Пру Энни

Горбатая гора

Горбатая гора

Энни Пру

Эннис Дел Мар просыпается, когда ещё нет пяти утра. Ветер сотрясает трейлер, со свистом врываясь в щели вокруг алюминиевой двери и оконных рам, а сквозняк слегка колышет рубашки, висящие на гвозде. Эннис встаёт, почёсывая седеющие волосы на животе и лобке, и, прошаркав к газовой плите, выливает вчерашний кофе в эмалированную кастрюльку со сбитыми краями; пламя окутывает посудину голубым ореолом. Включив воду, он мочится в раковину, потом натягивает джинсы, рубашку и притопывает каблуками поношенных сапогов, чтобы вогнать в них ноги как следует. Ветер гудит и воет снаружи, обдувая корпус трейлера и словно бы шлифуя его пригоршнями песка и мелкой гальки. В такую штормовую погоду, пожалуй, с автоприцепом с лошадьми на шоссе будет морока. Да, этим утром ему опять надлежит собрать вещи и съехать: ранчо разорилось, лошадей распродали и рассчитали всех работников. Хозяин, бросив Эннису ключи, сказал: «Отдашь этому барыге-агенту, а я сматываю удочки». Наверно, придётся какое-то время перекантоваться у дочери с зятем – пока не подвернётся другая работа, но мысли об этом смывает волной удовольствия: сегодня Эннису приснился Джек Твист.

Он успевает снять едва не сбежавший кофе с огня и перелить в немытую чашку. Дуя на чёрную горячую бурду, он продолжает грезить наяву. Если дать этим мыслям волю, они могли бы продолжаться весь день, воскрешая в его памяти те холодные дни на горе, когда весь мир был у их ног, и всё казалось прекрасным. Порыв ветра обрушился на трейлер, как огромная куча земли из самосвала, а потом стих – на время.

Они выросли на маленьких бедных ранчо в противоположных уголках штата Вайоминг: Джек – в Лайтнинг Флэт, что у границы с Монтаной, а Эннис – в Сэйдже, ближе к Юте. Оба – не доучившиеся в школе и бесперспективные ребята, грубые, приученные к тяготам нищенской жизни и умеющие вкалывать. Энниса воспитали старшие брат и сестра, а от родителей, разбившихся на повороте дороги Дэд Хорс Роуд, им остались только двадцать четыре доллара наличными и дважды заложенное ранчо. На дорогу в школу Эннису, в четырнадцать лет получившему права, приходилось тратить целый час. У старого пикапа, на котором он ездил, не было обогревателя и одного дворника, шины – лысые, а когда сломалась передача, не нашлось денег на ремонт. Дышащий на ладан пикап сломался, не довезя Энниса до заветной цели – окончания средней школы, и ему пришлось взяться за работу по хозяйству.

В шестьдесят третьем году – году их с Джеком встречи – Эннис был помолвлен с Алмой Бирс. Оба парня пытались откладывать деньги; все сбережения Энниса, в количестве двух пятидолларовых бумажек, хранились в жестяной коробке из-под табака. Той весной, готовые схватиться за любую работу, через сельскохозяйственное агентство по найму они подрядились вместе пасти овец к северу от Сигнала; одному из них предстояло стать сторожем, а другому – пастухом. Летнее пастбище находилось выше границы лесов во владениях лесничества на Горбатой горе. Джек Твист в прошлом году уже работал здесь, а Эннис устраивался впервые. Обоим ещё не было и двадцати лет.

Они познакомились в душном, прокуренном трейлере, оборудованном под контору, перед заваленным бумагами столом, на котором стояла пепельница, до отказа набитая окурками. В треугольнике света, пробивавшегося сквозь жалюзи, двигалась тень руки нанимавшего их бригадира – Джо Агирре, пепельноволосого, причёсанного на косой пробор. Он и обрисовал парням ситуацию.

– Лесничество сдаёт участки специально под лагерь. Только вот лагерь-то находится в паре миль от места выпаса, так что стадо несёт урон от хищников: некому приглядывать за овцами по ночам. Я как хочу сделать? Сторож расположится в лагере, а вот пастух, – бригадир ребром ладони сделал движение в сторону Джека, – пастух поставит маленькую палатку неподалёку от овец и будет там спать. Завтракать и ужинать в лагере, но спать с овцами – железно! Костров не жечь, ничего после себя не оставлять. Палатку каждое утро сворачивать, потому что лесники там везде шастают. Возьмёшь собак, «винчестер» и будешь спать  с овцами. Прошлым летом волки с койотами четверть стада на хрен вырезали, такого мне больше не надо. Ты, – обратился бригадир наконец к Эннису, цепким взглядом отмечая его большие шершавые руки, всклокоченные волосы, рваные джинсы и отсутствие пуговиц на рубашке, – по пятницам в полдень являйся к мосту с мулами и списком того, что вам надо на неделю. Туда вам будут подвозить провиант.

Не спросив, есть ли у Энниса часы, Джо достал из коробки на верхней полке дешёвое круглое подобие будильника на плетёном шнурке, завёл его, поставил время и небрежно пододвинул парню, как будто получить что-то прямо в руки было слишком большой честью для такого оборванца.

– Ну, значит, завтра утром подбросим вас туда.

Куда? Им, двоим оболтусам, было всё равно.

Они забрели в бар и пили пиво целый день. Джек рассказывал, как в прошлый раз молнией убило сорок две овцы и как воняли их раздувшиеся туши; чтобы находиться там, требовалась целая прорва виски. Повернув голову, Джек показал Эннису трофей – заткнутое за  ленту на шляпе перо орла, которого он подстрелил. На первый взгляд его кудри и быстрый смешок производили приятное впечатление; правда, для своего небольшого роста он был полноват в бёдрах, а при улыбке из его рта торчали кривые зубы – не настолько выпирающие, чтобы Джек мог доставать ими поп-корн из горлышка кувшина, но довольно заметные. Парень был помешан на родео, и на его ремне красовалась небольшая пряжка объездчика быков, но сапоги он носил изношенные до дыр и не поддающиеся ремонту. Больше всего Джек мечтал убраться куда угодно – лишь бы подальше от своего родного Лайтнинг Флэт.

Эннис, голенастый, с горбоносым узким лицом и слегка впалой грудью, выглядел неряшливо, но всё это восполнялось в целом мускулистым и сильным телосложением: он был прямо-таки создан для седла и для драки. Реакциями он отличался  необыкновенно быстрыми, зато был дальнозорок и не читал ничего, кроме каталога седел Хэмли.

Овец и лошадей выгрузили у подножья горы, и по-кавалерийски кривоногий баск показал Эннису все хитрости навьючивания мулов и закрепления груза на животном – какие делать узлы, как располагать тюки.

– Только суп лучше не заказывай, – сказал он. – Эти коробки хреново упаковывать.

Три щенка одной из австралийских овчарок ехали в корзине, а самый младший – за пазухой у Джека: малыш ему понравился. Эннис выбрал себе крупную гнедую по кличке Окурок, а Джек – кобылу той же масти, оказавшуюся, впрочем, довольно пугливой. В веренице остальных лошадей Эннису приглянулась мышасто-серая. Подгоняемые пастухами и собаками, тысячи овец с ягнятами, лошади и мулы мутным потоком хлынули по горной тропе, вьющейся по лесистому склону и ведущей на открытые всем ветрам луга, полные цветов.

Джек и Эннис поставили большую палатку на предоставленном лесничеством участке, прочно закрепили кухню и ящики с едой. В первую ночь оба спали в лагере, и Джек брюзжал по поводу распоряжения ночевать с овцами и не жечь костров; однако ранним утром, ещё засветло, он всё же оседлал свою гнедую – без лишних слов. Прозрачно-оранжевый рассвет был снизу схвачен студенистой зеленоватой полоской, а угольно-чёрный склон горы медленно светлел, пока не слился цветом с дымом от костра, на котором Эннис готовил завтрак. Холодный воздух был свеж и чист, камушки и комочки земли отбрасывали неожиданно длинные тени, а широкохвойные сосны покрывали гору мрачноватым малахитовым морем.

