подойдя к окошку, я улыбнулся сидевшему внутри молодому человеку в очках.

— Привет, Говард, — поздоровался я[27].

Он вздрогнул при звуке моего голоса, оторвал взгляд от блокнота, в котором что-то писал, и, прищурившись, взглянул на меня поверх очков. Затем его плотно сжатые губы, которые редко когда улыбались, слегка изогнулись в знак приветствия.

— Добрый вечер, мистер Рэндольф[28]. Ваша встреча сегодня закончилась раньше?

Я знал, что Говард стремился писать стихи, и только необходимость зарабатывать на жизнь удерживала его от наших ежемесячных встреч.

— Над чем это ты работаешь? — спросил я, игнорируя вопрос.

Он улыбнулся той нервной улыбкой, которую можно увидеть на лицах художников, когда им предоставляется возможность обсудить свою работу.

— Так, одна причудливая вещица, но моего собственного сочинения, — сказал он, скромно пожимая плечами. — Недавно я бродил по старому кладбищу и наткнулся на ту статую безликого ангела. Понимаете о чём я? В ней есть что-то необычное. Вы когда-нибудь обращали внимание на посох, который она держит в руках? Сначала я думал, что это была коса, у которой вандалы отбили лезвие. Но однажды я пришёл на кладбище днём, чтобы внимательно изучить её при свете солнца, и оказалось, что это вовсе не посох или древко косы, а фрагмент тонкой и длинной кости. Странно, не находите? В последнее время я много размышлял об этом, и, будучи не в состоянии выбросить из головы, решил избавиться от этих мыслей с помощью поэзии.

— Я часто изгоняю своих демонов таким образом, — сказал я ему. — Давай послушаем твоё стихотворение.

Подняв блокнот к свету, он начал читать:

Потерянный, я брёл по извилистому переулку

В тусклом свете уличных фонарей,

Пока не узрел грозного серафима,

Возникшего предо мной словно тень.

Он обрекал меня на погибель,

Речами, что нечестивые гимны,

Языком опасным и мрачным,

Словами забытыми, но вновь обретёнными.

И медленно я приблизился к безликому.

Пар, исходивший изо рта моего,

Сгустился в облако формы неясной, что устремилось

К изваянию из камня в поцелуе страстном.

И рука моя потянулась к холодному звёздному свету,

И пальцы сложились в Знаке Старшем[29].

Какую тоску я вдруг ощутил. Руку опять начало покалывать и сводить судорогой, так что мне пришлось засунуть её в карман брюк. Я встретился взглядом с Говардом, и что-то в выражении моего лица, должно быть, смутило его. Я поспешно выдавил из себя улыбку.

— Твоё стихотворение впечатляет.

На мгновение он просиял, а затем его лицо стало серьёзным.

— Конечно, над ним ещё нужно поработать, это всего лишь черновой набросок. — Он замолчал, заметив, что я достал бумажник. — Боже мой, вы действительно хотите посетить фестиваль студенческого кино?

— Думаю, да. Есть что-нибудь сто́ящее?

— Несколько интересных экспериментальных проектов, хотя и немного претенциозных. Поспешите, антракт вот-вот закончится.

Поблагодарив его, я вошёл в вестибюль кинотеатра и направился в полутёмный зрительный зал. Увидев знакомое лицо, я прошёл между рядами кресел и сел рядом.

— Харли? — удивлённо произнесла девушка. — Ты только что пропустил самый скучный фильм. Я подумывала уйти, но теперь, когда ты здесь, чтобы держать меня за руку, то, пожалуй, я останусь.

— И у тебя такая красивая рука, Алексис, — заверил я, поднеся её руку к губам. — Что, всё настолько плохо?

— Этот последний фильм был псевдодокументальным фарсом о процессах над ведьмами в Аркхеме, скучный с самого начала. Когда недостаток воображения сочетается с серьёзной нехваткой бюджета, результаты не радуют.

Свет в зале начал гаснуть, экран замерцал, и на нём возникли слова:

"Кинематографическое общество Мискатоника

представляет фильм Теобальда Лоу[30]."

Заставка исчезла, и появились титры на греческом, которые я не мог прочитать. Экран стал чёрным. Из этой черноты медленно начал проступать смутный образ — глубокая тень в движущемся потоке полутени. Я наблюдал, как из этой непроглядной ночи к нам приближались две маленькие сферы распахнувшихся глаз, которые, казалось, лучились божественной насмешкой. Замерцали и другие точки света, а затем посыпались, словно песчинки. Никакой музыки не было, лишь едва уловимый звук — какое-то гудение, похожее на вой ветра. Смутно различались очертания луны, гигантской и круглой, и на её фоне вырисовывался силуэт фигуры в тройной короне. Луна превратилась в диск света, ослепительно сиявший над песчаной полосой пустыни. Экран заполнил зловещий оттенок сепии. Гул ветра превратился в отчётливое жужжание, будто тысячи насекомых пытались назвать какое-то чудовищное имя.

Мне показалось, что сидевшая рядом Алексис что-то еле слышно бормочет. Но я не мог оторвать взгляда от фигуры в мантии на экране — демона в короне, который поднял свою клешню и сложил когти в каком-то таинственном знаке, словно подавая сигнал небесам.

Я видел, как небо снова темнеет, пока не осталось ничего, кроме пустоты, повелителем которой был насмешливый демон. Алексис отпустила мою руку и поднялась, слегка пошатываясь, она прошла между рядами кресел и направилась к сцене, где был установлен экран. Неуклюже, словно сомнамбула, Алексис взобралась на неё, встала перед экраном и приложила руку к призрачному изображению. Я видел, как цвет её одежды и тела начал медленно переходить в тусклый оттенок сепии, а экран стал темнеть.

Опустилась тьма, и некоторое время я сидел неподвижно, прислушиваясь к затихающему гудению. Затем я встал со своего места, спотыкаясь, вышел из зала и направился к двери, ведущей наружу. Я оглядел тёмное небо, которое было странным образом лишено звёздного света и выглядело похожим на изображение, которое я на мгновение увидел в кинотеатре. Каким чудесным казалось это небо моей измученной душе, словно какая-то долгая, мирная ночь небытия, в которой я мог бы обрести желанный покой.

Я стоял и слушал вой усиливающегося ветра, а затем позволил ему подтолкнуть меня к своей утерянной мечте. Я направился к древнему некрополю, где хоронили чужаков долины Сесква. Подойдя к изваянию безликого ангела, о котором говорил Говард, я склонился у могилы. Захоронение было очень старым, принадлежавшим одному из отцов-основателей поселения, чей несчастный ребёнок покончил с собой. На освящённой земле кладбища не было особого места для самоубийц, поскольку больше половины похороненных здесь жителей долины покончили с собой. Пускай я и сам был глубоко несчастен, но совершенно не склонен к самоубийству. И всё же я часто находил своего рода утешение в компании печальных душ, что обрели упокоение в этом месте. Многие из них были необычайно молоды, как тот юноша, который лежал под этим величественным монументом. Как абсурдно, что он, такой молодой, столь легко избежал тягот существования, в то время как я был обречён на него так долго.

Я свистнул ветру и почувствовал, как у меня начало сводить в судороге руку, как вытянулись пальцы, эти облачённые в тонкую плоть кости. К чёрту всё! Я воздел руку к небесам, позволив ей подать знак любому богу или дьяволу, который мог бы его заметить. Я свистнул сильней, и воздух задрожал. От осыпающегося каменного изваяния, перед которым я преклонил колени, поднялось облачко пыли, и на моих глазах приняло форму печального юноши, одетого по моде прошлого века.

— Зачем ты потревожил меня? — простонал он.

— Ты проспал более ста лет, — печально улыбнулся я, — и ты был так молод! Это не место для таких юных и прекрасных. Посмотри в мои глубоко запавшие глаза, на этом усталом лице. Разве не я больше всех заслуживаю вечного покоя?

Фигура огляделась и нахмурилась.

— Мне не нравились крадущиеся тени этой про́клятой долины. Но отец не внял моим мольбам, и тогда я вошёл в воды тёмного озера, став единым с тенью. Больше я не боюсь этого места как раньше, и хотел бы снова прогуляться по долине.

Тихонько продолжив насвистывать навязчивую мелодию, я протянул фантому сведённую судорогой руку. Подплыв ко мне, он уважительно поцеловал её, а затем, приблизил свой призрачный рот к моим губам, и моё горячее дыхание наполнило его бесплотное тело. Мёртвое существо выпило всю мою жизнь до капли.

Теперь я мирно покоюсь в глубинах небытия. Порой мне вспоминается отвратительная вещь под названием жизнь, но я отгоняю от себя эти воспоминания. Иногда, откуда-то издалека, слышится насвистываемая мелодия печальной души, чьё место я занял — души, которая страдает и хотела бы вернуться обратно в забвение. Но я остаюсь глух к её мольбам.

Перевод: Алексей Лотерман, 2023 г.

Примечания переводчика:

Рассказ Уилума Пагмаира "Эликсир забвения" появился в сборнике "Истории долины Сесква" (Tales of Sesqua Valley, 1998), а затем вошёл в "Плесневое пятно и другие фантазии" (The Fungal Stain and Other Dreams, 2006). Оригинальное название рассказа "Бальзам из Непенфа" (Balm of Nepenthe), от греч. νηπενθές — в древнегреческой мифологии египетская трава забвения и приготовляемое из неё зелье (предположительно, настойка опиума или полыни, аналогично абсенту или лаудануму), исцеляющее от печали и дарящая забвение.

Уилум Пагмаир

ПРИЗРАК ОБОЛЬЩЕНИЯ

W. H. Pugmire — The Phantom of Beguilement(2001)

Рассказ Уилума Пагмаира "Призрак обольщения" (The Phantom of Beguilement) из его сборника "Плесневое пятно и другие фантазии" (The Fungal Stain and Other Dreams) 2006 года.

"Меж совершеньем преступления,

И замыслом его, похоже всё

На наважденье, иль страшный сон."

"Юлий Цезарь" Шекспир

I

Кэтрин Уинтерс на мгновение остановилась на маленьком деревянном мостике и посмотрела на журчавший под ним Блейкс-Крик[31]. Свет тусклого октябрьского солнца мерцал на воде ручья, а туманный воздух Кингспорта наполняли ароматы осени. Она была счастлива, что осталась здесь после окончания туристического сезона, старый город с его причудливыми, старомодными обитателями просто очаровали её. Пройдя по Орн-стрит, Кэтрин, наконец, добралась до антикварного магазина. Мгновение поколебавшись, она вошла внутрь, закрыв за собой дверь. Внутри царила тишина, прохлада и полумрак, это место больше походило на гробницу забытого прошлого. Она медленно шла мимо покрытых пылью предметов, пока не остановилась у того, что искала. Протянув руку, она взяла небольшую картину в рамке и осторожно стёрла тонкий слой пыли со стекла.

От возникшей рядом с ней тени исходил аромат сирени.

— Здравствуйте, мисс Уинтерс, — булькнул тихий голос. — Вижу, картина заинтересовала вас.

— Так и есть. К счастью, моя мать прислала довольно щедрый чек, поэтому я могу побыть немного экстравагантной и позволить себе безрассудные траты.

Пожилая женщина улыбнулась толстыми розовато-лиловыми губами и провела тонкими пальцами по густым волосам.

— Матери такие чудесные создания, за некоторым исключением, — проворковала она флегматичным голосом, указав обкусанным ногтем на картину. — Его мать вообще не понимала.

— Вы сказали, что его звали Джереми Блонд?

— Да. Нервный молодой художник с тёмными печальными глазами и бледным безжизненным лицом. У нас в Кингспорте полно таких, но я никогда не видела, чтобы кто-то выглядел настолько измученным, бедняга.

— И это единственная его работа, которая у вас есть?

— Только она. Остальное забрала его мать, у неё тоже был какой-то одинокий вид. Она ненавидела, что её единственный ребёнок решил стать художником и поэтом. Но когда он исчез, а его тело так и не нашли, то его искусство было всем, что осталось ей в память о сыне. Но эту работу она так и не увидела, потому что он подарил её мне. Я нашла маленькую фоторамку и вставила в неё картину. Значит, вы решили купить её у меня?

— Да, пожалуй, — ответила Кэтрин, неохотно отдавая картину. — Это ведь почти как экспериментальная фотография, такая нечёткая и сюрреалистичная. Фигура на плоту, она окружена тенью или призрачным туманом? А парящие над ней твари, словно стая первобытных психопомпов, если это чайки, то почему они такие жуткие? Его работа обладает удивительным, уникальным стилем. Сколько ему было лет?

— Почти что ребёнок, мисс Уинтерс. Но он был не по годам развит и полностью поглощён своими странными книгами.

— Оккультными книгами?

— Да, так оно и было. Когда он только приехал, то приходил сюда в поисках старых изданий классической поэзии, биографий поэтов и тому подобного. Но затем его заинтересовали местные легенды. Он часто слушал истории того пьяного мужлана, что живёт на крыльце пустующего коттеджа, где раньше обитал Страшный старик[32].

Кэтрин подавила ликующую улыбку, когда пожилая женщина заворачивала картину в плотную бумагу.

— А Джереми тоже был поэтом, миссис Китс?

— Весьма своеобразным поэтом, как это часто бывает в нашем старом городке. Ах, подождите-ка минутку, — она достала большой запылённый гроссбух, открыла его на середине и вынула сложенный лист бумаги, который протянула Кэтрин.

— Я добавлю это к вашей покупке. Он назвал его одним из своих "шекспировских сонетов", и, конечно же, это было таким же бредом, как и всё, что писал старина Уилл. Если можно так выразиться.

— Можно, — разрешила Кэтрин, аккуратно разворачивая листок. — Бумага выглядит такой древней и так необычно пахнет.

— Да, как-то раз он нашёл коробку, набитую писчей бумагой прошлого века, и был просто в восторге. Как же он тогда сказал? "Старинная бумага, на которой я буду писать свои старомодные стихи", что-то в этом роде. Вы когда-нибудь читали Оскара Уайльда, мисс Уинтерс? Так вот, Джереми выражался в манере, напоминавшей мистера Уайльда. Он принадлежал к другому времени и был слишком молод, чтобы казаться таким старомодным, в этом и заключался его парадокс. И вот однажды его забрали у нас, но кто, как и почему, мы никогда не узнаем. Есть многое на свете, что нам неведомо, мисс Уинтерс, не сомневайтесь.

Женщина забрала наличные и протянула Кэтрин бумажный свёрток. Погружённая в свои размышления, девушка удалилась, прижимая к груди картину и листок со стихотворением. В такт счастливому биению сердца она легко шагала по мощёным улицам Кингспорта, а в небе за ней следовали смутные тени.

II

Она танцевала на тёмной воде, окутанная тенями и призрачным туманом, а высоко над ней вздымались силуэты отвесных утёсов Кингспорта. Солёные брызги морских волн окружали её лёгкой причудливой дымкой, в которой она могла различить очертания паривших фантастических тварей. Кэтрин вскрикнула, и те ответили ей приглушёнными завываниями. Она заплакала, ей хотелось увидеть бледные лица странных крылатых существ. Туман сгустился, окружив её плотной стеной, а затем потоком хлынул в задыхающийся рот и устремился к измученной душе. Она превратилась в такое же существо, парившее на волнах эфира.

Кэтрин проснулась от шума северного ветра, бившегося в окно её спальни. Она застонала ему в унисон, не желая стряхивать с себя остатки сна, но ветер был настойчив. В конце концов, она выбралась из постели, пошатываясь, подошла к окну и опустилась перед ним на колени. Шторы в её спальне никогда не были задёрнуты, поскольку ей нравилось наблюдать за ночным небом, уютно устроившись в своей кровати. Кэтрин смотрела на раскинувшуюся перед ней панораму овеянного легендами Кингспорта. Она приехала сюда на деньги, оставленные ей тётей, которая тоже любила искусство и поощряла поэтический талант Кэтрин. Услышав об этом очаровательном городке в Новой Англии, где процветало большое сообщество художников и поэтов, она приехала искать утешения после нелепого нервного срыва и в поисках вдохновения. Постепенно она снова начала сочинять, и в течение двух месяцев закончила черновик своего цикла сонетов.

Но Кингспорт дал ей нечто большее, чем просто вдохновение для творчества — богатое общение, которое ей нравилось всё больше и больше. Одним из его лучших источников стал "мужлан", о котором говорила миссис Китс, некий поэт по имени Уинфилд Скот[33]. Кэтрин встретила его в публичной библиотеке, где тот проводил целые дни за чтением, греясь и притворяясь, что пишет, хотя он уже много лет не публиковал новых работ. Ежемесячный чек обеспечивал ему достаточный запас алкоголя, помогавший бороться с личными демонами. Ночи же он проводил, завернувшись во множество одеял и спальных мешков на широком крыльце ветхого коттеджа, известного среди горожан как дом странного джентльмена, которого все называли "Страшным стариком". Поговаривали, что когда-то он был морским капитаном и на момент смерти достиг весьма преклонного возраста. Во время своих путешествий он научился неведомым ритуалам и тайным церемониям, и людям не нравились большие, причудливо раскрашенные камни, стоявшие в высокой траве его двора словно древние идолы.

Респектабельные жители Кингспорта недолюбливали Уинфилда, потому что он спал в месте, которого все избегали. Кэтрин устроилась на неполный рабочий день в маленькое кафе, скорее чтобы избавиться от скуки, чем ради денег, и у неё вошло в привычку забирать после смены остатки еды и относить их "одинокому поэту". Она находила его компанию приятной, а ум и эрудицию весьма богатыми, что совершенно не вязалось с его неряшливым внешним видом. И ко всему прочему, Уинфилд был знаком с молодым художником, который так таинственно исчез.

Кэтрин встала и подошла к висевшей над кроватью картине Джереми Блонда. Она коснулась пальцами изображённой на ней нечёткой фигуры на плоту, разглядывая пряди волос, выбившиеся из-под капюшона или погребального савана. Но были ли это волосы, или же лохмотья, а может вьющиеся лозы растения или морские водоросли? Она рассматривала небольшую стайку призрачных существ, парившую в тумане. Как странно, что они не имели чёткой формы. Возможно, это были чайки или большие летучие мыши, но разве бывают у летучих мышей такие бледные лица? Ей никак не удавалось сосчитать их количество, находя в тумане то семь, то десять существ. Как великолепно художник отразил их неземную грацию. Она с любопытством изучала плот. Был ли он составлен из гнилых брёвен, связанных вместе верёвками, или же это были большие раздробленные кости, оплетённые сетью обескровленных вен? Призрачная фигура стояла на самом краю плота, закутанная в мантию из сверкающего тумана и чернильно-чёрной тени.

Кэтрин ещё раз перечитала сонет, нацарапанный на листке старой бумаги. Работая до изнеможения над собственным циклом сонетов, она устала от стихотворной формы, но это произведение пленило её, и она произнесла его строки вслух:

Плыви ко мне в густом тумане,

И поцелуй мой череп древними устами,

Прильни ко лбу холодными губами,

Не знавших смертных слов.

Тебе неведом смертный голос,

И страсть грудь не теснила,

Тебе неведом смертный разум,

И смертного жизнь не имеет силы.

Я слышу хриплый голос твой в тумане,

Средь распростёртых крыльев шелеста,

Поющих крыльев теневых созданий.

Я слышу заклинание, целующее душу.

Я слышу заклинание, меняющее плоть и кости.

Я расправляю обретённые мной крылья.

Интересно, подумала она, хотя и немного однообразно. Стихотворение, безусловно, служило дополнением к картине, и эти пленительные образы пробудили в её сердце странную страсть, ей до боли захотелось понять душу того, кто их создал.

Когда ближе к вечеру её смена в кафе подошла к концу, Кэтрин забрала небольшой алюминиевый контейнер с горячей едой и отправилась к заброшенному коттеджу на Уотер-стрит. День был солнечным, но прохладным. Она вальсировала по пути к старому дому, и остановилась лишь однажды, когда встретила группку детей, разыгрывавших сценки. У каждого ребёнка была тонкая деревянная палочка с закреплённой на ней бледной маской из папье-маше. Кэтрин засмеялась, наблюдая, как малыши танцевали и резвились, а затем внезапно застыли, превратившись в живые фигуры. Дети услышали её смех и протянули к ней свои крошечные ручки, приглашая присоединиться к их забавной игре. Очарованная их невинностью, Кэтрин на мгновение изящно закружилась, а затем упала на колени. Над ней возникли бледные бумажные лица. Она подняла руки, словно те были крыльями, и в этот момент налетел вечерний ветер, казалось, стремившийся подхватить её. Прелестный ребёнок наклонился, чтобы поцеловать её в шею, а затем они всей гурьбой с визгом убежали в сторону заката.

Кэтрин продолжила свой путь, пока перед ней не предстал небольшой коттедж, окружённый корявыми деревьями и сгущающейся темнотой. Её руки прижались к холодному металлу ворот, и она на мгновение задержалась, чтобы взглянуть на раскрашенные камни, причудливо расставленные в высокой пожухлой траве. Вид этих камней всегда приводил её в замешательство. Их расположение, казалось зловещим, словно это было сделано с какой-то непостижимой целью. Именно камни и то, как свет звёзд играл на их окрашенной поверхности, заставляло горожан держаться подальше от старого морского капитана, когда он был ещё жив. И именно они отпугивали людей от дома после его смерти.

Кэтрин увидела мужчину на крыльце, который улыбался ей, устроившись в своём гнезде из одеял с бутылкой виски в руке.

— Ах, милая Кейт, ты пришла составить мне компанию?

Она села рядом и протянула ему своё подношение.

— Здесь немного ростбифа с картофельным пюре и кукурузой. Но всё горячее.

— Восхитительно. Благодарю тебя, добрая Кэтрин. Вот, глотни. — У него была шутливая привычка предлагать ей свою выпивку. Нахмурившись, девушка взяла протянутую бутылку и поднесла к губам. Когда она начала задыхаться и кашлять, мужчина радостно похлопал её по плечу и забрал бутылку.

— Фу, как ты можешь пить эту гадость?

— Это нектар богов, милая Кейт. Он согревает и спасает меня.

— Мне он не принесёт ничего, кроме дурных снов.

— Ах, нет, это камни дарят мне сны. Чудесные, кошмарные сновидения.

— Сегодня мне тоже приснился довольно странный сон, навеянный одним произведением искусства, картиной Джереми Блонда.

Уинфилд улыбнулся, глядя в ночь.

— Да, его работы способны на такое, бедняга, он казался таким одержимым. Джереми был настоящим художником Кингспорта.

— Что это значит?

— Ну, у нас есть туристы и множество студентов-художников, которые не более чем те же туристы. Они очарованы этим прекрасным старым морским портом и его историческим наследием, но им не дано проникнуться его магией, им никогда не познать душу города. Они видят лишь окутанный призрачным туманом фасад, во тьме за которым бьётся сокрытое сердце Кингспорта.

Она наклонилась к Уинфилду и легонько поцеловала его в щёку.

— Мне нравится, когда ты говоришь как поэт.

— Да, я теперь совсем как Уайльд, поэт, который только и делает, что говорит, но говорит красиво. Я живу в мире шёпота и воспоминаний, точно так же, как Джереми Блонд жил в мире призрачных образов.

— Каких образов?

Уинфилд ухмыльнулся.

— Если у тебя есть одна из его картин, то ты знаешь каких. Смерть, плывущая на плоту по реке Стикс в окружении гарпий. Однажды я намекнул, что его работа была вдохновлена знаменитой картиной Иоахима Патинира, но он это отрицал[34]. Болезненный мальчик с причудами, как все говорили. Ближе к концу он стал очень странным, а потом и вовсе исчез.

— Очаровательно. Но ты неправильно понял смысл его работы, дорогой Уин. Это не Смерть, а нечто более соблазнительное.

— Более заманчивое, чем забвение, ты шутишь? — он внимательно взглянул на неё. — И тебе это приснилось?

— Да, прошлой ночью. Прекрасное видение.

Уинфилд несколько мгновений молчал, на его лице застыло выражение тревоги. Открыв контейнер с едой, он достал ломтик говядины и отправил его в рот. Когда Кэтрин поднялась, собираясь уйти, его глаза наполнились неясной паникой, а затем каким-то смирением.

— Ты так скоро покидаешь меня, милая Кэтрин?

— Мне нужно пройтись.

— Тогда подойди и поцелуй меня на прощание.

— Хорошо, но только раз. У тебя такое серьёзное выражение лица! — она наклонилась к его щеке, а затем отпрянула и бросилась к воротам, в ночь.

Вместо того чтобы отправиться домой, Кэтрин взяла такси до Центрального холма[35]. С гавани дул сильный ветер, и она куталась в тяжёлую шаль, пока поднималась по каменным ступеням, ведущим на кладбище. Большинство покосившихся надгробий датировалось серединой 1600-х годов. Она остановилась у невысокого столба с мемориальной табличкой и посмотрела вниз на склон холма, вдоль этого поля смерти, поверх крыш домов на воду внизу. Кингспорт был залит светом уличных фонарей. Слабый туман наползал с тёмного океана, а плотные серые тучи скрывали фантастические очертания пика Кингспорт-Хед, возвышавшегося на тысячу футов над пенившимися волнами. Каким древним всё было, и какой поэтичной была красота веков, дарившая её душе нежность, которой она прежде не испытывала. Забывшись, она танцевала среди чёрных надгробий, там, где стояла старая ива. Кружась, она протянула руки к её струящимся словно лозы ветвям, обвивавшим её запястья и вплетавшимся в волосы. Она танцевала до изнеможения, а затем опустилась на холодную землю. Свет молодой луны пролился на неё, и когда она обратила к нему лицо, то увидела существо, парившее в тёмном небе. Поднявшись с колен, она сжала украшенные кисточками концы своей шали и воздела руки к небу. Она почти могла различить бледное лицо в вышине, как вдруг дикий порыв ветра сбил её с ног. Кэтрин упала на кладбищенскую землю. Когда она снова взглянула в ночное небо, то не увидела ничего, кроме сгущавшегося тумана.

III

Кэтрин брела сквозь недвижимый воздух, наслаждаясь остатками тумана, касавшимися её лица. Какой-то сверхъестественный инстинкт вёл её по извилистым улицам, тротуарам, и мостиками. Она чувствовала тяжёлый пульс дремлющего Кингспорта, его сокрытого во тьме сердца, о котором говорил Уинфилд Скот. Кэтрин ощущала присутствие призраков прошлого и будущего. Раздававшийся приглушённый скрип невидимых лодок, раскачивавшихся на волнах в гавани, напоминал стенания поглощённых морем душ. Она шла, спотыкаясь, погружённая в причудливые фантазии, по вымощенной булыжником узкой мостовой Харборсайда, мимо нависавших над улицей безмолвных домов. Кэтрин знала, что дальше на Фостер-стрит находится высокое и обветшалое здание, когда-то служившее Морской церковью[36], но теперь стоявшее заброшенным. Она медленно двинулась дальше по Уотер-стрит, к окутанной туманом гавани. Вдохнув тяжёлый запах морского воздуха, она ступила на гниющие доски старого причала.

Кэтрин добралась до конца причала, опустилась на колени и всмотрелась вдаль. Она ждала. Высоко в тумане виднелись смутные силуэты странных крылатых существ с бледными лицами. Её губы дрожали, ей хотелось позвать их. Стонавший ветер поднялся над водой, принеся с моря запах гнили… и чего-то потустороннего.

Плот выскользнул из тумана, и когда он приблизился к причалу, Кэтрин поняла, что картина Джереми Блонда не преувеличила неземную природу стоявшего на нём существа. Скорее, она точно передала его суть. Дрожа, девушка прижала ладони к влажному дереву и подалась вперёд, к призраку, остановившемуся всего в нескольких дюймах от неё. Фигура наклонилась к ней, её спутанные волосы извивались и переплетались с волосами Кэтрин. Призрачные когти сомкнулись на запястьях её дрожащих рук, когда мрачная тень устремилась через поры кожи, проникла в самую душу, изменяя плоть. Неестественным движением её рот растянулся, чтобы пропеть новые звуки, вырывавшиеся из горла.

Порождение чудесного кошмара отпрянуло. Кэтрин подняла своё бледное лицо к сумеречным существам, что ждали её в вышине. Расправив обретённые крылья, она взмыла в воздух и поплыла над тёмной водой, чтобы присоединиться к стае, парившей в туманном эфире.

Перевод: Алексей Лотерман, 2023 г.

Примечания переводчика:

Рассказ Уилума Пагмаира "Призрак обольщения" (The Phantom of Beguilement) был опубликован в сборнике "Плесневое пятно и другие фантазии" (The Fungal Stain and Other Dreams) 2006 года.

Уилум Пагмаир

ЗНАК, ЧТО ОСВОБОЖДАЕТ ТЬМУ

W. H. Pugmire — The Sign That Sets the Darkness Freea(2002)

Рассказ Уилума Пагмаира "Знак, что освобождает Тьму" (The Sign That Sets the Darkness Free) из его сборников "Щелчки в тенях и другие истории" (A Clicking in the Shadows and Other Tales, 2002) и "Плесневое пятно и другие фантазии" (The Fungal Stain and Other Dreams, 2006).

Я напевал под тихую музыку, стоя на тёмной веранде и взмахивая руками ей в такт. Как сладко она проникала в уши, такая же лёгкая, как влажная морось на моём восторженном лице и движущихся руках. Мелодия подошла к концу, и на какое-то мгновение воцарилась тишина, а затем откуда-то издалека до меня донеслись, сначала невнятные, звуки другой странной мелодии.

Я посмотрел на мощёные улицы, спускавшиеся вниз по крутому склону холма, петляющие и, казалось, сливающиеся в водовороте утраченного времени. Эти узкие улочки всегда были погружены во мрак, поскольку покосившиеся дома по обеим их сторонам почти соприкасались крышами. Мой взгляд проследовал мимо этих сгрудившихся крыш и глубокого канала к окутанному седым туманом шпилю церкви Сен-Тоуд[37].

Да, именно оттуда доносилась печальная музыка, звуки которой будоражили мой напряжённый слух. Я наклонился вперёд, вытянув руки, будто хотел прикоснуться к звукам, и, беспечно высунувшись слишком сильно, свалился с веранды на мокрую траву. Это было падение примерно с одиннадцати футов, а ведь я уже не молод. Не в силах громко выругаться, я тихо всхлипнул. Сдерживая выступившие на глазах слёзы, я с трудом поднялся на ноги и последовал за резонирующей мелодией. Я брёл не останавливаясь, спускался по древнему холму, ковылял под мрачной сенью старинных крыш и по старому каменному мосту, пока не оказался на церковном кладбище.

Я обернулся, сам не знаю почему, и бросил взгляд на вершину холма. Вдоль спящих тенистых улиц и покосившихся домов, которыми они были застроены, вверх к вековому зданию отеля и моему окну, где всё ещё мерцала одинокая свеча. Луна взошла над этим почтенным зданием, и её призрачный свет наполнял его слабым фосфоресцирующим сиянием. Я посмотрел в окно маленькой комнаты, где вёл своё жалкое существование. Лунный луч скользнул к нему, слившись с янтарным пламенем свечи, его холодный свет манил меня, словно желая сбить с пути.

Я повернулся спиной к этому маяку и вздохнул, всматриваясь в темноту перед собой. Луна совсем не освещал каменную церковь, её потрескавшиеся и покрытые плесенью стены, причудливой формы витражи и чёрный шпиль, устремлённый в тёмные безразличные небеса. Я удивился странному отсутствию звёздного света в чернеющем пятне космического эфира прямо над церковью Сен-Тоуд.

Где та музыка, что привела меня сюда? Я слышал только журчание воды в канале позади себя. Оглядевшись по сторонам, я смутно различил маленькое существо, притаившееся среди надгробий. Медленно, очень медленно оно пошевелилось. Я едва мог разглядеть скрипку в его руках и смычок, который осторожно начал двигаться.

Да, это были аккорды той самой мелодии! Более скорбной, чем гимны смерти, которые поют обитатели холмов Кентукки. Я опустился на колени и подполз к существу, игравшему на своей скрипке. Это была женщина, миниатюрная и изящная, с девичьим телосложением, но её лицо казалось таким же древним, как этот город. Я уставился на её подёрнутые бельмом глаза, на неестественный наклон головы и тревожную улыбку. Нерешительно, я потянулся к подолу её изодранной одежды и поднёс ткань к своим губам.

Музыка смолкла. Её лицо было обращено ко мне, а странная улыбка стала ещё более причудливой. Коснувшись смычком моего лица, она очертила им контур рта, который не могла видеть. Её же собственный рот широко раскрылся в песне.

"К звукам прикоснись сердцем и рукой,

Коль голос твой немой;

И вслед за музыкой тёмной земли,

К границам тени поспеши."

Она снова заиграла на скрипке. И пока она танцевала, кружась вокруг меня, казалось, что тень игриво следует за ней по пятам, словно какой-то преданный фамильяр.

Остановившись прямо передо мной, она воздела смычок к небесам, навстречу лунному свету. Это призрачное сияние озарило покрытую шрамами и болезненными пятнами кожу её лица, окружавшую невидящие влажные глаза. Продолжив играть, она подняла ногу, и прижала ступню к моим губам. Её сухая, запачканная кладбищенской землёй, плоть дрожала в такт пульсации музыки.

"О, человек безмолвия, мы вняли твоим грёзам и зову твоих желаний. Как биение сердца, как волнение ума, мы познали смятение твоей души".

Она убрала ногу от моего рта и опустилась на колени. Вкус её плоти сменился резким запахом тяжёлого дыхания. Её задыхающийся рот прижался к моему глазу в поцелуе.

— Оно, — прошептала она, — придёт ровно в три[38]. Его красота ужасна, его чудо неотвратимо. Это внушающий страх ответ на твою немую мольбу.

Пересохшие губы у моего лица искривились в усмешке. Слёзы застлали глаза, и я закрыл их. Странные очертания всполохами огня танцевали перед сомкнутыми веками. Я поднял руку, чтобы вытереть слёзы, а, открыв глаза, увидел, что нахожусь совершенно один в темноте и тишине.

Я вдыхал воздух, пробуя на вкус атмосферу ночи. Приникнув к кладбищенской земле, я прикоснулся к прошлому. Каким-то образом я знал, что моё тайное стремление освободиться от гнёта этого неотерического века[39] осуществилось. Я встал, смеясь над болью в суставах. Мои руки были подняты в немом знаке песни. Пробираясь среди безмолвных камней, я покинул это место и ввалился на древний мост, перекинутый через грязный канал. Пошатываясь, я вышел в свет уличных фонарей и поразился тому, каким отвратительно ярким он был. Каким же обжигающим казался свет каминов, лившийся из окон домов. И с какой издёвкой сияла мерзкая луна. Я попытался прикрыть глаза рукой, но обнаружил, что кожа на ней слишком бледная и светлая для этого.

Я был счастлив вернуться в свою, погружённую во мрак комнату. Свеча у открытого окна милосердно потухла. Я выбросил подсвечник в окно и прислушался к звуку его падения. Задёрнув шторы, я поставил жёсткий деревянный стул в самый тёмный угол комнаты, а затем тихо сел лицом к стене. Я задремал, но меня разбудил приятный холодок.

Окно осталось открытым и тонкие кружевные занавески на нём слегка колыхались. Дувший в окно ветерок был нежным и ароматным, но в то же время в нём ощущался космический холод, проникавший в поры моей кожи и пробиравший до костей. Холод сдавил и подхватил мою душу. Я подплыл к окну, лишь слегка касаясь ногами деревянного пола. Мои руки сорвали занавески.

