Сергей Переслегин

Новые мировые проекты

Предсказать-то можно, а понять предсказание трудно, в том числе свое собственное.

Справка

Сергей Борисович Переслегин (родился 16 декабря 1960 года) — российский литературный критик и публицист, исследователь и теоретик фантастики и альтернативной истории, социолог, военный историк.

Окончил физический факультет Ленинградского государственного университета по специальности «физика ядра и элементарных частиц». Работал преподавателем физики в физико-математической школе при Ленинградском государственном университете. С 1985 года — участник Ленинградского семинара молодых писателей-фантастов Бориса Стругацкого. Лауреат премии «Странник-96» за книгу критики «Око тайфуна: Последнее десятилетие советской фантастики». Составитель, редактор, автор комментариев книг серии «Военно-историческая библиотека». Автор предисловий и послесловий к книжной серии «Миры братьев Стругацких».

Когда-то слово «футуролог» было в моде, а футурологию называли наукой. Интересовались люди будущим! Они и теперь интересуются, но футурологи куда-то подевались вместе со своей «наукой», исчезли из зоны общественного внимания. А существует ли оно вообще — научное предсказание будущего?

Вот как раз об этом у нас сегодня и будет разговор с последним отечественным футурологом-расстригой, который более не считает себя футурологом, — Сергеем Переслегиным.

У него теперь и званий-то никаких интересных не осталось, чтобы блеснуть перед публикой.

А его род деятельности одна моя знакомая обозначила так: «Какая-то заумь, чего-то говорит про будущее, а ни черта не поймешь»! Вот во что переродилась нынче футурология…

— Сергей Борисович, куда пропала футурология?

Только мы с вами и остались. А корабль наш потонул! Стоим как два тополя на Плющихе… Говорят, главный закон безвременно почившей футурологии состоял в том, что ни одно предсказание не сбывается. Не потому ли мы теперь у разбитого корыта?

— Я не футуролог, это точно. Потому что футурология, по определению, — это представления о будущем, полученные в рамках научных методов. Я же научными представлениями не занимаюсь. Я простой прогностик! Я занимаюсь исследованиями противоречий и балансов, что иногда позволяет делать удачные прогнозы.

А по поводу того, что футурологии не удается предсказать будущее… Знаете, в чем там была главная проблема? У нас, прогностиков, есть такое мнение: будущее должно прогнозироваться по правилам построения детективного романа, то есть ответ на вопрос «кто убийца» должен четко вытекать из всего повествования, но при этом быть неожиданным для читателя.

Вот будущее ровно такое! Оно вытекает из прошлого и при этом каждый раз преподносит всем, включая футурологов, неожиданные сюрпризы.

Приведу смешной пример, от которого мне самому, правда, совершенно не смешно. Лет пять назад я сотворил большой материал под названием «Глобальная катастрофа как оптимальное решение».

Там говорилось, что сложившаяся в мире ситуация — как по возникшим напряжениям, так и по необходимости менять технологический уклад, то есть переходить на другие технологии взамен устаревших — требует глобальной деструкции экономики, переустройства, а всякая реконструкция начинается со сноса старого и вывоза мусора. То есть требует войны. Но вести малую войну бессмысленно, что показал опыт США в Ираке, а вести большую — самоубийственно при такой орудийной мощи цивилизации.

В результате сегодня войны, которые раньше были средством смешать фигуры, снести старое, разровнять площадку и начать строить новое, перестали быть такого рода инструментом. Значит, нужна какая-то другая глобальная катастрофа. Я, правда, в тот момент рассматривал геологию (серию крупных извержений, например) или тему глобального потепления.

Честно говоря, я не люблю спекуляции на тему глобального потепления, хотя планета действительно находится в полупериоде глобального возрастания температуры, и продлится он еще лет 80 примерно, потом сменится похолоданием. Но потепление сопровождается увлажнением Великой степи. Что, в свою очередь, приводит к росту биологического разнообразия, в том числе бактериального.

Иными словами, я как бы предвидел, да? Но нашествие сегодняшнего коронавируса для меня самого было неожиданным, как и для всех остальных!

— Почему?

— Потому что, с одной стороны, вы можете что-то предсказать с хорошей точностью по сути. Но вы это предсказание чаще всего не сумеете правильно проинтерпретировать, будучи пленником своего времени и его представлений. Иными словами, предсказать-то можно, а понять предсказание трудно, в том числе свое собственное!

Разве мог я представить, что той пандемией, о которой я говорил, окажется нашествие очередного вполне заурядного сезонного гриппа? Между тем, столкнувшись с нею, мировые управленческие элиты как раз и реализуют своими управленческими решениями то, что должна была совершить «необходимая катастрофа» для переформатирования застойной экономики. Решения были ошибочные тактически, но правильные стратегически.