Днём Эннис, вглядываясь в луг по другую сторону ущелья, иногда замечал там Джека, казавшегося крошечным, как муха на скатерти, а Джеку ночью был виден костёр Энниса, красной искоркой блестевший на огромном чёрном склоне горы.

Однажды Джек приехал позднее обычного, выпил две бутылки охлаждённого пива, поджидавшие его в мокром мешке в тени палатки, съел две порции тушёнки, четыре твердокаменных бисквита и банку консервированных персиков, после чего закурил, глядя на закат.

– Дорога занимает четыре часа в день, – сказал он мрачно. – Я еду сюда завтракать, возвращаюсь к овцам, жду, пока они не улягутся на отдых, еду ужинать, а потом – снова к овцам. И вскакиваю по десять раз за ночь, отгоняя койотов. Этот чёртов Агирре не имеет права заставлять меня мотаться туда-сюда. Я не обязан спать с овцами.

– Ну, давай поменяемся, – предложил Эннис. – Я не против пасти овец.

– Нет, вся штука в том, что мы оба должны спать в лагере. А та грёбаная палатка вся провоняла кошачьей мочой. Или даже чем похуже.

– Я не против с тобой поменяться, – повторил Эннис.

– Говорю тебе, придётся десять раз за ночь этих самых койотов гонять. Можно и поменяться, только предупреждаю, что готовить я ни хрена не умею. Ну, только если консервы открывать – справлюсь.

– Ну, значит, ничуть не хуже, чем я. Я правда не против.

Они посидели около часа, отгоняя мрак светом керосиновой лампы, а около десяти Эннис уехал по сверкающей от инея тропе на Окурке, хорошо умевшем ориентироваться ночью. С собой он прихватил бисквиты, джем и кофе, чтобы не ездить в лагерь на завтрак.

На следующий вечер, намыливая лицо в надежде, что в бритвенном лезвии осталось хоть немного остроты, он рассказал Джеку, занимавшемуся чисткой картошки:

– На рассвете койота пристрелил. Здоровенный сукин сын, а яйца у него – как яблоки. Как пить дать, этот гад утащил парочку ягнят. На вид – верблюда бы сожрал и не подавился. Воды горячей надо? Тут много.

– Забирай всю себе.

– Ну, тогда я помою всё, что смогу достать, – сказал Эннис, стягивая сапоги и джинсы.

Он растирался зелёной мочалкой для мытья посуды, разбрызгивая воду и заставляя костёр шипеть. Ни трусов, ни носков он не носил, заметил Джек.

Наконец они поужинали у костра: каждый съел по банке бобов с жареной картошкой, после чего была распита кварта виски на двоих. Сидя у бревна, с раскалёнными огнём подмётками и медными заклёпками джинсов, они по очереди прикладывались к бутылке. Искры от костра взлетали к темнеющему лавандовому небу, прохлада разливалась в воздухе, а они всё курили, пили, то и дело отходя по малой нужде, и беседовали о разном: о лошадях, родео, торговле скотом, о всяческих травмах, что им довелось получить. Говорили они также о пропавшей без вести двумя месяцами ранее подводной лодке «Трэшер» и гадали, каково там было команде в их последние минуты; потом стали обсуждать всех собак, которые у них были, затем – призыв в армию, свои родные ранчо, старшего брата Энниса, жившего в Сигнале, и сестру в Каспере. Отец Джека был когда-то знаменитым мастером скачки на быках, но секретов своих не передавал никому, даже сыну. Он не дал Джеку ни одного наставления и ни разу не пришёл на его выступления на родео, хотя в детстве и катал его на овечках. Энниса же интересовали скачки, которые длились дольше восьми секунд и имели какой-то смысл. Весь смысл – в деньгах, заметил Джек, и Эннис согласился. В общем, каждый из них уважал мнение собеседника и был рад его обществу, особенно здесь – в таком месте, где человеческое общество найти сложновато. Трясясь в седле назад к овцам, в неверном сумеречном свете Эннис думал о том, что это было лучшее время в его жизни: он мог бы достать луну с неба, если бы ему вздумалось.

Лето продолжалось: они перегнали стадо на новое пастбище и переместили лагерь. Расстояние между лагерем и овцами увеличилось, равно как и время на дорогу. Эннис умудрялся спать в седле с открытыми глазами, но стадо оставалось без его присмотра всё дольше. Джек, бывало, извлекал надрывно-хриплые звуки из губной гармошки, слегка сплющенной от падения с норовистой гнедой, а Эннис обладал неплохим голосом с хрипотцой, и несколько вечеров подряд они развлекались пением. Эннис знал неприличный вариант слов песенки «Гнедая Строберри», а Джек орал дурным голосом «я сказа-а-ал» – из песни Карла Перкинса, но любимым у него был печальный гимн «Иисус, идущий по воде», которому его научила мать, свято чтившая Троицын день. Джек выводил этот гимн медленно и заунывно, и ему вторило вдали тявканье койотов.

– Нет, к этим проклятым овцам уже слишком поздно тащиться, – сказал однажды ночью пьяный в стельку Эннис, ползая на четвереньках.

Уже перевалило за два часа, камни на лугу мертвенно белели в лунном свете, а беспощадный холодный ветер гулял по траве, низко прибивая жёлтые языки пламени костра и заставляя их шелковисто трепетать.

– Есть ещё одеяло? Я бы завернулся в него тут и соснул чуток, а с первыми лучами выехал бы.

– У тебя задница замёрзнет напрочь, когда костёр потухнет, – отсоветовал ему Джек. – Лучше иди в палатку.

– Да ничего моей заднице не будет.

Однако Эннис заполз под полог, сбросил сапоги и захрапел на подстилке палатки. А потом Джек проснулся от клацанья его зубов.

– Господи Иисусе, прекращай выбивать челюстями дробь и иди сюда, – проворчал он заспанно. – В постели хватит места.

Да, места там было достаточно, а также тепло, и вскоре простое соседство их тел перешло в близость. Эннис всегда и быстро запрягал, и шибко ехал; не стал он долго раздумывать и сейчас, когда Джек схватил его левую руку и поднёс к своему стоящему члену. Эннис отдёрнул её, словно обжегшись, потом встал на колени, расстегнул ремень, спустил штаны и поставил Джека на четвереньки. Немного ловкости и слюна для смазки – и он был уже внутри. Ничего подобного он не проделывал раньше, но инструкций и не потребовалось. Они провернули это молча, не считая нескольких глубоких судорожных вдохов; Джек выдохнул: «Я разрядился», – после чего они разъединились, упали и погрузились в сон.

Уже алела утренняя заря, когда Эннис проснулся – со спущенными штанами и Джеком под боком. О случившемся между ними не было сказано ни слова, но оба знали, как пройдёт остаток лета. Чтоб этим овцам провалиться!

И это продолжилось. Они не говорили на эту тему вслух, их просто тянуло друг к другу – сначала только под покровом ночи и палатки, потом уже и днём, под жаркими лучами солнца, а также вечерами при свете костра. Они предавались утехам грубовато и торопливо, со смехом и фырканьем – в общем, далеко не бесшумно, но без единого слова по существу происходящего. Один только раз Эннис сказал:

– Я не педик.

– Так и я тоже не такой, – встрепенулся Джек. – Просто одноразовый трах, и никого, кроме нас, это не касается.

И это не касалось никого, кроме них. Они парили выше ястребов, в воздухе, пропитанном горьковатым восторгом, над огоньками автомобильных фар, ползающими на распростёртой внизу равнине, над лаем собак в ночи – над всей этой обыденностью. Они считали, что их никто не замечает, но это было не так: Джо Агирре как-то раз целых десять минут наблюдал за ними в бинокль и видел, как они застегнули джинсы и Эннис поехал на пастбище. После этого Агирре передал Джеку весть от его родных – мол, дядя Гарольд слёг с воспалением лёгких и, возможно, его не переживёт. Впрочем, дядя выздоровел, о чём Агирре вновь не поленился сообщить, вызывающе уставившись на Джека с высоты седла.

