Джей Марш

Нечётные числа

* * *

Пролог: Гаэль, сегодня

Двадцать лет. Сначала горе обрушивается на тебя тяжелейшим бременем, и ты уверен, что не вынесешь его. Спустя два десятилетия ты всё еще держишься, но приложенные усилия меняют тебя. Другие тоже изменились: лишняя морщина на лбу, легкая сутулость, тень во взгляде. Впрочем, никто не любит говорить об этом. Спустя годы наши встречи меньше посвящены смерти и больше – радости существования. Наша жизнь продолжается. В этой традиции, которую мы соблюдаем каждые два года, есть нечто странное: чем больше утешения и успокоения она приносит, тем страшнее это тихое чувство вины. Пять университетских друзей, разъехавшиеся по миру, каждые двадцать четыре месяца собираются вновь, чтобы встретить Новый год. Мы устраиваем праздник, но это одновременно и наказание за ужасные события 1999 года. Иногда я задаюсь вопросом, зачем мы с собой это делаем.

Горе и чувство вины сплавились воедино, в цепь, которая с годами стала немного длиннее. Иногда я забывала про нее. Но попытайся бежать – и эта цепь жестко останавливает тебя, привязывая, как дворового пса, к тому, что случилось 31 декабря двадцать лет назад. Может, у других так же, не могу сказать наверняка.

Двадцать лет. До меня наконец дошла очередь организовывать встречу. Меня всякий раз отправляли в конец очереди не специально. Просто каждый раз в год Гаэль менялись обстоятельства. У кого-то была идея получше, или инсайдерская информация, или предложение, от которого мы не могли отказаться. Но в 2019 году вся ответственность за встречу Нового года была на мне.

Мое предложение насчет шале победило сразу. Конечно, я бы предложила им и другие варианты, но ничто не могло сравниться с шале в Швейцарских Альпах. Там было всё: большая кухня, достаточно места, чтобы каждый из нас мог уединиться, камин и уютное чувство защищенности от зимы. Идеально для двадцатилетия нашей дружбы. Это должен был стать наш лучший Новый год. Но он оказался последним.

Остались бы мы друзьями без совместно пережитой травмы? Если бы Дхан до сих пор был с нами, был бы у нас повод встречаться каждые два года? По моим воспоминаниям, мы были самыми близкими друзьями, просто не разлей вода, и такими бы навсегда и остались. Но сколько из этой близости образовалось уже потом? Возможно, мы впятером так привязались друг к другу, чтобы заполнить пустоту. Пустоту там, где должен был находиться шестой.

Дханеш. Я представила себе его лицо, блестящие черные глаза, подвижные, как летучие мыши, брови, белые зубы в заразительной улыбке. Его голос с южно-лондонским прононсом. То, как он переигрывал, смеха ради изображая индийский акцент. Я закрыла глаза и вздохнула. Прошло двадцать лет, а я всё еще скучала по нему.

Мой разум сорвался с поводка и отправился назад, в ту ночь двадцатилетней давности. Я пыталась одернуть себя и вернуться к мыслям о настоящем или будущем, но путь в прошлое был проторен и слишком хорошо знаком. Невозможно двадцать лет думать об одном и том же и внезапно перестать. Разум так не работает. По крайней мере мой.

Гаэль, 1999

Загородный выезд был идеей Дхана. Где-нибудь в глуши, подальше от шумихи и ожиданий, дерьмовых фейерверков и паршивых вечеринок. Только мы и природа – так мы провожали бы тысячелетие. Мне было удивительно видеть, что мистер Душа Вечеринки отказывается от участия в торжествах, которые случаются раз в жизни, но он настоял на том, что эта ночь должна быть преисполнена смысла. И даже произнес это с ударением на каждом слоге.

Мы согласились. Конечно же. Куда еще мы бы поехали и с кем? Мы всегда были вместе, когда происходило что-то значимое. Что еще важнее, когда незначительное – тоже. Мы были лучшими друзьями, уютной камарильей, и сейчас, смотря в прошлое, я бы описала это как нездоровую созависимость. А двадцать лет назад я даже не знала такого выражения.

Совершенно неожиданно Мика предложил место недалеко от Праги и рассказал про озеро. Симона запротестовала – потому что это то, что всегда делает Симона. Нырять в ледяное озеро – с ума сошел? Оно может быть грязным, и мы все заболеем! А если с сауной что-то пойдет не так? Вокруг не будет ни души на многие километры! Кто нас спасет?

Когда Симона ругалась, ее голос становился выше, и лучше слышался французский акцент. Из-за такой театральной манеры над ней легко было шутить, хотя она и озвучивала наши собственные страхи. Каждый придерживался своей обычной роли. Дхан шутил: надел ее шелковый шарф, как плащ супергероя, и обещал спасти ее. Ловиса сидела рядом с ней, держа за руку и развеивая ее опасения практичными ответами. Кларк дразнил ее, говоря, что она французская королева драмы, а Мика играл отца семейства. Он всё повторял, что его семья выезжала туда каждый год, и никто даже царапины не получил. Дхан изобразил дельфина Флиппера: руки по швам, тело качается поплавком, глаза широко открыты, рот расплылся в широченной улыбке. Никто не мог устоять перед сценкой с дельфином, хотя вряд ли такой нашелся бы в чешском озере.

Надвигающееся приключение выглядело как уход от обыденности. У нас была возможность поучаствовать в чем-то особенном, и я, черт возьми, не могла уронить репутацию нашей женской половины. Выбрав момент, я объявила, что прыгну в ледяное озеро и никто не сможет остановить меня. Ловиса дала мне пять. Протесты Симоны увяли до пожиманий плечами и вздохов – пока она не увидела озеро.

Мы провели Рождество по отдельности, и теперь нам, как и полагается, до одури хотелось сбежать. Все наши самолеты и поезда прибывали в Прагу в разное время, так что мы решили остановиться в одном отеле и встретиться за ужином. На следующий день Мика устроил нам экскурсию по своей столице. Он раздувался от гордости, а мы промерзли до костей. В кои-то веки первой начала жаловаться не Симона! Это была я. Остальные понимали, что такое –15°, и оделись соответствующе. Конечно, я надела толстую куртку, вязаную шапку, перчатки и крепкие ботинки. Мои джинсы так замерзли, что затвердели, как картон, и натирали на каждом шагу. Нос и ягодицы окоченели, и мне очень нужно было выпить чего-нибудь горячего. После десяти минут моих стенаний Мика завел нас в подвальный бар и купил пиво, горячий шоколад и мятный чай для Симоны. Я отогрелась, и мы снова отправились в путь. Прага со всей ее готической атмосферой была прекрасна – по крайней мере то, что я сумела разглядеть среди толп туристов. Но было до смерти холодно.

Утром мы выехали в лесной коттедж Мики. Мое разочарование относительно замка отступило на задний план. Когда Мика впервые предложил нам встретить миллениум в доме его семьи в Чехии, я думала, он имеет в виду аристократический особняк. Я видела фотографии – онлайн, потому что Михаэль не был настолько идиотом, чтобы хвастаться семейным богатством. Так что, когда он объяснил, что речь идет о коттедже на берегу озера, мне пришлось задействовать все свои актерские навыки, чтобы скрыть разочарование. А Дхан понял. Дхан всегда понимал.

– Гаэль, важно то, что мы будем вместе. Да, конечно, трансильванский замок был бы волшебным вариантом…

– Не трансильванский, а богемский.

– Неважно. В замке мы были бы гостями семьи Мики. Вели бы себя как можно приличнее, пытались бы вспомнить, как сказать «спасибо» по-чешски, и не налопаться шампанского через меру. А в коттедже мы будем предоставлены сами себе. Мы сможем готовить, есть, пить и танцевать столько, сколько нам захочется. Более того, мы сможем пропотеть в сауне, пробежаться по снегу и прыгнуть в озеро. Гаэль, это будет лучший Новый год на нашей памяти!

Темно-карие глаза Дхана, одновременно искренние и веселые, не оставляли мне выбора, кроме как сдаться. Я оставила мысли о замке.

– Лучше, чтобы ты оказался прав. В любом случае, речь не о замке как таковом, а о возможности увидеть, как живут те, другие. Я хочу узнать, как это – иметь прислугу, земли, лошадей и павлинов, коридоры, набитые предметами искусства. Всего на одни выходные я хотела бы стать гостьей в загородном доме и насладиться роскошной возможностью нарядиться к ужину.

Он запрокинул голову, засмеялся и хлопнул в ладоши.

– Ты так и не выросла из Джейн Остин, да? Я понимаю, Гаэль, правда. Это мир, где все воспринимают богатство как должное, потому что родились в нем. Конкретно в этом романе эпохи Регентства ты прелестная горничная с красивыми глазами. Несомненно, прекрасный молодой господин отметит твою бойкую натуру и выделит из толпы. И обретешь ты счастливый конец.

– А ты?

– Я? Для Болтливого Смуглого Парня ролей здесь нет. Может, когда мемсаиб поедет в тур по Империи, я мог бы быть Пузатиком в Тюрбане, который обмахивает стол банановым листом. Кстати, о Британской Империи: джин-тоник хочешь?

30 декабря мы выехали из Праги на минивэне Мики. Мне запомнилось, будто мы отправились сразу после завтрака, но этого не может быть, потому что приехали мы уже затемно. В воздухе витали и беспокойство, и возбуждение. Никто из нас, даже сам Мика, не знал, чего именно ждать от трех дней в глуши наедине друг с другом. Конечно, мы встречали вместе и прошлый Новый год, и позапрошлый, но это были арт-клуб на берегу Роны в Женеве и вечеринка первокурсников в университетском городке. Там мы были частью толпы, мы могли раствориться в ней и в любой момент уйти, если было скучно. Не то чтобы такое случалось. Мы держались вместе, иногда танцевали, флиртовали или болтали с кем-то еще из знакомых, но всегда возвращались и садились к своим.

В этот раз всё было иначе. Мы были ближе друг к другу, скорее единое целое, чем шесть отдельных людей, и нам не требовалось сбиваться вместе. Где еще вам хотелось бы встретить новое тысячелетие, как не с пятью лучшими друзьями? Во дворце, в коттедже, в фургоне – какая разница? Мы хотели отпраздновать такое событие вместе и намеревались создать воспоминания на всю жизнь.

Дорога к хижине заняла почти два часа, сквозь снежные заносы и изгибы ландшафта – столь одинаково белые и пустые, будто мы ехали по гигантскому пуховому одеялу. Мы пересекали мосты, видели леса с соснами в белой пыли, показывали друг другу на закат – единственное цветное пятно в палитре. Снежные хлопья превратились из гипнотических серых точек, падающих с белого неба, в гипнотические белые точки, вырисовывающиеся на фоне темно-синего вечера. Возникло ощущение, что мы летим сквозь звезды на космическом корабле.

Разговор потух вместе со светом дня, так что мы ехали в тишине. Мика с Ловисой ехали впереди, мы с Кларком за ними, багаж был между нами. Я взглянула через плечо на задние сидения. Симона заснула на плече Дхана. Мне не было видно, спит он или нет.

Мика включил поворотник, и мы съехали с главной дороги на небольшой съезд через лес. Он был припорошен снегом, и, насколько я помню, встречных машин не было. Меня охватило чувство, что мы где-то в глуши и вне зоны досягаемости. Я локтем подтолкнула Кларка, мы ухмыльнулись друг другу, но ничего не сказали.

– Вот сюда, – сказал Мика, сворачивая на еще более узкую дорогу между деревьями. Здесь лес закончился, и перед нами открылось, насколько хватало взгляда, огромное замерзшее озеро. Минивэн остановился, и мы нетерпеливо выбрались из него, чтобы скорее осмотреть свой дом на ближайшие три праздничных дня.

Дом. Грубый, чертовски простой. Значительно меньше, чем я ожидала. Может, я так и не отбросила мысли о дворце. Всего три комнаты, все с двуспальными кроватями, так что сразу возникла неловкость. Мика и Ловиса по праву заняли хозяйскую спальню. Обе гостевые комнаты были приличного размера, но предназначены для пар. Мы с Кларком прекрасно ладили и уже раньше обменивались телесными жидкостями, но я не собиралась превращать это в привычку.

– Я безумно хочу посмотреть сауну, – сказал Кларк.

Мика отвел нас в конец коридора и открыл дверь. Внутри пахло сосной, там стояли четыре дощатые лавки и разные стулья. В углу была дверь, которая вела в маленькую внутреннюю комнату с единственным черным окошком. Мы с Кларком открыли ее и заглянули внутрь. Там были две широкие полки, что-то вроде контейнера для угля и деревянное ведро с ковшом. Я присоединилась к охам и ахам, потому что это было, как сказала Симона, по-скандинавски очаровательно. Еще это было чертовски зловеще, в духе этакой «Хижины в лесу».

– Можно я буду спать здесь? – спросил Кларк. – Без обид, Гаэль, но, думаю, нам обоим будет проще ночевать в разных комнатах. Не, действительно, мне правда нравится этот древесный запах.

– Можешь спать, где хочешь, – сказал Мика. – Я хочу, ребят, чтобы вам было комфортно. Пока вы располагаетесь, я найду какое-нибудь постельное белье для Кларка. Давайте потом встретимся на кухне. Сегодня будем как местные. Сосиски, сыр, картофельная запеканка, немного пива – всё цивилизованно. Нам же нужно сохранить порох сухим на Новый год!

Все вывалились за дверь, в полном восторге от нашего нового жилища. Остались только мы с Кларком.

Я подошла и уткнулась головой ему в плечо.

– Спасибо, – сказала я. – Ты хороший человек.

Он положил голову на мою.

– Мы всю жизнь выбираем что-то, душечка, – сказал он. – Пусть у нас всегда будет свобода выбора. Знаешь что, можем и позже разобрать вещи. Я хочу чешского пилснера и того вонючего пивного сыра. Вот видишь, ты уже рада, что мы не в одной комнате!

Он поцеловал меня в лоб и широкими шагами направился за остальными в коридор.

Мы никуда не выходили тем вечером. Куда бы? Мика и Ловиса приготовили что-то не слишком запоминающееся на ужин. Мы поиграли, выпили крепкого чешского пива и уставились на огонь, обсуждая, что может значить для нас миллениум. Мы с оптимизмом думали о будущем, друг о друге, о планете. Вместе нам было приятно, комфортно и радостно. Мы с Ловисой сидели на коврике из овечьей шкуры, взявшись за руки и облокотившись на диван, смеясь над ее переводами финских рождественских песен. Дхан высвободился из осьминожьих объятий Симоны, встал перед камином и зарядил речь о новых началах для каждого из нас. Он поблагодарил Мику за место для празднования, поблагодарил всех нас за то, что мы самые лучшие друзья в его жизни, поблагодарил всех, кто варит чешский пилснер. Последнее, что я помню перед тем, как пожелала друзьям доброй ночи, – это то, что я ела какую-то приторную ореховую выпечку. Понятия не имею, откуда она взялась, но она намертво склеила мне зубы, и бóльшую часть я выкинула в огонь. Все пошли спать рано. В конце концов, мы берегли себя для начала нового тысячелетия.

Гаэль, 1999

Часто подготовка к вечеринке оказывается веселее, чем само действо. Мика встал первый, выжал апельсины и, как ни удивительно, испек свежий хлеб. Он здоровался с нами, по одному забредающими на кухню, и, судя по его свежему румянцу, к тому времени уже успел сходить на пробежку.

Завтрак у нас был медленным, мы провели на кухне больше двух часов и выпили по несколько кружек кофе. Не считая нашего хозяина, первой встала я, и почти сразу – Ловиса. Я никак не могла валяться в кровати, когда с кухни доносились такие великолепные запахи. Мы обе подключились к процессу: резали хлеб, накрывали на стол, жарили бекон и омлет для себя, Симоны, Дхана и, в конце концов, Кларка. С завтраком мы покончили к 11:30, и пора было браться за работу.

Мы разбились на три команды: улица, кухня и магазины. Казалось логичным, если не сказать очевидным, что Кларк – увлекающийся походами и лесными лагерями парень с Аляски метр восемьдесят ростом – поможет Мике наколоть дрова и сделать прорубь во льду. И мы все были поражены, когда именно Дхан вызвался надеть куртку, ботинки и шапку и пойти в снега вместе с Микой. Я подумала, что ему захотелось испытать что-то новое. С остальными всё было понятно. Без сомнений, кухня была за Ловисой, и в су-шефы она, естественно, выбрала Симону. Парни будут работать на улице, а мне остаются покупки. Дхан был прав: я всегда буду не более чем горничной. Мы все сели за кухонный стол, составили список необходимого на следующие два дня, скинулись по пятьдесят крон и отправились заниматься каждый своими обязанностями.

Я собиралась поехать на минивэне Мики и чистила лобовое стекло, когда подошел Кларк.

– Дхан и Мика справятся сами, тебе не нужно ехать одной. Давай я помогу?

– Уже говорила это и скажу снова: какой ты хороший человек! Нормально, если я поведу?

Все знали, как я помешана на тачках, так что он спокойно пожал плечами. Хотя снегопад и закончился, я впервые в жизни вела незнакомый автомобиль в таких непредсказуемых условиях. Путь к главной дороге заставил меня понервничать. Когда мы выбрались на чистую и посыпанную песком дорогу, я поняла, что вся вспотела. Я взглянула на Кларка, который в этот момент крутил косяк.

– Спорим, тебе бы хотелось самому сейчас сидеть за рулем?

– Нет уж. Ты справляешься значительно лучше, чем смог бы я. Я просто наслаждаюсь дорогой.

– Врешь. Ты же не собираешься раскуривать его здесь?

– Зависит от остатка пути.

Ближайший город был в сорока минутах езды по извилистым дорогам, и я честно могу признаться, что редко когда мне было так страшно за рулем. Когда мы остановились на забитой машинами открытой парковке, занесенной грязным снегом, мы приняли волевое решение. После всех нервов в пути мы заслужили этот косяк.

Я по-настоящему рекомендую подобный опыт – закупаться в чешском супермаркете, будучи слегка под кайфом. Когда ходишь под флуоресцентными лампами и смотришь на непривычные ценники и странные лица, всё выглядит как веселый сон. Мы потратили больше, чем рассчитывали, в основном на шоколад, и, сложив покупки в минивэне, натрескались чешского эквивалента кексов «Твинки». Кларк предложил повести машину, но даже после пережитого по дороге сюда стресса мое эго не вынесло бы этого. Пока мы ехали назад, тучи разошлись, открыв чистое голубое небо, а снег сверкал, отражая солнце. Мы не разговаривали, только время от времени выдавали подходящие эпитеты.

– Прекрасно!

– Красиво.

– Потрясающе!

– Нереально.

Когда мы вернулись домой, атмосфера там была беззаботной. Мы с Кларком распаковали все продукты, покорно снесли упреки Ловисы относительно забытых пунктов списка и с гораздо бóльшим энтузиазмом отнеслись к горячим сэндвичам с сыром и ветчиной от Симоны. Дхан принялся долго и смешно описывать, как отморозил задницу во время установки фонарей в снегу. Мика объяснил, что они нужны для освещения дороги от сауны к озеру, и разговор снова зашел про то, чтобы пропотеть и затем охладиться в ледяной воде.

Если изначальная реакция Симоны на эту идею была просто неприязненной, то, увидев озеро, она ушла в полный отказ. Ее аргументы имели смысл. Мы будем пить. Рассудок будет затуманен. Рядом нет родственников Мики, которые могли бы присмотреть за нами. Мы во многих милях от любой экстренной помощи. Те, кто хочет совместить раскаленную сауну и ледяную воду, могут принять холодный душ. Или можно нырнуть в озеро завтра, при свете дня, на трезвую голову. Думаю, если бы не необходимость раздеваться, она бы убедила нас, по крайней мере женскую половину. Но, как всегда с нашей эклектичной компанией, мы отвлеклись на вопросы культуры.

Дхан, стоявший за стулом Симоны спиной к раковине, взглянул на озеро и уже темнеющий лес.

– Признаю: я думал, Мика прикалывается. Но после того, как я помогал ему с прорубью и фонарями, я думаю, он серьезно.

– Конечно, я серьезно, – сказал Мика. – Я не шучу такими вещами. Сауна и ныряние в прорубь – это семейная традиция. Я буду счастлив познакомить своих любимых иностранцев с истинно чешским занятием. Но если вы и правда, как говорит Симона, даже подумать не можете о том, чтобы прыгнуть в озеро, на втором месте после проруби – холодный душ. Это не то же самое, но никто не заставляет вас моржевать, если слишком страшно.

– Не страшно, друг, просто мы не подготовлены, – засмеялся Дхан, массируя плечи Симоны. – Я думал, ты шутишь, так что не взял свои плавки, поэтому я не могу.

Отговорка Дхана развеселила всех, и было странно видеть, как он – остроумный шутник и клоун – поразился взрыву хохота в ответ на реплику, которую считал совершенно серьезной.

Ловиса отсмеялась первой.

– И ты считаешь, что это оправдание? Это сауна, Дхан, никто не надевает туда плавки. Все голые.

– Голые! – оглянулся Кларк. – Вы же не серьезно?

Симона закатила глаза и застонала.

– И вот злобные англосаксы снова наносят удар. Что с вами не так, народ? Почему надо так стыдиться человеческого тела? Каждое лето на юге Франции я смотрю, как британцы извиваются под своими полотенцами, боясь показать малейший участок кожи. Почему нельзя спокойно относиться к своему телу?

Ловиса и Мика смеялись и согласно кивали Симоне. Заговорил Мика:

– Всё потому, что британцы и американцы смотрят на обнаженное тело исключительно как на сексуальный объект. Они не способны раздеться, не думая о сексе. Европейцы воспринимают наготу как естественное состояние. При этом смешливого и скабрезного отношения к телесным функциям у нас нет.

Это было одной из его любимых тем, и именно она раздражала меня. Как международные переводчики, мы должны были трижды подумать, прежде чем поддерживать культурные стереотипы.

Дхан запротестовал, но Ловиса перебила его:

– Мы все тут друзья. Если ты смущаешься, можешь остаться в трусах. Если Симона боится озера, она может принять душ. Никто никого не заставляет делать то, что не хочется.

– Для меня не проблема раздеться, – сказал Кларк. Это никого не удивило. Он мог по праву гордиться своим телом и использовал любую возможность продемонстрировать его.

Несмотря на мою лояльность к Дхану, мне совершенно не хотелось, чтобы меня называли зашоренной британкой, которая боится раздеться.

– В чужом монастыре… – я улыбнулась. – Сегодня я собираюсь раздеться, прожариться до печенок, прыгнуть в озеро и вернуться сюда за тем вонючим пивным сыром!

Ловиса и Кларк зааплодировали. На лице Мики расплылась улыбка. Симона утешающе-покровительственно коснулась руки Дхана. Я знала, что это выбесит его.

На ужин у нас была сборная солянка – если считать таковой тщательно продуманное дегустационное меню, представляющее все наши родные культуры. Распланировала и организовала всё снова Ловиса. Выбор блюд граничил с клише, но мы решили, что это будет сардоническим кивком традиции. Основное блюдо было на Мике: карп с картофельным салатом, чешская классика. Для начала ужина – канапе из аляскинского копченого лосося и всё, что к нему полагается. Отдавая должное своим корням, Дхан выбрал в качестве закуски креветочную пакору, за которой последовал буйабес Симоны. На десерт Ловиса испекла классическое финское печенье-звездочки и сварила глёг – что-то вроде глинтвейна. Мое неумение готовить было общеизвестным, так что все вздохнули с облегчением, когда я вызвалась собрать сырную тарелку. Даже я не смогла бы с ней облажаться.

Ловиса испекла печенье, пока мы ездили за покупками, и, поскольку лосось и сыр нужно было только вытащить из холодильника, мы предоставили кухню остальным. Мы с Кларком и Ловисой укутались во всё самое теплое – Ловиса одолжила мне леггинсы под спортивные штаны – и пошли побродить у озера. Солнце садилось, но небо всё еще было ясным, и вечерний свет окрасил всё в розоватые тона. Мы кидались снежками, бегали вокруг деревьев и делали ангелов на нетронутых снежных склонах. Задыхаясь после пробежки наперегонки до дома и уже мечтая вернуться в тепло, мы всё же остановились у дверей еще на минуту, чтобы насладиться происходящим.

Пихты, покрытые снегом, плоская матовая поверхность озера, смутно отражающая небесную синеву, и последние лучи солнца, просвечивающие сквозь лес, создавали настолько идиллическую картину, что хотелось то ли засмеяться, то ли заплакать. Я не сделала ни того ни другого, но достала фотоаппарат в тщетной попытке поймать момент. Увы, затвор примерз намертво. Мы ввалились внутрь, спасаясь от мороза, готовые отрываться, как в последний раз.

Гаэль, 1999

Ужин был не идеальным, но что-то около того. Дхан поставил бутылку шампанского Moёt et Chandon за дверь, чтобы охладить ее, и забыл там. Суп Симоны подгорел, пока она разбиралась со взорвавшейся бутылкой. Мы назвали его Суп из Копченой Рыбы и всё равно съели. Кайфолом Мика всё пытался дозировать алкоголь – «мы не должны сильно опьянеть до сауны и озера!», – но даже Ловиса не обращала на него никакого внимания.

В огромном камине ярко горел огонь, а на столе в баночках мерцали чайные свечи. Мы съели канапе Кларка, стоя вокруг камина и поднимая бокалы охлажденного в холодильнике шампанского за наше здоровье и будущее. Сыпались взаимные комплименты по поводу внешнего вида. Все мужчины были в смокингах, а женщины, по настоянию Симоны и Ловисы, – в вечерних платьях. Мой фотоаппарат оттаял, мы снова и снова позировали в разных комбинациях. Это была Ночь, которую стоило запомнить.

Когда мы в конце концов сели за стол, нас ждали новые сюрпризы. На тарелке у каждого была булочка с флажком соответствующей страны. На сервировочных салфетках из крафтовой бумаги были от руки написаны цитаты из книги или стихотворения. Подстаканниками служили игральные карты, а на каждом бокале красовалось индивидуальное колечко. Ловиса так постаралась сделать этот вечер особенным, что это тронуло всех. Она обещала стать прекрасной мамой, когда родит собственных детей вместо пятерых слегка дисфункциональных ровесников.

Обстановка была столь проникновенной, что мы едва замечали горелый привкус рыбного супа и объявили себя фанатами этого аромата.

На салфетке Мики была цитата из «Невыносимой легкости бытия» Милана Кундеры. Он так нежно посмотрел на Ловису, что мне пришлось отвести взгляд. На моем бокале было колечко с двумя знаками: золотой звездой и феминистским символом, что я одобрила. И засмеялась, увидев колечко Кларка с крошечными плавками – его любимым предметом одежды. Картой Дхана, разумеется, оказался джокер. Я поинтересовалась, кто выбирал символ для Ловисы.

– Я сама. Я лучше всех себя знаю. Так, на обратной стороне салфеток пусто. Постарайтесь не слишком запачкать их, и можно будет после еды написать там друг другу послания. Это будет память на всю жизнь, вместе с пятнами и прочим. Симона, суп был замечательный, теперь очередь закуски от Дхана. Мика, любовь моя, у меня пустой бокал!

Он стал спорить, она проигнорировала это и сама налила себе скромную порцию белого.

Черт бы побрал Дхана и его пакору! Эти маленькие рассыпчатые пирожки, начиненные пикантными креветками, ужасно хотелось еще и еще. Я съела два. Кларк съел три.

– Черт возьми, Дхан! Нужно было просто положить по одной на тарелку, и немного гарнира. Это ведь закуска, ну? Разложить тут перед нами целую кучу до подачи основного блюда – это очень неосторожно.

– Можно подумать, что-то способно испортить тебе аппетит, пивохлёб. Если переживаешь за калории, можем пробежаться наперегонки вокруг дома перед основным блюдом. – Брови Дхана сложились идеальным домиком. Устоять перед этим выражением было невозможно. Даже Мика покачал головой с усмешкой, но взял тарелку с пирожками и убрал ее со стола.

– Я слышал, остывшие, они так же хороши, – сказал он, избавляя нас от искушения перед подачей карпа.

Как только Мика вышел из комнаты, Ловиса наполнила наши бокалы. Разговор снова вернулся к надеждам и мечтам. На этот раз они касались не нашей собственной жизни, а всего мира. Что с нами будет через десять лет? Двадцать? Тридцать? Конечно, жизнь изменится к лучшему. Новые геополитические союзы, мирная политика, добрососедское сотрудничество и больше принятия сильных сторон друг друга. Господи, ну кого я обманываю? Конечно же, мы говорили о себе, проецируя это на что-то большее. Мы были молодыми и самовлюбленными, чего еще ожидать?

Мы до отвала наелись жареным карпом с картофельным салатом и какими-то овощами, названия которых я не знала и забыла спросить до того, как мы их доели. Ловиса убрала тарелки и предложила сделать небольшой перерыв перед следующей подачей. Атмосфера стала более уютной и расслабленной. Разнеженные, наевшиеся и нетрезвые, мы вспоминали наши дружеские шутки и углублялись в воспоминания. Какой безумец в такой момент захочет раздеваться, париться в сауне и прыгать в озеро?

Мика, вот кто.

– Уже почти одиннадцать. Кто хочет в сауну, лучше начать сейчас. Пятнадцать минут паримся, бежим к озеру, прыгаем, бежим обратно и отдыхаем. Потом еще раз.

Раздались стоны – мои, Кларка, Симоны и Дхана.

– Дважды? Да ну, я только один раз.

– Я правда думаю, что лучше отложить это на завтра.

– Нельзя просто посидеть здесь и попить шампанское?

– Можно, Дхан. Но я хочу прямо вот расплавиться в сауне, прыгнуть в чистую ледяную воду и бежать в дом, пока мои кожа и кровь наполняются жизнью. Вот как я хочу начать свой миллениум – чувствуя себя стопроцентно живым!

Он убедил меня. Кроме того, я мечтала снять уже наконец это жесткое платье.

– Я с тобой! – крикнула я и побежала в свободную комнату раздеваться.

Так и получилось, что шестеро разрумянившихся людей, только один из которых был в нижнем белье, потели на сосновых лавках в темном, обшитом деревом помещении, вдыхая горячий воздух. Дхан отпустил пару острот, но никто не засмеялся. Атмосфера мало отличалась от церковной.

Зазвенел таймер, и Мика открыл дверь.

– Берите халат и какую-нибудь обувь. Идите вдоль фонарей к озеру как можно быстрее. Дождитесь, пока Симона закрепит страховочную веревку, и тогда я скажу вам прыгать. Пожалуйста, прыгайте по центру, чтобы не удариться, руки держите над головой. Мы с Кларком сразу вытянем вас обратно, а Ловиса с Симоной укутают в халат. Не забудьте сразу же обуться, чтобы не поранить ноги. Потом возвращаетесь в дом и отдыхаете на лавочке. Пить только воду. Когда все будут готовы, желающие смогут сделать это еще раз. Это неповторимое ощущение, обещаю.

Его слова прорезались сквозь мой затуманенный разум и пьяные мозги. Слушайся приказов, иначе… Пушистый зеленый халат с печки, пара плотных пластиковых шлепок – и я направилась за остальными к двери. Жар прозрачным облаком поднимался с наших тел. Ночь была удивительно светлой, луна словно благословляла нас своими серебристыми лучами. Наземные фонари, на которые столько жаловался Дхан, создавали сказочную атмосферу и вели нас к воде, как волшебные светящиеся грибочки.

Я в возбуждении и ужасе уцепилась за Ловису, уже чувствуя ледяной воздух на потных волосах. К моему огромному удивлению, Симона прикрепила петлю к запястью, сбросила халат, разулась и прыгнула первая. Она исчезла в темной воде, вынырнула с руками вверх, и мужчины вытащили ее обратно на лед. Мы с Ловисой бросились кутать и обнимать ее, одновременно натягивая шлепки ей на ноги. Следующим в воду прыгнул Кларк и сразу же вынырнул со звуком, похожим на резкий китовый выдох. Дхан и Мика выловили и его.

Предполагалось, что после погружения мы пойдем в дом, но, несмотря на суровый мороз, нужно было посмотреть на остальных. Следующей пошла Ловиса, войдя в воду практически без брызг, а затем всплыв с поднятыми руками. Вдохновленная таким хладнокровием, я попросила Симону привязать мне страховочную веревку. Сбросив халат, я сняла шлепки и заглянула в темную дыру во льду. Каждый нерв в моем теле бил тревогу. Что там на дне? Коснусь ли я дна? Не хватит ли меня сердечный приступ? Я заглушила все эти голоса, сложила руки над головой, как для молитвы, и прыгнула.

Ледяная вода на горячей коже ощущается как укусы муравьев, электричество или удар в солнечное сплетение. Меня словно охватил огонь, и я мгновенно ощутила первозданную чистоту. Первым моим порывом было сделать вдох, но даже в таком состоянии я понимала, что это плохая идея. Я коснулась ногами чего-то колючего и оттолкнулась прямо вверх, где сильные руки подняли меня из глубины. Ловиса и Симона завернули меня в халат и надели на меня тапки, хотя жар согревал меня изнутри. Следующим пошел Мика – туда и обратно, как рыба. Ему едва ли нужна была помощь Кларка, когда он выныривал, шумно выдыхая воздух, как горбатый кит.

Мы все повернулись к Дхану. Он поднял руки.

– Нет-нет. Таймаут. Дхан и замерзшие озера не сочетаются. Кто первый вернется в дом, тот трусишка! – И удрал вдоль фонарей.

В доме Мика потребовал, чтобы мы отдохнули и прислушались к своему телу. Мы так и сделали – улеглись на деревянные шезлонги и, после нескольких секунд борьбы с искушением поболтать, стали наблюдать, что происходит. У моей крови, у внутренних органов, у кожи была вечеринка. Всё было живое и наэлектризованное. Мне хотелось остаться в таком состоянии навсегда, радоваться и сиять, приветствовать каждую свою клеточку, от пальцев на ногах до мочек ушей.

Мика встал примерно через десять минут и вернулся в сауну. Мы пошли за ним, и вскоре после того, как мы устроились, обнаженные, на разных полках, открылась дверь и вошел Дхан.

– Я струсил, знаю, – сказал он. – Но я сходил в душ. Классное ощущение, да?

Никто не ответил.

– Вы пойдете снова?

Ловиса подняла голову.

– Кто хочет пойти снова – того все поддержат. Кого не радует эта идея, может начать разогревать глёг.

Дхан сел на краю лавки, по-прежнему в трусах. Пот капал мне в глаза, так что я не могла разобрать выражение его лица. Моя голова снова упала на полотенце, и я переключила внимание на гораздо более интересный разговор между мной и моей кожей.

Удивительно, насколько быстро нагота стала естественной. Когда Мика встал, чтобы открыть дверь, его пенис заболтался, а у меня даже не возникло желания хихикнуть. Мы все улыбнулись и надели халаты, предвкушая прыжок. Дхан первым вышел из сауны, но не повернул налево в душевую, а открыл заднюю дверь и зашагал в снег.

– Дхан? – спросила я.

– Я не струшу снова, – сказал он.

Все захлопали, а я почувствовала кайф еще даже до того, как мы вышли на улицу. Снова шел снег. Мы спускались по тропинке, еще больше радуясь путеводным огням у ног.

Когда мы вернулись к проруби, Ловиса обратилась ко мне:

– Гаэль, почему бы тебе не прыгнуть первой? Когда вылезешь, можешь вернуться в дом и разогреть глёг. Как тебе?

Я была вполне за. Я не могла дождаться этого ощущения горящей кожи. С необычным для меня восторженным визгом я сбросила халат и шлепки и побежала к проруби. Я не колебалась, потому что знала, чего ожидать. Но я забыла наставление Мики прыгать в центр. Я прыгнула слишком близко к краю, и лед оцарапал мне ноги, зад и лопатки. Ледяная вода заморозила боль, и, только снимая халат, я почувствовала, как по ногам течет кровь.

– Я поцарапалась, – сказала я Ловисе, когда Дхан и Мика вытаскивали Кларка из воды.

Она подняла край халата, и я услышала ее вздох.

– Иди домой. Сейчас же. Забудь про глёг, я займусь им. Как только мы тут закончим, я приду и достану аптечку. Не волнуйся, выглядит хуже, чем есть на самом деле.

Она мягко подтолкнула меня в плечо, и я сделала то, что мне сказали, – направилась вверх по тропинке, всё еще ощущая себя веселой и живой, несмотря на жжение в лопатках.

Прямо перед тем, как открыть дверь, я оглянулась в направлении круга огней и силуэтов перед прорубью и остановилась. Мне было любопытно посмотреть, решится ли Дхан. Ровно в этот момент огни погасли. Симона завизжала, мужской голос что-то неразборчиво прокричал, и послышался всплеск воды. Смеха и аплодисментов не было, вместо этого стояла тишина, пока Мика громко не выругался. Все звали Дхана. Из-за паники в их голосе меня пробрал такой мороз, который не вызвала бы никакая погода. Я побежала туда, откуда пришла, но меня остановил резкий крик Мики.

– Гаэль! Неси фонарь, быстро!

Дрожа всем телом, я едва повернула дверную ручку, забежала в дом и стала осматривать вешалку и обувной шкаф. На нижней полке стоял мощный, покрытый резиной фонарик. Я схватила его и включила трясущимися пальцами, пока бежала к озеру. Там я увидела всего четверых.

– Что случилось? – крикнула я дрожащим голосом. – Где Дхан?

Никто не ответил. Мика взял фонарь и направил луч в темную прорубь. Он ходил кругами, равномерно и методично осматривая воду. Кларк встал на колени, запустив руку в темноту проруби. Симона повторяла: «Боже мой, Боже мой, Боже мой», всё выше и выше, пока не заговорил Мика.

– Ловиса, отведи ее домой, вызови полицию и скорую, оденься сама и принеси нам теплую одежду. Мы будем искать дальше. Гаэль, помоги ей!

Симону пришлось уводить от озера силком. Мы втроем неконтролируемо тряслись. Фонарь был у Мики, а огни вдоль тропинки погасли, поэтому мы ничего не видели и несколько раз сбивались с пути. Мы ввалились внутрь, шокированные и замерзшие. Ловиса взяла телефон и набрала номер экстренной службы. Я натянула какую-то одежду и бегала, собирая куртки и ботинки, в то время как Симона стояла у камина, дрожа и повторяя: «Он не хотел ждать, я пыталась надеть веревку, он не дал мне, просто прыгнул, я не успела, свет погас, а он просто прыгнул…»

Открывая переднюю дверь, я услышала хлопок, похожий на звук пробки от шампанского. Далеко в небе взрывались фейерверки, их цвета размывались из-за слез у меня в глазах. Где-то вдали били колокола, а я, спотыкаясь, шла к двум фигурам на льду и осознала, что наступила полночь. Началось новое тысячелетие.

Мика, 2001

Облегчение. Я думал, что, когда мы найдем тело, я испытаю облегчение. Не говорите моему психотерапевту, но часть меня по-прежнему считает, что это могло быть так. Факт в том, что мы не нашли его. Ни той ночью, ни на следующий день, ни когда полиция шерстила озеро после оттепели, ни летом, когда я день за днем нырял возле берега и погружался на глубине. Без тела мы не могли провести похороны. Без тела мы не могли получить свидетельство о смерти. Без тела мы не могли попрощаться. Это было совершенно нелепо. Все понимали, что он не мог выжить в воде такой температуры дольше пятнадцати минут, даже без сплошного слоя льда над головой. Симона, хватаясь за соломинку, снова и снова повторяла, какой он хороший пловец. Я прикусывал губу. Будь он даже современным Марком Шпицем, плыть ему было некуда, и его судьба была очевидна.

К всеобщему удивлению, я сдал экзамены. Сдал не на те звездные оценки, которые предсказывали мои преподаватели, но диплом международного переводчика получил. Не могу выразить, насколько хреново это было. Вся жуткая дрянь, случившаяся с января – осуждение друзей, стыд перед семьей, крах отношений с Ловисой, нервный срыв, – всё это было заслуженно. Когда случалось что-то хорошее, вроде получения статуса переводчика, мне становилось еще хуже. В день выпуска я дошел до предела. Ускользнув с фотографирования и банкета с шампанским, я ушел к себе в квартиру, проглотил все до единой таблетки снотворного и болеутоляющего, которые у меня были, и честно попытался запить всё это литровой бутылкой водки.

