Валерий Моисеевич Лейбин

Сабина Шпильрейн: Между молотом и наковальней

Бред и реальность

Зигмунд Фрейд и Карл Густав Юнг.

Вена и Цюрих. Берлин и Москва. Женева и Ростов-на-Дону.

Разрушение и становление, смерть и жизнь.

Обрывки воспоминаний всполохом зарницы врывались в сознание Сабины Шпильрейн, вызывая в ее смятенной душе одновременно ощущения ностальгической радости и неотвратимого отчаяния.

Бюргхольцли, октябрь 1904 года.

«После моей смерти я разрешаю анатомировать только голову, если она будет не очень страшной… Мой череп я завещаю нашей гимназии. Его следует поместить в стеклянный ящик и украсить бессмертными цветами. На ящике напишите следующие слова: „И пусть играет молодая жизнь при входе в гроб, и пусть сверкает равнодушная природа вечным великолепием“. Мой мозг я даю Вам. Только поместите его чистым в красивый, также украшенный сосуд и напишите на нем те же самые слова. Тело следует сжечь. Но при этом никто не должен присутствовать».

Ростов-на-Дону, август 1942 года.

«Милые мои девочки! Как я вас люблю и как хочу, чтобы преждевременная смерть не оборвала вашу драгоценную жизнь!»

Бред? Фантасмагория? Реальность?

Все происходящее вокруг воспринималось находящейся в полуобморочном состоянии Сабиной как самый настоящий бред. Картины и образы прошлого, напротив, порождали у нее какое-то странное ощущение реальности до боли знакомого мира, становления и разрушения, жизни и смерти.

Другое дело, что жизнь и смерть оказались настолько тесно переплетенными между собой, что разделяющая их грань становилась все тоньше и незаметнее. Эта грань не только размывалась в сознании смертельно уставшей женщины, но и готова была раствориться в той непереносимой боли, которую испытывало ее изможденное тело.

По дороге в никуда

Солнце нещадно светило в лицо. Пот застилал глаза и, скатываясь по лицу, проскальзывая по ложбинке между грудями, смешиваясь с лоскутками содранной кое-где на теле кожи, создавал липкое месиво, вызывающее тошнотворный запах.

Сабина всегда остро реагировала на запахи, особенно на запах человеческого тела. Но в этой обреченной толпе изможденных детей, женщин и стариков она, утратив чувствительность к запахам, с трудом плелась по пыльной дороге.

В ее голове, отдаваясь болью в затылке, пульсировала сводящая с ума мысль, граничащая с просьбой и вопрошанием. С той просьбой, которая была обращена к Всевышнему. С тем вопрошанием, которое она относила к самой себе.

«О Боже! Смерть мне не страшна. Я не боюсь ее. Но сохрани моих дорогих девочек!

Неужели этот кошмар никогда не кончится!

В чем виноваты мои дочери? И почему такое стало возможным?

Неужели только смерть избавляет от страданий?»

Последний вопрос повис в воздухе, так как, споткнувшись, Сабина чуть не упала. Идущие рядом с ней дочери, Рената и Ева, успели ее удержать и, подхватив под руки, помогли устоять на ногах.

– Мамочка, держись, – выдохнула Рената, обеспокоенно поправляя длинную юбку уставшей, сгорбленной женщине, выглядевшей значительно старше своих 56 лет. Она заметила болтавшуюся застежку на старых туфлях матери и, наклонившись, не без труда застегнула ее.

У Сабины так сильно закружилась голова, что она поспешно оперлась на руку старшей дочери, Ренаты. Нестерпимо хотелось пить, но она лишь облизала растрескавшиеся губы, не в силах произнести ни слова.

Внезапно до ее слуха донеслась немецкая речь, не сразу вернувшая Сабину к кошмарной действительности.

До чего же она любила этот язык! С каким наслаждением вслушивалась в мелодичные песни, звучавшие порой на улочках Цюриха, Вены, Мюнхена, Берлина.

Впитав в себя немецкие звуки в период своей молодости, она легко и свободно говорила на языке Гёте и Гейне, с удовольствием общаясь со ставшими для нее близкими людьми – Карлом Густавом Юнгом и Зигмундом Фрейдом.

Но здесь, в Ростове-на-Дону, Сабине пришлось столкнуться с немецкой речью, которая была не только грубой, но и таила в себе явную угрозу.

Вот и сейчас окрики нацистских молодчиков, своими гортанными, напоминающими лай собак голосами подгонявших растерянных и отчаявшихся ростовчан, вызвали у нее страх и недоумение.

До сих пор Сабина пребывала будто во сне. Она не могла поверить в происходящее, не укладывающееся в ее представления о цивилизованной жизни.

Ей, еврейке, всегда казалось, что немецкая нация – это воплощение порядка, интеллектуального развития, духовного роста. Да и как может быть иначе! Разве можно сравнивать еврейскую атмосферу запретов, в которой прошло ее детство, с немецкой свободой духа?

Не случайно, будучи молодой девушкой и восторгаясь немецким образом жизни, она мечтала родить белокурого сына, которого хотела назвать Зигфридом.

И вот теперь, несколько десятилетий спустя молодые, здоровые белобрысые гансы и зигфриды гонят ее, сгорбленную, маленькую женщину, куда-то в неизвестность. Они гонят также ее детей – двух дорогих ее дочерей, – а также беспомощных стариков и женщин, которых они обязали носить повязки с желтой звездой.

Как потом окажется, их всех гнали на окраину города, к Змеевской балке, где молодые представители арийской нации не пощадят никого: ни стариков, ни младенцев, ни мужчин, ни женщин.

Разве Сабина могла предвидеть, что Вторая мировая война принесет ей, еврейке, родившейся в Ростове-на-Дону, получившей медицинское образование в Цюрихе, работавшей в разные годы в Берлине, Лозанне, Женеве и Москве, впитавшей в себя дух еврейской, русской и арийской культур, столько страданий?

Большевистский режим, с которым ей пришлось столкнуться после возвращения из Европы в Россию в 1923 году, принес ее семье одни трагедии.

Ее брат, профессор Исаак Шпильрейн, получивший философское образование в Германии, работавший в Наркомате иностранных дел и в Центральном институте труда, способствовавший развитию психотехники в России и проведший в 1931 году в Москве Международную конференцию по психотехнике, четыре года спустя был арестован по обвинению в причастности к троцкистской оппозиции и впоследствии расстрелян.

Ее отец, Николай Аркадьевич (Нафтул Мовшович) Шпильрейн, был арестован в 1935 году, через какое-то время отпущен на свободу, но лишен каких-либо средств к существованию.

Ее муж, Павел Наумович (Файвел Нотович) Шефтель, скончался от инфаркта в 1937 году.

Два других ее брата – член-корреспондент Ян Шпильрейн и доцент Эмиль Шпильрейн – были арестованы в 1937 году и погибли в ГУЛАГе.

Ее отец, переживший ужас ареста, но не выдержавший страданий, вызванных печальной судьбой сыновей, умер в 1938 году.

Сама Сабина, чудом выжившая в кошмаре сталинских репрессий, постоянно пребывала в тревоге не только за себя, но и за своих дочерей. Она боялась, что в любой момент ее может постигнуть участь братьев, и тогда судьба осиротевших девочек окажется не менее трагичной, чем участь тех, с кем ей приходилось сталкиваться в последние годы в процессе работы в детском саду, профилактической школьной амбулатории и поликлинике Дома ученых.

Вторжение немцев в Россию в начале Второй мировой войны не воспринималось Сабиной как нечто трагическое. Скорее, напротив, она связывала с немецкой культурой большие ожидания. Не случайно, имея возможность эвакуироваться из Ростова-на-Дону, Сабина не только осталась со своей младшей дочерью Евой в этом городе, но и дождалась приезда старшей дочери Ренаты, которая училась музыке в Москве.

Пережив столько горя, выпавшего на долю семьи Шпильрейнов, пострадавших от сталинского режима, и находясь в постоянном страхе ожидания предстоящего ареста, она рассматривала приход немцев как своего рода избавление от неминуемой гибели, поскольку ее прошлое, связанное с Европой и психоанализом, оставляло ей крайне мало шансов на выживание.

Именно поэтому Сабина не боялась прихода немцев. В отличие от тех, кто срочно эвакуировался из Ростова-на-Дону, она спокойно встретила их. Оккупация немцами ее родного города, имевшая место в конце ноября 1941 года, оказалась непродолжительной – всего 9 дней. За это время Сабина не успела лично столкнуться с представителями арийской расы. Но ей пришлось стать свидетельницей того, как немцы пытались навести в городе свой порядок, уничтожая мирных жителей.

Потом немцы были выбиты из Ростова-на-Дону частями Красной армии, которые удерживали город вплоть до июля 1942 года. Сабина не знала, как относиться ко всему происходящему, поскольку не могла поверить до конца в тот кошмар, в котором она оказалась вместе с двумя дочерями. Налеты немецкой авиации, бомбежки города, гибель ни в чем не повинных людей – все это не укладывалось в ее сознании и никак не вписывалось в прежние представления о немецкой культуре, которые у нее сложились не понаслышке, так как ей довелось на протяжении почти двух десятилетий учиться и работать в различных странах Европы, включая Германию.

И вот теперь, после второй оккупации немцами Ростова-на-Дону в августе 1942 года, Сабина вместе со своими дочерьми оказалась в колонне евреев, которых криками и прикладами гнали по дороге к неминуемой гибели.

Сабина так устала и от своих мыслей, и от всего пережитого за последнее время, что, казалось, неизбежная смерть не вызывала в ней никакого беспокойства. И она действительно не боялась смерти, так как еще тридцать лет тому назад высказала мысль, не вызвавшую одобрения у многих психоаналитиков того времени, включая Зигмунда Фрейда, но оказавшуюся пророческой.

Да, именно в конце ноября 1911 года Сабина выступила с докладом на заседании Венского психоаналитического общества. Именно тогда она заявила, что процессы созидания и разрушения тесно связаны друг с другом, любовь и уничтожение нанизаны на нить одного желания, рождение и смерть неразделимы.

События тридцатилетней давности вновь всплыли в памяти Сабины. Воспоминания о минувших днях, когда ее переполняла гордость от приобщения к святая святых, психоаналитической Мекке, завладели воображением уставшей женщины. Ее душа, как бы отделившись от изможденного тела, воспарила к небесам и перенеслась в далекую Вену.

В психоаналитической Мекке

29 ноября 1911 года.

Молодая, полная энергии и сил, девять месяцев тому назад защитившая докторскую диссертацию, 26-летняя Сабина Шпильрейн бодро шагает по улочкам Вены. Ее милое личико, обрамленное черными густыми волосами, не может не вызывать интереса у прохожих. Некоторые из них замедляют шаг, увидев прелестную молодую девушку, приветливо улыбающуюся чему-то своему. Проходящие мимо женщины недоуменно пожимают плечами и, пытаясь защититься от порывов колючего ветра, прячут лица в воротники пальто. Восхищенные мужчины обращают внимание на стройный силуэт черноволосой девушки и украдкой бросают свой восторженный взгляд на это знойное чудо, каким-то ветром занесенное в осеннюю Вену.