В августе Эннис провёл с Джеком целую ночь в лагере, и их овцы, испуганные грозой с градом, свернули на запад и смешались с другим стадом. Целых пять кошмарных дней Эннис и пастух-чилиец, не знавший ни слова по-английски, пытались отделить своих от чужих, что было практически невыполнимой задачей: нанесённые краской клейма к концу сезона почти стёрлись. Хоть число овец в стаде было вроде бы верным, но Эннис знал, что чужие среди них всё же остались. Смешались не только овцы – всё вокруг странным образом перепуталось, лишая Энниса покоя.

Снег выпал рано – тринадцатого августа, толщиной в целый фут, но быстро растаял. Через неделю Джо Агирре велел им спускаться: со стороны Тихого океана шла новая, ещё более сильная буря. Они собрались в спешном порядке и вместе с овцами помчались вниз: камни сыпались у них из-под ног, над головами клубились, надвигаясь с запада, сизые тучи, а в воздухе остро пахло снегом. Всё вокруг бурлило в адском вихре, сверкали молнии, трава низко стелилась под ветром, зверски ревевшим над поваленными стволами и расселинами в скалах. Спуск по склону показался Эннису замедленным, но крутым и безостановочным падением.

Когда настало время расчётов, Джо Агирре был немногословен. Заплатив им, он окинул кислым взглядом топчущееся стадо и сказал:

– Не все из них поднимались с вами на пастбище.

Пересчитывать овец он даже не стал. Эти охламоны с ранчо никогда не умели делать что-то как следует, думал он.

– Вернёшься сюда на следующее лето? – спросил Джек Энниса на улице, уже закинув одну ногу в свой зелёный пикап, обдуваемый пронзительным холодным ветром.

– Может, и нет. – Эннис прищурился от пыли и песка, летевших ему в глаза. – Как я уже говорил, мы с Алмой собираемся в декабре пожениться. Попытаюсь найти какую-нибудь работу на ранчо. А ты? – Эннис отводил взгляд от синяка на подбородке Джека, который он ему поставил в их последний день на горе.

– Может, вернусь, если ничего получше не найду, – ответил Джек. – Пока подумываю отправиться домой, надо папане помочь зимой. А весной, может, двину в Техас. Если в армию не заграбастают.

– Ну, тогда, наверно – до скорого.

Ветер гнал по улице пустой пакет, пока тот не залетел под машину.

– Ага, – сказал Джек.

Они обменялись рукопожатием, похлопали друг друга по плечу и расселись по машинам. Их разделяло уже сорок футов, и ничего не оставалось иного, как только разъехаться в разные стороны. Отъехав на милю, Эннис ощутил, будто кто-то вытягивал из него кишки – ярд за ярдом, наматывая на руку. Остановившись у обочины, он попытался выблевать это отвратительное чувство, но из желудка ничего не вышло. Летел, кружась, свежий снежок. Никогда ещё Эннису не было так плохо, и прошло немало времени, прежде чем это отступило.

В декабре он женился на Алме Бирс, а к середине января она уже забеременела. Поработав на ранчо там и сям, Эннис устроился ковбоем на Вершину Элвуд, к северу от Лост Кэбин, в округе Уошэки. Он всё ещё там работал, когда в сентябре родилась Алма-младшая – так он назвал дочку. Спальня наполнилась запахами засохшей крови, молока и детских какашек; малышка то вопила, то чмокала у груди сонно стонавшей Алмы. Для человека,  привыкшего работать с домашней скотиной, все эти звуки и запахи символизировали плодовитость и продолжение рода.

Когда Вершина Элвуд закрылась, они переехали в квартирку над прачечной в Ривертоне. Эннис устроился в дорожно-ремонтную бригаду, не находя в этой работе особенного удовольствия, а по выходным трудился на ранчо – за возможность держать там своих лошадей. Родилась вторая дочка, и Алма пожелала остаться в городе, поближе к больнице, потому что у девочки обнаружились признаки астмы.

– Эннис, пожалуйста, больше никаких заброшенных ранчо, – попросила она, сидя у него на коленях и обнимая его худыми веснушчатыми руками. – Давай поселимся в городе.

– Пожалуй, – сказал Эннис, забираясь пальцами под её рукав и вороша пушистые волосы под мышкой.

Уложив жену на кровать, он скользнул рукой по её рёбрам и студенисто-мягкой груди, округлостям живота и колена – прямо во влажную щель, после чего двинулся к северу или экватору – кому как предпочтительнее ориентироваться. Он пощекотал там, пока Алма не содрогнулась, сопротивляясь, и тогда он перевернул её и быстро совершил с ней то, что она терпеть не могла.

Они так и остались жить в этой квартирке, которую Эннис выбрал потому, что от неё можно было в любое время без проблем отказаться. Шёл июнь четвёртого по счёту лета с тех пор, как он покинул Горбатую гору, когда ему пришло письмо от Джека Твиста. И Эннис ожил – впервые за всё это время.

«Дружище, это письмо, наверно, здорово запоздало, но надеюсь, ты его получишь. Слышал, что ты в Ривертоне. Двадцать четвёртого я буду там проездом. Может, по пиву? Я угощаю. Черкни мне пару строк, где ты и как».

Письмо пришло из Чайлдресса, штат Техас. Эннис ответил: «Всегда рад», – и надписал свой адрес.

Утро того дня было солнечным и жарким, но к полудню воздух сгустился, а с запада надвинулись тучи. Эннис не знал точного времени, когда приедет Джек, а потому отпросился на работе на весь день. В своей лучшей рубашке, белой в широкую чёрную полоску, он расхаживал взад-вперёд и выглядывал на улицу, посеревшую от пыли. Алма говорила что-то насчёт того, чтобы оставить детей с няней и сходить всем вместе в ресторан: готовить ужин ей не хотелось из-за жары, но Эннис ответил, что, скорее всего, он с Джеком просто сходит куда-нибудь и напьётся.

– Джек – не любитель ресторанов, – пояснил он, вспоминая о грязных ложках, засунутых в пристроенные на бревне консервные банки с холодными бобами.

Ближе к вечеру под ворчание грома во двор въехал знакомый зелёный пикап, и из него вышел Джек – в потёртой, видавшей виды шляпе, сдвинутой на затылок. Энниса будто окатило горячей волной, и он выскочил на лестничную площадку, захлопнув за собой дверь, а Джек уже бежал к нему, перескакивая через ступеньку. Схватив друг друга за плечи, они обнялись так крепко, что и не вздохнуть, всё повторяя: «Сукин ты сын, сукин ты сын!» Их губы притянулись друг к другу, будто мощным магнитом, и слились – крепко, смачно, даже до крови (виной тому были кривые зубы Джека). Шляпа Джека свалилась. Вжимаясь друг в друга всем телом, наступая друг другу на ноги и царапаясь щетиной, они не заметили, как Алма на пару мгновений приоткрыла дверь, увидела напряжённые плечи Энниса и тут же её закрыла.

Наконец они разжали удушающие объятия, чтобы глотнуть воздуха, и Эннис, обычно скупой на ласку, прошептал Джеку «малыш» – так он называл только своих дочерей и лошадей.

Дверь снова приоткрылась, и в узкой полоске света показалась Алма. Что он мог ей сказать?

– Алма, это Джек Твист. Джек, это моя жена Алма.

Эннис еле сдерживал тяжело вздымающуюся грудь. Вдыхая знакомый запах Джека – крепкую смесь табака, пота и еле приметного аромата луговой травы, он вновь ощущал порывисто-ветреный холод Горбатой горы.