Спасла меня Ловиса. Конечно же, она. Иногда мне кажется, что она всегда знает, когда протянуть руку помощи. Она наблюдала за мной, и когда я исчез с мероприятия, которое должно было стать одним из триумфов в моей жизни, она поняла, что что-то пошло не так. Она несколько раз позвонила мне, я не ответил, и она вошла в квартиру сама. Мы расстались мирно, и мне не пришло в голову попросить ключ обратно. Она так и не сказала, что именно произошло в тот день, и я не хочу знать мрачных подробностей. Когда я проснулся, она сидела у моей больничной койки, и ее светлое лицо было добрым, как у монахини, – это всё, что я помню.

В некотором роде Ловиса спасла нас всех. Она предложила провести памятную встречу Нового года через два года после смерти Дхана. Раньше никто и думать об этом бы не смог, но, когда мы получили судебное решение относительно его исчезновения, нужно было что-то устроить. Нам нужно было отметить это, попрощаться. Эта мудрая финская женщина предложила Лондон, родной город Дхана. Мы могли бы пройтись по улицам, где он вырос, попробовать карри в Брик-лейн, побродить по рынкам и выпить пинту London Pride в пивной Сохо. Я сбился со счета, сколько раз голос Дхана проводил нам виртуальную экскурсию по его родному городу. И вот, наконец, спустя два года после его смерти, мы собирались поехать туда без него, чтобы почтить память этого человека.

После предыдущих двадцати четырех месяцев мы все были подавлены и эмоционально сломлены, но случались и моменты легкости и смеха. Не могу сказать, что тот Новый год прошел безусловно успешно, потому что все мы были на разных этапах скорби, и каждый делал маленькие нетвердые шаги, боясь взять другого за руку. Я только начал восстанавливаться в финансовом отношении, и по мере того, как мой банковский счет по крупицам рос, мое чувство обиды, так же по крупицам, начинало угасать.

Мы не пошли на Трафальгарскую площадь, не хотели лезть в пьяную возбужденную толпу. Вместо этого мы прогулялись по пасмурным улицам к Лондонскому мосту и посмотрели фейерверки с Южного берега. Ловиса открыла свой рюкзак и вручила каждому из нас миниатюрную бутылочку игристого. После семи месяцев трезвости я заколебался, но отвинтил крышку. В конце концов, это было для Дхана. Зазвонили колокола, возгласы эхом разнеслись по реке, и начался фейерверк. Мы подняли бутылки, крикнули «за Дхана!» и выпили. Мы обнялись, кто-то со слезами, кто-то спокойно, и молча стояли, наблюдая, как небо окрашивается в разные цвета.

На следующий день мы гуляли в Гринвич-парке, фотографировались и разговаривали с большей легкостью, чем это было возможно в течение долгих месяцев. Под ботинками хрустели заледенелые травинки, а от дыхания в воздухе клубились облака.

Гаэль взяла под руку меня и Симону.

– Нам нужно повторить это снова, – сказала она. – Не каждый год, у нас у всех своя жизнь. Но почему бы не раз в два года? Честно говоря, изначально идея Ловисы меня не убедила. Но происходящее пошло мне на пользу, хотя я говорю только за себя.

– Мне тоже, – согласился Кларк, и все мы утвердительно забормотали.

– Так как насчет того, чтобы повторить в 2003-м? Поедем впятером в какое-нибудь приятное место, узнаем друг у друга, как дела, отпразднуем Новый год и помянем Дхана.

– Чудесная мысль, – сказала Симона, ее красивый носик покраснел на холоде. – Мы должны никогда не забывать его и нашу дружбу. Кроме того, я готова на всё, чтобы законно отдохнуть от семьи в рождественский сезон.

Как свежеиспеченные независимые выпускники, мы все согласились с этим мнением. Так всё и началось. Новогодняя традиция – и благословение, и проклятие.

Ловиса, 2003

Кефалония была, вероятно, первым местом, где каждый из нас по-настоящему праздновал Новый год. Мы были впятером, как и в прошлый раз, но теперь это было гораздо менее болезненно. Конечно, на первом плане было горе, но внутренняя опора стала сильнее. Каждый из нас стал счастливее и стабильнее, чем в прошлый раз, когда мы встречались. Я смогла смотреть на Мику без чувства той безнадежной утраты, которая сделала нас обоих несчастными. И, что важнее всего, Симона выбрала место, которое сотворило свое волшебство.

Я читала «Мандолину капитана Корелли», думаю, вы тоже. Роман Луи де Берньера повествует о свете, свойствах прозрачного воздуха и особой мягкости, которую он придает пейзажу. В этом году мы все получали приличную зарплату и решили забронировать виллу, а не номера в отеле. Мне не терпелось сбежать от североевропейской зимы и насладиться солнцем, песком и оптимизмом.

Всё было именно так, как я надеялась. Мы гуляли по скалам и пляжам, ели на верандах местных кафе, дразнили друг друга и удивлялись тому, как далеко мы продвинулись за три года. Нам было около двадцати пяти, и мы думали, что стали взрослыми. Энергия юности подпитывала нас, и, конечно же, мы учились жизни, но счастье – в неведении. Сочетание достижений и бесконечных возможностей поразило меня, когда мы проводили время вместе. Вдохновляющее чувство силы, господства над жизнью, всех свершений, которые нам еще только предстоят. Ждем с нетерпением. Мы заслужили это, не так ли? Мысль о потенциальных возможностях Дхана неоднократно приходила мне в голову, умеряя оптимистичный настрой относительно нашего будущего.

В Кефалонии никто никуда не торопился. В здешних барах и ресторанах, не закрывшихся на зиму, обитали только местные и избранная группа туристов – либо преданные фанаты этого греческого острова, либо компании с программой вроде нашей. Туристическая часть в любом случае не представляла интереса, а в спокойствии греческих городков было что-то волшебное. Толпы покинули остров, но те, кто остался, стали ближе друг к другу. Включая таких чужаков, как мы. Всё, что имело значение, – это «здесь» и «сейчас».

Однажды днем мы собрали хворост и разожгли костер на берегу. Принеся салаты и лепешки, мы пожарили морепродукты и под крепкое красное вино наблюдали, как солнце тонет в море. К нам подкрался вечерний холод, и, хотя Гаэль и Кларк подкинули в огонь еще дров, я замерзла.

Под предлогом того, что мне нужно в туалет, я собрала все наши контейнеры и алюминиевые подносы в большую сумку и побрела по тропинке в сторону нашей виллы. Свежий ветерок трепал мне волосы, а пальцы ног вдавливались в белый песок. К тому времени, когда я добралась до вершины, я уже тяжело дышала и решила сделать перерыв. Я смотрела на море, вдыхая живительный озон, и наблюдала за звездами. Я никогда не была из тех, кто верит, что умершие родственники машут мне с далеких планет, так что я не почувствовала эмоциональность момента. По крайней мере, точно не с точки зрения единственного события, которое объединило нас пятерых.

Внутри виллы было тихо и темно. Я зажгла свечи с цитронеллой от комаров, прежде чем включить свет. На кухне я пустила горячую воду, чтобы вымыть жирную посуду, когда стеклянные двери открылись и вошла Гаэль. Ее лицо сияло от послеполуденного солнца. Она улыбнулась мне, включила стереосистему, и Red Hot Chili Peppers наполнили комнату энергичными звуками.

Двигаясь в такт музыке, мы вымыли всю посуду, столовые приборы и стаканы и сложили всё обратно в шкафы. Потом мы вынесли бутылку с остатками красного вина на террасу, чтобы дождаться возвращения остальных с пляжа.

– Сегодня было чудесно, – сказала я. – Для меня боль никуда не делась. Возможно, она никогда не уйдет. Но она уже не такая всепоглощающая, как два-три года назад.

Мы смотрели на беспокойный океан, позволяя его переливающимся волнам успокаивать нас.

– Ты права. Становится легче. И Симона выбрала прекрасное место, оно тоже помогает. Самое смешное, что Дхану здесь понравилось бы. Представляю, в каком восторге он был бы от костра на пляже, да?

– Хм.

Гаэль покосилась на меня.

– Что такое?

Я не уверена, что спровоцировало меня, но мне хотелось рассказать кому-нибудь.

– Мой психолог предположил, что такие размышления мне не полезны. Представлять, что Дхану бы понравилось или не понравилось, и всё такое. Я не критикую тебя, просто описываю свою ситуацию.

– Хорошо. – Некоторое время она молчала. – Почему твой психолог думает, что это не полезно?

– Я начала осознавать, что есть два разных Дхана. Есть воображаемая, совершенная версия того человека, которым он должен был стать. Прекрасный отец для ребенка Симоны, заботливый муж, верный друг, душа любой вечеринки. А есть реальный Дхан. Мы вспоминаем его через фильтр произошедшей трагедии. Вспоминаем шутника, комика, хорошего друга, который иногда делал плохие вещи. Я только недавно призналась себе в этом и потом поделилась с моим психологом. Она посоветовала мне начать с прощения.

Она выдохнула.

– Мы давно простили друг друга, Ловиса. Это была не наша вина.

– Я говорю не про прощение самих себя. С чего мне нужно начать, так это с того, чтобы простить Дхана.

– Простить Дхана? За то, что он прыгнул?

– Нет. – Я затараторила, чтобы выговориться до того, как остальные вернутся. – Когда мы поехали в Прагу, во мне кипела ярость. Я не показывала этого, потому что это касалось только Дхана и никого иного.

Я глубоко вдохнула ночной воздух, воспоминания сжали мою грудь.

Гаэль, должно быть, почувствовала, что назревает история, поэтому долила содержимое бутылки в наши стаканы, откинулась на спинку кресла и стала слушать.

– Вы с Симоной свободно говорите по-французски, поэтому вы не ходили на занятия. Между собой мы впятером говорили только по-английски. Вы, наверное, не помните, каким плохим был французский Дхана, но могу поклясться: он был ужасен. После того, как он провалил экзамены за первый курс, он обязательно должен был сдать первый семестр второго курса, иначе его бы отчислили. Он попросил меня позаниматься с ним. Дхан был плохим учеником, и я была разочарована его индифферентным подходом. Честно говоря, он видел во мне заучку и решил, что мне нужно слегка расслабиться. Если бы дело было только в этом, в разнице между нашими подходами к учебе и образованию, это не имело бы особого значения. Я знаю, что я заучка, и могу жить с этим.

Я заметила небольшую кучку обрывков, растущую рядом с моим бокалом. Пальцы рвали одну из салфеток, принесенных с пляжа.

– Девочки-заучки – как черепашки. В конце концов они добираются до финиша, – сказала Гаэль.

Попытка была слабая, но шла от сердца. Я улыбнулась.

– Я не думаю, что кто-то еще знал подробности. В конце концов, мы говорим о делах четырехлетней давности. Месье Роша отклонил мою работу по французскому. Он мог бы завалить меня в том семестре, но дал возможность сдать что-то еще до конца года. Вот почему мне приходилось тратить каждую свободную минуту рождественских праздников, переводя совершенно новый текст. За два дня до того, как мы вылетели в Прагу, я отправила ему факсом свою работу. Он принял ее и поставил мне четверку. Эта единственная ошибка снизила все мои средние показатели.

Гаэль так энергично замотала головой, что ее серьги задергались, как щенячьи хвостики.

– Да ладно! Роша не принял твою работу? Я уверена, что запомнила бы. Ты была его любимицей, ярким примером идеального переводчика. Что, черт возьми, ты сделала не так?

Я посмотрела на залитую лунным светом воду. С пляжа до нас донесся взрыв смеха.

– Ничего. Ничего я не сделала не так. Кто-то другой отправил ровно ту же работу за три дня до этого. Меня обвинили в плагиате, и я получила бы двойку, если бы не отправила другой оригинальный текст до конца года.

Мое лицо вспыхнуло от вновь пережитого смущения. Я повернулась к ней, ожидая, что она поймет.

Пазл наконец сошелся.

– Черт побери! Дхан украл твою работу?

– Да. Дхан украл мою работу. Это было несложно. Он знал расписание моих лекций и время, когда я была в библиотеке или у Мики. Всё, что ему нужно было сделать, – это позвонить в дверь и сказать, что он пришел ко мне. Кто-то из моих соседей впустил его. Он дословно скопировал мою работу с ошибками, которые я исправила в окончательном варианте.

– И ты не сказала об этом месье Роша? Он знал, какой ленивой сволочью мог быть Дхан. Все мы знали. Но переписать твою работу и подставить тебя? Это бессовестно.

– Хочешь чаю? Или еще вина? – Я пошла на кухню, не дожидаясь ответа и чувствуя острую потребность подвигаться, походить и снять напряжение. Открытых винных бутылок больше не было, но у нас была бутылка портвейна. Я заварила мятный чай и наполнила два ликерных бокала рубиновым портвейном. Он выглядел даже не рубиновым, вишнево-красным или алым, а был красно-черным, как венозная кровь.

– Вот так. Чай и портвейн вместо вина. Нет, я не сказала Роша, хотя он дал мне возможность объясниться. Сначала я пошла искать Дхана, чтобы посмотреть ему в глаза и заставить признаться, но он уже уехал домой на Рождество. Он не оставил мне выбора, кроме как переделать работу. Я была так зла и обижена! Клянусь, я могла бы убить его.

Гаэль уставилась на меня с возмущенным выражением лица.

– Дхан, должно быть, знал, что ставит тебя в безвыходное положение. Либо ты приняла бы на себя удар, либо разоблачила бы его как плагиатора. Он понадеялся на твою честь и порядочность, чтобы спасти свою шкуру. Что за черт, Ловиса! Нельзя плохо говорить о мертвых, но сделать такое дерьмо!

У меня не было ответа, и я глотнула портвейн.

– Значит, когда мы встретились в Праге, вы впервые увиделись с тех пор, как ты узнала, что он сделал?

Портвейн был сладким и густым по сравнению с вином, но его вполне можно было пить. Я закрыла глаза, представляя ту сцену. Мы фотографировали, идя по Карлову мосту в Праге, и заметили, что оторвались от остальных. Это был подходящий момент, чтобы припереть его к стенке.

– Он рассмеялся, Гаэль. Он правда рассмеялся. Он сказал, что знает, что это, цитирую, «немного дерзко», но у меня настолько хорошие оценки, что одна проваленная работа не особо повредит. Я попыталась объяснить, какое влияние это могло бы оказать на мою карьеру, если бы я не провела Рождество сидя над новым переводом. Он поаплодировал мне и сказал, что не сомневался, что я что-нибудь придумаю. Ему было всё равно. Пока его задница была прикрыта, я могла идти к черту.

Мой голос немного сорвался, и я пожалела, что порвала ту салфетку.

Мы долго сидели в тишине, глядя на море, но мыслями оставаясь в прошлом. Голоса приближались вместе с хихиканьем и пением.

– Похоже, они допили вино, – улыбнулась я.

Гаэль дотянулась до моей руки.

– Спасибо, что доверилась мне. Сожалею, что тебе пришлось пройти через такой дерьмовый опыт. Твой психолог прав. Ты должна простить его, но, будь я на твоем месте, мне бы понадобилось на это очень много времени. Ты хороший человек, Ловиса.

Но хорошей я не была.

Кларк, 2005

В 2005-м у нас был совершенно другой праздник, потому что я был организатором и мы собирались в Берлин. Я ждал этого намного сильнее, чем путешествия в Кефалонию. Проблем с языком не было – я говорил по-немецки уверенно, если не со стопроцентной точностью. Особенно меня радовало, что ожидался городской молодежный отдых в оживленном месте, а не очередной пенсионерский тур на какой-то остров. Конечно, Дхан мертв. Но мы-то нет. Мы живы, мы собираемся вступить в новые двадцать четыре месяца, полные возможностей. Новый год должен быть возможностью для надежды и оптимизма, для того, чтобы отпустить прошлое. И если это включает в себя ночные клубы, танцы, выпивку и, возможно, наркотики, тем лучше.

Вторая вещь, которую я ввел в тот год, – правило «плюс один». Если бы мы сосредоточились только на нас пятерых и на пропавшем шестом, мы бы никогда не сдвинулись с мертвой точки. Я предложил позвать других важных для нас людей, главным образом потому, что хотел выжать из общения с Хуанитой всю радость до последней капли. Такие женщины, как она, никогда не задерживаются надолго. Сначала они с тобой повсюду, вы чувствуете сильные эмоции и страсть. Потом им становится скучно, и они переходят к следующему приключению, даже не оглядываясь. Вот почему на этот раз я хотел включить в компанию незнакомцев. На мое предложение никто не откликнулся. Я думал было, что идея не прокатила, но в итоге Гаэль пригласила свою сестру. Да! Есть динамика – и всё меняется.

Слушайте, Берлин – это нечто! В отдаче этого места есть анархический оттенок, ощущение, что может случиться что угодно. Неудивительно, думаю, для города, который был разделен и воссоединился вновь. Через шестнадцать лет после падения стены остались физические следы ее присутствия. Но что насчет людей? Любимые, друзья и соседи годами были оторваны друг от друга, пока однажды ночью преграда не была уничтожена. Как адаптироваться к таким глобальным переменам? После того, как первый восторг угас, адаптация вряд ли проходила легко. Люди меняются в разлуке, справляясь с изменившимися обстоятельствами, привыкая к свободе или ее отсутствию. Когда люди развиваются с разной скоростью, внезапное объединение должно стать шоком для обеих сторон. Думаю, некоторые задавались вопросом, разумно ли ожидать, что две страны станут единой за одну ночь. Воссоединения не всегда приносят радость.

Мы избегали туристических достопримечательностей и болтались в причудливых маленьких художественных галереях и барах с живой музыкой. Сестра Гаэль, Орла, была настоящим глотком свежего воздуха, она всегда предлагала обходной путь, чтобы посмотреть граффити, работы уличных артистов или поэтический баттл. Мы ели в «Биркеллере» и ходили по ночным клубам до трех часов ночи, а потом брели домой и покупали пончики. Хуанита танцевала так круто и с таким энтузиазмом, что гипнотизировала всех, кого встречала. Два новых лица в нашей группе сработали как приправа в супе. Всемером даже лучше, чем впятером.

В канун Нового года мы вместе готовили ужин в снятой мной огромной квартире. Затем мы вышли на улицу и желали всем Guten Rutsch в Новый год. Мы отсчитывали секунды до полуночи и танцевали на одной из площадей. Потом мы разошлись. Тусовщики – я, Хуанита, Мика и Орла – хотели пойти в клуб. Девочки не были в восторге от этой идеи, а я не был в настроении их уговаривать. Пытаться осчастливить всех – дело неблагодарное. Кислое выражение лица Симоны в последние два дня практически вывело меня из себя. Несколько раз я спрашивал себя, почему мы, кучка неудачников, снова занимаемся этим, в то время как я мог бы быть совершенно счастлив и без них.

Я имею в виду, что люди растут. Нам было около 20, когда мы встретились, и за эти три года, да, наша связь стала крепче, чем у многих. Я полагаю, что если бы Дхан не умер той ночью, наши пути постепенно разошлись бы. Это совершенно естественно, понимаете? Возможно, мы бы встречались время от времени, промежутки между встречами становились бы длиннее, качество этих встреч ухудшалось бы, пока физическая связь просто бы не иссякла. Мы всё еще могли бы следить за жизнью друг друга через отфильтрованную версию, представленную в социальных сетях. Никакого чувства вины за испарившуюся дружбу. Просто иллюзия близости, обеспеченная расстоянием. Кто бы на такое не согласился?

Может, кто-то бы и не согласился. Ловиса – наша «мамочка», поддерживающая наши пятисторонние отношения, как искусственное легкое. Дни рождения, успехи, переезды, неудачи и любовные дела – всё это заслуживает напоминания или сообщения. Без нее наша связь зачахла бы и умерла, как свежесрезанные цветы на кладбище.

Как у всех мам, у нее есть свой любимчик. Никто не будет отрицать, что это Симона. Любимое дитя зарабатывает свое место добродушным обаянием или беспомощностью. Симона использует последнее. Вечно неуверенная, сбитая с толку, раздражительная и уязвимая, Симона использует любые уловки, чтобы заставить нас всех броситься ей на помощь. На это клюют все, кроме меня. Даже Гаэль снисходит к ее выходкам, но я думаю, что она видит всё насквозь. Почему Симона, местная жительница, не смогла справиться ни с одним практическим действием, необходимым для поступления в университет, так, чтобы кто-то из нас не вел ее за руку?

Женщина она красивая, это правда. Все оборачиваются, когда она входит в комнату. Но она как питайя. Привлекательна снаружи, вроде бы полезная, но внутри всё безвкусно. Может быть, даже немного кислит при втором укусе. Симона манипулирует и хитрит, настраивает людей друг против друга. Классическое поведение младших братьев и сестер, по словам Гаэль, а уж она-то знает. Если этого сдерживающего фактора недостаточно, я должен предупредить вас, друзья мои, что Симона относится к худшему типу европейских снобов.

Это всё мое обостренное чутье, которое я развил до высокой степени точности, будучи американским экспатом. Или, если смотреть их глазами, иммигрантом. Чувство, когда тебя оценивают. Взгляд с ног до головы, фокус внимания на том, что больше всего не устраивает, фальшивая улыбка, комплимент по поводу того, насколько хорош мой французский (с молчаливой оговоркой «для американца»). Использование швейцарского французского сленга, чтобы исключить меня из разговора.

Да уж, был там, всё испытал, получил футболку участника. Я решил быть вежливым с Симоной, но старался ее избегать. И что в итоге? Она начинает встречаться с моим соседом по квартире. Я прихожу домой – она там, повисла на нем, как шарф. Они вдвоем на диване, ее ноги на его ногах, ее рука за головой, чтобы этак приподнять грудь. И, конечно же, то, что творилось ночью. Звуки бесконечных занятий любовью. Так несущественно, когда ты сам встречаешься с кем-то. И так ужасно, когда тебя заставляют это слушать.

– Привет, Кларк! Если ты проголодался, мы приготовили сырное суфле. На кухне еще много осталось.

Засуньте себе это суфле знаете куда, леди, – подумал я.

– Я только что поел, ребята, но спасибо, – сказал я.

Что касается Дхана, то он был под какими-то чарами. Улучив редкую минутку, когда Симона была не у нас, я спросил у него, что он думает по поводу долгосрочности этой интрижки. Я выбрал не лучшее время. Он пытался перезагрузить компьютер и был немного не в себе.

– Симона? Да ну. Слишком требовательна к обслуживанию. Что не так с этой операционкой? Дерьмо!

Он почесал затылок, а потом заметил, что я всё еще здесь.

– Нет, приятель, это просто секс и немного разнообразия. Самое интересное начинается, когда она надевает тот комплект…

Его свист превратился в хмурый взгляд, когда он уставился на экран.

– Сорок минут на перезагрузку? Это шутка такая?

Я видел, что он не думает о нашем разговоре, поэтому не стал продолжать.

Пару дней спустя было солнечно, я направлялся к университетскому городку, любуясь на горы по другую сторону озера. В такие дни я не мог поверить своему счастью. Как давно я хотел изучать языки в многонациональном европейском городе! Прямо здесь, прямо сейчас я жил мечтой. Женевское озеро отражало чешуйчатый узор тонких облаков, наполняя меня иррациональной радостью. Что-то в воде привлекало меня. Озёра, океан, реки, что угодно, я любил их все. Я пробежался по своим языкам. L’eau, el agua, das Wasser… и засомневался. Das или der Wasser? Я уже должен знать такие элементарные вещи. Вспомнив, что я хотел взять в библиотеке несколько детских книг и поработать над своим немецким, я отвел взгляд от озера и направился в университет.

Вдруг рядом со мной из ниоткуда возник Дхан.

– Привет, здоровяк, у тебя есть полчаса?

Его улыбка и блестящие глаза говорили, что он что-то задумал. Снова и снова он убеждал меня уйти с лекций, пропустить занятия и пойти к нему выпить пива, покататься на лодке или отыскать какой-нибудь еще источник острых ощущений. Дхану было трудно отказать.

– Смотря что ты хочешь. Мне никуда не нужно до четырех, поэтому я иду в библиотеку.

– В библиотеку? Есть идея получше. Пойдем со мной в магазин. Мне нужен твой совет.

Он положил руку мне на плечо и повел меня с территории университета. Мы проехали пару остановок на автобусе, Дхан без остановки рассказывал о комедийном шоу, которое он смотрел накануне вечером. Мы вышли в Монту, в самом сердце района Паки. Он повел меня по неизвестному переулку, показывая, чтобы я шел за ним. Паки, как и все европейские кварталы красных фонарей, – это смесь крутизны и грязи. Этот конкретный угол определенно был грязным, со стриптиз-клубами и заведениями для приватных танцев через каждые двадцать метров. Дхан остановился и указал: «Здесь!»

Секс-шоп. На витрине латексные костюмы, от одного взгляда на которые можно подцепить какую-нибудь инфекцию. Я остановился, чувствуя неприятное напряжение в плечах. Всё это было неправильно.

– А зачем, собственно, мы сюда идем?

– За кое-каким комплектом. В качестве подарка на день Святого Валентина Симона пообещала мне, что наденет любой костюм, который я ей куплю. Вот почему мне нужен твой совет. В моем воображении только набор клише из мягкого порно, так что я склоняюсь к дерзкой француженке. Представляешь, с ее-то акцентом?

Мне стало тошно, и я почувствовал привкус желчи в глотке.

– Прости, чувак, я таким не занимаюсь. Вообще не занимаюсь. Может, если ты собираешься прикупить наряд, чтобы разнообразить сексуальную жизнь всякими извращениями, стоит взять на шопинг свою девушку.

Я развернулся и быстро ушел оттуда. Дхан кричал мне вдогонку, но я не обернулся. Просто не мог обернуться. О чем, черт возьми, он думал?

Может быть, я вспоминал всё это дерьмо в половине седьмого утра после трехчасового сна, потому что слышал, как кто-то занимается сексом. Вывалившись из ночного клуба и поймав такси обратно в берлинскую квартиру, мы с Хуанитой легли спать где-то после трех ночи, как поют Dead Kennedys, слишком пьяные, чтобы трахаться. Всем было очевидно, что Орла с Микой поладят, и я был рад за него. За них обоих. Но звуки страсти из соседней комнаты в предрассветной тьме вернули меня в ту маленькую комнату в Женеве, когда я слушал визги и стоны, сжимая кулаки и подгибая пальцы ног, прижимая подушку к голове. Впервые за многие годы у меня снова всё сжалось внутри.

Хотя тогда я не мог признаться в этом, часть меня понимала, что это за чувство. Как человек, который переспал почти с половиной людей в нашем потоке, а также с некоторыми курсом старше и младше, я обладал определенной репутацией. Но слыша, как мой сосед и его девушка играют в хозяина и служанку, я завидовал.

Симона, 2007

Понятия не имею, что бы я делала без Ловисы. Она была рядом со мной при каждом значимом событии моей жизни, начиная с 1997 года. Как я справлялась до того, как мы подружились, я уже не помню. Странно думать, что мы встретились всего десять лет назад, – настолько тесно переплелись наши жизни. На самом деле, мало кто так много пережил в столь юном возрасте. Смерть моего любимого и ее друга, моя прерванная беременность, разрыв Ловисы с Микой, наш выпускной, общая квартира, когда мы только начали работать. Она была свидетельницей на моей свадьбе, на ее же плече я плакала во время развода. Она была сестрой, которую я всегда хотела. Мои биологические сестры, обе старше меня, поверхностны и эгоистичны. Я не думаю, что они заботятся о ком-то, кроме себя, хотя они в очень хороших отношениях с зеркалом в ванной.

Совместная встреча Нового года через раз была идеей Ловисы. Несмотря на то что мне не нравилась идея разделять горе всякий раз, когда приближалась годовщина, их общество утешало и успокаивало меня. В 2003 году на Кефалонии мы больше смеялись, чем плакали. Для швейцарца есть что-то волшебное в пребывании на острове. Несмотря на то что было слишком холодно для купания, большинство дней мы провели на пляже. Солнце, море и необыкновенное освещение действовали как терапевтическое средство, оно окрыляло всех нас, разглаживало морщины и фокусировало внимание на настоящем, а не на прошлом. Мы были, как говорят, в моменте.

В Берлине в 2005-м было не так весело. Присутствие двух незнакомцев меня смущало, а наркотики были для меня проблемой. Кларк всегда экспериментировал с препаратами. Возможно, он ищет что-то, что сделает его счастливым. Лично я не люблю терять контроль. Кроме того, если все вокруг обкурены или под кайфом, или как там они это называют, я оказываюсь за бортом. Еще и властолюбивая сестра Гаэль прилипла к Мике, и компания разделилась на парочки и на одиночек. Вдобавок ко всему я не люблю немецкую кухню.

Еще одна вещь, которая испортила мне поездку, – это секс на одну ночь у Мики. Я была о нем лучшего мнения. Мы все знаем, что у Кларка зуд в промежности, но чтобы Мика? Очень разочаровывающее поведение. Похоже, Ловису это не беспокоило, а если и беспокоило, то она хорошо это скрывала. Я часто задавалась вопросом, почему она не пытается восстановить их отношения. С другой стороны, его интерес к случайному сексу означает, что он ни с кем не встречается всерьез. Мика не из тех парней, что изменяют девушке.

В 2007 году должна была наступить очередь Гаэль организовать новогодние мероприятия. Правда, мы все увиделись в сентябре на десятилетней встрече выпускников. Я не хотела идти туда, несмотря на то что только нам с Ловисой из всего потока не нужно было никуда ехать. Встречи выпускников – это, по сути, соревнование. Кто успешен, кто хорошо выглядит и добился большего? Все сравнивают, хвалят, а после встречи критикуют. Я совсем не горела энтузиазмом. Честно говоря, я была в ужасе от каждой предстоящей минуты. Как оказалось, мне не стоило беспокоиться, потому что рядом была Ловиса.

Первые несколько лет после университета мы с Ловисой жили в одной квартире. Когда я решила купить себе жилье, она переехала подальше от Женевы, чтобы сэкономить деньги. Моя первая квартира была маленькой, но места было достаточно, чтобы в кабинете мог разместиться гость. Квартира Ловисы была больше, но, как по мне, слишком далеко от города. Поскольку у нее были свободная комната и диван-кровать, она предложила два места для ночлега тем, кто успеет попросить первым. Мои отношения с Кларком никогда не были легкими, а Гаэль, как правило, выпивала больше, чем мне было комфортно, поэтому я позвонила Мике. Просто дружеский жест. Он поблагодарил меня, но сказал, что уже забронировал отель, чтобы еще поработать. Так что я вместо встречи гостей пошла покупать платье.

Мы впятером договорились выпить перед встречей, посидеть в гостиной у Ловисы, посмотреть фотографии и вспомнить имена наших одногруппников и связанные с ними скандалы. Мы пили коктейли и строили предположения о предстоящем вечере. Ловиса выглядела потрясающе в черном бархатном платье с длинными перчатками и прозрачной накидкой, ее светлые волосы были высоко собраны. Остальные трое, включая Гаэль, надели смокинги. Хотя я понимаю нежелание соответствовать гендерным стереотипам, не могу сказать, что ее округлые формы идеально подходят для резких линий костюма. У меня было винтажное платье от Dior из шелка цвета шампанского, а бриллианты, колье и серьги Cartier я позаимствовала у сестры, чтобы окончательно быть неотразимой.

Выражение лица Мики сказало всё, что мне нужно было знать. Я буду не только самой стильной женщиной, но и самой популярной – и всё это в окружении настоящих друзей. Предстоящий вечер стал казаться не такой тяжкой обязанностью. Мы выпили друг за друга по «Космополитану» и взяли такси до места встречи – отеля на озере. Вечер был прекрасен. Несмотря на конец сентября, было достаточно тепло, чтобы сидеть на террасе. Я пила шампанское, обнимала старых друзей, принимала комплименты, задавала вежливые вопросы и даже пару раз потанцевала. Гаэль почти не садилась – она кружилась, отплясывала джиттербаг и демонстрировала свое мастерство в ирландских танцах. Кажется, ей было очень весело, и каждый раз, глядя на нее, я не могла сдержать улыбку.

Когда вечеринка начала утихать, мы с Ловисой нашли столик на террасе, а Гаэль удалось достать неоткрытую бутылку шампанского. Уставшие и счастливые, мы сидели и улыбались друг другу, а в воде отражались огни Женевы.

– С тобой сегодня было очень весело, – сказала я Гаэль. – Ты прямо стала душой вечеринки.

– Это правда, – согласилась Ловиса. – Это, видимо, что-то британское. Твоя энергия заполняет пустоту.

Мы на мгновение замолчали, обдумывая слово «пустота». Оно могло бы испортить момент, но тут Гаэль заговорила.

– Спасибо! Было очень весело. Я пока не нашла с кем перепихнуться, но ночь только начинается, и я уже спросила у бармена, когда он уходит с работы. Кажется, у Кларка там всё складывается с этой датской амазонкой. Она не в его весовой категории, но пожелаем ему удачи.

Гаэль и Кларк постоянно искали секса. У них, казалось, не было других целей, кроме как просто с кем-нибудь переспать. Я покачала головой, не понимая, почему это было для них так важно, и оглянулась на пустеющий танцевальный зал отеля. Люди шли домой или отправлялись на афтепати. Мику обычно легко заметить в толпе, но сейчас его нигде не было видно.

– Где Мика? Он уже ушел? – спросила я, зевая.

Гаэль покачала головой.

– Типичный чертов Мика. Он сидит в углу и разговаривает с такими же скучными мужчинами. Ловиса, ты, наверное, уже заметила, но Бернадетт – та рыжая в комбинезоне – призналась мне, что без ума от Мики. Сказать ей, чтобы отвалила?

Ловиса подняла голову и рассмеялась, распуская волосы.

– Конечно нет! Мои отношения с Микой уже в прошлом, но я всё еще люблю его, как люблю и всех вас. Я хочу, чтобы он был счастлив. Он должен веселиться, танцевать, смеяться, заниматься сексом. Видит бог, хоть кто-то должен. Я-то не слишком в этом преуспеваю.

Я рассмеялась, но чувство вины пригасило радость. Мика разорвал эти отношения из-за меня. В горе и панике первых недель 2000 года я была безнадежна в том, что касается практических вопросов. Именно поэтому я шестнадцать недель носила ребенка Дхана, хотя знала, что я не в состоянии рожать. Ловиса организовала аборт и все последующие консультации. Католическая совесть Мики этого не выдержала. Все раны после смерти Дхана, после расследования и мрачных месяцев неопределенности постепенно затянулись, но наше с Ловисой решение прервать нежелательную беременность разбило их отношения на тысячу осколков.

– Я тоже, – сказала Гаэль. – Обычно я не даю обещаний на Новый год, но в этом году я намерена больше заниматься сексом.

– А что с той голландкой, которая тебе нравилась? – спросила я. – Казалось, она идеальна для тебя.

– Мариеке? Она и была для меня идеальна. С точки зрения секса 2006 был урожайным годом: в Амстердаме была она, а в Брюсселе – Стефан. С ним был классический служебный роман, он редактор газеты, с таким сексуальным интеллектом, перед которым я не могу устоять. Мы тискались в лифте, занимались сексом на столе, перепробовали всё и вся. Потом они оба вернулись к своим женам.

– Жаль, – сказала я. Меня всегда удивлял подход Гаэль. Она никогда не смотрела в меню и не принимала обдуманных решений. Она относилась к любви как к фастфуду, хватала его, когда была голодна, и выбрасывала остатки.

– А мне не жаль. Горячий секс добрых семь месяцев с подтянутой женщиной и страстный трехмесячный роман с боссом? Да чтоб в 2008-м было еще больше такого!

Мы чокнулись бокалами и повторили ее желание, а потом замолчали, слушая веселый шум гуляк, выходящих из отеля. Мне не давала покоя пара вопросов, и в расслабленной дружеской атмосфере казалось уместным их задать.

– Гаэль, тебе не нужно отвечать, если не хочешь, но я хочу понять, как ты идентифицируешь себя. Ты бы описала себя как бисексуалку? Или ты натуралка, но интересуешься лесбиянками? Или наоборот? В любом случае, это не важно, я просто пытаюсь понять, как ты видишь саму себя.

Гаэль ласково улыбнулась мне.

– Наша Симона, Королева Раскладывания по Полочкам. Как я идентифицирую себя? Я просто не привередливая. Выпьем, девчонки!

На следующий день я поздно встала и прихорашивалась добрых полчаса, прежде чем сесть на трамвай к Ловисе. Мы планировали позавтракать все вместе. В квартире были только Гаэль и Ловиса. Кларк не вернулся прошлой ночью, и мы обменялись понимающими взглядами. Мика не отвечал на звонки, так что, возможно, у рыжеволосой всё получилось. Я старалась не придавать этому значения. Если Ловиса могла это принять, то и я должна.

Гаэль приготовила кофе, а Ловиса – паннукакку, или финские блины, и мы вышли прогуляться по солнечным осенним улицам Женевы. Мы прошлись по старому городу до площади Нуве и парка Бастионов, где провели так много часов, будучи студентами. Деревья меняли цвет, было свежо. Мы бродили по колоннадам, между гигантскими шахматными досками и вдоль Стены Реформации, вспоминая, кто что делал, с кем и где.

– Помните, как мы втроем пошли к Берлинской стене? Эти бесполезные мужики тогда тоже не смогли выбраться из постели в то утро. Но стена производила впечатление.

Ловиса с грустным светлым лицом, глядя на фотографирующих туристов, нахохлилась.

– Я помню. Она впечатлила всех нас. Шрам посреди города, посреди страны. Шрамы – это не всегда плохо. Иногда они действуют как напоминание, усвоенный урок. Не то чтобы Берлин когда-то забудет это.

Я немного вздрогнула и поплотнее закуталась в шарф. Мы пошли к озеру, каждая погруженная в свои мысли.

– Гаэль? Можно вопрос?

– Снова о моей сексуальной жизни?

Я улыбнулась и покачала головой, спрашивая себя, действительно ли я хочу поднимать эту тему здесь и сейчас.

– Нет. Не про секс.

– Тогда давайте, мадам. Что вы хотите знать?

Я старалась говорить легким тоном.

– Той ночью. Когда ты прыгнула в озеро во второй раз, ты поранилась, да? Поцарапала ноги сзади. У тебя остались следы?

Улыбка Гаэль потухла, когда она подумала об этом.

– Нет, это была легкая царапина. – Она толкнула Ловису плечом. – Я помню, ты сказала мне, что оно выглядит хуже, чем есть на самом деле, и ты была права. Задняя сторона ног, попа и плечо ободрались об лед, но не сильнее, чем при падении на асфальт. Зажило гораздо быстрее, чем всё остальное.

Мне не требовалось уточнять, что означает «всё остальное».

Ловиса покачала головой.

– Я помню, что было много крови. Из-за этого было намного сложнее объяснить всё полиции. Мы были такими глупыми.

Она взяла нас под руки, и мы пошли по набережной, как стена, скрепленная взаимной привязанностью.

Мое уважение к этим двум женщинам побудило меня продолжить.

– Знаете, у меня есть шрам.

– Шрам с той ночи? – спросила Гаэль.

– Или ты имеешь в виду эмоциональный? – спросила Ловиса. Ее голос был полон нежности.

Мое горло внезапно сжалось, я остановилась, слезы потекли из-под плотно закрытых век. Я попыталась вытереть их перчатками, но пролилось еще больше. Гаэль стряхнула кленовые листья со скамейки в парке, и мы сели, я посередине.

Я не пыталась говорить. Я сняла перчатки и просто расстегнула ремешок часов, протянув им правую руку. Чуть ниже запястья белели две отметины, словно головастики плыли по предплечью. Ловиса взяла меня за руку, вопросительно наклонив голову.

Я отрывисто объяснила, пытаясь проглотить набегающие еще и еще слезы:

– Эти следы от ногтей Дхана. Когда он подошел к проруби, я попыталась остановить его. У него не было страховочной веревки, поэтому я схватила его за правую руку и потянула назад. Он был мокрым, потным, и я не могла крепко ухватиться. Он вырвался из моей руки. Вырвался так, будто мы дрались. Он впился ногтями и практически раздавил мою руку, чтобы я отпустила его. После этого остался уродливый синяк, но по сравнению с другими травмами я его почти не заметила. Шрамы от глубоких царапин видны до сих пор. Я не могу понять, почему он это сделал.

Я сглотнула и снова надела часы. Они обе наклонились ко мне, чтобы утешить.