В другое время сердце Сабины учащенно забилось бы под восторженными взглядами молодых людей. Она знала силу своего очарования и неоднократно замечала, что ее темные волосы и светящиеся каким-то непостижимым светом глаза сводят с ума не только молодых белокурых парней, но и зрелых мужчин.

Но в тот ноябрьский день она не обращала внимания на восторженные взгляды проходящих мимо нее мужчин. Улыбка на ее приветливом лице скрывала смешанную гамму противоречивых чувств. В душе одновременно соседствовали озорство молодости и сосредоточенность зрелости, страх ожидания и надежда на признание.

Оставалось совсем недалеко до того места, где, фактически, будет решена судьба Сабины. Разумеется, речь шла не о ее судьбе как таковой. Скорее Сабине предстоит выдержать нешуточное испытание. Но сегодня, как полагала она, многое будет зависеть от того, насколько удачно она выступит со своим докладом на заседании Венского психоаналитического общества и как воспримут ее идеи венские психоаналитики. Главное, что скажет по поводу ее идей профессор Фрейд.

Два с половиной года тому назад, в последних числах мая 1909 года, Сабина решилась на отчаянный шаг и впервые написала письмо профессору Фрейду. К тому времени отношения между нею и врачом, у которого она проходила лечение в Цюрихе, достигли критической фазы развития. Находясь в довольно щекотливом положении, она набралась смелости и, после мучительных раздумий, отправила письмо Фрейду, который, как она надеялась, сможет помочь ей выйти из той тупиковой жизненной ситуации, в которой она оказалась.

Сабина помнила каждое слово из своего письма к профессору Фрейду. Вот и сейчас, идя на заседание Венского психоаналитического общества, она мысленно воспроизвела текст, на который возлагала столько надежд.

«Дорогой профессор Фрейд!

Я была бы крайне благодарна Вам, если бы Вы согласились дать мне короткую аудиенцию. Речь идет о деле, крайне важном для меня и, вероятно, интересном для Вас.

Если это возможно, то прошу заранее проинформировать меня об удобном для Вас времени, так как я работаю интерном в больнице и мне нужно будет договориться о замене на время моего отсутствия.

Возможно, Вы подумали, что я навязчивая любительница знаменитостей, стремящаяся потрясти Вас каким-нибудь ничтожным школьным проектом в надежде «перевернуть мир» или что-то в этом роде.

Поверьте, не это является причиной моего обращения к Вам. Мое положение крайне щекотливо.

С глубоким уважением и в ожидании Вашего ответа, С. Шпильрейн».

Сабина до сих пор помнила, с каким нетерпением она ожидала ответа от профессора Фрейда. Помнила и то волнение, которое она испытала, когда наконец-то она получила письмо из Вены.

Согласился ли профессор Фрейд встретиться с ней? Когда он сможет принять ее? Как скоро она сможет его увидеть и рассказать знатоку человеческой психики о своем щекотливом положении?

Один Бог знает, что пережила Сабина в тот момент, когда читала письмо профессора Фрейда, которое оказалось, к ее огорчению, слишком сухим и лаконичным.

Фрейд в присущей ему прямой манере, не щадя самолюбия незнакомой ему женщины, отказал ей в аудиенции. В то же время он сообщил о своей готовности вернуться к рассмотрению ее просьбы, если она в письменном виде изложит содержательные мотивы этой просьбы.

Сабина была не только разочарована, но и подавлена ответом профессора Фрейда. Однако, неоднократно перечитав полученное из Вены письмо, она поняла, что, несмотря на отказ в аудиенции, ей предоставляется возможность продолжить переписку с основателем психоанализа. И Сабина не упустила представившейся ей шанс.

Она вновь написала профессору Фрейду, после чего между ними завязалась переписка. Во всяком случае, Сабина не только донесла до венского патриарха свои собственные переживания по поводу отношений с цюрихским врачом, но и назвала его имя. Этим врачом был Карл Густав Юнг, который использовал психоаналитические идеи в своей профессиональной деятельности и на которого Фрейд в то время возлагал большие надежды.

Да, профессор Фрейд оказался по-своему справедливым и участливым человеком, пытавшимся помочь Сабине своими советами. Она по достоинству оценила его благородство, хотя не всегда следовала его рекомендациям.

Впрочем, одно дело – личное сочувствие и стремление профессора каким-то образом, не будучи третейским судьей и оставаясь профессионалом, избежать вмешательства в деликатные отношения между русской девушкой и цюрихским врачом. Другое дело – новые идеи, которые Сабине предстояло изложить на заседании Венского психоаналитического общества.

Поэтому, вспомнив эпизод с первым письмом профессору Фрейду, Сабина с каким-то тревожным чувством подходила к зданию, в котором по средам собирались венские психоаналитики.

Как отреагирует профессор Фрейд на ее доклад? Примут ли венские психоаналитики ее идеи? Чего вообще можно ожидать от венцев, ревниво относящихся к цюрихской школе и к Юнгу как протеже Фрейда?

Знают ли венские психоаналитики об ее отношениях с Юнгом? Не стала ли поведанная ею Фрейду история личных переживаний достоянием других психоаналитиков? Смогут ли они провести надлежащую грань между личными пристрастиями и профессиональными интересами?

– Пошевеливайся, старая кляча!

Гортанный крик здоровенного немца, замахнувшегося прикладом на идущую впереди Сабины еврейку, тяжело переставляющую ноги, вырвал ее из воспоминаний о ноябрьской Вене.

Еще не вернувшись в реальность, Сабина машинально съежилась, как будто удар приклада предназначался ей, а не этой незнакомке. Ее старшая дочь Рената крепче сжала локоть матери, и они попытались ускорить шаг. Спотыкаясь на пыльной дороге, растянувшаяся на несколько метров колонна евреев продолжала свой нелегкий путь навстречу неизвестности.

Иудеи

Подгоняемая грозными криками немецких молодчиков, Сабина из последних сил передвигала свои уставшие ноги и время от времени пыталась стереть с лица пыль, поднимающуюся клубами от толпы бредущих по дороге евреев. Ее возвращение в кошмарную реальность сопровождалось неотступной мыслью, которая в последнее время не давала ей покоя.

Почему немецкая нация с такой яростью преследует русских евреев? В чем их вина? В том, что они допустили большевизм и не препятствовали пролитию крови своих братьев? Или есть нечто глубинное, относящееся не только к русским евреям, но и к иудеям вообще?

Сабина слышала по радио о том, что немцы повсюду уничтожают евреев. Но она не верила этим сообщениям, считая их пропагандистским трюком советских идеологов, стремящихся вызвать у населения ненависть к немцам. Да и как можно верить тем, кто в тридцатые годы арестовывал ее друзей и родных!

В сознании Сабины немецкая нация всегда была оплотом надежности и порядка. О культуре уже и говорить не приходится, поскольку на протяжении двух десятилетий она восхищалась достижениями европейской цивилизации, где немецкой музыке, поэзии и литературе отводилось особое место.

Чего стоила только ее любовь к музыке Рихарда Вагнера! Вагнеровское «Кольцо Нибелунгов» заворожило ее. Особенно ей понравилась одна из частей тетралогии «Рейнгольд», где музыка Вагнера в наибольшей степени проникнута трагическим пафосом.

Но в последние месяцы Сабина столкнулась с реальными фактами вандализма, погромов и убийств, которые совершали представители немецкой нации. Оккупация фашистами Ростова-на-Дону открыла ей глаза на чудовищные вещи, не замечавшиеся ею ранее. Более того, ее собственная жизнь и жизни ее дочерей оказались под угрозой, исходящей от представителей немецкой культуры, ранее являвшихся для нее идеалом.

Сабина стала ощущать своего рода раздвоение сознания. Нечто подобное имело место в ее жизни и ранее, когда она была ребенком, а также в период лечения в клинике Бургхольцли. Но в те времена раздвоение сознания было связано с личностными переживаниями.

Теперь же состояние Сабины уходило своими корнями в глубинные размышления о жизни и смерти, навеянные не столько личностными переживаниями, сколько историческими событиями, связавшими в единое целое прошлое и настоящее.

Пожалуй, впервые в жизни перед Сабиной во всей свой остроте встал сакраментальный вопрос об иудеях как изгоях, чья жизнь – вечная борьба за существование среди остальных людей, с недоверием и презрением относящихся к евреям.

Ранее этот вопрос не был для нее сколько-нибудь мучительным, поскольку ее детство не омрачалось материальными или социальными притеснениями.

Сабина родилась 25 октября 1885 году в еврейской семье. Ее отец Нафтул Шпильрейн был состоятельным и уважаемым в Ростове-на-Дону человеком. Он владел несколькими доходными домами, торговой компанией и мог содержать свою семью в достатке, позволявшем избегать волнений за будущее детей.

Соблюдаемые в семье еврейские обычаи, несомненно, наложили отпечаток на формирование характера Сабины. Но они не помешали развитию ее фантазий о желании иметь ребенка, в котором соединилась бы еврейская и арийская кровь. Может быть, поэтому перед ней долгое время не стоял вопрос об иудеях как изгоях.

И лишь в период оккупации фашистами Ростова-на-Дону, сопровождавшейся уничтожением евреев, Сабина оказалась втянутой в глубокие раздумья о судьбе несчастных иудеев.

К тому времени, будучи в эмиграции в Англии, Фрейд опубликовал нашумевшую работу «Человек Моисей и монотеистическая религия». В полном варианте она вышла в свет в 1938 году, но в силу развернутой репрессивной политики в Советском Союзе Сабина, находясь в Ростове-на-Дону, вряд ли имела возможность ознакомиться со скандальными идеями ее автора.

Трудно сказать, разделила ли бы она мысли профессора Фрейда, в соответствии с которыми Моисей был египтянином, а иудаистская религия уходит своими корнями в египетскую культуру. Но вот размышления основателя психоанализа о трагической судьбе иудеев, возможно, помогли бы ей найти удовлетворяющий ее ответ на вопрос, почему во все времена евреи подвергались гонениям.

С точки зрения Фрейда, Моисей внушил евреям, которым судьба послала ряд тяжелых испытаний и болезненных переживаний, ощущение, что они избранный народ. Характерная для них духовность укоренилась после Моисеева запрета на почитание Бога в зримом образе. Но еврейскому народу было нелегко сочетать веру в свою избранность всемогущим Богом с теми гонениями, которые подчас обрушивались на них. Поскольку же Моисей в принудительном порядке навязывал народу свою веру и принятый в Египте обряд обрезания, то это вызывало внутренний протест у значительной части людей, которых он вел за собой. Периодические бунты против его власти завершились тем, что Моисей был убит, подобно тому как объединившиеся между собой сыновья в первобытной орде убили своего отца.

Со временем об убийстве Моисея пожалели и пожелали забыть. Неприятный факт его насильственного устранения был вытеснен из сознания. Учение Моисея было отвергнуто, но осталась традиция, которая по прошествии времени способствовала возвращению вытесненного. Представление о забытом Моисеевом Боге не исчезло бесследно. Идея этого Бога позволила еврейскому народу вынести все удары судьбы.