– Алма, мы с Джеком не виделись четыре года, – сказал Эннис оправдывающимся тоном. Хорошо, что на площадке было сумрачно: не приходилось отворачиваться.

– Да уж, оно и видно, – пробормотала Алма тихо. Она всё видела. В окне комнаты за её спиной белым сполохом сверкнула молния, и из квартиры послышался детский плач.

– У тебя ребёнок? – Джек дрожащей рукой стиснул руку Энниса, и между ними будто проскочил электрический разряд.

– Две маленькие дочурки, – ответил Эннис. – Алма-младшая и Франсина. Обожаю их.

При этих словах Алма криво усмехнулась.

– У меня – парень, восемь месяцев, – сказал Джек. – В Чайлдрессе я женился на техасской красотке по имени Лурин.

Его трясло так, что пол под ногами Энниса вибрировал.

– Алма, мы с Джеком пойдём прогуляться и выпить, – сказал Эннис. – Не теряй, если загул затянется до завтра: нам надо о многом поболтать.

– Да уж, само собой, – ответила жена, доставая из кармана доллар на сигареты: видимо, она надеялась этим поручением вернуть Энниса домой пораньше.

– Приятно было познакомиться, – проговорил Джек, дрожа, как загнанная лошадь.

– Эннис... – несчастным голосом окликнула Алма.

Но это его не остановило. Сбегая вниз по лестнице, он крикнул:

– Если тебе надо сигареты, возьми в кармане моей голубой рубашки, которая в спальне!

Они отъехали на машине Джека. По дороге была куплена бутылка виски, а через двадцать минут кровать в номере мотеля «Сиеста» сотрясалась от их страсти. В оконное стекло сыпанул град, потом забарабанил дождь, разводя на улице слякоть, а ветер всю ночь хлопал незапертой дверью соседнего номера.

В комнате стояла вонь спермы, табака, пота и виски, смешанная с запахами старого ковра и прелого сена, седельной кожи, навоза и дешёвого мыла. Эннис лежал раскинувшись и переводя дух, взмокший и обессилевший, а Джек рядом пускал кверху мощные, как китовый фонтан, струйки сигаретного дыма.

– Господи, твою мать! Как же хорошо снова быть в седле, – сказал он. – Да ведь? Богом клянусь, я даже не думал, что всё снова повторится... Да нет, что там, вру – знал, конечно. Потому и мчался к тебе сломя голову.

– Где тебя только черти носили все эти четыре года, – проговорил Эннис. – Я уж и не надеялся тебя снова увидеть... Думал, ты обиделся на меня за ту мордотычину.

– Приятель, я в Техасе в родео участвовал, – ответил Джек. – Там и встретил Лурин. Глянь-ка, что вон там висит.

На спинке замызганного стула сияла пряжка.

– Скачки на быках?

– Ага. Три чёртовы тысячи долларов в тот год заработал. Чуть с голоду, блин, не сдох. Жил в долг так, что только зубная щётка своя была. Весь Техас исколесил, а этот дебильный пикап просто задолбался чинить. Но о проигрыше даже мысли не допускал. Лурин? За ней стоят серьёзные деньжата: у её папаши – фирма по производству сельхозтехники. Но бабки свои он при себе держит, а меня люто ненавидит. Так что не больно-то и много там можно урвать, но ничего – мы ещё посмотрим, кто кого.

– Что ж, значит, у тебя всё пучком, – сказал Эннис. И спросил: – В армию как – не загребают?

Гроза уходила на восток, на прощание озаряя небо алыми вспышками.

– Проку им от меня – шиш: у меня позвонки травмированы и трещина в руке, – ответил Джек. – Скачки доканывают, сам знаешь – медленно, но верно. Там трещина, здесь перелом... Как ни затягивайся – а всё равно понемногу раздолбит. Болит это всё, скажу я тебе – охренеть можно. А ногу аж в трёх местах ломал. Бык меня сбросил – здоровенный такой племенной бычара-осеменитель. В три секунды управился: сбросил и погнался за мной. Ну и, конечно, догнал, мать его за ногу. Мне ещё повезло, а вот одному моему приятелю – не очень. Померили ему уровень масла бычьим рогом, так сказать... Ну, и ещё куча всяких болячек: растяжения там, рёбра, разрывы связок и прочая хрень.

Помолчав, Джек добавил:

– Сейчас с родео всё обстоит не так, как во времена моего отца. Чтобы участвовать, нужны деньги. Парни побогаче поступают в колледж, тренируются. А тесть мой, скупердяй, чёрта лысого даст... Ну, если не даст дуба, конечно. Кроме того, я уж достаточно в этом деле покрутился, так что знаю – чемпионство мне по-любому не светит. Лучше уж выйти из игры, пока не стал инвалидом.

Эннис притянул к себе руку Джека с сигаретой, затянулся.

– Ну, с тобой всё ясно. А я вот тут всё думаю, пытаюсь разобраться. Я же не этот самый... ну, ты понимаешь. У нас же с тобой жёны, дети и всё такое. С женщинами мне тоже нравится, но, чёрт побери, с ЭТИМ – ничто не сравнится! Нет, у меня даже в мыслях не было сделать это с другим мужиком, но вот когда о тебе думал – сто раз кончал. А ты, Джек? У тебя другие парни, кроме меня, были?

– Ты спятил? Нет, конечно! – рассерженно отозвался тот. – Горбатая нас затянула по полной программе и вряд ли даст нам свернуть с этой тропы. Вот только надо теперь решить, что нам со всей этой ерундой дальше делать.

– Тем летом, – проговорил Эннис, – когда мы получили деньги и разъехались, меня просто вывернуло наизнанку. Я думал – сожрал что-то не то в Дюбуа, остановился и хотел проблеваться у обочины, да не в еде было дело. Только через год я допёр, что это такое: тебя я не хотел отпускать. Но было слишком поздно.

– Дружище, – сказал Джек. – Мы здорово влипли с тобой. Давай думать, как быть дальше.

– Сомневаюсь, что мы сможем что-то придумать, – ответил Эннис. – Понимаешь, Джек, за эти годы у меня появилась другая жизнь. Я люблю моих дочек. А Алма... Она ни в чём не виновата. У тебя тоже жена и сын в Техасе. Не знаю... Поведи мы себя вот так в неподходящем месте – нам не жить. – Эннис имел в виду тот порыв страсти, что внезапно накатил на них при встрече на лестнице. – А в узде чувства сдержать невозможно. Вот что меня пугает до смерти.

– Я вот думаю, друг, что тем летом нас видели, – сказал Джек. – На следующий сезон я там побывал – хотел наняться опять, но дело не выгорело, пришлось искать счастья в Техасе. Так вот, этот Джо Агирре и говорит мне: «Ну что, ребятки, нашли способ весело провести там время, а?» Я, конечно, промолчал, но когда проходил мимо его машины, приметил там бинокль.

Джек не упомянул, впрочем, что Агирре добавил ещё. А тот, откинувшись на спинку скрипучего стула, дал ему от ворот поворот со словами: «Я вам, голубчики, не за то платил, чтобы вы, оставив стадо на одних только собак, сами развлекались вовсю!»

– Да, – прибавил Джек вслух. – Тот твой ударчик меня застал врасплох. Не ожидал я, что ты на такое способен.

Эннис рассказал:

– У меня есть брат – на три года меня старше. Так вот, он донимал меня каждый божий день. Отцу надоело моё нытьё, и он однажды сказал мне так: «Эннис, свою проблему ты должен решить сам, иначе она так и останется с тобой до самой старости». А я ему отвечаю, мол, брат-то ведь больше меня. А отец мне: «Застань его врасплох, всыпь ему как следует и делай ноги. И повторяй это, пока до него не дойдёт. Раз он не понимает по-хорошему – по-плохому поймёт уж наверняка». Ну, я так и сделал. Сперва я подкараулил брата во дворе, прыгнул на него с лестницы, а ещё оттрепал хорошенько, подкравшись к нему, пока тот спал. И с тех пор он стал тише воды, ниже травы. Вся штука в том, что проучить надо быстро, жёстко и без лишних слов.