Зелёная штора на окне взметнулась вверх, как испуганный зверь. Осколки тусклого звёздного света пронзали небо, а фиолетовая луна была такой маленькой и далёкой. Она бледно сияла над церковью Сен-Тоуд, отчего та казалась похожей на флуоресцирующую амфибию. В этом свете я увидел, как странно вытягивалась тень от старого камня. Она росла и растекалась по земле церковного кладбища, по осыпающимся надгробиям, и существу со скрипкой.

Надтреснутый колокол Сен-Тоуд пробил трижды[40]. Смычок двигался по скрипке, извлекая музыку сфер. Я поднял руки ей в такт. Боже, какой чудовищной была эта симфония! Как один-единственный инструмент мог породить такой пандемониум звуков? Откуда взялись те другие, outré[41] аккорды?

Шум прекратился. Мои руки замерли. Я увидел, как вдалеке женщина вонзила смычок в землю. Я видел, как она воздела руку к лунному свету и преклонила колени. Моя собственная рука двигалась, подражая её движениям, а вместе с тем синхронно двигалась и тень. Она клубилась вокруг неё, а затем выплыла с церковного кладбища. Тень вилась и разрасталась, расправляя свои густые чёрные ветви. Она ползла вверх по склону древнего холма, и другие тени присоединялись к ней. Тьма тянулась к отелю. Она поднялась и распростёрлась передо мной.

Я почувствовал, как холодная тьма тяжело стекает на мой разгорячённый лоб. Она наполняла тяжестью мои веки, отдавалась эхом в ушах, облачала руки, словно в перчатки, заставляя пальцы сжиматься в кулаки. Она просочилась мне в рот.

Тьма бурлила внутри меня. Я хотел петь, но мои руки отказывались двигаться. Тогда я открыл рот, никогда не издававший ни звука. И он, благословлённый космической тенью, начал петь, когда тьма вознесла меня.

Перевод: Алексей Лотерман, 2023 г.

Примечания переводчика:

Рассказ Уилума Пагмаира "Знак, что освобождает Тьму" (The Sign That Sets the Darkness Free) появился в сборнике "Щелчки в тенях и другие истории" (A Clicking in the Shadows and Other Tales, 2002), а затем вошёл в "Плесневое пятно и другие фантазии" (The Fungal Stain and Other Dreams, 2006).

Уилум Пагмаир

ПЛЕСНЕВОЕ ПЯТНО

W. H. Pugmire — The Fungal Stain(2006)

Рассказ Уилума Пагмаира "Плесневое пятно" (The Fungal Stain) из его сборника "Плесневое пятно и другие фантазии" (The Fungal Stain and Other Dreams) 2006 года.

"Примкни к моим губам в священном поцелуе…

""Поцелуй" Томас Мур

I

Я прислонился к окну небольшого книжного магазинчика, листая в свете свечи том Джастина Джеффри и упиваясь его космическим безумием[42], когда заметил фигуру в тумане снаружи. Странная игра света и тени, танцующая в клубах тумана. Я увидел этого человека, эту женщину, и подумал, что мои глаза сыграли со мной злую шутку. Её лицо казалось совершенно неправильным, скорее звериным, чем человеческим. И то, как она с любопытством приоткрыла рот, вдыхая вечерний воздух, было совершенно неестественным. Она опустила голову и посмотрела в сторону окна, быть может, привлечённая пламенем свечи. Её губы изогнулись в жуткой улыбке, и пока я наблюдал за движением рта, туман сгустился, скрыв её лицо.

Прислушиваясь, я вернулся к книге, и услышал, как открылась дверь магазина. Внезапная волна холода пронеслась мимо меня, струйки тумана смешались с окружающим полумраком. Она приблизилась к тому месту, где я стоял. Искоса взглянув на неё, я увидел, что она делает вид, будто изучает названия книг на полках. Закрыв сборник Джеффри, я потянулся, чтобы вернуть его на полку, но её рука, коснувшись моей, перехватила книгу.

— Какая редкость, — сказала она, улыбаясь. — Он описывал такие прекрасные места, не правда ли?

— Он описывал кошмарные пейзажи, — рассмеялся я.

— Великолепные, — ответила она и процитировала по памяти следующий стих:

"В деревушке, где чёрный камень стоит,

В том месте, где время неспешно течёт,

Я отыскал начертанное на нём,

Своё смертное имя."

Кивнув ей, я задул свечу, отнёс её к прилавку и вышел из магазина в туманную ночь. Воздух казался необычайно холодным, и я поднял воротник пальто, закрывая шею. Я понятия не имел, куда пойти, знал только, что не в настроении болтать с кем-то о пустяках. Мне хотелось окунуться в древнее очарование Кингспорта, этого города, где я остановился на какое-то время[43]. Я стоял, глядя на уличный фонарь, мерцавший в окутывавшем его тумане, когда услышал шаги на крыльце книжного магазина. Она остановилась на нижней ступени и огляделась, а затем, заметив меня, кивнула. Я неловко переступил с ноги на ногу и замер, услышав мелодичные звуки. Странная песня лилась из её неподвижного рта, смешиваясь с клубившимся вокруг неё туманом. Что-то в этой песне соблазнило меня, и, двигаясь почти бессознательно, я устремился к ней. Я медленно брёл, наблюдая, как тени на её лице сгущаются, искажая его черты. Вскоре не осталось ничего, кроме расплывчатых очертаний фигуры и двух булавочных головок её бриллиантовых глаз. А затем туман поглотил и их. Я подошёл к тому месту, где она стояла, но оказался совершенно один.

На следующий день я решил посетить вечер поэзии в кафе "Жестяная флейта"[44]. В этом поистине богемном заведении можно было увидеть множество шумных бунтарей, развешивавших по стенам свои картины и декламировавших печальные оды, стоя на столах. Временами, однако, здесь встречались и сверхчувствительные художники или мечтатели, чьи души казались такими же причудливыми, как старейшие переулки Кингспорта. Мне нравилось считать себя одним из таких эксцентричных поэтов. Прошло некоторое время с тех пор, как я последний раз посещал подобные еженедельные мероприятия. Однако недавно я сочинил новое стихотворение и по этой причине, поборов вечернюю прохладу, сел на автобус до той части города, что известна как Лощина, а доехав, вышел и направился к небольшому зданию, в котором располагалось кафе. Внутри оказалось много посетителей, а складные деревянные стулья образовывали пять рядов перед импровизированной сценой. Кивнув нескольким знакомым, я занял своё обычное место в третьем ряду.

Главным поэтом вечера была бездомная женщина, чей внешний вид казался довольно жалким. И всё же никто совершенно не обращал внимания на её испачканную одежду и выпавшие зубы, когда она декламировала свои сочинения. В отличие от многих позёров, у которых эго было больше, чем таланта, поэзия этой женщины исходила из какого-то подлинного уголка её несчастной души. Она читала в течение пятнадцати минут, а затем владелец кафе пригласил остальных представить свои работы. Я слушал, как драматично выступили двое моих друзей, а затем поднялся и вышел на сцену сам. Моё выступление прошло хорошо, хотя я был несколько поражён, увидев знакомую фигуру, стоявшую позади. Когда я вернулся на своё место, она вышла вперёд с книгой в руке и встала перед нами.

— Я не поэт, но я люблю поэзию и была очарована тем, что услышала сегодня вечером. Я хотела бы прочитать короткое стихотворение поэта, ныне почти забытого. К сожалению, мы живём в эпоху, когда поэзией редко интересуются. И хотя её совершенно игнорируют, поэзию нельзя предать забвению, никто не может лишить нас голоса. Вот один такой голос, и пускай он не настолько… свободный по форме, как тот, что мы слышали у мистера Кристофера, он равен ему по экстравагантности.

"Дерзкая лиса", — сердито подумал я, хмуро глядя на неё, когда она открыла книгу и начала читать:

Я целую космический ветер, касающийся моего лица,

Пылающего, словно охваченное пламенем углей,

Тлеющих на чуждой земле Древней страны,

Которая жаждет узнать моё имя.

Я называю своё имя среди камней, что высятся

Словно чёрные башни под чёрными звёздами,

Осыпающими мою смертную плоть,

Тёмными песками Марса.

Я поднимаюсь столпом из чёрного камня,

Возрождаюсь из древней земли Юггота.

Я слышу звук, что пронизывает меня до костей:

Безрадостный смех какого-то безумного бога.

Я закрыл глаза, когда она начала читать, и это было ошибкой, потому что, слушая произносимые нараспев строки, я невольно перенёсся в описанную ей сцену, ощутил бурю, обжигавшую моё лицо и проникавшую под кожу, в самую мою плоть. Я схватился за лицо, почувствовав, как на нём начали образовываться наросты, но вежливые аплодисменты рассеяли видение. Они предназначались какому-то парню, а не таинственной женщине, окутавшей мой мозг кошмаром. Встав со стула и спотыкаясь, я покинул кафе, выйдя в ночь.

Она стояла, прислонившись к стене здания, и смотрела на звёзды.

— Ты чувствуешь запах надвигающегося тумана? Посмотри, как он скрывает звёздный свет. Чувствуешь приближающуюся бурю?

— Нет, — прямо ответил я, доставая пачку сигарет из кармана рубашки и надеясь, что это оскорбит её. — Не хочешь одну?

— Конечно, — ответила она.

Сунув сигарету в рот, я прикурил, затянулся, и протянул ей. Она поднесла тонкий цилиндр с наркотиком к лицу и вдохнула дым. Её рот даже не прикоснулся к нему.

— Ты пройдёшься со мной? — спросила она.

— Возможно.

Мне не нравилось находиться наедине с людьми, а тем более женщинами, которых я не мог понять и с которыми всегда чувствовал себя неуютно. А это была не обычная женщина. С того момента, как я впервые увидел её, мне было не по себе. Она походила на одну из пантер Уайльда, столь же опасную, сколь и соблазнительную. Мне казалось, что я ощущал её звериный голод, когда её бёдра прижимались к моим. Это вселяло в меня тревогу, пока я не услышал далёкие звуки музыки. Ах, как я был рад им. Уличное зрелище могло привлечь её внимание, и тогда я бы сумел сбежать.

Небрежно я повёл её на звук, в заросший и обычно заброшенный двор, который освещался всего одним слабым фонарём. В его тусклом свете были видны две фигуры. Та, что повыше, оказалась сгорбленным пожилым джентльменом, игравшим на старом потёртом аккордеоне, старомодном инструменте из другого века, с кнопками вместо клавиш. Он механически двигал по ним пальцами, совершенно не обращая внимания на производимую душераздирающую музыку.

Возле старика склонилось одно из самых странных и жалких существ, которых я когда-либо встречал. Инстинктивно можно было понять, что это не ребёнок, даже несмотря на то, что большую часть его лица закрывала маска обезьяны из потрескавшейся резины. С головы, прямо над маской, свисали спутанные грязные волосы, напоминавшие толстых мёртвых червей. Склонившись и рисуя на асфальте мелом, оно не подозревало о нашем присутствии.

Я посмотрел на свою спутницу и заметил, что она наблюдает за рукой существа, сжимавшей кусок жёлтого мела. Плоть его правой руки оканчивалась чуть выше костяшек пальцев, на левой же сохранились лишь два пальца. Маленькое существо прекратило рисовать, когда мы подошли ближе, повернулось и взглянуло на нас. Как странно блестели под маской его чёрные глаза. Пальцы выронили мел и начали двигаться, будто оно пыталось использовать какую-то жалкую форму языка жестов. Затем оно встало на короткие ноги и, пританцовывая, низко склонилось, как бы преклоняя колени перед женщиной.

Музыка заиграла громче, и, непринуждённо заключив свою спутницу в объятия, я закружился с ней в танце возле безмолвной пары, стоявшей неподвижно, словно предвестники гибельного рока. Старик наблюдал за нами, а я старался не смотреть на покрывавшие его гротескное лицо уродливые шишки и складки плоти. Маленький фамильяр склонил голову и протянул свою изувеченную руку. Оттолкнувшись от меня, женщина подошла к нему и поцеловала протянутую ладонь, а существо вздрогнуло от её прикосновения.

Музыка смолкла, старый джентльмен убрал руку со своего инструмента и тоже протянул ей. Она взяла его древнюю морщинистую лапу и поднесла к своему лицу. Её руки устремились к его бледному лицу, а затем зарылись в седые волосы. Подавшись вперёд, она приникла своими губами к его, а после впилась ими в уродливую опухоль на его щеке. Её поцелуй был долгим. Когда она, наконец, отстранилась, я, к своему ужасу, увидел кровь, сочившуюся из щеки старого джентльмена. Испытывая отвращение, я попятился, а когда старик дрожащими руками снова притянул лицо женщины к себе, бросился прочь.

II

Я брёл сквозь влажный туман, тот странный туман, что держался уже два дня. По звуку портовых гудков я понял, что добрался до Харборсайда, и, оказавшись на Уотер-стрит, направился через ворота в восьмифутовой каменной стене к древнему дому. Окружавшие его искривлённые деревья были окутаны густым туманом. На широком крытом крыльце я различил тусклый свет фонаря и услышал тихий пьяный напев. Уинфилд Скот уже ждал меня.

— А, собрат-поэт, подойди же и раздели моё вино, или попробуй этот обалденный ром, он согреет тебя от ненавистного тумана. Ты выглядишь как человек, нуждающийся в поддержке, что с тобой случилось, сынок, как её зовут?

Я взял предложенную бутылку рома и сделал большой глоток.

— Она настоящий дьявол.

— Разве они не все такие? Расскажи мне подробности. Но аккуратнее с ромом, приятель, до моего следующего чека ещё целая неделя.

Пока я рассказывал о своей встрече, взгляд Уинфилда становился всё серьёзнее. Думаю, иногда он притворяется более пьяным, чем есть на самом деле, словно подыгрывая тому, что от него ожидали, будто он будет исполнять роль городского пьяницы. Он внимательно выслушал мою историю.

— Хммм, — произнёс он после долгой паузы, а затем поднёс ко рту бутылку с вином.

— Что? — спросил я.

— Говоришь, она появилась из этого прокля́того тумана, когда ты читал "Людей Монолита"[45]? Ты ведь читал вслух?

— Не знаю. Иногда я читаю вслух, особенно стихи. Мне нравится чувствовать слова на губах. А что?

— Джастин Джеффри был поразительным поэтом. Я уже предупреждал, чтобы ты не читал вслух некоторые его мистические стихи. Теперь ты знаешь историю этого парня, как он написал рукопись своей печально известной поэмы в состоянии полного сумасшествия, сидя возле про́клятого монолита. Призрачное место и призрачный разум, оба связаны в безумии. В таком состоянии, поверь мне, люди способны воспринимать необычное влияние извне. Сынок, мы с тобой как поэты слишком хорошо знаем о странных вещах, что просачиваются в наше воображение. Откуда же?

— Я уже слышал всё это раньше, твою теорию о всеобщем безумии поэтов.

— Не всё, есть разные степени безумия. Я же говорю о тех, что касаются странных космических областей. Ты сам немного писал и читал об этом. Это место, старый морской порт, принимает тех из нас, кто способен воспринимать влияние извне. Мы ощутили бархатистый поцелуй того безумия, что породило поэзию "Людей монолита" и "Аль-Азиф"[46]. При помощи особой алхимии мы обращаемся к языку, который наполнен энергией. В результате появляется поэзия, которая пробуждает воспоминания. Нам следует проявлять осторожность, читая подобные вещи вслух.

— Ладно, я знаю, к чему ты клонишь. Хочешь сказать, что я призвал эту ведьму, произнеся вслух слова стихотворения безумного поэта?

— Ты схватываешь на лету. Пойдём, я хочу показать тебе кое-что интересное.

Я помог Уинфилду подняться. Он неуклюже доковылял до двери древнего жилища и толкнул её.

— Не думаю, что это хорошая идея, Уинфилд.

— Дай мне фонарь и не будь трусом. Суть в том, чтобы не задерживаться внутри слишком долго. Возьми меня за руку, дитя, если это поможет. Ты чувствуешь? Это царство безумия.

Я держался позади него, рассматривая хлам, которым была загромождена комната.

— Старик, что жил здесь, да упокоится он с миром, оставил следы безумия в этих гниющих стенах. Сколько же странных вещей он привёз из своих плаваний. Это место настоящий кладезь его неведомой добычи. Судя по историям, которые он рассказывал, и по тем моментам, что осторожно опускал, но на которые намекал, старик не останавливался ни перед чем, чтобы добыть их. Успокойся, здесь нам ничего не угрожает, по крайней мере, пока те раскрашенные камни стоят во дворе. Вот, нашёл.

— Нашёл что?

Он передал мне фонарь и взял маленький ящик из полированного чёрного дерева. Сдвинув защёлку, он открыл крышку. Я заглянул внутрь и увидел небольшой обсидиановым кинжал, лежавший на красном бархате.

— Что это? — спросил я.

— Жутковато выглядит, правда? Видишь ли, Джастин Джеффри был не единственным безумцем, посетившим Чёрный камень в Стрегойкаваре. На протяжении десятилетий суеверные крестьяне обрушивали удары своих молотов и топоров на этот монолит. И хотя они никогда не причиняли ему особого вреда, у его основания валяется куча отбитых осколков. Из одного из них наш морской капитан и изготовил это ритуальное оружие. Только богу известно, для чего он его использовал.

— Пойдём отсюда, — сказал я, закрывая крышку ящика. Уинфилд заметил, как я положил оружие в карман пальто. Он последовал за мной через дверь на крыльцо, которое служило его пристанищем.

— Послушай, парень. Этот старый город — не просто морской порт. Это врата, и нечто может быть призвано через них с другой стороны. А потому я не удивлюсь, если старый сумасброд и призвал когда-то ту женщину, кем бы она ни была. Если она связана с Чёрным камнем и безумными стихами Джеффри, то носить с собой эту штуку — плохая идея.

— Я хочу изучить его. Вырезанные на рукоятке символы кажутся знакомыми, я помню их по книге, которую видел в библиотеке Мискатоника. Может быть, удастся найти что-то об этой женщине.

— Ты имеешь в виду о её воплощении? Похоже ты и сам безумен. Я спокойно улыбнулся, а затем повернулся и пошёл в туман.

III

Я шёл по Уотер-стрит к океану и причалам. Сбросив маску спокойствия, под которой скрывал тревогу от своего подвыпившего друга, я брёл по пустырю, пока не оказался возле жалкой лачуги. Глубоко вдохнув туманный воздух, я толкнул покосившуюся деревянную дверь. Мерцавший свет одной-единственной свечи освещал это место. Старик сидел на ящике и ел рыбу, завёрнутую в газету. Заглянув в угол, я увидел груду одеял, в которой спал его приземистый спутник. На стене рядом с ним жёлтым мелом были нацарапаны странные символы.

— Здравствуй, Енох.

Он посмотрел на меня слезящимися глазами, из уголка его рта торчал кусок рыбы.

— Добрый вечер.

— Как ты?

Его глаза моргнули. — Как нельзя лучше.

Он задумчиво потянулся скрюченной рукой к изуродованному месту на лице и почесал. Снаружи до меня донёсся жалобный вой лодочного гудка, и, словно бы в ответ на него, я услышал тихий стон, который принял за шум ветра на воде. Этот звук усилился и превратился в яростный порыв ветра, сотрясший лачугу из дерева, металла и картона. Я взглянул на одну из дрожащих стен, на прикреплённые к ней маски из папье-маше. Подойдя, я осторожно коснулся одного из бледных лиц. Его тонкая поверхность прогнулась под моими пальцами.

— Что это, Енох?

— О, это личины её и её сородичей. Им нравятся эти фальшивые лица. Я потянулся, чтобы коснуться другой ужасной маски, и осторожно ткнул пальцем в пустую глазницу. Какими бы отвратительными они ни казались, ощущение было странно возбуждающим. Таким мягким. Возможно, если я буду очень осторожен, то смогу снять одну из масок со стены и надеть на своё лицо.

Старик начал тихо напевать в такт задувавшему в лачугу ветру:

— Они танцуют над чёрными безднами, направляясь к нам, чтобы посмеяться над нашей ничтожностью. Из угла комнаты доносилась приглушённая музыка флейты, сопровождавшая пение старика. Я повернулся, чтобы взглянуть на уродливого карлика. Всё ещё закутанный во множество одеял, он сердито смотрел на меня своими блестящими чёрными глазами. Надтреснутая флейта была прижата к отверстию его изорванной маски.

Что-то мягко коснулось моего плеча. Я повернулся. Её прохладный рот прижался к моему лбу, и я ощутил на коже движение её языка — такого странно мягкого, такого тёплого и тяжёлого. Но когда она отпрянула, я понял, что это был вовсе не язык, потому что всё ещё чувствовал его на своём лице. Протянув руку, я дотронулся до грибкового нароста на нём. Её бриллиантовые глаза засияли, а тени сгустились и изменили очертания нечеловеческого лица. Она вновь наклонилась ко мне и прильнула к губам. Пока мы целовались, моя рука скользнула в карман и нащупала кинжал. С безумным ликованием я вонзил небольшое лезвие ей в лицо, прямо в глаз. Как легко рвалась плоть, словно мякоть гриба, а гниль из её злобной физиономии хлынула на меня, заливаясь в глаза, рот и ноздри.

Я оттолкнул существо от себя и бросился прочь из этого призрачного места. Бушевавший ветер рвал мои волосы и одежду. Он рассеял зловонный туман, и я увидел тёмное небо, пронизанное серебряным светом мерцавших звёзд, похожих на россыпь драгоценных камней. Я наблюдал за несущимися грозовыми тучами, собиравшимися над возвышавшимся пиком Кингспорт-Хед[47], и слушал, как волны разбиваются о гнилые деревянные причалы. Сзади послышался странный шорох. Обернувшись, я увидел скопление больших листьев, которые ветер гнал по земле вслед за мной.

Нет, это были не листья, а тонкие впалые лица, колышущиеся на ветру. Я застонал, услышав в его завываниях другой звук. Вдалеке показались две смутные фигуры, выбравшиеся из своей ветхой лачуги. Одна играла на старинном аккордеоне, а другая в маске и с флейтой резвилась у его ног. Позади них, в сгущающейся темноте, появилась она. Буря бушевала вокруг этой дьяволицы, взметая маски в вихре кружащегося воздуха. Протянув руку, она легко подхватила одну из них и скрыла под ней своё израненное лицо.

Пробормотав несколько строк из безумных стихов, что вертелись у меня в голове, я бессмысленно рассмеялся. Покрывавшие мой рот и лоб наросты начали увеличиваться, сочась чем-то влажным из самых глубин чёрного космоса. Бросив взгляд на демона, скользившего ко мне по воздуху, я закрыл глаза, ожидая последнего поцелуя.

Перевод: Алексей Лотерман, 2023 г.

Примечания переводчика:

Рассказ Уилума Пагмаира "Плесневое пятно" (The Fungal Stain) появился в сборнике "Плесневое пятно и другие фантазии" (The Fungal Stain and Other Dreams) 2006 года.

Уилум Пагмаир

ЗА ВРАТАМИ ГЛУБОКОГО СНА

W. H. Pugmire — Past the Gate of Deepest Slumber(2006)

Рассказ Уилума Пагмаира "За вратами глубокого сна" (Past the Gate of Deepest Slumber) из его сборника "Плесневое пятно и другие фантазии" (The Fungal Stain and Other Dreams) 2006 года.

" Но навевая эти сны, ветра сметают дюжину других."

"Звёздные ветры" Г. Ф. Лавкрафт

I

(Сайрус Линчвуд)

Меня разбудил вой ветра, и, прислушавшись, я понял, что шум доносится не снаружи, а откуда-то изнутри большого старого дома. Он звучал не как обычный ветер, в нём ощущалось нечто чуждое, что совершенно сбило меня с толку. Я поднялся из удобного кресла, в котором заснул с книгой на коленях, и вышел в коридор. Внимательно прислушиваясь к призрачным звукам, я осторожно ступил на лестницу, ведущую на первый этаж, но остановился на середине, когда дверь в библиотеку внезапно распахнулась. Филип Найтон, мой домовладелец, на мгновение застыл в дверном проёме, черты его лица исказились в растерянности, а руки вцепились в пряди седых волос. Не обратив на меня никакого внимания, он устремился к входной двери, открыл её и, пошатываясь, вышел в ночь.

Я спустился на первый этаж старого запылённого дома и закрыл дверь, но не стал её запирать. Затем, двигаясь неуверенными шагами, я направился в библиотеку, поскольку почувствовал сверхъестественное изменение в царившей там атмосфере. Переступив порог большой комнаты, я зажмурился от нахлынувшего головокружения. Смутные образы из забытых сновидений всплыли в моём сознании, и повсюду вокруг меня слышалось затихающее эхо какой-то далёкой, неземной бури. А потом всё стихло, мой разум прояснился, и я открыл глаза.

Подойдя к столу, я осмотрел стопку принадлежащих домовладельцу книг. Лежавший поверх неё том оказался редким изданием, опубликованным несколько десятилетий назад издательством "Оникс Сфинкс Пресс"[48]. Взглянув на открытую страницу, я продекламировал хорошо знакомые мне строки стихотворения:

Когда волны пронизывающего ветра обдувают моё лицо

И осколки космической памяти раскалывают мозг,

В буре я вижу резвящихся крылатых нимф

И уши мои улавливают богохульные звуки,

Что исходят из треснувшей флейты,

Зажатой в неуклюжей лапе

У нечеловеческой пасти того,

Кто надрывно дует в неё, бурлит и бормочет.

Отвернувшись от стола, я заметил на полу какой-то небольшой предмет, и, подняв его, удивился тому, каким лёгким он оказался. Мои глаза снова сыграли со мной злую шутку, потому что когда я попытался рассмотреть его внимательней, мне показалось, что предмет слегка изменил свою форму. Тут я ощутил чьё-то присутствие позади себя и обернулся, услышав, как мистер Найтон произнёс моё имя.

— Сайрус. Пожалуйста, помогите мне сесть на стул. Осторожней, да, благодарю. Ох, мои старые бедные лёгкие. Следовало догадаться, что не стоит выходить на улицу в такую холодную ночь. Но мне нужно было проветрить голову! Хотя снаружи оказалось ничуть не лучше, и этот дьявольский ветер! Я думал, что он преследует меня, а потом понял, что какая-то его часть находится внутри меня! Боже… или, вернее, боги! — он яростно замотал головой, словно пытаясь избавиться от наваждения.

— С вами всё в порядке?

Мистер Найтон искоса посмотрел на меня.

— Вы сущий дьявол, юноша, не так ли? Нет, не удивляйтесь. Ах! — он протянул руку к предмету, который я держал. — Вижу, вы нашли моего маленького друга. Должно быть, я уронил его, когда…

Затем он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, массируя лоб своей древней рукой, кожа на которой была тонкой, словно пергамент. Его голос, когда он заговорил снова, казался тихим и спокойным.

— Из чего, по-вашему, вырезан этот маленький демон?

— Я бы сказал, что это какое-то дерево, но оно такое лёгкое.

— Верно. И оно также очень гладкое, почти шелковистое, как нежная яичная скорлупа или полированная кость. Это весьма необычно.

Мы молчали, и я не мог ничего понять по выражению его лица.

— Вам лучше? Может, мне вскипятить немного воды для чая? Вы дрожите.

— Но не от холода, нет. — Он наклонил голову и одарил меня странным взглядом. — Что привело вас сюда, юноша?

— Меня разбудил шум ветра.

— И что же вы услышали в нём?

— Ничего. Полагаю, меня отвлекло ваше странное поведение. Я был на лестнице, когда вы выбежали из библиотеки на улицу. И выражение вашего лица…

— Несомненно, моё лицо выражало множество эмоций! И я виню в этом вас. Нет, не смотрите на меня невинными глазами. Мы разговаривали о снах, когда впервые встретились, и я предложил вам снять свободную комнату в своём доме. Тогда вы удивили меня, сказав о снах как о вратах к глубинам памяти. Зная о моём сильном интересе к оккультным материям, вы порекомендовали мне некоторые сборники стихов, которые, как я теперь подозреваю, являются чем-то большим, нежели простой поэзией. Вы советовали мне читать вслух определённые строки стихов перед сном, уверяя, что они, как вы выразились, "способны провести человека в мир ярких грёз, каких ещё никто и никогда не испытывал". Что ж, ваше колдовство, как я его называю, превзошло, с позволения сказать, мои самые смелые ожидания.

— Думаю, что такое вполне возможно.

— Вы, умный юноша, не так ли? А знали ли вы, что это также способно повлиять на бодрствующий мир? Знали, что некоторые аспекты моей жизни приобретут черты сновидений? По выражению вашего лица я вижу, что знали. Так вот, когда в прошлом месяце я ездил в Новую Англию, чтобы навестить своего друга, то отыскал очаровательный магазинчик антиквариата, в котором надеялся найти некоторые редкие старинные книги. Вместо этого я обнаружил там то, что вы держите в своей руке. Эта фигурка показалась мне странно знакомой, хотя я никак не мог вспомнить, где видел её. Я подозревал, что мог встречать её изображение в какой-то книге, но ошибался. И купив статуэтку, я ощутил странное желание скрыть её от посторонних глаз, в том числе и от своих собственных. Владея ею, я чувствовал себя каким-то преступником. И с тех пор, как она попала ко мне, мои сны приобрели фантастический характер, но самый необычный из них приснился сегодня ночью. В нём я увидел это изваяние как живое существо. Его приземистая форма напомнила мне мужскую версию примитивной Виллендорфской Венеры. — В глазах домовладельца появилось почти мистическое выражение, когда он тихо усмехнулся и покачал головой. — Существо танцевало, играя на ониксовой флейте, и в воздухе ощущалось присутствие других сущностей. А потом я заметил, как что-то чудовищное возникло за пределами моего сознания, маленький демон предложил мне свою флейту, и я поднёс её ко рту…

Казалось, что он окунулся в ужас воспоминаний.

— Пробуждение сопровождалось сильными судорогами, — продолжил он. — Непостижимо, но я спал, стоя на ногах и чуть не упал! Когда же я, наконец, пришёл в себя, то обнаружил, что в одной моей руке была зажата эта искусно вырезанная фигурка. А в другой…

Я положил статуэтку на стол, подошёл к домовладельцу и прижал руку к его груди. Во внутреннем кармане его жакета находился какой-то предмет. Сунув руку за пазуху, я вытащила то, что там лежало — флейту из полированного оникса. Это была точная копия инструмента, который держало в своих лапах маленькое существо.

— Я принёс её с собой, — прошептал Филип Найтон, — из-за пределов сна![49]

II

(Долина Сесква)

Космическая буря, порождённая среди мёртвых звёзд, ощутила силу той, кто призвал её — силу, которая была смесью земной магии и неземной алхимии. Следуя этому зову, буря безжалостно обрушилась на Землю и отравила ионосферу, пройдя через неё. Этот звёздный ветер принёс с собой воспоминания о тех, кто мёртв но видит сны. В бесконечной ночи он достиг таинственной долины, куда был призван, и устремился к зазубренным пикам титанической белой горы. Ветер мчался по верхушкам деревьев, пока, наконец, не отыскал стоявшую на вершине гигантского валуна чернокожую девушку.

Бумажная корона, которую она надела поверх пышной копны рыжих волос, трепетала в порывах разумного ветра. Он прижимался к девушке, шептал ей на ухо, скользил по губам. И она чувствовала восхитительный вкус древнего потустороннего сна, чудо которого настолько потрясло её, что, покачиваясь в экстазе, она раскинула руки в стороны и откинулась назад. Подхваченная ветром, девушка медленно опустилась на траву. Бумажная корона сорвалась с её головы и улетела прочь.

Она вслушивалась в пение ветра, но затем уловила иной звук. Другой обитатель долины наклонился и поднял бумажную корону, а затем шутливо надел её себе на голову. Закрыв глаза, он тоже прислушался. Почувствовав в песне ветра страсть к призвавшей его чародейке, он осторожно поднёс флейту к уродливому рту, и принялся передразнивать своей музыкой язык космического эфира. Словно оскорблённый этим, звёздный ветер вырвался из объятий девушки и рассеялся в стратосфере.

— Селена, — вздохнул парень.

Она неохотно открыла глаза, и на мгновение её лицо изменилось, превратившись в гладкую чёрную поверхность. Затем серебристые глаза преобразились, появился тонкий носик, а тёмная щель стала изящным ртом с красивыми полными губами. Девушка взглянула на существо перед собой и усмехнулась, заметив, как забавно оно надело корону, сдвинув её набок. Глубоко вздохнув, она сжала губы и выдохнула. Парень вздрогнул от пахнувшего ему в лицо совершенно чуждого воздуха.

— Я вижу, ты призвала Ветры Йита[50]. Весьма неразумно, даже с твоими талантами. И какие же заклинания ты использовала?

— Ничего такого, что есть в твоих изъеденных червями книгах, Саймон. Мне не нужны какие-то невнятные заклинания, потому что я неразрывно связана с внешними областями и являюсь их частью.

Он, игриво бросил девушке свою флейту, та поймала её и чувственно прижала к губам.

— Да, — согласилось существо, — ты в равной мере являешься порождением звёзд и этой тёмной долины. Какое прекрасное сочетание. Однако тебе не следует пренебрегать древними знаниями, ибо они чудесны, могущественны и истинны.

— А что это за "чудесная" книга у тебя в руках?

— Ах это, — он усмехнулся и поцеловал книгу, опустившись рядом с ней на траву. — Это, потрясающая находка. Помнишь прошлое лето, когда мы с Эдит ездили в Провиденс, штат Род-Айленд, чтобы посетить церковь, которую планировали снести?

— Да, Церковь свободной воли[51], из которой ты привёз какие-то заплесневелые книги и выцветшие витражные стёкла. Запах, впитавшийся в эти потемневшие осколки прошлого, всколыхнул воспоминания, похороненные глубоко в моей душе.

— Всё так. Что ж, Эдит до сих пор держала эту книгу у себя. Ты же знаешь, насколько она эгоистична, когда дело касается тайных знаний. В конце концов, я забрал у неё книгу и был удивлён, обнаружив, что это экземпляр "Liber Ivonis"[52]. Из-за своего равнодушия к древним фолиантам ты даже не представляешь, насколько редка эта книга. Но удивительно другое. С тех пор как я начал изучать её, мне стали сниться необычные сновидения, в которых я проник в немыслимые глубины, где обитает Безграничный! Да, я знал, что это поразит тебя, ведь ты так часто ощущала эти области мира снов, но в своих странствиях никогда не могла найти путь к ним.

— Именно из этих областей я слышала зов своего Старшего Брата. Безликий, он дразнит видениями, но смутно различим. Он зовёт, и всё же ускользает от меня. Я тянусь к нему, но он избегает моих объятий. И теперь ты говоришь, что смог отыскать его?

— Лишь один аспект из тысяч его форм и воплощений, слабое отражение его устрашающего величия. Очень немногим довелось узреть истинный лик Ньярлатхотепа! И я не встречал ещё никого, кому бы удалось проникнуть в такие бездны сна, чтобы предстать перед троном Азатота. До сих пор…

— Расскажи мне.

— Ты же знаешь, что достигнув совершеннолетия, дети долины Сесква покидают это место, чтобы отправиться в путешествие и отыскать те редкие души, что познали тёмные тайны. Помнишь молодого художника Сайруса, который изваял твой поразительный бюст? Конечно, помнишь. Он нашёл самую очаровательную душу — пожилого поэта, могущественного сновидца, который, впрочем, никогда не стремился к тёмной стороне, но к которому тьма взывала сама.

— И какое отношение этот пожилой человек имеет ко мне, дорогой Саймон?