В преддверии возвращения вытесненного сознание вины овладело еврейским народом. Иудей из Тарса, Павел соотнес вину с предысторическим источником, назвав ее первородным грехом – таким преступлением перед Богом, которое может быть искуплено только смертью. В иудаизме возникла и отделилась от него христианская религия, где Сын Божий принес себя в жертву. Будучи невинным, Христос взял на себя вину за всех и позволил умертвить себя.

Если иудаизм был религией отца, то христианство стало религией сына – Бог-отец уступил место Христу. Христианство стало новой, увлекшей многих людей религией, в рамках которой произошел отказ от богоизбранности и от обрезания. Вместо идеи избранности на передний план выступило освободительное искупление.

Часть еврейского народа приняла новое учение. Те же, кто отверг его, стали называться иудеями и обособились от остальных. Принявшие христианство обвинили иудеев в том, что они не хотят признаться в убийстве Бога, в то время как они сами покаялись в содеянном и очистились от вины. Тем самым возникла психологическая почва для появления антисемитизма, тем более что еврейский народ продолжал отрицать совершенное им отцеубийство.

Фрейд не считал, что многовековое преследование еврейского народа целиком и полностью связано с тем, что он не захотел признаться в убиении Бога в лице его позднейшего перевоплощения. Имеются и другие причины, включая историческую обособленность евреев, живущих в меньшинстве среди других народов: их упорство перед лицом любого гнета, их способность преуспевать в различных сферах хозяйственной жизни и вносить значительный вклад во все области культуры.

Почему для иудеев оказалось невозможным сделать шаг вперед и исповедаться в богоубийстве?

Это вопрос оставался открытым для Фрейда, который ограничился психоаналитическим рассмотрением фигуры Моисея и его монотеистической религии. Необходимо было новое исследование, на осуществление которого требовались и время, и силы. Ни того, ни другого у Фрейда уже не было. Мужественно перенося на протяжении 16 лет неимоверные страдания от ракового заболевания, он ушел из жизни в сентябре 1939 года.

На последних страницах своей книги о Моисее, опубликованной за год до смерти, Фрейд лишь высказал следующее соображение.

Несмотря на все последующие перипетии истории, евреи не признались в некогда совершенном ими богоубийстве. Тем самым они возложили на себя трагическую вину, повлекшую за собой тяжелую расплату за содеянное.

Сабине нелегко давались размышления над еврейским вопросом. Ей не довелось ознакомиться с работой Фрейда о Моисее. Она не имела представления о его рассуждениях, касающихся причин многовекового притеснения и гонения евреев.

В одном из писем, полученных ею от профессора Фрейда в то время, когда она ожидала появления на свет своей дочери Ренаты, он писал о своем еврействе. Имея в виду и ее саму, он говорил о том, что они евреи и таковыми останутся. Другие только эксплуатируют их и никогда не смогут ни понять, ни оценить их.

В другом адресованном ей письме Фрейд заметил, что в непростое антисемитское время Господь дал ему возможность родиться сыном благородной еврейской расы. Так что она понимала, почему он желал полного ее излечения от прежних фантазий родить нового Спасителя от арийско-семитского союза с Юнгом.

О чем она не знала, так это о его более поздних размышлений об истоках возникновения и проявления антисемитизма со стороны немецких национал-социалистов. Они содержались в его книге о Моисее, где он высказал мысль о том, что ненависть немецких национал-социалистов к евреям является, по существу, ненавистью к христианам. По его мнению, эта внутренняя связь двух религий как раз и нашла свое яркое выражение во враждебном преследовании тех и других.

Находясь в толпе подгоняемых немцами евреев, Сабина пыталась понять то, что не могла постичь ни разумом, ни чувствами.

Когда-то она страстно желала родить сына именно от одного из представителей арийской расы. Как же могло случиться, что ее собственная жизнь и жизнь ее дочерей оказались под угрозой, исходящей именно от арийцев?

Существует ли между этим прямая связь или это неизбежное следствие многовековых гонений на иудеев, не связанное с ее личной жизнью, а являющееся общей судьбой евреев?

Какая-то глубокая мысль промелькнула в сознании Сабины. Казалось, еще немного – и она найдет ответ на мучившие ее вопросы. Но в последнее мгновение выстрел, как звонкий щелчок хлыста, неожиданно прервал ее размышления.

Не успев придти в себя, Сабина услышала раздирающий душу крик. Один из немецких молодчиков, стремясь ускорить движение, ударил прикладом седую старуху, которая, потеряв сознание от жары и перенесенных страданий, не могла больше идти вперед. Несмотря на попытки находящейся рядом молодой женщины, держащей на руках грудного ребенка, помочь ей, старуха согнулась пополам и медленно осела на дорогу, замедлив тем самым движение толпы.

Шедшие следом обессиленные женщины и дети остановились, не решаясь обойти распластанную на земле старуху. Конвоиры грубыми криками стали подгонять остановившихся людей, среди которых стал нарастать ропот.

– Дайте передохнуть старому человеку!

– У кого есть вода?

– Что Вы делаете, она же Вам в матери годится?!

– Господин офицер! Проявите милосердие и оставьте бедную женщину!

Изменившись в лице, немецкий офицер подскочил к выбившейся из сил старухе и выхватил из кобуры пистолет.

– Вставай, грязная свинья! – с надрывом прокричал он.

Не дождавшись ответа, офицер выстрелил в голову старухи.

Именно этот выстрел и раздавшийся следом крик находившейся рядом молодой женщины прервали размышления Сабины, которая с недоумением взглянула на бесформенное тело с простреленной головой, все увеличивающуюся лужу крови и начавшего громко плакать грудного ребенка.

С этого момента Сабина потеряла всякое представление о времени и пространстве. Раздвоенность сознания исчезла сама собой. Казалось, исчезла не только раздвоенность, но и само сознание. Оно отключилось, растворилось в той непереносимой боли тела и духа, которую она испытала при виде убитой женщины. И только бессознательное своими всполохами воспоминаний нет-нет да поднималось из глубины души, заставляя кровь пульсировать в каком-то сумасшедшем танце между жизнью и смертью.

В этих воспоминаниях не было никакой последовательности. Однако их произвольность и хаотичность вписывались в определенную логику, подчиняющуюся своим внутренним законам и отражающую безумие происходящего.

Ощущения безысходности и покоя, прошлого и настоящего, былых фантазий и смутных желаний настолько смешались с усталостью и отрешенностью от мира, что Сабина пребывала словно в прострации. Лишь изредка ее изможденное тело реагировало на физическую боль, так как уставшие ноги, обутые в старые, давно изношенные туфли, саднили, и на глаза наворачивались слезы.

Впрочем, туфли были по-своему удобными. Сабина никак не могла расстаться с ними, как и с остальной, вышедшей из моды одеждой, включая длинную поношенную юбку. Однако впопыхах, когда немцы выгнали ее из дома, она не успела привести в порядок застежки на своих старых туфлях. Через какое-то время пространство между ступнями ног и внутренней стороной туфель заполнила дорожная пыль, а откуда-то взявшийся острый камешек постоянно врезался в пятку правой ноги, доставляя неудобство и боль.

Сабина пыталась остановиться и вытряхнуть колющий ногу камешек. Однако, получив прикладом удар в спину и подгоняемая постоянными окриками немцев, она прекратила свои попытки. И хотя боль в ноге становилась все сильнее, а стертая в кровь пятка постоянно ныла, Сабина, тем не менее, стиснув зубы, терпела, как могла.

Но еще больше ныла душа, бессознательные механизмы защиты которой воскрешали воспоминания прошлого, чтобы избавить ее от страданий настоящего. В этом отчаянном взрыве воспоминаний, непроизвольно вторгшихся в образовавшуюся пустоту, в каком-то яростном вихре воспроизводились многие эпизоды ее жизни, принесшие ей много лет тому назад восхитительное ощущение сумасшедшей любви, таинство страсти и творческое вдохновение, связанное с психоанализом.

Становление как результат разрушения

Сумасшедшая любовь и таинство страсти.

О, как давно это было! А что, собственно говоря, было? Реальность, фантазия, бред?

Воспоминания зацепились за что-то слишком дорогое сердцу. Они готовы были оттеснить все остальное и обрушиться с новой силой на терпящую боль Сабину, чье утомленное тело, в юности источавшее неподвластные ей токи сексуальности, продолжало реагировать если не на события настоящего, то на воспоминания прошлого.

Но в последний момент они словно испарились. Вместо них в пустоту души вклинились иные сюжеты, связанные с некогда сформулированными Сабиной идеями о сексуальности и вражде, жизни и смерти.

Вот он, долгожданный день. 29 ноября 1911 года.

Прелестная в свежести ноябрьского вечера, с сияющими от энтузиазма глазами и глубоко запрятанным волнением, Сабина вошла в комнату, пропахшую запахом любимых сигар профессора Фрейда. Она знала, что он был заядлым курильщиком, но контраст с прозрачностью осеннего воздуха улочек Вены был столь разительным, что в туманной дымке прокуренной комнаты Сабина не сразу смогла определить, сколько венских психоаналитиков готовы выслушать ее доклад.

Кажется, их было около 20 человек. Среди них выделялся профессор Фрейд, который спокойно и в то же время с большой заинтересованностью взглянул на молодую темноволосую девушку, чья обворожительность и неподдельный темперамент не только привлекли его цюрихского коллегу, Юнга, но и ввергли его в водоворот страстей, граничащих с нарушением профессиональных терапевтических отношений.

Помимо Фрейда, на заседании Венского психоаналитического общества присутствовали менее именитые, но получившие впоследствии признание психоаналитики, включая Ганса Закса, Отто Ранка, Поля Федерна, Вильгельма Штекеля, Виктора Тауска.

Когда Сабине предоставили слово для доклада, она испытала волнение, смесь вызова и тревоги, отчаяния и страха. Это объяснялось обилием материала, ранее проработанного ею и посвященного проблеме соотношения рождения и смерти. Того материала, который позднее нашел свое отражение в опубликованной ею в 1912 году статье «Деструктивность как причина становления».

Правда, ограниченная временем, Сабина решила прочитать только одну главу из подготовленной ею для публикации статьи, назвав свой доклад «О трансформации». Но это-то как раз и вызывало у нее чувство тревоги, поскольку она опасалась, что не сможет за отведенное ей время убедительно донести до венских психоаналитиков суть своих идей.

К тому же Сабина имела некоторое представление о трениях, имевших место в сообществе венских психоаналитиков. Месяцем ранее профессор Фрейд прислал ей очередное письмо, в котором поведал о неприятной дискуссии между Альфредом Адлером, выступившим с критикой сексуальной теории основателя психоанализа, и его верными учениками. При этом он признался ей, что порою оказывается неспособен поддерживать среди членов Венского психоаналитического общества достойные манеры и взаимное уважение.