В соседнем номере зазвонил телефон. Он трезвонил и трезвонил беспрестанно, пока  наконец не стих внезапно на середине звонка.

– Больше ты меня не подкараулишь, – усмехнулся Джек. – Я вот что думаю... Было бы здорово завести своё ранчо, торговать скотом помаленьку. Взяли бы туда твоих лошадей. Из родео я точно уйду – я же не идиот какой-нибудь, чтобы продолжать калечиться дальше или, не приведи Бог, угробить себя насмерть. Только если я брошу это дело, я останусь на мели. Но ничего – вместе мы справимся, я кое-что надумал. Папаша Лурин, как пить дать, с радостью отстегнёт мне отступных, если я свалю из их семейки. В общем-то, он уже дал мне это понять...

– Э-э, нет, так не пойдёт! Нельзя так. Я прочно застрял, Джек, и мне не выпутаться. Эти парни, ну, ты знаешь, какие... Я не хочу быть как они. И шкура моя пока ещё мне дорога. Знаешь, жили у нас когда-то по соседству двое таких ребят – Эрл и Рич. Отец всякий раз отпускал шуточки, когда их видел. Над ними все насмехались, хоть они и были оба весьма крутыми парнями. А кончилось всё... В общем, когда мне было лет девять, Эрла нашли мёртвым в канаве. Его избили монтировкой, привязали за член и таскали волоком по острым камням, пока тот не оторвался. Всё его тело и лицо после этого было сплошным кровавым месивом – как жареный помидор.

– Ты это видел?

– Отец водил меня с братом посмотреть на труп. Помню, он ещё смеялся... Уверен, он во всём этом тоже участвовал, чёрт бы его побрал. Да если бы он был сейчас жив и заглянул в эту комнату, то точно бы схватился за монтировку. Чтобы два парня жили вместе? Никогда в жизни. Всё, что нам остаётся – это встречаться изредка тайком, где-нибудь у чёрта на куличках...

– Изредка – это как, по-твоему? – спросил Джек. – Один раз в четыре долбаных года?!

– Нет. – Стоило ли сейчас искать виноватых? Эннис решил – нет смысла. – Чёрт, думаешь, я радуюсь тому, что утром ты уедешь, а мне идти на работу? Когда изменить ничего нельзя, остаётся только смириться... Тьфу ты! Хоть у людей спрашивай, что делать. Думаешь, с кем-то ещё такое случалось?

– Не знаю, в Вайоминге, наверно, ни с кем. А даже если и случалось, то я понятия не имею, как они с этим разбирались. Наверно, валили в Денвер. – Джек сел, устало отвернувшись от Энниса. – Да плевать хотел я на всё это... Эннис, сволочь ты моя, ну возьми пару отгулов, а? Прямо сейчас. Собирай манатки, кидай в мою машину и рванём в горы! Всего на пару деньков. Позвони жене, скажи, что уезжаешь. Ну же! Ты растравил мне душу – так дай хоть какое-то утешение. Это вопрос жизни и смерти!

За стеной опять гулко зазвонил телефон, и Эннис, словно бы отвечая на звонок, поднял трубку и набрал свой собственный номер.

В отношениях Энниса с женой начался разлад. Скандалов не было – просто молчаливое отдаление. Расходы семьи росли, и Алма устроилась в магазин продавцом. Не желая снова забеременеть, она попросила Энниса пользоваться презервативами, но он отказался. И добавил, что с радостью больше не притронется к ней, если Алма не хочет от него детей. А она со вздохом сказала:

– Я бы рада завести ещё, если ты сможешь их прокормить.

А мысленно добавила: «От того, чем ты любишь заниматься, детей не бывает».

Недовольство, которое началось с подсмотренной ею сцены на лестнице, росло год от года. Примерно каждые шесть месяцев Эннис уезжал на рыбалку с Джеком Твистом, а с нею и с девочками не проводил отпуск никогда; он не любил развлечений и убивал кучу времени на низкооплачиваемую работу на ранчо, вместо того чтобы найти что-то более достойное и постоянное – например, в какой-нибудь муниципальной конторе или электрокомпании. Он имел обыкновение отворачиваться к стене и засыпать, едва коснувшись головой подушки. Всё это угнетало Алму, и в конце концов, когда девочкам исполнилось девять и семь лет, она решилась подать на развод, а потом вышла замуж за бакалейщика.

Эннис вновь стал трудиться на ранчо, нанимаясь то на одно, то на другое. Пусть платили там немного, но он был рад снова вернуться к возне с домашним скотом. Он с лёгкостью менял места работы и мог по малейшему желанию укатить в горы. Тяжёлого горя он не испытывал, просто смутно чувствовал себя обманутым, но как ни в чём не бывало пришёл на праздничный обед в День Благодарения к своей бывшей семье, главой которой теперь стал бакалейщик Алмы. Сидя между дочерьми, он рассказывал им о лошадях, шутил и смеялся, стараясь не казаться грустным и брошенным.

После того как был съеден пирог, Алма позвала Энниса с собой на кухню. Моя тарелки, она сказала, что беспокоится за него и считает, что ему надо бы опять жениться. Она снова была беременна – на четвёртом или пятом месяце.

– Обжёгся один раз, – ответил Эннис, прислоняясь к рабочей поверхности возле раковины. Кухня почему-то казалась ему тесной.

– Всё ещё рыбачишь с Джеком Твистом? – спросила Алма.

– Бывает, – ответил он.

Алма тёрла тарелку так, будто пыталась соскрести с неё рисунок.

– Знаешь, – начала она, и в её тоне Эннис почуял недобрые нотки, – я всё гадала, почему ты ни разу не привёз домой хоть немного форели, хотя всегда рассказывал, что улов был огромный. Однажды вечером, перед одной из этих твоих поездочек я открыла садок для рыбы, купленный пять лет назад... На нём, кстати, всё ещё висел ценник. Я привязала к леске записку: «Привет, Эннис, привези домой рыбы. С любовью, Алма». А потом ты вернулся и сказал, что вы наловили целую кучу рыбы, но всю съели сами, помнишь? Улучив момент, я заглянула в садок, а там осталась моя записка – совсем сухая, без единой капли воды.

Произнеся слово «вода», Алма пустила её из крана, ополаскивая тарелки.

– Это ни о чём не говорит.

– Не лги мне, не держи меня за дурочку, Эннис! Говорит, и ещё как. Джек Твист? Джек Развратник. Я знаю, ты с ним...

Это было уже слишком. Эннис до боли стиснул её запястье.

– Замолчи, – процедил он. – Это не твоего ума дело, ты ничего не понимаешь.

Из глаз Алмы катились слёзы, тарелка в дрожащей руке стучала о мойку.

– Я закричу... Позову Билла.

– Давай, попробуй! Мне пох**! Пикнешь – заставлю вас обоих вылизывать ваш грёбаный пол!

Вывернув руку Алмы напоследок ещё раз, он выпустил её, оставив на запястье бывшей жены горящий след своего пожатия. Нахлобучив на ходу шляпу и хлопнув дверью, он отправился в бар «Чёрно-синий орёл», напился и подрался.

Эннис долгое время не искал встреч с дочерьми, полагая, что с возрастом, став самостоятельными, они всё поймут и сами найдут его. Ни он, ни Джек уже не были молодыми ребятами, у которых вся жизнь впереди. Джек раздался вширь, а Эннис остался всё таким же худым, как вешалка. Круглый год он ходил в одних и тех же старых сапогах, рубашках и джинсах, разве что в зимние холода надевал ещё парусиновую куртку. Небольшое доброкачественное новообразование отягощало веко на одном глазу, а сломанный нос был свёрнут набок.