— Я вижу твоё беспокойство, Селена. Та часть тебя, что рождена тенью долины Сесква, дремлет; но другая, порождённая за пределами космического хаоса, пробуждается. Звёздное вещество, составляющее бо́льшую часть твоего существа, стремится вернуться домой. Оно взывает к тебе так же, как ты сегодня призвала его. Тебе не терпится воссесть вместе со своим Старшим Братом у энтропийного трона Абсолютного Хаоса. Безграничный зовёт тебя. Волны его сновидений расходятся по вселенной. И всплеск психической активности возник здесь, в этой населённой призраками долине, я чувствую это своими старыми костями. Ничего подобного не было с тех самых пор, как шестьдесят лет назад божество, что мёртво но видит сны, неуклюже брело по своему затонувшему городу[53]. Ах, эти удивительные сны! Новый знакомый юного Сайруса может стать ключом к твоему возвращению.

— И ты узнал всё это из сновидений, навеянных чтением книги, которую ты держишь в руках?

— Да, ты же знаешь, что я часто читаю подобные книги вслух, и поэтому неудивительно, что возникают такие эффекты. Завтра мы отправимся на встречу с Сайрусом и Филипом Найтоном. А сегодня вечером, моя дорогая Селена, долина в последний раз воздаст тебе почести своим безымянным празднеством.

Он протянул ей свою массивную лапу, и девушка увидела, как та взволнованно дрожит. Вдохнув зачарованный воздух, она подняла чёрную как полночь руку, и их пальцы крепко переплелись.

III

(Из дневника Филипа Найтона)

Я не претендую на полное понимание происходящего, но мне это определённо нравится. Нравится новое чувство приключения, это ощущение, что жизнь не проходит мимо. Последние два десятилетия я жил своей спокойной жизнью, наслаждаясь хорошей едой и восхитительной литературой. Но особый интерес к мрачной поэзии всегда таился в глубине меня. И я никогда особо не задумывался над этим, у меня просто не было причин задаваться вопросом, почему я был так очарован Странными сёстрами в "Макбете"[54], или отчего outré[55] истории Генри Джеймса приводили меня в восторг больше, чем его нелепые социальные романы. У меня всегда была склонность ко всему макабрическому — таково моё объяснение, и этого казалось вполне достаточно.

Конечно, я подозревал, что это странный и необычный интерес, поскольку не встречал никого другого, кто тоже испытывал бы его. Думаю, что это и стало началом моего отшельничества. Не найдя никого, с кем можно было бы разделить свою страсть, я с удовольствием оставался дома в окружении любимой литературы. Вот почему меня сразу так привлёк Сайрус, когда я увидел его в читальном зале библиотеки, находившейся всего в трёх кварталах от моего дома. Там он сидел и читал небольшой сборник избранных фантастических стихов Кларка Эштона Смита в мягкой обложке, недавно опубликованный каким-то нью-йоркским издательством. Что ж, от старых привычек трудно избавиться, а во мне всегда была (как бы выразиться?) склонность к драматизму. И вот я встал немного поодаль от его стола и тихо продекламировал несколько строк из "Жуткой тьмы" Смита[56]:

Волшебный ветер жутко завывает,

И всюду тени мрачные ползут,

Деревьев подражая шелесту, голоса их шепчут и поют…

Нахмурившись, библиотекарь шикнул на меня, но юноша широко улыбнулся и предложил подсесть к нему. Наша увлекательная беседа закончилась тем, что я пригласил его на ужин и познакомил со своей обширной библиотекой. И когда я узнал, что он ищет недорогое жильё, то совершенно неожиданно для себя предложил ему снять за бесценок мансарду в моём доме.

Разве не удивительно, как можно быть одиноким столько лет и не осознавать этого, пока в твою жизнь не ворвётся какая-нибудь совершенно очаровательная личность, которая нарушит это одиночество? Его присутствие в моём доме, совместные трапезы и тихие вечера в библиотеке за молчаливым чтением, всё это было похоже на вновь обретённые частички утраченной молодости, и со временем превратилось в великолепные платонические отношения.

Однако прошлой ночью произошло нечто такое, что заставило меня задуматься. И теперь я уверен, что сама рука судьбы привела этого молодого человека в мою жизнь. Мы взяли такси и доехали до довольно убогой части города. Был поздний вечер, но в этом месте кипела жизнь. Шум казался просто невыносимым, как и запах. Для моей затворнической натуры стало настоящим потрясением оказаться в подобной обстановке, среди того, от чего я так старался отгородиться. Тьфу! Толпы безумцев, которые по собственной воле стали пленниками наркотиков и алкоголя!

Что может быть отвратительней, чем покрытое грязью и брызжущее слюной человеческое существо, бродяга, который смотрит на всех с неприкрытой ненавистью, когда его просьбы о подаянии игнорируются? Быть может спешащие офисные клерки с совершенно пустыми лицами? Я не знаю, всё это казалось таким мерзким и бессмысленным, и вызвало во мне свирепую ненависть, о существовании которой я даже не подозревал.

Моё раздражение длилось всего пару минут, пока Сайрус вёл меня от такси к высоким металлическим воротам, за которыми я увидел узкий мощёный переулок между двумя высокими кирпичными зданиями. Взяв меня за руку, Сайрус толкнул створки ворот, и мы шагнули к неприметной лестнице, спускавшейся к входу в какое-то уединённое заведение.

— Почему бы вам не присесть за столик, Фил, а я закажу нам кофе? — сказал Сайрус.

Я сел, наблюдая, как он подошёл к окошку в стене и протянул кому-то немного денег, а затем вернулся, чтобы присоединиться ко мне. Оглядевшись, я был приятно удивлён царившей здесь атмосферой, резко контрастировавшей с тем, что было снаружи. Множество людей самых разных возрастов сидели за столиками или расположились на больших диванах и тихо беседовали, стояли у стеллажей с книгами и бродили по комнате, изучая висевшие на стенах картины. Было восхитительно тихо. И когда свет трижды мигнул, Сайрус улыбнулся и шепнул:

— Пришло время для поэтических чтений.

Какой-то богемный тип с растрёпанными волосами, одетый во всё чёрное, и оттого казавшийся ещё бледнее, подошёл к одной из книжных полок и выбрал том, затем вышел на освещённое место и раскрыл книгу.

— Стихотворение Самуэля Лавмена, — объявил он, и начал читать поэму, посвящённую покойному Томасу Холли Чиверсу[57]. Когда парень закончил, аплодисментов не последовало, он поставил книгу на полку и вернулся на своё место. Поднялась пожилая женщина и прочла отрывок из сборника удивительных стихов новоанглийского поэта Эдварда Дерби[58]. После вышел Сайрус, достал из кармана пальто маленькую книжечку и зачитал пару сонетов неизвестного мне Уильяма Дэвиса Мэнли[59].

Я пытался решить, стоит ли и мне продекламировать по памяти одно из своих любимых сочинений Эдгара По, когда из самого тёмного угла с мучительной неторопливостью возникло нечто. Тучное существо медленно подкатило свою инвалидную коляску к месту, освещённому бледным светом лампы. Сайрус наклонился ко мне и взволнованно прошептал:

— Это Кайл Гноф[60], слепой поэт. Он настоящий гений, но очень редко выступает!

Я никак не мог избавиться от чувства отвращения при виде этой бесформенной массы раздутой плоти. Никогда раньше я не видел таких рук, кожа на них сильно обвисла тяжёлыми складками, когда они поднялись, сжимая кусок засаленного пергамента. Одна ладонь осторожно разгладила поверхность бумаги, словно нащупывая текст, написанный шрифтом Брайля. Жалкое существо медленно подняло свою тяжёлую голову, и я различил на его лице остатки того, что когда-то было глазами. Ужасные дряблые губы приоткрылись, выпустив струйку густой слюны, и, неуклюже искривившись, произнесли:

— Утраченная песнь Безумного араба из его книги тёмных сновидений, ранее не публиковавшаяся и обнаруженная лишь недавно. В моём вольном переводе.

Мне было трудно разобрать его речь, но когда он попытался заговорить, я ощутил не жалость, а тепло на сердце. Казалось, я инстинктивно понимал заключённого в этом отвратительном теле прекрасного поэта. Кайл Гноф слепо улыбнулся в пустоту своей идиотской улыбкой, а затем продолжил:

Ньярлатхотеп,

Он явится Всевидящим оком,

Крадущимся в мерцающем сиянии Семи Солнц[61].

Он остановился, чтобы отдышаться, а затем начал бормотать что-то неразборчивое. Его дрожащие губы жадно хватали воздух, словно в поисках подходящих слов. В этом зрелище, каким бы отталкивающим оно ни было, присутствовало что-то такое, что взволновало меня. И прежде чем полностью осознать свои действия, я сунул руку во внутренний карман и достал флейту, которую нашёл за пределами царства сна. Поднявшись, я подошёл к задыхающемуся поэту и сел перед ним. Поднеся флейту ко рту, я стал наигрывать мелодию, эхом отдававшуюся внутри головы. Масса содрогающейся плоти передо мной разинула пасть и начала устрашающе завывать. Затем он ударил рукой себя по лицу и вонзил обломанный ноготь в лоб, где нацарапал какой-то символ[62].

— В своих метаморфозах мы обретаем вечное перерождение, — выкрикнул он.

Его окровавленная рука протянулась ко мне, и я приподнялся на коленях ей навстречу, на её мизинце я заметил кольцо, похожее на маленький деформированный череп. Влажной густой кровью Кайл Гноф помазал мой лоб. А затем, словно в знак презрения, он быстро поднял свою босую массивную ногу и яростно ударил ею меня по голове.

Когда я пришёл в себя, то обнаружил, что нахожусь дома, в постели, с сильнейшей головной болью. Сайрус сидел рядом, тихо напевая себе под нос, и свет свечей мерцал в его необычно бледных, почти серебристых глазах. В руке он держал резную фигурку, которую я нашёл в Новой Англии, нежно поглаживая её, словно маленького фамильяра. Я посмотрел на эту бесформенную, словно высеченную из камня диковинку при свете свечей, и удивился тому, как сильно в моём бессознательном бреду она напоминала напавшего на меня слепого поэта-идиота.

IV

(Долина Сесква)

Купаясь в серебристом лунном свете, деревья долины Сесква танцевали свой медленный танец под нежную песню ветра. Где-то на горе с двумя вершинами зверь выл на луну, разевая свою пасть и восхваляя её призрачный свет. Под босыми ногами Селена всё меньше ощущала призрачный пульс долины, частью которой она была, и всё сильнее чувствовала другой, взывавший к ней из космоса. И скоро на этот зов будет дан ответ.

Она медленно шла через рощу, а деревья тянулись своими ветвями к её распущенным волосам. За ней следовали дети долины Сесква, и серебристые глаза этих существ, рождённых сверхъестественной тенью, с обожанием смотрели на её очаровательную эбеновую кожу. Слегка покачиваясь в танце, они двигались в такт размеренной пульсации долины, которая соответствовала ритму их собственных сердец.

Девушка грациозно подняла руки навстречу сгущавшемуся туману, струившемуся к ней по горному склону. Она улыбнулась неясной фигуре, двигавшейся во мгле — высокому парню, чьё худощавое тело было облачено в алые как закат одеяния, его массивные руки затянуты в блестящие перчатки, такие же чёрные, как её собственная кожа, а лицо скрыто тёмной вуалью. Его голова была увенчана тройной короной из белого золота, и девушка почтительно склонилась перед ним. Позади него в туманном воздухе она увидела семь алебастровых сфер, пылавших словно солнца. Её глаза заблестели, когда эти сферы начали темнеть и чернеть, они величественно расправили свои крылья и устремились к ней. Одна из них запустила когти в развевающиеся рыжие волосы, и девушка почувствовала исходящий от безликого существа дух мира снов, из которого оно пришло.

Человек в маске обнял её и закружился в танце. Вслед за ними, пробираясь через траву и сорняки, по земле ползли тени долины, воспевавшие магическими словами звёздный свет. Пара замерла, и Селена прижалась губами к тёмной вуали, скрывавшей лицо Саймона, ставшего воплощением того, кто вскоре заключит её в объятия и поведёт за грань к кислотному трону Безграничного.

V

(Из дневника Филипа Найтона)

Мы сидели в тихом уголке полупустого кафе, потягивая напитки и тихо разговаривая. Я мельком изучал друзей своего жильца, этих существ из неизвестного мне города. Чернокожая девушка особенно очаровала меня, поскольку её кожа хоть и была черна как ночь, её лицо совершенно не имело африканских черт. В ней ощущался намёк на что-то благородное и экзотическое, а таких серебристых глаз как у неё, я никогда раньше не встречал. Спутником девушки был худощавый парень со смуглой кожей, чрезмерно широкими плечами и большими руками, скрывавший своё лицо под широкими полями шляпы. Я никак не мог увидеть его глаза, но вот его рот имел странную форму и двигался с какой-то неестественностью. А его одежда хоть и выглядела новой, была пошита по моде прошлых десятилетий.

— Вы понимаете, — сообщил этот гротескный джентльмен, — что большинство инопланетных существ, о которых написано в изъеденных червями фолиантах и истлевших рукописях, не более чем порождения снов. Человеческий мозг, как бы я ни высмеивал его, необычайно могущественен и способен на удивительные вещи, хотя это обычно является простой случайностью, непреднамеренным и хаотичным результатом невероятно сильного бреда. Альхазред был именно таким случаем. Больше половины его "Аль-Азифа" не что иное, как записи о демонах, увиденных им в безумных сновидениях.

Его слова беспокоили меня. Он говорил о человеческом роде так, будто сам не принадлежал к нему. И непринуждённая манера, в которой он разглагольствовал о тёмных материях, напомнила мне, что я вступил в причудливый мир, который не мог постичь. В самом деле, я будто попал в сон. И глядя на Сайруса, я видел в его глазах такое же сильное волнение, когда он зачарованно слушал этого парня по имени Саймон.

— Возьмём, к примеру, "Тех, что в воздухе", о которых вы, Филип, читали в стихах Дерби. Он писал, что их призывают многократным повторением формулы Дхо, и что они не могут явиться без пролития человеческой крови, благодаря которой принимают телесную форму[63]. Тьфу! Разве нуждается внеземное божество, появившееся тысячелетия назад в эпохи, предшествовавшие тому тёмному периоду, когда жизнь в океане только зародилась, в такой помощи смертных? Эта идея нелепа. А ведь есть серьёзные "исследователи", которые верят в подобную чушь. Я встречал нескольких таких в Мискатонике. И всё же, существуют сущности, порождённые болезненными видениями безумцев — силой столь же смертоносной, как ядерный кошмар Эйнштейна. — Он усмехнулся. — Что за демоническая сила! Человеческий мозг может создавать свою собственную реальность, этот напряжённый орган способен вызывать и излечивать болезни, сумасшествие и смерть, порождать в воображении множество тварей, богов и дьяволов. А легенды об этих существах описаны в текстах бесчисленных фолиантов по некромантии. Всё это так необычно.

Я кашлянул.

— И кем же вы считаете меня, мистер Уильямс?

— Вы, любезный сэр, являетесь исключительным случаем, проводником в глубочайшие бездны сна. Вы не вызывали созданных вашими снами сущностей, вас самих призвали те, кто пришёл Извне. Вы пешка в их дерзкой игре.

— Каким беспомощным я чувствую себя из-за вас, — пробормотал я.

Молчавшая всё это время девушка внезапно пошевелилась и медленно поднесла руку к моему лицу. Я ощутил исходящий от неё землистый запах, который смутно замечал, когда находился рядом с Сайрусом, тогда я считал, что это его лосьон после бритья или что-то в этом роде. Запах, довольно сладкий и не вызывавший отвращения, сильнее всего исходил от Саймона Уильямса. Но был и другой аромат, который напомнил мне о чём-то, что я смутно припоминал из тех времён, когда пробуждался от крепкого сна. Девушка по имени Селена дотронулась своей прохладной рукой до моего лба, и я ахнул, когда потемнело в глазах.

— Твоя душа, — проворковала она, — прикоснулась к внешним областям, где обитает Безграничный, тот, чьим воплощением служит мой Старший Брат. Пожалуйста, помоги мне пересечь космический предел.

А затем она опустила руку и положила поверх моей. Зрение прояснилось, и я увидел её прелестное лицо.

Я интуитивно чувствовал, что эти существа (ибо как ещё я мог их назвать?) таили в себе невероятную силу. Но при этом они действительно нуждались в моей помощи! И, несмотря на все разговоры Саймона о "ничтожной" роли человечества, он требовал от меня открыть ему путь, который я отыскал в глубинах сна — оказать услугу, сути которой я не понимал, но которую мне хотелось выполнить для него. Для них всех.

Я нежно поднёс изящную руку девушки к своим губам, и она вздрогнула от моего поцелуя. Когда же я заглянул в её серебристые глаза, мне показалось, что я могу различить в них целое море эмоций.

VI

(Сайрус Линчвуд)

Я стоял в библиотеке, потягивая вот уже третий бокал виски. Но опьянение никак не могло обуздать растущего волнения. Взглянув на своего пожилого домовладельца, я заметил, что и он тоже дрожит в нетерпении. Конечно, он старался выглядеть хладнокровным и собранным, сидя за столом и нервно поглаживая пальцами маленькую кедровую шкатулку, в которой лежала outré[64] флейта. Наконец, он больше не мог сдерживать эмоции.

— Где они, чёрт возьми? — спросил он.

— Успокойтесь, мистер Найтон, они готовятся. Саймон любит превращать всё в фарс.

Не успел я это сказать, как Саймон Грегори Уильямс влетел в комнату, преисполненный ликования. На нём не было шляпы, и он не потрудился скрыть свои истинные черты, которые являются нашим наследием. Я не мог сдержать улыбку, наблюдая за выражением испуга на лице мистера Найтона, и, подойдя к нему, ободряюще положил руку на его плечо.

— Да! — воскликнул Саймон, расхаживая по комнате с вытянутыми перед собой руками и широко растопыренными пальцами, словно ощупывая призрачную атмосферу. — Это действительно врата! Я редко когда ощущал такое присутствие. Здесь одно из тех диковинных мест на Земле, где пересекаются миры. Сайрус, помнишь, я рассказывал тебе о вратах, которые обнаружил на улице Рю д'Осей[65]? Чистая случайность, точнее, чистый инстинкт привёл меня туда. Я почувствовал сверхъестественный запах эфира среди зловония тёмной речной воды. Там были полуразрушенные фабрики, серый дым которых заслонял солнечный свет. И в этом смоге я заметил запах крови, оставшийся от сновидцев прошлого, от тех редких душ, что заманили в это нечестивое место. И здесь очень похожее место, поэтому, Филип, когда мы закончим, вы должны рассказать мне историю этого дома. Были ли в вашем роду какие-нибудь необычные предки? Но об этом позже, а сейчас начнём нашу магическую прелюдию. — Он устремил жадный взгляд на кедровую шкатулку. — Скажите на милость, что там у вас?

— Нечто невероятное, — заверил его пожилой джентльмен, осторожно открывая шкатулку и вынимая из неё ониксовую флейту.

— Ну надо же! — Саймон выхватил флейту из его рук и вперился в неё своим пугающим взглядом. — Предмет явно не из этого мира, поразительно! — Он продемонстрировал мне флейту. — Парень, помнишь, я показывал тебе ту статуэтку в Мискатоникском университете, которую вылепил психически сверхчувствительный юноша по имени Уилкокс[66]? Какой великолепной была его работа, она содержала в себе неземную силу. И всё же она была сделана человеческими руками. А это…

Он осторожно поднёс флейту к губам и мягко подул в неё. По комнате пронёсся низкий звук, и немного потемнело. В дверном проёме возникла фигура девушки. На ней было платье из жёлтого шёлка, облегавшее её изящное тело. Роскошные рыжие волосы, ниспадавшие почти до щиколоток, сияли в свете множества мерцающих свечей, которые велел зажечь Саймон. Она неторопливо подошла к тому месту, где сидел мистер Найтон, и, соблазнительно наклонившись, поцеловала его в лоб.

— Мы выражаем вам нашу глубочайшую признательность, Филип. Вы уникальный сновидец. — Её губы приблизились к его рту, и по испуганному выражению лица старика я понял, что он никогда ещё не испытывал ничего подобного.

Саймон вдыхал горячий живой воздух в музыкальный инструмент у своего рта. Не в силах больше сдерживаться, я позволил человеческой маске медленно сползти с моего лица и открыться сескванским чертам. Домовладелец, освободившийся от поцелуя Селены, изумлённо уставился на мой истинный облик. Улыбнувшись, я подмигнул ему, а затем закрыл свои серебристые глаза и прислушался к музыке флейты, за ней я услышал другой звук — шум потусторонних ветров. Это был шум, который я уже слышал той ночью.

Девушка величественно воздела руки в знак приветствия. Зрение начало затуманиваться, и комната странным образом расплылась, словно утратив свою материальность. Это было потрясающе! Проступили неясные очертания фигуры, зажавшей в своей неуклюжей лапе треснувшую флейту. Над ней я скорее ощущал, чем видел, кружившихся существ, похожих на летучих мышей, которые двигались в поклонении Безграничному, этому демону Абсолютного Хаоса. Я знал, что смотрю на то, чего никогда не следует видеть. Моё лицо горело и пульсировало, будто его черты были гротескно изуродованы. Краем глаза я заметил, как Филип Найтон прикрыл глаза и съёжился в кресле. У ног старика расположились двое существ, бесформенных, похожих на маленькую статуэтку, которую он показал мне в ту ночь, когда для меня началось это безумное приключение.

Звуки, наполнявшие комнату, достигли своего апогея, когда из космической тени появилась ещё одна фигура. Это было безликое существо, чёрное как ночь, с тройной короной на голове. Напевая, Селена бросилась к нему, опустилась на колени и завыла, когда существо запустило свои когти в её распущенные волосы. Комната наполнилась шумом и движением неземного ветра. Мне казалось, что его стремительный поток вот-вот сдерёт кожу с моего лица. И всё же я не мог отвести глаз от этих двух чёрных существ, одно из которых яростно тянуло другое за волосы. Богиня поднялась, сбросив с лица человеческую маску. Её облик был чудом живой тени, в которой тлели эбеновые точки полуночного звёздного света. Её Старший Брат снял со своей головы тройную корону из алебастрового золота и надел на неё.

Я обернулся на звук восторженного визга и увидел Саймона, чьё лицо было скрыто за маской тумана, он бросил зачарованную флейту мистеру Найтону, который поднял голову, услышав его ликующий возглас. Внезапно Саймон оказался рядом со мной, целуя меня в перекошенное лицо и притягивая к Селене. Демонический ветер завывал у нас в ушах, и когда он проникал в поры нашей кожи, мы вкушали воспоминания, которые он принёс — воспоминания о тех, кто мёртв но видит сны, о Древних, что пребывают за гранью реальности. Боже, это было восхитительно! Мы яростно щёлкали челюстями и выворачивали свои конечности. Изменившиеся, мы преклонили колени как истинные звери перед божеством потустороннего. Я рассмеялся, когда одно существо, похожее на летучую мышь, подлетело к мистеру Найтону и выхватило у него из рук ониксовую флейту. Оно зависло перед лицом старика, а затем коснулось тонким когтем его лба. Я всмотрелся в оставленную им отметину, из разорванной плоти медленно проступила густая кровь. И вновь засмеялся, когда пожилой джентльмен упал на колени, а алая струйка устремилась ему в рот. Выражение его старческого лица соответствовало моему собственному ощущению этой экстатической анархии.

Саймон Грегори Уильямс поднял свою звериную морду и завыл. Разинув пасть, я вторил его нечестивому вою. То, что раньше было Селеной, а теперь соединилось со своим божественным братом, подплыло к нам, словно порождённый сном суккуб, и коснулось наших пылающих лиц эфемерными руками. И наши языки в упоении заскользили по её ладоням.

Перевод: Алексей Лотерман, 2023 г.

Примечания переводчика:

Рассказ Уилума Пагмаира "За вратами глубокого сна" (Past the Gate of Deepest Slumber) был опубликован в сборнике "Плесневое пятно и другие фантазии" (The Fungal Stain and Other Dreams) 2006 года. Название основано на фразе о спуске Рэндольфа Картера по семистам ступеням к Вратам глубокого сна в начале повести "Сновидческие поиски неведомого Кадата" (The Dream-Quest of Unknown Kadath, 1926–1927), а сам сюжет обращается к мотивам "Снов в Ведьмином доме" (The Dreams in the Witch-House, 1932), "Гипноса" (Hypnos, 1922), и прочих рассказов Лавкрафта.

Роберт М. Прайс

КОСТЁР БОГОХУЛЬСТВ

Robert M. Price — The Bonfire of the Blasphemies(2017)

Рассказ из цикла "Мифы Ктулху. Свободные продолжения". Кто-то устроил пожар в библиотеке Мискатоникского университета. Утрачены ценнейшие книги — "Некрономикон", "Сокровенные Культы" и другие. Старый доктор Пепперидж, используя технические средства и магические ритуалы, решил во что бы то ни стало найти первоисточники и восстановить эти книги.

Полиция быстро установила, что это был поджог. Но Эзра Пепперидж, старый учёный, работавший в библиотеке Хоуга при Мискатоникском университете, понял это сразу же, как только заметил огонь. Пепперидж увидел, что хотя пожар и был необычайно сильным, он охватил только одно крыло увитого плющом здания, где располагалась Комната Специальных Коллекций, его любимое пристанище. Кто-то использовал изощрённые средства, чтобы ограничить распространение пожара; так поступает охотник, который целится только в одно конкретное животное в стаде. И как показали последующие расследования, поджигатель являлся членом воинствующей фундаменталистской секты, которая вела вендетту против "оккультистов и дьяволопоклонников". Доктор Пепперидж не помнил ни названия секты (все они были довольно похожими и, следовательно, взаимозаменяемыми), ни имени её основателя. Но учёный вспомнил хвастовство главного сектанта — до того, как тот раскаялся и "уверовал в Господа", он в течение многих лет являлся лидером сатанинского культа, стремящегося проникнуть в традиционную христианскую культуру Америки и подмять её под себя. В 1970-х годах было несколько таких мошенников, и ещё появлялись подобные во время "Сатанинской Паники" 1990-х. Но большинство из них уже давно занялись другими видами рэкета, и таких мошенников ещё не разоблачили. Однако у старого библиотекаря имелись основания полагать, что этот пожар являлся смертельно опасным начинанием.

На протяжении десятилетий экзотическое содержание ныне превратившихся в пепел книг из Комнаты Специальных Коллекций служило тем, что закон называет "привлекательной неприятностью", маяком света для заплутавших потерянных душ, которые верили, что древние еретические книги позволят им заключить контракт с дьяволом и приобрести сверхъестественную силу, чтобы использовать её, без сомнения, для мелких и эгоистичных целей, для достижения которых было бы достаточно обычных социальных навыков, если бы они их имели. Не раз в дальних лесах случались гнусные ритуальные убийства, плюс один или два психотических срыва, и несколько изгнаний бесов из одержимых; причины этого тактично умалчивались. Пепперидж знал, что именно этот сомнительный пожар послужил причиной шуток: "Наконец-то!" и "Скатертью дорога!", которые он слышал среди толпы зевак, когда адский огонь начал угасать, и дрожащие от холода преподаватели и студенты вернулись в общежития и квартиры в кампусе.

Но реакция доктора Пеппериджа была не такой, нет, совсем не такой. Он прекрасно понимал: то, что произошло здесь в эту холодную, но согретую огнём ночь, являлось более серьёзной трагедией, чем кто-то либо мог предполагать. Древние и незаменимые книги безвозвратно утеряны? Да, Пепперидж тоже оплакивал бы такую потерю, такой акт варварства, если бы, скажем, погибла серия книг Трумэна об истории Новой Англии или "Архив альтернативной науки" Морристера. Но старик, как никто другой, знал, что потеря Комнаты Специальных Коллекций и её запретного содержимого представляет намного большую экзистенциальную опасность, чем утрата дорогих, но обыденных редкостей.

О, ужасная ирония фанатиков, совершивших это злодеяние! Они и не подозревали, что натворили. Ибо Пепперидж знал, как они были правы и как ужасно ошибались! Он не был слепым и приземлённым учёным, не подозревающим о существовании Сил, недоступных человеческому пониманию, но не выходящих за рамки человеческих молитв. Из своих собственных расследований случайных смертей и экзорцизма в университетском городке Аркхэм и его окрестностях Пепперидж знал, что в этих зверствах было нечто большее, гораздо большее, чем фанатизм и шалости, вышедшие из-под контроля. Некоторые из глупых фальсификаторов оккультных книг были словно обезьянами с автоматами, но случались опасные времена, когда даже неправильные заклинания могли навлечь на наш мир апокалиптическое зло, но от него защищали те самые запретные книги, которых одни жаждали, а другие боялись. Пепперидж изучил различные гримуары, демонологии и оккультные писания, и узнал, как их сила может быть использована (и применялась) в качестве защитных оберегов, устройств, отводящих порчу, для предотвращения гибели и изгнания нечестивых. И это работало! Как ещё объяснить, что такой арсенал магического оружия все эти десятилетия находился здесь, в беззащитном университетском городке в эксцентричной Новой Англии?

А теперь эта защита исчезла. Но репутация города и университета уже давно заслужила (суеверную?) славу узла сверхъестественных энергий. Всё ещё существовала реальная возможность того, что едва ли понимаемые силы могут заявить о себе здесь, будь то по приглашению глупых смертных или по их собственной инициативе. Может быть, старый библиотекарь был параноиком, как он иногда сам о себе думал. Конечно, любой, кому он мог бы доверить свои страхи, подумал бы так же. Таким образом, он доверял только самому себе. И его план начал формироваться.

Он знал, что должен заменить как можно больше редких текстов, или хотя бы переписать их содержание. И это была нелёгкая задача. Очень немногие университетские библиотеки в Западном полушарии когда-либо обладали копиями оккультных трудов, но они тоже на собственном горьком опыте узнали, к какому вреду может привести одно лишь хранение этих книг, и отказались от них. Возможно, другие университеты вообще уничтожили редкие книги, хотя ни одна библиотека не призналась бы в таком преступлении. И одну или две коллекции, как подозревал Пепперидж, постигла та же участь, что и коллекцию Мискатоника.

Когда старый учёный стряхнул снег с ботинок и вернулся в постель, он поблагодарил себя или кого-то за то, что буквально на днях он позаимствовал из Коллекции одну недавно приобретённую книгу, чтобы ознакомиться с ней повнимательней. Это было своего рода апокрифическое дополнение или приложение к "Эльтдаунским Осколкам". Осколки, якобы оставшиеся от исчезнувшей цивилизации или даже с другой планеты! Предполагалось, что это новое дополнение будет представлять собой аналогичный набор сообщений от ещё одной внеземной расы, переданных от ордена древних архивистов, таких же, как сам Пепперидж. Некоторые вещи, казалось, были постоянны во вселенной везде, где процветал разум. О, Пепперидж прекрасно понимал, что серьёзное отношение к такому "сумасшедшему" сочинению будет стоить ему академического авторитета, но публично он всегда прибегал к сентенции Сола Либермана: "Мистицизм — это чепуха, но история чепухи — это наука". Однако в глубине души он знал, что это не чепуха и что это гораздо больше, чем наука.

Пепперидж считал большой удачей, что именно эта книга избежала огня, так как в её напыщенном переводе имелось несколько намёков, которые помогли бы в его проекте. Возможно, как он и мечтал, он найдёт в этой книге даже больше информации.

На следующий день занятия продолжались как обычно, но библиотека Хоуга была закрыта, так как производилась оценка ущерба, и полиция осматривала сгоревшую комнату. Таким образом, доктор Пепперидж смог провести весь день в своей квартире в кампусе, накинув халат на худощавое тело и покуривая трубку. Он углубился в расшифровку "Эльтдаунских Осколков", когда внезапно вспомнил свой вчерашний сон. Он был забыт, как часто забываются даже самые красочные сны, до сегодняшнего дня. Пепперидж уставился на протекающий потолок, пытаясь вспомнить тот сон.

Кажется, он находился в каком-то затенённом месте, которое тускло перекликалось с тонкими, не поддающимися идентификации фоновыми звуками. Он обнаружил, что стоит перед сидящей фигурой странных пропорций, со смутными и размытыми очертаниями. Она была покрыта шелками, немного жёлтыми, немного золотыми. В своём сне Пепперидж ожидал эту фигуру, как студенты ждали от него информации в университетской библиотеке. Это была своеобразная смена ролей. Он не помнил, чтобы фигура действительно передавала информацию, которую он искал, но, когда он проснулся, доктор Пепперидж понял, что есть определённые вещи, которые он знал и словно бы знал их всегда. Единственное, что ещё он вспомнил из своего сна, да и то смутно, — что произошла какая-то сделка. Ну, что ж. Он продолжил изучение спасённой книги.

В тексте имелась грубая схема, предположительно воспроизведённая с оригинала. Она выглядела на удивление сложной, заставляя доктора Пеппериджа задуматься о запутанных мандалах высшей математики. Углы на схеме вызвали у него слегка тошнотворное ощущение дислексии. Текст на полях подразумевал, что это иллюстрация "врат", хотя они вряд ли были похожи на них. Пепперидж снял свои очки и протёр глаза (хотя врачи говорили, что этого делать не положено). Даже если "врата" — это метафора, то какой смысл заложен в ней? Когда надвигающаяся головная боль внезапно рассеялась, мысли Пеппериджа переключились на нечто совершенно не относящееся к делу: портретную галерею почтенных преподавателей и администраторов, расположенную на стенах Большого Зала. Глядя на них, библиотекарь часто думал о том, что, если целью такой выставки было увековечить память об этих ветеранах Мискатоникского университета, это сработало не очень хорошо. Что касается большинства студентов и даже нынешнего поколения преподавателей, то эти портреты в рамах с таким же успехом могли бы являться изображениями императоров из династии Габсбургов. Пепперидж знал, что его собственное лицо никогда не будет висеть в этой галерее, и он не возражал; ему было интересно, могут ли души этих старых бородатых и лысеющих патриархов попасться в ловушку на холстах.

"Перестань, старина!" — упрекнул он себя и попытался отбросить эту мысль. Но как раз перед тем, как библиотекарь смог изменить поток своих размышлений, он обнаружил, что сосредоточился на одном запомнившемся ему портрете преподавателя политической экономии по имени "Некто Пизли", с которым был связан какой-то скандал или тайна. Одно звено вело к другому, и Пепперидж отложил в сторону "Эльтдаунские Осколки". С Пизли было связано нечто, имеющее отношение к изысканиям библиотекаря, ему требуется лишь подумать и вспомнить. Пепперидж попытался поймать ускользающую мысль. Наконец, у него получилось! В библиотеке Хоуга ему показали дневник, написанный этим Пизли. Его содержание было настолько необычным, что главный библиотекарь попросил Пеппериджа решить, следует ли помещать этот дневник в Специальную Коллекцию. Пепперидж прочитал дневник с некоторым интересом и в конце концов постановил, что лучшее место для него — в разделе Психологии Отклонений. Однако теперь он вспомнил, что видел в том дневнике заметки относительно гипнотического устройства, которое, по мнению Пизли, позволило бы ему участвовать в каком-то перемещении души. Позже, в своём дневнике, профессор утверждал, что это устройство сработало! В течение многих месяцев, как ему впоследствии рассказывали другие, его личность претерпевала резкие изменения, так что он уже не казался прежним человеком. Об этом альтер-эго Пизли ничего не помнил после того, как вернулась его первоначальная личность. Но он также утверждал, что он действительно вспоминал то, что следовало бы считать серией лихорадочных снов, в которых он предположительно сам проживал среди разумных существ, совершенно не похожих на людей, в подземном архиве. Пизли даже утверждал, что изредка он мог выглядывать в окна, и видел мир густых и влажных джунглей, населённых титанами мелового периода. Это приключение, как полагал Пизли, было настоящим путешествием не только в пространстве, но и во времени.