Сабине было приятно, когда в том же письме профессор Фрейд по достоинству оценил ее. По его собственному выражению, как женщина, она «имеет прерогативу более точно видеть вещи и более достоверно оценивать эмоции, чем мужчина».

Возможно, это была реакция мэтра на ее неожиданное появление у него и на ее откровенность. Тогда Сабина с не меньшей прямотой, чем Фрейд, сказала ему, что он выглядит не столь злым, каким она представляла его себе. Однако, несмотря на доброжелательный тон профессора Фрейда и доверие, выраженное в его последнем письме, Сабина не могла побороть в себе чувство неуверенности и тревоги.

Тем не менее, несмотря на вполне понятное волнение, Сабина быстро справилась с ним и, поддавшись страстному порыву, стала излагать новые для нее самой идеи. Увлекшись своей речью, она даже не заметила, как быстро пролетело отведенное ей для доклада время. На одном дыхании она попыталась раскрыть перед венскими психоаналитиками диалектику рождения и гибели, сексуального влечения и влечения к разрушению, жизни и смерти.

Сабине хотелось более подробно изложить все то, что переполняло ее прелестную головку. Но, памятуя о времени, она сконцентрировала свое внимание на мифологическом материале и смогла воспроизвести лишь основные идеи из подготовленной ею к публикации статьи. Они сводились к утверждению, что разрушение представляет собой творческую силу, а сексуальное влечение, являющееся по сути дела этой силой, одновременно оказывается влечением к разрушению, ведущим человека к уничтожению самого себя.

Впоследствии в подвергнутой корректировке главным редактором психоаналитического журнала Карлом Юнгом и опубликованной статье Сабина обстоятельно рассмотрела вопрос о том, почему связанный с положительными эмоциями могущественный сексуальный инстинкт порождает в то же время такие отрицательные эмоции, как тревога и отвращение.

Ощущение человеком опасности эротических желаний рассматривалось Сабиной как чувство страха, выступающего в форме вытеснения тогда, когда впервые возникает возможность реализации желания. Причем на основе опыта аналитической работы с девушками она выявила, что у них возникает такой страх, когда, по сути дела, они чувствуют врага в себе самих. По ее собственному выражению, речь идет о неком «жаре любви», который распаляет их сердца, влечет к неведомому и в то же время порождает тревогу, обусловленную последствиями возможного самосожжения в пламени эротической страсти.

На основе рассмотрения различных сюжетов, связанных с клинической практикой, философскими размышлениями Ницше, любовными страстями, нашедшими отражение в трагедиях Шекспира, проблемой жизни и смерти в мифологии, русской сагой о князе Олеге, погибшем от укуса змеи (сексуальное вожделение), вылезшей из черепа любимого коня (сексуальность) в тот момент, когда он стоял на его могиле, Сабина пришла к выводу о том, что в половом инстинкте просматривается инстинкт смерти, а становление – это, по сути дела, результат разрушения.

Словом, в той статье Сабины высказывались мысли, в соответствии с которыми становление обусловлено разрушением, никакое изменение не происходит без уничтожения старого состояния, при неврозе составляющая разрушения перевешивает и выражается в симптомах сопротивления жизни.

«Смерть сама по себе ужасна, смерть на службе сексуального инстинкта, то есть как его разрушающая составляющая, ведущая к становлению, приносит благо», – таково заключение Сабины, полагающей, что вечная жизнь не приносит человеку блага, о чем свидетельствует, в частности, легенда об источнике жизни.

В своем докладе на заседании Венского психоаналитического общества Сабина изложила только часть соображений, содержащихся в ее статье, завершающейся утверждением о том, что как биологически, так и психологически инстинкт размножения состоит из двух составляющих, являющихся в равной мере инстинктом становления и инстинктом разрушения. После завершения доклада ей пришлось выслушать ряд критических соображений в свой адрес, поскольку многие венские психоаналитики не спешили разделить ее необычные для того времени идеи.

Профессор Фрейд, мнение которого было чрезвычайно важным для Сабины, не был многословен. Возможно, это было вызвано тем, что прошло всего лишь полтора месяца после того, как выступивший с критикой фрейдовской сексуальной концепции Альфред Адлер покинул Венское психоаналитическое общество. Причем именно на том же самом заседании, состоявшемся 14 октября 1911 года, Сабина Шпильрейн была принята в члены этого общества.

По оценке профессора Фрейда, Сабина Шпильрейн действительно была талантливой и в том, что она говорила, содержался определенный смысл. Вместе с тем ему вовсе не импонировала идея, согласно которой наряду с сексуальным влечением имеется самостоятельное деструктивное влечение – инстинкт разрушения. Фрейд полагал, что, находясь под влиянием Юнга, Сабина увлеклась биологическими представлениями о человеке и, кроме того, ее идея об инстинкте разрушения является личностно обусловленной.

Материнский инстинкт

Отголоски давно минувших идейных баталий на мгновение промелькнули в голове Сабины, но тут же затерялись в далеком прошлом. В ее сознании сверкнула молния и опалила ее истомившуюся душу тревожной волной материнского инстинкта.

Смерть.

О Боже! Ведь дело не в ее собственной смерти, к которой она давно готова. Смерть не обойдет и ее дочерей. Немцы не пощадят ее дорогих девочек. А ведь им бы жить да жить. Рената.

Прелестное дитя, рожденное 17 декабря 1913 года от брака с ростовским врачом, педиатром и невропатологом Павлом Наумовичем Шефтелем, за которого она вышла замуж и брак с которым был зарегистрирован в ростовской синагоге в июне 1912 года. В свидетельстве о рождении было записано имя Ирма-Рената, но со временем девочку стали звать Ренатой.

Это была темноволосая, кудрявая, стройная и красивая девушка, обладающая хорошими музыкальными данными и учившаяся в музыкальном училище при Московской консерватории по классу виолончели.

Ева.

Родившаяся 18 июня 1926 года и названная в честь своей бабушки, матери Сабины, Евы Марковны Люблинской.

Красивая, с волнистыми волосами, не менее музыкальная, чем ее старшая сестра, и учившаяся в музыкальной школе по классу скрипки.

Милые девочки, за судьбу которых Сабина беспокоилась больше всего на свете. Любимые дочери, которыми она дорожила и гордилась.

Сабина не скрывала того, что до появления на свет дочерей хотела родить сына, которого назвала бы Зигфридом. Не скрывала ни от Юнга, предполагаемого отца, о чем мечтала многие дни и ночи напролет, ни от Фрейда, узнавшего о ее страстной любви к цюрихскому врачу.

Но этому не суждено было случиться. Вместо Зигфрида, нового Спасителя человечества, Сабина родила другого ребенка.

Нет, не дочь Ренату от ее мужа Павла Шефтеля. Девочка родилась чуть позднее.

Сабина все же родила от Юнга маленького Зигфрида, символически представленного статьей «Деструкция как причина становления».

Именно эту статью она воспринимала как плод той страстной любви, которую она испытывала к Юнгу. Да и как могло быть иначе! Разрушение мечты и новое творение. Слияние любящих сердец на фоне упорядочения профессиональных отношений.

Что она писала любимому Юнгу по поводу своей статьи?

Это было тридцать лет тому назад, но Сабина не забыла ничего. До сих пор ласкающей слух мелодией любви звучат глубоко выстраданные слова, написанные ее рукой в письме Юнгу:

«Дорогой мой!

Получи дитя нашей любви – статью, которая и есть твой маленький сын Зигфрид. Мне было трудно, но нет ничего невозможного, если это делается ради Зигфрида. Если ты решишь напечатать эту статью, то я буду знать, что выполнила свой долг по отношению к тебе. Только после этого я буду свободна… Зигфрид давал мне творческий порыв, хотя он был обречен на существование в мире теней Прозерпины».

Мысленно воспроизведя кусок текста из того письма, которое она когда-то послала Юнгу, Сабина продолжила внутренний разговор сама с собой.

Да, дорогой мой, я подарила тебе дитя нашей любви. Ты его признал и опубликовал статью. Наш сын Зигфрид объединил в себе арийскую и еврейскую кровь. Ты, дорогой мой, не только приобщился к еврейству, но и совершил символическое обрезание. Мне было досадно, что ты так критически отнесся к этой статье и кое-что убрал из нее. Но все же она появилась на свет, и я теперь свободна.

Мое замужество – не что иное как свобода от тебя, дорогой Юнг. Фрейд полагал, что тем самым я освободилась от невротической зависимости. Возможно, это и так. Во всяком случае я скоро забеременела от мужа. А Фрейд, узнавший о том, что я жду не воображаемого, а реального ребенка, высказал свое пожелание, чтобы этот ребенок был темноволосым, а не блондином.

Рената, милая девочка!

Как я люблю тебя и как мне хотелось, чтобы ты была счастливой! Но, видимо, моя страстная любовь к Юнгу была столь поглощающей, что ее отголоски давали знать о себе и после замужества.

Бедный Павел Шефтель. Он не мог не чувствовать того, что какая-то часть моей души и моего тела не принадлежит ему полностью. Может быть, поэтому в начале Первой мировой войны он решился возвратиться в Россию. Ну а я осталась с дочерью в Лозанне, куда мы поначалу переехали вместе с Павлом, покинув ставший опасным для нас Берлин.

После нашего расставания Павел жил и работал в Ростове-на-Дону. Там он встретил русскую женщину, которая была, как и он, врачом. Они несколько лет прожили вместе, а в 1924 году у них родилась дочь Нина.

Переживала ли я по этому поводу?

Конечно, переживала. Нет, речь не идет о разъедающей душу безумной ревности. К Павлу не было той страстной, безумной любви, которую я испытывала к Юнгу. Но все же Павел был отцом моего не мифического, а реального ребенка – дочери Ренаты.

О рождении у него дочери Нины я узнала тогда, когда уже жила и работала в Москве. Это была потрясающе интересная работа как в комитете Русского психоаналитического общества, в который меня избрали в 1923 году, почти сразу после возвращения в Россию, так и в Государственном психоаналитическом институте. Однако обстоятельства сложились так, что вскоре мне пришлось переехать из Москвы в Ростов-на-Дону.

Почему это произошло?

Трудно ответить на этот вопрос даже самой себе. Тут переплелись личные и профессиональные интересы.

С одной стороны, в результате закулисных интриг, о которых я почти ничего не знала, так как была полностью поглощена лекциями по психологии бессознательного мышления, семинаром по психоанализу детей и практической работой в качестве психиатра и врача-педолога, в августе 1925 года вышло постановление о ликвидации Государственного психоаналитического института. Я не только не видела перспектив дальнейшей работы в области психоанализа, но и, честно говоря, ничего не понимала в существе происходящих в то время дебатов, связанных с фрейдо-марксизмом.

С другой стороны, хотя любимая работа заполняла все мое время, я чувствовала себя одинокой в Москве.

У меня не было ни своих друзей, ни каких-либо душевных привязанностей. Поэтому, когда у моего мужа, Павла Шефтеля, начались разногласия с его гражданской женой и он заговорил о возможности налаживания совместной семейной жизни, я начала раздумывать о возвращении туда, где родилась и где прошло мое детство. Тем более, что в Ростове-на-Дону проживал мой старый отец, оставшийся вдовцом после смерти моей матери в 1921 году.