– Хорошо, – сказала Ловиса. – Предположим, он правда дрался. Не с тобой. Со своим страхом. В конце концов он решил, что не может не поучаствовать, собрал всё свое мужество и решил прыгнуть в озеро, пока не передумал. Ты попыталась остановить его, и в панике и возбуждении он не осознавал своей грубости.

– Это возможно, – сказала Гаэль. – У тебя нежная кожа, как у персика. Синяк останется, если я просто ткну тебя пальцем в руку. – И она ткнула меня пальцем.

Я не могла улыбаться.

– Ты не видела его лицо, Гаэль. В этот момент он ненавидел меня.

– Слушай, я не защищаю этого тупого ублюдка. Он прыгнул в озеро, как сумасшедший, и в итоге погиб. Мы все знаем, что Дхан сам виноват.

– Так и есть. Я пытаюсь сказать, что это было нечто большее, чем опьянение. Он был так решителен, так безжалостен… Ох, я не могу объяснить. Тебя там не было.

Гаэль опустила лицо и убрала руку с моего плеча.

Я протянула руку и коснулась ее пальто.

– Прости, это неправда, я имела в виду…

Ловиса вложила свою руку в перчатке в мою.

– Симона, мы никогда не узнаем, что было у него на уме в ту ночь, и попытки угадать его мысли только мешают нам двигаться дальше. Мы еще не оправились от того, что произошло, потому что прошло всего семь лет. Подобные моменты настигают нас, когда мы меньше всего этого ожидаем, и с большей вероятностью будут повторяться, когда мы все вместе. Мы всё понимаем. Так, у меня замерзла спина. Давай найдем кофейню и согреемся. Что скажешь, Гаэль?

Гаэль вскочила на ноги.

– Я скажу: к черту кофейню! Я хочу найти старинный винный бар и выпить бутылку их самого дешевого урожая. – Она протянула мне руку, чтобы поднять меня на ноги. – Пойдем, выпьем белого вина и съедим непристойное количество сыра. Это единственный способ избавиться от похмелья.

В январе у меня появилась возможность поработать синхронным переводчиком в ООН вместо кого-то, кто ушел в декрет. Работа, которую я всегда хотела. Я не могла упустить ее. Я работала как сумасшедшая, читая весь справочный материал, изучая стиль каждого из ораторов, медитируя, чтобы улучшить свою концентрацию, и была незабываемо очаровательной для всех в отделе. Это сработало. Три месяца спустя руководитель отдела переводов предложил мне постоянную работу и несколько собственных проектов. Я согласилась на работу, но отказалась от проектов, сославшись на мужа. Я не упоминала о разводе и всё еще носила обручальное кольцо. Те же женщины вели себя доброжелательнее, когда думали, что я замужем. Кроме того, у кольца было дополнительное преимущество— оно отваживало мужчин. Но не всех – некоторые видели в этом вызов.

Всё, чего я хотела, – это хорошее место для проживания и работа, в которой я преуспеваю. Мужчины всё только портили. Во всяком случае, о романтике я думала в самую последнюю очередь. В своей жизни я любила только одного человека, и так будет всегда.

Кларк, 2009

Десять лет. Эта дата точно обещала быть странной. Я обдумывал идею пропустить этот раз, потому что я женат всего год и я люблю проводить время с женой. Честно говоря, я чертовски уверен, что некоторые из моих друзей перекладывают слишком много ответственности за свое нынешнее дисфункциональное поведение на смерть своего друга, случившуюся десять лет назад. Перспектива, народ, понимаете? На определенном этапе всем нам придется жить дальше. Кому-то из нас уже приходится.

Кэсс знает о традиции и о том, как она возникла. Поскольку она самая крутая женщина на планете, она сказала мне ехать. Они со своей регби-компанией устроят вечеринку в чьем-то доме в Эрлс-Корт, как и каждый год. Одна из вещей, которые мне нравятся в этой женщине, – это то, что она не знает, что такое пассивная агрессия. Если Касс говорит «всё в порядке», значит, всё в порядке. Если это не так, она скажет прямо. Однажды я хотел, чтобы она пошла со мной на лекцию в Festival Hall, посвященную народу хайда-гуай, их культуре и языку. Она сказала, что ей это понравится так же, как мне пойти в паб «Три великих короля», чтобы посмотреть, как Валлаби играют со Спрингбоками. Я всё понял. Я пошел на лекцию в одиночестве и законспектировал ее, в то время как она сидела в пабе и смотрела регби.

Она занимается своими делами, я занимаюсь своими. И одно из моих дел – это встреча каждого второго Нового года с друзьями по универу. Я подозреваю, что этот раз вполне может быть последним.

В 2009-м организовывала всё Симона, хотя была очередь Гаэль. Но она выпала из-за встречи выпускников. Гаэль не жаловалась. Она никогда не жалуется. Какая-то часть меня считает, что мы с Гаэль – близнецы, разлученные при рождении. Если бы я был женщиной, я хотел бы быть Гаэль. Она просто всё понимает. Ты можешь сказать ей что угодно, и она не осудит тебя. Касс думает, что я тайно влюблен в нее, но всё же говорит: «Поезжай на Майорку со своими друзьями!» и не сходит с ума из-за этого. Я не влюблен в Гаэль, но я люблю ее. Вроде как сестру, которую ты защищаешь и о которой заботишься, и всё такое. Хотя она последний человек, который нуждается в защите.

«Майорка», – сказала Симона. «Ни за что!» – сказали мы. «Вы офигеете», – сказала она. Нет, зная Симону, она, наверное, сказала что-то вроде «Я думаю, вы будете удивлены», потому что она окончила пансион благородных девиц. Она была права. Когда я отправляюсь в классное место, я рассказываю об этом: «Эй, народ, я нашел этот отличный бар, прикольный ресторан, крутой остров! Вам стоит это увидеть». Я никогда никому не рассказывал о Дейе, кроме Касс. Никто, кроме нас и местных жителей, никогда не должен знать об этом волшебном, нетронутом, причудливом уголке острова. Иначе все придут и всё испортят, а поэты, и художники, и танцоры уйдут неизвестно куда.

Мы арендовали так называемую «финку» – что-то вроде бывшего фермерского дома с бассейном и тропинкой к морю. Пляж не был частным, хотя, глядя на него, вы могли так подумать. Дом стоял на мысе, и из каждого окна открывался вид на море, а брызги морской воды, разбивающейся о скалы, гипнотизировали, как фейерверк. Мне очень понравилось. Как и со всем, что мне нравится, я хотел поделиться этим с Кэсс, но она была в пабе в Кенсингтоне. В том же году Симона приехала с парнем – Жаком. Он вписался так, как будто мы знали его десять лет. Она должна была остановиться на нем. У мерзкого ублюдка, за которого она в конце концов вышла замуж, были миллионы, три дома и двое детей-подростков, но Жак… Реально, Жак умел играть на саксофоне.

Парни, жены, братья и сестры, мне пофиг. Но в том же году Гаэль пригласила своих родителей. Мы всегда говорили, что можем приехать с кем угодно, но серьезно, родители? Втайне мы все боялись, что нам придется держать себя в руках в присутствии старшего поколения, и про себя бормотали, что она слишком много себе позволяет. Кевин и Ифа оказались потрясающей компанией. Они оба были невероятными рассказчиками, и за каждым приемом пищи мы помирали от хохота. Они интересовались всеми нами и не боялись задавать прямые вопросы. Когда я показал Ифе фотографию Кэсс на телефоне, она поинтересовалась, собираюсь ли я жениться на ней. Когда я сказал, что не уверен, что готов остепениться, она рассмеялась.

– Ну, молодой человек, если то, что я слышала, правда, у вас должны быть весьма натренированные ноги, чтобы гулять еще!

Мика так смеялся, что аж заплакал.

Еще одна вещь, благодаря которой всё прошло как надо, – это музыка. Эта парочка, Кевин и Ифа, умели заставить всех нас и смеяться, и плакать. Владелец местного бара тоже был ирландцем, из Керри, и принял их как своих с первого же вечера, когда мы пришли. Кевин играл на гитаре, Ифа пела, Гаэль удивила всех нас своей игрой на ирландском барабане. Жак присоединился со своим саксофоном, и результат получился эклектичным и причудливым – лучшее развлечение за много лет. У нас была самый веселый Новый год, и мне было стыдно за мысль, что он должен стать последним.

Естественно, я ожидал, что Симона разозлится и помрачнеет, – ведь в центре внимания были другие люди. Но она не разозлилась. Она смеялась и хлопала вместе со всеми, как будто довольная происходящим. Кто знает, может, так и было. Возле бассейна я надел солнечные очки и притворился, что читаю, одновременно наблюдая за представлением. Она рассмеялась в ответ на какой-то комментарий, который прошептал ей Жак, провела пальцем по его груди, проскользнула мимо нас, прыгнула в воду, вылезла мокрая и блестящая, и, светясь влажным купальником, всё еще прилипшим к телу, предложила нам еще сангрии.

Я распознал этот ход. Она намеревалась соблазнять. Но не Жака и точно не меня. Она нацелилась на Мику. Бедный ублюдок!

Однажды, когда мы еще учились в университете, я просидел свою первую утреннюю лекцию, осознавая только то, что у меня вот-вот начнется адская мигрень. Я пошел домой, задернул шторы и лег в постель полностью одетый. Думаю, я провалялся около трех часов. Когда я проснулся, то ощущение ваты в голове всё еще присутствовало, но боль утихла. Была середина дня, и Дхана с Симоной еще несколько часов не ожидалось дома. Я сбросил одежду и, ступая как можно мягче, чтобы не тревожить голову, пошаркал на кухню за стаканом воды.

Как только я повернул за угол, я услышал ее голос. Я остановился, не желая выходить голышом прямиком к Дхану и его подружке. Но она не могла обращаться к Дхану, поскольку говорила по-французски, быстро и жаргонно. Я понял основную суть.

– Ты не понимаешь всех обстоятельств. Он забавный, интересный – парень, которого радостно и без смущения представляешь друзьям. Он без ума от образа французской горничной, а в постели его энтузиазм компенсирует недостаток техники. Но я имела в виду другое. Я на нем практикуюсь.

Другой женский голос, чуть ниже по высоте:

– А как же канадец? Я бы тренировалась на нем.

– Он американец! С Аляски, второй раз на него и не посмотришь. Совершенный бронлё. Неудивительно, что они делят квартиру. Классические бездельники и неудачники, не следящие за гигиеной. А мы с тобой, шушу, заслуживаем лучшего.

Другая девушка пробормотала что-то невнятное.

Симона рассмеялась резким хрипловатым тоном, которого я раньше за ней не замечал.

– Считай, что сейчас мы катаемся по детским маршрутам. Оттачиваем свои навыки.

Я вернулся в спальню и запер дверь. В голове эхом отдавалось одно слово: бронлё. Примерно можно перевести как «идиот».

Она играла с ним. Я понятия не имел, как сообщить эту новость Дхану, но он должен был знать.

В итоге я всё организовал с помощью Аланис Мориссет. У двоих ребят в нашей группе были связи с Джазовым фестивалем в Монтрё. Когда до меня дошли слухи, что Мориссет будет петь там, я попросил кое-кого о помощи и взял два билета. Дома мы постоянно слушали ее Jagged Little Pill, и посмотреть ее выступление вживую было лучшим подарком, который я мог преподнести другу на день рождения. План был готов. По моему предложению Гаэль и Ловиса пригласят Симону на какой-нибудь девичник. Мика предложил скинуться на приличную гостиницу, и я купил билеты на поезд. В ночь на день рождения Дхана я готовил сюрприз ему и Симоне. Она никак не могла догадаться о том, что я задумал. Les jeux sont faits – ставки сделаны.

Он был в восторге. Вдвойне приятно было видеть раздражение Симоны. Она присоединилась к приветствиям и поздравлениям за столом, хотя ее восторг был намного слабее, чем у Мики и Ловисы.

Гаэль сыграла как по нотам.

– Монтрё? О, Дхан, какой облом! Ты всегда можешь остаться здесь, если умираешь со скуки из-за этой Мориссет. У нас с Симоной есть планы посетить Merci La Vie в Институте изящных искусств, поесть морепродуктов и поотбиваться от мужчин. Я смогу соблазнить тебя такой перспективой?

– Ты сможешь соблазнить меня! – сказала Ловиса, и разговор съехал на секс.

Три недели спустя мы с Дханом упаковали чемоданы и сели в поезд до Монтрё, полные восторга и полностью снаряженные для двух дней на музыкальном фестивале. Чистое белье, сменная рубашка, два грамма кокаина, бутылка текилы и немного холодного пива в дорогу. Это важно, так как поездка заняла больше часа. К тому времени, когда мы сошли с поезда CFF Interregio, мы были уже достаточно нетрезвыми и намеревались тусоваться два дня подряд.

Бросив сумки в отеле, мы отправились на улицу. Музыка была повсюду, народ толпился от бульвара и сада на берегу озера до уличных кафе. Мы взяли рёсти, еще пива и наблюдали за людьми с террасы, ухмыляясь восторженным новичкам и старой гвардии, демонстрирующей свою искушенность. Дхан рассказал мне о концертах, на которых был в Лондоне, а я – о важных вехах своего студенчества в Монреале. Мы бродили среди толпы, направляясь к озеру, чтобы полюбоваться видом. То же самое озеро, которое мы видели каждый день в Женеве, но под другим, новым для меня углом.

В отеле мы оценили щедрость Мики. Два люкса в четырехзвездочном отеле с фруктовыми вазами, бесплатной бутылкой шампанского и большими двуспальными кроватями. Этот чешский супергерой в своей сдержанной манере сделал для нас всё возможное. Мы приняли душ, переоделись, выпили шампанское и по полной затянулись коксом. А потом под кайфом отправились на вечернюю программу. Атмосфера была фантастической, погода – приятной, и мы были в самом центре событий. Я это знаю, потому что мы продолжали говорить друг другу одно и то же.

Концерт проходил в Майлс Дэвис Холл, менее чем в десяти минутах ходьбы от нашего отеля. Нам потребовалось больше часа, чтобы добраться туда. Даже не припомню, почему так долго, но мы точно останавливались на дозаправку больше двух раз. Ну, по крайней мере, я не забыл взять билеты.

Мои воспоминания об остатке ночи туманны. Мы танцевали и пели вместе с Аланис, орали друг другу «Она потрясающая» около трехсот раз, аплодировали и махали руками, пока они не заболели. После мы, спотыкаясь, брели по улицам и болтали с парой, которая была на том же концерте. Мы немного выпили с ними, а потом решили вернуться в отель и выпить текилы на балконе. Я продолжал напоминать себе, что нужно рассказать Дхану о Симоне, но срочность почему-то пропала. Хотя в обеих наших комнатах были балконы, у Дхана вид был лучше, поэтому мы открыли бутылку, опустошили мини-бар в поисках безалкогольных напитков и сидели, вспоминая вечер и любуясь на открывающийся вид. Мы старались не шуметь, но не могли удержаться от восторгов. В конце концов зазвонил телефон. Это был менеджер отеля, который от имени всех гостей недвусмысленно сказал нам войти внутрь и закрыть дверь.

Почему-то мы решили, что это самая смешная вещь, которую мы когда-либо слышали. Мы закрыли балконные двери и, хихикая, рухнули на кровать. Я налил нам еще выпить, и мы сели на подушки, превознося достоинства текилы и коки. К тому времени мы говорили о кока-коле, потому что кокаин у нас давно закончился. Я набрался куража и рассказал Дхану о том, что подслушал. Это, казалось, отрезвило его на секунду. Потом он сказал: «Мне плевать на Симону», – и снова начал смеяться. Я с облегчением присоединился и вскоре уже не мог остановиться, слезы катились по моим щекам.

Без предупреждения Дхан наклонился и поцеловал меня. Я был ошеломлен, потому что не было даже намека на то, что он интересуется мужчинами. Мои сексуальные предпочтения не были секретом. Если он или она хочет, я в игре. Я ответил с энтузиазмом, который меня напугал. Дхан мне всегда нравился, но я хорошо это скрывал. Мы были соседями по квартире, вот и всё. Та ночь изменила всё. Уже светало, когда наша страсть наконец иссякла. Мы заснули на влажных сбитых простынях. Последнее, что я помню перед тем, как отключился, был рассказ Дхана о том, как в Монтрё записывали «Дым над водой», а его рука гладила мои волосы на груди.

Когда я проснулся, мои голова и кишечник подавали сигналы тревоги. Сторона Дхана была пуста, и я услышал, что он в душе. Я со стоном поднял с подушки раскалывающуюся голову, оделся и пошел в свою комнату. Это было не просто похмелье, а тот ужасный посткокаиновый отходняк, когда ты как будто сдулся. Я выпил бутылку газированной воды и долго стоял под прохладным душем, думая о том, что, черт возьми, будет дальше.

Телефон зазвонил, когда я одевался.

– Алло?

– Слушай, приятель, нам нужно выезжать из отеля. Уборщики уже дважды постучали. Мы пропустили завтрак и должны были выехать час назад. Ты готов? – Его тон был совершенно нормальным.

– Эм… да, почти.

– Ладно. Увидимся внизу через пять минут. Давай что-нибудь поедим, а потом на поезд домой.

– Ты не хочешь потусоваться? Еще немного послушать музыку?

– Я чувствую себя не очень. Хочу вернуться домой и выспаться в своей постели.

– Хорошо. Увидимся внизу.

Он ждал в вестибюле и быстро улыбнулся мне, но встретился со мной взглядом только на секунду. Я сдал ключи, и по дороге на станцию мы нашли кафе. Мой желудок бурлил, но мы наелись углеводов, при этом стараясь не смотреть друг на друга. Было больно. В конце концов, мне пришлось затронуть эту тему.

– Ну, чтобы не было неловкости между…

Он прервал меня.

– Эй, что произошло в Монтрё, останется в Монтрё, ладно? Это был один раз. Больше не повторится.

Его слова глубоко ранили меня, и я начал понимать. То, что я чувствовал по отношению к Дхану, было бóльшим, чем просто влечение. Я любил его. Прошлая ночь вполне могла разрушить наши отношения, и всё потому, что я не мог упустить такую возможность. Почему я так долго не мог осознать свои чувства?

Это был худший момент, чтобы расставлять все точки над i, так как физически я чувствовал себя мешком с дерьмом, но выбора не было.

– Ты прав. Один раз, и мы оба были не в себе. Забудем об этом.

Будто это было возможно.

Дхан вытер остатки еды на тарелке куском хлеба.

– Да, давай. И, Кларк. Мы никогда больше не говорим об этом. Ни друг другу, ни кому-то еще. Никто никогда не узнает, хорошо? – Впервые за это утро он посмотрел мне в глаза.

Зачем мне делиться близостью и нежностью прошлой ночи с кем-то еще? Это было мое и только мое.

– Узнает о чем? – Я выдавил улыбку. – Память стерта, идем дальше. Ты будешь доедать эту картошку фри? Я еще не наелся.

Дхан криво ухмыльнулся, а в глазах что-то блеснуло. Что-то, чего я раньше не видел.

– Бери. Ты столько ешь, что должен быть вдвое больше. Почему я плаваю через день, не ем мясо и всё равно набираю вес? В то время как ты практически не занимаешься спортом, ешь всякую хрень и не набираешь ни грамма жира.

– Быстрый метаболизм, приятель, – сказал я, угощаясь остатками его еды. – К тому времени, как мы вернемся в Женеву, я снова буду голоден. Возможно, я даже загляну к Мике и Ловисе, чтобы поблагодарить их за помощь в организации этих выходных. А также помочь им во всем, что останется от воскресного обеда.

Он смотрел на меня, его взгляд был мягким.

– Это был чудесный подарок на день рождения. Спасибо. Я незабываемо провел время.

Я встретился с ним взглядом.

– Я тоже.

Это был подходящий момент, чтобы прерваться.

– Мне нужно в туалет. Попросишь у официантки счет?

Я сдержал свое обещание и никому не рассказал, что произошло той ночью. Я бы, наверное, молчал до самой смерти, если бы не Гаэль. У этой женщины есть чутье на недосказанности. Она наблюдала за нами, заметила изменения в динамике и напрямую спросила, верна ли ее догадка. Я всего лишь подтвердил правду. Всё в порядке. Гаэль можно доверять секреты.

Гаэль, сегодня

Рождество с семьей в 2019 году было худшим. Я думаю, что, если бы погода была лучше и мы могли больше гулять, удушающее напряжение уменьшилось бы. Саутволд – прекрасный уголок с фантастической береговой линией, простирающейся на многие мили. Идеально подходит для того, чтобы погулять и сжечь калории после рождественского пудинга. Тем не менее три дня непрекращающегося дождя, плохо скрываемое хвастовство брата и сестры, часы тоскливых телепередач, прерываемых обильными, тяжелыми приемами пищи, и я была готова лезть на стену.

Моему невыносимому брату, который с каждым годом становился всё более напыщенным, запретили упоминать текущую политическую ситуацию из опасения, что они с сестрой подерутся. Мы с Орлой были одного мнения насчет всего этого удручающего хаоса, просто она была в десять раз более страстной в этом вопросе. Неудивительно, я полагаю, поскольку ей приходилось жить с его последствиями. Но Брайан придерживался диаметрально противоположной точки зрения и использовал любую возможность, чтобы подтвердить свои рассуждения. Что еще хуже, его жена, пустышка, не имеющая собственного мнения, соглашалась со всем, что он говорил.

Сытые по горло склоками отпрысков, родители предупредили всех, что еще одно упоминание о политике, и нас попросят уйти. Меня это вполне устраивало. Как ирландский журналист, работающий в Брюсселе, я тоже ужасно устала от дебатов.

Мы должны были поехать в шале в Альпах только в понедельник, но уже на второй день Рождества я позвонила Ловисе, чтобы узнать, могу ли я провести с ней выходные в Женеве. Что угодно, лишь бы сбежать от семьи. Она сразу же согласилась, потому что провела Рождество в одиночестве.

– Ты можешь приехать завтра? – спросила она. – Мы могли бы пойти в бар «Харрис» и наклюкаться. Как в старые добрые времена.

Только Ловиса до сих пор использует такие слова, как «наклюкаться». Шестидесятилетняя в сорокалетнем теле. Я взбодрилась от одного ее голоса.

– Разумеется. Если не получится с самолетом, сяду на поезд. Мне нужно выбраться отсюда, иначе я серьезно рискую совершить братоубийство.

Когда я вышла из самолета в аэропорту Женевы, светило солнце, небо было голубым, и мое настроение сразу поднялось. Три дня тусовок со старой подругой в городе, где мы учились, компенсируют моральный ущерб, нанесенный моими кровными (или кровавыми) родственниками. Квартира Ловисы была приличного размера и располагалась в красивой части города. Зная стоимость аренды в Женеве, я была удивлена, что с зарплатой в НПО она может себе это позволить. Я не задавала вопросов, просто была благодарна за свободную комнату.

Казалось, она была рада меня видеть и смеялась над моими ужасными историями о Рождестве в кругу семьи. Ее кожа была золотистой, а фигура – подтянутой. Я сказала, что она прекрасно выглядит.

– Спасибо. Я вернулась из Ганы только двадцатого числа. Загар еще не сошел.

– Чем ты занималась в Гане? Опять дела с матерями-подростками? – спросила я.

– В этот раз нет. Наша команда обучала медсестер и акушерок. Это было намного лучше моей обычной работы. Знаешь, Гана – такое красивое место. Я подумала: может быть, в следующий раз, когда мы вместе будем встречать Новый год, нам стоит отправиться куда-нибудь вне Европы.

– Мы не всегда ездили в Европу, – возразила я. – Мы были в Нью-Йорке.

– Один раз, – сказала Ловиса. – За двадцать лет мы только раз посетили другой континент.

Я задумалась.

– Кажется, ты права. Может быть, из-за того, что я так много путешествовала и повидала так много мест, встретиться с вами в европейском городе – это как приехать в свой второй дом.

– Кстати, о вторых домах: пошли в «Харрис». Нас там уже ждет пара мохито.

В субботу мы сели на поезд до Лозанны и побродили вдоль озера на пронизывающем ветру. Мы отправили Симоне сообщение, чтобы узнать, хочет ли она присоединиться к нам, но она не ответила. Ловиса казалась замкнутой и гораздо менее разговорчивой, чем прошлой ночью. Я списала это на похмелье и особо не волновалась, наслаждаясь видом озера Леман. Это зрелище никогда не приедалось. Когда похолодало, мы укрылись в кафе на берегу и заказали cafés crèmes.

– Всё поверить не могу, что будет уже двадцать лет, – сказала Ловиса, глядя на горы за водной гладью.

Из всех нас Ловиса больше всего хотела говорить на эту тему.

– Знаю. Странно вышло, что я первый раз организую именно двадцатую годовщину. – Я остановилась, вспомнив 2009-й на Майорке, одну из самых счастливых наших встреч. – Двадцать лет. Иногда всё произошедшее кажется дурным сном.

Она посмотрела на меня своими глазами цвета бутылки «Бомбей Сапфир».

– Я снова ходила к психологу. Впервые за пятнадцать лет почувствовала, что нужно.

– Из-за годовщины? – спросила я.

Она пожала плечами и сделала глоток кофе.

– Вопрос в том, годовщины чего. Знаю, знаю, ты говоришь о смерти Дхана. Я тоже. Но еще я говорю о смерти моих отношений, смерти нерожденного ребенка Симоны, смерти всей нашей невинности. 2000 год был самым ужасным годом в моей жизни. Я искренне верю, что, если бы нас не было друг у друга и я не нашла психолога, я бы не протянула так долго.

Ответить было нечего. Вопреки моей воле, разум вернулся к тем ужасным месяцам. Полицейское расследование, та кошмарная встреча с семьей Дхана, допрос, расставание Мики и Ловисы, Симона, идущая на аборт с ребенком Дхана, попытка самоубийства Мики и слезы, все эти слезы. Я глотнула кофе и покачала головой, как будто это могло освободить меня от цепей, приковывающих к прошлому.

– Это тот же самый психолог? – спросила я. Это был банальный вопрос, но я не могла придумать, что еще сказать. Свой настоящий вопрос я задать не решилась.

Ловиса покачала головой.

– Нет, новый. Она смотрит скорее с точки зрения прогресса, а не прощения. Прошло много времени с тех пор, как я простила всех нас за ту роль, которую мы сыграли. Мику, Симону, Кларка, себя и даже Дхана. Всех, кроме тебя.

Я подняла голову, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Кроме меня? Почему я осталась в стороне?

Она потянулась через стол и убрала прядь волос с моего лба.

– Потому что, Гаэль, тебя там не было.

Может быть, дело было в материнском жесте или блаженном тоне, но во мне закипел гнев, и мне нужно было срочно уйти, иначе я бы выдала что-то злобное. Я пошла к стойке, чтобы спросить официантку, где туалет. Запершись в блестящей кафельной кабинке, я села и вздохнула.

Каждый раз одно и то же. Гаэль не виновата. Гаэль там не было. У Гаэль нет причин чувствовать себя виноватой. Нам хуже. Мы присутствовали в момент смерти друга. Ее там не было. Я дышала и дышала, пока челюсть не начала расслабляться. Наконец я вышла из кабинки и ополоснула лицо и руки. Только после этого я вернулась в кафе.

У Ловисы на лице было другое ее любимое выражение – беспокойство.

– Гаэль, прости, я расстроила тебя? Я не хотела.

Я допила свой подостывший кофе.

– Нет. Просто… может, что-то из этого стоит оставить между тобой и психологом? Понимаешь, о чем я?

Мы расплатились и молча пошли обратно к вокзалу.

В тот вечер я предложила посмотреть фильм. Мы заказали пиццу, надели пижамы и сели рядом на диван, смеясь над девчачьей комедией. Когда кино закончилось, Ловиса вылила остатки вина в бокалы и выключила телевизор. Мы беззаботно болтали о недооцененных женщинах-комиках и грызли корочки от пиццы. Симона написала сообщение, что катается на лыжах с сестрой и поедет сразу в шале. Она прислала нам обеим сердечко и свою фотографию на склонах.

Как всегда, ее красота ослепляла. Она всё еще выглядела максимум на тридцать, несмотря на то что за последние пару лет нам всем исполнилось сорок. Когда мы впервые встретились, ее сногсшибательная красота причиняла мне боль. Как и богатство Мики, внешность Симоны, казалось, давала ей несправедливое преимущество в мире, и меня это всегда возмущало. Но сейчас уже нет. После смерти Дхана я перестала завидовать.

– Эта девушка могла бы носить мешок и выглядеть привлекательно, – сказала Ловиса. – Кажется, она совсем не стареет. Где-то у меня есть фотография с того раза, когда мы были на Кефалонии. Когда это было? В 2003-м?

Она вскочила и открыла шкаф.

– Нет, Кларк повез нас в Берлин в 2003 году, помнишь? Кефалония, скорее всего, была в 2005 году. Организовывала Симона. Вспоминаю все наши встречи, и… Знаю, что нам не позволено иметь фаворитов, но мне больше всего понравились острова. – Мои глаза слипались, и я была готова ко сну.

– Вот! Кефалония и правда была в 2005-м. К старости мы становимся забывчивыми. – Ловиса плюхнулась на диван рядом со мной с фотоальбомом. Настоящие фотографии, наклеенные на прозрачную пленку, каждая подписана аккуратным почерком Ловисы. Эта женщина была анахронизмом, и я любила ее за это.

Мы прижались друг к другу и рассматривали фотографии, вспоминая и напоминая друг другу забытые детали. Там была Симона, стоящая на пляже в Старой Скáле, прикрыв глаза рукой и закрывая лицо от солнца. Мы сравнили снимок с фотографией, которую получили только что. Ловиса была права: Симона почти не изменилась.

Наверное, виноваты были вино, тепло и усталость, но на многих групповых фотографиях я видела пятерых друзей и одну тень. Место, где должен быть человек. Были и кадры последнего вечера. На большинстве я отсутствовала, потому что фотографировала. На одном групповом снимке с автоматическим спуском мы вшестером сидели за обеденным столом в той маленькой комнате. Я почти чувствовала вкус подгоревшего супа, запах пивного сыра, тепло огня, дружбу и чертовски неудобное платье. На этой фотографии что-то было не так, но я не могла понять, что именно. Снова всплыло это мучительное сомнение. Как будто там все эти годы было что-то очевидное. Я была слишком близко, чтобы разглядеть это.

Когда мы перевернули последнюю страницу, сложенные коричневые бумажки упали мне на колени, как осенние листья. Одна из них свалилась на пол. Я подняла ее, развернула и узнала запачканную жиром настольную салфетку из 1999 года. Это была салфетка Кларка, и на ней были цитата из «Великого Гэтсби» Фицджеральда, вдохновляющие послания от каждого из нас и пятна двадцатилетней давности от рыбного супа и красного вина. Даже несмотря на ужас всего происходящего тогда, Ловиса сохранила наши сувениры. Я разворачивала одну салфетку за другой, видя ее аккуратный почерк, свои собственные пьяные каракули и характерный почерк Симоны, Кларка, Мики и, о боже, Дхана.

Через секунду я уже была там, полная уверенного оптимизма в отношении каждого из нас, царапала слова любви и надежды и не могла удержаться от того, чтобы не вставить тайную шуточку. У меня защипало в носу, и слезы, которые, как мне казалось, давно высохли, триумфально вернулись. Я оплакивала их, тех шестерых молодых идиотов, которые думали, что новое тысячелетие принадлежит им.

Ловиса закрыла альбом, и мы молча сидели, глядя на языки пламени в электрическом камине. Ни у нее, ни у меня не было сил двигаться.

– Гаэль? Я хочу извиниться за сегодняшнее. Я думала об этом и поняла, что слова о том, что мне не нужно было прощать тебя, потому что тебя там не было, в некотором смысле обесценивают твое горе. Этим я несправедливо преуменьшаю твои чувства, заявляя при этом о своем горе и вине. Я сожалею о своем эгоизме.

Я высморкалась в салфетку от пиццы.

– Всё в порядке. Правда.

Всё правда было в порядке. Я пережила это и могла обойтись без терапевтических разговоров из вторых рук.

– Спасибо, что сказала. Мне стыдно, что я так бестолково выразилась. Понимаешь, мое намерение было противоположным покровительственному. То, что я хотела сказать сегодня утром, было своего рода признанием.

Больше я не могла выносить откровения о прошлом. Я выпрямилась, чувствуя действие вина.

– Мне нужно переспать с этим. – Я наклонилась, чтобы расцеловать ее в обе щеки. – Доброй ночи. Спи крепко, и спасибо, что сохранила наши воспоминания. Увидимся утром.

Когда я уходила, она тепло улыбалась, глядя на искусственное пламя.

Что до меня, то я лежала в гостевой спальне с опухшими глазами и болью в горле. Мой эмоциональный мозг бормотал успокаивающие мантры и советовал поспать. Мой журналистский мозг добавил новые улики в папку с пометкой «Действительно ли это был несчастный случай?». Эту папку я, скорее всего, никогда не закрою.

«Потому что, Гаэль, тебя там не было».

Мика, 2011

Как по мне, мы стали слишком самодовольными и европоцентричными. Я первый, кто скажет, как важно гордиться своей родиной, своим континентом и восхищаться всем, чего он достиг. Тем не менее это не должно быть в ущерб другим странам, континентам, местам, которые могут предложить что-то другое. Культурная открытость позволяет нам учиться вести дела иначе. Она не дает нам закостенеть, переходя от патриотизма к национализму. Мы не всегда правы.

Только послушайте, как я тут проповедую. Раньше я часто так высказывался, скорее монологом, чем в диалоге, особенно когда мы с Ловисой еще были вместе. Мы попали в эту ловушку самодовольства, думая, что всегда правы. Поскольку мы сходились во взглядах на политику, религию и образ жизни – mens sana in corpore sano, в здоровом теле здоровый дух, – мы оба думали, что всё знаем лучше всех. Мы осуждали своих друзей. Если честно, мы осуждали всех. С тех пор я изменился. Ловиса – не очень. Я до сих пор вижу осуждение в ее глазах, и такие моменты заставляют меня думать, что наше расставание было к лучшему. Вместе мы были бы невыносимы.

Чтобы немного встряхнуться, я предложил Нью-Йорк. И не просто предложил, если честно. Я преподнес эту возможность так же, как преподнес тогда шанс прыгнуть в ледяное озеро – как опыт, который мог быть полезен каждому. И посмотрите, что из этого вышло.

Нет, это было совсем не то же самое. В канун Нового года Нью-Йорк мог предложить что угодно. Я снял нам квартиру в Гарлеме, заказал билеты на шоу, поискал рестораны и праздничные мероприятия, которые мы могли бы посетить, чтобы максимально использовать несколько дней в городе, который никогда не спит. К моему удивлению, все были согласны.

Ловиса горела энтузиазмом больше всех. Она уже несколько раз говорила, что мы должны уехать куда-нибудь подальше. Однако она объясняла это в основном тем, что нам требовалось солнце, а его в Нью-Йорке не особо много. Мне удалось привлечь ее на свою сторону, упомянув знаковые места, известные нам по фильмам: Центральный вокзал, Эмпайр-стейт-билдинг, Бруклинский мост, Центральный парк, Нью-Йоркская публичная библиотека, Таймс-сквер и Пятая авеню. Насколько я понимаю, Кларк хотел туда меньше других. Этот человек был полностью убежденным еврофилом и не собирался возвращаться в Соединённые Штаты. Но даже он, никогда не бывавший в Нью-Йорке, согласился, что было бы забавно съездить в какое-нибудь совершенно новое место и поиграть в туристов.

У меня была дополнительная причина поехать в Америку – язык. Мы, как лингвисты, всегда скрыто соперничали между собой. Это никогда не демонстрировалось явно, но всякий раз, когда мы были в другой стране – Германии, Греции, Франции, Испании, – один из нас всегда говорил на местном языке лучше, чем остальные. Гаэль провела год в Мюнхене, поэтому, естественно, лидировала в Берлине (хотя Симона изо всех сил старалась конкурировать). Греческий Ловисы помогал нам в Кефалонии, французский Симоны был задействован в Женеве или на Корсике, а Кларк в своей непринужденной манере был нашим помощником на Майорке.

Мои языки – чешский, русский, французский и английский – ставили меня в невыгодное положение. Естественно, мы бы никогда не вернулись в Чехию. Вероятность того, что мы проведем Новый год в Москве или Санкт-Петербурге, также была невелика. Единственным моим преимуществом было сотрудничество с американскими разработчиками в моем новом бизнесе. Я провел много месяцев в Кремниевой долине, ища подходящих специалистов для создания своего приложения-переводчика. Я понимал Америку. Мне было там комфортно, будь то Сан-Франциско, Нью-Йорк или Хьюстон. Вот почему я выбрал «Большое яблоко» как площадку для игры на равных.

Все прекрасно провели время. Мы с энтузиазмом вошли в образ туристов. Ничто не было слишком безвкусным, дешевым или банальным, потому что такой опыт бывает раз в жизни. Мы сели на паром до Статен-Айленда. Мы поднялись на лифте на вершину Эмпайр-стейт-билдинг. Мы облетели Манхэттен на вертолете. Мы ездили в Гарлем и обратно на метро или в желтых такси, вскрикивая от новизны ощущений, как будто в кино. Мы ели каджунскую еду в подвале, блины в закусочной, хот-доги на улице и обедали пятью блюдами в Мясном районе Манхэттена в канун Нового года. Всё было именно так, как должно было быть, и хотя мы не должны расценивать какой-либо из наших совместных праздников как личную победу, я думаю, все согласятся, что это была одна из лучших наших встреч.

В день Нового года Симона и Ловиса встали рано, собираясь идти на распродажи. Мысль о том, чтобы пробиваться сквозь агрессивную толпу ради выгодной покупки, казалась адской, поэтому я откосил. Гаэль всё еще была в постели, а Кларк предложил им пройтись вместе до центра города, прежде чем он отправится к мемориалу Граунд-Зиро. Его друг погиб там во время терактов 11 сентября, и он хотел почтить его память. Это была одна из тех прогулок, к которым не стоит присоединяться. Они все ушли, и я открыл свой ноутбук, чтобы ответить на несколько писем. Когда Гаэль встала, мы решили съездить на метро до Центрального парка. Хотелось использовать возможность съесть слойку без воплей Симоны о том, что сыр в выпечке – это ересь.

1 января 2012 года было холодно. Мы с Гаэль вышли со станции «Коламбус Сёркл» наружу, в морозный день. Я натянул шляпу на уши, а Гаэль надела перчатки и взяла меня под руку. Мы гуляли по дорожкам, фотографировались, любовались пейзажами, приветствовали конных полицейских и пропитывались атмосферой Нового года. Миновав стоянку с лошадьми и телегами, мы ненадолго задумались о том, чтобы дать одному из пони немного размяться, но Гаэль заметила, что после прошлой ночи разминка больше требуется нам самим. Вскоре очарование заиндевевших ветвей и голубого неба рассеялось, и ощущение замерзших ног и холодных лиц погнало нас из парка в кафе. Мы сели у окна и, лениво наблюдая за прохожими, пили какую-то чокамокку и ели слойку с голубым сыром.

Мы вместе хихикали над какой-то жертвой моды, которая шла по улице в нелепых ботинках, когда Гаэль задала вопрос.

– Ты злишься на нас после прошлой ночи?

По правде говоря, всё было даже хуже. Я был взбешен недальновидностью своих университетских друзей и разочарован тем, что они не смогли оценить щедрость моего жеста. Я же пытался сделать всё правильно.

– Нет. Конечно нет. Каждый имеет право отказаться от подарка, и даритель не должен принимать это близко к сердцу. Я ни на кого из вас не сержусь, хотя думаю, что вы пожалеете о своем решении.

Она кивнула, продолжая есть слойку ножом и вилкой.

– Я не могу говорить за других, только за себя. Спасибо, что предложил нам возможность инвестировать в свою компанию. Я думала об этом всё утро. Мое решение остается тем же, как и причины, по которым я говорю «нет». Моя основная причина – недостаток средств, но вторая – это золотое правило: я никогда не смешиваю дружбу и бизнес. Дело не в доверии, поскольку я знаю, что ты блестящий предприниматель. Я просто не хочу, чтобы финансовые обязательства как-то влияли на нашу эмоциональную связь.

Я рассмеялся, качая головой. По сути, Гаэль передала мне микрофон, и пришло время признаться кое в чем перед камерами.