На этом этапе размышления доктора Пеппериджа были прерваны стуком в дверь. Он встал и поплотнее запахнул халат, надеясь, что посетитель не сочтёт его ленивым бездельником. Так получилось, что ему нанёс визит один из полицейских, что присутствовали на месте пожара в предрассветный час. Он пришёл сообщить новые детали о расследовании причин пожара. Естественно, библиотекарю не терпелось их услышать. Большим событием стало задержание поджигателя. Именно тогда Пепперидж узнал о роли религиозного фанатика в этом деле. Его оказалось легко выследить, и он казался почти счастливым, страдая от такого "преследования" со стороны властей. Имя этого фанатика звучало как Лэтроп или похоже. Доктор Пепперидж попытался вспомнить, где он о нём слышал. Среди его предков по материнской линии кого-то звали Лэтроп, и библиотекарь надеялся, что он не окажется родственником поджигателя. Он поблагодарил офицера и вернулся к своим мыслям. Наконец, все эти размышления утомили старика, поэтому он убрал очки и залез под одеяло с электрическим подогревом. Вскоре он заснул.

Он не видел снов, но, как это часто бывает, когда бодрствующий разум перестаёт беспокоиться об ответе, подсознание свободно извлекает из глубин памяти недостающий фрагмент. Таким образом, на следующее утро Пепперидж проснулся от того, что ему удалось установить связь, которую он так старался найти. Теперь он знал, почему ему вспомнился дневник Пизли: странный рисунок из "Эльтдаунских Осколков" довольно точно соответствовал описанию устройства из дневника Пизли.

По прошествии двух недель доктор Пепперидж нашёл в Аркхэме человека, который рекламировал свои услуги по ремонту небольших двигателей. Он принёс ему описание из дневника Пизли и копию древней схемы, и спросил механика, похоже ли это на функциональное устройство.

— Ну, мистер Пепперидж, я даже не могу предположить, что делает эта конструкция, но её схема достаточно проста. Все детали для неё довольно легко достать. Мы можем попробовать.

Доктор Пепперидж не был так уверен в успехе, как механик, но, с другой стороны, даже профессор политической экономии как-то смог собрать это устройство, хотя и жил в заумном мире своих теорий о перемещении души. Для такого старого человека, как Пепперидж, даже починка тостера была равносильна постройке ракеты, поэтому он был счастлив оставить это дело профессионалу.

Восстановление сгоревшей комнаты шло быстрыми темпами, но доктор Пепперидж обнаружил, что не может получить прямого ответа ни от совета директоров библиотеки, ни от администрации университета: для чего будет использоваться обновлённое помещение? Они должны понимать, что редкие книги нельзя просто взять и заменить. Так зачем же нужна новая Комната Специальных Коллекций? У Пеппериджа были и другие обязанности в библиотеке. Он не боялся потерять свою должность, ему всё равно скоро выходить на пенсию. Но в недалёком будущем у него были планы на обновлённую коллекцию книг, хотя их будет не так много, как раньше.

Настал день, и Пепперидж направился в мастерскую, где он заказывал изготовление необычного устройства. Вместе с ним был студент-помощник, и они осторожно доставили странного вида конструкцию из прутьев, цилиндров и зеркал в квартиру библиотекаря. Пепперидж установил устройство на своём столе, сел перед ним, выключив свет и опустив шторы. Когда его предвкушение превратилось в тревогу, он активировал устройство.

Он никогда добровольно не прибегал к гипнозу и считал себя неспособным поддаваться ему. Сначала ему показалось, что ничего не произошло, но через несколько минут нетерпения он решил посмотреть в сторону от стола, на окружающую его комнату, и когда он это сделал, его ожидал сюрприз: не было видно ни мебели, ни знакомых картин. Ничего, кроме туманных стен туннеля, через который он, казалось, двигался без усилий. В конце туннеля Пепперидж увидел необычный свет, но он чувствовал, что это, скорее всего, просто визуальное искажение.

Когда он приблизился к выходу из туннеля, сцена резко изменилась. Привычные боли старика исчезли. Он почувствовал себя более выносливым и крепким, чем раньше. Но уже через секунду он заметил, как странно ощущается его тело. Оно могло быть даже не его собственным. Пепперидж взглянул вниз на резиновый конус, где ожидал найти свои ноги и грудь. Его первой мыслью было, что его каким-то образом поместили в какие-то тяжёлые ножны, но его визуальная перспектива вращалась и смещалась, словно библиотекаря качало на волнах. Он слышал звуки, щелчки и хлопки, а не слова, и всё же он верил, что может понять, что означают эти звуки!

Что ж, ещё один странный сон. Устройству удалось только усыпить его. Должно быть, это тот же самый сон, который устройство вызвало у Пизли. Осознание этого погасило всякий страх, и Пепперидж рискнул оглядеться с любопытством и интересом. Из дальних углов огромного помещения вышло несколько существ (или машин?), которые выглядели такими же, каким видел себя Пепперидж. Это были огромные конусы, каждый из которых имел множество конечностей, похожих на щупальца осьминога, отходящих от верхушки. На конце одного из щупалец имелся шар, похожий на булаву, покрытую немигающими глазами вместо шипов.

Эти существа шокировали бы человека, незнакомого с эзотерическими преданиями, с которыми много лет работал доктор Пепперидж. Но он почувствовал себя как дома. Не будучи практикующим эзотериком, он, тем не менее, занял позицию стороннего наблюдателя и в этот момент не мог не испытывать определённого трепета при виде реальности причудливых существ и чужеродных мест, которые раньше имели окраску мифа и экстравагантности. Конические существа теперь окружали его, как будто приветствуя гостя. Прочитав дневник Пизли, он получил некоторое представление о том, что происходит. Как донести до них то, что он искал здесь? На мгновение он почувствовал разочарование из-за неспособности тела, в котором он оказался, говорить как человек. Постепенно Пепперидж осознал, что если он перестанет бороться и позволит себе впустить в сознание смысл щелчков конусообразных существ, то сможет понять их, по крайней мере, на каком-то уровне. Однако он понятия не имел, как "говорить" на их своеобразном языке, но вскоре понял, что они способны понимать его мысли.

Пепперидж вздохнул с облегчением, когда хозяева дали ему понять, что могут удовлетворить его желание, и повернулись, ведя его к огромному ряду полок и шкафов, содержащих потусторонний аналог его собственной утраченной библиотеки оккультных книг. (К этому времени доктор Пепперидж совершенно забыл, может ли он видеть сны и имеет ли вообще какое-либо значение различие между бодрствованием и сновидением).

Видя неуклюжесть новичка с клещами на его змеевидных руках, другие конусы извлекли из хранилища большую папку из какого-то лёгкого металла и положили её на высокую платформу, которая напомнила Пеппериджу средневековый скрипторий. Библиотекарь в виде существа-конуса остановился, чтобы почувствовать свои крабоподобные конечности, прежде чем попытаться перевернуть листы из металлической ткани и переписать их содержимое на другой носитель, предоставленный для этой цели.

Это была "Книга Эйбона". Как и в случае с большинством наиболее важных книг, находившихся в его ведении, Пепперидж, естественно, был знаком с её содержанием, но недостаточно хорошо, чтобы воспроизвести книгу наизусть. Он всегда завидовал тем, кто обладал благословенным даром фотографической памяти! Этот экземпляр не был ни латинским "Liber Ivonis", переведённым Филиппом Фабером, ни норманнско-французским "Livre d'Eibon" Гаспара дю Норда. Перед ним лежал открытым оригинальный текст, написанный гиперборейскими иероглифами! Пепперидж не знал этого языка, и никто из живущих людей не знал. Но он достаточно хорошо помнил латинскую и французскую версии, чтобы, вероятно, отважиться на новый перевод на английский, когда вернётся в своё время и в свой дом.

Здесь было трудно оценить течение времени, но всё равно казалось, что потребуется очень много дней, чтобы выполнить эту задачу. И постепенно он научился общаться со своими новыми коллегами. Он спросил, правда ли то, что он подозревал: был ли гиперборейский текст записан в этой потусторонней библиотеке самим колдуном Эйбоном, путешествующим во времени? Пепперидж разволновался, обнаружив, что его догадка подтвердилась, хотя и был сильно озадачен, услышав, что этот философ скопировал печально известный текст из рукописи в папке точно так же, как это сделал Пепперидж! Совершенно сбитый с толку, библиотекарь затем спросил, кто написал их версию? Конусов этот вопрос удивил и развеселил. Конечно, Эйбон скопировал свой текст из их экземпляра, и он сам ранее написал его во время другого визита, совершённого в более поздний момент его жизни. Когда колдун скопировал текст, он не знал, что конусообразные существа ранее похитили постаревшего Эйбона, который к тому времени уже написал свою книгу.

Ошеломлённый этой головоломкой, Пепперидж почувствовал, что слабеет, теряет сознание. В какой-то момент он пошевелился и с облегчением обнаружил, что снова сидит в своём знакомом рабочем кресле перед устройством, детали которого начали замедлять своё вращение. Если всё это было сном, то библиотекарь, должно быть, заболел лунатизмом, так как теперь он был полностью одет. И ещё одно удивительное явление: у его ног лежал металлический контейнер с "Книгой Эйбона".

Доктор Пепперидж надел своё самое тёплое пальто и направился в Библиотеку. Он думал, что посмотрит, какие ремонтные работы выполнили со вчерашнего дня. Представьте себе его удивление, когда он увидел, что задача выполнена, а рабочие ушли! Затем он посмотрел на своё пальто и впервые заметил, что на земле больше нет снега! Он был выведен из транса дезориентации, когда один из преподавателей университета, профессор Олдстоун, проходя мимо Пеппериджа, воскликнул:

— Замечательно, что ты вернулся, Эзра! Хороший творческий отпуск?

— Творческий отпуск? — удивился библиотекарь. — Э-э, да, я, э-э, полагаю, что да, спасибо.

Олдстоун, слегка озадаченный ответом, ушёл. Доктор Пепперидж постоял мгновение на месте, затем повернулся и отправился в свою квартиру. Сбросив пальто, он плюхнулся в рабочее кресло. Именно тогда он заметил то, чего раньше не замечал. Пепперидж увидел ворох бумаг, заполненных его собственным почерком, с различными инструкциями, указаниями и адресами, а также удивительными предложениями относительно дальнейших шагов в его поисках. Конечно, он не помнил, как сочинял этот материал. Но это заставило его осознать то, что должно было быть очевидным: он не только отправил себя обратно в затерянный мир инопланетных архивистов. Они воспользовались его авантюрой, послав одного из своих собственных развоплощённых путешественников, чтобы "подчинить" себе его бездействующее тело. Конусы, должно быть, благосклонно отнеслись к его проекту (возможно, просто сочувствие коллег-библиотекарей!) и решили помочь ему быстрее с этим справиться. Морщинистое лицо Пеппериджа сложилось в улыбку благодарности. Он только надеялся, что "арендатор" его физического тела не сделал ничего постыдного, за что ему пришлось бы отвечать!

Эзра Пепперидж начал готовиться к необходимой поездке в Германию, где ему предстояло завести определённые сомнительные знакомства, чтобы продвинуться дальше по пути к неизвестному месту, где он мог бы договориться об аудиенции со старым отшельником, человеком, которого считали давно умершим. Его звали Фридрих Вильгельм фон Юнцт.

Творческий отпуск библиотекаря, который вместо него взял "другой", закончился, поэтому он опасался, что ему будет трудно выпросить разрешение на эту новую поездку в Европу, но всё, что ему нужно было сделать, это сказать правду: у него появилась неожиданная возможность найти замену некоторым драгоценным книгам, потерянным в огне. Никто из администраторов библиотеки не мог возразить на это.

Что ж, размышлял усталый путешественник, он больше никогда не будет жаловаться на проживание в американских отелях! Его трансатлантический перелёт прошёл без происшествий и почти с комфортом. Пепперидж отдохнул один день в отеле рядом с Берлинским аэропортом, прежде чем его последующие поездки на поезде привели его в унылые, умирающие деревушки, две из которых даже не были отмечены на современных картах. Кто-то, должно быть, использовал значительное личное влияние, чтобы поддерживать железнодорожное сообщение с этими станциями.

Наконец Пепперидж прибыл к месту назначения, в деревню под названием Стрегойкавар. Ему пришлось расспросить почти всех жителей некогда живописной деревни, прежде чем он получил подсказку. Выяснилось, что объект его поисков не был известен под своим настоящим именем. Кто-то наконец предположил, что он, возможно, захочет поговорить с пожилым учёным с невероятной фамилией "Фвиндфуф", который, возможно, что-то знает. Конечно, старик оказался самим фон Юнцтом.

Пепперидж обнаружил, что встреча с таинственным автором взволновала его ещё больше, чем общение с коническими инопланетянами! Как фон Юнцт смог так продлить свою жизнь? Пепперидж был почти уверен, что старик не поделится своим секретом, но, если бы действительно существовал источник молодости, фон Юнцт, неутомимый искатель тайных и чудесных мест, был бы тем, кто нашёл его.

Сразу за деревней располагалось большое баронское поместье, почерневшие балки которого всё ещё поддерживали средневековые каменные стены. Здесь присутствовали многочисленные признаки упадка и запустения, как будто предназначенные для отпугивания посетителей. Но Эзра Пепперидж не унывал. Ему пришлось использовать обе руки, чтобы поднять и опустить большой дверной молоток, вызвав тяжёлое, глухое эхо внутри дома. Примерно через десять минут массивная дверь открылась, явив взору библиотекаря едва различимого в тени высокого худощавого мужчину, одетого в чёрную шёлковую тунику и брюки, скорее похожие на пижаму. Эта скелетообразная фигура не сказала ни слова, но повернулась и направилась прочь по огромному, затянутому паутиной коридору. Казалось, гостя ждали. Так же молча Пепперидж последовал за ним. В этом полумраке было трудно различить детали, но библиотекарь мог поклясться, что видел прикреплённую к стене табличку, из которой высовывалась человеческая голова. Когда Пепперидж приблизился к ней, то вздрогнул при виде рогов, торчащих изо лба. Почему-то он был уверен, что для таксидермиста такое изделие было не первым в его творческой карьере.

Пепперидж вслед за слугой прошёл через открытую дверь в большую комнату с высоким потолком, слабо освещённую послеполуденным солнечным светом через витражное окно. Вдоль стен тянулись книжные полки, заполненные старыми томами, которые, естественно, вызвали любопытство библиотекаря, но он также увидел, что на полках стояли статуэтки и артефакты, от которых он быстро отвёл глаза. Он увидел в тени силуэт лежащего человека и подумал: не может ли это быть престарелый фон Юнцт, прикованный к кровати или кушетке? Но это было не так. Тевтонский голос с сильным акцентом донёсся с противоположного конца комнаты, где в кресле с высокой спинкой, украшенном резьбой, сидел хрупкий старик.

— Я вижу, вы обратили внимание на мумию Чёрного Фараона. Позвольте мне представить вас друг другу.

Неохотно, но с удивлением Пепперидж шагнул немного ближе к неподвижной, завёрнутой в марлю фигуре. Он надеялся, что ему мерещатся порождённые страхом вещи, когда ему показалось, что он увидел, как дёрнулись пальцы древней мумии.

— Мистер Пепперидж, познакомьтесь с Его Величеством Нефрен-Ка, Владыкой Верхнего и Нижнего Египта, наследником мудрости Ахерона и Стигии. Ваше высочество, я представляю вам Эзру Пеппериджа, исследователя земель, на которые ангелы боятся ступать. Мистер Пепперидж, вы знаете систему иероглифов? Если знаете, вы, возможно, захотите изучить надписи на этих марлевых повязках, поскольку они описывают будущее всех, кто их читает. Нет? Позор.

Пепперидж отвернулся от мумии и подошёл к сидящему мужчине. Тощий слуга, который сам был похож на мумию, указал библиотекарю на стул.

— Спасибо, Сурама, — послышался удивительно энергичный, немецкий голос.

— Признаюсь, я поражён встречей с вами, сэр! — воскликнул Пепперидж. — Простите меня, но я должен спросить: как это возможно, что вы остаётесь среди живых, герр профессор? Вы жили в конце девятнадцатого века, не так ли?

Фон Юнцт усмехнулся.

— Судя по вашей принадлежности к университету, я уверен, что вы слышали о человеке по имени Джозеф Карвен, да? Конечно, слышали. Этот замечательный человек поделился тайной долгой жизни в теле с двумя коллегами здесь, на европейском континенте. Тем не менее, его очень долгая жизнь не смогла защитить его от насилия со стороны меньших людей. Насколько я знаю, он подвергался нападениям дважды, а возможно и больше. Будучи очень умным, он нашёл способ вернуться. Сегодня он ходит среди людей. Я встретил его сто с лишним лет назад и убедил его, за цену, которую я не хочу называть, поделиться со мной своими секретами. Таким образом, мы с вами сегодня сидим и приятно беседуем. Но я поклялся молчать и не раскрывать тайну долголетия. И я должен предупредить вас, чтобы вы не пытались найти этого Карвена, как вы нашли меня. Я уверен, что он не обрадуется вашему визиту.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Пепперидж. — Я прислушаюсь к вашему совету. Но я должен осмелиться попросить вас о помощи в другом вопросе. Экземпляр вашего великого опуса, хранящийся в моём учреждении, был утерян во время большого пожара, устроенного врагами знания. Я стремлюсь возместить эту ужасную потерю.

— О да, об этом мне сообщили.

Слезящиеся глаза доктора Пеппериджа расширились при этих словах, но он решил, что будет мудрее не спрашивать. Его хозяин щёлкнул костлявыми пальцами, чтобы призвать своего доверенного слугу. Последний появился быстро и протянул библиотекарю старую и хрупкую книгу. Пепперидж сразу понял, что это было: ещё один экземпляр "Безымянных культов" в оригинальном издании "Black Letter". Осмелится ли он прикоснуться к этой книге? Он не хотел предполагать.

— Возьмите её, мой юный коллега, — сказал фон Юнцт. — Мне она больше не нужна. Я слишком хорошо знаю, что там написано. Может быть, книга принесёт вам пользу. А теперь давайте поговорим.

Ошеломлённый Пепперидж пытался придумать вежливые комментарии, чтобы подчеркнуть удивительные высказывания этого великого человека, черты которого оставались невидимыми для него сквозь завесу теней. Всё, что он мог разглядеть, — это очки в пенсне и огромные ницшеанские усы, которые вибрировали от слов, произносимых Юнцтом. По мере того, как день переходил в вечер, а затем в ночь, Пепперидж сидел, беспомощно очарованный, изо всех сил пытаясь отметить и запомнить дикие откровения, которые его наставник выдавал за праздную беседу. Он узнал о диких обрядах покрытых пеплом шиваитских аскетов Индии, которые обедали на кладбищах и пили кровь из человеческих черепов. Ему рассказали об истинной мотивации печально известного Жиля де Рэ, прославившегося под именем "Синяя Борода". Фон Юнцт говорил об опасностях, которые ожидали тех учёных, которые в эти дни утверждали существование параллельных вселенных. Тайны Хаоса и Телемы больше не оставались аллегорическими. И, что уже было неудивительно, старый мистик был хорошо осведомлён об исследованиях конических обитателей в их подземельях. Потрясённый Пепперидж сразу же узнал источник самой странной на первый взгляд информации, записанной в "Безымянных Культах".

Час действительно был очень поздний, когда хозяин позвал своего одетого в чёрное помощника, который проводил гостя в приготовленную для него комнату. Фон Юнтц объявил:

— Я желаю вам счастливого пути, когда вы отправитесь домой, юный Эзра. Сурама проводит вас утром. Вы не спрашивали, но, боюсь, я больше не смогу внести свой вклад в восстановление вашей библиотеки. Остальное из того, что вы видели на моих полках, — в основном стандартные работы по этнологии, психологии и криптозоологии, я думаю, это не совсем то, что вам нужно.

Вернувшись, наконец, домой, в Аркхэм, Эзра Пепперидж с удвоенным усердием посвятил себя дальнейшим поискам. Он с облегчением обнаружил в "Безымянных Культах" определённые формулы для некромантического допроса мёртвых, которые произносились над "жизненными солями", что, как он понял, означало разложившиеся останки желаемого информатора, какими бы древними они ни были. Конечно, он когда-то читал этот отрывок, как и все остальные, но он больше не помнил деталей, и общей сути вряд ли хватило бы для заклинания, где бессмысленные слоги предназначались исключительно для создания определённых мощных звуков и вибраций.

Но как он должен раздобыть останки старого Людвига Принна? Ибо именно к нему мискатоникский библиотекарь должен был обратиться в следующий раз.

Он наполовину ожидал, что инструкции, оставленные когда-то обитателем его освобождённого тела, могут содержать некоторую соответствующую информацию. Должно быть, он подсознательно вспоминал какую-то заметку, которая при первом прочтении не имела смысла. Конечно же, там была контактная информация какой-то компании, торгующей запрещёнными реликвиями печально известных злодеев и их жертв на чёрном рынке. Однажды он получил каталог товаров этой компании, и был поражён, увидев выставленные на продажу банки с пеплом из нацистских концлагерей; обугленные кости, украденные из могилы Адольфа Гитлера, найденные после его тайного захоронения в кремлёвской стене; плод, который носила Шэрон Тейт, когда семья Мэнсонов убила её; сохранившиеся в банке опухоли, вырезанные из свежего трупа Джозефа Меррика, викторианского "человека-слона", и череп печально известного маркиза де Сада. Каждое предложение было более отвратительным, более душещипательным, чем предыдущее. Пепперидж задавался вопросом: как можно проверить подлинность этих ужасных предметов и можно ли это сделать? Но у него не было другого выбора, кроме как доверять своему источнику, и поэтому он связался с дилером по указанным подпольным каналам.

Оказалось, как он и предполагал, что прах Принна (в конце концов, он был сожжён на костре инквизиции) был доступен, поскольку его украли из секретного музея в Голландии. Урна с прахом стоила Пеппериджу каждого цента его сбережений и потребовала крупных займов, но ему удалось заполучить её.

Условия эффективного использования этого материала были просты в принципе, но, тем не менее, представляли собой серьёзную проблему. В квартире Пеппериджа, если сдвинуть мебель, должно быть достаточно места, а также уединения для его запланированной операции. Но ему требовался помощник, причём особого рода. Поразмыслив, Пепперидж решил, что и это он может устроить. Благодаря своим утомительным обязанностям в определённых административных комитетах он знал о нескольких студентах, проходящих академический испытательный срок и балансирующих на грани отчисления из университета. Он решил подойти к одному из таких студентов. Пепперидж предложил ему свою помощь — замолвить за него словечко профессорам, если студент примет участие в его проекте, и даже получит немного денег за это. Любой молодой человек, без сомнения, не мог бы не задаться вопросом, какой эксперимент будет проводить библиотекарь.

Вербовка прошла безупречно. Спортивный парень, которого Пепперидж выбрал, был готов сделать всё, что могло бы помочь ему избежать гнева родителей, которые оплачивали счета за его образование. А обещанные деньги? Они пригодятся на несколько кружек пива в таверне Эрни. Добрый старый библиотекарь провёл студента в свою квартиру, стараясь сделать так, чтобы никто не видел, как они вошли. Парень выразил некоторое удивление состоянием квартиры: стулья, письменный стол и диван были сдвинуты к стенам, а пол пуст, если не считать странной и сложной диаграммы, нарисованной цветными мелками.

— Игра в "Классики"? — удивился студент.

— Нет, боюсь, что нет, — ответил Пепперидж. — Однако я полагаю, что это нечто вроде игры, потому что существуют определённые правила, и мне нужна твоя помощь, чтобы следовать им, Тим. Теперь мне нужно, чтобы ты встал прямо здесь. Ты услышишь, как я, э-э, произнесу молитву на языке, которого ты, вероятно, не знаешь. Молитва может показаться немного странной, но потерпи. Ты поймёшь, что делать, когда придёт время. Я действительно ценю твою помощь, мой мальчик.

— Конечно, доктор Пеппер.

Это была шутка, которую старик слышал слишком много раз, чтобы ещё на что-то обижаться. И студент, вероятно, подумал, что это действительно имя библиотекаря.

Парень стоял спокойно, лишь время от времени оглядывая комнату, как будто он искал кого-то, ради кого разыгрывался этот своеобразный спектакль. Ему не пришлось долго ждать.

В комнате резко похолодало. По этому сигналу доктор Пепперидж высыпал горсть пепла на пол в центре диаграммы и быстро отступил назад. Достав из ножен на поясе мясницкий нож, он развернулся, схватил оцепеневшего студента за воротник и вонзил лезвие ему в грудь. Когда студент беззвучно рухнул на пол, Пепперидж неуклюже собрал в ладони столько багровой крови, сколько смог, и разбрызгал её над пеплом. Задыхаясь от прилива адреналина и головокружения, Пепперидж сумел возобновить предписанное песнопение.

Его глаза почувствовали внезапное давление, как будто что-то взорвалось перед его лицом. На какое-то мгновение он ослеп. Всё снова начало всплывать в поле зрения, когда он услышал властный голос с хитрым намёком на коварство. Прежде чем он сменился криком, Пепперидж понял, что голос, как и ожидалось, говорит по-голландски. К счастью, это был один из многих языков, которыми эрудированный библиотекарь владел достаточно свободно. Крики затихли, сменившись прерывистой речью. Чем больше он слышал, тем труднее было понять, и доктор Пепперидж осознал, что Людвиг Принн появился перед ним совершенно голый; его лысая и высохшая фигура была почти вся покрыта сильными ожогами и шрамами, он говорил на давно устаревшей версии голландского. Но Пепперидж легко приспособил свои уши к этому языку, на котором был написан знакомый текст "Тайн Червя" Принна.

— Добро пожаловать, о мастер Принн! Простите, что нарушил ваш покой!

— Покой? — удивился голый человек. — Разве ты не знаешь, откуда я пришёл? Поверь, там тебя не будет ждать покой! Теперь, о несчастный из века деградации, я обязан оказать тебе услугу. Не бойся и говори прямо!

— Ах, это ваша, ваша книга, которую я обязательно должен найти.

— И ты ждёшь книги от меня, у которого нет даже тряпок, чтобы одеться?

— Нет, нет, милостивый сэр. Вы только продиктуйте мне, а я буду записывать.

Призрак, которого Пепперидж призвал, сильно дрожал, как будто ожоги всё ещё мучили его, но он ответил:

— Я помню эту проклятую книгу, которая обрекла меня на пламя в этом мире и в следующем. Но не приказывай мне повторять её, чтобы меня не постигли ещё худшие муки!

Пепперидж впадал в отчаяние.

— Милорд, я должен её получить! Но, может быть, вы процитируете лишь часть из книги? Могу я услышать от вас "Сарацинские Ритуалы?"

— Тьфу! Это худшее, из-за них я страдаю больше всего! Но пойдём, займёмся этим, чтобы я мог скорее уйти!

Библиотекарь включил портативный магнитофон, надеясь, что ему не придётся испытывать терпение замученного Принна, останавливаясь, чтобы сменить кассеты.

Час спустя дело было сделано. Принн, казалось, не замечал присутствия Пеппериджа, вздрагивая от какой-то новой степени мучений. Библиотекарь выключил свой магнитофон, затем прочитал заклинание в обратном порядке, и гротескная фигура исчезла, вернувшись обратно в пепел. Что-то заставило Пеппериджа произнести вслух: "Вы — соль земли".

Он запомнил ещё одну процедуру из "Безымянных Культов", предназначенную для превращения неповреждённого тела в его химические рудименты, и теперь он произносил её над убитым студентом, имя которого он уже забыл. Комната всё ещё пребывала в беспорядке, который нужно было устранить, но, по крайней мере, не было неудобного трупа, от которого нужно было избавиться.

Около полуночи усталый учёный проснулся с осознанием того, что совершил одно из тех ритуальных убийств, о которых так долго сожалел. Но сейчас с этим ничего не поделаешь.

Расшифровка речи Принна оказалась нелёгкой задачей. Такие вещи, как программное обеспечение для распознавания голоса, представляли для старика пугающую перспективу, и он не осмелился нанять кого-то другого для расшифровки "Сарацинских Ритуалов". Поэтому он приступил к выполнению задачи сам, постоянно останавливаясь, записывая, нажимая на повторное воспроизведение, проверяя точность и так далее. Несмотря на интерес к этой теме, Пепперидж счёл расшифровку почти невыносимым наказанием. Но в конце концов он справился с ней и возрадовался. Затем он долго спал.

На следующий день он оценил свой прогресс. Ему удалось заполучить, в той или иной форме, три фундаментальных труда по древним знаниям: "Книгу Эйбона", "Безымянные Культы" и "Сарацинские Ритуалы". Это был тщательный процесс, но он был далёк от завершения. Оставалось ещё по крайней мере одна книга, которую Пепперидж должен был восстановить. Он обратился к работе фон Юнцта, будучи уверенным, что она подскажет нужное ему решение. Никто никогда не заявлял, что владеет останками Безумного Араба. Действительно, их и не должно существовать, если легенды правдиво повествовали о смерти старого отступника. Его биограф Ибн Халликан клялся, что, по словам перепуганных свидетелей, Абдул Альхазред был полностью поглощён каким-то невидимым демоном на виду у всех. Так что должен быть другой способ.

И он существовал. Пепперидж пойдёт к тому же источнику, из которого сам араб получил свои откровения. "Сарацинские Ритуалы" Принна рассказывали, как можно вызвать Воинство Экрона, этот рой пустынных джиннов, которые, как говорят, появляются в виде кашляющих насекомых, стрекочущей саранчи и жужжащих мух. Именно этому способу откровения ненавистная книга обязана своим оригинальным арабским названием "Аль-Азиф" — "Жужжание". В далёкой древности Охозия, царь Израиля, отправил гонцов в Экрон, один из городов филистимской пентады, чтобы найти оракула божества Экрона, могущественного Баал-Зебуба, Повелителя Мух только для того, чтобы быть проклятым за это пророком Илией. Столетия спустя Альхазред тоже искал запретного оракула, и он тоже в конце концов поддался смертельному проклятию. Что могло бы случиться с Эзрой Пеппериджем, если бы он тоже осмелился? Он решил склониться перед судьбой, которая открылась ему так же ясно, как если бы он расшифровал её по надписям на льняном саване Нефрен-Ка.

Всё встало на свои места, потому что вскоре Пепперидж узнал о готовящейся археологической экспедиции в Святую Землю, спонсируемой школой богословия Мискатоника. Для него практически не составило труда обеспечить себе место в команде. Скоро они сядут на самолёт до Тель-Авива, а затем отправятся в Ашдод, ещё один из великих филистимских городов. Экрон лежал к югу от всё ещё населённого города. Экрон, как и древний Гат, давным-давно обезлюдел, в отличие от Газы и Ашдода. Он располагался на кургане Хирбет эль-Муканна. Название Экрон можно было прочесть и как Аккарон, что доктор Пепперидж распознал как Ахерон, древний город магии и зла в Хайборийскую эру.

Он уже бывал в одной из таких экспедиций, поэтому его участие не казалось надуманным. Несмотря на старость, доктор Пепперидж смог засучить рукава и заняться настоящей работой в этом начинании, которое само по себе представляло интерес для него как для антиквара. Но никто не возражал, когда он сослался на усталость и попросил день отдыха. Сев за руль джипа и никому не сообщив о пункте назначения, он поехал по ухабистой дороге к Хирбет-эль-Муканну. В окрестностях больше ничего нельзя было увидеть, так что найти город оказалось нетрудно. Пара бедуинов вдалеке почти не обратили внимания на Пеппериджа, так что ему ничто не мешало. За исключением невежества. Он действительно не знал, что должно произойти дальше.

Около одиннадцати вечера старый учёный достал Библию и начал читать вслух историю Охозии и его обречённого посольства в Экрон к Баал-Зебубу. Как оказалось, это было всё, что требовалось. Постепенно ветер всколыхнул холодный ночной воздух и раздул пламя походного костра. Сквозь ветер Пепперидж услышал нарастающее жужжание. Звёзды над ним внезапно заслонила армия летающих насекомых. Среди них мерцали новые "звёзды" фиолетового света.

Библиотекарь, ставший археологом, почувствовал чьё-то Присутствие в центре вращающейся спирали. Он не слышал голоса, не видел формы, но не мог отказать своей интуиции. Как будто молясь невидимому богу (что, если подумать, было именно тем, что он делал), доктор Пепперидж озвучил своё заветное желание. Он искал секреты, которыми был наделён его предшественник Абдул Альхазред. Он был уверен, что его услышат, так как в противном случае его присутствие не вызвало бы тех явлений, которые он сейчас испытывал.

Он сразу же потерял сознание, слишком быстро, чтобы успеть подумать, не умирает ли он. Но вскоре он проснулся от сказочного ощущения полёта в космосе в качестве одного из воинов Экрона. Время превратилось в иллюзию. Или он страдал иллюзией безвременья. Казалось, он был свидетелем сцен древней и современной истории. Ему снилось, что он присутствовал при появлении неописуемых чудовищ из глубоководных тюрем. Он видел ужасные жертвоприношения, непристойные обряды крови и огня; извивающиеся фигуры на живых барельефах; подводных обитателей и целеустремлённых ракообразных размером с человека; мясистых личинок, выползающих из свежих могил, принимающих на себя грубые очертания людей. Пепперидж мельком увидел конических инопланетян, воюющих с другой расой существ, которые использовали пронзительный свист в качестве оружия. Он смотрел на огромные цитадели из высеченного льда, сквозь которые и вокруг которых странные существа со звёздами вместо голов роились, как пчёлы в улье. Он отшатнулся от лица Того, кто был одновременно ключом и стражем Врат. И он видел ещё много неописуемых вещей.

Наконец перегруженный мозг доктора Пеппериджа вернулся к бодрствующему сознанию. Его бедная голова раскалывалась, как от безжалостного солнечного света снаружи, так и от пугающего знания в его голове. Он открыл воспалённые глаза, когда незнакомые руки помогли ему подняться на ноги. Члены Мискатоникской экспедиции были встревожены длительным отсутствием библиотекаря и отправились на его поиски. По следам его джипа было легко проследить, куда отправился Пепперидж. Но что могло занять у них так много времени? Судя по огромной массе новых знаний, которыми Пепперидж располагал, он считал, что, должно быть, находился "далеко" (в теле или вне тела, он не мог сказать) больше месяца, подобно Моисею на вершине Синая, получающему слова Божьи в течение сорока дней. Но когда его нашли, спасатели сообщили библиотекарю, что прошло меньше двадцати четырёх часов с тех пор, как он покинул лагерь. Теперь он знал, что чувствовал Скрудж рождественским утром. Духи сделали всё это за одну ночь.

Вернувшись в лагерь, остальные члены команды настояли, чтобы Пепперидж вылетел ранним рейсом обратно в Штаты. Очевидно, старый учёный был не так энергичен, как они все думали. Он быстро согласился и собрал свои вещи.

В самолёте домой он обдумывал свой следующий шаг. Он читал книгу Альхазреда, поэтому то, что он увидел в своих поисках во сне, в принципе не было для него чем-то новым, и этот опыт ни в коем случае не был таким ошеломляющим, каким он являлся для "безумного" араба, который не мог не повредиться умом после грозы откровений, которые на него обрушились.

Доктор Пепперидж понимал, что нечего даже и надеяться восстановить подлинный текст легендарного "Некрономикона" Альхазреда, вплоть до выразительной и поэтической формулировки. Он никогда не запоминал сотни страниц книги наизусть, да в этом и не было необходимости. Несколько отрывков он, вероятно, знал буквально. Его видение в пустыне открыло ему не текст Альхазреда, а лишь более или менее похожую информацию. В ближайшие месяцы, если не годы, его задачей будет составить новый сборник откровений, полученных им и его предшественником, так сказать, "Нео-Некрономикон". Но предназначение книги останется тем же самым.