— А без войн и катастроф никак перестроить заводы нельзя?

— Никак. Все переустройства мира до сих пор сопровождались обрушением, войной. И это касается не только технологических революций, но и биологических. Потому что есть стандартная модель смены фаз развития.

Когда я ее впервые нарисовал, бумажку увидел один мой знакомый палеонтолог, который спросил: «Откуда у тебя график изменения видового разнообразия при экологических катастрофах?» Ниоткуда, потому что это общая закономерность! И она работает при любом переходе. Рост — этап нормального развития — исчерпание возможностей — барьерная неустойчивость — обрушение в даун.

У биологов это обрушение выглядит как падение биоразнообразия, вымирание, а у историков — как Темные века. А затем цикл повторяется на новом уровне. Мы сейчас — на пороге обрушения. Наша система присвоения природных и человеческих ресурсов себя исчерпала.

— То есть панические карантины, прокатившиеся по планете, — это такая форма войны?

— Да, любая смена фазы развития, технологического уклада, общественно-экономической формации сопровождается мощной перетряской. Просто форма войн меняется. Третья мировая война тоже, против ожидания, оказалась не ядерной, а холодной — экономической и идеологической.

Но это все равно была война, как и сегодня война коронавирусная, в которой кто-то проиграет, а кто-то выиграет.

— Так. И кто же ведет эту войну и против кого, если все страны равно занимаются самоубийством?

— То, что вы говорите — это уже типичная конспирология! Теория заговора. Проектное мышление шизофреника.

— А вас не удивляет, что в аэропортах нам запретили курить ради нашего же блага?

— Известный левацкий тренд, который возобладал в пролеваченном западном обществе. И до нас эти расплавленные капли долетают в виде феминизма, насильственной заботы о гражданах против воли граждан…

— Вот! А между тем известны поименно те четыре врача, которые когда-то начали эту борьбу с курением. Но если четыре каких-то врача могли так перенастроить мир, почему же мы отказываем в возможности длительной проектной деятельности финансовым элитам, политическим элитам, технологическим элитам? У них больше возможностей! Почему же мы считаем, что ничего такого они сделать не могут? Мир — это совокупность огромного количества проектов. Они переплетаются, мешают и помогают друг другу, многие остаются существовать, когда они уже не нужны…

— Вот именно! Это настолько сложная система, что любой проект здесь сразу тонет в сотнях миллионах других «проектов», желаний, стремлений, возможностей и случайностей. Это невычислимая и непредсказуемая система с разнонаправленными векторами действий.

Бывший советский резидент КГБ в Копенгагене мне рассказывал: «В молодости я верил в то, что мир управляется спецслужбами и тайными операциями. Но теперь я понимаю, что миром правят случайность и глупость. И ни один проект не выходит за стадию двух шагов, потому что потом начинаются неучтенные и непреодолимые помехи». А неучтенные эти помехи — потому что учесть их невозможно принципиально: вся информация о мире содержится только во всем мире, а не в двух-пяти головах проектантов.

Я сам очень люблю эту цитату: «Мы думали, что миром правит Великая ложа, а им правит большая лажа». Но вы никогда не думали, что большая лажа и великая ложа вполне могут прийти к взаимовыгодному соглашению? Любая попытка заниматься историей — это и есть попытка найти в большой лаже какие-то общие закономерности развития. Почему вы отказываете людям в разуме? Если они прекрасно научились делать машины, почему вы отказываете социальным проектантам в возможности создавать социальные машины, работающие на социальном хаосе?

— Потому что один или даже десяток нейронов не могут думать за весь мозг, в котором миллиарды нейронов! Нет там никакой царь-клетки или элитного штаба из сверхумных клеток. Одна клетка вообще не мыслит. Мозг мыслит и живет всей демократической совокупностью клеток.

А их там миллиарды.

Так же работает и общество — через миллиарды желаний и устремлений его членов, которые складываются в единый вектор социальной эволюции. Которая и привела нас от палки-копалки к атомному реактору. И это был не проект пяти мудрецов из каменного века!

— Существуют два способа прогнозирования.

Первый: вы знаете список лиц, принимающих решения. Всех! Они вам все сообщают, и вы на этом основании делаете прогнозы. Второй: вы чистый марксист, вы вообще не знаете лиц, принимающих решения, и даже сомневаетесь, что они есть.