– Хорошо, я хочу тебе кое-что рассказать. Если ты считаешь, что это достаточно важно, можешь поделиться с другими. Скажу только, что я не думаю, что это еще кого-то касается.

– Мика, сегодня я не журналист. Я твоя подруга, и ты не должен мне ничего объяснять. К тому же у меня похмелье. Моя голова не готова к серьезному дерьму. Я едва могу справиться с тем, чтобы заказать еще один кофе.

Она подала сигнал бариста, чтобы тот налил еще две порции.

– Я говорю тебе это, потому что ты моя подруга. Ты была рядом со мной в худшие моменты моей жизни. В 2000 году большинство людей думали, что я сошел с ума, зациклившись на поиске трупа. В некотором смысле я полагаю, что потерял чувство перспективы. Мое неустанное стремление найти Дхана заключалось не в том, чтобы увидеть тело и признать, что он мертв. Дело было в том, что я не мог позволить ему сбежать просто так.

Подошел бариста с еще двумя кружками какой-то шоколадно-кофейно-зефирной штуки, и Гаэль вздохнула. Было ли это предвкушением кофе или из-за моих излияний, я не знаю.

Она облизала ложку и подперла щеку рукой.

– Давай, выкладывай.

– Хорошо. Я впервые услышал об этой концепции перевода в 1997 году. Когда мы учились в университете, идея искусственного интеллекта и перевода находилась в зачаточном состоянии. Но некоторые уже делали первые шаги от теории к практике. Друг рассказал мне об этом стартапе, и мне стало любопытно. Кроме того, всем было очевидно, что у меня есть стартовый капитал. Даже один из наших профессоров подписался под предложением. Думаю, тебя не удивит, что посредником в сделке был Дхан. Бизнес-план был блестящим, расчеты расходов казались точными, а с финансированием в целом всё было в порядке. Я дал Дхану тридцать штук баксов как одному из четырех участников проекта.

– Потрясающе! Зачинателем твоего нынешнего бизнеса, оказывается, был Дхан! Он был бы в восторге, увидев, какого успеха ты добился.

Я покачал головой и закрыл глаза.

– Что? Что такое, Мика?

– Всё не так, Гаэль. После смерти Дхана я был совершенно не в себе, как ты, наверное, помнишь. После того, как я встал на ноги и сдал выпускные экзамены, я связался с компанией, чтобы проверить, как идут дела. Это был первый раз, когда я лично контактировал с кем-то, потому что все предыдущие сделки проходили через Дхана.

Гаэль поставила кружку. Она явно знала или догадывалась, что будет дальше.

– В начале 1999 года проект выдохся. Дхан «вложил» мои деньги в проект, который уже терпел неудачу и окончательно накрылся через три месяца.

– Мика! – голос Гаэль опустился до шепота.

Я открыл глаза.

– Знаю. Что такое тридцать штук для богатого чешского парниши? Курам на смех, да? Нет. Мне их дали в доверительную собственность. Доверительную, ха! Родители доверили мне их, чтобы я использовал их с умом. И я выбросил всё ради одной амбициозной идеи. Мне потребовались годы, чтобы оправиться от этого морально и финансово. Когда пыль улеглась, я вернулся к этой идее с холодной головой. Я признал, что моя первоначальная реакция была верной. Это была хорошая концепция. Не та идея, которую группа двадцатилеток может воплотить в жизнь за пару месяцев, а то, что команда тщательно отобранных экспертов могла бы разработать за несколько лет. Что я и сделал. Я вернул свои тридцать тысяч, Гаэль, и даже больше. Да, вы должны инвестировать. У нас будет очень счастливый набор акционеров.

– Не сомневаюсь, так всё и будет. Но я не буду одной из них. Ты для меня больше, чем дойная корова. – Она взяла свой кофе и задумалась. – Когда ты вложил эти деньги?

– 17 июня 1998 года. Контракты у меня есть, но не то чтобы они стоили чего-то, кроме полученного урока.

Она изучала меня взглядом.

– Спустя полтора года ты всё еще не знал, что компания разорилась? Это не похоже на тебя, Мика. Ты же всегда тщательно расставляешь все точки над «i». Хочешь сказать, что даже никогда не проверял, как дела?

Солнце садилось, и я снова пересел в тень. Может, поэтому я и хотел ей всё рассказать. У Гаэль было безошибочное чутье на детали.

– Я не мог проверить. Я доверился Дхану. Он делал регулярные доклады, и согласно им у меня были все основания для оптимизма. Но моя интуиция подсказывала мне, что что-то не так. Мой план состоял в том, чтобы спросить у него о том, какие там новости, первого января. Я бы предложил прогуляться по лесу, и мы с Дханом отстали бы. Я знал нужный обходной путь. Когда я убедился бы, что мы одни, я бы прижал его и заставил ответить на пару вопросов. Но этого не произошло. Потому что накануне этого разговора он прыгнул в озеро и исчез. Как рыба с крючка.

Гаэль, сегодня

В воскресенье утром, когда я встала, на кухонном столе рядом с коробками из-под пиццы лежала записка от Ловисы.

Доброе утро! Я надеюсь, ты выспалась. Меня разбудил звонок из офиса. Там взлом. Чертовы мерзавцы! Как босс, я должна поехать туда и написать заявление в полицию. Понятия не имею, какие там повреждения или потери, пока не увижу своими глазами. Кто, черт возьми, грабит благотворительный фонд на Рождество? Сама разберись с завтраком, а я позвоню около обеда. Мика прилетает в два, так что, если я не вернусь к тому времени, можешь впустить его? Л.

Ругательства Ловисы были еще мягче, чем у моей матери. Я приготовила себе французские тосты и кофе, проглядывала газеты до одиннадцати, а потом решила сходить в супермаркет за продуктами для наших выходных в шале. Ловиса позвонила мне, когда я была на кассе. Она собиралась пробыть там еще пару часов, и я заверила ее, что встречу Мику. Мне пришло в голову, что надо освободить ему комнату. В конце концов, Мика попросился в гости раньше меня. Потом я подумала о шуме, который он поднимет, настаивая, чтобы я спала на кровати, а он на диване. Оно того не стоило.

Что-то подтолкнуло меня подойти к шкафу и достать фотоальбом, который мы изучали прошлой ночью. Я пролистнула его, ища групповой снимок, который меня так раздражал. Меня опять что-то зацепило. Как будто некоторые элементы картины были не отсюда… как-то нарушался баланс. Я просмотрела каждую деталь на столе, все карты и символы, посуду и стаканы. Стену позади нас. Одежду. Наши улыбающиеся молодые лица. Затем я обратила внимание на язык тела Дхана.

Он выражал нечто совершенно противоположное его улыбающемуся лицу. Сначала я подумала, что его напряженная согнутость вызвана тем, что он наскоро вернулся, заведя таймер, но это было не так. Это я прибежала от камеры, хихикая от спешки. Вот она я, с широкой улыбкой, широко раскрытыми глазами, с ужасной стрижкой.

Я закрыла голову Дхана большим пальцем, сосредоточившись только на его позе. Он был собран, как спринтер, плечи в напряжении, торс слегка отвернулся от остальных. Возможно, это была просто доля секунды, в которую сделан кадр, но на его лице был идеальный фотографический «чиз». Его тело говорило на другом языке. Оно было полно страха. Он хотел сбежать.

Внезапно я решила встретить Мику в аэропорту. Это было в основном продиктовано страстным желанием увидеть его и совсем чуть-чуть – желанием поговорить с глазу на глаз до возвращения Ловисы. Я ждала у ограждений в зоне прибытия, внимательно изучая каждую волну путешественников, проходящих через двойные двери. Наконец появилась длинная стройная фигура в пуховике и шапке-бини. Он не ожидал, что кто-то его будет встречать, и зашагал в сторону поездов. Я поспешила за ним и схватила его за руку.

– Гаэль! Что ты здесь делаешь? Какой приятный сюрприз! – Он поцеловал меня в обе щеки и крепко обнял.

– Я ваш приветственный комитет. Вы хорошо долетели, сэр? Могу я взять вашу сумку, сэр? Боюсь, лимузин в гараже, сэр, так что нам придется ехать поездом.

– Этот лимузин очень ненадежен. Знаете, я не могу вспомнить ни одного случая, когда бы я приехал в Женеву и он бы работал. По-моему, дело в водителе.

– По-моему, тоже. Классно выглядишь! Здоров как бык. Всё еще бегаешь? – Я ускорилась, чтобы успевать за его широкими шагами.

– Конечно. Весной планирую заняться триатлоном. У тебя какие новости? И где Ловиса с Симоной?

Он стоял ко мне лицом, пока мы ехали под землю на эскалаторе. Стоял он на две ступеньки ниже, и наши головы были почти на одном уровне.

– Я в порядке, если не считать дерьмового Рождества. Не спрашивай – семья. С Ловисой всё в порядке, если не считать дерьмового взлома ее офиса. Она сейчас там, разговаривает с полицией. Симона встретит нас в шале. Она катается на лыжах с одной из своих сестер. – Тут мне в голову пришла мысль. – Вы все на этой неделе собираетесь заниматься зимними видами спорта и вести здоровый образ жизни? Я не уверена, что смогу это выдержать.

Подъехал поезд. Мы нашли пару мест, и Мика поднял свой чемодан на багажную полку с такой легкостью, как если бы это был шоколадный батончик. Он сидел напротив меня, его темно-серые глаза щурились в улыбке.

– Боже мой, нет! Кроме сноуборда, беговых лыж, горных прогулок и скалолазания всю дорогу будут пиво и пирожные. – Он подался вперед и сжал мое колено. – Тебе понравится après ski. Как там Брюссель?

Я пожала плечами.

– Уверена, ты читаешь новости. Последние четыре года всё одно и то же. Журналисту пытаться написать что-то новое о ситуации – это как пытаться высиживать камни. А как Братислава?

Мика встал, чтобы помочь женщине в хиджабе уложить чемодан на полку. Она поблагодарила его по-французски и усадила ребенка за столик напротив.

– Братислава? Прямо сейчас там минус шестнадцать и темно. Не то чтобы я обращал на это внимание, потому что работа невероятно увлекательна. Приложение для перевода сейчас в третьей итерации, и оно популярно как никогда. Все эти годы исследований наконец-то принесли свои плоды. И под плодами я имею в виду арбузы.

Я засмеялась.

– Полагаю, на языке Мики это значит «массовый успех». Или на языке Гаэль – «ты зарабатываешь достаточно, чтобы пачкой денег задушить осла».

Мика заразительно рассмеялся. Мусульманка и ее ребенок отреагировали застенчивыми улыбками, а две пожилые дамы одарили его оценивающим взглядом.

– Как всегда, язык Гаэль побеждает. Да, по словацким меркам моя зарплата исключительна. Сейчас она, пожалуй, равна зарплате работника швейцарского супермаркета.

Из поезда мы пересели на трамвай и приехали к Ловисе почти ровно в четыре. О нашей хозяйке не было ни слуху ни духу. Мы с Микой начали спорить о том, кому должна достаться свободная комната, и он поставил свой чемодан за диван. Я соорудила примитивную закуску из сыра, мясного ассорти и хлеба с бутылкой дешевого столового вина из магазина, в котором я была утром. Мы сидели за столом, жевали, болтали и обсуждали новости. Я не видела этого парня два года, и каждый раз при встрече вспоминаю, как сильно он мне нравится.

– …потому что большинству систем перевода не хватает нюансов. Обеспечить точный перевод без культурного контекста вообще невозможно. Знаю, знаю, кому я рассказываю. Но как только мы берем фразы, которые при буквальном переводе не имеют логики, и помещаем их в культурный контекст, значение меняется. Вот что делает наше приложение намного более сложным, чем любая другая доступная программа языкового перевода. Сейчас мы работаем только на европейском уровне, хотя наши инвесторы видят, какой важный ресурс мы создали. Это выход на мировой рынок, друг мой.

– Да будет долгим твое правление! – сказала я, поднимая бокал. – Теперь я жалею, что тогда не инвестировала. Ты давал нам шанс.

Мика помрачнел и откинулся на спинку стула. Жуя кусочек бри, я ждала, когда он будет готов заговорить.

– Гаэль, я предложил тебе и всем остальным возможность инвестировать, потому что это была не моя идея. Ничего нового или оригинального; просто я развил ее, как смог, и с помощью нескольких блестящих IT-экспертов и выдающихся переводчиков продвинулся чуть дальше. Что тебе нужно понять, так это то, что…

Мой телефон зажужжал. Это было сообщение от Ловисы: «Выезжаю, буду дома к шести. Л.»

Я посмотрела на Мику.

– Она едет. Но ты что-то говорил о приложении для перевода. – Я сохранила легкость в голосе. – На самом деле, я хотела спросить тебя об этом. В прошлом году я встретила профессора Ли, когда он приехал в Брюссель, чтобы обратиться в ЕС за финансированием своего исследования. Он согласился дать интервью. Я думала, что он сможет рассказать мне какие-то секреты, но в итоге всё было ужасно уныло. Я упомянула твое приложение, и он вспомнил, что участвовал в изначальной идее. И самым забавным было…

Мика замер.

– Было?..

Я скрестила руки и посмотрела ему в глаза.

Он уставился на меня, его челюсть затвердела. Потом он засмеялся.

– Я должен был догадаться. Думаю, в глубине души я и догадывался, поэтому и рассказал тебе. Потому что из всех именно ты не остановилась бы на полученной информации. Самым забавным было то, что проект развалился из-за отсутствия финансирования. Так что ты сложила два плюс два и поняла, что мои инвестиции не дошли до них. Я прав?

Я кивнула.

– Что приводит меня к мысли, что Дхан надул тебя на тридцать штук. Я права?

Он несколько секунд обдумывал ответ, почесывая щетину.

– Да, стыдно признаться, но именно это и произошло. Я сам долго не мог это принять. Это были не просто деньги, это было предательство. Я до сих пор не знаю, как он думал, что это сойдет ему с рук. Я понятия не имею, что он сделал с деньгами, и в данных обстоятельствах у меня не было абсолютно никаких шансов попросить его семью вернуть их. – Он покачал головой, его взгляд был отстраненным, затем он снова посмотрел на меня. – Ты правда встретила профессора или просто накопала информацию?

Я пожала плечами и виновато ухмыльнулась. Мне нужно было сохранить его расположение, потому что был еще один жизненно важный вопрос.

– Понемногу и того, и другого. Я действительно встретила его в Брюсселе, но с памятью у него не очень. Пришлось выяснить остальное при помощи нескольких звонков. Мика, когда ты узнал?

Наступила долгая тишина, а в комнате вокруг нас становилось всё темнее. Наконец мы услышали, как где-то в здании хлопнула дверь. Должно быть, пришла Ловиса.

Я подняла голову и посмотрела в глаза Мики, затененные в сумеречном свете.

Когда он заговорил, его голос был едва громче шепота.

– За день до того, как мы расстались на Рождество. Я зашел к ним в квартиру с намерением выбить дерьмо из этого лживого ублюдка. Но, конечно, он уже уехал. То, что я говорил тебе раньше, – правда. Мой план был в том, чтобы разобраться с ним на Новый год. Но я собирался не просто задать несколько наводящих вопросов. Я хотел отомстить.

Его прервал звук ключа Ловисы в замке.

Он схватил меня за руку.

– Факт остается фактом, Гаэль, ему всё равно сошло это с рук.

Он встал, когда дверь открылась.

– Ловиса! Рад видеть тебя!

– Привет, Мика! Какого лешего вы тут сидите в темноте?

Ловиса, 2013

Когда подошла моя очередь снова организовывать встречу, я немного схитрила. Последнюю часть года я провела в Демократической Республике Конго, работая с матерями-подростками, поэтому идея устроить вечеринку для моих университетских друзей не была в моем списке приоритетов. Почему-то казалось неприличным выбирать виллы или апартаменты с ванными комнатами, в то время как молодые жертвы изнасилования пытаются осознать, сколько на них свалилось дополнительной ответственности, связанной с неожиданным материнством. Было начало декабря, когда я поняла, что нужно действовать быстро, чтобы не подвести остальных.

Поэтому я схитрила. Я позвонила коллеге в Женеве, которая работала в той же организации. У ее матери был семейный дом на Корсике, который она могла бы сдать надежным арендаторам. Каким-то чудом его еще не забронировали, и я сняла его по нелепо низкой цене. Без всяких обсуждений я отправила нашей группе подробности, даты и стоимость и сказала: или это, или ничего. Они согласились на это. Лучше всего то, что это снова был остров.

Одна из самых счастливых встреч была в Дейе, на Майорке, в 2009 году. Она должна была стать одной из самых грустных, поскольку это была десятилетняя годовщина, но этот остров нас очаровал. Я повторяю, что когда-нибудь вернусь туда, но я знаю, что не вернусь. Этого не повторить. На Корсике я настолько приблизилась к воссозданию радости Дейи, насколько могла.

А еще это был год, когда я впервые влюбилась после Мики. Я смирилась с одиночеством после того, как встретила и потеряла родственную душу. Я по-прежнему время от времени страстно желала секса, но скорее как китайской еды навынос, и его почти так же легко было найти. А любовь – нет. Главным образом потому, что я упаковала саму идею в ящик в подвале с надписью «Вещи, которые я больше никогда не увижу». Хотела бы я добавить туда еще кое-что – его лицо, когда я рассказала ему о том, что мы с Симоной сделали. К сожалению, этот образ выжжен в моей памяти, и его никогда не получится оттуда удалить.

В тот день, когда я прибыла в тренировочный лагерь в Киншасе, я увидела человека, которому сразу же доверилась. Его звали Фабрис; он был конголезцем и гидом для врачей, медсестер и переводчиков, работающих в организации «Врачи без границ». Люди говорят, что глаза – окна души. Глаза Фабриса были французскими окнами в пол с видом на костры, музыку и закаты, которые можно увидеть только в Африке. Его доброта даже в мелочах, вежливость и чувство самоконтроля вызвали у всех нас симпатию к этому худощавому, поджарому мужчине. И всё же именно потеря контроля, пламя внутри него – вот что привлекло одного мотылька к его огню.

В миссиях НПО, после того как дневная работа завершена, случается много секса. Дело не в похоти, а в комфорте. Каждый ищет теплое место, утешение близостью, безопасную гавань и (как правило) добровольного партнера. Злоупотребления случаются, я этого не отрицаю, и это еще один уровень самоконтроля, над которым нужно работать. В целом, тихая близость в палатке – это не физическое удовлетворение, а скорее жажда нежности и безопасности, это моменты, когда мы можем исцелиться от истощающих психику дней. Я использовала такие возможности, когда могла, и не стыжусь этого. Ты отдаешь столько же, сколько получаешь.

Фабрис не был просто «утешительным одеялом». Внутри меня всё загоралось, когда я видела его, и это лишь отчасти было вызвано физическими побуждениями. Несмотря на всё, что этот человек успел повидать, он обладал сострадательным умом и оптимистичным взглядом на будущее. Это, в сочетании с интеллектуальным анализом того, как этого добиться, делало его неотразимо привлекательным в моих глазах. Мы допоздна засиживались у костра, вполголоса разговаривая о социальных переменах и улучшении нашего мира. Или вставали рано, приносили воду и проводили вместе час, измельчая листья понду, чтобы приготовить хотя бы один питательный обед для наших молодых матерей. Фабрис поддерживал меня.

Во время одной из изнурительных пятичасовых поездок в Киншасу на престарелом джипе мы с Фабрисом были одни. Из-за бандитов, воров и похитителей останавливаться было рискованно, тем более после того, как мы набрали скудный набор лекарств, которые могли себе позволить. Мы попросились на ночлег на огороженной территории миссии, взяли по миске риса и заснули в машине. Мои кости похрустывали, мышцы болели, кожа была покрыта пóтом. В ту ночь мы лежали в объятиях друг друга, касаясь, целуя, обнимая, лаская и отпуская. Это было совсем не похоже на мое обычное представление о занятиях любовью, но его прикосновение было таким нежным и мягким, что я сдалась.

На рассвете муссон бил по крыше джипа, как боевые барабаны. Мы разомкнули объятия и выползли наружу, смывая липкий пот и принимая естественный душ под напором дождя. Никогда в жизни я не была такой одинокой и такой живой.

Мы вернулись в лагерь, и он пробирался в мою палатку почти каждую ночь, если только не был на ночном дежурстве. Мы обнимались, целовались и занимались любовью так долго, что засыпали вконец измотанными. У него было единственное правило – без проникновения. У нас не было презервативов, и угроза ЗППП была постоянной – мы почти каждый день обучали людей тому, как избежать распространения инфекции. Однажды я пошутила, что мы должны снимать на видео, как мы следуем своим же заповедям, и делиться этим со своими учениками. Его тело напряглось, и он замолчал. Я больше никогда не упоминала об этом.

Я любила его! Я любила его так сильно, что ощущала постоянный огонь, он горел в животе, в сердце, в паху.

Даже когда я делала прививки или демонстрировала, как кормить из бутылочки, мои пальцы были недовольны. Всё, что им было нужно, – это его кожа. Мой разум был сосредоточен на сложной задаче – как взять его с собой на Новый год. У него был паспорт, но не было визы. Купить билет на самолет так поздно было практически невозможно. Как отреагируют мои друзья? Его французский был идеальным, так что мы все могли разговаривать, но что они подумают? Кого волнует, что они подумают! Главный вопрос заключался в том, как отреагирует он. Преданный волонтер, посвятивший себя поддержке развивающихся стран, берет неделю отпуска, чтобы слетать с экзотическим бойфрендом на европейский остров, выпить вина, поиграть в легкие игры и съесть столько, что этим можно было бы прокормить весь местный комплекс в течение года. Я не могла подвергнуть себя осуждению.

Он отвез меня в аэропорт, сказал не волноваться и поцеловал на прощание. Слезы текли по моему лицу весь полет, и я так часто сморкалась, что мужчина рядом со мной пересел на другое место. Он, наверное, подумал, что я простужена или чего хуже.

В ожидании автобуса я устроила себе строгий разговор. Ты проведешь неделю в богатой стране, с горячей и холодной водой, полным холодильником, мягкой кроватью с чистыми простынями, в хорошей компании, ни о чем не беспокоясь. Как ты смеешь всё портить, чувствуя себя виноватой и скучая по человеку, который остался там? Наслаждайся этой неделей, пользуйся каждой привилегией, восстанавливай себя и возвращай всё это добро ему, им всем.

Нам всегда требовался день, чтобы акклиматизироваться. Столько всего изменилось. Симона только что вышла замуж, Кларк только что развелся, Мика загорелся своим деловым (и романтическим) партнером, а Гаэль всё время в поисках новой истории или романа. Я решила не делиться Фабрисом. Наши празднования были безопасны, но я понимала, что иногда лучше хранить свои секреты. Нити, связывающие Фабриса и меня, были такими тонкими и хрупкими, но всё же эта связь была самой прочной, которую я когда-либо знала. Не делиться ни с кем – кроме Мики.

Я бы никогда никому не призналась в этом, даже своим лучшим друзьям, но я так и не оправилась от потери любви всей своей жизни. Мы с Микой были созданы друг для друга. Ужас смерти Дхана и аборта Симоны вдобавок к нашей собственной эмоциональной уязвимости разрушили наши шансы в самом начале. Тем не менее я верила, что у нас будет еще одна возможность. Люди слишком легко используют выражение «родственная душа». Правда в том, что когда ты встречаешься со своей родственной душой, ты это понимаешь. Обстоятельства могут разлучить вас, но есть часть тебя, более глубокая, чем сердце, более глубокая, чем интуиция, просто грубый инстинкт, который говорит тебе, что это оно. Это недостающая часть головоломки, которую ты искала. Для меня это Мика.

Я любила его. Я хотела, чтобы он был счастлив. Если он не будет со мной – это грустно, но лучше, чем пытаться принудить его к тому, чего он не хочет. Мой психолог предполагает, что моей мотивацией для организации встреч на Новый год было поддержание этого контакта, я хотела держать дверь открытой, независимо от того, как сильно я страдаю, видя его с другими женщинами. Я думаю, что она слишком упрощает.

В 2013 году нас было восемь. Мы впятером, плюс муж Симоны, девушка Мики и лучший друг Кларка. Мы очень старались, проявляли инклюзивность, оптимизм, любознательность и энтузиазм, но неделя оказалась полным провалом. Кларк, его приятель и муж Симоны ввязались в какое-то соревнование мачо, которое порождало постоянную агрессию во всём, что мы делали. Мика отказался принимать в этом участие и отмахнулся от их игр с выпивкой, занятий спортом и дебатов, объяснив их сексуальной неудовлетворенностью. Это, впрочем, никак не сблизило его с кем-то из нас. Вместо этого он замкнулся в себе, милуясь со своей хорошенькой словацкой девушкой. Я даже имени ее не помню, только брови.

Мы с Гаэль не могли отказаться от активности, потому что нужно было поддержать Симону. Мы гуляли по великолепной сельской местности, наслаждались едой, и у нас даже было несколько хороших моментов. Я ела свежие овощи, каждый день мылась в душе и даже постриглась у Микиной подруги. Она хорошо поработала. Во всём этом были практические преимущества, но обычного эмоционального подъема у меня не случилось. Когда я прощалась, я задавалась вопросом, встретимся ли мы еще и стоит ли встречаться. Эти люди были моими самыми близкими друзьями. Представляя себе жизнь без них, я прослезилась.

Хотя ничто не сравнится со слезами, которые я выплакала, когда обнаружила, что моя виза в Демократическую Республику Конго аннулирована. Я не могла вернуться. Я провела десять дней в хостеле в Марселе, ежедневно ходя в консульство и отстаивая свое дело. У меня не было связи с Фабрисом; там не было ни телефонов, ни компьютеров, ни даже факса. Через команду в Женеве я узнала, что вся наша НПО была выдворена из страны, им пришлось покинуть наш комплекс, наших пациентов, наших помощников и нашу команду на местах. ООН согласилась выслушать наше обращение и попытаться вести переговоры от нашего имени, но это заняло бы месяцы, если не годы. Друзья собрали достаточно денег, чтобы отвезти меня домой, в мою квартиру, где у меня, по крайней мере, были преимущества системы связи. Этого было мало. Конго закрылась и отказала нам в возвращении. Все эти молодые девушки, все их дети, все эти люди, пытающиеся помочь… Мы ничего не могли сделать, кроме как оставить их на произвол судьбы.

Восемь месяцев спустя я получила электронное письмо из миссии, где мы когда-то останавливались. Отец Али рассказал мне, как убежище захватили местные ополченцы. Благодаря тому, что их предупредили заранее, он и другие религиозные лидеры смогли спасти многих жителей и их детей. Сеть помогавших нам медсестер, водителей и охранников рассеялась, предоставленная сама себе. Фабриса он не упомянул.

Гаэль, сегодня

Зимние виды спорта – безумная идея, и людям, которым нравится бросаться вниз с горы на бешеной скорости, на мой взгляд, стоит провериться. Ловиса, Мика и Симона выросли на лыжах и сноубордах, а детство Кларка на Аляске привило ему непреходящую страсть к природе. Я же представляю себе занятия спортом в виде приятной прогулки по пляжу к пабу, в идеале поздней весной или ранней осенью. Погода не слишком жаркая, не слишком холодная и прекрасно подходит для того, чтобы выпить пинту настоящего эля в саду паба. Зимой в Швейцарии даже есть «спортивные каникулы», когда семьи мчатся в альпийские горы, усиленно тренируются и едят фондю. Это не для меня, спасибо! В этом мы с Дханом всегда были согласны. Зимой, как говорил Дхан, вся деятельность должна быть посвящена Великому Негулянию. Он весь год регулярно плавал в красивом бассейне с подогревом и горячим джакузи на улице. Однажды зимой, пока остальные катались на лыжах, я присоединилась к нему – только ради джакузи. Я прекрасно понимала, какое это удовольствие – сидеть в теплой воде, от которой поднимается пар, в то время как снежинки падают тебе на голову.

Казалось уместным, что к двадцатой годовщине мы вернулись в Женеву. Этот город – капризная дива. Иногда она выходит на сцену в ярком солнечном свете, со снежными вершинами, сверкающим озером – попробуй не влюбиться в нее на всю жизнь! В других случаях она холодна и угрюма, отказывается выступать, закутывая свое великолепие в серые мокрые облака. Сегодня она злобно бросала нам в глаза мокрый снег и хлестала по щекам острым, как бритва, ветром. Мы с Микой и Ловисой в очередной раз отправились на азиатский рынок, чтобы купить очередную порцию ингредиентов для нашего банкета, взяли напрокат машину, и Мика повез нас из города в сторону гор.

Как только мы поднялись над хмурым туманом, отражение солнца в снежном ландшафте заставило всех потянуться за солнечными очками. Голубое небо, покрытые снегом леса и чистые асфальтированные дороги, обозначенные красными столбами, направляющими снегоочистители, указывали на то, что мы находимся в горах. Уже должны быть. Швейцария прекрасна, мы знаем это лучше, чем многие. Но всё равно у меня перехватывает дыхание. С приподнятым настроением и в предвкушении мы ехали по потрясающей местности, фотографируя возвышающиеся над ней ледники и затененные долины. Мика вел машину мимо очаровательных деревень с закрытыми ставнями и старинными стенами, которых становилось всё меньше по мере того, как мы проезжали последние километры до нашего шале. Напряжение поднялось по моему позвоночнику и перешло в плечи. Здесь слишком далеко до любых магазинов. Мы будем отрезаны от цивилизации. Если место дерьмовое, все будут винить меня. Почему я выбрала его так безумно далеко?

Когда мы, наконец, достигли вершины заснеженной дороги, шале было освещено, как пряничный домик, и облегчение затопило меня, как теплая волна.

– Смотрится чудесно! – воскликнула Ловиса. – Именно так, как я себе представляла.

Мика припарковался багажником к двери.

– Выбор – супер! Мы и правда в самом сердце природы. Эй, Симона, ты нас опередила!

В дверях стояла хрупкая фигура, освещенная заманчиво теплым интерьером.

– Где вы были? Я тут схожу с ума одна! Этот дом скрипит и стонет! После двух часов, проведенных здесь в одиночестве, мои нервы на пределе. Почему так долго?

– Старая добрая Симона, – пробормотала я.

Мы вышли, размяли затекшие конечности и потащили сумки в дом. Симона обняла Ловису и меня, но наибольшее воодушевление досталось Мике. Справедливо. Она не видела его два года, а мы были постоянным явлением в ее жизни.

– Я думала, вы уже несколько часов назад приедете. Это жуткое место. Когда я приехала, здесь никого не было, но код от ящика с ключами сработал, так что я смогла зайти внутрь с холода.

– Вот почему я всем про это рассказала, – сказала я так сладко, как только могла. – Тот, кто приезжает сюда первым, открывает дом и делает его уютным.

Она поняла намек и прекратила свои драмы.

– Алонзи! Огонь зажжен, и я приготовила любимые пирожки Гаэль – минс-пай.

Минс-пай – это старая шутка. Минс в переводе с французского означает «тонкий», а по-английски это «фарш». Классическое британское нутряное сало и консервированные фрукты в тесте, посыпанные сахаром, никак нельзя назвать «тонкими». Но мы всё равно их съели, потом выпили горячего шоколада и разлеглись на диванах у камина. Мне понравилось это место. Спальни были на двух верхних этажах – три вверху, три внизу. По обоюдному согласию три женщины заняли второй этаж, отправив двоих мужчин наверх.

Ловиса хотела принять ванну, а Мика сказал, что позвонит домой, поэтому мы с Симоной начали готовить ужин – настоящее фондю. Симона, единственная подлинная швейцарка среди нас, сама выбирала ингредиенты. Сырная смесь муатье-муатье – наполовину грюйер, наполовину вашерен; немного картофеля, хрустящий хлеб и приправы для фондю – чеснок, мускатный орех и перец. Она надела фартук, который висел на обратной стороне кухонной двери, и начала давать мне инструкции. Не то чтобы мне нужно было рассказывать, как приготовить фондю, но ее властный тон и фартук в забавном стиле французской горничной казались уместными. Я вспомнила рассказ Кларка о поездке в секс-шоп, так что держала рот на замке, улыбалась про себя и подчинялась приказам.

Во время работы мы спокойно болтали. Лыжный отпуск Симоны с сестрой, мой побег от семьи, последние новости с работы. Затем она так резко вдохнула, что я подпрыгнула. Я со стуком выронила нож, которым резала картошку.

– В чем дело? – спросила я более резким тоном, чем собиралась.

У Симоны были огромные глаза, она говорила дрожащим шепотом.

– Вот он снова. Кто-то ошивается вокруг шале. Слушай, я ничего не выдумываю. Он вернулся.

Я проследила за ее взглядом и увидела темную фигуру в капюшоне за кухонным окном. Пульс участился, и я сглотнула.

– Наверное, консьерж проверяет, что мы благополучно добрались. Я схожу и переброшусь с ним парой слов. Мы не хотим, чтобы кто-то рыскал по соседству, большое спасибо.

Я вытерла руки и прошла в гостиную, Симона за мной. После этого громкий стук в дверь заставил нас обеих вздрогнуть и схватиться за руки. Я посмотрела в глазок и узнала лицо Кларка, уставившееся на меня.

– Кларк! – воскликнула я и распахнула дверь. – Зачем, черт возьми, ты заглядываешь в окна и пугаешь нас до чертиков?

– Привет, ребята! Я просто проверял, что попал в нужное место, прежде чем отпустить таксиста.

Он повернулся и показал большой палец машине, стоящей на холостом ходу. Таксист засигналил и умчался по заснеженной дороге.

– Заходи! Мы писали тебе сообщения, спрашивали, где ты был. Давай, обними меня.

Обняв меня и собираясь обнять Симону, он слегка отступил, чтобы рассмотреть рисунок на ее фартуке.

– Рад видеть, что ты всё еще обыгрываешь этот образ! Эй, здорово видеть вас обеих! Сюда чертовски далеко ехать. Водитель даже не поверил, что шале здесь, потому что его не было на навигаторе. Он был уверен, что я ошибся. Но ошибся он – тут великолепно! Посмотрите на этот камин! – Кларк сбросил верхнюю одежду и открыл рюкзак. – А где Л. и М.?

Словно по сигналу, на лестнице появился Мика, а за ним Ловиса, всё еще в халате.

– Кларк! – Она сияла.

– Единственный и неповторимый. Я привез бутылку невероятного джина.

Ужин был отложен до тех пор, пока мы не поздоровались, не открыли джин Кларка и не выпили за то, что прожили еще два года. Когда Ловиса пошла одеваться, а Мика показал Кларку комнату наверху, чтобы он распаковал вещи, мы с Симоной вернулись на кухню. Я заметила, что она задернула клетчатые шторы, прежде чем продолжить.

Мы обе были погружены в свои мысли и мало разговаривали. Пока ни с того ни с сего, натирая котелок зубчиком чеснока, она не заговорила.

– Швейцарское шале было хорошей идеей, Гаэль. Но здесь что-то явно не так.

Когда Симона драматизировала, она начинала говорить высоким голосом, и ее актерство можно было легко игнорировать. Когда она говорила серьезно, голос у нее становился низким, она обходилась без театральности и была немногословной.

Сейчас она была, несомненно, серьезна. Я ждала, что Симона продолжит.

Она не продолжила.

Симона, 2015

Я часто задавалась вопросом, возникнет ли когда-нибудь во мне это чувство тикающих биологических часов и ощущение неотложности материнства. У меня никогда не было такого. Не могу сказать, связано ли это напрямую с тем, что я прервала свою первую и единственную беременность, или это просто естественное положение вещей. У обеих моих сестер есть дети, и мне очень нравятся мои племянницы и племянники. По крайней мере, больше, чем многие дети. И всё же они не вызывают у меня ни боли, ни тоски, ни даже чувства утраты. В основном мне нравится их видеть, но когда приходит время прощаться, я вздыхаю с облегчением. Моя квартира кажется гаванью спокойствия, чистоты, порядка и свободы по сравнению с хаотичными жилищами моих сестер.

Отсутствие энтузиазма по поводу того, чтобы стать матерью, превратилось в смесь нежелания и страха, когда возникла перспектива стать мачехой. Клод отвечал всем требованиям: богатый, красивый, обаятельный, внимательный, культурный вдовец. На горизонте не будет бывшей жены, омрачающей блестящее будущее. Единственным недостатком, или, лучше сказать, двумя недостатками, были его дети. С первого дня мы вступили в ожесточенную борьбу за внимание Клода. Им было около четырнадцати, может, пятнадцати, так что это не совсем дети. Мальчик был старше девочки, но расчетливой, хитрой интриганкой была именно она. Если бы не она, у меня могли бы сложиться нормальные отношения с ее братом. Но этого не случилось.

С того момента, как их отец возвращался домой из офиса, они требовали от него всего внимания. Иногда по вечерам я не могла закончить ни одного предложения, чтобы меня не перебили, – пока мы наконец не закрывали дверь в спальню. Даже тогда, в самые неподходящие минуты, раздавался стук или жалобный призыв из одной из их спален. Обычно это была дочь. Я приложила все усилия, чтобы убедить их отца, что им нужно пойти в школу-интернат. После успеха «Гарри Поттера» английские школы-интернаты внезапно стали очень популярны. Дети могли свободно изучать английский язык, заниматься британскими видами спорта, такими как крикет или крокет, оттачивать свои манеры и устраивать полночные пиршества в общежитиях со всеми своими маленькими друзьями.

Клод видел логику в моих аргументах, но его сентиментальная сторона всякий раз брала верх. «Они потеряли мать в юном возрасте, chérie. Я не могу сделать так, чтобы они были вдали еще и от отца». Это приводило меня в замешательство. Сильным переговорщиком, который жестко играл на работе, который никогда не удовлетворялся вторым местом, даже играя в теннис с друзьями, манипулировали два мини-тирана, держа его за дурака. Мое уважение к нему растаяло, как и заинтересованность в любой форме близости.

По мере взросления они становились всё более неприятными. Его дочери исполнилось шестнадцать, и я предложила ей походить по магазинам, купить ей одежду, подходящую для молодой женщины. Это была катастрофа! Она хотела бюстгальтеры пуш-ап, высокие каблуки, узкие брюки и короткие юбки. Всё, что выбирала я, удостаивалось не более чем закатывания глаз. После нескольких часов злобных пререканий мы прибыли домой с вещами, которые можно найти в гардеробе обычной проститутки. Хуже того – она начала флиртовать с отцом. Спрашивала его мнение о ее одежде, садилась к нему на колени, хихикала над самыми поверхностными его комментариями, как будто он сказал что-то невероятно остроумное.

Мальчик, в свою очередь, начал лгать, заявляя о всевозможных злодеяниях с моей стороны. Я понятия не имею, как он это делал, но он показывал отцу синяки на плече и обвинял меня в физической агрессии. Я никогда не прикасалась к этому ядовитому маленькому зверьку, в основном потому, что мне было противно. Клод был назначен на должность рефери. Мое слово против слов его сына. Девчонка всегда поддерживала брата и свидетельствовала против меня. В конце концов, пропала моя кредитная карта. Позвонив в банк, чтобы сообщить о потере, я обнаружила, что огромные суммы были потрачены на спортивную одежду, игры, билеты на концерты и Xbox. Я разнесла спальню мальчишки, пока он был в школе, и нашла большинство этих вещей. Выяснилось, что он потратил больше 9000 франков в интернете, побаловав себя и друзей с моего аккаунта.

Брак, не самый крепкий с самого начала, не выдержал напряжения. Мы развелись летом 2015 года, и, благодаря тщательно составленному брачному контракту и поддержке Ловисы, дело было сразу урегулировано и я получила свободу. Я нашла квартиру в десяти минутах от Ловисы и приняла новый образ жизни. Я больше никогда не видела ни Клода, ни его ненавистных отпрысков.

Моя подготовка к Новому году началась в сентябре, и никто об этом не знал. Ловиса уехала на одну из своих миссий, мое возвращение на полную ставку было запланировано на январь, и я сказала своим друзьям, что мне нужен отпуск, чтобы пережить развал брака. Вместо этого я забронировала шесть недель в клинике под Цюрихом. Ни одна из перенесенных мной процедур не могла считаться серьезной операцией, поскольку я хотела, чтобы всё выглядело как можно незаметнее. Тем не менее незаметность стоит денег. Я продала 90 % украшений, которые подарил мне Клод, чтобы заплатить за действительно профессиональную работу. После выздоровления я провела еще месяц в оздоровительном центре, уделяя своему телу столько же внимания, сколько уделила лицу. К тому времени, как я вернулась в Женеву, я была ближе к себе двадцатипятилетней, чем когда-либо.