После недолгих, но болезненных колебаний я все же решилась покинуть Москву и переехала в Ростов-на-Дону к своему мужу. Все-таки нас объединяла наша общая дочь, Рената.

А в 1926 году у меня родилась от Павла вторая дочь, которую мы назвали Евой. Тем самым я хотела как бы продемонстрировать самой себе, да, видимо, и Павлу, что с появлением на свет Евы начинается совершенно новая жизнь.

Вот когда во мне по-настоящему заговорил материнский инстинкт. Раньше я этого не понимала.

Да, я мечтала иметь сына от Юнга. Да, я хотела назвать его Зигфридом. Но те мои желания и фантазии не имели ничего общего с материнским инстинктом. Они были связаны со слепой страстью молодой женщины, но не с щемящим чувством матери, тревожащейся за своего ребенка.

Желание родить Зигфрида не предполагало никакой ответственности с моей стороны. Вернее, я только думала, что на меня возложена историческая миссия произвести на свет нового Спасителя человечества. Но эта историческая миссия не сопровождалась личной ответственностью.

Другое дело – мои две дорогие дочери. Правда, рождение Ренаты произошло в период моего освобождения от того наваждения, которое было связано с Юнгом. Я была полна творческих замыслов и жизненных сил. До личной ответственности за жизнь первой дочери дело просто не доходило, поскольку, казалось, все еще впереди.

Рождение же второй дочери, Евы действительно пробудило во мне материнский инстинкт. Он стал, как мне кажется, своего рода навязчивой идеей. И в этом нет ничего удивительного, поскольку в середине 1930-х годов над нашей семьей нависла угроза большевистского террора.

Кому-то может показаться сумасбродным то решение, которое я приняла после смерти своего мужа. Но я приняла его сознательно, что бы ни говорили другие люди, которые готовы были назвать меня сумасшедшей.

Нет, я не была сумасшедшей. Во мне говорил материнский инстинкт. И не только говорил, но и подталкивал к неординарным поступкам. Ведь моей младшей дочери, Еве, было в то время еще только одиннадцать лет. И никто не мог гарантировать того, что меня, как моего брата и отца, не арестуют по обвинению в чем угодно, например в порочной связи с фрейдизмом как чуждой большевизму идеологией.

Что стало бы тогда с моей младшенькой? Кто поднял бы ее на ноги? А если бы вслед за матерью арестовали старшую дочь, Ренату, как совершеннолетнюю? Ужас!

Поэтому, будучи прежде всего матерью, ответственной за жизнь своих дочерей, после смерти Павла я поступилась женской гордостью. Я сама пришла к той женщине, с которой ранее жил мой муж и у которой от него родилась дочь.

Дочь Павла, Нина, была ненамного старше моей Евы. К тому времени ей было 13 лет. Не зная, что может случиться в ближайшее смутное время 1937 года, я предложила не менее бедной, чем я сама, женщине проявить взаимную заботу о наших младших детях. Я сказала, что если с ней что-нибудь случится, то готова взять к себе на воспитание Нину, а она, в свою очередь, должна взять на воспитание Еву, если что-то произойдет со мной.

Договоренность была достигнута, тем более что мать Нины, как и я, опасалась за судьбу своей дочери.

На Новый, 1938, год я пригласила Нину к себе, где познакомила ее с Евой. Из Москвы домой приехала и моя старшая дочь Рената, так что я оказалась в окружении трех девочек. И хотя мы не могли позволить себе роскошный стол, как это бывало в лучшие времена в нашей семье, тем не менее, мы весело отпраздновали наступление Нового года.

Позднее, с началом Второй мировой войны, мне казалось, что оккупация немцами Ростова-на-Дону будет спасением моих дорогих девочек от большевистской угрозы. Поэтому я не стала эвакуироваться из города моего детства. Подпитываемый любовью к немецкой культуре материнский инстинкт подсказывал мне, что дети должны быть вместе со мной. Я не только не стала отговаривать Ренату от последующего приезда из Москвы ко мне, но и была рада, когда она вернулась в Ростов-на-Дону.

Прозрение

Воспоминания настолько захватили Сабину, что она отвлеклась от ноющей боли в ноге. Но чем ближе воспоминания прошлого приближались к настоящему, тем тревожнее становилось у нее на душе.

Переход от женского к материнскому был своеобразной платой за былые страсти. Обострение материнского инстинкта привело не только к рождению младшей дочери, Евы, но и к стремлению объединиться с обеими дочерьми, стать единым целым.

Но разве забыла Сабина своего символического ребенка? Разве не она «родила» ту статью 1912 года, в которой размышляла о жизни и смерти?

Нет, она ничего не забыла и ничего не вычеркнула из своей памяти. Просто только сейчас, устало передвигая ноги по пыльной дороге, Сабина начала понимать тот абсурд фантазийного арийско-иудаистского соития, который породил в реальности гремучую смесь, замешенную на репрессиях большевизма.

В силу обстоятельств она оказалась как бы между молотом и наковальней. Впрочем, вся жизнь Сабины проходила в просвете между ними.

Острая боль занозой засела в ее отвисшей груди и, высекая искры прозрения, ударила в самое сердце. Надежды и упования на немцев оказались не менее иллюзорными, чем ее девичьи фантазии о рождении сына от Юнга. Все это обернулось тем, что находящиеся рядом с ней дочери стали пленницами ее воображения, не соотнесенного с реальностью.

Будучи психоаналитиком, Сабина не могла не знать того, что многие больные, с которыми ей приходилось иметь дело, живут в мире фантазий. Фрейд неоднократно подчеркивал, что для образования невроза важна не столько физическая, сколько психическая реальность. Говоря психоаналитическим языком, психически больные люди не тестируют реальность.

Будучи молодой девушкой, Сабина сама прошла курс лечения в клинике Бургхольцли. Позднее она закончила медицинский факультет Цюрихского университета, защитила докторскую диссертацию и стала практикующим психоаналитиком. Поэтому она как никто другой была знакома и со сферой одолевающих человека фантазий, и с неукротимыми бессознательными желаниями, не считающимися ни с какой реальностью.

В то же время ей были хорошо известны идеи профессора Фрейда, выдвинутые им в 1911 году. В соответствии с ними каждый человек в своей жизни стремится руководствоваться принципом удовольствия, но, находясь в обществе, вынужден придерживаться принципа реальности.

Сабине не пришлось напоминать самой себе об этих азбучных истинах психоанализа. Но пришедшее к ней запоздалое прозрение столь сильно сдавило ее сердце, что, поперхнувшись и громко закашляв, она зашаталась под грузом материнской вины.

Материнский инстинкт, материнская вина. Все верно.

Но почему, – спросила сама себя Сабина, – это случилось именно со мной? С человеком, знакомым с психоанализом не понаслышке, прошедшим все муки профессионального приобщения к сану психоаналитиков?

Ужаснее всего то, что в просвет между молотом и наковальней попали и ее дочери. Их рождение было наградой за все предшествующие переживания. Но она никак не могла представить себе их смерть от руки арийцев.

Разве в ее предшествующих рассуждениях о жизни и смерти содержался подобный мотив? Разве ее размышления не служили жизни?

Даже в самом кошмарном сне ее бессознательное не сталкивало между собой евреев и арийцев. В ее сознании жизнь и смерть также находились по ту сторону действительности, где не было никакой грани между еврейством и арийством.

Сабине стало не по себе. Тошнота подкатывала к горлу, лишая ее последних сил. И все же, украдкой взглянув на дочерей, шагавших рядом с ней, она, собрав, что называется, в кулак всю свою волю к жизни, попыталась изобразить на своем лице спокойствие.

Девочки не должны видеть свою мать в таком угнетенном состоянии. Она всегда была им надежной опорой, защищала от бед и невзгод, особенно обрушившихся на их семью в последние годы.

Как бы ей самой ни было плохо сейчас, она должна, просто обязана выстоять и поддержать своих дочерей.

Чуть выпрямившись и превозмогая боль в ноге, Сабина крепче сжала руку Евы и, подбадривая взглядом Ренату, сделала вид, что ей намного легче. Пусть девочки видят, что их мать не только не является обузой в этот нелегкий день их страданий и испытаний, но и может служить примером стойкости духа!

Вместе с тем Сабина понимала, что при всем напряжении воли ее силы не безграничны. Хотя она не старуха, тем не менее, возраст дает о себе знать. Долго она не выдержит. Не дай Бог потерять сознание! Что тогда будет с ее дорогими девочками?

Скорей бы придти туда, куда их гонят немцы. Хотя бы немного передохнуть, собраться с мыслями, обрести новые силы. Поговорить с дочерьми, подбодрить их и дать совет, как им вести себя, если вдруг немцы начнут их расспрашивать о семье.

Что за мука ожидание неизвестности! От этого можно сойти с ума.

Мысль о возможности сойти с ума не то чтобы поразила Сабину, но каким-то непостижимым образом вызвала в ней беспокойство. Что-то обжигающее опалило ее душу. Не успев оформиться в какое-то умозаключение, мысль о сумасшествии, описав замкнутый круг, внезапно ушла в глубины ее психики. Но она не затерялась там среди привычных для нее страхов, тревог и сомнений. Напротив, окунувшись в дебри бессознательного, она вывернула наизнанку давно вытесненные переживания и всполохом молнии осветила годы ее пребывания в цюрихской клинике Бургхгольцли.

Невроз с истерическими симптомами

Бургхольцли. Открытый в 1870 году как кантональная психиатрическая лечебница приют для больных, сумасшедший дом. В 1879 году этой лечебницей стал заведовать известный в то время психиатр Август Генри Форель. С 1898 года заведование перешло к Паулю Евгению Блейеру. Кантональная лечебница стала психиатрической клиникой при Цюрихском университете.

Помню как сейчас. Мне тогда было 18 лет. Оставалось два месяца до дня рождения, до девятнадцатилетия. Во второй половине августа, кажется 17 числа 1904 года, меня перевели в лечебницу Бургхольцли.

До этого я находилась в одном из санаториев Швейцарии, куда приехала на лечение вместе с матерью и дядей из Ростова-на-Дону. Я не осознавала своей болезни. Но родители, обеспокоенные моим поведением, которое им представлялось следствием пережитого мною стресса, были не на шутку обеспокоены и неоднократно показывали меня различным врачам.

Для меня действительно сильнейшим стрессом была потеря двух близких мне людей – бабушки и моей младшей сестры Эмилии.

Бабушка умерла, когда мне было 13 лет. В то время я прочувствовала, как тяжело жить на свете без нее.

Моя сестра умерла от тифа в октябре 1901 года в возрасте шести лет. Потеря любимой сестры вызвала чувство одиночества. Хотя в детстве я была довольно слабой, перенесла скарлатину, корь и дифтерию, тем не менее, только после смерти Эмилии, наступившей незадолдго до моего шестнадцатилетия, я стала особенно болезненно ощущать бренность жизни.