Доктору Пеппериджу потребовалось больше времени, чем он предполагал, чтобы закончить свою новую версию "Аль-Азифа". Он напечатал текст и переплёл книгу. Затем он отнёс свои труды в библиотеку Хоуга в качестве первого вклада, из которого могла бы вырасти новая Специальная Коллекция. Однако во время пожара погибли ещё многие книги, которые Пепперидж пока не знал, как восстановить. Но ему удалось раздобыть до сих пор не внесённые в каталог копии нескольких из них: "Чёрную сутру Ли-По", "Книгу Иода" Джейкоба Франка (известную некоторым как "Чёрный Зоар") и мощную "Горл Ниграал" Рудольфа Йерглера.

Правда, его долгая работа по дому могла бы продлиться ещё дольше, но Эзра Пепперидж был физически и эмоционально истощён. Наконец он позволил себе расслабиться в надежде, что эти новые приобретения вместе разожгут то кольцо эктоплазменного огня, которое должно вновь защитить сообщество и его университет от гнусных нападений. Публичного доступа к Коллекции вообще не будет, и исследователям даже не должно быть позволено знать о ней. Мискатоникский университет не станет о них говорить. Книги теперь будут служить исключительно защитным талисманом.

Неприятности начались с тревожного звонка директора библиотеки:

— Эзра, сколько экземпляров этих сумасшедших книг ты заказал? И кто, чёрт возьми, заплатил типографии? Для распространения?

— Притормози, Малкольм, — удивился Пепперидж. Я не знаю, из-за чего ты расстроен. Что произошло?

Его лицо побелело, когда Директор сообщил ему эту новость. Специальная Коллекция Мискатоника была широко известна среди университетских библиотекарей, которые давно научились отклонять межбиблиотечные запросы на эти названия. Этим утром сотрудники Хоуга были завалены звонками от коллег из других кампусов по всей Америке и из нескольких других стран. Внезапно и необъяснимо каждое из этих заведений обнаружило на своих полках совершенно новые экземпляры "Некрономикона", "Тайн Червя" и остальных печально известных книг. Никто из них не знал, что содержимого этих трудов следует остерегаться; всем не хватало опыта Мискатоникского университета с Уэйтли, Маршами и Уэйтами. Но они хотели знать, что за шутку сыграли с ними и как это было сделано. Прошла неделя или около того, прежде чем кто-либо из этих колледжей понял, что они не единственные получатели этих якобы редких книг.

Пепперидж мог бы рассказать им всё, что знал, и всё равно не смог бы объяснить эту загадку. Он был так же сбит с толку, как и все остальные. Но тайна стала только глубже, когда изучение компьютерных картотечных каталогов и описей книжных магазинов по всему миру показало, что огромное количество книг каким-то образом исчезло со всех полок. Если воры вышли на дело, то почему никого из них не поймали? Ещё более странным было то, что общее количество записей в документах не соответствовало фактическим запасам. Никто не мог назвать или вспомнить ни одной недостающей книги! Никто из библиотекарей и книготорговцев не слышал о Библии, произведениях Шекспира, Гомера, Данте, Ингерсолла, Эйнштейна или других подобных писателей.

Положив трубку, доктор Пепперидж увидел, что у его двери стоит посетитель. Всё ещё пребывая в шоке, библиотекарь рассеянно открыл дверь и впустил незнакомца внутрь. Они оба сели, и Пепперидж покачал головой, чтобы собраться с мыслями.

— Я… мне жаль, что я так отвлёкся! Э-э, что я могу для вас сделать? Вы здесь учитесь? Я не думаю, что видел вас раньше.

Он бы запомнил его, если бы когда-нибудь увидел, потому что высокий, довольно тощий мужчина был особенно эффектен. Он был неопределённого возраста и этнической принадлежности, вероятно, африканец или южно-индиец. Но черты лица были точёными, ноздри не раздувались, как если бы мужчина был выходцем из Африки или Австралии. В его голосе не чувствовалось особого акцента. Он был совершенно лысым и одет в угольно-чёрное, как будто на нём был костюм, а не повседневная одежда. Пепперидж понял, что изучает гостя более пристально, чем позволяют вежливые манеры.

— Если вы говорили мне своё имя, боюсь, я уже забыл его! Простите старика.

— Вы не такой старый, как я, — заявил посетитель. — Не совсем. Моё имя старинное, вышедшее из моды. Лэтроп Най. Вы уверены, что хотя бы не слышали обо мне?

— Подождите, что-то припоминаю… Я думаю, что слышал… Глаза Пеппериджа расширились.

— Конечно, вы не можете быть тем человеком, который…

— Сжёг библиотеку дотла? Я признаю, что это так, мистер Пепперидж.

— Почему вы не под стражей в полиции, мистер Най? У меня сложилось впечатление, что они вас задержали.

— У них не было улик против меня. И я не признался им в поджоге, как признаюсь вам. В любом случае, я подумал, что должен зайти и объяснить, что произошло. Видите ли, я знал, что так и будет. Мистер Пепперидж, названия этих книг вам о чём-нибудь говорят? "Илиада", Библия, "Божественная комедия"? Нет? Никогда о них не слышали? Не могу сказать, что я удивлён.

— Мистер Най, вы можете думать, что вы мне что-то объясняете, но я в ещё большем замешательстве, чем когда-либо. Не перейдёте ли вы к делу, предполагая, что в этом есть смысл?

Короткий смешок предшествовал ответу чернокожего, который стал ещё одним вопросом.

— Вы случайно не помните сон, который приснился вам пару лет назад? Вы разговаривали с фигурой, закутанной в жёлтый шёлк.

— Да! Но… я никогда никому не рассказывал об этом сне! Как?..

— Дело в том, добрый мой человек, что тот, с кем вы говорили, с кем вы торговались, был я сам. Я знаю, что выгляжу по-другому.

— Значит, вы хотите сказать, что это был не сон? — удивился Пепперидж.

— Не сон, это верно. Теперь я расскажу вам, что это было. Давайте назовём это собеседованием, переговорами. Речь шла о потере ваших специальных книг, специальных книг Библиотеки. Насколько я помню, вы были сильно расстроены.

— Да. Странные вещи, опасные вещи, происходили здесь в течение многих лет. Я думал, что без этих книг всё, скорее всего, станет намного хуже.

— Итак, вы хотели заменить их, и вы знали, что это будет непростая задача. Вы всё объяснили, пока мы разговаривали. И я предложил свою помощь. Именно я. Я скормил вам ваши первоначальные идеи, как только мы договорились об условиях.

— Условиях? Каких условиях? О чём вы говорите, мистер Най?

— Я думаю, вы всё забыли. Это прекрасно; вы должны были забыть. Я знал, что вы это сделаете, и решил заскочить к вам и напомнить о нашей сделке.

— Я должен вам мою, э-э, мою, э-э, душу?

— Ничего подобного, — с удивлением ответил гость. — Это была скорее сделка в натуральной форме. Видите ли, за каждую восстановленную вами книгу, за каждое название, классическое произведение мысли или искусства, как вы, библиотекари, их называете, исчезало с полок и из памяти людей. Они больше не будут предлагать свою мудрость человечеству. Эффекты, я уверен, будут интересными. Но не волнуйтесь, эти старые потрёпанные книги были заменены теми, которые вы так упорно выслеживали. Сейчас они повсюду, и любой желающий может проконсультироваться с ними. Так много уже сделано! И скоро вы увидите результаты. Молодец, добрый и верный слуга!

Перевод: Алексей Черепанов, октябрь, 2022 г.

Дональд Тайсон

ИСТОРИЯ КИНОЛОГА

Donald Tyson — The Dog Handler's Tale(2014)

Рассказ из цикла "Мифы Ктулху. Свободные продолжения". Джек Хоббс был участником экспедиции Мискатоникского университета в Антарктиду, и он стал свидетелем нападения оживших Старцев на лагерь профессора Лейка. Хоббсу удалось спастись, но ненадолго… (Рассказ является дополнением к "Хребтам Безумия" Г. Ф. Лавкрафта).

1

Всё началось с того, что я нашёл те забавные камни в форме звёзд. До тех пор всё шло гладко, как говаривала моя хозяйка, упокой её Господь. Единственный несчастный случай произошёл на торосе, когда мы потеряли двух собак, но это была естественная проблема, не похожая на то, что случилось позднее.

Но я вижу, что забегаю вперёд. Я никогда не умел хорошо рассказывать истории. Позвольте мне начать с самого начала.

Меня зовут Джек Хоббс. Я родился и вырос недалеко от Лондона, но последние четырнадцать лет живу в Аркхэме, штат Массачусетс, работаю в Мискатоникском университете. Числюсь я там как плотник, но я также чиню проводку, прочищаю канализацию, когда она засоряется, ремонтирую автомобили и делаю практически всё, что необходимо для бесперебойной работы университета.

Когда весной 1930 года распространился слух, что профессор Дайер, профессор Пэбоди и некоторые другие планируют эту университетскую экспедицию в Антарктиду и ищут добровольцев, я записался к ним в качестве помощника. Я могу выполнять любую работу, но Дайер назначил меня одним из кинологов, потому что я сказал, что раньше занимался собаками в Англии. Мне нравятся все виды собак — большие, маленькие, свирепые, ручные — и почти все собаки любят меня.

Примерно за четыре месяца до того, как мы покинули бостонскую гавань на борту двух старых, деревянных китобойных судов, переименованных в "Аркхэм" и "Мискатоник", университет купил пятьдесят пять ездовых собак на Аляске. Они прибыли поездом с западного побережья, в основном это были аляскинские маламуты и хаски, и несколько смешанных пород. Все они были хорошими собаками, и их уже научили тянуть сани, так что всё, что нам, кинологам, нужно было сделать, это разделить их на команды и заставить работать вместе. У нас в распоряжении было целое лето для подготовки, так что мы довольно хорошо научили собак терпеть друг друга.

Но вы, возможно, кое-чего не знаете о ездовых собаках. Они не совсем похожи на собак, которых вы держите в качестве домашних питомцев. В них всё ещё осталось много от волков, и это дикие звери, которые убьют друг друга, если среди них не будет порядка как в волчьей стае.

Я прекрасно провёл время, тренируя своих собак. Они были лучшими из всех, потому что я вроде как добрался туда первым, когда их выгрузили с поезда на Северном вокзале, и я выбрал семь собак для своей команды. Лучший из них — мой ведущий пёс Сержант, громадный маламут с белой маской и широкой чёрной полосой на верхней части морды. Маленькая хаски, сука по имени Рядовая, — почти такая же хорошая ведущая собака, но далеко не такая сильная.

Все собаки в моей команде имеют военные клички. Вы можете назвать это глупостью, но я использовал такие смешные клички, чтобы выделить свою команду среди других собак. Основная команда — Сержант во главе, Рядовая за ним, затем Капрал, Генерал, Полковник, Бригадир и Майор. Я знаю, что воинские звания идут в другом порядке, но именно так мои собаки тянут сани лучше всего.

О путешествии из Массачусетса в Антарктиду писать особо нечего. Все собаки были собраны на барке "Мискатоник", а большая часть другого груза для экспедиции, такого как буровые установки, отправилась в трюм брига "Аркхэм". Естественно, я и другие кинологи находились рядом со своими собаками. Мы покинули бостонскую гавань второго сентября, чтобы добраться до пролива Мак-Мердо в тёплую погоду (я должен упомянуть для тех, кто, возможно, не знает, что, когда в Новой Англии зима, здесь, в Антарктиде, лето).

Каким прекрасным было утро, когда мы подняли трап и отчалили от Длинной пристани! Мэр и его жена присутствовали там, чтобы проводить нас, вместе с личным помощником конгрессмена Уильяма Дж. Грэнфилда. Студенты университета приехали на поезде с марширующим оркестром. Я до сих пор слышу звуки тромбонов и барабанов, а также возгласы хора, которые перекрывали грохот наших паровых двигателей.

Мы использовали их только для того, чтобы отплыть подальше от доков и переполненного входа в гавань. Как только мы миновали Олений остров, экипажи обоих кораблей подняли паруса, и двигатели были выключены, чтобы сэкономить уголь. Ветры благоприятствовали нам на протяжении всего пути вдоль Атлантического побережья. Какое-то время меня укачивало, но мне стало лучше, когда мы прошли через Панамский канал в Тихий океан.

Собаки справились лучше меня, хотя в течение первой недели или около того некоторые беспокоились из-за качки и отказывались есть. Мы кормили собак в основном мясом, чтобы они были сильными: вяленой говядиной, солониной и консервированным лососем — источником рыбьего жира. По правде говоря, собаки ели лучше, чем мы, кинологи, но я никогда не жалел для них еды, потому что знал, что они понадобятся нам в хорошей форме, когда мы выйдем на лёд.

Мы провели большую часть нашего корабельного времени в переполненном трюме "Мискатоника" с собаками, я, Зак Ивенс, Стью Зулински, Билл Муни и юный Генри Лейк, сын профессора Лейка, которому было всего семнадцать лет — ему исполнилось восемнадцать к югу от ледника Бирдмор, и мы шутили, что у него ещё не было бороды, чтобы побриться, да упокоится он с миром. Огромные дубовые балки, установленные в трюме для защиты бортов корабля от пакового льда, оставляли нам очень мало места; нам пришлось повесить гамаки среди собачьих клеток.

Мы все создали свои собственные команды и тренировали их в Аркхэме, используя сани с колёсами, чтобы кататься по пыльным летним дорогам, но, можно сказать, для страховки имелись и другие собаки на случай, если одна из команды заболеет, или станет хромой, или будет разорвана в драке так сильно, что не сможет работать.

Было ещё много драк, хотя к этому времени каждая собака знала своё место в упряжке. Сержант сам распределил роли для других собак. Он был лучшим псом, и когда он скалил зубы и издавал своё грозное рычание, другие собаки не обращали на него внимания, но нам, кинологам, всё равно приходилось быть начеку. Эти собаки были только наполовину домашними, и иногда в них проявлялся сильный волк.

Их нужно было регулярно тренировать на палубе корабля каждый день, иначе они сошли бы с ума в этом тёмном трюме. Вот тогда и случались драки — когда мы вытаскивали собак из клеток и давали им размять лапы. У меня есть неприятный шрам на тыльной стороне левой руки, как напоминание о том, что нельзя быть беспечным. Сейчас она почти зажила, просто кривая белая линия на моей коже.

Я был счастлив, когда ветер над Тихим океаном стал холодным, и мы увидели первый айсберг. Это был большой плоский стол изо льда. Моё тело создано для зимы — я не выношу жару июля и августа. Сейчас я бы отдал всё за частичку того тепла! Иногда я даже не могу вспомнить, на что похож летний день.

Тот первый вид на Большой Барьер, который открылся нам, когда мы подплывали к заливу Мак-Мердо, почти оправдывает всё, что произошло позже. Это было зрелище, за которое стоило умереть, и это правда. Полуденное солнце стояло низко в безоблачном небе за нашими спинами, и барьер, все двести футов в высоту, необычно сиял синим, зелёным и розовым цветами. Таких оттенков вы никогда не увидите в Массачусетсе, даже в середине зимы.

Лёд был весь прозрачный, так что солнечный свет, казалось, проникал в него глубоко и освещал изнутри. Лёд светился в основном бледно-голубым, а прозрачная вода холодного моря отливала зелёным оттенком; небо было ясным, тёмно-синим, без единого облачка. Я мог видеть птиц, парящих над возвышающимся льдом, таких маленьких, что они были похожи на пятнышки сажи, которые вылетали из трубы, когда работал паровой двигатель.

На горизонте возвышалась огромная гора, похожая на большой тёмный конус. Я спросил капитана Торфиннссена, как называется эта гора, и он сказал, что это Эребус. Из его верхушки поднимался шлейф чёрного дыма. Это вулкан, если вы можете в это поверить — вулкан среди всего этого льда. На заднем плане виднелась ещё одна большая гора, которую Торфиннссен назвал Террор. Хорошее название для горы, но, на мой взгляд, она и близко не так впечатляет, как Эребус, даже если она выше.

Собаки чувствовали запах земли. Вы бы слышали, как они лаяли, чтобы выбраться из этого трюма. Мы, кинологи, не меньше других стремились ступить на сушу, или, точнее, на лёд, потому что почвы видно не было, кроме нескольких скальных выступов. Руководитель экспедиции, профессор Уильям Дайер, не терял времени даром. Он провёл совещание с Дугласом, капитаном "Аркхэма", и вместе с Торфиннссеном они разработали план, как доставить всех собак, машины, еду и другие припасы с кораблей на лёд.

Сначала они выгрузили всё на остров Росса и провели инвентаризацию того, насколько хорошо буровые установки, самолёты и собаки перенесли это путешествие. Когда все люди и оборудование были выгружены, начался их подъём на вершину Большого Барьера.

Морякам-янки нет равных в транспортировке грузов, даже если это говорит англичанин. Они выполняли работу с помощью канатов и шкивов, и было почти волшебством видеть, как ящик за ящиком поднимаются на вершину этой светящейся зелёным скалы. Собаки выли в своих упряжках, как проклятые души, когда они висели на высоте около двухсот футов, все четыре лапы болтались и брыкались в замёрзшем воздухе, но мы не потеряли ни одной собаки.

Самой большой проблемой стали детали для пяти самолётов, которые нужно было собрать вместе, как только они окажутся на вершине Барьера. Некоторые из них, например двигатели, весили тонны. Без самолётов мы никогда не смогли бы так быстро продвинуться далеко на юг — собачьи упряжки предназначались для того, что можно назвать местным транспортом, но именно самолёты перевозили нас из лагеря в лагерь.

Обустройством Барьерного Лагеря, как его стали называть, могла бы гордиться даже армия. Механики собрали эти самолёты так аккуратно, что вы бы никогда не узнали, что их когда-либо разбирали на части. Это были огромные штуковины, каждая с четырьмя огромными двигателями и стойками выше человеческого роста.

Они были оснащены специальными нагревателями, чтобы двигатели и топливопроводы не замерзали. Как сказал мне профессор Пэбоди, было важнее уберечь двигатели от замерзания, чем уберечь от этого членов экспедиции. Он всегда шутил, пытаясь поднять нам настроение, но даже не улыбнулся, когда сказал это. Мне жаль, что я никогда больше его не увижу, он был хорошим человеком.

Я нашёл время отойти немного в сторону от лагеря и осмотреться. На востоке и западе, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме льда, да кое-где виднелось несколько чёрных скальных хребтов, а вдалеке на юге возвышались горы, которые нам предстояло пересечь, чтобы добраться до внутренней части континента.

Ветер пробирал меня до костей. Дело было не в холоде — температура была не ниже двадцати градусов или около того, и все мы были одеты в эскимосские костюмы, сделанные из тюленьих шкур, — дело было в том, откуда взялся ветер и какие пространства он пересёк, чтобы добраться до нас. Ни дерева, ни растения, ни травинки, ни клочка мха, ничего, кроме льда и нескольких крошечных кусочков камня, которые выглядели так, как будто они тонули во льду.

И не думайте, что лёд был таким же, как на поверхности замёрзшего озера в Аркхэме. Ничего подобного — лёд был весь изломан, скошен и повален. Некоторые участки занесло снегом, и они казались достаточно плоскими, чтобы по ним могли ехать сани, даже если они имели коварные пустоты внизу, но некоторые участки были настолько неровными, что всё, что мы могли сделать, это перетащить стальные полозья саней вручную, помогая собакам.

Мы держали их в упряжке и тренировались в тот первый день, чтобы привести собак в форму после долгого морского путешествия. Как им нравилось тащиться по этому льду! Им было всё равно, что это Антарктида, они знали только, что снова могут свободно бегать, и они постоянно делали это.

Когда я впервые запряг Сержанта, он был так взволнован и счастлив, что всё его тело сотрясалось. Он повернул ко мне свои карие глаза в знак благодарности и издал долгий вой, которого было достаточно, чтобы у вас кровь застыла в жилах, и все остальные собаки подхватили этот вой, так что они зазвучали как стая волков. Может быть, это было по-детски с нашей стороны, но мы, кинологи, сами издавали крики и вопли; мы были так рады сойти с этого корабля.

Большая часть экспедиции установила палатки на вершине Барьера, а суда с их командами матросов встали на якорь. У профессора Лейка, преподававшего биологию в Мискатоникском университете, в лагере была установлена радиостанция, и такие же имелись на каждом самолёте. На "Аркхэме" с грот-мачты свисала огромная антенна, достаточно большая, чтобы посылать сообщения обратно в университет. Таким образом, экспедиция никогда не теряла контакта с Новой Англией, хотя это и принесло нам мало пользы, когда начались неприятности.

2

Поначалу всё шло хорошо и гладко. Это должно было заставить меня нервничать, но я позволил всем этим экспертам убаюкать себя их самодовольством. Почти все участники этой экспедиции являлись экспертами. Большинство аспирантов могли летать на самолётах и работать с радиостанциями. Механики следили за самолётами и буровыми установками, чтобы те работали как швейцарские часы. Собаки вели себя смирно и не болели. Я должен был понять, что всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но я хотел, чтобы экспедиция прошла спокойно, поэтому я не прислушивался к тому тихому шёпоту предупреждения в глубине моего сознания, который советовал мне быть осторожным.

Двадцать первого ноября мы погрузили в четыре больших самолёта сорок пять собак, четверо из пяти саней, буры, ящики с динамитом, палатки и другие припасы, и полетели на юг на расстояние около семисот миль. Мы разместили один самолёт и одну собачью упряжку в Барьерном Лагере для экстренного использования, руководствуясь старым принципом, что держать все яйца в одной корзине — значит искушать судьбу.

Муни остался там со своей командой собак. В то время я жалел его, но теперь я хотел бы поменяться с ним местами… нет, это неправда, я бы никому не пожелал такой судьбы, что ожидала меня. Муни — хороший человек, он заслужил спасения. Только я бы хотел, чтобы на его месте оказался юный Генри Лейк, потому что у него вся жизнь была впереди.

Профессор Дайер начал обустраивать Южный лагерь. Даже тогда мы все могли видеть, что между Дайером и профессором Лейком собирались грозовые тучи. Дайер, возможно, и являлся официальным руководителем экспедиции, но Лейк хотел идти своим путём и не желал, чтобы ему указывали, что делать. Они не часто общались между собой даже когда мы достигли Антарктиды.

Я лично считаю, что Дайер был неподходящим человеком для руководства экспедицией. У него имелись знания, чтобы руководить, это правда, но у него не хватало воли отступить, когда кто-то оспаривал его приказы. Он всегда говорил своим тихим голосом: "Хорошо, хорошо, давайте соберёмся с мыслями и тогда всё решим". Такой руководитель может пригодиться в университете, но не в Антарктиде.

В самолётах не было места для обычных кресел, поэтому мы сидели на скамейках вдоль бортов, а груз был сложен под сетками везде, где для него нашлось место. Было забавно наблюдать за молодым Лейком и его отцом, сидящими бок о бок, когда мы летели над этими бесконечными милями битого льда и зазубренных выступов чёрных скал. Они вели себя так, как будто едва знали друг друга, они были такими официальными и вежливыми, как будто познакомились всего неделю назад. Лейк не хотел проявлять благосклонность к своему сыну, а юный Генри не хотел выглядеть так, будто просит о каких-то одолжениях, поэтому они просто кивали и бормотали друг другу, отводя глаза.

Погода была хорошей. Мы разбили постоянный лагерь к югу от ледника Бирдмор, недалеко от горы Нансена. В те первые дни было много веселья. В середине декабря профессор Пэбоди, который являлся не только инженером, но и альпинистом-любителем, поднялся на гору Нансена с двумя аспирантами, Гедни и Кэрроллом, и водрузил на её вершине американский флаг.

Несколько недель спустя профессор Дайер, который прилетел из Барьерного лагеря на самолёте с некоторыми припасами, решил взять два самолёта и пролететь над Южным полюсом. Лейк, Пэбоди и все семь аспирантов отправились вместе с Дайером. Я не полетел с ними, потому что меня не звали. Слава и почёт — для лидеров, а не для плотников, которые работают с ездовыми собаками. Однако молодой Генри Лейк тоже отправился в полёт. Дайер придумал какую-то причину, по которой он должен быть в самолёте, и профессор Лейк не возражал против этого, но было видно, что ему стало не по себе. Я думаю, что со своей стороны Генри был бы счастлив остаться с собаками, но он не имел права голоса в этом вопросе.

Всё это время профессор Лейк пребывал в восторге от найденных им окаменелостей, когда он использовал свои нагреватели, чтобы растопить лёд, а установки Пэбоди — для бурения горных пород под ним. Лейк смог исследовать только несколько мест, где скала выступала пиками у поверхности; лёд был слишком толстым, чтобы просверлить его до самого дна. Тем не менее, Лейк обнаружил некоторые вещи, от которых у него волосы встали дыбом. Я признаю, что это было нетрудно сделать — если вы видели фотографии профессора Лейка, вы знаете, что его волосы стоят почти вертикально даже после того, как их расчесали, — но вы понимаете, что я имею в виду.

Профессора держали нас в напряжении, заставляя бегать туда-сюда с образцами окаменелостей папоротников и забавных маленьких моллюсков. Я привёз с собой плоские камни, из-за которых Лейк завёлся и захотел двигаться на запад, а не на восток, как планировал Дайер. Камень был разорван на куски взрывом динамита, но Лейк собрал его воедино, как головоломку. Тогда я не знал, почему его так обеспокоил этот камень — это были просто какие-то линии, похожие на отметины, если пальмовый лист вдавить в грязь. Профессор Дайер тоже не придал этому большого значения, но Лейк чуть с ума не сошёл от волнения.

Лейк начал перемещать наши сани всё дальше и дальше на северо-запад в течение всей середины января. Он был похож на дикаря и не слушал слов предостережения. Ездить по такому снегу было опасно. Лёд под ним имел широкие трещины, которые профессор Пэбоди назвал расщелинами, уходящими вниз на бесконечную глубину, но снег заносило ветром, который дул каждый день, так что мы не могли определить, где эти расщелины, пока не оказывались над ними и не слышали, как снег начинает хрустеть и проваливаться под ногами.

Забавно, однако, что, когда произошёл несчастный случай, причиной его была не трещина, а один из тех гребней, где лёд выталкивается вверх. Мы с Генри Лейком мчались из лагеря туда, где Пэбоди и двое студентов вырыли в скале яму. Они хотели поскорее собрать окаменелости, чтобы мы все могли двигаться дальше, поэтому всё происходило в спешке. Я должен был предвидеть несчастный случай. Генри был всего лишь юношей, и его не следует привлекать к ответственности за случившееся.

Он пытался опередить мои сани, преодолевая неровные участки льда, наклонённые как горки. У меня хватило ума объехать это место стороной, и я подумал, что он поступил так же. Генри не смог бы победить Сержанта и других моих собак в честной гонке, и он это знал. Так вот, он взлетел на огромную плиту льда размером с половину футбольного поля и не увидел, что на другой её стороне обрыв.

Его сани перевалились через край. Юный Генри выпрыгнул из них в последний момент. Две собаки сильно пострадали при падении на острые края льда внизу. Одна умерла примерно через десять минут, но мне пришлось перерезать горло другой, милой голубоглазой хаски, чтобы избавить её от страданий. Генри не мог этого сделать — он начал лить слёзы, и они примерзали к его щекам и ресницам на ветру, так что он ничего не видел.

Мы смогли добраться до места раскопок с его пятью оставшимися собаками, но это было неприятное дело. Оглядываясь назад, я вижу в этом предзнаменование того, что должно было произойти, но в то время я не беспокоился о будущем, а думал лишь о том, соберётся ли Генри с духом и выполнит ли свой долг как мужчина. Когда ты участвуешь в такой экспедиции, как эта, нет такого понятия, как бросить её на середине — ты должен довести дело до конца, несмотря ни на что.

Профессор Дайер и профессор Лейк почти ничего не сказали о потере двух собак. Я предполагаю, что они ожидали потерь, и именно поэтому они взяли с собой запасных животных. Когда мы с Генри вернулись в лагерь, они спорили о том, куда направиться дальше — на восток или на запад. Дайер хотел ехать на восток, но Лейк и слышать об этом не хотел. Он потребовал, чтобы самолёты были направлены на запад, в ту часть Антарктиды, которая ещё не нанесена на карту и не исследована. Лейк утверждал, что окаменелости вели его на запад и что он должен был идти по их следу.

Профессор Лейк проявлял железную волю, когда чего-то хотел. Дайер не мог противостоять ему. Они спорили несколько часов, но в конце концов было решено, что Лейк направит четыре самолёта на запад с буровыми машинами и большей частью собак и людей. Лейк попросил Дайера отправиться с ним, потому что Дайер был геологом, но тот отказался. Мы все видели, что его чувства были задеты. Он решил остаться в Южном лагере с профессором Пэбоди и пятью мужчинами. Одним из них был Зулински — Дайер хотел взять с собой собачьи упряжки на случай, если он будет отрезан от самолётов из-за погоды или механических проблем.

Мы покинули Южный лагерь и полетели на запад над горами двадцать второго января. Лейк был в приподнятом настроении. Он добился своего и верил, что мы найдём окаменелости, которые сделают нас всех знаменитыми на всю жизнь. Может быть, он был прав, но я никогда об этом не узнаю. Это был последний раз, когда я видел профессора Дайера и остальных.

3

После нескольких часов в воздухе мы приземлились, чтобы Лейк мог провести бурение и взрывные работы для получения образцов. Мы нашли ещё несколько тех странных окаменелостей, похожих на пальмовые листья, которые так взволновали профессора Лейка. Примерно через восемь часов мы снова взлетели. Не было никаких причин останавливаться и разбивать лагерь — солнце стояло над горизонтом весь день и всю ночь. Оно никогда не поднималось очень высоко в небо и не заходило совсем, если только не оказывалось за соседней горой. Небо никогда не темнело.

Это было забавно — пытаться заснуть, когда не было ночи. Я обнаружил, что бодрствую двадцать, двадцать два, иногда более двадцати четырёх часов подряд, а затем сплю десять или одиннадцать. Я всё время чувствовал себя уставшим. Все остальные тоже. Мы действовали друг другу на нервы и перестали разговаривать, за исключением тех случаев, когда нам нужно было что-то сказать.

Пролетев ещё около семи часов, мы увидели огромный горный хребет, не отмеченный ни на одной карте. Мы никогда раньше не видели таких гор. Никто не видел. Говорят, Гималаи — самые высокие горы в мире, но теперь я знаю, что это не так.

Один Господь знает, что мог бы сделать профессор Лейк, если бы судьба не вмешалась в происходящее. Он поговорил с аспирантом Данфортом, который летел на нашем самолёте. Они склонили головы друг к другу — никто из нас, сидевших сзади, не мог слышать, что они говорили, но я думаю, что Лейк пытался убедить Данфорта перелететь через эти горы. Это было бы безумием. Зазубренные чёрные пики были похожи на отвесную каменную ограду до самого неба. Они были так высоки, что на них не лежал снег. Но, как я уже сказал, судьба приложила к этому руку.

В самолёте, которым управлял аспирант Моултон, забарахлил двигатель, и он решил приземлиться для ремонта. Он сел на плоское пространство льда и снега прямо у подножия гор. Поэтому и Лейк решил разбить там лагерь. Мы установили палатки и соорудили временный снежный загон для собак.

Ветер разбушевался. Я никогда в жизни не чувствовал такого холода. Если на десять секунд убрать шарф с лица, то нос и щёки замерзали, вот как было холодно. У нас имелись защитные очки, но они постоянно запотевали и покрывались льдом, так что мы с трудом могли видеть во время работы.

Ветер издавал какой-то странный свистящий звук, который собакам совсем не нравился. Мой вожак, Сержант, привык стоять, повернув голову по ветру, навострив уши, сузив глаза и растянув губы, обнажая зубы в подобии рычания. Когда я подходил поговорить с ним и погладить, чтобы утешить, он скулил и смотрел на меня как бы извиняясь, виляя своим пушистым хвостом, как шваброй для пыли, но, когда я возвращался к работе, он снова начинал рычать.

Звук ветра был жутким. Мы с Генри Лейком не раз переглядывались, слушая ветер, но между собой это не обсуждали. От разговоров о подобных вещах не было ничего хорошего. Обычный ветер. Мы не могли остановить его, поэтому притворялись, что не слышим.

Ветер гнал снег горизонтально по равнине, так что временами мы не могли видеть дальше дюжины ярдов. Мы держались поближе к самолётам и палаткам. Лейк понял, что палатки никогда не выдержат сами по себе, и приказал нам построить из снежных блоков баррикады, чтобы они служили защитой от ветра. Мы разместили их с наветренной стороны палаток и перед самолётами, которые стояли против ветра и были привязаны десятками стальных якорных канатов, вбитых длинными стальными колышками в лёд.

Лейк беспокоился, как невеста в день своей свадьбы. Он не мог дождаться, пока мы закончим строительство лагеря, и отправил команду людей и одну из буровых установок на скальную гряду, которую он обнаружил почти непокрытой снегом недалеко от лагеря. Через некоторое время ветер начал немного стихать, и это облегчило работу, но дуть он не переставал. Он всегда был здесь, свистел с гор, что бы мы ни делали, куда бы ни шли. Спасения не было.

Я как раз закончил кормить своих собак, когда Гедни принёс известие, что буровая бригада под его руководством нашла пещеру. Они просверлили отверстие в скале и установили заряд динамита, и взрыв открыл проход в пещеру. Мы бросили свои дела и побежали смотреть.

Дыра была ненамного больше дверного проёма, но в неё было достаточно легко пролезть. Она открывалась в пещеру с достаточно высоким потолком, чтобы под ним можно было стоять. А в темноте мы разглядели столбы из рифлёного камня, похожие на колонны, которые можно увидеть в церкви, только более грубые.

Я пробрался в пещеру вслед за остальными. У Лейка был электрический фонарик, и он использовал его, чтобы осмотреть стены. Насколько я мог судить, этой пещере не было конца. Я слышал, как Лейк сказал Гедни, что это известняковая пещера и что она возникла под воздействием воды. Если так, то вода давно ушла, потому что там, внизу, было сухо.

Вся поверхность пола пещеры была покрыта рыхлыми раковинами и костями, таким толстым слоем, что невозможно было ходить по ним без хруста. Кости перекатывались и скользили под моими ногами при каждом шаге и издавали какой-то скрежещущий звук, когда тёрлись друг о друга. Воздух был наполнен хрустом, потому что около дюжины мужчин решили осмотреться. Их ботинки подняли белую пыль, которая застряла у меня в горле.

Лейк сказал Гедни, что пещера, должно быть, когда-то была открытой, и в ней жили существа, от которых остались эти кости, но затем пещеру завалило, и она оказалась скрытой от внешнего мира по меньшей мере на тридцать миллионов лет. Я думаю, Лейк знал, что я тоже его слышу. Он как бы смотрел на меня, пока говорил, и в уголках его губ играла лёгкая улыбка. Похоже, он не возражал против того, что я подслушивал.

Я никогда раньше не был в такой пещере. Пещеры в Новой Англии маленькие. Цвета известняковых колонн — Лейк называл их "сталагмитами" — были чем-то чудесным: голубые, зелёные и розово-красные. Я не знаю, как возникли эти цвета, может быть, из-за каких-то веществ в воде, которая создала эту пещеру. Я был рад выбраться оттуда, как бы интересно всё это ни было, потому что треск костей напоминал мне скрежет зубов, и ещё там был странный запах, от которого у меня сводило живот.

Когда я возвращался в собачий загон, мой пёс Генерал цапнул меня за руку, когда я попытался погладить его по голове. Он попятился, опустив уши и оскалив зубы, и зарычал на меня. Сержант достаточно быстро разобрался с ним, несколько раз гавкнув и щёлкнув зубами, но даже Сержант отшатнулся от меня, когда я позвал его подойти поближе, поэтому после нескольких попыток успокоить их я просто оставил их в покое, решив, что полёт на самолёте расшатал их нервы.