Далее я провела исследование. К счастью для моего банковского счёта, это потребовало скорее времени, чем денег. Файл о его компании, партнерах, девушках, семье и интересах разросся новыми нюансами и глубиной. Я изучала его присутствие в социальных сетях, делая заметки о книгах, музыке, фильмах и политических взглядах. Под предлогом воспоминаний о старых добрых временах я дважды приглашала Ловису на ужин, пока она была в Швейцарии. Она подала мне несколько очень полезных идей, хотя и не знала об этом. У женщин есть кодекс поведения. Это неписаный кодекс, но мы все знаем его и соблюдаем. Если вы доверите какую-либо личную информацию другой женщине, она обязана ответить вам взаимностью. Это может быть не та же тема или проблема, но близость дружбы подчиняется тем же законам, что и близость секса. Услуга за услугу. Я говорила о своем страхе не угодить мужчине в постели. Как я наряжалась для Дхана его горничной-француженкой и преувеличивала свой акцент, как я преодолевала свое смущение по поводу орального секса с Жаком и как постоянная опасность, что нас прервут, сделала мою личную жизнь с Клодом напряженной и неудовлетворительной.

Если бы я верила в нечто всемогущее, наделяющее людей личными качествами, я бы сказала, что Ловиса получила ту долю материнского инстинкта, которая не досталась мне. Она была сочувствующей и доброй, давала советы в общем смысле слова. Когда я пыталась узнать о ее личном опыте, играя взволнованную и смущенную наивную девушку, она рассказала о некоторых своих встречах во время работы волонтером и в конце концов упомянула несколько уроков, которые усвоила в своих первых серьезных отношениях. Наконец-то я нашла что искала!

На этот раз я собиралась сделать всё правильно.

Я заметила Мику в первый же день в университете, но отвлеклась. Все эти красивые третьекурсники, опытные, утонченные и готовые покорить мир, были неотразимы. Я была как колибри, привлеченная распустившимися цветами. В погоне за невозможным я упустила потенциал собственного курса. После одного недолгого заигрывания и череды неловких свиданий меня осенило, что эти мужчины охотятся за более крупной рыбой и мне следует поискать кого-то в собственном пруду. Когда я думала о своих однокурсниках, Кларк выделялся среди прочих внешностью и телосложением. Я пригласила его на кофе, чтобы обсудить трудности перевода художественного текста. В тот момент, когда я услышала, как он говорит по-французски, я вычеркнула его из своего списка и задумалась, как скоро получится сбежать. Затем в нашу беседу вмешался Дхан со своим обаянием, бровями и комплиментами.

Его французский был еще хуже, чем у Кларка, но он меня рассмешил. К тому времени, как он познакомил меня с Ловисой и Микой, мы уже были парой, как и они. Михаэл Вакала, старший сын в одной из самых богатых семей Чехии. Он был высоким, крепким и тихим, и я задавалась вопросом, как он мог дружить с шумным Дханом и общительным Кларком. Он отвечал всем требованиям, кроме одного, но это был вопрос времени. Я должна была сделать всё, что в моих силах, чтобы свести нас. Так было предначертано.

Первый раз я активно заигрывала с Микой, когда мы были на Кефалонии. Мы с ним и с Кларком еще долго сидели на пляже после того, как ушли Гаэль и Ловиса. Я сказала, что мне холодно, и свернулась калачиком рядом с ним. Он обнял меня и прижал к себе, споря с Кларком о войне в Ираке.

Позже той же ночью я прокралась в его комнату. Он сказал «нет». Прошло слишком мало времени, и он не мог причинить боль Ловисе. Я заплакала и спросила его, считает ли он меня привлекательной, потому что, может быть, однажды… Он сказал «может быть», вывел меня из своей комнаты и запер дверь.

В Берлине я даже не пыталась, потому что на нем, как какая-то противная сыпь, постоянно торчала сестра Гаэль. Когда мы все были на праздновании десятилетия нашего поступления в Женеве, я прямо спросила его, может ли между нами быть что-то. Мы были на балконе, и я была одета в золотое облегающее платье, которое доказывало всем, что ничего не изменилось. Мика очень порядочный. Он обнял меня, поцеловал в обе щеки и сказал, что не знает. Это только усилило мою решимость.

Несколько месяцев я встречалась с Жаком, которого любили все, кроме меня. Потом был Клод, которого ненавидели все, кроме меня. В этом году всё будет иначе. Настала моя очередь организовывать встречи, и я выбрала красивую квартиру всего в нескольких шагах от фонтана Треви. От Гаэль я узнала, что последние отношения Мики потерпели неудачу, потому что его чешка хотела детей, а он – нет. Я была одинока, он был одинок, и время было подходящим. Через два года нам всем будет по сорок. Пришло время смириться с неизбежным и признать, что наша общая история связала нас вместе. Наше беспокойное прошлое создало бы нам прекрасное будущее. Кто еще может сделать его таким же счастливым, как я?

Рим был идеальным фоном для соблазнения. Я выбрала место, я говорила на языке, я запланировала рестораны и распределила комнаты. Это было мое время. Мы побродили по улочкам Трастевере, взяли такси на вершину и осмотрели пять холмов Рима; мы ели пасту на Пьяцца Навона, пили лимончелло в тени Колизея и танцевали вокруг статуй, когда колокола били полночь. Я взяла за руки Кларка и Мику, пока мы восхищались тем, как Ловиса и Гаэль носились по площади со своими партнерами.

Было два часа ночи, когда мы нашли нашу квартиру у фонтана Треви и взобрались на четвертый этаж. Все были измотаны и невероятно счастливы. Гаэль и Кларк упали на диван, свернувшись калачиком в объятиях друг друга и хихикая над чем-то. Под всеобщие аплодисменты я предложила открыть еще одну бутылку шампанского. Ловиса пошла спать первой. Она поцеловала нас всех и еще раз пожелала счастливого Нового года. Мы закрыли дверь в гостиную, чтобы не мешать ей. Я сбросила туфли, мои ноги устали от танцев и ходьбы по улицам. Налив шампанского в четыре бокала, я вручила по одному Гаэль и Кларку. Мика стоял у окна, глядя на улицу. Я протянула ему бокал, мы выпили за приход 2016 года и улыбнулись, стеклянно глядя друг другу в глаза. К моему раздражению, он взял свой бокал и рухнул на диван по другую сторону от Гаэль.

Кларк предложил еще один тост:

– За мою избранную семью. За нашего папу, Мику. Он именно такой взрослый, каким мы все хотим быть. За Ловису, нашу маму, которая опекает нас, как собственных цыплят. За Гаэль, старшую сестру, которую мы любим. За Симону, нашу младшую сестру, которая устроила эти фантастические римские выходные. И за меня, приемного американца, которому дали чувствовать себя как дома. Ваше здоровье!

Я прошла через комнату и села на подлокотник дивана рядом с Микой. Мы выпили друг за друга, поспорили о том, как Кларк описал нас, и расположились поудобнее. Моя щека покоилась на плече Мики, а костяшки левой руки коснулись его колена. Я зевнула и посмотрела через плечо на всех троих.

– Я готова ко сну. Это был замечательный день, и большое спасибо за то, что вы здесь! Этот год был для меня непростым, поэтому провожать его в вашей компании – это прекрасно.

Кларк встал и протянул руки.

– Давай обниматься, Симона. Прекрасное место, прекрасная квартира, прекрасная ночь. Спокойной ночи, и увидимся утром.

Гаэль послала мне воздушный поцелуй.

– Доброй ночи, принцесса. С Новым годом, и спасибо, что привезла нас всех в Рим.

Я ответила на воздушный поцелуй и многозначительно посмотрела на Мику. Он встал и взял мое лицо в свои руки.

– Наша чудесная Симона! Ты выглядишь прекраснее, чем когда-либо. Хорошо тебе выспаться, и спасибо за незабываемый вечер. – Он поцеловал меня в лоб, как будто я его племянница. Я посмотрела на него из-под ресниц.

– Всем доброй ночи, – сказала я и выскользнула из двери гостиной. Я закрыла ее за собой, но держала ручку опущенной, так что она оставалась слегка приоткрытой. Я ждала, что Мика тоже попрощается и выйдет. Внутри комнаты воцарилась тишина.

Затем я услышала голос Гаэль, она говорила вполголоса:

– Ты пропустил намек.

Мика тоже понизил голос:

– Я знаю.

Кларк начал смеяться, но тоже говорил тихо:

– Господи, чувак! Что ты хочешь? Приглашение с тиснением?

Я услышала голос Мики, вернувшийся к обычной громкости:

– Чего я хочу? Текилу-бум!

Гаэль залилась смехом:

– Текилу-бум? Сколько тебе лет?

Тяжелые шаги удалялись в сторону кухни. Холодильник со звоном открылся, и Кларк закричал: «Мы никогда не стареем!»

Я закрыла дверь и пошла спать. Я не заперла свою комнату, но уже знала, что меня никто не побеспокоит.

Гаэль, сегодня

Как только ингредиенты были готовы, я оставила Симону на кухне варить картошку, а сама пошла накрывать на стол. Элементы сервировки были полностью швейцарскими: корзинка для хлеба, белые салфетки с вышитыми на них эдельвейсами, классическое швейцарское белое вино – «Шасла», одно из любимых, – бутылка кирша для улучшения пищеварения, красные вилочки для фондю и тарелки с изображением коровы в Альпийских горах. Сам какелон, всё еще находившийся на кухне, тоже был ярко-красным, с рисунком швейцарского флага по самому краю. Мизансцена выглядела как какой-нибудь кадр из журнала, призванный заманить людей в горы.

Кларк спустился вниз первым и присвистнул, когда увидел дело моих рук.

– Единственное, чего не хватает, – это твоего дирндля!

– Ну уж нет! Но ты можешь достать свои ледерхозе, если хочешь.

Нахмурившись, Симона высунула голову из кухни:

– Мы в Швейцарии, а не в Мюнхене, и вряд ли это Октоберфест.

– Извините, мадам!

Она кивнула и удалилась на кухню.

Кларк посмотрел на меня, пальцем оттопырив уши в стороны.

– Слух как у летучей мыши, – прошептал он. – Ладно, пойду принесу еще немного дров с улицы.

Я знала: его бы разочаровала готовая поленница, сложенная у стены прямо в шале. Мистер Настоящий Турист хотел нарубить их сам.

Мика сбежал вниз по лестнице, пока Кларк готовил дрова. Его энергия и неугомонность всегда заряжали атмосферу электричеством.

– Ух ты! Посмотрите на это! Как аутентично! Я пойду проверю, не испортила ли Симона фондю. Ей следовало дождаться эксперта.

– Кончится тем, что тебя проткнут вилкой для фондю, – предупредила я его перед тем, как он исчез на кухне.

Я улучила минутку, чтобы сбегать наверх переодеться во что-нибудь не серое и трикотажное, и намазала брови вазелином – это был мой обычный макияж. Запах расплавленного сыра пропитал весь дом, и мне не терпелось приняться за еду. Я поспешила обратно вниз и открыла первую бутылку вина в качестве аперитива, как раз когда Мика вернулся из кухни с глиняной миской картофеля.

– Кажется, у нее всё под контролем. Ужин будет готов через две минуты, – сказал он, зажигая горелку фондю, и с улыбкой посмотрел вверх, на Ловису, которая, принюхиваясь, спускалась по лестнице, одетая в бело-голубой брючный костюм. Ледяная королева масс-маркета.

Кларк вошел в парадную дверь с огромной корзиной поленьев, его волосы были покрыты легкой снежной пылью.

– Снаружи так тихо! Почти слышно, как падает снег.

Симона принесла какелон, и мы водрузили его на подставку, регулируя огонь, чтобы сыр продолжал пузыриться. Сейчас он пах божественно, но завтра утром всё будет уже по-другому.

Как всегда, первый совместный вечер был возможностью наверстать упущенное и узнать о жизни друг друга. Кларк спросил Ловису о ее работе, что было весьма умно. Ее работа настолько отрезвляюще важна, что разговоры о ней приглушают легкомысленность вечера, возникающую после пары бутылок вина. Она знает, что лучше не вдаваться в подробности того, с чем ей приходится иметь дело, поэтому старается рассказывать об этом в позитивном ключе, хотя и реалистично. Симона попросила Мику рассказать о заоблачном успехе, распахнувшем перед ним все двери. Я уже слышала это и хотела поскорее перейти к сплетням, но страсть, с которой Мика говорил, покоряла.

Мы накалывали на вилки кубики из хлеба и картофеля, опускали их в расплавленный сыр и ели. Фондю нужен ритм – кто-то всегда должен его помешивать. Поэтому Кларк выполнял двойную работу, в то время как Мика объяснял, почему его приложение удалили из магазина. Я достала вино из холодильника и разлила его по бокалам. Когда я вернулась, Симона рассказывала остальным о мужчине, которого встретила.

– О, славно, мы наконец-то говорим о сексе! – сказала я, садясь на место.

Симона рассмеялась.

– Никакого секса. По крайней мере, пока. Всё сложно, потому что мы работаем в одной фирме. Как там говорят: не плюй в колодец? В любом случае, я считаю его отличной компанией, и он попросил меня поехать с ним в Милан в январе, чтобы помочь с презентацией в Совете по делам беженцев. Возможно, это будет тот самый момент.

Ее щеки порозовели, а глаза лучились светом скорее не роковой, а влюбленной женщины.

– Ура Симоне, у которой будет секс! – Я подняла бокал. – Как его зовут?

Она хихикнула.

– Винсент. Он бы тебе понравился, Гаэль. У него похожее чувство юмора.

Кларк вскочил со стула и начал возиться с айпадом.

– Бедолага! Кларк, что с тобой сегодня? Ты мечешься туда-сюда, как локоть скрипача. Оставь музыку в покое, с ней всё в порядке. Я думала, тебе нравится Аланис Мориссетт.

– Слушай, мне нравится этот альбом, как и кому угодно, но было бы здорово послушать что-нибудь более современное. Вы знаете об альбоме Леонарда Коэна, который его сын закончил уже после его смерти? Он просто потрясающий!

Темп приема пищи замедлялся по мере того, как тяжелое сочетание сыра, хлеба и картофеля делало свое дело. С нашего позволения Мика соскреб последний сыр со дна какелона. Мы заканчивали с дижестивом, когда разговор зашел о политике, и нам удалось проспорить больше часа, несмотря на то что все придерживались одного и того же мнения. Довольные, что навели порядок в мире, мы убрали со стола и уселись на огромный диван, чтобы откинуться на его спинку и жаловаться, как мы объелись. Кларк выключил айпад и вместо него подключил к стереосистеме свой телефон.

Следующее, что я помню, – это как Ловиса трясет меня за плечо:

– Гаэль, пора спать.

– Уже? Я думала, мы слушаем музыку!

– Мы и слушали, но твой храп стал слишком громким. Симона уже поднялась наверх, и я не хотела оставлять тебя на диване. Давай, пошли.

Мика задвинул решетку камина и с усмешкой оглянулся через плечо.

– Завтра будет новый день!

Я проворчала что-то в ответ, но поцеловала его в щеку, налила себе стакан воды и пошла следом за Ловисой. Чья это была идея – приготовить фондю?

Кларк, 2017

В университете у меня была репутация охотничьей собаки. Нельзя сказать, что это было незаслуженно. С той минуты, как моя нога ступила на европейскую землю, я был полон решимости наверстать упущенное. Поместить страстного девятнадцатилетнего еврофила посреди континента было всё равно, что посадить голодного медведя в бассейн с лососем. Я упивался до потери сознания всем, что он мог предложить. География, имена, музеи, кафе, культура, еда, языки, люди и архитектурные чудеса, которые заставляли меня плакать. Вы когда-нибудь плакали, глядя на здание? В течение подготовительного года я оставил в Европе след своих слез, ведущих от Тауэрского моста в Лондоне к Собору Парижской Богоматери в Париже, к Бранденбургским воротам в Берлине, в Миланский собор и в испанскую Альгамбру. Волшебные, исторические места, полные преданий прошлого, которые я видел только по телевизору. Секс я считал еще одной формой исследования и хотел открывать его грани с кем угодно, кто подвернется. Добровольцев было много. После той ночи в Монтрё всё стало еще хуже. Или, может быть, лучше. Я не упускал ни единой возможности. Как будто пытаясь доказать, что его отказ не ранил меня.

Я перестал спать с мужчинами в 2001 году. Это не было сознательным решением, как стать вегетарианцем или что-то в этом роде, просто у меня пропало желание. Мое либидо в тот год полностью иссякло, так как после смерти Дхана всё это казалось совершенно банальным. Когда я вернулся в дело, это была женщина, и хотя я до сих пор нахожу мужчин привлекательными, я не хочу с ними спать. Единственный раз, когда я был близок к этому, вывел меня из равновесия на несколько месяцев.

На конференции в Гонконге я сидел рядом с пожилым австралийцем. Мне всегда нравились австралийцы и их прямой подход. У этого человека было забавное чувство юмора, и мы нашли общий язык. Когда он дал мне свою визитку, я постарался не уронить челюсть. Он возглавлял крупное финансовое учреждение, имел огромное влияние в Юго-Восточной Азии, и журналисты, занимающиеся международным бизнесом, ловили каждое его слово. Он пригласил меня выпить в конце дня, и я согласился, надеясь произвести впечатление и немного пообщаться.

Мы выпили пару бутылок пива в баре, и он упомянул, что работает над чем-то грандиозным и настолько революционным для мира обмена валют, что это строжайший секрет. Не хочу ли я подняться в его комнату, чтобы увидеть проект краем глаза? Да, я был настолько наивным. Он набросился на меня в лифте, прижав предплечье к моей ключице и схватив меня за промежность правой рукой. Я попытался отступить, но в частном лифте пентхауса не так много места. Он сказал мне, что это мой счастливый день и сегодня я буду его сучкой. Потом он укусил меня. Он по-настоящему укусил меня, впившись зубами мне в щеку. Шок и боль пересилили остатки уважения к его статусу, и я ударил его в глаз. Он упал на спину, и мы уставились друг на друга, тяжело дыша. Он сказал, что я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Звонок известил о прибытии лифта, и двери открылись. Я схватил его за лацканы и вышвырнул вон, нажав кнопку «Лобби», а затем сразу же «Закрыть двери». Он начал подниматься на ноги, угрожающе вытягивая палец, когда эти невероятно медленные двери в конце концов закрылись. Не было и речи о том, чтобы заявлять о его нападении. С его возможностями я был бы раздавлен. Я собрался меньше чем за десять минут, взял такси до аэропорта и улетел той же ночью.

Через два дня мне на работу прислали дюжину розовых роз с конвертом. Внутри было приглашение на эксклюзивную неделю аналитических центров в Мельбурне в качестве полностью оплаченного гостя. Там была фотография Роберта де Ниро в «Бешеном быке», а на обороте – подпись: «Устроим второй раунд?»

Не обращая внимания на свист и комментарии, я спустился на три этажа вниз, к стойке регистрации, и вручил обеим администраторам по шесть роз. На втором этаже, подальше от ухмыляющихся коллег, я разорвал конверт, приглашение и фотографию. Больше я о нем ничего не слышал.

В 2017 году обязанности по организации нашей встречи были на мне. К тому времени я уже три года работал в Лондоне в инвестиционном банке. Когда я переехал из Парижа, я сказал себе, что посещу все те места, о которых слышал, но которые никогда не видел. Озёрный край. Ирландия. Корнуолл. Ливерпуль. Кардифф. Эдинбург. Эти три года я так усердно работал, что дальше Кембриджа не выезжал, да и туда только на один день. Ответ появился внезапно. В Эдинбург на фестиваль «Хогманай»!

В то время значительная часть моей жизни проходила в поездах. У моего банка были филиалы в Париже, откуда меня и наняли, в Амстердаме, Люксембурге и Лондоне. На бумаге полеты казались быстрее, но на самом деле поезда были эффективнее. Ты просто заходишь, находишь свое место, включаешь ноутбук и начинаешь работать. На другом конце – короткая поездка на такси до места назначения. Никакой охраны, никаких очередей, никаких автобусов к самолетам, зато есть вагон-ресторан, когда хочется размять ноги. Некоторые из моих лучших проектов были сделаны в вагоне первого класса на поезде «Евростар».

Вот почему я выбрал спальный поезд до Эдинбурга – старый романтик во мне подсказал это решение. У меня было достаточно времени, чтобы отправиться на север, потому что я взял целых две недели отпуска, но я сел на этот поезд в восемь вечера 26 декабря. Мой план состоял в том, чтобы изучить город, найти лучшие пабы и рестораны, чтобы полноправно играть в хозяина. Квартира, которую я снимал для нашей банды, была занята до тридцатого, поэтому на эти три дня я нашел гостиницу. Когда я сел в поезд, предвкушение заставляло меня нетерпеливо ерзать, глядя на сводчатый потолок. Внутри я был маленьким мальчиком, отправившимся на поиски приключений. Ну, это был не «Восточный экспресс». Но у меня были отдельная спальная каюта и крохотная ванная комната. Более того, там был первоклассный вагон-ресторан, где к ужину нужно было переодеваться. Черт, да, запишите меня!

Одетый, обутый и выбритый, я пришел в условленные восемь часов вечера. В вагоне было много людей, и служащий спросил, не возражаю ли я против того, чтобы подсесть к кому-нибудь. Я посмотрел в ему в глаза и увидел отчаянную мольбу. Его темные глаза и изогнутые брови кого-то мне напомнили.

– Конечно, – сказал я. – Я говорю на нескольких языках и могу поладить с большинством людей. Всё это часть приключения.

Плечи официанта расслабились от облегчения.

– Спасибо, сэр, не могли бы вы пройти сюда?

Я прошел мимо нескольких столиков, заполненных множеством оживленных людей, и нескольких пар, беседовавших вполголоса. В конце вагона стоял стол, накрытый на двоих, и пожилая дама за ним изучала булочку. Она подняла взгляд и оценила меня, в конце концов с улыбкой посмотрев мне в лицо. Она говорила с мягким, как шерсть, акцентом.

– Что ж, неплохо. Спасибо, Хэмиш.

Миссис Кэмпбелл была исключительной компанией. Она переставала задавать вопросы только для того, чтобы поесть, но в остальное время постоянно о чем-то спрашивала. Вскоре стало очевидно, что, если я перебью ее собственными вопросами, вечер превратится в допрос инквизиции. Самой нежной, самой мягкой инквизиции, какую только можно вообразить, но я уже устал от звука собственного голоса.

– Миссис Кэмпбелл, простите, что прерываю. Вы не возражаете, если я спрошу о вас? Например, откуда вы родом в Шотландии? У вас есть семья? Если вас это не смутит, я хотел бы немного услышать о вашей жизни. Я чувствую, что она интереснее, чем моя.

Она в течение нескольких часов рассказывала мне свои истории, которым я внимал, будучи в полном восторге. Вагон-ресторан опустел, а мы по-прежнему сидели под небольшим пятном света, пока она знакомила меня со своими необычайными приключениями. Официант подошел в третий раз и спросил, не нужно ли нам еще что-нибудь.

– Нет, спасибо, Хэмиш. Вы можете идти спать. Мы с этим молодым человеком провели увлекательный вечер, и я хотела бы повторить всё это снова. Спокойной ночи, Кларк. Хочу отметить, что очень рада, что встретила тебя.

– Взаимно. Не думаю, что когда-то вас забуду. Спокойной ночи, Робби.

Она поднялась на ноги и накинула шаль на плечи.

– Приятных снов, и наслаждайся своей поездкой в Эдинбург. – Она произнесла это как «Эмбра». Потом она повернулась и посмотрела мне в глаза. – На твоем месте я бы его забыла. – Ее слова прозвучали как гром среди ясного неба, и затем она ушла.

Я дал Хэмишу чаевые и, покачиваясь, прошел по коридору в свое купе, прокручивая в голове наш долгий разговор, чтобы определить, какой из моих нейтральных ответов мог вызвать такой комментарий. Забыть кого? Даже после того, как я почистил зубы и умылся, ничего не пришло в голову. Я лег в постель, и на пороге сна всплыло воспоминание.

Я был в аэропорту в Индии, не помню в каком. Бангалор? Это было как минимум пять лет назад, а может, и больше. Было очень влажно, и я отчаянно нуждался в дýше. Как только доставят чемодан, я возьму такси, которое привезет меня в какой-то там забронированный компанией пятизвездочный отель с кондиционером. Моей путеводной звездой было холодное пиво из мини-бара.

Чемоданы не появлялись на карусели целую вечность, и я уже обошел весь зал прибытия, чтобы размять ноги. Часть зоны выдачи багажа была открыта, чтобы ожидающие родственники могли увидеть своих близких. Семьи махали руками, прыгали от волнения и посылали воздушные поцелуи. Это сильно отличалось от раздвижных дверей в Хитроу. Я вглядывался в нетерпеливые лица встречающих: дети, влюбленные, бабушки и дедушки – и вот там, прямо посреди всего этого, стоял Дхан. Он говорил по телефону, смотря в пол и переминаясь с ноги на ногу. Всё тот же нетерпеливый Дхан. В этот момент он поднял глаза, и мы встретились взглядом. Он смотрел на меня две секунды, а затем нырнул в толпу.

Я вскочил, забыв про чемодан, и побежал к выходу. Меня остановили таможенники. Конечно же. Пытаешься пробежать через зеленый коридор? Идиот! В конце концов меня отпустили; я забрал свою сумку после еще одной проверки и отправился на поиски такси, ругая себя за допущенные ошибки. Первая – расизм: ты видишь индийца, который немного похож на человека, которого ты когда-то знал, и предполагаешь, что это твой мертвый друг. Вторая – додумывание: ты видишь узнавание в глазах парня, которое наверняка было больше похоже на «Почему этот странный тип так пялится?». Третья – воображение: ты думаешь, что можешь пробежать по аэропорту, как Джеймс Бонд, и вернуть своего приятеля из мертвых.

Здесь и сейчас, где-то в Озёрном крае, ритм поезда убаюкивал меня, и к тому времени, как я проснулся к завтраку, я совсем забыл о двойнике Дхана.

Гаэль, сегодня

Сырные сны – худшие на свете. Весь этот хлеб, жир и картошка провалились в желудок и застряли там, как цемент, а кирш, якобы способствующий пищеварению, только опьянил меня. Пролежав без сна до трех часов утра, будто морской слизняк, начиненный сыром, я встала, чтобы пойти и приготовить себе мятный чай. Всё было тихо, и я включила лампочку на плите, чтобы обеспечить себе минимум освещения. Сморщив нос от стойкого запаха чеснока и сыра, я открыла окно, пока закипала вода. Чай я пила за кухонным столом.

Переедание и чрезмерное употребление алкоголя были не единственной причиной моего бодрствования. В глубине сознания что-то не давало мне покоя.

У моего мозга есть некоторые проблемы. Если что-то не сходится, оно будет раздражать меня до тех пор, пока я не уделю этому вопросу всё свое внимание. Еще одна проблема заключается в том, что у меня исключительная память на детали. Всё это хорошие качества для журналиста, как вы справедливо могли бы подумать. За исключением того, что детали, которые я помню, – это, к примеру, как будет «носовой платок» на итальянском или настоящее имя Джорджа Майкла: фаццолетти и Георгиос Кириакос Панайоту – на случай, если вам интересно.

Другие вещи, которые я помню, – это обрывки разговора, которые обычно вообще ни к чему не относятся. Разговор, который сейчас крутился у меня в голове, состоялся в чешском полицейском участке через два дня после исчезновения Дхана. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить эту сцену.

Маленькая бледно-зеленая комната, четыре стула и люминесцентный свет над головой. Напротив меня неулыбчивый полицейский в штатском. Рядом со мной – усталый с виду молодой парень в кожаной куртке, которому выпала неблагодарная работа быть нашим переводчиком. Так много вопросов. И именно ко мне они не проявляли ни малейшего интереса. Мы прошлись по таймингу, обсудили освещение, подтвердили порядок того, кто когда прыгнул, и я повторила всё то, что рассказала им в первый раз. Затем полицейский спросил меня, как долго Ловиса и Михаэл были парой. Что я думаю по поводу того, насколько серьезными были их отношения? Я сказала, что они познакомились еще в первом семестре, а значит, встречались больше двух лет, и да, их отношения были крепкими, как скала. Полицейский пожал плечами и сказал что-то переводчику, который покачал головой в знак согласия. Полицейский снова обратился ко мне.

– Детектив говорит, что вы можете идти, и спасибо вам за уделенное время, – сказал мне переводчик.

Полицейский поднялся на ноги и протянул мне руку. Я пожала ее, и он вышел из комнаты. Переводчик устало улыбнулся.

– Что он вам только что сказал? – спросила я.

– Что вы можете идти, – ответил он, потягиваясь своими длинными руками в направлении потолка.

– Нет, как раз перед этим. Он спросил меня об отношениях, а потом сказал вам что-то, что вы не перевели. Я просто хотела узнать, что это было.

– Ах, это. Да пустяки. Он сказал, что надеется, что вы правы, потому что беда не приходит одна. Ваш друг Михаэл потерял много денег на инвестициях из-за мошенников, а теперь он потерял еще и друга в результате несчастного случая на озере. Позаботьтесь о нем хорошенько.

Он пожал мне руку и вышел за дверь, оставив ее открытой, поэтому в комнату сразу хлынули запахи кофе, сигаретного дыма и грязной одежды. Я осушила свой пластиковый стаканчик с водой и вышла, отправившись на поиски друзей. Инвестиционное мошенничество и друг в озере. Две эти вещи должны быть связаны.

«Мой план был в том, чтобы разобраться с ним на Новый год. Но я собирался не просто задать несколько наводящих вопросов. Я хотел отомстить».

А Ловиса? Я фыркнула от смеха. Ловиса. Мадонна из Тампере. Она посвятила всю свою жизнь другим и способна на грязную игру не больше, чем уховертка. Ее блестящая репутация студентки-суперзвезды была запятнана после обмана Дхана, но никто не убивает из-за жульничества с переводами на французский. Если только предательство не сопровождалось обиранием ее же бойфренда…

«Сначала я пошла искать Дхана… Я была так зла и обижена! Клянусь, я могла бы убить его».

В тишине мой разум возвращался к тем же вопросам, на которые спустя двадцать лет я так и не ответила. Почему свет погас как раз в тот момент, когда я вернулась в хижину? Мика был одним из тех, кто настраивал систему, в том числе и таймер. Почему Симона не прикрепила к Дхану страховку? Почему никто не удержал его от прыжка в темноте и без подготовки? Почему Ловиса отправила меня обратно в дом именно в этот момент? Неужели Дхан заподозрил неладное и именно поэтому не пошел в первый раз? Связано ли со страхом то, что я видела на групповой фотографии?

Дело в том, что у двоих из них был очень сильный мотив желать смерти Дхану.

В таком случае Симона и Кларк просто стояли рядом? Пара невинных людей, как абсолютное доказательство того, что ничего тайного не произошло. И всё же… Единственная ночь, которую Кларк и Дхан провели вместе, закончилась ничем. Я не замечала, чтобы Кларк стыдился произошедшего. Он гордился зарубками на спинке своей кровати. Возможно, о случившемся пожалел Дхан, и это вызвало раскол между лучшими друзьями.

Если бы Симона восприняла свое нежелательное состояние как вину Дхана, это могло бы, в крайнем случае, подтолкнуть ее к действию. Но сговариваться убить его таким ужасно жестоким способом? Я знала этих людей двадцать лет, и моя теория не имела никакого смысла. Самый главный вопрос из всех: где тело Дхана? Всё, что у нас было, – это заверения Мики, что его так и не нашли. Что они с ним сделали?

Я открыла глаза и покачала головой. Слишком много сыра и слишком богатое воображение. Я допила свой чай и поставила чашку на сушилку. Выглянула в темноту и дальше по дороге заметила свет, который немного меня утешил. Я не помнила, чтобы видела какое-то жилье по пути сюда, но была рада узнать, что это место не такое уж изолированное, как казалось поначалу.

В моей комнате воняло фондю, поэтому я собрала одежду, которая была на мне, и вышвырнула ее наружу. Вернувшись в постель, я сделала маленький кармашек в пуховом одеяле для своих замерзших ног и заставила себя уснуть. Стороннице теорий заговора Гаэль вполне может понадобиться шапочка из фольги.

Мика, сегодня

Я прагматик. Я имею дело с фактами. Причина моего успеха – я осознаю, что факты открыты для интерпретации. То, во что верит один, может быть фальшивкой для другого. Вся моя работа связана с контекстом. Это может показаться вам старомодным, но в моем офисе мы до сих пор используем старую мантру «контекст решает всё».

Мое восприятие реальности два десятилетия назад серьезно пострадало, и мне пришлось долгое время упорно бороться, чтобы признать, насколько искаженными были мои взгляды. Это заставляет меня подвергать всё сомнению и искать людей, чье мнение противоречит моему. Мне нужно тестировать, проверять, откалибровывать – и постоянно поддерживать сбалансированную точку зрения.

Инстинкт – это как иметь друга, которому доверяешь. Ты не видишь доказательств; возможно, просто не можешь увидеть. Но ты доверяешь этому голосу. Этот внутренний голос гарантирует, что прикроет тебе спину. А потом в один прекрасный день он подводит. Это может потрясти твое мировоззрение и заставить усомниться во всём, во что ты когда-либо верил.

Многие европейские языки и культуры придают особое значение числу три, будь то Святая Троица, три ведьмы, «англичанин, ирландец и шотландец заходят в бар», «хороших вещей бывает по три», постучать три раза или «учиться, учиться и еще раз учиться». Концепция трио также существует, когда речь заходит о невезении. Новое тысячелетие наносило один удар за другим. Трагическая смерть друга, за которую я считал себя частично ответственным. Потеря моего трастового фонда и, следовательно, моего привилегированного положения. Хуже всего – разрыв отношений, которые, как мне казалось, будут длиться всю жизнь. Ничего из этого не произошло бы, если бы не моя собственная недальновидность. Моему инстинкту нельзя было доверять.

И всё же, даже несмотря на предательство, мой инстинкт не сдавался. Именно поэтому я сделал приложение для перевода и вернул все потерянные деньги в десятикратном размере. Я вряд ли забуду усвоенный урок. Слушай свой инстинкт. Затем тестируй, проверяй, калибруй и уточняй, пока интуиция не станет теорией, а теория – практикой. Только тогда я смогу почтить ее своим доверием.

Некое внутреннее чувство беспокоило меня с той самой минуты, как мы договорились о том, что 2019 год встретим в альпийском шале. Я проанализировал свой дискомфорт. Может быть, дело в близости к Женеве, которая имела такое значение для каждого из нас. Может быть, дело в уединении высоко в горах, вдали от других людей. А может быть, дело просто в том, что там будут снег, холод и лед. Где бы мы ни встречались в канун Нового года, мы искали тепло и море или город, настолько оживленный, что и не замечаешь холода. Это смешно, если подумать. По отдельности мы часто проводили зимние каникулы, катаясь на коньках, лыжах, сноуборде или даже останавливаясь в иглу. Но, собираясь вместе, мы избегали льда.

Прежде чем мы поехали в горы, мне было приятно провести некоторое время с Гаэль и Ловисой. Гаэль, как и я, прагматик. Ловиса убедила себя, что у нее тоже есть чисто практическая точка зрения. Это не так. По большому счету, она – туго сплетенный комок эмоций, защищающий только себя. Это отчасти моя вина. Мы были настолько убеждены, что наша связь никогда не разорвется, что нас обоих сильно потряс факт, что она может не только разорваться, но и никогда не восстановиться.

Никто не знал, что мы пытались завести ребенка. Наш договор заключался в том, чтобы ничего не говорить, пока Ловиса не пройдет первый триместр. Только тогда мы сообщим новость и начнем воплощать планы, которые мы вынашивали для своего идеального будущего. Все ответы на неизбежные вопросы типа «Ты не слишком молод?», «Как ты справишься?» и «Ты уверен в этом?» уже были подготовлены. Мы были родственными душами и никогда никого не смогли бы полюбить так, как любили друг друга.

Но у Ловисы случился выкидыш – один, два, три раза, и каждый раз мы переживали горе наедине друг с другом. Звучит странно, но положительный тест на беременность как будто пьянил меня. Я был одурманен оптимизмом, непобедим и жизнерадостен в видении нашего будущего. Затем из ванной выходила мать моего почти ребенка с бледным лицом, красными глазами и качала головой. Вот тогда начиналось похмелье. Почему я был так глуп? Почему мы обманываем себя? Это был последний раз, когда я осмелился поверить.

Ее цикл, который мы оба знали лучше, чем учебное расписание, означал, что она будет фертильна в течение последних нескольких дней года. Это было похоже на знак. Мы бы занимались любовью в моей родной стране и зачали бы ребенка в последние дни 1999 года или в ярком новом начале тысячелетия. Я восстановил бы свое финансовое положение, мы бы выпустились еще до рождения ребенка и начали бы нашу жизнь как молодая семья, полная надежд и счастья.

Из всего, что произошло впоследствии, тот факт, что Ловиса организовала прерывание беременности Симоны, ранил сильнее всего. Некоторые вещи я никогда не смогу простить.

Я до сих пор храню в сердце любовь к Ловисе. Она признала, что наши мечты превратились в дым, и никогда не пыталась их восстановить. Я надеюсь, что она счастлива.

Хотя мы быстро добрались, проехав через Францию и вернувшись в Швейцарию со стороны Альп, Симона прибыла в шале раньше нас. Худший вариант развития событий. Если я и знаю кого-то, кто не может быть один, так это Симона. К тому моменту, как мы приехали, она уже была вся на нервах. Как обычно, Гаэль закатила глаза, я сменил тему, а Ловиса приняла на себя роль мамы-наседки. Моя смутная неприязнь к шале уменьшилась, когда я прочувствовал масштаб и атмосферу этого места. Кухня огромная, с отдельной обеденной зоной и массивным деревянным столом в центре. В гостиной – длинные кожаные диваны, коврики из овчины, деревянные балки, камин размером с автомобиль «Смарт». Там легко разместились бы двадцать человек.

Встреча не могла по-настоящему начаться до тех пор, пока не приехал Кларк, а мы до сих пор не получили ответа на свои сообщения. Мы где-то час бездельничали, пили горячий шоколад и ели пирожные, а потом я захотел изучить территорию. Шале было одновременно аутентичным и современным. Деревянные стены и крыша с подогревом полов, традиционные пледы поверх зимних одеял и душ с сильным напором воды в каждой ванной. Дом был построен на склоне горы, и с верхнего этажа имелся доступ к лыжным трассам. Я предложил, чтобы мы с Кларком, когда он приедет, заняли спальни на этом этаже. Меня это вполне устраивало. На некотором расстоянии от жилой зоны и на том же уровне, что и лыжный спуск. Мое настроение поднялось, когда я распаковал вещи и попытался позвонить в Братиславу. Связь была ненадежной, но мне удалось поздравить свою команду с Новым годом.

Из-за своего роста я всегда путешествую с собственным одеялом. Обычные одеяла, спальные мешки, покрывала и так далее никогда мне не подходят. Более того, они обычно слишком жаркие. Вот почему хлопковое одеяло ручной работы сопровождает меня везде, куда я еду. В тот же день я снял местное одеяло, свернул его и засунул в шкаф. Затем я достал свое одеяло и кинул его на простыню. Так что я вполне уверен, что в пять часов дня в моей постели ничего не было.

Взвизги и восклицания снизу рикошетом отражались здесь от деревянных стен. За окном виднелись исчезающие задние фары такси. Должно быть, приехал Кларк. Я надел тапочки и спустился вниз, улыбка уже расплылась по моему лицу. Ловиса вышла из своей спальни в купальном халате, вся розовая и распаренная, словно вылезла из морской раковины, и ее лицо было таким же счастливым, как и мое. Мы вместе поспешили вниз, чтобы поздороваться с нашим Пятым.

Мы обнялись, поболтали и выпили джина. Я показал Кларку его комнату и оставил его распаковывать вещи, а сам нырнул в свою комнату, чтобы проверить телефон, стоявший на зарядке, и вернулся вниз.