Эмилия родилась, когда мне было 10 лет. Она казалась мне такой хорошенькой, что я не могла не полюбить ее. Если мама выходила из дома и просила меня присмотреть за сестрой, то я с удовольствием играла с Эмилией и ухаживала за ней, словно она была моей дочерью. Я любила ее больше всех на свете. Поэтому смерть сестры вызвала во мне столь тяжелые переживания, которые, судя по всему, отразились на моем последующем поведении. И хотя в 1904 году я окончила с отличием гимназию, тем не менее, мои родители решили отвезти меня в Швейцарию, чтобы провести курс лечения.

Тот санаторий, в котором я провела четыре месяца, не оставил заметного следа в моей памяти, так как нахождение в нем не было связано с какими-либо значительными событиями и переживаниями. Обычное лечение, обычные процедуры. Сплошное расплывчатое пятно, не окрашенное ни в какие розовые тона. Напротив, используемые в санатории электротерапия и гидротерапия воспринимались мною как нечто мрачное, неприятное, не вызывающее желания ходить на процедуры…

Другое дело Бургхольцли – психиатрическая клиника при Цюрихском университете. Ее возглавлял известный в то время психиатр Блейлер, который ввел понятия шизофрении и аутизма. Он не был моим лечащим врачом, и в то время я мало обращала на него внимания. Зато другой врач, пациенткой которого я и стала, оказался в центре всей моей девичьей жизни.

Это был доктор Карл Густав Юнг. Тот доктор, который со временем очаровал меня. Тот доктор, в которого я без памяти влюбилась и от которого мечтала иметь сына.

Скажу откровенно: когда впервые я увидела доктора Юнга, он не произвел на меня особого впечатления. Доктор как доктор. Правда, высокий, статный, широкоплечий, но какой-то слишком угрюмый и серьезный. Молодой, не в пример пожилым и старым врачам, но в то же время не по возрасту собранный. Весь в себе, как будто никого, кроме него, не существует вокруг.

Я тогда про себя подумала: «Наверное, он нравится многим женщинам, но такой „сухарь“ не для моей эмоциональной натуры».

При первой встрече доктор Юнг задавал мне обычные вопросы. Как я себя чувствую? Что меня беспокоит? Испытываю ли я какие-либо страхи? Нет ли у меня бессонницы?

Я отвечала доктору почти автоматически, поскольку давно привыкла к подобного рода ничего не значащим для меня вопросам. Я даже про себя сказала, что мне опять «повезло». Очередной зануда печется о моем здоровье, но, как и другие врачи, не понимает, что со мной происходит и почему мне хочется порой послать всех к черту, предаться игре воображения и получать удовольствие от собственного тела.

Мне тогда показалось, что доктор Юнг слишком формален. Он видит не меня, а очередного пациента, которому вынужден уделять внимание. Пациента надо лечить, вытаскивать из его собственного мира и при этом делать вид, что врач является специалистом, способным психически больного человека превратить в нормального.

В то время я не знала, какой диагноз поставил мне доктор Юнг. Для всех предыдущих врачей я была ненормальная. Говорили о временном умопомешательстве и еще о чем-то, что было недоступно для моего понимания.

Только позднее я узнала, что в клинике Бургхольцли специализируются на шизофрении, а доктора Блейер и Юнг считаются крупными специалистами в этой области непонятных для простых смертных расстройств то ли головного мозга, то ли психики, то ли еще чего-то.

Позднее я также узнала, что была диагностирована доктором Юнгом как страдающая от истерии и что он осуществлял мое лечение, используя психоаналитический метод профессора Фрейда. Тогда я даже не догадывалась, что я была для доктора Юнга первой пациенткой, на которой он испробовал метод свободных ассоциаций.

Интересно, если бы я тогда знала, что являлась для доктора Юнга своего рода подопытным кроликом, то захотела бы иметь с ним дело в качестве пациентки?

Если бы я знала, что он не имеет никакого представления о моем психическом состоянии и методом проб и ошибок пытается разобраться не столько во мне, сколько в психике человека вообще, попросила бы я своих родителей избавить меня от подобного эксперимента?

Если бы я догадывалась, к чему может привести его некомпетентность и чем обернется погружение в бессознательное не только для меня, но и для него, осталась бы я хоть на один день в Бургхольцли?

Не представляю, как поступила бы я тогда и что бы из этого вышло, обладай я соответствующими знаниями. Но, слава Богу, я ни о чем не догадывалась в то время и с интересом вступила в игру пациент-врач. В ту игру, в которой каждый врач полагает, что он здоров и может помочь больному, в то время как сам больной считает себя вполне здоровым и в душе насмехается над врачом-простачком или, в лучшем случае, старается не расстраивать его, делая вид, что выздоравливает.

Почему слава Богу?

Да потому, что пребывание в клинике Бургхольцли перевернуло всю мою жизнь, направило ее в такое русло, где мне довелось познать счастье и муки первой любви, жар пылающей страсти и леденящий холод одиночества, творческое дерзновение и глубокие переживания, нарастающий интерес к профессиональной деятельности и разочарования от невозможности делать то, что считаешь нужным и необходимым.

Что касается заманчивой и влекущей к себе игры воображения, то тут я была в своей родной стихии. Недаром моя фамилия Шпильрейн (Spielrein), что переводится с немецкого как «чистая игра».

Как долго я находилась на лечении в Бургхольцли?

Около года, точнее с 17 августа 1904 по 1 июня 1905 года.

Насколько успешным был курс лечения, проводимый доктором Юнгом?

Не знаю, если иметь в виду медицинскую точку зрения. Ему, то есть доктору Юнгу, виднее. Во всяком случае, когда под влиянием лечащего врача я решила поступать на медицинский факультет Цюрихского университета, то, подавая документы в апреле 1905 года, представила в приемную комиссию медицинскую справку, подписанную руководителем лечебницы Бургхольцли Блейлером.

В этой справке черным по белому было написано: «Мисс Сабина Шпильрейн из Ростова-на-Дону, проживающая в данной лечебнице и намеревающаяся поступить во время летнего семестра на медицинский факультет, не является душевнобольной [т. е. психотиком]. Она принята сюда для лечения невроза с истерическими симптомами. У нас нет возражений против того, чтобы рекомендовать ее к поступлению».

Когда я ознакомилась с выданной мне справкой, то испытала радость по поводу того, что не являюсь душевнобольной и имею возможность поступать на медицинский факультет с целью приобретения специальности врача. И только позднее, когда я сама стала разбираться в диагностических тонкостях различных заболеваний, мне пришлось задуматься над поставленным мне диагнозом.

В самом деле, если у меня был невроз с истерическими симптомами, то, согласно данной мне тогда справке, это не является душевным расстройством.

Можно ли в этом случае рассматривать невроз с истерическими симптомами в качестве вполне сносного психического состояния, в отличие от психоза, приравниваемого к душевному заболеванию?

И есть ли какие-либо существенные различия между невротиком с истерическими симптомами и истериком?

Кроме того, в той справке ничего не говорилось об исходе лечения. Подчеркивалось лишь то, что я поступила на лечение, будучи невротиком с истерическими симптомами. А вот перестала ли я к концу лечения быть невротиком и были ли устранены истерические симптомы, – об этом не сказано ни слова.

Впрочем, как я понимаю, в то время не было надежных критериев определения того, кто является невротиком, истериком или психотиком. Это позднее психоаналитики попытались провести различия между этими видами психических заболеваний.

Двадцать лет спустя после постановки мне диагноза доктором Юнгом профессор Фрейд написал статью, в которой показал различия между неврозом и психозом.

Черт возьми!

Неотступно преследует одна мысль. Коль скоро в той справке ничего не говорилось о моем излечении, то чтобы это могло означать.

После девяти с половиной месяцев пребывания в Бургхольцли я так и осталась невротичкой с истерическими симптомами?

Или с таким диагнозом можно учиться на медицинском факультете, стать врачом и лечить пациентов, в отличие от психотика, которого не допустят до врачебной профессиональной деятельности?

Раньше я как-то не задумывалась над подобного рода вопросами. Жаль, но теперь мне, видимо, не суждено вплотную заняться этой проблемой, чтобы получить ответы на так неожиданно возникшие передо мной вопросы.

А в то время я радовалась возможности поступления на медицинский факультет Цюрихского университета и не вдавалась в нюансы поставленного мне диагноза. Тем более что к моменту выписки из Бургхольцли, имевшему место 1 июня 1905 года, мое отношение к доктору Юнгу полностью изменилось.

Да, действительно, при первом нашем знакомстве он не вызвал во мне никаких восторженных чувств. Напротив, его официальность и сухость в обращении со мной вызвали у меня если не неприятие, то, по меньшей мере, равнодушие. По-своему привлекательный как мужчина, которым можно любоваться издалека, но какой-то угрюмый, отстраненный, холодный.

Однако по мере того, как продолжалось общение между нами на протяжении нескольких месяцев лечения в Бургхольцли, мое первое впечатление о нем изменилось. Этому способствовало то обстоятельство, что, в отличие от других пациентов, доктор Юнг предоставил мне относительную свободу и привлек к участию в проводимых им ассоциативных экспериментах, где я выступала не только в качестве объекта исследования, но и в роли его ассистентки.

Он стал для меня не просто лечащим врачом, а учителем, давшим мне возможность узнать его с такой стороны, о которой не знали другие пациенты. Я оказалась его избранницей, помощницей в его профессиональной деятельности, что, естественно, не только льстило мне, но и вызывало ответные чувства благодарности.

Не знаю, как соотносились проводимые им ассоциативные эксперименты с методом свободных ассоциаций профессора Фрейда, но сдается мне что именно свободное ассоциирование вызвало во мне первые ростки непонятного в то время чувства, позднее с головой накрывшего меня и утащившего на дно дремлющих во мне неуемных страстей.

С чего это началось?

Точно не помню. Но в процессе анализа, который доктор Юнг проводил со мной каждый раз на протяжении одного, двух, а порой и трех часов, я погружалась в воспоминания детства и неожиданно для себя раскрывала перед ним различные сцены и взаимоотношения со своими родителями. Причем мне приходилось рассказывать о тех действиях и переживаниях далекого прошлого, которые вызвали у меня самой то стыд, то гнев, то возбуждение.

Так, однажды я вспомнила и рассказала доктору Юнгу об одном эпизоде, который имел место в то время, когда мне было 3 или 4 года. Я была свидетелем того, как мой отец шлепал моего брата по голой попе. Эта сцена произвела на меня такое впечатление, что мне хотелось повиснуть на руке отца, совершающей болезненные шлепки, от которых брат корчился и извивался. Тем самым я хотела защитить его от наказания со стороны отца.

Когда доктор Юнг спросил меня, что маленькая девочка могла чувствовать во время этой сцены, то, немного поколебавшись, я честно поведала ему о своих впечатлениях и переживаниях. Я призналась, что впоследствии мне хотелось пописать или даже покакать на руку отца и что эти фантазии долгое время неотступно преследовали меня.