Вы рассматриваете взаимодействия в социальном организме целиком — вот этого всего общественного «мозга», а не отдельных «нейронов». Скорее всего, если вы правильно провели работу, и в том и в другом случае вы получите одинаковый результат.

У меня есть гипотеза, которую я, конечно, доказать не могу, о том, что некоторые отдельные люди оказываются информационными представлениями больших систем.

Они полагают, что действуют и думают самостоятельно, а на самом деле являются акторами и манифестантами больших социальных структур.

Мы называем это моделью динамических сюжетов. Есть ряд сюжетов, состоящих из набора политических акторов. Но не акторы организуют сюжет истории, а сюжет ставит акторов в нужные позиции, чтобы данный сюжет был сыгран! Пример.

Помните, не так давно, еще до коронавируса, люди задавались вопросом: как так получается, что Европу заполняют мигранты, размывающие ее культурное пространство, и там не находится ни одного руководителя масштаба… ну ладно, пусть не Бисмарка или Черчилля, но хотя бы Клемансо, который бы этот приточный вентиль закрутил?

Почему кругом такие невыразительные люди, как Олланд, Макрон или Меркель?

Ответ: потому что в сюжете гибели Европы не предусмотрены сильные фигуры. Сюжет ставит слабые фигуры для своей реализации. Поэтому я и говорю, что есть два способа прогностики — зная фигуры (чего они могут или не могут сделать) или зная сюжет.

— Слушайте, а как определить, это сюжет объективной реальности или сюжет в вашем воображении?

— В мире не так много сюжетов. Они опознаваемы и все описаны в художественной и даже фольклорной литературе. К тому же сюжеты хорошо проявляют себя в играх.

Игру начинают разные люди со своими представлениями и установками и думают, что они будут делать одно, но потом поток событий подчиняет их, и они вынуждены делать совершенно другое.

И любая попытка противостоять сюжету заканчивается плохо — политика убивают или смещают.

— А если не растекаться мыслью по древу, не городить словесных описаний, а обратиться к более конкретной математике — существуют ли математические модели социальных систем?

— По мнению математиков, общее описание возможно с помощью систем нелинейных уравнений.

Параметризуем определенные параметры, которые хотим узнать, и узнаем их. Но смысл? Допустим, мы получаем какое-то численное решение. Но как полученные значения параметров превратить в реальные события истории? Ну, выяснили вы, что в обществе вскоре вырастет в полтора раза коэффициент Джини, то есть неравенство людей.

А как это перевести на человеческий язык, на событийный язык истории? Только через сценарный анализ.

Мы знаем, что такие-то уровни неравенства чреваты революцией, но когда и как она произойдет, кто будет ее зачинщиком, какие персоналии всплывут наверх, это предсказать невозможно. Мы можем просчитать какие-то параметры истории. Но не саму историю!

— Ну тут есть еще и такой тонкий момент — влияние предсказания на саму предсказанную реальность. Если я имею абсолютно точное предсказание, что завтра мне на голову упадет кирпич, не выхожу из дома и не получаю кирпичом по башке, предсказание не сбывается. Хотя было абсолютно точным!

При этом теряется сам смысл понятия точности, раз его точность мы проверить уже не можем.

И хуже того, раз предсказание не сбылось, мы вправе сомневаться в тех исходных положениях, на основе которых оно делалось. Это, правда, гипотетическая ситуация…

— Нет! Мы с этим сталкиваемся каждый день!

Например, стараясь объехать пробки с помощью сервиса, водитель может попасть в пробку, организованную самим сервисом, потому что все ломанутся объезжать по боковым узким улочкам, создав там коллапс.

Это и есть влияние прогноза на сам прогноз… А представьте себе такую «яндекс-пробку» в масштабах общества после публикации прогноза математической модели общества!

— Вывод: не нужно заглядывать в будущее, все равно не сбудется — или потому, что ошибешься, или потому, что угадаешь!

— Да, хочется произнести фразу «хуже будет все равно». Но ведь пробки возникали и до сетевых прогнозов. А польза от работы с будущим может быть такая…

Мы однажды делали серию прогнозов по развитию IT в формате деловой игры, при этом заказчик присутствовал на игре онлайн как наблюдатель.

В конце игры он сказал: «Ваши конкретные прогнозы мне до фонаря, но во время игры я вытащил кучу бизнес-идей». Иными словами, если и делать какие-то прогнозы, то они должны показывать риски и очерчивать наборы возможностей.

Вывод: точные прогнозы невозможны, и слава богу! Если бы мир был фатальным, он был бы не нужен…

АЛЕКСАНДР НИКОНОВ.

Обозреватель «ВМ».

Content

Сергей Переслегин
Новые мировые проекты