Мы снова были вместе и провели чудесный вечер с шутками, дружеским общением и слишком большим количеством сыра. Кларк был, как всегда, энергичен, он вскакивал и менял музыку почти на каждом втором треке. Камин, долгая дорога и тяжелая еда уморили всех нас, поэтому мы один за другим пошли спать. Я почистил зубы, слегка пьяный, полный фондю и довольный. Такие моменты, которых я почти всегда опасаюсь, приносят пользу моей душе. Я выключил свет, откинул одеяло и, прежде чем улечься в постель, заметил, что там что-то блестит. Шторы не были задернуты, и в окно светила луна. Я поднял что-то похожее на монету, пока мой мозг медленно соображал, что это за серебряный диск на простыне. Потянувшись к лампе, я щелкнул выключателем и увидел, что держу шоколадную монету в серебряной фольге. На моей кровати их валялось еще больше, разных размеров.

Беспокойство проникло в мой затуманенный разум. Я собрал их вместе и сложил стопкой на прикроватной тумбочке. Потом посчитал. Их было тридцать. Тридцать сребреников.

Во рту стало сухо, кожу покалывало. Я проверил пространство под кроватью, в шифоньере, снаружи в коридоре, в шкафу для оборудования и в ванной. Я дважды проверил замок на выходе на лыжную трассу. Ничего подозрительного. Я вернулся в свою комнату, запер дверь и задернул шторы, затем лег под свое одеяло и в темноте уставился в потолок.

Гаэль, сегодня

Результатом моих ночных размышлений стало то, что встала я последней. Все остальные уже были на кухне, пили кофе и опять ели хлеб. Ловиса протянула мне стакан апельсинового сока.

– Как тебе спалось? – спросила она.

Я моргнула, глядя на стол.

– Вы же не хотите сказать, что, как кучка маньяков, едите сыр на завтрак? После прошлой ночи? Я больше никогда не буду ни есть, ни пить.

Все засмеялись, и Симона подвинула ко мне тарелку с ломтиками сыра и ветчины.

– Тебе нужны белки и углеводы, прежде чем идти кататься на лыжах, – сказала она.

– Белки, углеводы… К черту эти лыжи, – сказала я, наливая себе кофе. – Ты знаешь, как я отношусь к зимним видам спорта. Вы езжайте и бросайтесь там со склонов. Сожгите себе на солнце носы, сломайте лодыжки, мне пофиг. Я собираюсь остаться здесь, свернувшись калачиком у камина, как разумный человек, коим я и являюсь. Что-то мне подсказывало, что с вами, кучкой снежных маньяков, всё так и закончится.

Мика положил руку мне на плечо.

– Почему бы тебе не прогуляться с нами хотя бы до начала лыжной трассы? Сегодня прекрасный день, и если ты немного подышишь свежим альпийским воздухом, то почувствуешь себя гораздо лучше.

– Да, пойдем с нами, – подбодрила меня Симона. – Мы ненадолго, всего на несколько часов. Вернемся к обеду и сразу начнем готовиться к банкету.

– Или, – сказала Ловиса, – возможно, ты захочешь скататься в город. Есть несколько вещей, которые нам нужно оттуда привезти, и ты как раз сможешь взять машину. Это же нормально, да, Мика?

– Конечно. Но тебе не обязательно бегать по поручениям, Гаэль. Я с удовольствием съезжу в город сам, после того, как мы закончим кататься. Ловиса уже приготовила список покупок.

– Она могла, да, – сказала я, скосив глаза на Ловису. – Хорошо, я съезжу за покупками. Как далеко отсюда до цивилизации?

– Примерно в получасе езды есть деревня, но там вряд ли найдется то, что нам нужно. Я бы порекомендовала съездить в Сен-Морис. У них там есть несколько приличных супермаркетов.

Пока все пошли переодеваться в лыжные костюмы разнообразных пастельных оттенков, я сидела за столом, подливая себе кофе и очищая мандарин, который никак не могла доесть. Шале было приспособлено для катания на лыжах, поэтому можно было просто открыть дверь на верхнем этаже и съехать вниз прямо оттуда, рассекая по сельской местности. Я взяла свой кофе и поднялась на два лестничных пролета. Оттуда доносились громкий смех и грохот. Было весело смотреть на то, как ребята со свистом уносятся прочь по склону. Должна признать: они действительно выглядели очень органично. Стоя на солнышке, я помахала им на прощанье, закрыла дверь и перешла на другую сторону лестничной площадки, чтобы посмотреть вниз на дорогу. С такой высоты должен быть виден коттедж, свет в котором я заметила прошлой ночью. Но насколько сверкающее утреннее солнце позволяло что-либо разглядеть, там не было ни шале, ни фермы, ни какого-то другого жилья.

– Арр, это были огни эльфов, моя дорогая, – сказала я, подражая акценту Уэст-Кантри. – Горные духи играют с тобой злую шутку.

Холод пробежал у меня по ногам, и я вернулась на нашу теплую кухню, чтобы убрать остатки завтрака.

Примерно через час я услышала, как хлопнула дверь наверху. В таком удаленном месте встретить злоумышленника было маловероятно, но лишняя предосторожность никогда не помешает. Я взбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Сразу за дверями стоял Кларк и пытался снять лыжную куртку.

Его лицо исказилось от боли.

– О, черт!

– Кларк? Что случилось?

– Я упал, ударился плечом, и это было чертовски больно. Не могу снять костюм. Тут мне понадобится твоя помощь, Гаэль. Ты можешь потянуть за рукав?

Я взяла манжету и очень осторожно потянула ее на себя. Кларк поморщился и втянул воздух сквозь зубы.

Я остановилась.

– Ладно, это не вариант. Что если я крепко буду держать за рукав, а ты станешь постепенно отходить от меня? Так ты сможешь контролировать боль.

После множества гримас и нецензурных выражений ему удалось выпутаться из верхней половины костюма.

На его лице выступила испарина, он выглядел тревожно бледным.

– Садись, – сказала я и подвела его к одной из деревянных скамеек. Я снова сбегала вниз, чтобы принести глоток бренди, и принялась снимать нижнюю половину его костюма и лыжные ботинки. – Вот так. Как думаешь, тебе нужен врач?

Он покачал головой.

– Не думаю, что это вывих, просто растяжение. Я собираюсь принять горячий душ. Поможешь мне снять майку?

С большой осторожностью я сняла шелковистую майку, которая была на нем, и помогла ему подняться на ноги.

– План такой: я подожду, пока ты выйдешь из душа, и посмотрю, как ты себя будешь чувствовать. Если тебе станет лучше, я оставлю тебя здесь и поеду за покупками. Если нет, ты поедешь со мной, и мы попытаемся найти доктора.

– Да, спасибо. Ты могла бы отыскать мне какое-нибудь обезболивающее? Я ничего не привез с собой.

– Конечно. Ловиса всегда берет целый ящик лекарств, куда бы ни поехала.

И действительно, в ванной на втором этаже я нашла сумочку Ловисы, а рядом с ней белую пластиковую коробку с красным крестом. Когда появился Кларк, в джинсах и голый по пояс, я ждала его с двумя таблетками обезболивающего и стаканом воды. Он проглотил их и посмотрел на меня.

– Душ не помог. Всё еще очень больно. Похоже, это не просто растяжение, поэтому я поеду с тобой, нужно проверить, что это.

Вместе нам удалось упаковать его в теплую флисовую куртку на молнии. Я надела ему на ноги носки и ботинки, мы спустились вниз и вышли к взятой напрокат машине. К моему изумлению, передняя шина со стороны пассажира была спущена. Я жестко выругалась и отправила Кларка обратно в дом, пока меняла колесо. Есть свои преимущества в том, чтобы быть помешанной на тачках.

К тому времени, как я подняла машину домкратом, сняла колесо и заменила его на запасное, мои руки стали грязными и совсем замерзли. Я обернулась и увидела Кларка, выглядывающего из окна на кухне. Жестами я показала ему, что всё в порядке и уже можно отправляться. Он вышел, заперев за собой дверь, и через две минуты мы наконец были в дороге.

Хотя я вела машину так осторожно, как только могла, для Кларка путешествие было пыткой. Каждый ухаб и поворот причиняли ему боль. А на заснеженной горной дороге много ухабов и поворотов. Когда мы выехали на автостраду, дела пошли лучше, и я попросила его заглянуть в телефон и проверить, можно ли в Сен-Морисе найти хирурга. Как оказалось, нас могли принять в отделении неотложной помощи небольшой городской больницы. Я прождала с Кларком полчаса, пока у меня не заурчало в животе. Посмотрев на часы, я с ужасом обнаружила, что уже половина второго. Магазины должны были закрыться в четыре часа, а мне нужно было купить запаску и остальные вещи по списку. Мы договорились с Кларком, что я пойду и разберусь со всем этим дерьмом, пока он ждет осмотра. А после я заберу его из больницы и отвезу обратно в шале.

Казалось, всё население Франции забыло во время подготовки к празднованию Нового года купить что-то особенно важное, и все разом приехали в Сен-Морис, чтобы срочно это исправить. Сначала у меня состоялся жаркий спор с парнем из сервиса «Вольво», который уверял меня, что запасное колесо за такое короткое время достать невозможно. Я сказала ему, что если он этого не сделает, то мы с моим больным парнем останемся запертыми в глуши без транспорта, и это будет на его совести. Крайне раздраженно он велел мне вернуться через час, забрав у меня испорченную шину.

Следующим в череде нескончаемых радостей этого дня был поход в супермаркет. Я наворачивала круги по автостоянке, ожидая, когда кто-нибудь освободит место. Когда я заметила одно и рванула к нему, у меня случилась яростная перебранка с парнем в лендровере, который клялся, что увидел это место первым. Я уже готова была с ним подраться, чтобы оставить это место за собой.

Он обозвал меня, что было совсем не по-джентльменски, и с визгом шин уехал. Супермаркет был набит битком, я не смогла найти и половины необходимых вещей и стояла в огромной очереди на оплату с корзиной, полной абсолютно легкомысленных и дорогих покупок, наблюдая, как истекают минуты до закрытия сервиса. Возможно, я назвала Ловису каким-нибудь непристойным словом, пока яростно комкала у себя в кармане листок с составленным ею списком для магазина.

Кларк прислал мне сообщение, что готов выезжать, но мне еще нужно было заехать в сервис, так что ему придется подождать. Раздраженный владелец сервиса был еще более раздраженным из-за моего опоздания. Он сказал, что с колесом всё в порядке, оно просто было спущено. Он снова его накачал и проверил, и я могу его забрать. Я поблагодарила его и спросила, сколько стоит его работа. Он замахал на меня руками и пожелал счастливого Нового года. Единственное светлое пятно в длинной череде страданий.

Вторым светлым пятном был Кларк. Он действительно вывихнул плечо, но врач смог вправить ему сустав, перевязал руку и дал несколько сильнодействующих обезболивающих. Это означало, что пока он принимает таблетки, пить алкоголь ему будет нельзя, но через пару дней он должен поправиться. К тому времени, как мы покинули Сен-Морис, уже начало темнеть, и мы отправили остальным сообщение, что едем. Ни я, ни Кларк ничего не ели с самого завтрака и были смертельно голодны. Я остановилась на заправке и купила нам по куску пирога и бутылке воды, что чудесным образом подняло нам настроение.

Я свернула с автострады и взяла курс на маленькую деревню, поднимаясь вверх по склону и продираясь сквозь деревья. Если путешествие в город казалось мучительным, то обратный путь в темноте казался вдвое длиннее. Я включила фары на полную и осторожно поехала по узким дорогам. У меня было совершенно другое представление о веселье. Я вспомнила, как днем раньше и тоже в сумерках Мика проехал этим же маршрутом и ни разу не пожаловался.

Кларк не сказал ни слова с тех пор, как мы закончили с едой, дав мне сосредоточиться на сложной дороге. Затем он заговорил.

– Гаэль, мне нужно тебе кое-что сказать.

– Что? – спросила я, желая, чтобы это «кое-что», чем бы оно ни было, смогло подождать до другого раза.

– Ты знаешь, что в прежние времена у меня было много случайного секса.

Мой разум пошел по хорошо проторенной колее. Кларк собирался сказать мне, что у него ВИЧ.

– В прежние времена? – спросила я с улыбкой, не отрывая глаз от дороги.

– Подколола! По правде говоря, это было компенсацией, ведь я не мог получить единственного человека, которого на самом деле хотел. В течение трех лет я был одержим им, и я знал, что даже несмотря на любовь между нами, это была другая любовь.

– Прежде чем я остановлюсь, разрыдаюсь и сделаю тебе предложение, ты ведь не обо мне говоришь, верно?

Кларк грустно усмехнулся.

– Нет, я говорю не о тебе. Я думаю, что любовь, которую мы испытываем друг к другу, взаимна. Хотя, должен сказать, ту пару раз, что мы оказывались в постели…

– …не стоит вспоминать. Клянусь Богом, Кларк, если сейчас ты начнешь ставить мне баллы от одного до десяти, можешь идти отсюда. – Я переключила передачу и продолжила ползти вверх по склону. – Мне кажется, я знаю, кто это был. Наш отсутствующий друг. И дай угадаю: это началось после уикенда в Монтрё.

Кларк ничего не сказал, пока мы не поднялись на вершину склона и не сделали еще один поворот.

– Да, я был безумно влюблен в своего гетеросексуального соседа по квартире. Каков неудачник, да? Наверное, эти чувства были у меня с самого начала. Тогда, в Монтрё, был единственный раз, всего один, когда я подумал, что он может чувствовать то же самое. После того концерта Аланис Мориссетт мы напились, накурились и оттрахали друг друга до полусмерти. На следующее утро он захотел забыть, что это вообще случилось. Как и я, в некотором смысле. Я попробовал кусочек того, что могло бы быть между нами. И то, что он сразу же отверг эту идею, абсолютно меня раздавило. Он разбил мне сердце, и в том, что произошло в течение следующих нескольких месяцев, был виноват только он.

Несколько минут мы молчали, вспоминая те дни, которые мы оба считали безмятежными.

– Я вроде как подозревала, что у тебя к нему более сильные чувства, – рискнула сказать я. – Но зачем говорить это мне? Почему именно сейчас? Я предполагаю, никто больше не знает, что произошло на том джазовом фестивале?

– Если только Дхан кому-то не сказал, а я думаю, что это маловероя… Какого черта!

Мы завернули за крутой поворот, и что-то огромное и темное вылетело из леса прямо на нас. Я даже не смогла разобрать, что это такое, но было похоже на гигантский снежный ком, набитый ветками, листьями и землей. За секунду до того, как мы столкнулись, я вдавила педаль тормоза в пол и вывернула руль вправо. Хвост автомобиля занесло влево, и он ударился обо что-то, отскочившее от кузова с глухим костедробильным стуком. Мы воткнулись в сугроб, фары были залеплены снегом.

– С тобой всё нормально? – спросила я дрожащим голосом.

Кларк выдохнул.

– Почти. А с тобой?

– Думаю, что да. Но что бы это ни было, это определенно не нормально.

Я включила аварийку. Кларк попытался открыть свою дверь, но она была плотно прижата сугробом. Выругавшись, я дала задний ход, и благодаря зимней резине машина получила хоть какое-то сцепление с дорогой. Мы выехали из сугроба. Я посмотрела в зеркало заднего вида, пытаясь разглядеть хоть что-то в свете задних фонарей, но не увидела никаких признаков жизни. Кларк порылся в бардачке. Он нашел фонарик и аптечку. Мы выбрались из машины и бросились на помощь человеку или животному, которого только что сбили. Я побежала обратно к месту столкновения, где можно было увидеть следы шин от заноса, обломки веток и листья в снегу. На правой стороне дороги громоздился высокий сугроб больше метра высотой. Слева, на плавно уходившем вверх склоне, рос лес, и деревья нависали над дорогой. Мы расхаживали взад и вперед и водили фонариком по чистому белому снегу, тянувшемуся по обе стороны от проселочной дороги. Ни раненого тела, ни следов, ни пятен крови, ни каких-либо признаков того, что там кто-то был. Кларк вернулся за поворот, чтобы посмотреть, не ушла ли жертва тем же путем, которым приехали мы, но вернулся через несколько минут, качая головой.

– Мы должны позвонить в полицию, – сказала я. Ветки над нашими головами слегка шевельнулись, и с них упало несколько крупинок снега.

Кларк вытащил свой телефон.

– Что мне сказать? – спросил он.

– Просто расскажи им, что произошло. Мы сбили кого-то или что-то, но не можем его отыскать. Я понятия не имею, серьезно ли оно ранено или даже мертво. Вопрос в том, куда оно делось?

– Проклятье, сигнала нет. В шале есть телефон?

– Я не знаю. Но мы же не можем просто уехать! Во-первых, как нам снова найти это место?

– Гаэль, стоя здесь, ни черта не добьешься. Давай оставим отметку там, где всё это произошло, вернемся в шале и вызовем полицию. В арендованной машине обязательно должен быть аварийный треугольник. Поставим его здесь, чтобы отметить местоположение. Давай, а то я уже все яйца отморозил.

Мы сделали так, как предложил Кларк, и поставили аварийный треугольник на обочине дороги. Бросив последний взгляд в зеркало, я повезла нас прочь, дрожа от страха и холода.

Когда мы приехали в шале, трое наших друзей выбежали нам навстречу. Они не получили сообщения и очень беспокоились о том, где мы сейчас. Кларк заверил всех, что с ним всё в порядке, и вкратце рассказал, что произошло на дороге. Мика надел пальто, решив проверить машину на предмет повреждений, что мне и в голову не пришло. Штраф от фирмы, сдавшей нам эту машину в аренду, был бы еще одним комом, добавленным к большой общей куче дерьма, свалившегося на нас в последний день этого десятилетия.

Я решила, что, как водителю, в полицию лучше звонить мне. Женщина-полицейский, взявшая трубку, с интересом выслушала мой рассказ о произошедшем и попыталась хотя бы приблизительно оценить, где произошел инцидент. Она сказала мне, что полиция пришлет машину, чтобы осмотреть местность и взять у нас показания.

Моя дрожь усилилась до такой степени, что я почти билась в конвульсиях. Ловиса накинула мне на плечи шерстяной плед, а Симона протянула бокал бренди. Я попыталась его выпить, стуча зубами по краю стакана. Ловиса разожгла огонь, пока Симона наливала Кларку еще бренди. Затем они усадили нас на диван, легонько обняв.

Мы сидели, вспоминая произошедшее и придумывая объяснение за объяснением, но ни одно из них не было рациональным. Человек или зверь не пострадал и убежал в лес. Вот только следов не было. Человек или зверь не пострадал и побежал по дороге обратно в деревню. Всё бы ничего, но мы находились по крайней мере в пяти километрах от деревни, а на улице было холодно и темно. Человек или зверь получил легкое сотрясение мозга и побежал вперед, чтобы спрятаться в лесу, пока мы торчали в сугробе. Но зачем ему это делать?

Вошел Мика, держа в руке ключи от машины.

– Ни царапины. Слушайте, может, это был большой снежный ком, упавший с деревьев, а само столкновение вам только почудилось? Это возможно?

– Нет! – рявкнул Кларк. – Что-то быстро двигалось из леса слева направо по горизонтальной плоскости. Ты бы не увидел заранее падающий снег. Мы оба это видели, и Гаэль резко затормозила, поэтому машина наполовину угодила в сугроб. Мы во что-то врезались. Это был не чертов снегопад.

Я посмотрела на Кларка, его лицо было серым.

– Если бы тебя там не было, я бы подумала, что мне всё это померещилось.

Я обратила внимание на его бокал с бренди.

– Ты в порядке? Ты уверен, что тебе стоит пить, когда ты на таких сильнодействующих обезболивающих?

– Вопрос в том, стоит ли вообще кому-то из нас пить, если полиция захочет проверить нас на алкоголь. Впрочем, теперь уже слишком поздно. Если выбирать между выпивкой и обезболивающим, то я свой выбор сделал.

Он осушил стакан в два глотка.

– Верно, это ни к чему нас не приведет. Мы сообщили об инциденте, и это всё, что мы могли сделать. Знаете что? Я хочу есть. Нам придется прервать наше празднование, чтобы поговорить с полицией, но полностью отказываться от наших планов мы не должны. Мика, хочешь забрать покупки из машины? Уже довольно поздно, и если мы хотим поесть до полуночи, лучше бы начать готовить прямо сейчас.

Подавленные и задумчивые, мы направились на кухню. Только тогда я заметила, что рука Ловисы перевязана чистым белым бинтом.

– Ну вот, еще и ты, – вздохнула я. – Что случилось?

Она бросила быстрый взгляд на Симону.

– О, это просто небольшой порез.

Симона одарила меня примирительной улыбкой.

– Всё дело в шампанском, которое ты выставила на улицу. Мы нашли его, когда вернулись, и принесли в дом. И вот проблема – бутылка замерзла и взорвалась. Ловиса порезалась, когда мы убирали осколки. Мне кажется, вы думали, что вернетесь гораздо раньше. Дежавю, да?

Я наблюдала за тем, как Симона нарезает лук, а Ловиса моет пучок кориандра своей незабинтованной рукой.

Хлопнула входная дверь, и к нам присоединился Мика с двумя бумажными пакетами, за ним вошел Кларк с ключами от машины.

– Но я этого не делала, – сказала я. – Я не выставляла шампанское на улицу.

Ловиса пожала плечами.

– Не волнуйся, Гаэль. У тебя был напряженный день, и ты, скорее всего, просто об этом забыла. Никто тебя не винит.

Я уставилась на их спины. Они обе споро трудились, а моя оплошность была уже прощена.

– Нет, я не забыла. Ловиса, Симона, послушайте. Я не выставляла шампанское на улицу. Если бутылка стояла за пределами шале, когда вы вернулись с катания на лыжах, значит, кто-то другой поставил ее туда. Я не пытаюсь уйти от ответственности, но, клянусь вам, последнее, о чем я думала этим утром, – это как охладить шампанское. Я позавтракала, приняла душ, помогла Кларку снять лыжное снаряжение, сменила чертово спущенное колесо и отвезла нас в город. Мне бы никогда не пришло в голову ставить бутылку шампанского в снег на улице.

Между Микой, Симоной и Ловисой происходил безмолвный разговор. В конце концов Мика заговорил.

– Она была не в снегу, а на подоконнике, как и тогда.

Все замерли.

– Подожди! – сказала я. – На подоконнике какого окна?

– Кухонного, – сказала Ловиса.

Скорчив недоверчивую гримасу, я повернулась, чтобы посмотреть на Кларка.

– Что? Ты думаешь, я это сделал? Стою там с вывихнутым плечом, смотрю, как ты меняешь колесо, чтобы отвезти меня к врачу, и первая мысль, которая приходит мне в голову, – охладить шампанское?

– Нет! Это именно то, что я и имею в виду. Когда я закончила менять колесо, то посмотрела на кухонное окно, чтобы позвать тебя.

Я закрыла глаза, оживляя эту сцену у себя в голове.

– Я смотрела прямо на кухонное окно и видела твое лицо. Я подняла большой палец вверх. На подоконнике не было бутылки шампанского; я бы голову дала на отсечение.

Кларк медленно кивнул.

– Ты права.

Когда случались странные вещи – что-то нас пугало, расстраивало или напоминало о чем-то, что мы предпочли бы забыть, – именно Ловиса всегда находила слова утешения. Этим вечером она ничего не сказала. В конце концов, откашлявшись, заговорила Симона.

– Ну, в таком случае понятно, что произошло. Владелец шале, или консьерж, или менеджер пришел сюда, чтобы проверить, всё ли в порядке, и принес нам бутылку шампанского в качестве новогоднего подарка. Позвонил в дверь – никто не ответил. Мы катались на лыжах, а вы двое поехали к врачу. Он предположил, что мы скоро вернемся, и оставил шампанское на подоконнике, чтобы мы его увидели. И то, что подобное произошло двадцать лет назад, – просто неприятное совпадение.

Ее спокойный голос произвел тот же эффект, что и бренди, согревая, успокаивая и проливая яркий утренний свет на мои ночные страхи. Мы все согласились с ее рациональной версией произошедшего и принялись за нарезку, жарку, варку и намазывание. С одной рукой Кларк мало чем мог помочь, поэтому он предложил приготовить нам аперитив – это была идея, которая понравилась всем. Каждый озвучил ему свой заказ, и беседа потеплела, а из-за жары на кухонных окнах образовался конденсат. Я пошла в гостиную, чтобы накрыть обеденный стол, и встретила Мику, входящего в дом с корзиной дров. Он натянуто улыбнулся.

– Ты ведь веришь мне, да? – спросила я. – Я даже не выходила за дверь, пока мы не уехали в город. Симона права. Это было просто неприятное совпадение.

– Я верю тебе. И я уверен, что Симона права. Это просто неприятное совпадение. Которое еще неприятнее оттого, что шампанское оказалось точно такой же марки, как и взорвавшееся в 1999 году.

Кларк, сегодня

Вся эта чертова история действует мне на нервы. Надо было бросить это дерьмо еще десять лет назад, если не раньше. Что у нас на самом деле общего? Мы провели вместе три года в конце девяностых, вот и всё. Пора отпустить все это.

Конечно, шале симпатичное. Нормальные места для катания трудно найти, и у нас куча личного пространства. Но с той самой минуты, как я приехал, что-то было не так. Я не занимаюсь всякой этой аурой, шестым чувством, эзотерическими размышлениями о своем подсознании, потому что обычно туда сваливают всю ту чушь, с которой не могут справиться. Но с этим шале что-то было не так. С той самой минуты, как я прибыл, мое нутро подсказывало мне, что надо убираться отсюда как можно скорее.

Всё началось еще до того, как я туда попал. Покупка всех этих индийских ингредиентов навеяла воспоминания, о которых я предпочел бы забыть. Если они собирались каждые два года проводить 31 декабря в трауре, я в этом не участвую. Время двигаться дальше и взаимодействовать друг с другом как взрослые, которым по сорок с лишним лет, а не как скорбящие двадцатилетки. Сколько можно, скука смертная!

Когда я приехал, Гаэль сразу отчитала меня. На Симоне был фартук французской горничной. Ничего не меняется. Они приготовили фондю – именно то легкое, освежающее блюдо, которым хочется насладиться в ночь перед новогодними излишествами. Хуже всего то, что так называемый случайный музыкальный проигрыватель выбирал Аланис Мориссетт каждый третий трек. Клянусь, я не преувеличиваю. Для меня это было похоже на знак. Всё кончено. Это последний раз. Мы должны отпустить это и начать жить.

На следующее утро мое настроение было получше, и я с нетерпением ждал классного катания и выхода на альпийское солнце. Погода была прекрасная, и ты физически восстанавливался от одних только видов. Гаэль осталась в доме, а мы надели снаряжение, выбрали, что хотели, из представленного в шале сноуборда, санок и лыж для разных размеров обуви, а затем вчетвером отправились в путь по ослепительно-белому снегу. Было холодно, может, минус пять или около того, но солнечно и ясно. Я глубоко вдыхал чистый, богатый кислородом воздух и вспоминал, как сильно я люблю эту страну.

Мы попробовали пару простых трасс, чтобы разогреться и восстановить навыки. Я не катался на лыжах два года. Джен относилась к зимним видам спорта так же, как и Касс, поэтому мы с женой отдыхали на Карибах и в Марокко. Мне нравится солнце, но я всегда буду любить снег, хотя мне никогда не удавалось уговорить ни первую, ни вторую жену присоединиться ко мне.

Теперь включилась мышечная память, и чистая радость от совершенствования элементов приводила меня в больший восторг, чем любой наркотик, который я когда-либо принимал. Мы с Микой выбрали трассу с более высоким уровнем сложности. Слалом. Пара прыжков. Крутой спуск к лесу. Моя кровь кипела, и я не мог дождаться, чтобы начать.

Мы поднялись на подъемнике наверх, и я поехал первым. В этом сочетании воодушевления и концентрации, тела и разума, работающих в связке, есть что-то, что превосходит любые подобные переживания. Я знал, что когда я доеду до финиша, я буду бить кулаком воздух и отчаянно стремиться повторить все заново.

Так продолжалось до первого прыжка. Солнце было ярким, но у меня были лыжные очки, так что проблем с видимостью не было. Когда я приблизился к трамплину, свет, отразившийся откуда-то справа, на секунду ослепил меня. Я отклонил голову, сосредоточившись на прыжке, но свет снова вспыхнул, мелькая перед моим взором. На такой скорости я ничего не мог поделать и просто доверился своему телу, чтобы оно совершило прыжок само. В тот момент, когда мои лыжи оторвались от платформы, я потерял равновесие. Я плыл по воздуху в течение трех невесомых секунд, потом лыжи ударились о землю, перекосились вправо, а удар приняло на себя левое плечо.

Мика видел мое падение и съехал вниз, чтобы помочь мне. Служащая помогла нам сойти с трассы и бегло оценила мою травму. По ее словам, в тот день кататься на лыжах мне было больше нельзя, и мне срочно требовалась медицинская помощь. Мика предложил вернуться со мной, но я настоял, чтобы он продолжал. Все, что я хотел, – это принять горячий душ и облегчить боль в плече. Я не стал упоминать ослепляющий свет. У каждого упавшего лыжника есть оправдание. Оглядываясь назад, я думаю, что надо было не строить из себя альфа-самца, а сразу всё рассказать.

Вернувшись в шале и увидев, что Гаэль всё еще там, я чуть не зарыдал от облегчения. Я принял душ в тщетной надежде, что это успокоит боль. Но душ не помог, поэтому я вернулся в свою комнату, чтобы одеться. Одежда была разбросана по всем поверхностям, в воздухе витал слабый запах фондю – комната была именно такой, какой я ее оставил. За исключением висящей на стене картины. Повсюду в шале были развешаны деревянные гравюры, карандашные наброски и местные пейзажи. Стили были разными, но цвета не менялись. Всё было монохромно. Когда я приехал, я обратил внимание на картины, висящие в своей комнате, и восхитился тонкой карандашной работой, изображающей альпийские крыши. Аутентично и по-швейцарски. Мне нравилось и то, и другое.

Одной рукой я натянул чистые трусы и сумел влезть в джинсы. Когда я поднял глаза, я увидел, что карандашного рисунка на стене над кроватью нет. Вместо него – распечатка газетной статьи. На снимке видно облако дыма, клубящееся над озером.

Я сразу узнал его. Пожар в казино в Монтрё. Событие, которое вдохновило Deep Purple на песню «Дым над водой». Я схватил оставшуюся одежду и выбежал из комнаты с бешено колотящимся сердцем и пульсирующей болью в плече, отчаянно желая убраться отсюда и никогда не возвращаться.

Симона, сегодня

Иногда откровение приходит одной большой вспышкой. В других случаях множество случайных мелких деталей складываются в единое целое, которое значит больше, чем его отдельные части. Пока мы с Микой и Ловисой присматривали за едой на кухне, Гаэль и Кларк говорили с полицией. Мы ничего не слышали, потому что закрыли дверь. Тем не менее никто из нас не сказал ни слова. Ловиса ходила между плитой и духовкой, проверяя каждое блюдо. Мика поставил на кухонный стол большой деревянный поднос и тихонько собрал все столовые приборы, сервировочные блюда и тарелки. Я уверена, что где-то в сумках у Ловисы были настольные украшения, именные таблички и другие безделушки, но мы давно забыли об этой мишуре.

Я сидела за столом, рассматривала свои ногти и думала. Случайные мелкие детали. Я сосредоточилась и сконцентрировалась на том множестве вещей, которые заставляли меня чувствовать себя некомфортно. Не было смысла озвучивать свои опасения другим, по крайней мере пока. Они назовут меня королевой драмы, которая пытается привлечь к себе внимание. Я должна была обдумать это рационально.

Когда такси доставило меня сюда вчера днем, шел снег. Водитель помог мне добраться до крыльца с багажом. Я заплатила ему за проезд и добавила приличные чаевые, потому что мои сумки, естественно, были тяжелыми. Он спросил, нужно ли подождать, пока я попаду внутрь, но я ответила, что он может не беспокоиться. Вокруг дома были свежие следы – значит, кто-то уже приехал. Я постучала в дверь, наблюдая за задними фарами уезжающего такси. Когда никто не ответил, я решила, что приехавший, должно быть, отправился на разведку, и открыла маленький сейф с ключами с помощью кода, который прислала Гаэль. Конечно же, ключ был там, и я вошла.

Я проверила шале на наличие признаков жизни и не нашла ни одного. Ни чемоданов, ни записок, что спальня занята, ничего. Я выбрала понравившуюся комнату и начала распаковывать вещи. В смс я спросила у Ловисы и Гаэль, когда их ждать, но не получила ответа. Затем я отнесла две сумки с продуктами вниз на кухню. Снег на улице прекратился, а солнце садилось, так что я включила музыку и начала печь пироги с фаршем, которые любит Гаэль.

Я пыталась разобраться с плитой, когда уловила что-то боковым зрением. В отражении стеклянной дверцы духовки я увидела у окна фигуру в капюшоне. У меня невольно перехватило дыхание, и я резко обернулась. Другие называют меня королевой драмы, но я живу одна и меня нелегко напугать. За окном не было видно ничего, кроме заснеженных склонов. Я, конечно, не была настолько глупа, чтобы открыть входную дверь и проверить наличие следов, но включила наружное освещение. Если бы кто-нибудь слонялся поблизости, ему пришлось бы ходить в ярком свете. Вернувшись на кухню, я поставила духовку на 200 °C и взбила яйцо, чтобы смазать пироги. Когда через полчаса прибыли остальные, я так обрадовалась им, что забыла проверить дорожку вокруг дома.

Случайная деталь номер два. Фартук. Когда я вытащила его из ящика и завязала тесьму вокруг талии, я не обратила внимания на узор. И только когда Кларк прокомментировал, что я «всё еще обыгрываю этот образ», я посмотрела в зеркало. Наряд французской горничной с мультяшным декольте и передником с оборками. Единственное, как Кларк мог узнать, что именно я носила во время сексуальных ролевых игр, – это несдержанность Дхана. Тот факт, что в шале был передник французской горничной, я списала на совпадение.

Случайная деталь номер три. Зеркало. До прихода Кларка Ловиса приняла ванну. Она спустилась вниз, чтобы поздороваться с ним, в купальном халате. Мы не одевались к ужину, потому что всё, что ты наденешь, когда ешь фондю, будет вонять еще несколько дней. Итак, после того, как я положила в ванную свою косметичку, я зашла туда позже, чтобы почистить зубы и умыться перед сном. Я очистила лицо от макияжа и нанесла увлажняющий крем. От пара на зеркале появилась надпись. 5+.

Я нахмурилась, решив, что это одна из позитивных мантр Ловисы, вытерла ее полотенцем и продолжила наносить Crème de la Mer.

Случайная деталь номер четыре. Шампанское. Я думаю, Гаэль говорит правду. Она не ставила эту бутылку на подоконник, и Кларк тоже. Мое объяснение звучало хорошо, но я сама ему не поверила. Если бы консьерж привез бутылку шампанского и обнаружил, что нас нет, он бы открыл дверь своим ключом и поставил шампанское на кухонный стол, вероятно, с визитной карточкой. Даже полный идиот не оставит Möet et Chandon на улице в –7.

Случайная деталь номер пять. Вернувшись с катания, мы вошли через верхнюю дверь. Лыжи оставили снаружи, а снаряжение сняли на площадке. Я пошла повесить свой лыжный костюм и увидела, что крючок, на котором он висел утром, занят. Теперь здесь висел детский лыжный костюм, которого раньше не было. Я спросила Ловису и Мику – может, они видели его и перевесили перед отъездом. Они были так же озадачены, как и я.

Я не параноик, но что-то в этом шале не так, и это не сырная вонь.

Из гостиной донеслись голоса, и хлопнула входная дверь. Я вернулась в настоящее. Через кухонное окно мы увидели, как полицейская машина уезжает, ее стоп-сигналы окрасили снег в розовый цвет. Мы ждали. Кухонная дверь скользнула в сторону, и к нам присоединилась Гаэль.

– Они ничего не нашли. По их теории, мы наткнулись на оленя, задели его скользящим ударом, и он убежал в лес. Они вернули наш аварийный треугольник и сказали, чтобы мы не беспокоились. Нам стоит хорошо встретить Новый год, но просто чтобы успокоить нас, они снова проверят этот район завтра утром при дневном свете. Так что, я думаю, на этом всё.

Кларк сгорбился в дверном проеме позади нее, его правая рука сжимала левый локоть на перевязи.

– Они ушли. Поедим?

Я посмотрела в глаза Гаэль. Мне они показались тусклыми и уставшими.

– Вы верите, что это был олень? – спросила я.

Она пожала плечами.

– Нет. Но за неимением лучшего объяснения будем думать так. Давайте, надо оставить этот реально дерьмовый день позади и насладиться приличной едой. Кому красное вино?

Мы много ели, много пили и пытались, пытались и пытались вернуть немного добродушного настроя прошлой ночи. Ничего не вышло. Я ломала голову, во что бы поиграть, но ничего не придумала. Я никогда не была поклонницей игр. С этим могла бы справиться Гаэль, но она едва поддерживала разговор. В течение вечера дискомфорт Кларка становился всё очевиднее. Он елозил, пересаживался, в итоге взял у Ловисы подушку, но явно испытывал боль. Рефлексия Гаэль превратилась в вакуум, а Мика пил вино, как воду. Разговор затух, и я посмотрела на часы, чтобы понять, как долго нам еще придется заставлять себя бодрствовать. Было без десяти одиннадцать.

В тишине заговорил Мика.

– Вы верите в призраков?

Мы все уставились на него. Мистер Практик задает такой странный вопрос? Я хотела засмеяться. Но он не стал смеяться, и никто другой тоже.

– Я спрашиваю потому, что чувствую, как схожу с ума. Я знаю, что слишком много думаю об этом, и прошу вас просто выслушать. С тех пор, как мы приехали сюда, всё идет не так. Может быть, это потому, что мы все мысленно возвращаемся на двадцать лет назад. Может быть, мы в таком возрасте, когда кажется, что прошлое длиннее, чем будущее. Я не знаю. Но последние двадцать четыре часа меня напугали, и я не думаю, что я такой один.

У меня на глазах выступили слезы облегчения, и я потянулась к руке Мики.

– Я так рада, что ты это сказал. Я понимаю тебя, потому что чувствую то же самое. Я никак не могла поднять эту тему, потому что вы бы все отмахнулись, мол, типичная Симона. Что-то не так. Отвечая на твой вопрос, Мика, нет. Я не верю в призраков. Но мне кажется, что кто-то пытается нас запугать. Кто, почему и откуда он так много знает, я понятия не имею.

Гаэль, сейчас

До этого сонная, безразличная и тягостная атмосфера вдруг наэлектризовалась и сгустилась. Сон у всех как рукой сняло. Изменения были не к лучшему. Я переводила взгляд с одного лица на другое, мои подозрения перерастали в убеждение. Мне было ясно, что этих людей что-то терзает. Что бы ни испугало их, это было больше, чем просто воспоминание о трагедии двадцатилетней давности. Впервые я позволила своим расплывчатым подозрениям сформироваться в конкретную теорию.

Дом Мики, фонари Мики, длинные сильные руки Мики вытаскивают меня из ледяной воды. Ложь Мики. Еще до того, как мы поехали в Чехию, он знал, что Дхан украл его деньги. Наполненный яростью, он хотел отомстить.

Ловиса, мать-земля, отличница среди отличниц, потрясенная и напуганная плагиатом Дхана. Она предъявила ему претензии, а он рассмеялся.

Симона, любительница сенсаций. Отвечала за страховочный зажим на запястье, чтобы никто из нас не ушел под лед. Беременность Симоны, власть Симоны над Дханом.

Сосед Кларка по квартире, любовь Кларка, худощавые загорелые руки Кларка хватают меня за запястья, чтобы увести в безопасное место. Отказ Кларка говорить о событиях двадцатилетней давности.

Предупреждаю: нет гарантии, что этот список полон. Это только то, что я смогла собрать за двадцать лет. Может, фактов было больше?

Их четверо, вокруг дыры в замерзшем озере. Ловиса отправляет меня обратно в дом, свет гаснет, Дхан без подготовки пытается показать себя, как клоун, которым он всегда и был.

Я подперла щеку рукой и уставилась в огонь. Они не могли этого спланировать, но были все шансы, и, когда появилась возможность, они ею воспользовались. Возможно, они не убили его, а просто дали ему умереть.

Мика нарушил молчание.