Когда Лейк делал свои открытия в пещере, он отправил студентов бегом обратно в лагерь с записками, чтобы Моултон мог отправлять сообщения о находках в Южный лагерь и на судно "Аркхэм" по радио с одного из самолётов. "Аркхэм", в свою очередь, смог отправить сообщения в Мискатоникский университет, используя свою длинную антенну. Из-за этого, я думаю, участники нашей экспедиции погибли не зря.

Моя собачья упряжка стала той, что привезла звёздные камни в лагерь. Именно так я назвал их, когда увидел — у них не было собственного названия, потому что никто никогда раньше не видел ничего подобного. Они были сделаны из восковидного зелёного камня, вырезанного или каким-то образом сформированного в форме морской звезды шести дюймов или около того в поперечнике от острия к острию.

Я начал складывать их на сани у входа в пещеру, прежде чем заметил, что собаки капризничают. Их расстраивал странный запах камней, похожий на запах внутри пещеры, только сильнее.

Юный Лейк попытался погрузить камни на свои сани, но его собаки этого не допустили. Они подняли такой шум и так сильно запутали поводья, что я попросил его прекратить эти попытки, и сказал, что я сам отвезу эти камни в лагерь. Моим собакам они тоже не понравились, но Сержант держал их в узде. Они стояли в своих упряжках, их ноги дрожали, хвосты были опущены, они завывали и лаяли, но они не пытались вырваться, и я смог перенести проклятые камни в лагерь, но только благодаря Сержанту. Он знал, как заставить других собак вести себя хорошо, и это было чудо.

4

Я спал в своей палатке, когда они нашли эти уродливые серые растения. Криноиды, как назвал их профессор Лейк. Я никогда не видел ничего подобного, даже в книгах. Я оделся и направился вместе с остальными ко входу в пещеру. К тому времени, как я добрался туда, мужчины вытащили троих существ через дыру на поверхность. Им пришлось выколачивать этих тварей из цельной скалы, потому что известняк стекал вниз и затвердевал вокруг них, удерживая криноидов в тех колоннах, о которых я говорил раньше.

У них были тела, похожие на ребристые бочонки, и забавная морская звезда вместо головы со стеклянными глазами на концах. Они стояли вертикально, около восьми футов в высоту, на пяти плавниках. Их руки, если их можно назвать руками, были похожи на ветви дерева с ободранными листьями, а между гребнями, которые поднимались по бокам их тел, имелись маленькие сложенные крылья. Профессор Лейк смог потянуть за крылья и немного раскрыть их, потому что эти окаменелости не были каменными, а были сделаны из чего-то гибкого и прочного, типа бычьей шкуры.

Лейк улыбался от уха до уха, говорил и смеялся, чтобы развеселить нашу группу. Когда он увидел своего сына, он обнял его и хлопнул по спине.

"Мы сделали это, Генри", — услышал я его слова. — "Это находка века. Никто в мире никогда не видел ничего подобного, мой мальчик".

Мне было приятно видеть, как исчезла его вечная сдержанность. Впервые с тех пор, как мы отплыли из Бостона, эти двое вели себя как отец и сын.

И последнее. Мы, кинологи, вернулись в лагерь за тремя санями, чтобы перевезти наши находки. Но никакие наши ухищрения не смогли заставить собак перевозить этих существ. Даже Сержант не хотел приближаться к ним. Он лаял вместе с остальными, белая пена клочьями летела из уголков его оскаленной пасти. Я думал, он сломает себе все зубы, так сильно он стучал челюстями.

В конце концов, нам пришлось отвести собак обратно в лагерь. Мы сами тянули сани с этими существами. Всего их было четырнадцать, хотя я слышал, как один из студентов сказал, что только восемь из них выглядели целыми. Остальные шесть были повреждены, у них отсутствовали некоторые части. Некоторых раздавили камни в пещере.

Профессор Лейк велел нам построить ещё один загон для собак, подальше от палаток, чтобы запах этих существ не так сильно их беспокоил. После того, как эти твари появились в лагере, собаки не переставали лаять и выть. Мы, кинологи, ничего не могли сделать, чтобы успокоить их. Мы привязали их к цепям на другой стороне ледяного хребта и построили ещё один загон дальше от лагеря, на противоположной стороне от большой научной палатки, где хранилось лабораторное оборудование. Мы поставили новый загон так далеко от лагеря, как только осмелились, но этого было недостаточно. Собаки всё не переставали лаять.

Они почувствовали запах крови, если это можно назвать кровью, которая сочилась из одного существа, которого профессор Лейк принёс в палатку, чтобы разморозить и препарировать. Я тоже почувствовал этот запах, когда вышел из палатки с подветренной стороны. Пахло не то, чтобы плохо, просто неестественно, я никогда раньше не нюхал ничего подобного. Это заставило мой желудок скрутиться, но более того, запах заставил меня почувствовать страх. Я думаю, что именно это чувствовали все собаки — страх перед неизвестным.

Лейк приказал, чтобы другие существа, вытащенные из пещеры, были выстроены в ряд на снегу перед научной палаткой. Они представляли собой странное зрелище — склонённые друг к другу, как поле прямостоящих гигантских дынь с цветущими на их верхушках морскими звёздами. Было достаточно холодно с этим дьявольским ветром, так что не было никакой опасности, что они оттают, но солнечный свет, косо падающий через ледник на юг, освещал верхушки морских звёзд всевозможными цветами. Я думаю, это был первый раз, когда они увидели солнечный свет за миллионы лет.

Ни у кого не было много времени, чтобы глазеть на уродливых тварей, потому что ветер не утихал, а дул всё сильнее и сильнее. Это сделало строительство второго загона для собак ужасно тяжёлой работой. Нам пришлось переводить собак по две штуки, они так безумно хотели добраться до этих монстров на льду. Когда они увидели их, то чуть не разорвали поводки. Нам с юным Лейком пришлось использовать дубинки, чтобы заставить собак обратить на нас внимание и пойти в новый загон, а я никогда так не поступаю с собаками.

Мне не понадобилась палка для Сержанта. Он каким-то образом сохранил самообладание, но я видел, что он так же стремился добраться до этих существ, как и другие собаки. Но я разговаривал с ним так, как обычно, тихо и медленно, и он меня выслушал. И это тоже хорошо, потому что я сомневаюсь, что мы смогли бы удержать Сержанта, если бы он вздумал вырваться на свободу.

Как бы то ни было, мы закончили перемещение собак в новый загон, накормили их и напоили. Другие помощники и механики были заняты изготовлением более высоких ветрозащитных стен, чтобы укрыть самолёты и палатки. Тот шторм, который дул с тех гор, был подобен дыханию из пасти ада. Большинство людей думают, что ад горячий и обжигающий, но мой старый отец читал греческую классику — он получил образование в колледже, и он сказал мне, что ад на самом деле — это место льда и холода; только он всегда называл его Аидом. Раньше я смеялся над ним, да простит меня Бог, но теперь я знаю, что он был прав. Я был в аду, и это очень холодное место, холоднее смерти.

Когда я закончил с собаками, я подошёл к большой палатке, чтобы спросить профессора, не требуется ли ему ещё какая-либо помощь. В палатке было так тесно, что я с трудом протиснулся сквозь полог. Все, кто не работал снаружи, пришли посмотреть на то чудовище, которое Лейк разделывал на столе для образцов. К тому времени, как я туда добрался, он уже разделил существо на отдельные органы. Мне пришлось зажать нос рукой и дышать ртом, настолько отвратительным был запах. Даже когда я это сделал, я всё ещё чувствовал его вонь.

Из того, что я подслушал, Лейку и выпускникам удалось вскрыть существо ледорубами вдоль тех швов, которые шли вверх и вниз по его телу. Оно уже было частично расколото от дробления в пещере, когда на нём образовался известняк, так что тело не было слишком твёрдым. Я заглянул через плечи тех, кто стоял передо мной, но ничего не смог разобрать. Всё, что я увидел — массу серых и коричневых комков, что могли быть органами, и несколько длинных белых волокон, которые, насколько я знал, могли служить венами, сухожилиями или даже нервами.

Я выскользнул из палатки на холод и поднял меховой воротник, защищаясь от ветра. Он дул маленькими резкими порывами, которые заставляли меня пошатываться и не давали мне сохранять равновесие. Я прошёл мимо тварей, оставленных на снегу, возвращаясь к своей палатке. Они раскачивались взад-вперёд на ветру, и те ветки деревьев, которые у них были вместо рук, кружились в воздухе, как будто они ожили. От одного взгляда на них меня бросало в дрожь, поэтому я держался на расстоянии и не поворачивался спиной, пока не оказался далеко от них.

5

Меня разбудили крики. Я приподнялся на койке в своей палатке, прислушиваясь к вою ветра и хлопанью брезента. Сначала я подумал, что всё ещё сплю, и что в моём сне кричала женщина, но, когда крики раздались снова и стали громче, и к ним добавился вой собак, я понял, что проснулся и что происходит что-то ужасное.

Внутри палатки царил полумрак. Мы создавали темноту на время сна, чтобы это больше походило на ночь, хотя солнце никогда не заходит в Антарктиде в течение летних месяцев. Света было достаточно, чтобы я увидел, что все койки пусты, кроме койки молодого Лейка. Юноша только что проснулся, как и я. Он уставился на меня широко раскрытыми глазами.

— Что происходит, Хоббс? — спросил он дрожащим голосом.

Я выглянул в открытый клапан палатки, который раскачивался взад-вперёд на ветру. Всё, что я мог видеть, — движущийся снег, который нёсся прямо справа налево, как картечь, выпущенная из ружья.

— Кого-то убивают — ответил я ему.

Я не знаю, почему я это сказал. Я ничего не видел и не понимал, что происходит. Это были просто крики, такие высокие и протяжные, как женские, только среди нас не было женщин, чтобы их издавать.

Из-за холода мы спали в одежде, так что мне осталось только надеть сапоги и рукавицы. Я схватил первое попавшееся мне пальто с вешалки. Только позже я понял, что оно было не моим, а принадлежало кому-то другому, вероятно, одному из механиков. Прежде чем выйти наружу, я прихватил топор. У нас имелись топоры с большими широкими лезвиями для прорубания снега и льда.

Лейк последовал за мной. Мы постояли секунду или две, не зная, что делать, а потом услышали крики, доносящиеся со стороны научной палатки. Мы не могли видеть больше чем на дюжину футов или около того перед собой из-за метели. Снег создавал расплывчатую белую дымку. Время от времени ветер со снегом стихал, позволяя нам сориентироваться.

Того, что мы увидели, когда подошли к научной палатке, было достаточно, чтобы у меня кровь застыла в жилах. Один из этих огромных, высоких монстров из пещеры держал в своих ветвистых лапах человека. Монстр поднял его высоко в воздух и швырнул на лёд. Я слышал, как сломались кости человека, когда он ударился. Он был мёртв ещё до того, как его тело перестало двигаться; я думаю, он сломал позвоночник. Монстр полуобернулся, как будто смотрел на нас, и издал странный свист, похожий на звук флейты, когда на ней играет ребёнок, не знающий, какие отверстия зажимать. Такие же звуки доносились откуда-то из-за палатки. Затем ветер поднял снег и заставил это существо исчезнуть.

Я схватил Лейка за плечо и вроде как встряхнул, чтобы привлечь его внимание.

— Идём, — прокричал я сквозь ветер. — Мы должны добраться до твоего отца.

Это заставило юношу пошевелиться. Я шёл впереди с поднятым топором. Это существо, должно быть, переместилось куда-то ещё, потому что мы с ним не встретились.

То, что мы увидели перед большой палаткой, напомнило мне одну из тех старинных церковных картин с демонами. На снегу лежали мёртвые тела, оторванные головы и руки, красная кровь забрызгала белый снег. Один бедняга, которого я не узнал из-за повреждённого лица, был разорван пополам.

Двое из этих монстров сражались с профессором Лейком и аспирантом Уоткинсом, которые держали в руках топоры. Ещё один монстр лежал на льду позади них. Он не был мёртв, но, похоже, не мог стоять. Части его тела отсутствовали. Эти топоры были очень острыми, и мы часто ими работали.

— Отец! — закричал юный Лейк и побежал вперёд.

Профессор повернул голову на голос своего сына. Существо, с которым он сражался, опустило одну из своих рук и прорубило ему череп, как будто он был не твёрже спелой тыквы. Профессор упал навзничь. Юный Генри Лейк бросился на тварь и ухитрился обхватить руками часть её макушки, где были глаза.

— Назад! — крикнул я Лейку и начал рубить существо сбоку, пытаясь не задеть юношу. Казалось, монстр обращал внимание на топор не больше, чем бык на метёлку из перьев. Тело этого бочкообразного существа было твёрдым.

Тварь обхватила бедного Лейка двумя руками и притянула его к себе. Я слышал, как его кости ломаются одна за другой. Куда делся раненый монстр, пока это происходило, я не знаю, потому что меня окружила метель. Из палатки доносились удары топоров и крики, но я не думал ни о чём, кроме как расправиться с дьяволом, убившим Лейка и его сына.

Внезапно повсюду появились собаки, лающие и воющие, как демоны. Должно быть, они вырвались из загона, когда услышали шум борьбы. Сержант бросился на монстра, и тот уронил тело юного Лейка на землю, пытаясь схватить собаку, но Сержант был слишком быстр для этого. Пёс кусал монстра за ногу, когда ему удавалось приблизиться, и отскакивал, когда монстр пытался ударить его своими руками-ветвями.

— Держи его, Сержант, держи! — крикнул я.

Моя кровь бурлила. Говорят, что человек в припадке злости видит красный цвет, и это, должно быть, правда, потому что перед моими глазами висела красная дымка. Я не думаю, что это была кровь, меня пока не ранили. Я просто сошёл с ума от убийственной ненависти. Что-то глубоко внутри меня твердило мне, что эта тварь не принадлежит моему миру, что она чужая и должна быть уничтожена. Собаки чувствовали то же самое. Их страх сменился убийственной яростью.

Монстр издал что-то вроде жужжания, по всему его телу появились маленькие крылышки и начали вибрировать. Я думаю, их было пять, хотя я и не собирался считать. Они бились быстро, как крылья стрекозы, и монстр поднялся в воздух, но далеко не улетел. Ветер перевернул его, и он упал на бок примерно в двадцати ярдах от нас.

Сержант не колебался, он побежал за монстром, а я последовал за псом. Это существо вело нас по снегу. Время от времени оно пыталось взлететь, но не могло справиться с ветром и в конце концов сдалось. Метель мешала мне следить за монстром, но он мог передвигаться по снегу так же быстро, как и я, так что я не мог догнать его с топором. Собака продолжала кусать его за пятки, или там, где они должны были находиться, но существо не обращало на него внимания.

Когда оно внезапно исчезло из виду, я понял, что мы вернулись ко входу в пещеру. Тварь нырнула в дыру. Или, может быть, в пещере было что-то, что оно хотело использовать в качестве оружия. Пёс прыгнул сразу за монстром, так что я не мог остановиться, не так ли? Как я мог позволить этому псу погибнуть самому, не попытавшись ему помочь? Я забрался в дыру вслед за Сержантом, и, оглядываясь назад, я ни капельки не жалею об этом.

Монстр пытался пробежать между колоннами, но не мог очень быстро передвигаться по неровному полу пещеры, и он не мог летать, поэтому мы поймали его, прежде чем он ушёл слишком далеко. Теснота помогала нам и мешала ему. Сержант зашёл с одной стороны, а я подобрался к монстру с другой. Он поднял собаку и швырнул её о колонну. Вот так у Сержанта сломались рёбра. Я обнаружил, что могу разрубить монстра, если ударю топором по голове и тому месту, где эта морская звезда соединялась с верхней частью его туловища.

Через проход в пещеру просачивалось немного света, но его было достаточно, чтобы разглядеть движущиеся тени. Может быть, эта тварь так же не могла видеть в темноте, как я и мой пёс. Во всяком случае, монстр был почти мёртв, когда я допустил оплошность. Я поскользнулся и упал. Чудовище опустило одну из своих конечностей на мою левую ногу, и я услышал, как кости затрещали, как горсть крапивы, брошенная в огонь. Вот тогда Сержант схватился за его голову. Его зубы впились в неё там, где она была самой мягкой, тварь издала что-то вроде свистящего крика и упала на бок. Пёс продолжал вгрызаться в него, даже после того, как монстр перестал двигаться; Сержант рычал как дикий зверь, которым, я полагаю, он и был в тот момент.

Боль и шок от сломанной ноги, должно быть, вырубили меня. Я не знаю, как долго я пролежал без сознания. Меня разбудил сильный грохочущий звук. У меня кружилась голова, и сначала я не мог понять, где нахожусь. Я почувствовал, как Сержант облизывает моё лицо, и постепенно начал приходить в себя. Моя левая штанина была пропитана засохшей кровью, так что я предполагаю, что один из кусочков кости проткнул мою кожу.

Я попытался встать, но не смог. Моя больная нога не выдерживала никакого веса, и от боли я чуть не потерял сознание. Я попытался ползти, но я не мог перенести вес на колено, поэтому я начал подтягиваться на животе к крошечному пятну света, которое, как я знал, было входом в пещеру. Свет был далеко не таким ярким, каким должен был быть. Сначала я подумал, что у меня что-то не так с глазами, но когда я добрался до входа, то понял, что произошло.

Пока я пребывал без сознания или спал, профессор Дайер и люди из Южного лагеря прилетели на пятом самолёте и обнаружили всю эту смерть и разрушения вокруг научной палатки. Дайер, должно быть, прямо тогда решил запечатать вход в пещеру на случай, если там остался кто-нибудь из тех монстров, что проснулись. Он сделал это самым быстрым и надёжным способом, что пришёл ему в голову, свалив все тяжёлые буровые установки, запасные части и отрезки труб в дыру, одну за другой.

Я долго кричал, но это было бесполезно. В то время сквозь проход всё ещё просачивалось немного света. Позже маленькое отверстие, через которое проникал дневной свет, завалило снегом, и в пещере стало совсем темно. Прежде чем это произошло, я нашёл электрический фонарик, который один из аспирантов, должно быть, оставил прямо у входа.

Я знаю, о чём вы думаете. Почему Сержант своим лаем не предупредил Дайера о том, что в пещере кто-то есть? Я не могу этого объяснить, потому что был без сознания. Если хотите знать моё предположение, пёс действительно залаял, но он не отходил от меня, а Дайер и остальные были слишком напуганы тем, что может выбраться из пещеры, чтобы спуститься и посмотреть.

Может быть, они услышали лай Сержанта и решили не идти за ним, потому что он был всего лишь собакой. Я не могу сказать, что я слишком сильно виню их, учитывая то, что они, должно быть, нашли в лагере. Эти монстры были ужасно сильны и жёстки, как сапожная кожа, и их было просто слишком много. Они застали нас врасплох, но даже если бы мы были готовы, они всё равно бы победили нас.

У нас не было другого оружия, кроме топоров. Я думаю, может быть, у профессора Лейка имелся револьвер, хранившийся в рюкзаке, я его никогда не видел, но один из выпускников как-то пошутил на эту тему, когда мы были на судне, что Лейк пристрелит нас, если мы не будем выполнять его приказы. Оружие всё равно ничего бы не изменило — пули не могли повредить этим тварям.

6

Батарейка в фонарике прослужила дольше, чем я предполагал, учитывая, что с самого начала она была разряжена наполовину. Я держал его выключенным так долго, сколько мог просидеть без света. Темнота была такой густой, что мне казалось, будто я плыву или тону в ней. Моё сердце заколотилось, я весь вспотел и в то же время задрожал. Когда мне показалось, что я не могу дышать, я снова включил фонарик на несколько минут. Я продолжал делать это в течение долгого времени, как мне показалось — во всяком случае, часов.

Сержант всегда был рядом, тихо сидел и наблюдал за мной, навострив уши. Темнота его совсем не беспокоила. Может быть, он мог слышать эхо от каменных колонн, или, может быть, он мог чувствовать запах земли достаточно хорошо, чтобы ему не нужно было видеть.

Он даже не заскулил, хотя я этого и не ожидал. Он никогда не был такой собакой, чтобы показывать слабость. В конце концов кровь засохла на его правом боку. В свете факела его шерсть превратилась из блестяще-красной в тускло-коричневую. Имейте в виду, что сам фонарик к тому времени уже тускнел. Когда он, наконец, перестал включаться, независимо от того, как сильно я его тряс или стучал им по стене, я просто сел, прислушиваясь к своему сердцебиению и ровному тяжёлому дыханию пса.

В пещере было не очень холодно. Должно быть, откуда-то из глубины поднималось тепло через какую-то трубу или трещину. Я никогда не пытался найти эту трещину в темноте, это было бы самоубийством, а у меня и в мыслях не было убивать себя. Моя нога была сломана настолько сильно, что я, вероятно, всё равно не смог бы отползти очень далеко.

Вонь от этой мертвечины стала настолько сильной, что я скорчился и откатился на дюжину ярдов или около того от монстра, затем приподнялся и сел, прислонившись спиной к колонне. Пёс последовал за мной. Казалось, он не возражал против вони, теперь, когда тварь умерла. Должно быть, Сержант испытывал жажду — последний раз собак поили примерно за шесть часов до нападения. Нельзя было оставлять воду на открытом воздухе в загоне, потому что она замёрзла бы через десять минут или около того. Лёд нужно было растопить на плите, чтобы собаки могли пить.

Мы с Сержантом долго сидели в темноте. Боль в ноге усилилась, но я старался не обращать на неё внимания. Нет смысла размышлять об этом. Я нашёл блокнот и карандаш во внутреннем кармане своего пальто, когда обыскивал его в надежде, что тот, кто им владел, оставил там немного вяленой говядины или бисквита. Я открыл блокнот и провёл пальцами по страницам. Только на первой я нащупал какие-то записи, поэтому я вырвал её и начал писать то, что вы читаете. Почему бы и нет? Что ещё мне оставалось делать?

Писать в темноте не так сложно, как вы могли бы подумать. Всё, что требуется, — это чтобы строки были красивыми и ровными, и ещё надо следить за тем, чтобы карандаш не соскальзывал с края страницы. Мой складной нож, который я всегда носил в кармане брюк, сохранял карандаш острым. Это был способ потратить немного времени.

Кто знает? Может быть, когда-нибудь другая экспедиция откроет вход в эту пещеру и найдёт меня и собаку. Наверняка они заинтересуются тем, что случилось со всеми нами. Может быть, профессор Дайер возглавит и следующую экспедицию. Нет, если кто-нибудь спасёт меня, я ни за что не вернусь снова в эту адскую, богом забытую ледяную пустыню. Но, похоже, этого не произойдёт.

Я слышу, как Сержант стоит возле мёртвого монстра, обнюхивает его и ковыряется в нём зубами. Я не слышу никакого жевания. Это либо слишком жёсткое блюдо для него, либо ему не нравится вкус, хотя к этому времени он, должно быть, уже проголодался. Я думаю, мы находимся здесь уже несколько дней. Должно быть, прошло не меньше недели, но трудно сказать. Время как бы бежит в темноте.

Иногда я, должно быть, сплю, но не могу сказать, сплю я или бодрствую, пока не запишу свои мысли в этот блокнот. Я начал видеть вещи в темноте. Картинки, но большие, как будто я сижу в кинотеатре на первом ряду, прямо у экрана. По какой-то причине это в основном то, что я помню с тех пор, как был мальчиком в Англии. Лондон, улицу Пикадилли, рынок Ковент-Гарден и Стрэнд.

Моя бабушка жила в коттедже в деревне, и иногда я вижу, как она стоит у открытой входной двери и машет мне рукой, чтобы я зашёл к ней, как она делала, когда меня отправляли к ней в гости на лето. Я чувствую запах её роз, которые росли по бокам дорожки перед домом, и вижу её серого кота Лаггера, вытянувшегося на подоконнике открытого переднего окна.

Я не вижу образов из Аркхэма или университета. Это странно. Может быть, это означает, что вещи, которые я делал в университете, не были настолько важными, чтобы их стоило запоминать. Или, может быть, воспоминания, которые мы создаём в начале жизни, возвращаются к нам, когда мы приближаемся к концу.

На какое-то время я, должно быть, заснул. Разбудил меня язык Сержанта. Он лизал мою сломанную ногу, где шов брюк разорвался, а кровь просочилась и засохла на штанине. Пёс отступил, когда услышал, что я просыпаюсь, но издал лишь тихий звук. Это было скорее урчание, чем рычание.

Я просил его не возражать и говорил, что он хороший пёс, снова и снова, пока, наконец, он не подошёл ко мне и не позволил мне погладить его по шее, как я обычно делал, когда мы тренировались с колёсной упряжкой в Новой Англии на пыльных летних дорогах. Он лизнул мою руку и как бы уткнулся в неё мордой. Его нос был не совсем в порядке. Он был горячим, а не прохладным и влажным, как должно быть.

Он хороший пёс, но, должно быть, он уже сильно проголодался. Как я уже говорил вам в начале этого дневника, ездовые собаки не совсем похожи на собак, которых вы держите в качестве домашних питомцев. В них есть дикость, которую никогда не укротишь. Где-то глубоко внутри они наполовину волки, а ни один волк не может вынести запаха крови и мяса, когда он умирает от голода.

Я не хочу, чтобы вы в чём-то обвиняли Сержанта. Он хороший пёс, лучший пёс, который у меня когда-либо был. Я просто хотел бы, чтобы он был моей личной собакой, но почему-то, учитывая мои обязанности в университете и то, что после смерти моей Мэри я жил один в съёмном доме, завести собственную собаку мне не представлялось разумным. Но то, что Сержант собирается сделать, это не его вина, просто помните об этом.

Теперь он тихо рычит. Думаю, что это продлится недолго. По крайней мере, мне не нужно будет нюхать эту гниющую тварь из ада. Может быть, когда Сержант поест, он наберётся достаточно сил, чтобы обыскать эту пещеру и найти выход наружу. Может быть, в лагере всё ещё найдётся кто-нибудь, кто отвезёт его домой. Надеюсь. Пёс не заслужил того, что с ним случилось. Никто из нас этого не заслужил, но, по крайней мере, мы, люди, знали, во что ввязываемся. Собаки просто перестали нам доверять.

Мне жаль, что я подвёл тебя, старина. Ты хороший пёс, Сержант, да, это так, ты хороший пёс…

* * *

Дополнительная записка профессора Старквезера, руководителя антарктической экспедиции Старквезера-Мура 1935 года из Мискатоникского университета, Аркхэм, Массачусетс:

"Приведённый выше отчёт, написанным карандашом, был найден рядом с телом Джека Хоббса, сорокачетырёхлетнего плотника, нанятого Мискатоникским университетом, который сопровождал экспедицию 1930 года в качестве кинолога. Он был вдовцом, детей не имел.

Хоббс держал блокнот в левой руке, а в правой сжимал огрызок карандаша длиной не более двух дюймов. Рядом с ним лежал открытый перочинный нож, а кедровые стружки на его вытянутых ногах указывали на то, что он много раз затачивал карандаш. Судя по всему, он умер от заражения крови, вызванного сложным переломом левой большеберцовой и малоберцовой костей.

Поперёк его ног лежал мёртвый большой, ездовой пёс маламут. Причиной смерти пса стал голод. Состояние его тела указывает на то, что каким-то образом ему удалось оставаться в живых в течение нескольких недель, возможно, целых двух месяцев, после смерти Хоббса. Я могу лишь предположить, что псу удалось найти какой-то источник воды глубже в пещере, но там не было еды. Пёс не пытался кормиться телом мёртвого Хоббса".

Перевод: Алексей Черепанов, октябрь, 2022 г.

Дональд Тайсон

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ В МОРГЕ

Donald Tyson — Missing at the morgue(2017)

Рассказ в жанре Лавкрафтовского Хоррора. Входит в антологию "Чёрные крылья Ктулху VI" (2018). "Частный фотограф Далхой, фотографируя убитого в перестрелке бандита, случайно узнал, что в морге кто-то по ночам вырезает органы у покойников. Он решается провести своё собственное расследование".

1

Один из моих источников в семнадцатом участке сообщил мне по секрету, что тело серийного убийцы Джеймса Оута находится на вскрытии в морге Больницы Святого Джеймса.

Двенадцать недель этот Оут терроризировал город, задушив пять молодых женщин. Но, наконец, полиция настигла его в заброшенном многоквартирном доме, и после часовой перестрелки, которую транслировало телевидение по всей стране, преступник был убит. Однако не было обнародовано ни одной фотографии Оута. Всё, что появилось в средствах массовой информации, — это гипотетический карандашный набросок, сделанный несколько дней назад полицейским художником на основе воспоминаний женщины, которую кто-то пытался, но не смог задушить.

Я схватил фотоаппарат, запрыгнул в свою машину, и на дымящейся резине помчался в больницу, пока о местонахождении покойника не пронюхали вездесущие газетчики. Когда я говорю "дымящаяся резина", то это лишь образно. У моей умной машины недостаточно лошадиных сил, чтобы всерьёз сжечь шины. Но она отлично преодолевает городские пробки. Я чувствовал себя Фиолетовым Мстителем, проскальзывающим в щели, слишком маленькие для обычного автомобиля или грузовика, чтобы даже подумать о том, как в них протиснуться.

Мои часы показывали 21:30, больница всё ещё была открыта для посещений. Я не смог найти места на общественной стоянке, поэтому оставил машину под огромным алюминиевым светильником.

Я чувствовал себя довольно бодро, когда шёл по больничному коридору к служебному лифту, намереваясь попасть в подвал. Моё бодрое настроение исчезло, когда я вышел из кабины лифта и увидел детектива в звании сержанта Лероя Биггса, стоящего в холле рядом с дверью в морг. Выражение его лица, когда он узнал меня, говорило о том, что он испытывает такое же сожаление.

— Как, чёрт возьми, ты узнал об этом, Далхой? — возмутился Биггс.

— Ты знаешь, как это бывает. Я держу ухо востро, — ответил я.

— Майкельсон из дежурки сказал тебе?

Чёрт, Биггс, ты молодец, подумал я, но с серьёзным выражением лица покачал головой.

— Ты знаешь, что я не могу тебя впустить, — сказал Биггс, складывая свои массивные руки на груди. Он выглядел устрашающе при его росте в 185 сантиметров и с массой более ста двадцати килограммов.

— Тебе не кажется унизительным, что тебя назначили охранять комнату, полную мертвецов? — спросил я. — Сомнительно, что Оут оживёт и задушит их.

— Я здесь не из-за Джеймса Оута.

Мои уши навострились, как у ретривера, когда он слышит выстрел из дробовика.

— Что ты здесь делаешь, Биггс?

— Я не могу тебе этого сказать, Далхой.

— Да ладно, ты же знаешь, что я умею держать рот на замке. Что происходит?

Сержант раздражённо вздохнул и прикусил нижнюю губу. Он страдал из-за невозможности закурить.

— Странное дерьмо тут творится, — проворчал он. — Я предполагал, что ты тут появишься. Кажется, ты всегда оказываешься рядом, когда происходит что-то странное.

— Что я могу сказать тебе, Биггс? Это карма.

— Главный патологоанатом, доктор Ю, позвонила нам, чтобы сообщить о краже органов у трупов, хранящихся в морге, — объяснил сержант.

— Кто-то крадёт органы, чтобы продать их для трансплантации? — удивился я.

Биггс замахал руками.

— Тела недостаточно свежи для пересадки.

— Значит, фетишист, — предположил я. Дело становилось всё интересней.

— Похоже на то, если только доктор Франкенштейн не создаёт ещё одного монстра.

Дверь за спиной Биггса открылась, и оттуда вышли двое полицейских криминалистов со своим оборудованием.

— К этой двери приставлен наряд, Далхой, — сказал Биггс, наблюдая, как его коллеги направляются к лифту. — Посторонний персонал не должен входить или выходить.

— Всего десять минут. Я вхожу, фотографирую уродливое мёртвое лицо Оута и выхожу. Десять минут.

— Десять минут, — повторил Биггс. — Всего-то?

Он с отвращением покачал головой и нахмурился, глядя на меня сверху вниз. Мой рост — жалкие 165 сантиметров, так что ему долго пришлось искать меня глазами.

— Входи, фотографируй и убирайся. Не заставляй меня сожалеть об этом.

Я проскользнул мимо сержанта в морг и вздрогнул. Там было холодно. В воздухе стоял сильный запах формальдегида, от которого у меня пересохло в носу и защипало. Китаянка в белом лабораторном халате склонилась над столом из нержавеющей стали, на котором лежал обнажённый труп мужчины. У неё были короткие чёрные волосы и очки в чёрной оправе с толстыми линзами.

— Доктор Ю? — спросил я.

Она повернулась ко мне. Из-за линз очков её тёмные глаза казались огромными.

— Это тело Джеймса Оута? — задал я другой вопрос.

— Кто вы? — спросила она. У неё был такой сильный акцент, что я с трудом понимал её речь.

— Я полицейский фотограф.

— Я думала, у полиции уже есть все фотографии, которые им нужны.

— Один снимок получился плохо, — соврал я. — Мне нужно переснять лицо Оута.

Китаянка отступила от стола и сделала жест рукой.

— Будьте как дома.

Мужчине на столе прострелили лицо чуть выше уголка верхней губы. Кто-то смыл кровь, но дыра была зияющей и кровавой. Прекрасная деталь. Веки Оута были полуоткрыты, а стеклянные серые глаза уставились в потолок. Он был уродливым сукиным сыном, но не хуже многих других, которых я фотографировал за эти годы.

Я подошёл к столу и поднял камеру над головой покойника, фокусируясь на плоскости его лица. Из-за этого кончик его носа оказался слегка не в фокусе, но это не имело значения. Снимок, который я сделал, был перевёрнут вверх ногами, но я мог достаточно легко исправить это на компьютере.

— Итак, я слышал, что кто-то похищает внутренние органы у мертвецов, — сказал я непринуждённым тоном.

Патологоанатом взглянула на меня. Меня так и подмывает сказать, что выражение её лица было непроницаемым.

— Есть какие-нибудь подозрения относительно того, кто это делает? — спросил я.

— Это не моя работа. Вам следует спросить полицию, ну, знаете, тех, на кого вы работаете.

Вот тебе и очарование.

— У меня есть для вас двадцать долларов, если вы расскажете мне всё, что знаете, — сказал я негромко.

Китаянка посмотрела в сторону двери. Мы были наедине с мертвецами. Она протянула свою крошечную ладонь. Я положил в неё двадцатку, и купюра исчезла в кармане доктора. Она поведала мне следующее:

— Это началось две недели назад. Сначала похитили сердце. Затем печень. Мы начали замечать и отслеживать то, чего не хватало.

— Сколько человек имеет доступ в этот морг?

Патологоанатом пожала плечами.

— Полдюжины. Я, мой помощник Артур Куртц, уборщики, санитары, которые перевозят тела.

— Так это, должно быть, один из вас украл органы, верно? Так предполагает полиция. А что думаете вы сами? — спросил я.

Она серьёзно посмотрела на меня.

— Органы пропадают, когда в морге никого нет, а дверь заперта.

— Вы имеете в виду, что здесь никого нет, дверь заперта снаружи, а органы исчезают? — уточнил я.

— Именно так.

— Как такое возможно?

Её лицо посуровело.

— Я больше ничего не скажу.

Биггс просунул голову в дверь.

— Твоё время истекло, Далхой. Уноси свою задницу отсюда.

Я улыбнулся патологоанатому.

— Мой босс. Настоящий рабовладелец.

— Ты знаешь, что у тебя там, Биггс? — сказал я, выходя в коридор.

— Что? — спросил Биггс безо всякого любопытства.

— У тебя есть тайна запертой комнаты.