Потом доктор Юнг спросил, видела ли я ранее голую попу брата и какое впечатление она произвела на меня. Я не смогла ничего ответить на его вопрос, так как не поняла, зачем ему нужны такие подробности.

Голая попа моего брата.

Какое это имеет значение для моего лечения? Не рассказывать же доктору Юнгу о том, что, пытаясь закрыть рукой свою попу от шлепков отца, мой брат оказался в таком положении, когда я увидела нечто такое, чего не было у меня. Впрочем, доктор Юнг не настаивал на дальнейших расспросах, связанных с данным эпизодом моего детства.

В другой раз мы коснулись воспоминаний, связанных с тем, как я ходила по-большому в возрасте 4–7 лет. И хотя мне было неудобно рассказывать о таких интимных подробностях, я все же пошла навстречу доктору Юнгу.

Я рассказала ему о том, как предпринимала всевозможные попытки, чтобы испражниться на свою ногу. С этой целью я поджимала ногу под себя, садилась на нее, нажимала пяткой на выемку между ягодицами и, сжимая и разжимая их, делала втягивающие и выталкивающие движения. Это занятие вызывало во мне дрожь и блаженство, доставляло боль от неудобного положения и удовольствие от освобождения кишечника.

Однажды, после обсуждения других интимных подробностей, отвечая на вопросы доктора Юнга, я смогла преодолеть свое стеснение и рассказала ему о том, что впоследствии я научилась получать удовольствие другим путем. Он внимательно и, как мне показалось, заинтересованно посмотрел на меня. После некоторой паузы я сказала, что в раннем возрасте стала заниматься мастурбацией, причем подчас настолько энергично, что получала оргазм.

Мне было любопытно, как доктор Юнг отреагирует на столь интимную информацию. Но в тот момент он промолчал и не промолвил ни слова по этому поводу. Возможно, он посчитал, что я привираю или что это воспоминание относится к числу так называемых «покрывающих воспоминаний». Ведь не каждый врач готов услышать от 19-летней девушки признание в том, что уже в детском возрасте она испытывала оргазм.

Скажу откровенно, поначалу я очень стеснялась рассказывать доктору Юнгу о тех интимных подробностях, о которых не принято говорить скромной и приличной девушке и о которых меня никогда не спрашивали другие врачи. Однако не скрою, что вопросы сексуальности чрезвычайно интересовали меня. Как только доктор Юнг просил меня прибегнуть к свободным ассоциациям и, не задумываясь, сообщать о своих переживаниях, я испытывала одновременно страх и трепет, волнение и возбуждение.

В частности, я рассказала ему о том скандале, который имел место в доме отца в Ростове-на-Дону под Новый, 1904, год. Такие скандалы случались не раз и в предшествующие годы, когда гнев отца выливался в сцены наказания детей, включая меня. Так, в возрасте 13 лет отец угрожал мне избиением. Он завел меня в комнату, приказал лечь и собирался задрать платье сзади, чтобы осуществить свою угрозу. Я принялась просить его, чтобы он не делал этого. Отец отступил, но вынудил меня стать на колени, поцеловать портрет дедушки и поклясться впредь вести себя хорошо.

При обсуждении этого инцидента и аналогичных случаев, связанных с наказанием, я призналась доктору Юнгу, что наносимые отцом побои вызывали у меня, как правило, сексуальное возбуждение, которое я начала испытывать в возрасте 4-х лет. К концу трехчасового анализа я также поведала ему о том, что символизирующие подчиненность насмешки других людей надо мной способны вызвать у меня оргазм.

Не знаю, что мог испытывать доктор Юнг в то время, когда молодая и, надеюсь, привлекательная девушка признавалась ему в достижении сексуального возбуждения и оргазма в столь раннем возрасте.

Что касается лично меня, то разговоры на эти темы не могли не вызывать приятных ощущений, заставлявших тело заходиться в истоме.

Помню, что перед сном, лежа в кровати, мысленно воспроизводя наиболее яркие и волнующие сцены воспоминаний, я испытывала нестерпимый зуд в теле и желание снять нарастающее напряжение. В предвкушении удовольствия руки сами собой тянулись к тем запретным местам, раздражение которых с детских лет доставляло приятные, ни с чем не сравнимые ощущения.

Нет, поначалу доктор Юнг не появлялся ни в моих снах, ни в моих фантазиях. Скорее в них присутствовали другие лица, включая отца, брата или каких-то сказочных персонажей, которые то терзали меня, причиняя боль, то целовали, вызывая дрожь и трепет. И только позднее я стала замечать, что за моими грезами о принцах все отчетливее просматривается фигура доктора Юнга.

Разумеется, мне и в голову не могло придти тогда, к чему это все может привести. Трехчасовые сеансы, в рамках которых юная, незамужняя девушка и молодой, женатый мужчина столь подробно обсуждают сцены, приводящие к сексуальному возбуждению и оргазму, не проходят бесследно ни для того, ни для другого. Природа женщины и мужчины такова, что даже оправданное с точки зрения медицины и необходимое для излечения обсуждение интимных вопросов неизбежно приводит к бессознательному притяжению друг к другу.

Доктор Юнг был женат. В то время, когда он стал моим лечащим врачом, он был, насколько я слышала, примерным семьянином и верным мужем. Впрочем, во время нахождения в клинике Бургхольцли я воспринимала доктора Юга скорее в качестве друга и учителя, стремящегося мне помочь, нежели мужчины, который может испытывать ко мне какие-то иные чувства, кроме дружеских.

Правда, если быть честной до конца, то мне хотелось, чтобы доктор Юнг отнесся ко мне как к женщине, способной любить и быть любимой. Вряд ли он пропустил мимо ушей мое признание, что подчинение другому человеку, в частности, отцу, который помимо всего прочего является мужчиной, может вызвать у меня оргазм.

Как пациентка и ассистентка доктора Юнга, я, несомненно, находилась в его подчинении. И… он мог бы сделать выводы сам, поскольку, будучи врачом, интересующимся психоаналитическими идеями, считался знатоком человеческой психики.

Разумеется, это сегодня, со знанием психоаналитических идей, да и просто исходя из женской интуиции, я могу говорить с большой долей вероятности о том взаимном притяжении между нами, которое постепенно нарастало в ходе моего анализа доктором Юнгом. Другое дело, что в возрасте 19-20-ти лет я была не то чтобы простодушной, но наивной, невинной и неискушенной в чрезвычайно тонких взаимоотношениях между женщиной и мужчиной.

Интуитивно я ощущала рвущиеся наружу токи, готовые высечь искру неукротимой страсти. Той страсти, которая чуть позже захлестнула меня с головой. Той страсти, которую, судя по всему, испытывал и доктор Юнг, пытавшийся изо всех сил быть мне другом, учителем и не выходить за рамки профессионального долга врача.

Или, быть может, я слишком сильно предавалась своим не всегда приличным с точки зрения скромной девушки фантазиям?

Кто знает, какие бессознательные страсти бушевали во мне и не менее бессознательные защиты возводила я во время лечения у доктора Юнга?

Кто знает, что испытывал он сам по мере выявления моих детских переживаний, связанных со столь ранним сексуальным возбуждением?

Помню, что, находясь в клинике Бургхольцли, я нередко вела себя как непослушный ребенок. После наших сеансов с доктором Юнгом я могла начать проказничать, шалить, а также дерзить медсестрам, если кто-либо из них не оказывал мне доверия и уважения. Как говорил мой лечащий врач, он не всегда понимал, почему мои детские шалости сопровождались подчас «дьявольскими трюками» и таким поведением, которое медсестры воспринимали временами как попытки самоубийства.

А сам доктор Юнг?

Не прятался ли он под маской врача-профессионала, скрытного и уравновешенного мужа и будущего отца семейства от тревожащих его душу и тело моих признаний о проявлении детской сексуальности?

Вряд ли он не понимал, что за моими «дьявольскими трюками» стояло бессознательное желание в получении наказания, в том числе и от него, обладающего, судя по росту и фигуре, значительной силой.

«Дьявольские трюки»!

О, как это раньше я не догадывалась! Дьявольские, то есть исходящие от дьявола, точнее дьяволицы. Искушение дьяволом, дьяволицей, девицей.

Бедный, бедный доктор Юнг!

И как он только противостоял дьявольскому искушению?

Как это ни парадоксально, но порой мне самой приходилось его утешать, когда он начинал сомневаться в исходе моего лечения.

Помню, что однажды, когда он совсем загрустил, я стала умолять его не терять присутствия духа, проявлять стойкость и верить. Непременно верить в то, что я поправлюсь, стану хорошей, правильной, нормальной девушкой. При этом именно тогда, не будучи искушенной во врачебном искусстве, тем более в психоанализе, я убеждала доктора Юнга в том, что это единственный способ добиться улучшения моего здоровья.

Мой Юнга

Проклятый камешек! Ну сколько можно изводить обессилевшую пожилую женщину!

Остановиться бы на месте, опереться на руку Ренаты, снять туфельку и вытряхнуть из нее причину нестерпимой боли в ноге.

Воспоминания Сабины о лечебнице Бургхольцли были прерваны очередным уколом острого камня, который все больше натирал ногу.

Однако, страшась участи той женщины, которую так безжалостно застрелил немецкий офицер, и желая быть рядом со своими дочерьми, чтобы поддержать их в любую минуту, Сабина не решалась замедлить шаг. Вместо этого она, собравшись с силами, встряхнула ногой, в результате чего камешек переместился к середине стопы. На мгновение стало легче, и Сабина облегченно вздохнула.

Так! О чем же я думала до этого? Каким воспоминаниям предавалась?

А, вспомнила. Клиника Бургхольцли. Меня выписали из нее 1 июня 1905 года. Я стала студенткой медицинского факультета Цюрихского университета.

Была ли я довольна и счастлива?

Несомненно. Хотя…

Что хотя?

Так случилось, что радость от возможности приобретать необходимые для будущего врача знания соседствовала с чувством подавленности. Будучи серьезной, критически настроенной и независимой, я стала замечать свою собственную изолированность от других студентов, которые смотрели на жизнь проще и старались больше предаваться развлечениям, нежели сидеть за книгами. Меня же потянуло к научной работе, что скорее всего было следствием моего приобщения к исследовательской деятельности доктора Юнга, который проводил ассоциативные эксперименты.

И это все?

Конечно же, нет, хотя изоляция от других студентов не прибавляла мне оптимизма.

Но главное состояло в другом. Передо мной стояли непростые вопросы, ответов на которые я не могла найти в то время.

Я ни с кем не могла поделиться своими сокровенными мыслями: ни с родителями, ни с доктором Юнгом, по крайней мере, в тот первоначальный период, когда начала ощущать томление по ласкам, не оставлявшее меня в покое ни днем, ни ночью.

Кроме родителей и Юнга у меня не было никого, кто был бы мне так дорог. Поэтому ничего не оставалось, как отводить душу в дневнике, о котором никто не догадывался и на страницах которого я могла высказывать самое сокровенное.

– Может быть, выйти замуж, чтобы не быть столь одинокой? – обращалась я сама к себе с вопросом.