– Возможно, пришло время быть полностью честным. Ловиса давно знает, и недавно я рассказал Гаэль. В 1998 году я одолжил Дхану тридцать тысяч евро как свою долю инвестиций в стартап. После его смерти я обнаружил, что стартап потерпел неудачу отчасти потому, что мои деньги так и не дошли по адресу. Я потерял их. Вчера вечером, когда я ложился спать, я обнаружил несколько шоколадных монет под одеялом. Тридцать серебряных шоколадных монет. Либо у Гаэль или Ловисы плохое чувство юмора, либо происходит что-то странное.

Мы все переглянулись в ожидании объяснений, но их не последовало.

Ловиса покачала головой.

– В этом нет смысла. Гаэль и Симона готовили фондю. Первый раз я поднялась на третий этаж сегодня утром, когда мы катались на лыжах. Готова поклясться: ни Гаэль, ни я не сделали бы ничего настолько неприятного.

– Пожалуйста, послушайте меня, – попросила Симона низким и серьезным голосом. – Я думала об этом, пока вы разговаривали с полицией, и я думаю, что Мика прав. Происходит что-то странное. В глубине души я доверяю всем вам и прошу вас так же доверять мне. Перед тем, как вы приехали вчера днем, я видела, как кто-то смотрел в окно. Я знаю, вы думаете, что я всё это выдумываю, но нет. Не истерика, не паранойя, не драматизм Симоны. Кто-то был там. Когда таксист нес мои сумки, на снегу были свежие следы.

Бутылка шампанского, оставленная на подоконнике, была Moët et Chandon, как и двадцать лет назад. Фартук на кухне разрисован в стиле французской горничной. Извините, что сообщаю слишком много информации, но когда мы с Дханом играли в ролевые игры, я одевалась как французская горничная. Когда мы вернулись с катания, на крючке висел детский лыжный костюм. Когда мы уезжали, его не было. – Она посмотрела на Ловису и Мику, ожидая подтверждения.

Они оба кивнули. Симона продолжила:

– Либо один из нас разыгрывает остальных, чтобы напугать, но я не подумала бы ни на одного из вас, либо у кого-то еще имеется гораздо больше информации, чем мне бы хотелось.

Я оглядела сидящих за столом. Их лица были сосредоточены. Приступы паранойи Симоны были мне знакомы, но я искренне удивилась Мике. Конечно, если только моя теория не была верна и чувство вины не настигло каждого из них. Я открыла рот, чтобы заговорить, но Кларк прервал меня.

– О’кей, признаемся по полной. Последние два дня вымотали мне все нервы. Мы с Дханом были соседями по квартире два года, но на одну ночь, и только на одну, мы стали чем-то бóльшим. В тот вечер, когда мы поехали в Монтрё на концерт Аланис Мориссетт, у нас был секс. Мы согласились, что это была ошибка и что мы никогда не будем обсуждать это снова. – Он умоляюще взглянул на меня. Я медленно моргнула, это был единственный жест, который я сумела придумать, чтобы убедить его, что их секрет в безопасности.

– Вчера ночью музыкальный плеер был запрограммирован на воспроизведение Аланис Мориссетт через каждые два трека. Я проверил это сегодня утром перед завтраком. Когда мы сегодня утром катались на лыжах, что-то светило мне в глаза. Вы знаете, как это бывает: когда катаешься на лыжах, иногда тебя ослепляет. Но здесь это было преднамеренно. Кто-то пытался дезориентировать меня, направляя свет прямо мне в глаза. Из-за этого я упал и вывихнул плечо.

Атмосфера за столом была настолько напряженной, что, когда в камине треснуло полено, мы все подпрыгнули. Ловиса рассмеялась и наполнила наши бокалы.

– Мы не можем допустить, чтобы приличное вино пропадало зря, – сказала она. – Кларк, пожалуйста, продолжай.

Кларк протянул руку и постучал своим стаканом по стакану Ловисы.

– Спасибо, мама. Когда я вернулся сюда, одна из картин в моей спальне изменилась. Карандашный набросок Альп был заменен ксерокопией газетной заметки. История «Дыма над водой», пожара в казино в Монтрё. Я не знал предыстории этой песни, пока Дхан не рассказал мне ее той ночью. У меня есть и другие вопросы. Почему у новенькой арендованной машины спустило колесо? Что за странное дерьмо случилось на дороге? Гаэль не хуже меня знает, что это был не олень. Что-то более крупное вырвалось из леса на середину заснеженной дороги, и мы в него врезались. Если честно, все это дерьмо меня бесит, и я хочу прервать визит. Я уезжаю завтра, ребята, извините.

Я не могла дотянуться до руки Кларка, поскольку он придерживал больной локоть, но я погладила его по плечу.

– Понимаю. Я отвезу тебя на вокзал, когда захочешь. И всех, кому уже хватило. Может быть, это место было не лучшей моей идеей.

Мика пристально посмотрел на Ловису.

– У троих из нас были необъяснимые переживания. Ловиса, твой эмоциональный интеллект сильнее, чем у всех нас, вместе взятых. Как ты это объяснишь? Мы сверхчувствительны из-за годовщины, или из-за удаленности от цивилизации, или из-за какого-то совпадения звезд? У нас разыгралось воображение? Кто-то подсыпал что-то в фондю?

Ловиса заправила волосы за ухо и сделала несколько глубоких вдохов.

– Почему сейчас? Если наше воображение создает необъяснимые феномены, то это наверняка должно было происходить спустя год после события, а не через двадцать лет. Кроме того, особый опыт, связанный с Дханом, был у троих из вас. У меня нет, и я не думаю, что Гаэль связала бы инцидент на дороге с потерей нашего друга двадцать лет назад.

Я не спорила с этим, хотя шампанское и спущенное колесо выглядели странно.

– Ловиса, знаешь… – начал говорить Мика.

Его прервала Симона, резко вздохнув и прижав руку ко рту. Ее глаза стали огромными, как у испуганного теленка.

– Я не думаю, что ты исключение, Ловиса. Возможно, ты просто пропустила знаки. Вчера вечером, готовясь ко сну, я увидела надпись на зеркале в ванной: 5+. Не думаю, что это было предназначено мне.

Ловиса побледнела, ее глаза сузились. Если бы я утверждала такое, она бы отказалась в это поверить. Но это была Симона. Ее золотая девочка. Она даже не могла обвинить меня, так как уже утверждала, что я готовила фондю внизу.

– Возможно, – сказала Ловиса задумчивым тоном, – здесь присутствует какое-то чувство вины. Какой-то гнев, который вы не выпустили, проявляет себя, и вы воспринимаете его как злую силу.

Этого я уже вытерпеть не могла.

– Подожди, Ловиса, – сказала я. – Я думаю, незадолго до смерти Дхана у вас было к нему довольно много претензий. Я уважаю твое мнение о том, что вы справились с этим, но, честно говоря, нахожу твой тон немного снисходительным. Симона была беременна. Мика потерял тридцать штук. Я бы сказала, что у тебя, у меня и у Кларка тоже были причины злиться.

Ловиса нахмурилась и прищурилась.

– У Симоны, Мики и у меня были претензии, да. А вы с Кларком тут при чем? Ты потеряла собутыльника? – Ее тон был язвительным и поразил меня, как удар хлыстом.

Кровь бросилась мне в голову, и я осушила свой бокал с вином. Я больше не позволю этой самозваной мамочке смотреть на меня свысока. Она почти не знала ни одного из наших секретов, и пришло время раскрыть кое-какие истины.

– Собутыльника и на бумаге – будущего мужа.

Никто не двигался. Четыре пары глаз смотрели на меня так, словно я превратилась в ведьму.

– Это был чисто практический ход, вот и всё, – продолжала я легким тоном. – Семья Дхана нашла ему жену, и он не мог им отказать. Она была из хорошей семьи, и он сам казался приличной партией. Он был образованным выходцем из среднего класса и иммигрантом во втором поколении. Если бы он отказался, то разбил бы сердце своей семьи.

Единственный способ выйти из ситуации состоял в том, чтобы заставить ее отказать ему. И один из способов сделать это – стать разведенным. Он объяснил ситуацию и спросил, могу ли я помочь. У меня нет заскоков насчет брака, поэтому я согласилась. Мы планировали устроить короткую церемонию, когда оба вернемся в Великобританию на Пасху. Но Дхан не дожил до этого.

Симона и Кларк уставились на меня, у обоих в глазах горел один и тот же вопрос. Меня пронзил заряд силы. Прошло всего двадцать лет, и теперь настала моя очередь преподнести сюрприз. Я налила еще вина, наслаждаясь моментом.

– Как я уже сказала, это был чисто практический ход, не более. Мы с Дханом очень любили друг друга, но это определенно не было связано с сексом. – Я повернулась к Симоне и Кларку. – Мы никогда не спали вместе, ни разу. На самом деле план состоял в том, чтобы подать на развод именно по этому поводу. Неконсумированный брак. Мы быстренько разводимся, репутация Дхана непоправимо подорвана, и будущая невеста больше не хочет иметь с ним ничего общего. Репутация Дхана как импульсивного вспыльчивого человека сделала бы эту бурную романтическую историю правдоподобной, и его родители в конце концов простили бы его. Два одиноких британца, не требуется никакое разрешение. Я просто оказывала услугу хорошему другу.

Симона изогнула брови.

– Услугу хорошему другу? Действительно? Почему мне так трудно в это поверить?

Мой гнев превратился в грибовидное облако, а затем свернулся холодным тугим шаром в животе.

– Может быть, потому, что у тебя никогда не было по-настоящему хорошего друга? Спроси себя, Симона, ты когда-нибудь делала что-то бескорыстное в своей жизни? Ты не можешь поверить, что кто-то сделает что-то без пользы для себя, потому что у тебя в отношениях с людьми транзакционное мышление. Может ли этот человек сделать что-то для меня? Нет? В таком случае нет оснований для дружбы. У Симоны нет друзей, только интересы.

Как я и предполагала, она отпрянула, охнув, залилась слезами и повернулась к Ловисе:

– Почему она так жестока ко мне?

Ловиса успокаивающе погладила обтянутые кашемиром плечи Симоны, что еще больше разозлило меня. Я сделала глоток вина перед еще одним залпом, но Мика заговорил первым.

– Если кто-то пытается нас напугать, худшее, что мы можем сделать, – это рассориться. Мы должны держаться вместе и противостоять этому как команда. У меня вопрос: кто этим занимается? Никто за пределами нашей группы не знает всех деталей наших отношений с Дханом. По крайней мере, я никого не могу вспомнить.

Молчание длилось до тех пор, пока я не осознала, что взгляд Кларка остановился на мне.

– Когда я пришел сюда вчера, ты была одета в толстовку и джинсы. Вечером на тебе был один из этих скандинавских джемперов. Когда ты переоделась?

Моей ярости, сосредоточенной на Симоне, понадобилось мгновение, чтобы утихнуть.

– Не знаю. Как раз перед тем, как мы поужинали. Ты был снаружи, Мика и Симона доделывали фондю, а я накрывала на стол. Я заскочила наверх на минуту, чтобы переодеться. А что?

– Верно. Я собирал дрова, а Мика был на кухне с Симоной. Наверху были только ты и Ловиса. Вы обе знали, сколько денег потерял Мика…

– Но только Гаэль знала, что Дхан украл мой перевод, – мягко сказала Ловиса. – Она единственный человек, который знает, какой эффект будет иметь пятерка с плюсом на зеркале в ванной.

Все взгляды обратились на меня. Я смотрела на них и на секунду даже усомнилась в себе. В следующий момент я осознала, что стою на ногах, указывая на них трясущимся пальцем. Мой голос был чуть громче шепота.

– Вы, сборище осуждающих, суперпривилегированных ублюдков! Конечно, вы все подозреваете меня. Я вообще никогда особо не вписывалась. Ни денег, ни связей, ни отличий. Это может шокировать вас, но именно поэтому Дхан доверял мне больше всех остальных. Он был единственным человеком, который не судил других. Правда в том, что мы с Дханом были друзьями, потому что действительно нравились друг другу. Остальных связывает не что иное, как обычное чувство вины.

Кларк закрыл глаза и покачал головой, словно пытаясь прояснить ситуацию.

– Подожди, давай еще раз. У меня целая куча вопросов.

– О, неужели?! – воскликнула я. – Ну, у меня тоже, и сегодня вечером мне нужны ответы! Вам не нужно объяснять мне почему – я разобралась с вашими мотивами. Мне непонятно как. Я хочу знать, как вы четверо вместе организовали «несчастный случай», в результате которого погиб Дхан.

Если бы огонь не продолжал потрескивать и не звучала музыка, я бы сказала, что время остановилось. Все замерли, на каждом лице было недоверие, потрясение или смущение.

Через мгновение заговорил Мика:

– Поэтому ты пыталась напугать нас, Гаэль? Чтобы спровоцировать нас на какое-то признание, потому что ты считаешь, что мы активно желали смерти Дхана? – Он покачал головой, глаза его сверкнули. – После двадцати лет и всех наших встреч каждые два года ты подозреваешь, что мы виновны в убийстве? – Он издал сдавленный смешок, откинулся на спинку кресла и, моргая, уставился в потолок.

Ловиса протянула руку, словно призывая к объяснениям, но Симона одернула ее.

– Долгие годы ты говорила мне ужасные, ранящие вещи, в том числе и сегодня вечером. Но обвинять нас в убийстве Дхана совершенно непростительно. Ты перешла черту, Гаэль, и будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

У меня закружилась голова, и я потянулась за бутылкой вина, чтобы наполнить свой бокал.

Кларк забрал бутылку и подвинул ко мне кувшин с водой.

– Две вещи. Первая. Протрезвей и перестань нести чушь. Вторая. Ты никогда не была аутсайдером, и я возмущен тем, что ты так заговорила. Не смей пользоваться этой риторикой ирландского рабочего класса. Просто не смей. Да, у Ловисы, Мики и Симоны всегда был этот флёр европейской аристократичности, но позволь кое-что тебе сказать. Вы с Дханом были еще хуже. Британский юмор, британская культура, врожденное британское чувство превосходства – вы были болезненно самодовольны. Поверь, мне знакомо чувство, когда друзья относятся ко мне покровительственно, и ты виновна в заносчивости не меньше, чем любой другой.

– Кларк! Слушай, я…

– Я еще не закончил. Ты забронировала это место, у тебя были доступ и время, которого у остальных не было. Посмотри мне в глаза, Гаэль. Ты по какой-то причине пытаешься нас напугать?

Я покачала головой.

– Нет! Клянусь, я не имею отношения ни к одной из этих странностей. Моя теория насчет событий двадцатилетней давности – это одно, но даже если бы мне нужны были ответы, я бы не стала у вас их так выпытывать. Мои эмоции сегодня взяли надо мной верх. Я… извините.

Я села, разгоряченная и растерянная. Кларк передал мне бутылку вина, и я наполнила свой бокал.

После нескольких минут молчания заговорила Ловиса:

– Моя голова говорит мне подождать до утра. Мое сердце хочет знать сейчас. Ты действительно искренне веришь, что мы ответственны за смерть Дхана? Не в смысле, что произошла серия несчастных случаев, а из злого умысла?

Я потерла лицо руками и сделала еще глоток вина.

– Я не знаю. Я могу сказать только то, что в ту ночь что-то сильно пошло не так. Но я не знаю, потому что меня там не было.

– Тебя там не было, – повторила Симона. – Ты счастливица. Мы несем ответственность, которая преследует меня каждый день. Я просыпаюсь ночами в панике, заново переживая каждый момент и пытаясь изменить прошлое. Оно никогда не меняется и никогда не изменится. Гаэль, брось свою теорию заговора. Мы не убивали Дхана. Если что-то и случилось, так это то, что он покончил с собой. – Ее голос дрогнул, и Ловиса положила руку ей на плечо.

Мы дошли до предела. Я обвинила своих друзей в убийстве, обругала их характеры и буквально рубанула мачете по узам дружбы. Возможно, мне стоит просто лечь спать.

Музыкальный плеер переключился с Somewhere Only We Know группы Keane на 1999 Принса. Мы недоверчиво уставились друг на друга, и Кларк отодвинул стул, чтобы разобраться с устройством. Он выключил его, и в тишине мы услышали три громких стука – железное кольцо стучало по дереву. Моя кожа похолодела, когда мы все повернулись, чтобы посмотреть на входную дверь.

Гаэль, сейчас

Шли секунды, и никто, казалось, не мог пошевелиться. Снова раздались три тяжелых удара по дереву, каждый из которых отдавался у меня в костях. Мы сидели впятером, замерев и уставившись на огромную дубовую дверь. Мика поднялся и кивнул Кларку, призывая присоединиться. Они стояли плечом к плечу, пока Мика включал наружное освещение, а Кларк смотрел в дверной глазок. Мы встали со своих мест, держась позади них. Кларк повернулся, качнув головой и пожав плечами. Мика отодвинул засовы и повернул ключ. Дверь со скрипом открылась, и внутрь ворвался ледяной воздух.

В нескольких шагах от крыльца, вне поля зрения дверного глазка, стояла фигура в капюшоне с мешком в руках. В отличие от Мрачного Жнеца, эта фигура была невысокой и полной, больше похожей на монаха или эвока. Он подошел ближе, наклонив голову.

Левая рука в перчатке откинула капюшон, открывая лицо, которое мы не видели двадцать лет.

Дхан.

– С Новым годом, друзья мои!

Он застенчиво улыбнулся и повторил свой трюк с бровями, а затем вытащил из кармана маленький черный комок.

– Если первым, кто переступит порог, окажется темноволосый мужчина с углем, это к удаче. Могу я войти?

Подсознательно мы все повели себя одинаково. Каждый из нас инстинктивно отшатнулся от того, чего мы не понимали. Симона и Ловиса вцепились друг в друга и попятились к лестнице. Мика попятился к камину, тряся головой и что-то бормоча. Мы с Кларком стояли у входной двери, напряженные и готовые вышвырнуть это привидение в снег.

Я была первой, кто пошевелился.

Мои глаза зафиксировались на нем; шаг за шагом я медленно приблизилась и вытянула вперед руку. Не для рукопожатия или объятий, скорее для того, чтобы просто прикоснуться, как будто проверяя, что он из плоти и крови. Я ткнула его в плечо, и он рассмеялся.

– В мое время это были бы три поцелуя. Теперь это толчок в плечо? Мне, кажется, предстоит некоторая культурная ассимиляция.

Мы все уставились на него, потеряв дар речи. Он был похож на Дхана, хотя и на двадцать лет старше, с седыми висками и белыми вкраплениями в бороде. Он и звучал как Дхан, с теми же интонациями.

Мой разум перебрал все возможные варианты, реальные и воображаемые, примерно за девяносто секунд. Галлюцинация, брат-близнец, репликант с искусственным интеллектом, розыгрыш от кого-то из команды Мики, кошмар или голограмма. Однако живое свидетельство возвращало меня в реальность при каждой попытке от нее убежать. Мы потратили двадцать лет на то, чтобы смириться с его смертью, а Дхан, оказывается, вовсе и не был мертв.

Он был прямо здесь, перед нами, одетый во что-то похожее на плащ прямиком из «Звездных войн».

Ловиса обвела всех взглядом и остановилась на новоприбывшем.

– Уже за полночь. Входи и присоединяйся к нам, незнакомец.

– Спасибо. Я принес шампанское, – сказал Дхан. – В моем новогоднем мешке лежит бутылка лучшей шипучки. И у меня есть подарки для каждого из вас. Шампанское охлажденное, потому что я с улицы, но оно определенно не замороженное.

Он ухмыльнулся нам, как какой-нибудь ведущий телевизионного шоу, и водрузил свой мешок на кофейный столик.

Происходящее словно ускользало от меня, или, может быть, ровно наоборот. Я была там, наблюдала, как Дхан достает подарки из своего мешка, и в то же время меня там будто не было. Я стояла поодаль, рассматривая пять статуй и одного оживленного персонажа, которого там быть не должно.

Голос Ловисы прервал этот момент:

– Мика, не мог бы ты достать еще один бокал?

Подобно зомби, Мика повиновался и взял еще один бокал из буфета, поставив его на стол. Дхан – Дхан! – откупорил бутылку «Кристалла». Как дикие котята, которых тянет к блюдцу с молоком, Ловиса, Кларк и Симона вышли из тени и нервно подошли ближе к столу. Выражение лица Мики было трудно прочесть, поскольку он стоял спиной к огню.

Ловиса, широко раскрыв глаза, раздала бокалы с шипучим напитком.

– Я понятия не имею, какой говорить тост, – сказала она. – Сегодня вечером должна была состояться годовщина, дань уважения другу, которого мы потеряли. Я немного сбита с толку, потому что ни с того ни с сего он нашелся.

Мы стояли, держа в руках бокалы с шампанским, ошеломленные и неспособные осмыслить происходящее.

Дхан поднял свой бокал, его плащ упал на пол.

– За две тысячи двадцатый год! За наше будущее! С Новым годом!

Мы подняли наши бокалы и пробормотали «С Новым годом» так, будто нас на это запрограммировали. Пузырьки слегка ударили в голову, и на моем лице появилась улыбка. Последние двадцать лет были сном. Дхан был жив. Дхан был здесь, ухмылялся всем нам и чокался, звеня бокалом, со мной, Ловисой, Симоной и Микой. И только когда добрался до Кларка, волшебство дало сбой.

Кларк разрушил чары, отдернув свой бокал, пролив содержимое себе на рукав, и зарычал:

– С Новым годом? Где, мать твою, ты был всё это время?

Дхан опустил голову и посмотрел на него из-под ресниц. Мой прилив радости немедленно превратился в гнев, и мне захотелось дать ему в челюсть. Двадцать лет горя и разрушенных жизней, а он строит из себя принцессу Диану?

– Я знаю, что должен вам всё объяснить. Но умоляю, прежде чем мы станем ворошить прошлое, может быть, отпразднуем тот факт, что у нас есть будущее? Давай, Кларк, не подведи!

Кларк не двигался, держа бокал с шампанским у правого плеча.

Из этого тупика помогла выйти Ловиса:

– Давай присядем. Будет много вопросов и, я надеюсь, много ответов.

Стол был накрыт на пятерых, поэтому Мика принес из кухни еще один стул и поставил его во главе стола. Ловиса королева, Дхан король, а остальные – просто придворные.

Пока мы прикладывались к бокалам и пытались сформулировать бесчисленные вопросы, которые нужно было задать, молчание затянулось. Казалось, ни у кого не было желания выступать первым. Мы старались не пялиться на Дхана, но я раз за разом украдкой бросала взгляд на это лицо, на это тело, на этого человека, по которому мы так сильно скучали.

Мой разум был в таком смятении, что я даже не могла описать эмоции, которые испытывала, и уж тем более им доверять. Снова и снова я открывала рот, чтобы начать говорить, но каждый раз сдерживала себя. Ловиса остановила свой взгляд на лице Мики, и я поняла. Бремя было на нем. Он снова был Папой.

Мика прочистил горло.

– Дхан, я хотел бы сказать, что рад тебя видеть. Возможно, когда этот вечер закончится, я смогу это сделать. Но в настоящий момент я борюсь с шоком, неверием, неопределенностью и, если честно, гневом. Перефразируя Кларка, где, черт возьми, ты был последние двадцать лет?

Дхан кивнул, вроде бы понимающе, но его всезнающая ухмылка расползлась по лицу, как улыбка акулы.

– Ты наверняка хочешь задать массу вопросов. Я бы на твоем месте так и поступил. Я собираюсь объяснить, чтó я сделал и почему, и извиниться за все ваши проблемы, с этим связанные. Я скучал по всем вам, поверьте мне. Я действительно рад видеть вас снова. И, поскольку история это долгая, каковы шансы что-нибудь съесть?

Никто не пошевелился, поэтому я принесла с кухни еще одну тарелку. Ловиса и я, как, по-видимому, единственные люди, сохранившие способность двигаться, пододвинули к нему недоеденные карри, дхал и паратхи.

Он накладывал на тарелку ложку за ложкой, восхищаясь как количеством, так и качеством приготовленной еды.

– Я смотрю, вы практиковались в приготовлении блюд индийской кухни. Как здорово, что вы устроили сегодня такой банкет со всеми этими…

Я перебила его, и мой голос был сдавленным и полным ярости.

– Мы устроили индийский банкет, чтобы помянуть твою смерть двадцать лет назад. За исключением того, что ты вовсе не мертв. Прекрасно, что ты сидишь и набиваешь живот нашей едой после того, как разрушал наши жизни всё это чертово время, но мне кажется, тебе нужно кое-что объяснить!

Дхан поднял руки и ссутулил плечи в защитном жесте.

– Ладно, справедливое замечание. Я подозревал, что некоторых из вас это может испугать. Извините, мне действительно очень жаль.

Как ни в чем не бывало, Дхан взял вилку и ухватил немного овощной кóрмы. Он повторил это несколько раз, затем одобрительно кивнул и глотнул шампанского.

– Двадцать лет. Безумно длинных. Я хотел связаться с вами спустя десять лет, но время было неподходящее. У меня в жизни творилось странное дерьмо.

– У нас тоже, – сказал Кларк. – Мы провели эти годы, скорбя о потерянном друге.

Дхан оторвал кусочек паратхи и обмакнул его в карри.

– Слушай, мне жаль, что я не мог вам ничего сказать. Но тогда это было невозможно. У меня не было другого выбора, кроме как исчезнуть.

Он прожевал свой хлеб и поочередно встретился взглядом со всеми в комнате, каждый раз при этом кивая, как будто один этот жест мог заставить нас понять, что к чему.

Моя правая нога начала напрягаться и дрожать, дергаясь то вверх, то вниз, будто хотела убежать без меня.

– И как именно ты исчез? Мы провели всю ночь, всю неделю, а Мика так и вовсе целый год в поисках тебя. Куда ты делся?

Боковым зрением я увидела, как Кларк повернулся влево, наблюдая за Симоной. Он вынул бокал с шампанским из ее крепко сжатого кулака и поставил его на стол. Затем положил руку на ее запястье и прижался своим неповрежденным плечом к ее плечу. Это был своевременный ход. Давление, нарастающее внутри этой женщины, было подобно вулканическому. Ее глаза горели чернотой, как раскаленные угли в печи.

Я посмотрела на Ловису, которая встретила мой взгляд с испугом и неуверенностью. Внимание Симоны было абсолютно и полностью сосредоточено на Дхане. Она уставилась на него, ее ноздри раздувались, как у молодой скаковой лошади, готовой рвануть с места. Напряжение в комнате нарастало, переходя в низкий гул, и я почувствовала, что у нас есть всего несколько минут, прежде чем кто-нибудь взорвется.

Дхан всё еще ел.

– Двадцать лет назад – о, это не тот момент, с которого стоит начать, если мы хотим правильно рассказать эту историю.

Удар кулака по столу заставил всех нас вздрогнуть, а стаканы и посуду – зазвенеть и качнуться. Я удивилась, увидев, что этот кулак принадлежал Мике. Он прошипел сквозь зубы:

– Дхан! Что случилось той ночью?

Дхан положил вилку и оглядел сидящих за столом, снова встретившись с каждой парой глаз в попытке изобразить искреннее сожаление.

– Я столько раз мысленно пытался объяснить это всем вам. Больше всего на свете я хочу, чтобы вы поняли, почему я сделал то, что сделал. Знайте, я испытал огромное сожаление, заставив вас через это пройти. Я понимал, что не успокоюсь, пока не встречусь с вами лично и всё вам не объясню. Вот почему я пришел сюда сегодня вечером. Новое десятилетие – это повод начать всё с чистого листа. Я скучал по вам, ребята.

Кларк и Симона, прижимаясь друг к другу, как брат и сестра над могилой, уставились на него с холодным непониманием. Мика прижал пальцы к переносице и переводил взгляд со скатерти на Дхана и обратно. Ловиса закрыла глаза и массировала виски.

Я сделала глубокий успокаивающий вдох и позволила плечам опуститься на выдохе. Потом пристально посмотрела на Дхана и повторила:

– Что случилось?

– Что случилось? Я могу дать вам это «что», тут всё просто. А вот «почему» может занять больше времени. Если вкратце: я прыгнул в озеро, нырнул под лед и поплыл к причалу. Затем вылез на берег, завернулся в теплые одеяла, отполз подальше и спрятался в прачечной. Я пробыл там пару часов, пока не обсох и не согрелся. Когда полиция наконец уехала, я надел лыжное снаряжение и пошел параллельно дороге через лес, пока не добрался до шоссе. Там я поймал попутку до Праги и после залег на дно.

Голова Мики качалась из стороны в сторону, каждое сухожилие на его шее скрипело, как ствол старого дерева.

– Это невозможно. Ты никогда не смог бы выплыть из озера. При такой-то температуре? Даже если бы тебе удалось выбраться, ты бы насмерть замерз. Было минус одиннадцать! Посмотри, с кем ты разговариваешь! Это было мое озеро!

Дхан снова пожал плечами и развел руками. Ему не нужно было говорить ни слова. Он был здесь, во плоти, перед всеми.

– Ты высокомерный засранец! – выпалил Кларк. – Ты действительно сейчас сидишь тут и похлопываешь себя по плечу за то, что инсценировал собственную смерть? Ты понятия не имеешь, как это на всех нас повлияло! Как ты смеешь входить сюда и просить прощения после того, как двадцать лет подряд приносил столько горя своим друзьям?

Пристальный взгляд Мики начал меня нервировать. Он не сводил глаз с Дхана. Напротив меня, пытаясь сдержать слезы, всхлипнула Симона. Ловиса обняла ее за плечи и притянула к себе. Я заметила, что Дхан избегал смотреть Мике в глаза. Несколько минут никто не произносил ни слова. Камин начинал гаснуть, но мне казалось немыслимым встать из-за стола. Все, что я могла, – это наблюдать, как волна за волной на меня накатывали сильные эмоции. Гнев, замешательство, сочувствие, неверие, раздражение, усталость, и так по кругу – и еще яростная обида за двадцать потраченных впустую лет.

– Но твоя семья, твои друзья… почему? – Я остановилась, не узнавая собственный голос. Сделав несколько глубоких вдохов, сглотнула, чтобы убрать комок в горле. Я не заплачу. Если Симона смогла удержаться от слез, то и я смогу.

Дхан отодвинул свою тарелку.

– Моя семья и друзья отчасти были тому причиной. Это трудно объяснить. Но я попытаюсь, по крайней мере ради вас, ребята. Послезавтра я возвращаюсь обратно в Британию. Я уже смирился с тем, что семья не сможет понять правду, поэтому я просто скажу им, что у меня была амнезия.

Голос Ловисы был мягким.

– Твои мать и отец боготворили тебя. Их сын был для них солнцем и луной. Ты разбил их сердце. Как ты мог? Как ты будешь наверстывать упущенное за эти двадцать лет?

Дхан покачал головой, выражение его лица было печальным.

– Мой отец умер шесть месяцев назад, моя мать продержалась без него всего два месяца. Все, что сейчас осталось от семьи, – это мои сестры и семейный бизнес в стадии раздела. Это одна из многих причин, по которым мне нужно было выйти из тени.

Никто из нас не произнес ни слова, обдумывая последствия только что сказанного.

Дхан обвел взглядом сидящих за столом, снова вглядываясь в каждое лицо по очереди.

– Я хочу, чтобы вы поняли: тогда, в свои двадцать с небольшим, я всё испортил. Ничто не шло так, как я хотел. Всё должно было быть не так. Мне казалось, что надо начать всё сначала и на этот раз не совершать так много ошибок. Моя жизнь стала такой… запутанной. Я не видел выхода. В конце концов я решил просто исчезнуть. Я знаю, что это было слишком радикальное решение, но оно было единственным путем к новой жизни. Озеро предоставило мне прекрасную возможность, и я воспользовался ею.

– Что ты подразумеваешь под словом «запутанной»? – голос Ловисы был ровным и нейтральным, но я слишком хорошо ее знала, чтобы не увидеть тонкую полоску льда, намекающую на айсберг под ней.

Дхан помотал головой из стороны в сторону. Уклончивый жест.

– Все чего-то хотели от меня, а я не мог им этого дать. Симона была беременна…

– Ты знал?

У Симоны отвисла челюсть.

– Я подозревал. Штука в том, что я не мог стать отцом. Я абсолютно не мог отвечать даже за себя, не говоря уже о каких-то иждивенцах. Более того, мои родители обещали меня в качестве жениха девушке из другой семьи. Всё уже было организовано.

Он бросил на меня быстрый взгляд. Я продолжала смотреть на него безо всякого выражения.

– Это была одна проблема. Другой стало то, что я задолжал Мике объяснение. Тот бизнес, что я просил тебя профинансировать, тогда уже схлопнулся, и деньги исчезли. Я просто не знал, как тебе об этом сказать. Это была полностью моя вина.

– Ты задолжал мне больше, чем объяснение, – сказал Мика. – Ты был должен мне тридцать тысяч евро. – То, как ровно он это произнес, показало, насколько крепко он держал себя в руках.

– Которых у меня не было. Но ты же справился и без них, верно? Я слежу за твоей компанией, друг мой, и она процветает. – Он улыбнулся Мике, на лице которого не дрогнул ни один мускул.

– Что касается Кларка, то тут я облажался, приятель. Я знал, что у тебя есть чувства ко мне, и я дал тебе ложную надежду. Это было нечестно. Совсем нечестно.

– Только не надо этого покровительственного тона, ты, кусок дерьма! – Глаза Кларка превратились в щелочки, а мышцы предплечий напряглись, когда он сжал кулаки.

– Никакого покровительственного тона. Я просто признаю свои ошибки.

Он повернулся к Ловисе, и я узнала этот привычный жест. Он искал союзника, надеясь привлечь на свою сторону хотя бы одного из нас. Жар моего гнева утих, перейдя в холодное наблюдение за происходящим. По прошествии двадцати лет Дхан совсем не изменился. Даже сейчас он всё еще думал, что его обаяние и попытки напомнить о нерушимости дружбы одержат верх. Всё, о чем он говорил, было лишь стремлением оправдать себя. Я встала и подбросила еще пару поленьев в огонь, как будто происходящее было совершенно нормальным. Затем я вернулась к столу, чтобы посмотреть, как Дхан пытается оправдаться в глазах Ловисы.

– Да? – отозвалась Ловиса. – Давай, я заинтригована. Каким образом копирование моей работы «запутало» тебя? Возможно, на тебя оказывал давление тот факт, что раз ты украл настолько отличную работу, то теперь и дальше учиться придется так же хорошо? Как, должно быть, ужасно тяжело это было!

Она сказала это с болью, словно шла по битому стеклу.

– Ловиса, ты же знаешь, что всё было не так. Я действительно скопировал твой перевод, признал это и извинился, верно? Я был в отчаянном положении, мне была нужна поддержка. Когда мы были в Праге, я сказал тебе, что смотрю на это как на заимствование, а не воровство. У тебя было более чем достаточно сданных зачетов и высоких оценок, так что ты вполне могла себе позволить менее плодотворный семестр. Я заходил на сайт университета в день выпуска. Ты с отличием сдала все свои экзамены. В конце концов, никто не пострадал.

Всеобщее внимание было приковано к сидящей на противоположном конце стола Ловисе и ее реакции, поэтому никто не заметил моего движения. Честно говоря, я сама застала себя врасплох. Первое, что я увидела, – вскочивший на ноги, отшатнувшийся назад и вытирающий шампанское с глаз Дхан и я, держащая в правой руке пустой бокал.

– Никто не пострадал? Никто не пострадал!

Мой голос был хриплым, как будто я кричала.

– Ты эгоистичный ублюдок!

Я схватила бокал Дхана и также выплеснула всё содержимое ему в лицо.

Он отскочил в сторону, и шампанское пролетело мимо, вылившись на ковер.

– Гаэль, прекрати! Позволь мне всё объяснить!

– Нет! Я больше не собираюсь это слушать. Ты врываешься сюда со своими объяснениями и оправданиями, ни на секунду не задумываясь о том, что мы пережили. А последние несколько дней? С этими твоими дерьмовыми розыгрышами, намекающими, что ты вернулся. Ты идиот! Ты тупой, безрассудный имбецил! После двадцати лет скорби ты появляешься, чтобы напугать нас, причинить нам боль и разрушить те редкие моменты мира и спокойствия, которыми мы можем наслаждаться вместе. Так бы и убила тебя! Прямо сейчас, голыми руками, убила бы!

К этому времени все были на ногах. Наэлектризованная ярость, исходившая от меня, напугала каждого, но только Кларк был достаточно храбр, чтобы успокаивающе положить руку мне на плечо.

Не сводя с меня глаз, Дхан отошел в сторону и взял салфетку, чтобы вытереть лицо.

– Ладно, возможно, некоторые мои идеи оказались не лучшими. Я не хотел никого ранить. Все эти штуки с машиной – спущенная шина и снежок-монстр – были задуманы, чтобы проверить ваши водительские навыки. Это было не вовремя. Извини за плечо, Кларк.

Ловиса подняла свою забинтованную руку.

– Что случилось? И при чем тут я? – спросил Дхан с оттенком воинственности.

– Собирала стекло от разбитой бутылки Moët et Chandon.

– О, черт! Этого не должно было случиться. Слушайте, я просто хотел немного пошутить, напомнить вам о том, как мы смеялись, чтобы, когда я появлюсь на пороге, это не было таким шоком. Виноват.

Лицо Симоны было белым как мел.

– Немного пошутить? Ты повесил детский лыжный костюм на крючок после того, как я сделала аборт, избавившись от нашего ребенка. Кто в здравом уме мог бы усмотреть в этом что-то смешное?

Кларк и Мика смотрели на Дхана с таким отвращением, что я бы на его месте сбежала прочь, чтобы никогда не возвращаться.

– Нет! Боже, Симона, это было не для тебя! Всё, что я подстроил для тебя, – это фартук французской горничной. Лыжный костюм был шуткой для Ловисы. Когда мы катались на лыжах в Женеве, она всегда говорила мне, что я мог бы ходить на детские горки вместе с другими малышами. Я повесил там этот маленький костюмчик, будто вернулся с детских горок. Неужто я способен на что-то настолько грубое? Мне так жаль, я и подумать не мог, что ты воспримешь это как намек на…

– Мертвого ребенка. – На лице Симоны было примерно столько же эмоций, сколько у гремучей змеи.

Мы все стояли, тяжело дыша, как после быстрого бега. Негодование, подпитываемое сочетанием шока и алкоголя, наполняло атмосферу ядом.

Заговорил Мика, вечно единственный взрослый среди нас.

– Уже поздно, или, возможно, стоило бы сказать «рано». Мы все много выпили и еще больше съели. Я предлагаю прекратить сейчас этот разговор и немного поспать. Я думаю, после хорошего отдыха мы все будем гораздо лучше готовы к тому, чтобы воспринять произошедшее. Давайте оставим стол как есть и утром всё уберем. Дхан, где ты остановился? Я полагаю, где-то поблизости?

Тот всё еще вытирал шампанское с волос и короткой бороды.

– Я арендовал минивэн, чтобы было на чем ездить. Сегодня вечером я припарковал его дальше по дороге, в лесу, и пошел сюда пешком. Но, если честно, по ночам там довольно холодно. Никто не возразит, если я завалюсь на диван? Или если бы нашлась свободная комната…

Не говоря ни слова, Симона отодвинула свой стул с такой силой, что он опрокинулся, и, зашагав прочь от стола, поднялась по лестнице. Ловиса последовала за ней, бросив на меня быстрый взгляд.

Кларк встретился взглядом с Микой, на его лице был бунт.

– Я думаю, нам следует вышвырнуть этого лживого ублюдка на мороз, но я оставляю решение за тобой. Но только, Мика, если он останется, то останется на диване. Я не хочу, чтобы он был с нами наверху. Во всяком случае сейчас. Увидимся утром.

Как только Кларк ушел, Мика проверил входную дверь и установил защитный экран перед камином. Я нашла пару пледов, чтобы Дхану было чем укрыться. Острые запахи, оставшиеся от нашего банкета, наполняли комнату, поэтому я начала убирать со стола.

Дхан махнул мне рукой, словно прислуге.

– Оставь это, дружок. Я сам разберусь. Спасибо, что позволили мне остаться. Надеюсь, утром им будет легче понять, почему я сделал то, что сделал. Спокойной ночи, Мика, спокойной ночи, Гаэль.

Я коротко кивнула и начала подниматься по лестнице. Мика шел за мной. Добравшись до второго этажа, я увидела, что дверь в комнату Симоны открыта и там темно. Комната Ловисы была заперта, и из-под двери виднелась полоска света. Мика повернулся ко мне и наклонился, прижавшись своим лбом к моему.