Год за годом они объездили верхом все окрестные горы и луга: побывали на Биг Хорн, Медисин Боу и южной оконечности хребта Галлатин, не раз обследовали горы Абсарока, Гранит, Оул Крик, Бриджер-Тетон Рэйндж, Фризаут и Ширли, Феррис и Рэттлснейк, Солт Ривер Рэйндж, Винд Ривер. Не обошли они вниманием и Сьерра-Мадре, Грос-Вентре, Уошэки, Ларами, но на Горбатую гору никогда не возвращались. В Техасе умер тесть Джека, и Лурин, унаследовав его бизнес, обнаружила талант к управлению делами и заключению контрактов. Джек получил должность с непонятно-вычурным названием и разъезжал по выставкам скота и сельхозтехники. Теперь у него водились деньги, которым он успешно находил применение. Разговаривал Джек, произнося некоторые слова на техасский манер, а кривые зубы подправил – это, как он говорил, было совсем не больно. Вдобавок ко всему этому он отрастил густые усы.

В мае восемьдесят третьего они несколько дней мёрзли на безымянных горных озёрах, скованных льдом, а потом пересекли долину реки Хэйл Стрю. На подъёме солнце пригрело и тропа раскисла, а потому им пришлось идти в обход, карабкаясь с лошадьми через валежник. На Джеке была старая шляпа с орлиным пером; подняв голову, он вдохнул нагретый полуденный воздух, пропитанный ароматом смолы и хвои, а под копытами лошадей хрустели можжевеловые ветки. Эннис, наблюдательный по части погоды, выискивал на западе кучевые облака, но небо синело такой чистой и мягкой глубиной, что, по словам Джека, в нём можно было утонуть.

К трём часам они пробрались по узкому проходу на юго-восточный склон, открытый лучам весеннего солнца, и снова вышли на уже очистившуюся от снега тропу. До их слуха доносилось журчание реки, заглушавшее отдалённый шум поезда. Спустя двадцать минут они вспугнули медведя барибала, который на берегу реки перекатывал бревно в поисках жуков. Гнедая Энниса лишь нервно затопталась, фыркая, но храбро выстояла, а лошадь Джека испуганно взвилась на дыбы.

– Тпррр, тихо! – пытался успокоить её Джек.

Он потянулся за своей винтовкой «спрингфилд», но необходимость в ней уже отпала: испуганный барибал ускакал в лес неуклюжим медвежьим галопом, от которого вся его туша сотрясалась, словно готовая развалиться на куски. Вздувшаяся и коричневая от таяния снегов река неслась мощным потоком, окутывая камни белыми шлейфами бурунов и вовлекая в течение даже тихие заводи. Ивы лениво покачивались, и на фоне их охристой коры пушистые серёжки были похожи на желтоватые отпечатки чьих-то пальцев. Лошади принялись пить, и Джек, спешившись, тоже зачерпнул горстью ледяную воду. Роняя с пальцев прозрачные капли, он поднёс воду ко рту. Его губы и подбородок влажно заблестели.

– Ещё подхватишь каких-нибудь червячков себе в печёнку, – заметил Эннис. И добавил, окинув взглядом уступ на берегу реки со старыми следами от охотничьих костров: – Хорошее место.

За уступом отлого поднимался луг, ограждённый соснами. Сухостой был здесь в изобилии, и они, привязав лошадей, без лишних слов разбили лагерь. Джек распечатал виски и сделал большой обжигающий глоток, шумно выдохнул и передал бутылку Эннису со словами:

– Это как раз то, что мне сейчас нужно.

На третье утро с запада набежали облака, которых ждал Эннис. Стало сумрачно, задул ветер, и полетели мелкие белые хлопья. Лёгкий весенний снегопад закончился через час, оставив на земле мокрые сугробы. К ночи похолодало. Джек с Эннисом долго жгли костёр, передавая друг другу косячок с травкой; Джек, жалуясь на холод, не находил себе места – то ворошил палкой огонь, то крутил ручку транзисторного радиоприёмника, пока не сели батарейки.

Эннис рассказал, что он пытался встречаться с женщиной, работавшей на полставки в баре «Волчьи уши» в Сигнале, где он работал в ковбойской бригаде на ферме Стаутмайера. Однако женщина оказалась обременена какими-то проблемами, и отношения с ней у него зашли в тупик. Джек поведал, что закрутил интрижку с женой хозяина ранчо по соседству и в последние несколько месяцев жил в ожидании, что его убьёт либо Лурин, либо сосед-рогоносец.

– Ну и поделом тебе, – засмеялся Эннис.

А Джек ответил:

– Вроде бы дела в целом идут нормально, вот только по тебе страшно скучаю – хоть волком вой на луну.

В темноте, окутывавшей всё за пределами костра, слышалось лошадиное ржание. Эннис, обняв Джека за плечи и крепко прижав к себе, рассказал:

– С девчонками моими я вижусь раз в месяц. Алме-младшей уже семнадцать, она застенчивая, высокая и худая как жердь – вся в меня... А Франсина – этакий маленький живчик.

– А у моего пацана, кажется, дислексия или что-то наподобие этого, – посетовал Джек, скользнув холодной рукой к ширинке Энниса. – Пятнадцать лет ему уже, а он всё никак не научится толком читать, вечно у него всё путается... Ясно же, как божий день, что у парня проблемы, но эта тупая стерва Лурин делает вид, что всё нормально и отказывается хоть что-нибудь предпринять. Даже вот, блин, не знаю, как быть... Всеми деньгами распоряжается она.

– Вообще-то, я когда-то хотел сына, – сказал Эннис, расстёгивая пуговицы. – Но получались только девочки.

– А я вообще никого не хотел, – признался Джек. – Но так, чтоб по-моему – ни хрена не получалось. Ни разу в жизни ничего не вышло, как надо.

Не вставая на ноги, он подбросил в костёр сухих веток, так что огненные искры взвились в небо, перепутывая правду и ложь, и уже в который раз обожгли им руки и лица. Джек и Эннис скатились на землю. Искрящийся восторг от их нечастых встреч неизменно омрачался чувством, что время бежит со страшной скоростью и его всегда мало, слишком мало.

Через пару дней грузовик с лошадьми уже стоял на парковке у начала горной тропы: Эннис возвращался в Сигнал, а Джек собирался в Лайтнинг Флэт – повидаться с отцом. Эннис, нагнувшись к окну машины, сказал то, что держал в себе целую неделю:

– Скорее всего, в следующий раз я смогу выбраться только в ноябре. Пока не отстреляемся с продажей скота и заготовкой корма, отпуск взять не получится.

– В ноябре? А как же август, чёрт возьми? Мы же договорились – в августе, девять-десять дней! Господи, Эннис, и ты молчал?! Ходил, гад, всю неделю, словно воды в рот набрав! И почему мы всё время встречаемся в такой собачий холод? С этим надо что-то делать. Съездить как-нибудь на юг... В Мексику, а?

– Мексика? Джек, ты же знаешь, путешественник я тот ещё – из своих родных мест носа в жизни не высовывал. Да и весь август я буду горбатиться на заготовке корма – в том-то всё и дело. Ну, Джек, не расстраивайся... В ноябре славно поохотимся, лося завалим. Может, попробую опять уговорить Дона Роу сдать нам хижину. Здорово в том году было, да?

– Слушай, дружище, мне всё это чертовски не нравится. Раньше ты был лёгок на подъём, а теперь легче с Папой Римским встретиться, чем с тобой.

– Не так всё просто, Джек. Раньше-то я мог бросить работу, когда мне вздумается. У тебя богатая жена, хорошая должность, и ты забыл, каково это – быть на мели. Ты когда-нибудь слышал про алименты? Я их плачу из года в год, и конца этому не видно. Эту работу я бросить не могу, даже отпуск взять не получится. Я и сейчас-то со скрипом вырвался – коровы там ещё телятся, горячая пора. Когда я пришёл отпрашиваться, хозяин так разорался! Скандалист он, конечно, но я на него не в обиде: ему там, наверно, даже прилечь некогда – дел по горло, а рук не хватает. А в августе – продажа. Ну, что, есть какие-нибудь идеи?