— Не существует такой вещи, как тайна запертой комнаты, — возразил сержант.

— Ты что, Агату Кристи не читаешь?

— У меня слишком много работы, чтобы тратить время на чтение.

— Главный патологоанатом говорит, что органы пропадают, когда в морге никого нет и дверь заперта, — объявил я.

— Значит, она лжёт или ошибается, — прокомментировал это Биггс.

— Похоже, ты не очень заинтригован.

— Это проблема покойников, Далхой. А моя работа — искать убийц.

2

Та фотография Оута принесла мне наибольшее денежное вознаграждение за весь год. Я продал её телевизионным каналам, газетному синдикату, телеграфной службе и таблоидам. У таких вольнонаёмных работников, как я, бывают долгие периоды безденежья, а иногда — удачный заработок за один день. Я использовал эти деньги, чтобы оплатить аренду квартиры и погасить остаток кредита за свою машину. И даже после этого на моём текущем счете осталась приличная сумма. Я устроил себе праздник, купив кое-какие продукты.

Возможно, я бы навсегда забыл о тайне пропавших органов, но позже в тот же день позвонил Майкельсон.

— Ты помнишь тот морг, куда забрали труп Оута? — спросил он.

— Больница Святого Джеймса. Что там опять?

— Кое-что пропало.

Я сразу же подумал о потрошителе трупов.

— Ты хочешь сказать, что был украден ещё один орган? — предположил я.

— Орган? Что? Нет.

— Тогда о чём ты говоришь?

Майкельсон понизил голос.

— Прошлой ночью кто-то украл труп Оута.

— Что?! Ты хочешь сказать, что они забрали всё его тело?

— Именно это я и говорю. Департамент хранит дело в тайне, пока они пытаются отследить местонахождение трупа. Украл ли его сумасшедший или кто-то ещё? Это должно быть как раз по твоей части, Далхой.

Я повесил трубку и откинулся на спинку дивана, чтобы подумать. Подушки и спинка моего дивана были обмотаны полосками серебристой клейкой ленты. Некоторое время назад кто-то вломился в мою квартиру и разграбил её, попутно исполосовав ножом мой диван. В ближайшие выходные мне придётся поискать на гаражных распродажах другую мебель.

Похититель органов становился всё смелее, так как продолжал заниматься своим хобби, не будучи пойманным. Он или она, поправил я себя. Это могла делать и женщина. Обычно, однако, именно мужчина предавался подобной фетишистской одержимости. Я не хотел знать, что он делал с органами, но у меня возникло неприятное подозрение, от которого у меня скрутило живот. Возможно, он любил фасоль Фава и вино "Кьянти". Но зачем ему красть целый труп? Было ли это просто совпадением, что он забрал печально известный труп Джеймса Оута, или это было сделано намеренно?

У меня самого есть ряд личных проблем. К счастью, фетишизм не входит в их число, как и некрофилия. Но у меня больное сердце, из которого я вероятно умру в один прекрасный день, когда перетружусь. И психолог сказал мне, что у меня лёгкая форма аутизма. Раньше это называли Синдромом Аспергера. Также я страдаю из-за навязчивых мыслей и не могу устоять перед желанием разгадать тайну, когда она мне попадается. Я знал, что должен расследовать кражу чьего-то трупа, даже если мне за это не заплатят. Я бы не смог спать по ночам, если бы не сделал этого.

Я приехал в Больницу Святого Джеймса и направился в морг. Биггс и его команда уже находились там. Сержант выглядел так, словно был готов рвать на себе волосы. Невозможность выкурить сигару, находясь в больнице, реально действовала ему на нервы.

— Только не ты, — сказал он, увидев меня у открытой двери морга. — Ты преследуешь меня, Далхой?

— Просто пытаюсь сделать снимок, который попадёт в журнал "Тайм", Биггс.

Я неторопливо вошёл в морг, и сержант не вышвырнул меня вон. Возле стены женщина-полицейский беседовала с доктором Ю и нервным белым мужчиной с короткой стрижкой, предположительно её помощником Артуром Куртцем.

— Я думал, вы поставили охранника за дверью морга, — сказал я Биггсу.

— Он был там всю ночь.

— Так как же вор пронёс труп Оута мимо него?

— Я не знаю.

— Должно быть, он в какой-то момент ушёл в туалет.

Биггс замахал руками.

— Он новичок в полиции. Молодой, имеет крепкий мочевой пузырь. Он клянётся, что ни на миг не отходил от двери.

— Значит, он заснул, — засомневался я.

— Он говорит, что не спал, — мрачно ответил Биггс.

— Но он вряд ли признается в этом, не так ли?

— Он хороший парень, Далхой. Я верю ему.

— Ты уверен, что труп был в морге, когда твой парень приехал сюда? — не унимался я.

— Он зашёл внутрь и проверил всё сам. Тело Оута лежало на том столе.

Биггс указал на тот же стол из нержавеющей стали, где я фотографировал лицо Оута.

Женщина-полицейский закончила допрашивать патологоанатома и её помощника. Я отошёл от Биггса, чтобы он мог поговорить с напарницей, и направился к Артуру Куртцу, имевшему ошеломлённый вид. Я назвал ему своё имя.

— Не возражаете, если я поговорю с вами, доктор Куртц?

Он моргнул и сосредоточился на моём лице.

— Вы из полиции?

— Я фотографирую, — сказал я, что являлось абсолютной правдой.

— Что вы хотите узнать? — спросил доктор.

— Эти органы пропадают уже около двух недель, верно?

Он кивнул.

— За это время вы не заметили ничего странного?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

Его голубые глаза оторвались от моих.

— Что-нибудь необычное. Смешное, странное.

— Насколько мне известно, нет, — ответил Куртц, не глядя на меня.

— Вы что-то видели, не так ли? Что это было?

Куртц взглянул на патологоанатома. Я подумал, не велела ли она ему молчать.

— В конце концов, всё выяснится, доктор, — добавил я серьёзно.

Наконец, он посмотрел на меня.

— Это была мелочь. Просто мои нервы. Я не упомянул об этом полицейским, потому что это было неважно.

— Скажите мне, что это было. Если это действительно так тривиально, я даже не стану сообщать об этом сержанту Биггсу.

— Иногда я работаю допоздна, — начал Куртц тихим голосом. — Однажды вечером, около недели назад, когда я сидел за своим столом, просматривая кое-какие бумаги, я кое-что услышал.

— Где находится ваш стол?

— В офисе.

Доктор указал на дверь.

— Так что же случилось?

— Это был какой-то скользящий звук, я не знаю, как ещё его описать. Я встал из-за стола, чтобы посмотреть в чём дело. В этот час единственное освещение исходит от ночных ламп, которые всё время остаются включенными, чтобы мы не натыкались на столы в темноте. Большая часть морга была погружена в тень. Я услышал скрежет. Я подумал, что это, должно быть, крыса.

— У вас здесь много крыс? — спросил я.

— Нет, у нас никогда не было крыс, — встревожился Куртц. — Я даже никогда их не видел, а я работаю здесь уже три года.

— Итак, вы услышали скрежет. Как вы поступили?

— Я направился в сторону звука. — Куртц сглотнул и посмотрел на меня извиняющимся взглядом со слабой улыбкой. — Как вы можете себе представить, я нервничал. Скрежет исходил из-под одной из простыней, которыми был накрыт труп на столе. Когда я подошёл ближе, я увидел, как простыня поднимается и опускается, как будто что-то двигалось под ней.

— Какое имя было у покойника? — спросил я.

— Это был просто "Неизвестный". Какой-то бездомный, у которого случился сердечный приступ.

— Что вы сделали затем?

— Я стоял там, пытаясь набраться храбрости, чтобы поднять простыню. К тому времени я убедил себя, что это, должно быть, крыса, но я не хотел, чтобы она прыгнула мне в лицо. Наконец, я схватил простыню за один угол и просто сдернул её вниз и со стола.

Куртц замолчал, его голубые глаза расфокусировались. Он смотрел сквозь меня, в прошлое, заново переживая тот момент.

— Когда простыня соскользнула в сторону, что-то отодвинулось с другой стороны стола.

— Что-то? Например, что? — спросил я, удивившись.

— Я не разглядел его как следует. Оно было быстрым, а освещения не хватало. Я могу сказать вам, что оно было не очень большим, но всё же намного крупнее чем крыса. И даже крупнее кошки или собаки. Но всё было черным. Оно походило на движущуюся тень, скользящую по полу.

— Куда делась эта тень? — спросил я.

Доктор указал на секцию ящиков из нержавеющей стали, в которых лежали тела.

— В том направлении. Было темно. Я подбежал к выключателю, но к тому времени оно уже исчезло.

Несколько секунд я размышлял над рассказом Куртца.

— Могло ли оно проскользнуть в один из ящиков? — спросил я, наконец.

— Я заглянул во все из них. Там не было ничего, кроме трупов.

Я подумал о том, что ещё мне следует выведать у Куртца.

— У Неизвестного пропал какой-нибудь орган?

Доктор отрицательно покачал головой.

— Вы понимаете, почему я не хотел рассказывать об этом полиции? Всё это выглядит так, словно я сумасшедший.

Я похлопал Куртца по плечу.

— Не волнуйтесь об этом, док. Я им не скажу.

3

После полуночи я проник в больницу через отделение неотложной помощи и проскользнул мимо охранников, когда выгружали несколько пострадавших в автокатастрофе. Я спустился по лестнице на уровень морга и просто ждал у подножия лестницы. Через окно в дверях я мог видеть полицейского в форме, которого Биггс поставил дежурить у двери.

Не многие мужчины могут продержаться восемь часов без перерыва на туалет. Новичок, возможно, и справился с этим в первую ночь, но сегодня вечером он начал танец "пи-пи" сразу после половины четвёртого. В конце концов он покинул свой пост и проскользнул в туалет, расположенный дальше по коридору. Пришло моё время действовать.

Я спустился с лестницы и вошёл в морг. Дверь была не заперта, вероятно, для того, чтобы патрульные могли периодически заглядывать внутрь. Там было темно, но от ночных ламп, расположенных низко на стенах, исходило достаточно света, чтобы я не натыкался на предметы, как и сказал Артур Куртц. Я опустился на колени рядом с одной лампой и убедился, что моя камера готова к съёмке. Если кто-то заявится в морг, мне нужно было его сфотографировать. Затем я нашёл чистую белую простыню, взобрался на свободный стол и накинул на себя простыню так, чтобы она накрыла меня с головы до ног.

С одного края я сложил край простыни домиком, чтобы из своего укрытия наблюдать за всей комнатой. Стол располагался у стены, так что мой обзор был достаточно большим, хотя в густых тенях мог прятаться кто угодно.

Как только я привык к запаху морга, он стал каким-то умиротворяющим. Я чуть не заснул. Металлический звук вернул меня к реальности. Я не мог представить себе, что это было. Похоже, скрипело какое-то колесо. Очень осторожно я приподнял угол простыни, чтобы присмотреться.

Что-то двигалось по моргу. Я видел тень, и она была намного больше любой кошки. Нечто двигалось вокруг столов с трупами и, казалось, принюхивалось к ним. Постепенно оно перемещалось в мою сторону.

В этот момент у меня пропало всякое желание фотографировать, что бы это ни было. Я лежал неподвижно, как смерть, и пытался успокоить дыхание, чтобы моя грудь не поднималась и не опускалась. Я был во власти страха, который пробрал всё мое тело до костей. Я не смог бы пошевелиться, даже если бы попытался.

Оно приблизилось и наклонилось над моим столом, и я увидел из-под простыни, что это был голый мужчина. Его член болтался почти у самого моего лица. Запах был ужасный. Мужчина был мёртв слишком долго и явно не хранился в морозильной камере.

Внезапно он сорвал мою простыню. В тусклом свете я увидел, как он склонился надо мной. Я действовал инстинктивно и сфотографировал его лицо. Вспышка камеры испугала мертвеца и заставила его отшатнуться. Я соскользнул с другой стороны стола и помчался к двери, но мертвец был слишком быстрым. Он обхватил мою шею сзади. Я ухитрился ударить мертвеца по голове своей довольно тяжёлой фотокамерой. Мы врезались в стол, и инструменты на нём с грохотом покатились по кафельному полу.

Я видел звёзды, когда зажглись яркие лампы на потолке. Рука отпустила моё горло, и я вновь смог дышать. Я обернулся и увидел обнажённый труп Джеймса Оута, дерущегося с полицейским-новичком. Они выглядели так, как будто участвовали в танцевальном конкурсе, но я не знаю, был ли это вальс или джиттербаг.

Всё происходящее выглядело как-то неправильно, кроме того факта, что Оут был мёртв. Что-то чёрное торчало из его открытого рта. Оно было размером с теннисный мяч, имело блестящие чёрные глаза, и белые зубы. Они щёлкнули перед носом полицейского, когда тот попытался удержать мертвеца на расстоянии.

Я огляделся по сторонам, схватил электрическую пилу для костей и начал бить Оута по голове и спине. Пила издавала глухой хрустящий звук. Оут, казалось, даже не замечал моих ударов. Он держал руки на горле полицейского и душил его. Старые привычки умирают с трудом.

Когда мне удалось попасть пилой по чёрной штуковине, что высунулась изо рта мертвеца, я наконец-то привлёк его внимание. Он отпустил парня, который тут же рухнул на пол, и направился ко мне. Я отпрыгнул и ударился головой обо что-то твёрдое. Должно быть, я потерял сознание на несколько секунд.

Вы знаете ту дезориентацию, которую испытываешь, когда теряешь сознание? Вы не можете понять, где вы находитесь и сколько времени прошло. Я моргнул и огляделся. Я обнаружил, что лежу на спине возле шкафов. В другом конце морга я увидел Оута. Он держал новичка за ноги и тащил его в один из открытых ящиков в стене, который находился на уровне пола.

Оут двигался так, что его нельзя было назвать человеком. Он казался бескостным. Он корчился и извивался внутри ящика, словно змея, а я безвольно наблюдал, как тело полицейского медленно втягивается вслед за ним. В последнее мгновение он открыл глаза и посмотрел на меня с выражением чистого ужаса. Затем он исчез в ящике. Через мгновение дверца медленно закрылась, и я услышал тот же звук металлических колёс, что озадачил меня чуть ранее.

4

Итак, что бы вы сделали? Убрались бы к чёрту оттуда и позвонили бы в полицию? Конечно, так поступил бы любой здравомыслящий человек. Только я знал, сколько времени полиции потребуется, чтобы отреагировать. Чего я не знал, так это как долго новичок будет оставаться в живых.

Поднявшись на ноги, я проверил свою фотокамеру и направился к ящику. Я осторожно открыл дверцу, отодвинувшись в сторону, но когда я заглянул внутрь, там было пусто. Совершенно пусто. Словно магический трюк, который Дэвид Копперфилд мог бы проделать в Вегасе.

Мой разум действительно работал не совсем ясно. Удар по затылку испортил мне ход мыслей. Нащупав свой мобильный телефон, я набрал личный номер Биггса. Он не взял трубку. Я позвонил в 911, но меня попросили оставаться на линии и ждать. К чёрту. Я убрал телефон в карман и полез в ящик.

Если бы я был более крупным человеком, я не смог бы пошевелиться в таком тесном пространстве, но во мне всего лишь 165 сантиметров. Я смог залезть в ящик и закрыть дверцу изнутри. Там была кромешная тьма. Я достал свой телефон и стал использовать его экран в качестве фонарика. В конце ящика я увидел что-то вроде тени. Я дополз до того места и обнаружил, что сбоку отсутствует кусок листовой стали.

Он был аккуратно вырезан. Когда ящик был открыт, задняя стенка скрывала это отверстие от посторонних глаз. Оно становилось заметным только при полностью закрытом ящике и то лишь изнутри, а кто в здравом уме полезет в ящик с трупом?

Как говорится: назвался груздем — полезай в кузов. Я протиснулся через дыру в стенке в узкий туннель, который оказался за ней. Там пахло смертью. Не формальдегидом, а гниющей плотью. Имелся только один путь, и не было возможности развернуться. Я извивался и полз вперёд, как червяк, с камерой в одной руке и светящимся телефоном в другой.

В какой-то момент телефон потерял сигнал. Большой сюрприз, верно? По крайней мере, у меня не сел аккумулятор. Туннель вывел меня в какую-то старую трубу, сделанную из кирпича. Должно быть, это была дренажная труба для ливневых вод, но она была сухой от пыли и выглядела так, словно ей не пользовались столетие. Она была достаточно большой, чтобы в ней можно было стоять во весь рост.

Я посмотрел направо и налево, раздумывая, в какую сторону идти. Затем я заметил следы волочения в пыли на дне канала и последовал за ними. Они провели меня через нескольких поворотов и по боковым каналам к другому отверстию в этой трубе.

— Чёрт, это уже надоедает, — пробормотал я себе под нос.

Моя голова раскалывалась от сильнейшей боли, которую я когда-либо испытывал, и у меня двоилось в глазах. Я знал, что мне сейчас следовало лежать в больнице. Я заполз в дыру и начал пробираться вперёд. К счастью, этот туннель был коротким. Я выбрался в обширное тёмное пространство, которое пахло и казалось влажным.

Я встал и осторожно продолжить путь. Свечение от моего телефона освещало только небольшой круг вокруг моих ног. Я шёл по гравию, который хрустел под моими кроссовками. Через дюжину шагов я оказался у края чёрной воды. Свечение телефона не показывало мне дальнюю сторону, поэтому я предположил, что это некое озеро и оно должно быть не менее шести или десяти метров в поперечнике, но эхо говорило мне, что оно намного шире.

На гравии не было видно, в какую сторону тащили новичка. Я мысленно подбросил монетку и двинулся вправо. Пройдя немного, я обнаружил его лежащим лицом вниз у воды. С замиранием сердца я перевернул его.

Полицейский был жив. Одну его щеку покрывал синяк, а над глазом у него был порез, но в остальном он не казался сильно раненым. Его глаза широко раскрылись, и он начал сопротивляться.

— Успокойся, — сказал я ему. — Мой друг, ты цел? Я собираюсь вытащить тебя отсюда.

Полицейский перестал сопротивляться. Потом он начал всхлипывать. Я притворился, что ничего не заметил.

— То существо, что это было за существо? — бормотал парень, вглядываясь в темноту за пределами свечения моего телефона.

— Я не знаю, но оно не могло уйти далеко. Если ты можешь встать, нам нужно убираться отсюда к чёртовой матери.

Он не стал спорить. Я помог ему подняться, и мы заковыляли обратно тем же путём, которым я пришёл. Мы не сделали и дюжины шагов, когда я услышал плеск воды. Я направил свой телефон на бассейн, или озеро, или что бы это ни было.

— О, Господи! — воскликнул новичок. — Мария, матерь Божья!

У меня не было слов. На пределе бледного свечения что-то большое поднялось с поверхности чёрной воды. Оно было примерно сферической формы и чёрного цвета, около трёх метров в поперечнике, и вся его поверхность корчилась и извивалась, как клубок змей. Чёрные твари с поверхности этой сферы стали соскакивать в воду и быстро плыть к нам. Они имели длину около полуметра, и их невозможно было описать. Они были чем-то похожи на саламандр или на угрей с короткими руками и ногами. У них были маленькие круглые головы с белыми зубами.

— Закрой глаза покрепче, — сказал я новичку.

Я сделал паузу, чтобы сделать несколько снимков со вспышкой. Яркий свет на мгновение отбросил тварей назад, но затем они снова начали преследовать нас.

— Нам нужно бежать!

Мы начали хромать и ковылять по галечному пляжу, как мне показалось. У меня был момент ужаса, когда я задумался, правильно ли я иду обратно к отверстию в стене, или меня развернуло, когда я делал снимки извивающегося клубка монстров.

Твари начали настигать нас. Они не были особо сильными, иначе мы бы уже погибли. Мы могли пинать их ногами и отбрасывать в сторону, но из их маленьких ртов текла кровь каждый раз, когда они прикасались к нам.

— О, чёрт! — вскрикнул я.

Мы остановились как вкопанные. Рядом с дырой в тоннель стоял обнажённый труп Джеймса Оута. Из его зияющего рта высунулась такая же маленькая круглая голова, как у тех тварей. Её крошечные блестящие глазки наблюдали за нами. Они были похожи на глаза насекомого, бездушные и без признаков сострадания.

Звуки выстрелов из полицейского пистолета чуть не сбили меня с ног. Новичок стоял в боевой стойке, держа оружие обеими руками, и стреляя с постоянной скоростью. Я видел, как одна из пуль попала в круглую голову существа во рту мертвеца. Голова взорвалась, и в то же мгновение труп Оута рухнул на гравий.

Не было времени поздравлять самих себя. Извивающиеся чёрные твари были повсюду. Мы продолжали пинать и бить их, пытаясь помешать им вцепиться в нас зубами.

— Ты иди первым, — крикнул новичок. Его лицо было жёстким, профессиональным. Я подумал, что его тренировка наконец-то началась.

Я не стал с ним спорить. Я забрался в дыру и побежал так быстро, как только мог. Я слышал, как у меня за спиной стреляет его "Глок". В конце концов у него закончились патроны. Я ждал его в старой сухой трубе, но он не появился. В конце концов, мне пришлось убираться оттуда к чёртовой матери. Я побежал вниз по водоотводу, не обращая внимания на направление. Я не знал, где может находиться туннель в морг, и в любом случае у меня не было никакого желания пробираться в него, когда те чёрные твари вероятно шли по моему следу.

Пройдя по старой дренажной системе через дюжину поворотов, я нашёл железную лестницу и поднялся на более высокий уровень, где эти туннели всё ещё использовались. Я нашёл дверь и оказался внутри муниципальной насосной станции.

5

К тому времени, как я вернулся в Больницу Святого Джеймса, морг превратился в сумасшедший дом. Биггс и полдюжины других полицейских допрашивали всех, кто работал в ночную смену. Я думаю, кто-то, должно быть, слышал, как нечто напало на меня и новичка.

— Опять ты, Далхой, — с отвращением воскликнул Биггс, увидев меня. Его глаза сузились. — Что с тобой случилось? Ты весь в грязи и крови.

— Заткнись, — сказал я.

Я отвёл его в сторону, чтобы мы могли поговорить так, чтобы нас не подслушали, и рассказал ему, что произошло. Он смотрел на меня как на психа.

— Это что, какая-то шутка?

— Новичок мёртв, Биггс. Он спас мне жизнь.

— Льюистон.

— Так его звали?

— Он был хорошим человеком. Где он?

Я указал на ящик для трупов в правом нижнем углу.

— Отправь туда человека. Скажи ему, чтобы он держал оружие наготове, и убедись, что у него есть фонарик. Закрой за ним дверцу.

Прошло некоторое время, прежде чем я смог убедить Биггса в том, что это необходимо. Он нашёл женщину-полицейского стройного телосложения и отправил её внутрь с пистолетом наготове и фонариком. Через несколько минут она постучала по боковой стенке ящика. Мы открыли дверцу.

— Что ты видела? — спросил Биггс.

— Там нет прохода. Просто кирпичная стена.

Я подошёл к женщине и взял её за руку.

— Подожди, ты хочешь сказать, что туннеля нет?

Женщина отрицательно покачала головой.

— Чёрт бы тебя побрал, Далхой, мне не стоило верить твоей сумасшедшей истории! — разозлился Биггс.

Прежде чем он успел оскорбить меня ещё больше, я поднял свою покрытую пылью камеру и нашёл снимок ходячего трупа Аута с чёрной тварью, торчащей из его рта. Я показал этот кадр Биггсу. Это заставило его замолчать. Я показал ему другую фотографию — чёрную сферу. Этот кадр вышел не очень понятным. По фотографии невозможно было судить о размерах сферы, и на её черной поверхности было видно не так много деталей, но, по крайней мере, это было доказательством того, что я не сфабриковал свою историю.

* * *

Шли дни. Биггс провёл расследование, но так и не нашёл Льюистона. Он даже попытался выкопать кирпичи в задней части ящика для трупов, но после того, как его люди углубились на два или три метра, им пришлось остановиться. Туннеля не было. Каким-то образом те существа засыпали туннель за то время, которое мне потребовалось, чтобы выбраться на поверхность и вернуться в морг.

Никто больше не расспрашивал меня. Никто не пытался изъять мои фотографии в качестве улик. Всё это было настолько безумно, что полиция просто спокойно спустила это дело на тормозах. Можете ли вы винить их? Кто хотел бы нести ответственность за расследование такой истории?

Можно подумать, я заработал бы состояние, продавая эти фотографии, верно? Нет. В наши дни все автоматически предполагают, что фотография является фальшивой, если в ней есть что-то странное. Существует так много способов подделать фотографии, что в большинстве случаев их не отличить от настоящих. Беда в том, что подлинные кадры отправляются в мусорную корзину, потому что никто не воспринимает их всерьёз.

Тело Льюистона так и не было найдено. Я был на его поминальной службе. Мне не хотелось идти, но я должен был это сделать. В конце церемонии я подошел к его матери, чтобы выразить свои соболезнования.

— Я недолго знал вашего сына, миссис Льюистон, — сказал я ей, держа её за руку. — Он был прекрасным человеком и достойным полицейским.

Она кивнула. Её глаза были красными, но не влажными. Она уже выплакала все слёзы, что у неё были.

— Я просто молюсь Матери Марии, чтобы он обрёл покой. Он был хорошим сыном.

Я кивнул и попытался улыбнуться, но в моём воображении возник образ мёртвого Льюистона, шатающегося в темноте с разинутым ртом, из которого выглядывает маленькая чёрная голова с жуткими зубами.

Перевод: Алексей Черепанов, июнь, 2022 г.

В БУДУЩЕМ…

Джон Р. Фульц

ТАК ВОТ И КОНЧИТСЯ МИР

John R. Fultz — This Is How the World Ends[67](2010)

Всегда говорили, что мир закончится огнём. Атомные грибы, ядерный холокост, ад разверзнется и изрыгнёт пламя на мир греха, беззакония и алчности. Мир превратится в пепел и Христос спустится с облаков, чтобы вознести верующих на небеса.

Раньше я верил в это. Мой папа отец проповедовал мне Библию и его любимой частью было Откровение Иоанна Богослова. Он верил в Божий гнев и страшился адского пламени.

Но мир не выжгло праведным огнём. Не было никакого великого пожарища.

Мир не сгорел.

Он утонул.

В одном Библия оказалась права: моря действительно сделались кровью[68].

Прибрежные города сгинули первыми. Два года назад первая из Больших Волн нанесла удар. Дикторы называли их «мегацунами». Лос-Анджелес, Сан-Диего, Сиэтл, Сан-Франциско — столько песчаных замков сровняло с землёй и затопило. Водные могилы для миллионов. Нью-Йорк, Майами, даже Чикаго, когда Великие озёра вырвались из своих впадин взбесившимися великанами. Один-единственный день и всех крупнейших городов нет.

После цунами пришёл настоящий     ужас. Волны вынесли на сушу ужасных тварей, тварей, которых ещё не видел свет. Клыкастых, кусачих, голодных     тварей. Они питались трупами утонувших, откладывая яйца в обглоданные тела. От миллиардов их моря покраснели вдоль новых берегов. Выжившие из Фриско бежали вглубь страны, разнося истории о чём-то похуже     тех ужасающих Кусак. Чём-то колоссальном, что кое-кто называл самим Дьяволом. Оно угнездилось на рухнувших небоскрёбах, правя царством кровавых вод.

Я слышал такие рассказы от беженцев с запада и востока. Они бежали внутрь страны, подальше от смрада морской воды и крови, и плавающих островов раздувшихся тел.

Военные пытались сопротивляться, но тварей, захвативших побережье, оказалось слишком много. Тогда и началась чума. Она проплывала по стране громадными чёрными тучами, словно песчаные бури во время Великой Депрессии. Те, кто вдыхал эту дрянь, не умирали, они менялись. Они отращивали клыки и жабры, и извивались, как змеи, плюясь ядом. Пожирая друг друга. Вскоре солдат больше не осталось.

Я слышал, что на Манхэттен пытались сбросить атомную бомбу, когда из океана выползло что-то, величиной с Луну. Ракеты не вылетели. Что-то закоротило всю технику, каждый компьютер на континенте, возможно и на планете, каждый элемент электронного оборудования, всё погибло. Самолёты ВВС рушились с небес мёртвыми птицами. Кто-то назвал это электромагнитным импульсом. Словно изменились законы вселенной. В мгновение ока появился современный мир.

Теперь не осталось ничего, лишь бежать. Прятаться.

Орды Кусак бродили по равнинам, холмам, долинам и горам. Тех бедняг, что не попали под накатывающиеся тучи, в конце концов истребляли Кусаки или червеподобные твари, которые повсюду их сопровождали. Громадные пилозубые ублюдки, вроде пиявок, размером с грузовой фургон. Я видел, как одна из Кусачьих стай разоряла Бейкерсфилд, видел, как школьный автобус, полный беженцев, целиком канул в пасть одного из тех червей. И всё ещё иногда вижу в кошмарах — лица тех детей, звуки их криков.

Виски помогает, когда удаётся его раздобыть.

Около пятидесяти из нас, с ферм в долине Сан-Хоакин[69], объединились, нагрузились оружием, боеприпасами и консервами из бомбоубежища Ллойда Тэлберта, и направились на восток колонной старых пикапов и списанных армейских джипов. Мы догадались, что Кусакам обычно предшествовали чёрные тучи, так что мы оставались на шаг впереди. Мы попытались забрать из Бейкерсфилда нескольких родственников, а иначе объехали бы его стороной. Оттуда еле удалось вырваться и в процессе мы потеряли двенадцать славных парней. Никого не удалось спасти.

Прямо в Калифорнии дождило два месяца, без перерыва, с самих Больших Волн. Когда мы забрались дальше вглубь страны, то там дождей было поменьше. Стало понятно, что Кусакам нравится влажность, сухость они ненавидели, поэтому мы двинулись в Неваду. Мы думали, что найдём в Лас-Вегасе единомышленников.

Это оказалось ошибкой.

Город Грехов вдребезги разнесло что-то ужасающее, что вылезло из могильника «Юкка Маунтин»[70], где складывали все те ядерные отходы. Мы не могли сказать, что именно это было, но видели, как оно скользило по холмам из щебня, раскапывая трупы, как свинья, вынюхивающая трюфели. Некоторое время мы следили за ним с высокого гребня, пока оно не поднялось и не завыло на луну. Его голова превосходила размером стадион и она раскрывалась пурпурной орхидеей, усеянной окровавленными клыками. То, что росло на большей части бесформенного тела твари, я могу назвать лишь щупальцами. Выглядело, как что-то из второсортного фильма ужасов, снятого в аду. Это был Зверь, Съевший Лас-Вегас.

Потом оно изрыгнуло одну из тех чёрных туч и обрушилось назад, в море обломков, что раньше были городом сверкающих грёз. Эта туча не походила на другие. Там были твари, летающие твари, возможно, миниатюрные версии вегасского пожирателя. Мы подумали, что наши машины смогут обогнать тучу, поэтому повернули на запад, пока эти Летуны не бросились на нас.

Я ехал в джипе, который вёл Адам Ортега, человек, знакомый мне ещё по Ираку. Мы — два волка-одиночки, которые прошли вместе через уйму дерьма и как-то выплыли живыми. Один из тех Летунов появился из тьмы и приземлился ему на лицо. Он смердел, как рыбьи потроха. Адам завопил и тварь обратила свою орхидейную морду на меня. Розоватые язычки трепетали между рядов клыков и я вскинул дробовик как раз вовремя, чтобы отправить эту тварь ко всем чертям. Мой выстрел напрочь снёс Ортеге голову. Видит Бог, я не хотел этого делать. Я перетрусил.

Джип свернул с дороги, врезался в ограждение и вышвырнул меня прочь. Я вырубился, а когда очнулся, то вся колонна пылала, каждый человек скрылся под мельтешением чернокрылых монстров. Но они забыли обо мне, по крайней мере, на несколько минут.

Это были хорошие люди, все они, но сейчас им было никак не помочь. Некоторые прихватили с собой и семьи. Я слышал крики женщин. И детей. Что до меня, я всегда был один, с самого моего развода. Жизнь на ферме была жизнью одиночки, но это и хорошо. Мой папаша преставился три года назад. Теперь, когда я думаю об этом, то рад, что он ушёл до того, как случилось всё это. И у меня никогда не было собственных детей, которые могли бы увидеть, как обрушилось всё это гнусное дерьмо. Но у некоторых моих друзей были любимые, которых те не собирались бросать, поэтому они тоже оказались тут, в самом центре этой хреноверти, вместе с остальными. Я укрылся в канаве и наблюдал, как несколько отставших попытались сбежать, но Летуны вороньей стаей снялись с трупов и метнулись вслед за ними.

У меня всё ещё оставался «Пустынный Орёл» 45-го калибра и я понимал, что скорее всего погибну. Я мог убежать и, может, прожить немного подольше. Но одна из женщин, старающихся скрыться от тех тварей, была беременна. Так что я начал отстреливать преследующих её Летунов, одного за другим. Вслед за ней бежал мужчина и твари повалили его. Он выкрикнул её имя и я понял, кто она.

— Эвелин!

Это был Джонни Колтон и его жена. Они разошлись уже больше года назад.

Кровь Джонни хлынула струёй, когда проклятые твари вырвали его сердце, затем принялись за лицо.

Я кинулся к Эвелин, подстрелив ещё двух Летунов в воздухе. Я довольно хорошо стреляю. Много практиковался на Ближнем Востоке. И все эти годы поддерживал навыки на стрельбище.

Один из них приземлился Эвелин на спину и она упала в двадцати футах от меня. Я побоялся стрелять в Летуна, поэтому бросился на него с охотничьим засапожным ножом. Располовинил тварь начисто, но её кровь оказалась, словно кислота, выплеснулась мне на левую щёку, обжигая, как дьявольская моча. Теперь от этого останется ещё один долбаный шрам.

Я помог Эвелин подняться на ноги и мы побежали вместе. Она звала Джонни, но я не позволял ей оглянуться. Чёрная туча наступала нам на пятки, затмевая звёзды и луну. Я чуял переваливший через пустыню смрад океана, вонь мёртвой и гниющей морской жизни.

Я выхватил из перевёрнутого джипа сумку с пожитками и мы направились в пустыню. Летуны должны забыть о нас немного погодя. У них и так было весьма крупное пиршество позади, на шоссе.

Когда взошло солнце, красное и раздутое в лиловых небесах — оно ещё с Больших Волн никогда не выглядело правильно, мы вошли в Перамп[71]. Крошечный город опустел, а на улицах валялись трупы. Мы видели, что они были порядком обглоданы, возможно, Летунами, или чем-то ещё, таким же скверным. Там не оказалось ни одной живой души. Но мы обнаружили неплохие запасы консервов и воды в бутылках, оружейный магазин с боеприпасами и несколькими ружьями, и ещё всякую всячину.

Именно Эвелин рассказала мне о старом серебряном руднике на краю города. Прежде, чем выйти за Джонни, она была невадской девчонкой.

— Может, мы спрячемся там, в туннелях, — говорила она. — Может, они не полезут в подземелья. Те шахты довольно глубокие. Там мы будем в безопасности, Джо.

Я не верил в это, но увидел её большие голубые глаза, полные хрустальных слёз по её мёртвому мужу, по её мёртвым родственникам в Сан-Хоакине, по всему этому проклятому миру, что пошёл прахом.

— О да, — солгал я ей. — Там мы будем в безопасности. Хорошая мысль.

Мы загрузили ручные тачки провизией, водой, оружием, одеялами и я забрал из оружейного магазина старое коротковолновое радио. Я не жду, что оно заработает, но это было хоть что-то. Что-то, скрепляющее наши надежды. Когда мир заканчивается, то берёшь всё, что можешь.