– Спокойной ночи, Гаэль.

– Спокойной, Мика.

В ванной я умылась, почистив зубы, и на цыпочках прокралась мимо комнаты Ловисы. Никаких драм и дискуссий до утра, я вымоталась до предела. Меня остановил хлопок снизу. Я спустилась на половину лестничного пролета, чтобы заглянуть в гостиную.

Дхан сидел за обеденным столом, наливая себе бокал шампанского из новой бутылки, взятой из нашего холодильника. Он придвинул остатки еды поближе и, пока я наблюдала за ним из темноты, начал есть.

Двигаясь, как призрак, я поднялась обратно и постучала в дверь Ловисы.

Гаэль, сегодня

Мы втроем просидели в комнате Ловисы больше часа, утешая друг друга, плача и перешептываясь. В конце концов мы с Симоной решили сполоснуть наши опухшие лица и пойти отдыхать в собственных кроватях. Мы договорились запереть двери. Я лежала на кровати полностью одетая, говоря себе, что сейчас встану, разденусь и отключу свой разум. Но нет. Вместо этого я смотрела на падающие за окном снежинки, снова и снова проигрывая сцены предыдущих двадцати лет. Бесконечные допросы в полицейском участке, ужасная поминальная служба, тот обед, который мы разделили с опустошенной горем семьей Дхана, десять разных встреч Нового года, посвященных человеку, который не умер. Горе, вина, потери, десятилетия душевной боли – и всё зря.

Дом скрипел и булькал, и каждый стон дерева действовал на меня, как электрический разряд. Глаза у меня чесались и болели, но я просто не могла оторвать голову от подушки. Я задремала, мне снились странные полусны, в которых ветер унес мой пляжный мяч в море. Когда я побежала за ним, из волн поднялась гладкая серая фигура, поймала мяч и утащила его под воду. Это был тюлень, но еще и Дхан. Во сне я надрывно заплакала горячими детскими слезами.

Меня разбудил звук. На этот раз это были не потрескивания и не движения старого деревянного здания. Кто-то стоял за моей дверью. Стук повторился, сопровождаемый слабым шепотом.

– Гаэль? Гаэль, ты не спишь?

Я села и уставилась на дверь. И снова услышала голос:

– Гаэль, это Кларк. Мне нужна твоя помощь.

Я вскочила и отперла дверь. Там стоял Кларк, полностью одетый, если не считать отсутствующей повязки. Оглянувшись через плечо, он проскользнул в комнату, запер дверь и прислонился к ней спиной.

– Извини, что разбудил тебя. – Он заметил, что я одета. – Ты тоже не ложилась спать?

Я протерла глаза.

– Не совсем. Немного задремала, но мне приснилось что-то очень странное. Что случилось?

– Дай мне обезболивающее, пожалуйста. Алкоголь выветрился, плечо ужасно болит. У тебя еще есть те таблетки, которые ты мне давала?

– Они не мои, а Ловисы. Зайди в ту ванную через лестничную площадку, на шкафчике есть аптечка. Их там полно. – Я села обратно на кровать, положив руки на колени. Вместо того чтобы пойти искать таблетки, Кларк сел рядом со мной, обняв меня правой рукой за плечи и притянув к своей груди. Я прислонилась головой к его подбородку и вдохнула его запах. Где бы мы ни были – на острове, в городе, в горах или на пляже, – Кларк пах сосновым лесом. Мы просидели так несколько минут, черпая утешение друг в друге. Эти объятия усыпляли.

– Слушай, – прошептал он. – Никто из нас не справится с этим шоу уродов, если мы проведем всю ночь без сна. Я собираюсь выпить таблеток, а тебе стоит глотнуть вот этого. Что-то вроде какао с перчинкой.

Он вытащил из кармана миниатюрную бутылочку. Ирландский ликер «Бейлис». Я рассмеялась и покачала головой.

– Ты знаешь меня, Кларк, я никогда не интересовалась сладким.

– Да плевать на вкус. Выпей его залпом и хорошенько отдохни. Поверь, это именно то, что тебе нужно. – Он открутил крышку и протянул мне бутылочку.

Я поднесла ее к носу, и соблазнительный намек на нежную ласку виски пересилил мое сопротивление. Я выпила всё в три глотка. Кларк забрал пустую бутылочку, осторожно уложил меня обратно на кровать и укрыл.

Его губы, сухие и мягкие, коснулись моего лба с легким нажимом.

– Спи спокойно, сладкая. Завтра нас ждет новое десятилетие.

Я почувствовала, что он встал с кровати. Дверь закрылась.

Когда я проснулась, вспотевшая, с головной болью, пересохшим, как пустыня, ртом и зудящими глазами, первоочередным моим желанием было добраться до туалета. На улице еще не совсем рассвело. У неба был голубоватый оттенок, но я была не в настроении любоваться восходом. Всё мое внимание было сосредоточено на телесных потребностях. Я откинула одеяло и сморщилась, преодолевая головокружение. Я опустила ноги на пол и, опираясь на тумбочку, смогла встать и включить свет. Глаза зажмурились от яркого света. Чтоб меня, сколько я выпила? Насколько я помнила, очень мало. Бóльшую часть я вылила на Дхана.

Дхан.

Воспоминание о прошлой ночи обрушилось на меня, как ведро холодной воды в лицо. Я стояла, желая, чтобы голова прояснилась, пока мочевой пузырь не стал меня подгонять. Я дернула ручку двери, но она не поддавалась. Ну конечно, мы все заперлись, когда ложились спать. Я моргнула. Ключа не было. Я оглядела комнату, думая, куда я могла положить ключ. Ситуация с мочевым пузырем стала критической. Я дергала дверную ручку, пинала дверь, звала Ловису или Симону на помощь, но ответа не было. Меня охватила паника, и я стала искать в комнате какую-нибудь посудину, в которую можно было бы пописать. Мое внимание привлекла пластиковая мусорная корзина. Я вытащила пакет и присела на корточки над мусорным ведром. О, благословенное освобождение! По мере того как паника утихала, недоумение во мне росло. Почему дверь спальни заперта? Где ключ? Где все остальные? Сколько времени?

Я вытерлась и поставила мусорное ведро в угол, накрыв его футболкой, затем обыскала всю комнату в поисках ключа. Пьяная и на эмоциях, я, должно быть, заперла дверь и на всякий случай вынула ключ из замка. Под подушкой? На туалетном столике? На подоконнике стояла недопитая бутылка с водой, которую я схватила и опустошила, благодарная себе за то, что оставила ее там. Прикосновение бутылки к губам вызвало воспоминание.

Здесь был Кларк. Среди ночи пришел Кларк и дал мне маленькую бутылочку «Бейлиса». Неудивительно, что у меня в голове такой туман. Я никогда не пила виски ни в каком виде. Но если Кларк был в моей комнате, почему она теперь заперта? Я сидела на кровати, пытаясь осмыслить происходящее. Затем я отдернула шторы и уставилась на безликий серый пейзаж, не видя ничего, кроме бесконечно падающего снега. Присев у двери, я прищурилась и заглянула в замочную скважину. Ни света, ни лестничной площадки в поле зрения, ничего. Что приводит к выводу, что в замочную скважину вставлен ключ. Снаружи.

Я села на пол, скрестив ноги и пытаясь понять, почему я заперта в своей комнате. Прижав ухо к двери, я прислушалась, нет ли за ней каких-либо признаков жизни. Ничего. Любой ребенок, выросший с коварными братьями и сестрами, знает один трюк, который можно провернуть с запертой дверью. Зазора между полом и дверью было достаточно, чтобы в него пролезла сигара. Несколько секунд я рылась в своих вещах и нашла распечатку договора проживания в шале. Я просунула ее под дверь, чтобы она лежала прямо под дверной ручкой и замочной скважиной, затем взяла свою косметичку и достала пинцет. Сев как можно ближе к двери, я вставила пинцет в замочную скважину и защипнула кончик ключа. Я повернула его вправо, влево, вправо еще немного, и когда механизм встал на место, а пинцет зажал обе стороны ключа, толкнула его от себя. Ключ сдвинулся, как я и надеялась, но большая деревянная дверь оказалась шире, чем мой коротенький пинцет. Я проталкивала и проталкивала его до упора, но ключ так и остался в замке.

Дыши. Я сделала три глубоких вдоха, чтобы успокоиться, и представила себе замок. Ключ, вероятно, был в нем менее чем на треть. В правильном положении и с помощью правильного инструмента я могла бы сдвинуть его так, чтобы он упал на бумагу и я смогла вытащить его из-под двери. Пинцет слишком короткий. В этой комнате или в моем багаже должно быть что-то, что можно использовать, чтобы вытащить ключ. Я закрыла глаза, сосредоточилась именно на том, что мне нужно, и доверилась подсознанию, чтобы оно дало мне ответ. У меня в голове возникли непрошеные брови Дхана. Я открыла глаза. Брови. Я вернулась к своей косметичке и нашла кисточку для бровей. Длинная, тонкая, с расческой и щеточкой на конце, она идеально подходила для бровей и ресниц, а теперь еще и для замочных скважин.

Двадцать секунд спустя ключ выскользнул из замка и ударился о бумагу на полу. С детским чувством триумфа я осторожно втащила его через щель под дверью в комнату. Попался! Отперев дверь, я вышла на лестничную площадку. Все остальные двери на этаже были открыты, и с того места, где я стояла, было видно, что все комнаты пусты. Я отнесла свой импровизированный горшок в ванную и вылила в унитаз. Во время мытья мусорного ведра желание помыться и самой стало непреодолимым. Я сняла одежду, в которой проспала всю ночь, и прыгнула в душ, убедившись, что дверь в ванную заперта.

Умытая, одетая и чувствующая себя намного лучше, чем сразу после пробуждения, я осторожно спустилась вниз. Часы показывали 06:45, и дом был пуст. На диване лежал сверток постельного белья, но не было никаких следов нашего нежданного гостя. Все тарелки и сервировочные блюда со вчерашнего вечера всё еще стояли на столе и пахли карри. Я начала убираться, потому что от этого запаха меня тошнило. Запустив посудомоечную машину и вымыв все кастрюли, я поднялась на верхний этаж, чтобы посмотреть, спят ли еще парни. Комнаты Кларка и Мики были пусты, как и их ванная. Четвертая дверь на этом этаже была закрыта. Может, Дхану стало неудобно на диване и он пришел спать сюда? Я постучала в дверь. Ответа не было. С некоторым волнением я повернула ручку и открыла ее. Внутри была аккуратно заправленная кровать, на которой никто не спал. Я закрыла дверь и проверила вешалку у задней двери. Все их лыжные костюмы были на месте, включая детский, о котором Симона говорила прошлой ночью. Так куда же они пропали и почему заперли меня в комнате?

Мой живот издал долгий скулящий звук, как зевающая кошка. Я спустилась на кухню и сделала себе кофе и французские тосты. Еда прояснила голову и успокоила желудок. Последний штрих – подышать свежим воздухом. Я посмотрела на снег за окном. Не тот ясный солнечный день, на который я могла надеяться, и с такими низкими тучами видимость так себе. Но я не пойду далеко. Возможно, это будет просто короткая прогулка вниз по дороге и обратно.

Возвращаясь в комнату за джемпером и толстыми носками, я увидела в окно приближающихся по лыжне людей. Один из них вез за собой санки. Когда они подошли ближе, я узнала Мику. Его всегда выдавал рост. Я взбежала по лестнице, чтобы встретить их, в тот момент, когда они подошли к задней двери.

Симона открывала дверь и резко остановилась, когда увидела, как я преодолеваю последние несколько ступеней. Я не слышала, чтó она сказала остальным, но все они в шоке уставились на меня. Ловиса вошла первой.

– Доброе утро, Гаэль, с Новым годом! – Она протянула руки для объятий, и я прижалась своими горячими щеками к ее ледяному лицу. – Как спалось?

– И тебя с Новым годом! Где вы были?

Остальные трое ввалились в комнату, стряхнув снег с ботинок. Саней видно не было. Мы поздравили друг друга с Новым годом, и я по очереди обняла каждого из них. Пока они расстегивали и расшнуровывали всю свою амуницию, мне не терпелось задать свои вопросы.

– Ну? Где вы были? Когда я проснулась, дверь моей спальни была заперта снаружи. Кто из вас это сделал и зачем? И куда делся Дхан?

Ловиса, поморщившись, стянула перчатку, и я увидела, что повязка под ней окровавлена. Симона помогала Кларку снимать куртку.

Мика покачал головой, но отвел взгляд.

– Мы не знаем, где он. Мы, собственно, искали его. Когда мы пришли утром, его уже не было.

– Что? Когда? – спросила я, пытаясь встретиться взглядом хоть с кем-нибудь из них.

– Гаэль, это я ошибся, – сказал Кларк. – Я запер дверь твоей спальни, уходя прошлой ночью, потому что ты крепко спала. Я хотел просунуть ключ под дверь, но отвлекся. Прости, я идиот. – Он снова надел повязку.

Что-то было не так. Лицо Кларка было бледным и бескровным, а губы – серо-голубого венозного цвета. Атмосфера была напряженной, словно всё недосказанное нависло над нами тяжелой пеленой.

Ловиса коснулась моей руки.

– Ты не могла бы помочь мне сменить повязку, Гаэль? Может, надо было наложить специальные пластыри – разрез довольно глубокий. Давай спустимся в ванную, а потом сварим кофе. Нам нужно согреться и поговорить о том, что произошло прошлой ночью.

Она провела меня вниз, прямо в нашу ванную, сев на сиденье унитаза. Я присела перед ней. Ловиса не проронила ни звука, пока я разматывала окровавленную повязку, промывала рану на ладони, накладывала антисептический крем и сооружала новую повязку.

– Что ты делала, Ловиса?

Наши взгляды встретились, и она слабо улыбнулась мне.

– Да ничего. Потом попробуем еще раз. Спасибо тебе. Теперь, если мой организм не получит немного кофеина в течение следующих пяти минут, я могу уснуть в ванне.

Мы спустились в гостиную, где Мика и Симона уже убирались.

– О, вы просто ангелы! – воскликнула Ловиса.

– Ну нет. Бóльшую часть уже сделала Гаэль: убрала со стола и сложила всё в посудомоечную машину. Это она ангел, – улыбнулась Симона.

– Без проблем. Запах вчерашней еды с утра был довольно тошнотворным.

– Что ж, в любом случае спасибо. Не нужно было оставлять уборку тебе. Какой кофе кто хочет? Мне нужен тройной эспрессо.

– Мне латте, – защебетала Симона тонким голосом, необычным даже для нее. – Сейчас я закончу. Вы же знаете, как я ненавижу оставлять беспорядок. – Она понесла грязные скатерти в маленькую подсобку рядом с сауной. Я не могла понять зачем. Она точно так же могла бы оставить их рядом с остальным грязным постельным бельем. Но я не стала спорить. С Симоной это обычно бесполезно.

– Мика? Тебе тоже латте? – спросила Ловиса неуверенным голосом.

– Конечно. Может, закроете двери на кухне? Я собираюсь пройтись здесь пылесосом. После банкета тут настоящий хаос.

Я закрыла дверь и повернулась к Ловисе, сложив руки на груди.

– Так, ладно, что происходит? Все ведут себя очень странно. Почему вы встали так рано? Где вы были? Где, черт возьми, Дхан? Не говори со мной как с ребенком, Ловиса! Я чертов журналист, и все инстинкты говорят мне, что здесь что-то не складывается. Что случилось?

Ловиса переключила всё внимание на кастрюлю с молоком и наполнила резервуар кофеварки водой.

– Да, всё очень странно. Проблема в том, что вряд ли кто-то точно знает, что произошло. Давай подождем, пока мы не сядем и не соберем воедино факты, поделившись тем, что знает каждый, хорошо? Почему бы тебе пока не нарезать хлеб и не достать из холодильника немного сыра и ветчины? Думаю, все голодны. Жаль, что такая погода. Я планировала для всех долгую прогулку вдоль соседней горы. Ужасно раздражает, когда видишь не дальше трех метров перед собой.

Я всегда узнавала попытки Ловисы отвлечь внимание. Так что я заткнулась, нарезала хлеб, разложила на столе наш обычный завтрак – сыр, ветчину, джем плюс арахисовое масло для Кларка и соленую бутербродную пасту для меня – и стала ждать, пока остальные присоединятся к нам.

Дверь открылась, и вошла Симона с жизнерадостной улыбкой на лице. Слишком жизнерадостной.

– Ну вот, гостиную привели в нормальное состояние. Ммм, еда выглядит отлично! А есть апельсиновый сок?

Я налила стакан ей и себе. Мика присоединился к нам и молча сел за стол, положив голову на руки. Ловиса протянула ему кофе, и он взял его. На его лице дергались и пульсировали желваки, но он не сводил глаз со стола, явно зачарованный банкой с малиновым вареньем. К тому времени, когда Ловиса обслужила всех нас, в комнату вошел Кларк с утомленным взглядом.

– Господи! И я-то думал, что у меня высокий болевой порог! Я только что выпил еще две таблетки и позаимствовал четыре на дорогу домой. Я верну их, Ловиса, обещаю.

– Не говори глупостей. Я могу купить их по себестоимости. Бери столько, сколько нужно. Может быть, нам стоит сейчас позавтракать и поговорить о прошлой ночи. – Ее глаза метнулись к Мике, но он покачал головой. – Кларк, ты говорил, что не мог уснуть?

– Да. – Кларк свободной рукой намазал арахисовое масло и малиновый джем на кусок хлеба. – Вчера утром Гаэль дала мне несколько таблеток, поэтому, когда около четырех утра алкоголь перестал действовать, я постучал к ней в дверь и попросил еще. Так было?

– Да, и я сказала тебе, что таблетки у Ловисы и ты можешь найти их в ванной. Потом ты дал мне немного «Бейлиса», чтобы я заснула. – Мне пришла в голову мысль. – Где ты его взял? Всегда носишь с собой миниатюрные бутылочки с алкоголем, чтобы утешить попавших в беду девиц?

Никто не улыбнулся.

– Не знаю. Иногда я нахожу в чемодане совершенно случайные вещи. Подумал, что предложу его тебе в обмен на болеутоляющее. Я уложил тебя в постель и не забыл запереть твою дверь. Я планировал подсунуть ключ под дверь, чтобы ты могла выбраться, когда проснешься. Но, запирая дверь, я услышал шум внизу.

Мика дернулся, как будто его ударили электрошокером.

– Да! Шум. Кларк пришел разбудить меня, хотя я не спал. Ни один из нас не хотел спускаться вниз один, поэтому мы вместе отправились на разведку. Входная дверь была широко открыта, и на диване никого не было. Его пальто, сумка – всё пропало. Мы вышли на улицу, чтобы осмотреться, но в такую погоду ничего не увидели. Поэтому мы зашли внутрь, чтобы надеть теплую одежду и найти фонарик.

Я изучила выражение лица Мики. Он выглядел разбитым, затравленным. Я потянулась через стол, чтобы взять его за руку, и он вздрогнул.

– Прости, я немного нервничаю. Низкий уровень сахара в крови. Мне нужно что-нибудь съесть. Симона, ты не передашь мне немного сыра?

Симона так и сделала; Мика положил ломтик на кусок хлеба и сел, уставившись на него.

– Я тоже не могла уснуть, – сказала Симона. – Включила прикроватную лампу и попыталась записать свои чувства в дневник. Мика и Кларк увидели свет, постучались и сказали, что собираются искать Дхана. Я встала, чтобы присоединиться к ним, и Ловиса услышала наш шепот.

Это был самый нелепый и плохо отрепетированный сценарий, который я когда-либо слышала.

– Ешь, Мика, – увещевала Ловиса. – Нам всем нужно поесть. Да, мы вчетвером не спали и беспокоились, что Дхан ушел в снегопад. Мы хорошенько оделись и отправились на его поиски. Мы пошли по дороге туда, где, по его словам, припаркован его минивэн, и ничего не нашли. По лыжне мы возвращались на случай, если он пошел там. Но он исчез. Просто исчез. Всю ночь шел снег, так что ни следов его машины, ни его следов – никак не узнать, куда он делся.

Я выпустила воздух углом рта.

– Нужно было разбудить меня, я бы пошла с тобой. Ну хорошо. Думаю. Дхан почувствовал, что ему были не так рады, как он ожидал, и ушел посреди ночи. Мы можем съездить в деревню. Вероятно, он остановился там, чтобы перекусить. Он не мог уехать слишком далеко. Найдете машину – найдете Дхана. Куда еще он мог поехать?

Кларк размешал кофе, Симона допила свой сок, а Ловиса намазала маслом кусок хлеба. Мика сидел неподвижно, как гранитная глыба.

– Что? – спросила я. – Что с вами всеми?

Ловиса потерла виски.

– Вероятно, одно и то же. Эмоциональная перегрузка, спали мало или не спали вовсе. Пытаемся справиться с шоком прошлой ночи. Не знаю, как у вас, но у меня за один вечер изменились все мои убеждения.

Мика взял свой бутерброд с сыром и откусил огромный кусок. Мы подождали, пока он дожует и будет готов говорить.

– Гаэль права. Нам нужно проехаться по дороге и посмотреть, не получится ли найти машину Дхана. Мы с Кларком сделаем это сразу после завтрака. Нужно найти этот минивэн.

– Нужно найти этого человека, – сказала я, открывая банку с пастой. – Это похоже на какой-то странный сон.

Все кивнули, глядя в стол. Мы ели в тишине, атмосфера гудела от невысказанных мыслей. В конце концов я вспомнила, что у меня был вопрос.

– Зачем вы взяли сани?

Симона посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Прости? Что ты имеешь в виду?

У меня было странное ощущение, что все затаили дыхание.

– Я видела, как вы возвращаетесь. Я была в своей комнате, собиралась выйти на прогулку, а вы все шли вдоль лыжной трассы. Все вчетвером в зимних куртках, Мика тащил санки. Если вы пошли искать Дхана, зачем взяли сани?

– О, это была идея Ловисы, – сказала Симона своим обычным быстрым, хрипловатым голосом. – Она предположила, что, если Дхан упал где-то среди этого снега или поранился, нам понадобится как-то донести его. Я что-то не наелась. Кому-нибудь ещё сварить яйцо?

– Хорошая идея, – сказала Ловиса. – Мне, пожалуйста.

– Я не буду, спасибо, – сказал Кларк, вставая. – Мика, мы же поедем искать машину Дхана? Тогда, может быть, ты довезешь меня до города, чтобы я сел на поезд? Извините, ребята, но, как я сказал прошлой ночью, я прерву эту поездку, вернусь домой и обращусь за медицинской помощью.

– Конечно. Я понимаю. – Мика встал и допил кофе. К моему изумлению, ни Симона, ни Ловиса не стали спорить.

– Кларк! – сказала я. – Ты не можешь нас сейчас оставить. Наверняка ты хочешь поговорить с Дханом так же, как и все мы. Я понимаю, что у тебя болит рука, но нам нужно разобраться с этим вместе. Пожалуйста, не уезжай.

Он ответил с нежной улыбкой.

– Простите, но я уезжаю. Давай я лучше приеду к тебе в Брюссель на «Евростаре», когда мне станет лучше. Никогда не был в Брюсселе.

– Ты можешь приехать в Брюссель, когда захочешь, но я правда не понимаю, почему ты покидаешь нас сейчас. Нам нужно столько обсудить, о многом спросить Дхана. Я хочу получить ответы. Ты нет?

Кларк покачал головой из стороны в сторону, и не соглашаясь, и не отрицая. Этот жест напомнил мне о Дхане и вызвал странную бурю эмоций, которую я не могла контролировать. Я сдалась.

– Хорошо, если тебе нужно уехать, я поеду тебя провожать.

– Нет! – Мика и Кларк сказали это одновременно. Глаза Мики впились в Ловису, и он выглядел так, словно вот-вот расплачется.

– Почему нет? – спросила я.

Ловиса наклонилась ко мне.

– Гаэль, я бы предпочла, чтобы ты осталась здесь. Прошлой ночью разговор с тобой и Симоной прояснил мне голову. Но сегодня я чувствую, что вернулась к исходной точке. Давай Мика и Кларк съездят поискать машину Дхана, а мы втроем останемся здесь и откровенно поговорим. Не знаю, как у вас, а у меня внутри целый котел противоречивых эмоций, и мне не помешала бы помощь, чтобы разобраться с ними.

Вода, которую Симона налила, чтобы сварить яйца, бешено кипела, брызгая на плиту. Шум привлек мое внимание, и я увидела, что она просто стоит там с яйцами в обеих руках и смотрит на меня.

– Да что с вами всеми сегодня такое? – спросила я.

Кларк обошел стол и протянул мне правую руку. Я встала, чтобы обнять его.

– Мы все напуганы. Каждый из нас должен справиться с этим по-своему. Увидимся в Брюсселе, да? Люблю тебя, сладкая.

Я вздохнула, чувствуя себя неловко. Меня смущало, что все, казалось, относились ко мне как к ребенку. Кларк попрощался с каждым, и мы последовали за ним в гостиную, где я с удивлением увидела, что его чемодан уже собран и стоит у входной двери. Мы втроем смотрели с крыльца, как они уезжают, правая рука Кларка махала из пассажирского окна. Его отъезд казался жестоким и внезапным, и я чувствовала, как из глаз текут слезы. Нам нужно было оставаться вместе. Наша стабильность зависела от всех пятерых. Симона взяла меня за локоть и повела в дом.

В этот момент я перестала задавать вопросы.

Кларк, два года спустя

Я так и не добрался до Брюсселя. Мы с Гаэль обсуждали это пару раз, но оба знали, что этого никогда не произойдет. У меня не было никакого желания снова видеть кого-то из них. В чем смысл? Я слежу за остальными через социальные сети или читаю новости, но личных встреч избегал даже до коронавирусного локдауна. Я не планирую участвовать в следующих встречах. Никогда. Хотя не то чтобы кто-то предлагал встретиться в этот раз.

Когда мы переехали, я сменил адрес электронной почты и ничего им не сказал. И самое удобное, что мне не нужно объясняться. Как молодой отец, естественно, я хочу быть со своей женой и маленькой дочерью. Теперь я другой человек, находящийся в постоянном восхищении перед этим крошечным человечком, которого мы создали. Я хочу, чтобы для нее всё было идеально, а это значит, что нужно оставить позади тот мир, который был раньше.

Это было наше первое Рождество за пределами Европы, и оно было странным, но в хорошем смысле. Хоть переезд оттуда спустя четверть века и вызывал у меня смешанные чувства, мои приоритеты изменились. Джен снова беременна. Мы будем вчетвером, и я хочу, чтобы мы жили в месте, которое ощущается как нечто постоянное. Целью моей жизни всегда было движение вперед. Новые места, новые впечатления, новые друзья, новые страны, новые культуры, новые приключения, без оглядки назад. Прямо сейчас я не хочу жить в США, а Джен отчаянно хотела уехать из Великобритании. Так что мы нашли компромисс. Новая Шотландия в Канаде стала нашим новым домом.

Джен может преподавать, я могу управлять средствами всех своих клиентов, работая из дома, и выстраивать свою жизнь вокруг образа отца-домоседа. Я смотрю вперед, а не назад. Только мы вчетвером, у моря, дышим океанским воздухом и вместе взрослеем.

Европа многое мне дала, в том числе много счастливых воспоминаний и незабываемых впечатлений. Но от нее мне достались и ужасные кошмары. Под ужасными я подразумеваю такие, когда ты просыпаешься, задыхаясь и крича. В этих ночных кошмарах я бодрствую и сплю одновременно. Я вижу, что какая-то опасность подкрадывается ко мне или моей семье. Это может быть паук, ползущий к моему открытому рту, или парень с топором, лезущий в окно спальни моей дочери. «Бодрствующий я» пытается закричать, а «спящий я» не может открыть рот. Судя по всему, я издаю ужасные воющие звуки, пока Джен наконец не будит меня. Такие сны случаются нечасто, но когда они случаются, снова заснуть уже невозможно. Поэтому я встаю и иду на пробежку. Что угодно, лишь бы не лежать в предрассветные часы, погрузившись в свои мысли.

Джен предложила гипнотерапию. Спасибо, не надо. Как я уже сказал, лучше никогда не оглядываться назад.

Когда температура падает, мое плечо всё еще болит.

Симона, два года спустя

Когда мы впервые поехали в Америку, мои друзья подшучивали надо мной из-за того, как я реагировала на Нью-Йорк. В частности, довольно острыми были шутки Мики. Чего они не понимали – так это того, что меня учили делать всё правильно. Люди смеются над учебой в пансионате, как будто там полно глупых дебютанток. Они совершенно не понимают, что такие места учат, как вести себя в слое общества, недоступном для большинства. Очень важно совладать со своими низменными побуждениями, будь то еда, чтение дрянных журналов, отказ от физических упражнений и, да, добавление сыра с плесенью в утреннюю выпечку. Они учат нас сдержанности. Это то, чему такие люди, как Кларк и Гаэль, не научатся никогда.

В моем положении человек учится быть актером, играя роль светской жены, хозяйки, мецената и очаровательной гостьи. Человек узнаёт о ценности самоконтроля и о том, как заново создать себя. Если мы чему-то и научились после прошлогодней катастрофы в области здравоохранения и экономики, так это тому, как откладывать удовлетворение на потом. 2020 год не за что особо благодарить, но за это я ему благодарна.

По понятным причинам университетские встречи внезапно прекратились. Нам больше нечего сказать друг другу. На самом деле, после свадьбы я потеряла связь со многими друзьями, в основном из-за того, что я очень занята. В конце этого года мы с мужем будем в Нью-Йорке на балу, устроенном одним из его клиентов. Оттуда мы поедем в Мексику на зимние каникулы. Винсент предпочитает плавание, жару и солнце катанию на лыжах, снегу и шале. Лично я не могу не согласиться. Мы идеально подходим друг другу.

Ловиса приехала домой из Африки на Рождество. Мой график был невероятно загружен – не было времени ни на обед, ни даже на кофе. Вместо этого мы пригласили ее на ужин chez nous в День святого Стефана. Винсент знает множество подходящих мужчин, так что правильно рассадить гостей было легко. Вечер удался, особенно меню, составленное нашим новым шеф-поваром. К сожалению, у меня не было особой возможности пообщаться, так как было еще пятнадцать гостей, и Ловиса ушла рано. Через два дня она прислала теплые слова благодарности. Она сделала это по электронной почте, а не открыткой, но чувства казались искренними. Мы с Винсентом согласились, что она делает чудесное дело и нам следует подумать о пожертвовании в пользу ее благотворительной организации. Несмотря на всё это солнце, опасное для светлой кожи, выглядела она хорошо.

Ловиса, два года спустя

Сегодня я приняла еще одно непростое решение. Двоих детей нужно изолировать от сверстников, потому что у них высокая температура и кашель. Это был душераздирающий момент, поскольку Шему и Асувема не понимают, почему они заперты отдельно от друзей. Они слишком малы, чтобы помнить предыдущую пандемию. Даже у взрослых воспоминания померкли. Но когда появились знакомые симптомы, по моему позвоночнику прошел холод. Пожалуйста, нет, только не снова!

Я сама вывела их с занятия, а учительнице велела отправить других детей на дополнительные игры и продезинфицировать класс. Жара и солнечный свет дадут им немного дополнительной защиты, если уж не спасут учителя. Наиболее вероятное объяснение – что это легкая форма гриппа и они оба быстро выздоровеют. Однако, имея на попечении 140 детей, я не могу рисковать.

Даже при лучшем сценарии я испытываю чувство вины. На Рождество я на неделю ездила в Европу. Если это обычный грипп, то виновник заражения почти наверняка я. Если что-то похуже… Лучше не буду об этом думать. Я не уверена, что у меня хватит сил пройти через всё это еще раз.

Какая ирония! Я не хотела возвращаться в Швейцарию, ненавидела всю эту историю и почти не виделась с друзьями. Женева была холодной, унылой и, как любой другой европейский город, на Рождество полна излишеств. Меня от этого ужасно тошнило. Кроме того, я, как всегда, живу в страхе, что внезапные ограничения приведут к тому, что я не смогу вернуться туда, где больше всего нужна.

Я была на ужине у Симоны с кучей ужасных, эгоистичных зануд и обнаружила, что ее мужу всё это действительно нравится. То, что она называет его «чувством юмора», совершенно не смешно. Он черствый, циничный, и я редко про кого такое говорю, но у него злое сердце. Никто даже не пытался устроить новогоднюю вечеринку, но я просто на всякий случай забронировала обратные билеты на 30 декабря. Я всё еще люблю своих друзей, но после того, что случилось, я смогла пережить общение только с одной из них.

Гаэль отказалась от моего приглашения провести вместе день – сказала, что уменьшает свой углеродный след. Вместо этого мы поговорили по телефону. Но я чувствую ее негодование. Я ничего не могу ей сказать, не могу предложить никаких объяснений, которые она бы приняла.

Этим вечером я разговаривала с Шему и Асувемой – с каждым, разумеется, в отдельной комнате. Я сказала им обоим, что иногда есть важные причины изолироваться от общей жизни. В некоторых случаях их жертва спасет остальных. В других они будут избавлены от обстоятельств, которых не заслуживают. Я послала каждому воздушный поцелуй, сказала им спать и заперла дверь до утра.

Мика, два года спустя

На своем компьютере я использую мастер-пароль. Его нельзя нигде записывать, потому что, если тебя взломают, доступ к электронной почте, банковским счетам, рабочим сайтам и даже покупкам продуктов будет открыт для всех. Мой пароль зафиксирован в памяти. Это избавляет от необходимости вводить логин и пароль для всех платформ и приложений, которые я использую.

Приложение для удаленного общения, которое мы разработали два года назад, было единственным, что помогло моей компании пережить кризис. Люди по-прежнему хотят общаться, особенно когда они вынуждены держаться друг от друга на расстоянии. Даже когда ограничения были сняты, приложение осталось популярным.

В этом году у нас не будет встречи с однокурсниками – ни дистанционно, ни лично. Слава богу! Одна только мысль о том, чтобы пытаться не замечать слона в комнате, невыносима. Сомневаюсь, что когда-нибудь увижу их снова.

Кларк играет в счастливого семьянина в Канаде, и удачи ему. Он убежал в самое далекое место, которое смог найти, чтобы не было даже намека на визиты гостей. Не то чтобы кто-то из нас пытался. Ведь он был первым, кто сбежал.

Ловиса написала в групповом сообщении, что будет в Женеве всего неделю, а 30 декабря улетит обратно в Малави, чтобы провести Новый год со своей командой волонтеров. Она потрясающая женщина. Повезло же ее новой «семье» уязвимых подопечных с такой Матерью Терезой! Я написал ей в ответ, поздравив с Рождеством и Новым годом. Гаэль отправила смайлик с поднятым вверх большим пальцем. Больше никто не ответил.

Чтобы знать, что происходит с Симоной, вам нужно читать определенные сайты со сплетнями. Ее второй муж входит в совет директоров одного из крупнейших банков Швейцарии. Даже если бы событий двухлетней давности не произошло, она бы в конце концов бросила нас. В круг ее общения не входят бывшие однокурсники тире соучастники.

Единственная, кто меня беспокоит, – это Гаэль. Журналисты с хорошей памятью и эмоциональным интеллектом рано или поздно доходят до всего сами. Вот почему я поддерживаю с ней связь, отправляю ей глупые мемы о текущем состоянии европейской политики и поздравляю с днем рождения. Если у нее есть какие-либо вопросы о том, что произошло первого января два года назад, я хочу, чтобы она сначала спросила у меня. Ради ее же блага, я надеюсь, она никогда этого не сделает.

Пароли должны быть запоминающимися, но не очевидными. Бессмысленными для всех, кроме нас пятерых. У меня это 1999НечетЧисл2019.

Гаэль, два года спустя

Когда теряешь друга, испытываешь странную грусть. Не из-за внезапной смерти или неизлечимой болезни, а из-за обычного осознания: он хочет, чтобы ты исчез из его жизни. Когда Кларк сказал мне, что приедет навестить меня в Брюссель, это было сказано, чтобы смягчить удар. Он хотел уйти навсегда. Это было больно, но я не могу его винить.

Моя привычная связь с Ловисой и Симоной оборвалась, как и дружба с ними. Мы были сестрами во всем, кроме крови, а теперь, меньше чем за двадцать четыре месяца, они стали просто дальними знакомыми. Это ранило всех нас. Ловиса все свои материнские чувства вложила в работу, и те, кому помогает это огромное сердце, – очень счастливые люди. Чувства Симоны, если их можно так назвать, полностью сосредоточены на ней самой. После того как пандемия закончилась, я ездила в Женеву более полудюжины раз по работе, но ни разу не видела ни одну из них. Будущими встречами и не пахло. Вся наша близость была основана на заблуждении. В чем смысл?

Мика и я остаемся в контакте, хотя и не в тесном. Это логично. Он хотел, чтобы нас связала тонкая ниточка, чтобы, когда я со всем разберусь, я поговорила с ним. Он недооценивает меня. Я давно во всём разобралась и даже ушла на два шага вперед. Если бы мне нужно было разоблачение, Мика стал бы последним, к кому я пошла.

Симона и Ловиса думали, что я купилась на их историю. Мика не был уверен. Кларк знал, что нет. Он понимал меня лучше, чем большинство. Вот почему он сразу уехал. Он предположил, что если до меня еще не дошло, то это не займет много времени. У меня до сих пор сжимается горло от того, что он запер меня в моей спальне, пока они делали то, что делали, и избавлялись от улик. Он дал мне бутылку «Бейлиса» и алиби. Он убедился, что меня там не будет.

Я никогда не узнаю наверняка, как именно они это сделали. Честно говоря, я предпочитаю не додумывать. Это было непросто: у Кларка рука была зафиксирована, а у Ловисы забинтована, поэтому я предполагаю, что Мика был рабочей лошадкой, а остальные работали на подхвате. Мое расследование показывает, что минивэн был возвращен компании по аренде автомобилей первого января в 09:47. Камеры видеонаблюдения показывают, как высокий мужчина европейской внешности бросает ключи в почтовый ящик. Сзади подъезжает «вольво»; водитель выходит и садится на пассажирское сиденье. Высокий мужчина садится на водительское сиденье, и они отъезжают. Их лица расплывчаты, а номерной знак «вольво» удобно скрыт снегом. Если не знаешь их, никогда не сможешь идентифицировать. Качество видео было дерьмовым, но я узнала обоих.

Тело, насколько мне известно, так и не было найдено. Поверьте мне. Я до сих пор проверяю каждый швейцарский новостной сайт, прежде чем открыть электронную почту. Я бы знала. Ни одного неопознанного трупа смуглокожего мужчины не находили ни на лыжных склонах, ни в расщелине, ни где-то под валуном, ни даже на дне озера. В один прекрасный день это случится. И тогда, возможно, всё будет кончено. Или не будет.

Я знаю, что они сделали. Я не знаю как, но прекрасно понимаю почему. Потому что я хотела сделать то же самое.

Что касается продолжения этого как истории для статьи, никаких шансов. Не потому, что она не заслуживает освещения в печати, – да это чертова золотая жила. Я просто не могу рисковать. Каким дерьмом нужно быть, чтобы заложить своих друзей? Какой дурой, чтобы подставиться? Как далеко зайдут мои старые приятели, чтобы сохранить свой секрет? Я думаю, что для себя могу ответить на этот вопрос.

Так что история остается прежней. Трагическая случайность в 1999 году. Два десятилетия спустя странная ночь смятения, горечи и гнева, положившая конец нашим встречам. Хватит. Время двигаться дальше.

В любом случае, что я могу знать? Меня там не было.

Content

Джей Марш
Нечётные числа

Пролог: Гаэль, сегодня

Гаэль, 1999

Гаэль, 1999

Гаэль, 1999

Мика, 2001

Ловиса, 2003

Кларк, 2005

Симона, 2007

Кларк, 2009

Гаэль, сегодня

Мика, 2011

Гаэль, сегодня

Ловиса, 2013

Гаэль, сегодня

Симона, 2015

Гаэль, сегодня

Кларк, 2017

Гаэль, сегодня

Мика, сегодня

Гаэль, сегодня

Кларк, сегодня

Симона, сегодня

Гаэль, сейчас

Гаэль, сейчас

Гаэль, сегодня

Кларк, два года спустя

Симона, два года спустя

Ловиса, два года спустя

Мика, два года спустя

Гаэль, два года спустя