– Были... когда-то, – проговорил Джек с горечью.

Эннис молча выпрямился, потирая лоб. Лошадь топнула копытом в прицепе. Он подошёл к грузовику, приложил руку к бортику прицепа и шепнул что-то лошадям, а потом медленно побрёл обратно.

– А ты уже ездил в Мексику, Джек? – спросил он.

Эннис знал: Мексика была злачным местом для таких, как они. Расстояние между ним и Джеком угрожающе сокращалось.

– Ну, ездил, и что? В чём проблема-то, не понимаю?

Этот вопрос мучил Энниса всё время, с самого начала и по сей день. И вот он, ответ.

– Скажу тебе на полном серьёзе, Джек, и повторять не буду. Может, я чего-то не знаю... Но если я узнаю, что у тебя БЫЛО с кем-то за моей спиной – убью.

– А теперь ТЫ послушай, что я скажу, – ответил Джек. – И тоже не буду повторять. Мы могли жить вместе счастливо, чёрт побери, могли! Но ты не захотел. И теперь всё, что у нас осталось – это Горбатая гора. Да, приятель, всё хорошее, что у нас было, осталось там. Надеюсь, ты понимаешь хотя бы это, если не хочешь понять больше ничего. Прежде чем спрашивать меня про Мексику и угрожать убийством, сосчитай сначала – сколько раз мы встретились за эти двадцать лет? Ты думаешь, мать твою, мне хватает этого одного – максимум двух раз в год? Я – не ты, мне мало того голодного пайка, на котором ты меня держишь. Сволочь ты, Эннис. С меня хватит. Послать бы тебя к чёрту...

Всё, что за эти годы осталось невысказанным, и чему теперь уже вряд ли суждено было облечься в слова – признания, объяснения, стыд, вина, страх – всё это окружило их стеной, как клубы густого пара от гейзера в зимнюю стужу. Эннис стоял как вкопанный, стиснув кулаки, с закрытыми глазами и посеревшим лицом, на котором глубже обозначились морщины, а потом его ноги подогнулись, и он рухнул на колени.

– Господи, – пробормотал Джек. – Эннис, ты что?

Но прежде чем он успел выскочить из машины, гадая, сердечный ли то был приступ или же приступ жгучей ярости, Эннис уже поднялся на ноги. Прямой, будто аршин проглотил, он добрался до своей машины, открыл её и сел внутрь. Снова они пришли к тому, от чего пытались уйти. Ничего нового они не открыли, ничто не закончилось, не началось, не разрешилось.

Джеку вспомнилось с безотчётной тоской, как однажды тем далёким летом на Горбатой горе Эннис подошёл к нему сзади, обхватил и притянул к себе – молча, без тени намёка на похоть. Они долго так стояли у костра, плясавшего красными языками пламени, и тени от их фигур на скале сливались в одно целое. Круглые часы в кармане Энниса отсчитывали минуты, тут же сгоравшие дотла на костре. Звёздный свет пробивался сквозь густое жаркое марево, колыхавшееся над огнём. Эннис, тихо и размеренно дыша, слегка покачивался в блеске звёздного шатра и негромко напевал, не разжимая губ. Джек, прислонившись к нему спиной, ощущал спокойное биение его сердца, и под это мычание, напоминавшее тихое гудение электричества, впал в какое-то подобие транса. Наконец Эннис произнёс старые как мир слова, выудив их из детских воспоминаний: «Пора в люльку, ковбой. Поеду я... Ты тоже иди на боковую, а то уже спишь стоя, как конь». Встряхнув и шутливо пихнув Джека, он ушёл. Послышался звон его шпор и тихое «до завтра», потом коротко фыркнула лошадь, и цоканье копыт по камням стихло во мраке.

Это полусонное объятие отпечаталось в памяти Джека – единственный миг светлого, простодушно-завораживающего счастья в их нелёгких судьбах. Этот образ не омрачался даже мыслью о том, что Эннис не обнимал его, глядя ему в лицо – наверно, чтобы не видеть, КОГО он обнимает. Так у них всю жизнь и было. Ну что ж, пусть.

Эннис узнал о несчастном случае только спустя несколько месяцев – когда его открытка, где он писал, что с нетерпением ждёт ноября, вернулась обратно со штемпелем «адресат умер». Он набрал техасский номер Джека – всего во второй раз в жизни. Впервые это было как раз после развода с Алмой; Джек тогда неправильно его понял и проделал к нему путь в тысячу двести миль на север – увы, впустую.

Эннису не суждено было услышать голос Джека, отвечающий утвердительно на его приглашение. В трубке послышался голос Лурин.

– Кто? Кто это? – спросила она.

Эннис назвался, и она рассказала, что это произошло на загородной дороге: Джек накачивал шину, но она лопнула, и обод, отлетев ему в лицо, сломал Джеку нос и челюсть. Лёжа на спине без сознания, он захлебнулся собственной кровью до прибытия помощи.

Нет, подумал Эннис. Это были монтировки.

– Джек говорил о вас, – сказала Лурин. – Вы с ним рыбачили и охотились, я помню. Я бы сообщила раньше, но Джек держал имена и адреса своих друзей только в голове, никуда не записывая. Всё это так ужасно... Ему было только тридцать девять.

Бескрайняя печаль северных равнин накрыла Энниса, налетел холодный ветер и загудел в ушах. Он не знал, были ли это удары монтировки или действительно нечастый случай. Кровь лилась Джеку в горло, и никого не было рядом, чтобы его перевернуть. Стальной обод врезался в лицо, ломая кости, а потом ещё долго звенел и вертелся на асфальте...

– Где его похоронили? – спросил Эннис, а с его губ было готово сорваться проклятие в адрес жены Джека. Она не спасла его, дав ему умереть на той проклятой дороге.

Её техасский голосок прожурчал по телефонной линии:

– Мы поставили памятник. Он хотел, чтобы его кремировали, а прах развеяли на Горбатой горе. Я не знаю, что это за место. Его кремировали и половину праха похоронили здесь, а половину я отослала его родителям. Я подумала, что Горбатая гора – это где-то там, в  его родных местах. А может, какое-то выдуманное место, где поют птички и льются реки виски – это вполне в его духе.

– Мы там с ним пасли овец однажды летом, – с трудом выговорил Эннис.

– А, понятно... Он говорил, что это его любимое место. Мне показалось, что он имеет в виду какой-нибудь притон, где он напивался. Он вообще частенько выпивал.

– Его родители всё ещё живут в Лайтнинг Флэт?

– Да, конечно. Они никуда оттуда не денутся, до самой смерти. Я никогда их не видела, они даже не приезжали на похороны. Если вы с ними свяжетесь, передайте им, пожалуйста, последнюю волю Джека.

Несомненно, она держалась безупречно вежливо, но в её голоске звенел лёд.

Дорога к Лайтнинг Флэт пролегала по безлюдной местности. Каждые восемь-десять миль встречались заброшенные ранчо с пустыми домами, окружёнными высокой травой и поваленными изгородями. На почтовом ящике Эннис увидел надпись: «Джон С. Твист». Нищее ранчо заросло молочаем, а о состоянии скота издали судить было трудно: он смог разглядеть лишь масть – чёрно-белую, «блэк болди». Коричневый оштукатуренный домишко состоял из четырёх комнат, по две на каждом из этажей.

Эннис сидел за кухонным столом с отцом Джека. Мать, полная женщина с осторожными, словно после операции, движениями,  предложила:

– Кофе будете? Может, кусок вишнёвого пирога?

– Спасибо, мэм, кофе – можно, а есть я сейчас не могу.

Старик сидел молча, сложив руки на пластиковой скатерти и глядя на Энниса с осознанной неприязнью и вызовом – не иначе, он что-то знал. Эннис отнёс бы его к тому типу людей, которые считают, что на свете есть только два мнения: одно – их, другое –  неправильное. Ни на одного из родителей Джек не походил.