Эвелин была уже на пятом месяце, когда мы перебрались в шахту. Нам было не так уж удобно     там, в холодном чреве земли, но она располагалась так близко, что мы смогли добраться. Даже одеяло на твёрдых камнях поднимает настроение, если ты полумёртв от истощения и тревоги. Эвелин заботилась о ране на моём лице, и я говорил ей обнадёживающую ложь, чтобы успокоить. Я говорил, что всё это пройдёт и через несколько месяцев вернётся нормальный ход вещей. Я не верил ни единому слову из этого. Может, она верила или, по крайней мере, хотела поверить.

Я начал возиться с радио, подключив его к переносному аккумулятору и вслушиваясь в статику. Я проверял каждую частоту, каждый день многие недели, но там не было ничего. Вообще ничего. Я представлял всех радиолюбителей там, снаружи, лежащих мёртвыми в своих подвалах или их кости в утробах безымянных тварей; их радиопередатчики, разбитые вдребезги или покрывающиеся пылью в заброшенных сараях.

Медленно проползали месяцы. Эвелин оказалась права. В подземелье мы были в безопасности. Её живот всё рос и она перестала так много двигаться. Я начал внутренне готовиться принимать роды — к тому, чем прежде никогда не занимался. Но я повидал так много крови и страданий, сначала на войне, а теперь при конце света, что понимал — это уже не имеет значения. Разве так уж трудно будет вытащить этого сосунка из мамочкиного живота? Она     сама проделает большую часть работы.

— Я назову его Джонни, — сказала она. — В честь его отца.

Я улыбнулся, словно это было важно. У ребёнка нет будущего в мире, вроде этого. Я вычистил свой 45-й калибр и задумал освободить нас обоих от страданий. Зачем жить дальше? Какой в этом смысл? Лучше будет нам обоим умереть. Я зарядил барабан револьвера и заткнул оружие за пряжку ремня. Я пришёл посидеть рядом с Эвелин, на самодельной кровати, которую мы оба делили. Я никогда не касался её сексуально, но мы просто брались за руки посреди ночи. Это приносило некоторое успокоение, больше ей, чем мне, убеждал я сам себя.

Сегодня ребёнок пинался и она восхищалась этим. Я убавил огонь в нашем светильнике и велел ей немного поспать. Попозже я выберусь наружу и добуду на ужин зайца, сказал я ей. Я всегда это говорил, но никогда не находил снаружи живой дичи, за все три месяца, что мы здесь обитали. Но всё же, временами, я пробирался между скользящими чёрными тучами и рылся в мусоре или искал признаки жизни. Я знал, что дурачу сам себя и устал от этого.

Скоро Эвелин заснёт и я безболезненно закончу её жизнь, один чистый выстрел ей в череп и второй, чтобы прикончить нерождённое дитя.

Затем последний патрон сквозь нёбо, прямиком мне в котелок.

Все страдания для нас закончатся. Ребёнок никогда не узнает мир ползучих Кусак и голодных Летунов. Это будет правильным поступком, уверял я сам себя, подкрепляя своё решение.

Но Эвелин остановила меня, даже не зная о моём плане.

Она взглянула на меня своими большими голубыми глазами, из-под потемневших тяжёлых век и немного приподняла голову.

Она поцеловала меня, чёрт бы её побрал.

Она поцеловала меня, словно любила, и я взял её за руку. Мы немного полежали так, затем провалились в сон. После этого я понял, что никогда не смогу её убить. Даже, чтобы спасти от мучений жизни в этом умирающем мире.

Через две недели у неё начались схватки. У меня имелись полотенца, прокипячённая вода и даже немного болеутоляющих, которые я раздобыл в сгоревшей аптеке в Перампе. Она закричала и я увидел, что ребёнок полез из её живота наружу.

Она кричала, а я понукал её: вдох, вдох, вдох. Она тужилась и кричала. Из неё вывалился сгусток крови и плаценты, и я понял — что-то идёт не так. Её крики взлетели до пронзительной высоты и она взывала к Иисусу, к своим маме и папе, к бедняге Джонни.

Я отступил, когда её утроба треснула спелой дыней и, словно засохший сучок, высунулся кривой коготь. Она извивалась змеёй и её вой отдавался белым шумом у меня в ушах, пока тварь внутри неё продирала     себе выход. Оно соскользнуло по её распахнутому настежь чреву и Эвелин отключилась. Я не мог пошевелиться. Я таращился на дитя Джонни Колтона, моя челюсть отвисла, сердце бешено колотилось в груди. Пещеру заполнил смрад глубокого океана, перекрыв душок человеческой крови и последа.

У твари была луковицеобразная голова, изумрудная и покрытая кровавой слизью. Два глаза без век пучились чёрными камнями, но ничего другого на этой морде не было. Под глазами корчилось множество трепещущих усиков, безголовые подобия змей, источающие сукровицу и слизь. Оно выползало из тела Эвелин и я понял, что она умерла. Никто не смог бы потерять столько крови и остаться в живых. Эвелин стала просто полой оболочкой. Её закатившиеся глаза смотрели в неровный потолок тоннеля. Вспоминая это, я думаю, это даже к лучшему, что она не выжила и не увидела взросшую внутри неё тварь.

Оно спрыгнуло с трупа Эвелин, разбрызгивая тёмную флегму со своих когтистых рук и ног. Ещё два придатка росли из маленькой сгорбленной спины и, когда они раскрылись, я услышал треск, как от растягивающейся кожи. Это походило на крылья большой летучей мыши, хотя чересчур маленькие, чтобы нести эту тварь, с её дынеобразной головой и раздутым брюхом. По-моему, оно весило, по крайней мере, фунтов двадцать пять-тридцать.

Бесконечный миг тварь смотрела на меня, а затем отвернулась, чтобы дёргающимися лицевыми щупальцами обследовать тело своей умершей матери. Я услышал ужасный сосущий звук, пока оно лакало кровь Эвелин, словно материнское молоко, а потом треск костей, когда его усики оплели и выжали     её тело в кашу. Тварь выглядела уже немного побольше.

Звук ломающихся костей Эвелин разорвал мой транс и я метнулся к обрезу, который хранил рядом с одеялами. Тварь снова повернулась ко мне, как будто знала, что я собирался поставить на ней крест. Большие чёрные глаза сузились во впадинах и остатки его же собственного последа вытекли из незаметного осьминожьего рта. Оно уставилось на мою двухстволку и, клянусь, заговорило.

Хотя оно шипело на меня лишь мгновение, это единственное слово, которое я никогда не слышал прежде, почему-то прозвучало знакомо. Может быть, я слыхал его в кошмарах.

Ктулху, прошептало оно, прежде, чем я снёс ему башку.

Теперь я слышу это слово уже многие месяцы. Каждый раз, когда закрываю глаза.

Иногда мне снится Нью-Йорк или Лос-Анджелес, или даже Лондон. Я вижу громадные памятники мира, который был прежде, башни, что когда-то бросали вызов небесам. Я вижу их покосившимися, полуразрушенными и рухнувшими в море, и полчища холоднокровных земноводных тварей кишат на них, словно опарыши на разлагающемся трупе.

Я вижу и ребёнка Эвелин Колтон или что-то, похожее на него. Оно высится над разрушенными городами, грозовой тучей раскинув крылья, распевая дикую песнь торжества и уничтожения. Оно сидит на корточках, будто колоссальная обезьяна, на остове Эмпайр Стейт Билдинг, словно он не больше бревна, упавшего в какое-то болото, размером с весь мир.

Я вижу его детей, расселившихся по всему земному шару, заполняющих низины солоноватой морской водой, превращающих высоты в пустоши. Бурные моря извергают мириады мириад чудовищ, выкрикивающих его имя под кровавой луной.

Ктулху.

Сонмы Колтоновских детей слетают вниз с холодных звёзд, массами жужжащих мух роятся вокруг своего бога.

Вот именно, теперь я понял, это — их бог.

Это — бог нового мира.

Прошёл уже год, так как я похоронил Эвелин. Её могила лежит в одном из самых западных тоннелей шахты, отмеченная крестом, который я забрал из остатков старой церкви.

Каждый день я слушаю нескончаемую статику по радио. В разрушенном городе я нашёл небольшой генератор и накачал бензина с заброшенной бензоколонки, чтобы его запустить. Статика заполняет мои уши, а иногда даже заглушает отзвуки стонов Эвелин, когда та тварь вырывалась из неё наружу. Иногда я передаю сообщения, не выдавая, где нахожусь, но надеясь, что кто-нибудь — хоть кто — ответит. Я чувствую себя вроде тех учёных из SETI[72], которые раньше отправляли радиосообщения в космос, во тьму бесконечности, на тот случай, если кто-то там прислушивается.

Но тут лишь статика.

Там, наверху, теперь всё время льёт дождь. Я больше не могу выходить наверх, потому что в дождевых облаках движутся странные твари, а в лужах плодятся маленькие кошмары.

Мир до сих пор тонет.

Вонь океанского рассола накатывается в шахтные тоннели.

Я настраиваю регуляторы радио, высылаю ещё несколько сообщений SOS.

45-й калибр лежит передо мной на одеяле. Я смотрю на него — сверкающую серебряную перспективу.

На сей раз Эвелин не остановит меня. Один быстрый, чистый выстрел и больше я не почувствую океанской вони, больше не увижу снов, не услышу статики. Ненарушаемой, чистой статики.

Вода в бутылках заканчивается. Я не могу напиться дождём, но понимаю, что мне придётся, рано или поздно. Я не хочу задумываться, что это со мной сделает. Но жажда — демон, от которого ни один человек не может долго убегать. Я сижу, уставившись на оружие, слушая статику по радио, принимая решение.

Я поднимаю 45-й и засовываю ствол себе в рот. Он горький и холодный на вкус. Статика заполняет мои уши. Я держу большой палец так, чтобы он опирался на спусковой крючок. Я безмолвно читаю молитву и вспоминаю папино лицо.

Что-то прерывает статику.

Мгновенный сбой в стене белого шума. Я моргаю, мои губы охвывают ствол револьвера. Я вытаскиваю его изо рта и колдую над верньерами. Снова оно! Секундный разрыв в статике, голос!

Я прибавляю звук, несколько мгновений выжидаю, затем беру микрофон, бросаю пистолет.

— Привет! — говорю я, хриплым голосом, словно в горле песок. — Привет! Там кто-нибудь есть?

Белый шум статики, потом пауза, после чего одно-единственное слово, ясно прозвучавшее из пыльного динамика, жирное, как ил.

Ктулху.

Я роняю микрофон. Что-то скручивает мои потроха и я отступаю от радио, словно оно — ещё одно чудище, вырывающееся из чрева Эвелин Колтон.

Оно вновь отвечает мне — голос, медленно сочащийся из холодных океанских глубин.

Ктулху.

Это слово вонзается в меня, словно плавно рассекающий нож, кусок холодного металла между глаз не мог быть действеннее. Боль вбивает понимание. Я склоняюсь, моя рука застыла между посеребрённым пистолетом и радиомикрофоном. Я беру микрофон, не оружие и подношу его к губам.

Я смотрю во тьму за пещерой и выдыхаю свой ответ.

— Ктулху.

Я роняю микрофон на пол и пинком переворачиваю маленький столик, где стоит радио. Оно разбивается о камень, опрокидывая светильник. Пылающее масло поджигает одеяла и пещера наполняется отвратительным дымом. Я поворачиваюсь к нему спиной и иду на запах солёного дождя, моё горло пересохло, словно кость.

Когда я в последний раз выхожу из серебряного рудника, ярится буря, крылатые твари парят между облаков, и слышен хор визга и завываний, подпевающий стенающему грому. Меня иссушает жажда.

Я открываю рот к чёрным небесам и пью маслянистый дождь. Он нектаром течёт по горлу, заливая убийственную жажду самым удовлетворительным образом. Он холодом и утешением ложится в моём животе и я всё упиваюсь и упиваюсь им.

«Мне никогда больше не захочется пить», — осознаю я.

Это не конец света.

Это его начало.

Моё тело трепещет от потаённого обещания. Я знаю, что мне уготовано место в этом новом мире.

Гигантские твари с крыльями из прозрачных теней опускаются вокруг меня на землю, гроздьями стеклянистых глаз наблюдая, как я съёживаюсь, трясусь, изменяюсь.

Я поднимаю к буре свою распустившуюся морду и скрежещу свою радость миру в лицо.

Его миру.

Ктууууулхууууу

Расправив чёрные крылья, я взмываю в небеса.

Перевод: BertranD, 2023 г.

Примечания

1

Ме — божественные законы, упорядочивающие организацию мира. (Здесь и далее примеч. переводчика)

2

Так звали 11-го египетского фараона 18-ой династии, правящего с 1335 (или 1336) по 1334 г. до н. э., основная часть сведений о котором впоследствии была сознательно уничтожена.

3

Инанна — богиня плодородия и любви в шумеро-аккадской мифологии; дочь Нанна.

4

Эн — высший жреческий титул в Древней Месопотамии.

5

Эрешкигаль — богиня смерти и владычица загробного мира в шумеро-аккадской мифологии.

6

Энси — титул чиновника высочайшего ранга в Древней Месопотамии.

7

Тиамат — праматерь всего живого (в том числе и богов); женское олицетворение первобытного океана-хаоса в шумеро-аккадской мифологии.

8

Ану — бог неба в шумеро-аккадской мифологии.

9

Уту — бог солнца в шумеро-аккадской мифологии; сын Нанна. (Здесь и далее примеч. переводчика)

10

Нанна — бог луны в шумеро-аккадской мифологии; отец Уту.

11

Мардук — верховный бог Древней Месопотамии в шумеро-аккадской мифологии; покровитель города Вавилона.

12

Молох — бог в семитской мифологии, которому приносили в жертву детей. (Здесь и далее примеч. переводчика)

13

Дагон — бог земледелия и рыбоводства в семитской мифологии; покровитель филистимлян.

14

Баал, Ашторет, Зевув — боги, относящиеся к семитской мифологии.

15

Дата, судя по исчислению последующих дат в хронологии жизни Альхазреда, неверна. Данную историю не стоит воспринимать всерьёз.

16

Дхарма — в индийских религиях совокупность норм и правил, соблюдение которых необходимо для поддержания космического порядка. (Здесь и далее примеч. переводчика)

17

Кали — богиня-мать в индуизме, оберегающая своих чад, уничтожающая демонов и все проявления зла. Изображается в виде многорукой стройной женщины с голубой кожей и длинными чёрными волосами.

18

Дионис — бог плодородия и виноградарства, веселья и плотских утех, вдохновения и театра в древнегреческой мифологии. (Здесь и далее примеч. переводчика)

19

Deus ex Machina (с лат. — «бог из машины») — божественное вмешательство, разрешающее проблемную ситуацию.

20

Город Селестия ныне не существует… если, конечно, он вообще когда-либо существовал. Географические описания соответствуют восточному побережью Чёрного моря, территориально занимаемому Грузией. (Примеч. автора)

21

1 дюйм = 2,54 см. (Здесь и далее примеч. переводчика)

22

1 римская миля = 1000 двойных шагов = 1,48 км.; 1 византийская миля = 1000 двойных шагов = 1,57 км.; 1 современная международная миля = 1,61 км. 23 1 фут = 30,48 см. (Примеч. переводчика)

23

1 фут = 30,48 см. (Примеч. переводчика)

24

Флёр-де-Лис (Fleur-De-Lys Studio) — дом в Провиденсе, построенный художником Сиднеем Берли как арт-студия в 1885 году. Это здание обладает одним из самых эклектичных фасадов в Новой Англии. Структура с вырезанными на ней барельефами, совершенно не вписывается в традиционные здания колониального типа. В этом доме "жил" вымышленный герой Генри Уилкокс из повести "Зов Ктулху" Говарда Лавкрафта.

25

List Art Building — учебное здание Университета Брауна, его строительство было завершено в 1971 году. Проект был запущен на пожертвования частных коллекционеров и меценатов — Альберта и Веры Лист. Дизайн здания вызвал и продолжает вызывать неоднозначную реакцию.

26

Долина Сесква или Сескуа (Sesqua Valley) — вымышленное Пагмаиром место в штате Вашингтон, ставшее его аналогом долины Мискатоник (Miskatonic Valley) или Страны Лавкрафта (Lovecraft Country) в штате Массачусетс, и долины Северн (Severn Valley) Рэмси Кэмпбелла в графстве Глостершир на западе Англии.

27

Имя, образ и должность персонажа, несомненно, являются намёком на самого Говарда Лавкрафта, который, согласно Джоши, в период 1929–1930 годов подрабатывал по вечерам билетным кассиром в кинотеатре Провиденса, "почитывая книгу в свободное от посетителей время".

28

Имя рассказчика Харли Рэндольф (Harley Randolph), очевидно, образовано от имён Харли Уоррена (Harley Warren) и Рэндольфа Картера (Randolph Carter) — персонажей рассказа "Показания Рэндольфа Картера" (The Statement of Randolph Carter, 1919), написанного Лавкрафтом на основе сна, в котором он вместе со своим другом Самуэлем Лавменом спустился в старинный склеп и столкнулся там с чем-то пугающим.

29

Старший Знак (Elder Sign) — некий мистический символ или жест, обладающий защитными и иными свойствами. Упоминался Лавкрафтом в неоконченном рассказе "Потомок" (The Descendant, 1926), повести "Сновидческие поиски неведомого Кадата" (The Dream-Quest of Unknown Kadath, 1926–1927), соавторских рассказах "Последний опыт" (The Last Test, 1927) и "Врата Серебряного Ключа" (Through the Gates of the Silver Key, 1932–1933), а также стихотворении "Вестник" (The Messenger, 1929), и впервые был изображён им в письме К. Э. Смиту от 7 ноября 1930 года в виде ветви дерева. Дерлет, не видевший этого рисунка, в повести "Притаившийся у порога" (The Lurker at the Threshold, 1945) использовал свой вариант знака в виде искривлённой пятиконечной звезды с огненным глазом в центре. Джордж Хэй с соавторами в "Некрономиконе: Книге Мёртвых Имён" (The Necronomicon: The Book of Dead Names, 1978) создали на основе описания Дерлета изображение знака, получившее широкое распространение, а также его вариацию в форме жеста, которую, очевидно, и имел ввиду Пагмаир.

Старший Знак, иллюстрация из "Некрономикона: Книги Мёртвых Имён"

30

Имя режиссёра Теобальда Лоу (Theobald Loe), вероятно, образовано от фамилии Лавкрафта (Lovecraft) и его псевдонима Льюис Теобальд-младший (Lewis Theobald, Jr.).

31

Ручей Блейка (Blake's Creek) — ручей в северной части города. Этот топоним, как и некоторые другие названия, позаимствован Пагмаиром из сценария "Кингспорт: Город в тумане" (Kingsport: The City in the Mists, 1992) Кевина Росса для настольной ролевой игры Call of Cthulhu, и, вероятно, является отсылкой к художнику Роберту Харрисону Блейку (Robert Harrison Blake) из рассказа "Обитающий во тьме" (The Haunter of the Dark, 1935) Лавкрафта.

32

Страшный старик — персонаж рассказа Лавкрафта "Страшный старик" (The Terrible Old Man, 1920), живший в доме на Уотер-стрит в Кингспорте и разговаривавший с маятниками в бутылках. Подробнее о рассказе и персонаже см. в обновлённой и дополненной версии статьи "Тайна Жуткого старика" в сборниках "Крысы в стенах" и "Шепчущий во тьме" от издательства "РИПОЛ классик" 2023 года.

33

Имя Уинфилд Скот (Winfield Scot), очевидно, образовано от имени Уинфилда Скотта (Winfield Scott) — отца Лавкрафта, или его друга Уинфилда Таунли Скотта (Winfield Townley Scott) — поэта и автора нескольких эссе, посвященных жизни и творчеству писателя.

34

Имеется ввиду картина фламандского художника "Переправа через Стикс" (El paso de la laguna Estigia) 1520–1524 годов.

35

Центральный холм или Централ-Хилл (Central Hill) — холм в центральной части Кингспорта, где располагалась заброшенная церковь и старинное кладбище. Лавкрафт описал их в "Празднестве" (The Festival, 1923), взяв за основу Старый могильный холм, а также несколько церквей и молитвенных домов Марблхеда. К моменту событий рассказа Пагмаира церковь на холме уже должна была быть снесена, а на её месте выстроено здание Конгрегационального госпиталя (Congregational Hospital), но кладбище сохранилось.

36

Морская церковь или Церковь моряков (Mariner's Church) — протестантская церковь XVIII века на Фостер-стрит в Харборсайде, северо-восточной части Кингспорта. Ещё один элемент, позаимствованный Пагмаиром из сценария "Кингспорт: Город в тумане" и не упоминавшийся в произведениях Лавкрафта, но, тем не менее, органично вписавшийся в образ старого портового городка.

37

Церковь Сен-Тоуд (St. Toad) заимствована Пагмаиром из одноимённого XXV сонета "Грибов с Юггота" Г.Ф. Лавкрафта. Её название переводится как "Святая жаба" и является пародией на Фрог-лейн (Frog Lane) или "Переулок лягушки" — старое название улицы в Марблхеде, где располагается Епископальная церковь святого Михаила, на кладбище позади которой "в сумерках странные тени прячутся среди густых ив в дальнем углу и исполняют жуткие танцы на старых каменных надгробиях, когда заходит луна". Очевидно, именно это описание из письма Лавкрафта, вкупе с сонетом, а также мотивами "Музыки Эриха Цанна" и 'Обитающего во тьме', вдохновили Пагмаира на сюжет его рассказа. Несмотря на то, что некоторые исследователи, основываясь на названии церкви, связывают её с Иннсмаутом, Пагмаир, очевидно, поместил её в Кингспорт, прообразом которого послужил Марблхед, таким образом, рассказ можно отнести к кингспортскому циклу вместе с "Плесневым пятном" и "Призраком обольщения".

Церковь святого Михаила (кладбище во дворе справа, колокольня скрыта деревьями, а высокий шпиль ещё не восстановлен), фотография Филиппа Шреффлера, 1977 год.

38

Фраза является отсылкой к первым строкам из стихотворения Лавкрафта "Вестник" (The Messenger): "Оно, как говорят, приходит ночью ровно в три / Со старого церковного двора, что у холма". Стихотворение было написано Лавкрафтом 30 ноября 1929 года в 3:07 утра, в ответ на шутливую угрозу Бертрана Харта (обнаружившего, что в рассказе "Зов Ктлху" скульптор Генри Уилкокс проживает в доме?7 на Томас-стрит, где когда-то жил сам Харт) подослать к нему в дом призрака, чтобы тот "стонал и гремел цепями ровно в 3:00 каждое утро".

Черновик "Вестника", 1929 год.

39

Имеются в виду римские поэты-неотерики, предпочитавшие классическому гомеровскому эпосу малые литературные формы азианской поэзии и стремившиеся к формальному мастерству в области языка, метрики и композиции. Отсюда понятие неотеризма (neoteric) как чего-то нового и отвергающего старое, в контексте же рассказа под "неотерическим веком" (neoteric age) следует понимать период авангардизма, модернизма и постмодернизма в искусстве, литературе и поэзии конца XIX — начала XXI веков.

40

Здесь Пагмаир вновь обращается к XXV сонету Лавкрафта, начинающемуся с предупреждения — "остерегайся звона надтреснутого колокола Сен-Тоуд". Согласно Доновану Лоуксу, провозглашая о независимости колоний, жители Марблхеда ворвались в англиканскую церковь святого Михаила, и не переставали звонить в её колокол, пока тот не треснул. Для англофила Лавкрафта это событие, очевидно, имело по-своему мрачное символическое значение, отразившееся в сюжете сонета и образе церкви Сен-Тоуд. 41

41

Потусторонние (фр.)

42

Джастин Джеффри (Justin Geoffrey) — безумный поэт, придуманный Робертом Говардом и описанный в его рассказах 1930 года "Чёрный камень" (The Black Stone) и "Дом" (The House), подробнее см. статью "Джастин Джеффри: история проклятого гения".

43

Кингспорт (Kingsport) — город в Новой Англии, появившийся в рассказе Лавкрафта "Страшный старик" (The Terrible Old Man, 1920). После посещения писателем в 1922 году городка Марблхед тот послужил прообразом Кингспорта, подробно описанного в рассказах "Празднество" (The Festival, 1923) и "Загадочный доме на Туманной вершине" (The Strange High House in the Mist, 1926).

44

Жестяная флейта или вистл — металлическая дудочка с шестью отверстиями, получившая широкое распространение в Англии как элемент ирландской и шотландской фольклорной музыки, название penny whistle произошло от её первоначальной стоимости в один пенни, другое название tin whistle — жестяной свисток.

45

"Люди монолита" (The People of the Monolith) — поэма и основное сочинение Джеффри, написанное им во время поездки в венгерскую деревушку Стрегойкавар или после возвращения из неё, впервые упомянута и процитирована Говардом в рассказе "Чёрный камень".

46

Согласно "Истории Некрономикона" (The History of the Necronomicon, 1927), первоначальное название написанной Аль-Хазредом книги было "Аль-Азиф" (Al Azif), которое Лавкрафт почерпнул из примечаний к английскому переводу французской повести Уильяма Бекфорда "Ватек" (Vathek, 1782), где указывалось, что этим словом 'арабы называли вой демонов пустыни', то есть джиннов, за который принимали звуки ночных насекомых или движения песков.

47

Кингспорт-Хед (Kingsport Head) — высокий скалистый мыс в гавани Кингспорта, на вершине которого расположен таинственный дом с обращённой к океану дверью. Впервые был описан в рассказе Лавкрафта "Загадочный дом на Туманной вершине", однако своё название получил позднее в повестях "Тень над Иннсмаутом" (The Shadow Over Innsmouth) и "Хребты безумия" (At the Mountains of Madness) 1931 года как место расположения аркхемской радиостанции, принимавшей сообщения антарктической экспедиции Мискатоникского университета.

48

Согласно рассказу Фрица Лейбера "Ужас глубин" (The Terror from the Depths, 1976), данным издательством был выпущен поэтический сборник "Азатот и другие ужасы" (Azathoth and Other Horrors) Эдварда Пикмана Дерби, следовательно, его авторству и принадлежат приведённые далее строки.

49

Заключительная часть фразы "from beyond the wall of sleep" служит отсылкой к названию рассказа Лавкрафта "За гранью сна" (Beyond the Wall of Sleep, 1919).

50

Ветры Йита (Winds of Yith) — некий ритуал и потустороннее явление, впервые упомянутые в одноимённом рассказе Пагмаира 1987 года. Название, очевидно, основано на рассказе Лавкрафта "Тень из безвременья" (The Shadow Out of Time, 1934–1935) и цикле сонетов Дуэйна Римеля "Сны об Йите" (Dreams of Yith, 1934). Именно Лавкрафт предложил Римелю "Yith" вместо неблагозвучного первоначального "Yid", а затем использовал его в своём рассказе как название родного мира расы, способной переносить свои сознания через пространство и время в другие тела.

51

Церковь свободной воли (Free Will Church) — название церкви на Федерал-хилл в Провиденсе, где располагалась Секта Звёздной Мудрости в рассказе Лавкрафта "Обитающий во тьме" (The Haunter of the Dark, 1935), основные события которого происходят в августе 1935 года. Согласно вольному продолжению Роберта Блоха "Тень с колокольни" (The Shadow from the Steeple, 1950), церковь была снесена осенью 1936 года, а значит, Саймон посетил её в этот период, следовательно, действие рассказа Пагмаира происходит в середине 1937 года.

52

"Liber Ivonis" или "Книга Эйбона" (The Book of Eibon/Livre d'Eibon) — труд гиперборейского мага Эйбона, придуманный Кларком Эштоном Смитом и впервые появившийся в его рассказе "Уббо-Сатла" (Ubbo-Sathla, 1932).

53

Пагмаир, вероятно, ссылается на события третьей части "Безумие из морских глубин" (The Madness from the Sea) рассказа Лавкрафта "Зов Ктулху" (The Call of Cthulhu, 1926), происходившие в 1925 году, что противоречит предыдущей датировке, если, конечно, не имеется ввиду что-то другое, или Пагмаир не учитывал хронологию рассказа Блоха.

54

Странные сёстры (Weird Sisters) — три сёстры-ведьмы из пьесы Шекспира "Макбет" (Macbeth), пророчащие восхождение на престол и погибель лорду Макбету, их образ восходит к трём богиням судьбы в античной мифологии.

55

Мистические (фр.)

56

Стихотворение К. Э. Смита "Жуткая тьма" (The Eldritch Dark) появилось в поэтическом сборнике "Ступающий по звёздам и другие стихотворения" (The Star-Treader and Other Poems), выпущенном в 1912 году калифорнийским издателем А.М. Робертсоном в твёрдой обложке. В сборнике с мягкой обложкой "Последнее забвение: Лучшие фантастические стихи Кларка Эштона Смита" (The Last Oblivion: Best Fantastic Poems of Clark Ashton Smith) стихотворение было переиздано нью-йоркским издательством "Hippocampus Press" лишь в 2002 году.

57

Томас Холли Чиверс (1809–1858) — американский врач и поэт, известный своей дружбой с Эдгаром По. Поэма Лавмена была написана в 1923 году и опубликована в сборнике "Гермафродит и другие стихи" (The Hermaphrodite and Other Poems, 1936), а переиздана "Hippocampus Press" в сборнике "Из бессмертной ночи" (Out of the Immortal Night, 2004).

58

Эдвард Пикман Дерби (Edward Pickman Derby) — талантливый аркхемский поэт, прославившийся своим поэтическим сборником "Азатот и другие ужасы". Персонаж появился в рассказе Лавкрафта "Нечто на пороге" (The Thing on the Doorstep, 1933), исследователь С.Т. Джоши соотнёс его с другом Лавкрафта, поэтом и писателем К.Э. Смитом.

59

Уильям Дэвис Мэнли (William Davis Manly) — поэт и автор книги "Видения Хройдона" (Visions of Khroyd'hon), впервые упомянутый в рассказе Пагмаира "Существо в долине" (The Thing in the Glen, 1977).

60

Имя поэта Кайла Гнофа (Kyle Gnoph), вероятно, образовано от Гноф-кех (Gnoph-keh) или Гнофки (Gnophkehs) — названия покрытых шерстью, шестилапых, кровожадных каннибалов с острым рогом, упоминавшихся в рассказах Лавкрафта "Полярис" (Polaris, 1918) и 'Ужас в музее' (The Horror in the Museum, 1932), а также в "Притаившемся у порога" (The Lurker at the Threshold, 1945) Дерлета.

61

Здесь Пагмаир основывается на фрагменте из повести Лавкрафта "Шепчущий во тьме" (The Whisperer in Darkness, 1930) о пришествии Ньярлатхотепа: "Всё будет поведано Ньярлатхотепу, могущественному Посланнику. И он примет подобие человека, надев восковую маску и одеяния, что скроют его, и спустится из мира Семи Солнц, чтобы притвориться…"

62

Данная сцена, как и стихотворение Дерби в начале рассказа, очевидно, служат отсылкой к XXII сонету "Азатот" (Azathoth) из "Грибов с Юггота" (Fungi from Yuggoth, 1929–1930) Лавкрафта.

63

Пагмаир основывается на тексте из дневника Уилбура Уэтли в рассказе Лавкрафта "Ужас Данвича" (The Dunwich Horror, 1928) и фрагментах из "Дневника Алонзо Тайпера" (The Diary of Alonzo Typer, 1935), написанного на основе заметок Уильяма Ламли, в которых говорится о формулах Дхо и Акло, позволяющих призвать и увидеть "Тех, что в воздухе" (They from the Air).

64

Причудливая (фр.)

65

Рю д'Осей (Rue d'Auseil) — название парижской улицы в рассказе Лавкрафта "Музыка Эриха Цанна" (The Music of Erich Zann, 1921). Согласно Джоши, название образовано от французского "au seuil", что значит "на пороге" и указывает, что окно на чердаке Цанна, как и сама исчезнувшая улица, находились на границе с потусторонним.

66

Генри Энтони Уилкокс (Henry Anthony Wilcox) — персонаж первой части "Ужас в глине" (The Horror in Clay) рассказа Лавкрафта "Зов Ктулху", "психически сверхчувствительный" (psychically hypersensitive) скульптор, увидевший во сне затонувший город Рлиех и заточённое в нём древнее божество Ктулху, и воплотивший этот кошмар в глиняном барельефе, который представил профессору Брауновского университета. Данный эпизод был основан Лавкрафтом на сновидении 1920 года, в котором он так же обратился к хранителю музея в Провиденсе с необычным глиняным барельефом.

67

Цитата из стихотворения американо-британского поэта Т. С. Элиота «Полые люди» (прим. пер.)

68

Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнём, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью. (прим. пер.)

69

Сан-Хоакин — долина, часть Калифорнийской долины (прим. пер.)

70

Юкка Маунтин — полигон для глубокого захоронения радиоактивных отходов (прим. пер.)

71

Перамп — городок в США, в штате Невада (прим. пер.)

72

Проект SETI — общее название проектов и мероприятий по поиску внеземных цивилизаций и возможному вступлению с ними в контакт (прим. пер.)

Content

Фульц Джон Р. и др Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 9

ВСЕЛЕННАЯ Г. Ф. ЛАВКРАФТА СВОБОДНЫЕ ПРОДОЛЖЕНИЯ КНИГА 9

В ПРОШЛОМ…

Роберт М. Прайс РОЮЩИЙ НОРЫ

Кэтрин Тоблер ТОЛЬКО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ СНОВА ПОЧУВСТВОВАТЬ ЕЁ ВКУС

Хулио Торо Сан Мартин СЕЯТЕЛЬ СО ЗВЁЗД

Эндрю Домбалагян БОГ, СОКРЫТЫЙ В КАМНЕ

Альтер С. Рейсс ХРОНИКА АЛИЯТА, СЫНА АЛИЯТА

Дэвид Т. Сен-Албанс ЖИЗНЬ МАСТЕРА

Сара Ханс ТЕНИ ТЕМНЕЙШЕГО НЕФРИТА

Натаниэль Кац DEUS EX MACHINA

Марта Хаббард ДОБРЫЙ ЕПИСКОП ПЛАТИТ ЦЕНУ

Даниэль Миллс БЕЗЗВУЧНО, БЕЗОСТАНОВОЧНО

Уолтер де ла Мар А-Б-О

В НАСТОЯЩЕМ…

Брайан Ламли СПАГЕТТИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Чарльз Гарофало ПОЛНОЧЬ В ПРОВИДЕНСЕ

Эдвард М. Кейн КЛЮЧ ПОЭТА

I

II

III

Рэн Картрайт БЕГУЩИЙ ВО ТЬМЕ

Уилум Пагмаир ЭЛИКСИР ЗАБВЕНИЯ

Уилум Пагмаир ПРИЗРАК ОБОЛЬЩЕНИЯ

I

II

III

Уилум Пагмаир ЗНАК, ЧТО ОСВОБОЖДАЕТ ТЬМУ

Уилум Пагмаир ПЛЕСНЕВОЕ ПЯТНО

I

II

III

Уилум Пагмаир ЗА ВРАТАМИ ГЛУБОКОГО СНА

I (Сайрус Линчвуд)

II (Долина Сесква)

III (Из дневника Филипа Найтона)

IV (Долина Сесква)

V (Из дневника Филипа Найтона)

VI (Сайрус Линчвуд)

Роберт М. Прайс КОСТЁР БОГОХУЛЬСТВ

Дональд Тайсон ИСТОРИЯ КИНОЛОГА

1

2

3

4

5

6

Дональд Тайсон ИСЧЕЗНОВЕНИЕ В МОРГЕ

1

2

3

4

5

В БУДУЩЕМ…

Джон Р. Фульц ТАК ВОТ И КОНЧИТСЯ МИР

Примечания