Собравшись с духом, Эннис проговорил:

– То, что случилось с Джеком – ужасно. Всех слов на свете мало, чтобы сказать, насколько я этим потрясён. От его жены я узнал, что он хотел, чтобы его прах был развеян на Горбатой горе... Я почту за честь это сделать, если вы позволите.

В ответ – молчание. Эннис прочистил горло, но ничего не сказал. Наконец отец Джека ответил:

– В общем, такое дело. Я знаю, где эта ваша чёртова Горбатая гора. Джек, видно, считал себя каким-то особенным, раз не захотел быть похороненным дома.

Мать, не обращая внимания на эти слова, сказала:

– Джек приезжал домой каждый год, даже после того как женился в Техасе... Помогал отцу на ранчо, всё по дому делал, ворота починил. Его комната осталась в том виде, в каком она была в его детстве. Если хотите её посмотреть – пожалуйста.

Отец рассердился:

– Вот ещё, выдумала! Джек все уши прожужжал своим Эннисом Дел Маром. Всё обещал, что однажды привезёт его сюда, и они вместе приведут это треклятое ранчо в порядок. У него была такая бредовая идея – чтобы вы поселились тут вдвоём в деревянном домике и стали работать по хозяйству. А потом весной он пообещал привезти сюда другого, какого-то своего техасского соседа по ранчо – тоже, мол, чтобы построить дом и помогать мне с хозяйством. Сказал даже, что разведётся с женой и переедет обратно домой. Вот так вот он говорил. Но, как и большинство его затей, это так и осталось на словах.

Теперь Эннис был уверен: всё-таки – монтировка. Встав, он сказал, что очень хотел бы посмотреть комнату. А ещё ему вспомнилась одна из историй, рассказанных Джеком о своём старике.

Джек был обрезан, а его отец – нет. Это анатомическое несоответствие сын открыл случайно. Четырёхлетним малышом он не успевал добежать до туалета по малой нужде: пока он путался с пуговицами, боролся с сиденьем и карабкался на слишком высокий для него унитаз, всё было уже на полу. Отца это страшно сердило, а в тот раз он пришёл в неописуемую ярость.

– Господи, он тогда просто озверел! – рассказывал Джек. – Повалил меня на пол в ванной и выпорол ремнём. Я думал, он меня убьёт. А он говорит: «Ну, зассанец, сейчас ты у меня узнаешь, как это!» Достал свой прибор и обделал меня с головы до ног, вымочил всего до нитки. А потом швырнул мне полотенце и велел вытереть пол, раздеться и выстирать в ванне всё – и одежду, и полотенце. Пока я ревел и размазывал сопли, он застёгивал штаны. Но я всё-таки заметил у него там кусочек плоти, которого у меня не было. Это обрезание было вроде как знак отличия – как купированные уши или выжженное клеймо. После этого я и не смог больше ладить с отцом.

В спальню вела непривычно крутая лестница. В крошечной комнате было душно и жарко, солнечный свет лился в западное окно прямо на узенькую детскую кровать у стены. Рядом стоял заляпанный чернилами стол с деревянным стулом, а над кроватью на самодельной подставке висело пневматическое ружьё. Окно выходило на покрытую гравием дорогу – наверно, это была единственная знакомая Джеку в детстве дорога. На стене у кровати висел вырезанный из старого журнала портрет какой-то темноволосой кинозвезды, выцветший от времени.

Внизу мать Джека набрала в чайник воды и поставила на плиту, а потом о чём-то тихо спросила у мужа.

Гардероб отделялся от комнаты выцветшей хлопчатобумажной занавеской и представлял собой небольшое углубление в стене с деревянной вешалкой для одежды. Там висели две пары джинсов, тщательно отутюженные и аккуратно свёрнутые, а на полу стояла пара старых ковбойских сапог – Эннис даже помнил их. В углу шкафа было что-то вроде тайника, в котором обнаружилась рубашка, задубевшая от долгого висения на гвозде. Эннис снял её. Старая рубашка Джека – ещё со времён Горбатой горы... На рукаве было засохшее пятно крови – его собственной, хлынувшей у него из носа в последний день на горе. Они с Джеком тогда в шутку боролись, и Эннис крепко получил коленом в лицо. Льющуюся ручьём кровь Джек заботливо остановил своим рукавом, но ненадолго: Эннис ударом кулака уложил своего «ангела-хранителя» в траву.

Рубашка показалась ему тяжёлой: внутри неё оказалась ещё одна, аккуратно заправленная рукавами в рукава верхней. В ней Эннис узнал свою старую клетчатую рубашку – грязную, с надорванным карманом и без пуговиц. Он думал, что потерял её давным-давно в какой-нибудь Богом забытой прачечной, а выяснилось, что это Джек стащил её и бережно хранил внутри своей рубашки. Они висели одна в другой, соприкасаясь, как две кожи. Эннис зарылся лицом в ткань и глубоко вдохнул, надеясь учуять легчайший аромат шалфея и дыма, смешанного с солоновато-сладким запахом тела Джека, но на рубашке остался только призрак запаха – призрак Горбатой горы, и единственную вещь, напоминавшую о ней, Эннис держал сейчас в руках.

Упрямый старик всё-таки отказался отдать прах Джека.

– У нас есть семейный участок на кладбище, и Джек будет похоронен там, – заявил он.

Мать, вырезая сердцевины у яблок острым зазубренным инструментом, сказала:

– Приезжайте ещё как-нибудь.

Трясясь по ухабистой дороге мимо сельского кладбища, обнесённого покосившейся проволочной оградой, Эннис бросил взгляд на несколько могил, пестревших искусственными цветами. Не хотелось даже думать, что Джек останется лежать на этом огороженном клочке земли посреди печальной равнины.

Несколько недель спустя, в субботу, Эннис собрал все лошадиные попоны с ранчо Стаутмайера и отвёз на машинную мойку, чтобы прополоскать под мощными струями воды. Убрав мокрые попоны в грузовик, он зашёл в магазин подарков Хиггинса и остановился у стенда с открытками.

– Эннис, что ты там в этих открытках выискиваешь? – спросила Линда Хиггинс, выкидывая в мусорный бачок использованный фильтр для кофе.

– Вид на Горбатую гору.

– Это где – в округе Фримонт?

– Нет, к северу отсюда.

– Я такие не заказывала, но на складе они должны быть. Мне всё равно надо заказать кое-какие, а заодно и тебе могу достать – хоть сотню.

– Хватит и одной, – сказал Эннис.

Когда тридцатицентовая открытка пришла, Эннис приколол её в своём трейлере латунными кнопками. Чуть ниже он вбил гвоздь, на который повесил вешалку с двумя рубашками. Отойдя на шаг, он окинул эту композицию взглядом, и глаза защипало от слёз.

– Джек, я клянусь... – начал он и осёкся. Джек никогда не брал с него никаких клятв и сам не был любителем их давать.

Примерно с этого времени Джек и начал ему сниться – молодой, кудрявый, с кривозубой улыбкой болтающий что-то про свои карманы. В снах появлялась и банка бобов с торчащей из неё ложкой, кое-как примощённая на бревне и будто нарисованная в аляповато-мультяшном стиле, нелепом и абсурдном до непристойности. Ручка ложки была похожа на рукоятку монтировки. Временами Эннис просыпался расстроенным, иногда – с прежним чувством радости и облегчения, а бывало, и на мокрой от слёз подушке и пропитанной потом простыне. Между действительностью и грёзами простиралась непреодолимая пропасть, но с этим ничего нельзя было поделать. А когда ничего нельзя изменить, остаётся только смириться и продолжать жить – с тем, что есть.

Чтобы изменить документ по умолчанию, отредактируйте файл "blank.fb2" вручную.

Content

Пру Энни Горбатая гора

Горбатая гора Энни Пру