– Нет, это не по мне, – себе же и отвечала я.

– Подчиняться другой личности, даже ради получения оргазма? – продолжала я свое вопрошание.

– Увольте от такой перспективы, – тут же реагировала я.

– Лучше иметь верного, надежного друга, – говорила себе самой я и одновременно уточняла: – Такого как доктор Юнг?

– Конечно, – признавалась я сама себе.

– Но он же женат! – останавливала я себя, делая вид, что это грех, но в глубине души не желая признавать ничего.

Все это я воспроизводила в своем дневнике, совершенно не задаваясь вопросом о том, разговаривают ли между собой внутри меня две отдельные личности или я одновременно выступаю в двух лицах.

Но в то далекое время, поверяя дневнику свои мысли, я не сразу поняла, что, не собираясь этого делать, назвала имя своего лечащего врача.

Почему я его назвала?

Может быть, потому, что сама не понимала до конца, чего хочу.

Как заметил много позднее профессор Фрейд, после сорока лет изучения женской психологии он так и не понял, чего же хочет женщина.

Разумеется, страсть и томление были присущи мне в девичестве, как, быть может, никому другому. В глубине души я чувствовала, что мне нужен такой мужчина, как доктор Юнг. Я жаждала любви, причем со стороны более старшего мужчины.

Сознательно я говорила себе о любви в форме дружбы. Говорила о старшем мужчине-друге, которому могла бы раскрыть свою душу. Такой мужчина стал бы любить меня так, как родители любят своего ребенка, то есть имело бы место своего рода духовное родство. И если бы я могла быть такой мудрой, как доктор Юнг, лучше сказать, мой Юнга, то все было бы в порядке.

О, как прекрасно и ласково звучит! Мой Юнга, не доктор Юнг, а именно Юнга, мой Юнга.

Кажется, именно тогда в своем дневнике я впервые назвала моего лечащего врача «мой Юнга». С тех пор я так привыкла к этому ласкательному имени, что в порывах нежности не могла называть его иначе.

Да, меня выписали из лечебницы Бургхольцли. Но доктор Юнг по-прежнему оставался моим другом и учителем, который к тому же преподавал на медицинском факультете. Кроме того, он, как и прежде, интересовался моим здоровьем. Можно сказать, что он добровольно продолжал выполнять функции лечащего врача, причем совершенно бесплатно. При этом он выступал порой в качестве старшего коллеги, добровольно одалживал мне небольшие суммы денег.

С каждым днем дружба с Юнгом приобретала для меня все большее значение. Я была счастлива находиться вместе с ним. Когда он и я совершали обход пациентов в госпитале, радости моей не было предела.

Дневник дневником, но все же я не могла не поделиться своей радостью с кем-то еще, кроме самой себя. Это могли быть только мои родители, точнее моя мама.

Мой отец, Николай Аркадьевич (Нафтул Мовшович) Шпильрейн, был сыном варшавского купца. Несмотря на то, что он был энтомологом по образованию, он пошел по стопам своего отца и стал крупным торговцем: сначала купцом первой, а затем второй гильдии. В то время когда я появилась на свет, ему было 29 лет.

29 лет! Значит он родился в 1856 году.

Вот это да! Раньше я не придавала этому никакого значения. А ведь год рождения моего отца по-своему символичен. В 1856 родился Зигмунд Фрейд. Любопытное совпадение!

Нет ли в этом неизбежной предопределенности, связанной с тем, что позднее, много лет спустя, они познакомятся друг с другом, и Фрейд не только составит хорошее впечатление о моем отце, но и будет с уважением относится к нему?

Отец был довольно строгим и, установив свои порядки в доме, требовал от меня и моих братьев неукоснительного их соблюдения. Он сам владел несколькими языками и по составленному им расписанию его дети, включая меня, в определенные дни недели обязаны были говорить то на немецком, то на французском языках. Отец прививал нам также интерес к науке, музыке и литературе. Вместе с тем любые нарушения установленного им порядка в доме влекли за собой наказания.

С большим уважением относясь к своему отцу, я все же побаивалась его, как это было и в детстве. Поэтому я не могла писать ему о самом сокровенном – о моем чувстве к Юнгу.

А вот в письмах к матери я делилась своими восторгами, связанными с Юнгом. Тем более что моя мама, которая время от времени навещала меня в Цюрихе, виделась с Юнгом, могла оценить его профессиональную деятельность и в благодарность за мое лечение делала ему подарки лично или посылала их из Ростова-на-Дону.

Моя мама, Ева Марковна Люблинская, была на семь лет младше моего отца. Она всю жизнь прожила в Ростове-на-Дону, где и встретилась с моим отцом, который приехал в этот город в 1883 году. Получив азы медицинского образования, она работала стоматологом и, будучи владелицей дома, принимала пациентов у себя на дому.

С мамой я могла говорить на разные темы, особенно касающиеся тех девичьих переживаний, которые были слишком личностными, чтобы я доверилась кому-либо еще. Кроме того, не зная почему и не осознавая истинных причин происходящего, мне доставляло удовольствие именно маме рассказывать о своих чувствах к Юнгу, который, как мне казалось, мог обмениваться с ней информацией о моем состоянии здоровья, не ставя меня об этом в известность.

Конечно, далеко не всем я могла откровенно делиться с мамой. И все же она знала о моем особом расположении к Юнгу и о моей дружбе с ним.

Не все из того, что я писала в письмах маме, сохранилось в моей памяти. Но помнится, как в последних числах августа 1905 года, уже став студенткой, я написала ей следующее:

«Дорогая мамочка!

Я несколько устала, но полностью удовлетворена. Я необычайно счастлива, как никогда прежде в своей жизни. В то же время это ранит меня и я хочу плакать от счастья. Ты, возможно, догадалась, что причина всего этого – Юнг. Я навещала его сегодня. Юнг сказал, что мне не следовало бы носить дырявую шляпу и что мне также следовало бы починить туфли. Я ответила, что у меня не осталось денег, но я уже получила так много, что о большем просить родителей не могу. Тогда он вынудил меня рассказать ему, на что я потратила деньги. Затем он сделал предложение одолжить мне 100 франков на шляпу и починку туфель. Как тебе это нравится? Мне было настолько стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю, но этого человека невозможно переспорить. С другой стороны, мне было приятно, что он совершил хороший поступок, и я не хотела мешать его порывам. Не говори ему об этом ни слова. Странно, как это приятно быть объектом его «благотворительного влияния» и позволять ему тратить на меня деньги. Естественно, я скоро верну ему деньги, но он еще об этом не знает. Вот, ты можешь видеть, что это за человек, мой Юнга. Он собирается прийти ко мне в пятницу (1-го сентября), в 3 часа. Если бы я только до этого времени смогла научиться готовить борщ!..»

Во власти сновидений

Как я ждала прихода Юнга! Мне так хотелось угостить его борщом. Ведь он даже не знает, какое это объедение – настоящий борщ.

Но в последние дни я была так занята и так уставала, что мне не удалось выделить достаточное время для приготовления такого же вкусного борща, какой получается у моей мамы. Придется отложить его приготовление до другого раза.

Мой Юнга пришел ко мне, как и обещал. Правда, он немного задержался, но эти несколько минут показались мне вечностью.

Он прошел в комнату. Как обычно, справился о моем самочувствии и сел на стул, стоящий чуть в стороне от стола.

Мое самочувствие?

Я была на седьмом небе. Хотелось прыгать и смеяться от счастья. И я не знала, что ответить Юнгу, боясь нечаянно выдать ту шальную радость, которая охватила меня.

Чтобы выиграть время, я обошла его и села на стул поближе к столу. Мне удалось справиться с волнением. Губы сами собой раскрылись, и я смогла лишь произнести:

– Все хорошо. Чувствую себя прекрасно.

– Мне показалось, что в последнее время Вы, Сабина, чем-то озабочены.

Юнг внимательно посмотрел на меня. Мое сердце учащенно забилось, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди.

– Я прав? Или мне это показалось, – не дождавшись ответа, спросил Юнг.

– Все в порядке. Просто в последнее время я немного устала. Не обращайте внимания. Вот выкрою время, высплюсь, и усталость как рукой снимет.

– Вы мало спите? Не успеваете с учебой или не можете уснуть, когда ложитесь в кровать?

Вопросы Юнга застали меня врасплох.

Что это он спрашивает о кровати? Хочет знать, о чем я думаю, когда ложусь спать?

Не могу же я ему сказать, что подчас полночи лежу в кровати, думая только о нем.

– Вроде сплю нормально. Просто не получается уснуть мгновенно, как это бывает у других.

Опять приходится скрывать правду. Ну прямо как в клинике Бургхольцли, когда я была там в качестве пациентки!

А что делать? Не могу же я признаться в том, что поздними вечерами, перед отходом ко сну, сердце мое болит от нежности и любви.

– А как насчет сновидений? – снова спросил Юнг.

– Сновидений? – машинально переспросила я.

– Да.

Юнг немного помолчал и добавил:

– Вам снилось что-нибудь в последние дни, точнее ночи?

– Даже и не помню. В основном какие-то обрывки. Правда, было одно очень короткое и странное сновидение, но вряд ли оно представляет интерес.

– Как знать! Можете его рассказать?

– Не знаю, стоит ли. Все настолько запутанно. Какая-то мозаика, неразбериха.

– И все же попробуйте, – настаивал Юнг, с интересом, как мне показалось, взглянув мне прямо в глаза.

Перед его требовательным взором я не могла устоять, хотя, честно говоря, мне вовсе не хотелось рассказывать ему то странное сновидение. Оно приснилось мне в одну из последних ночей, когда, предаваясь сладостным грезам, я долго не могла сомкнуть глаз, но потом, устав от сковывающей тело дрожи, провалилась куда-то так глубоко, что уже ничего не ощущала.

Когда это было?

Ну да, как раз после того, как он сказал, что собирается прийти ко мне. И что? Сообщить ему об этом или нет? Пожалуй, не стоит.

Как внимательно он смотрит! И чего ждет? Правды? А если узнает правду? Покинет меня? Станет утешать? Или посмеется надо мной?

Кровь прилила к моему лицу, внезапно вспотели руки, и дрожь пробежала по всему телу.

– Мне снилось озеро, тихая гладь воды, голубое небо. Мужчина и женщина, купающиеся в воде. Женщина подставила свои губы для поцелуя. А потом какой-то провал. Что-то темное, бесформенное отбросило женщину в сторону. Мужчина пропал.

Женщина стала тонуть, звать на помощь. Она выбилась из сил и пошла ко дну. Неожиданно появился мужчина, который уже побывал на дне. Он подхватил женщину, всплыл вместе с ней на поверхность озера и вытащил ее на берег. Она не дышала. Тогда мужчина поцеловал ее в губы, и женщина ожила.

Наступила пауза. Я сидела на краешке стула и не могла пошевелиться от напряжения. Юнг задумчиво и как-то непривычно настороженно смотрел на меня.

– Это все? – спросил он.

– Да, – потупив глаза, ответила я тихо.

– И больше ничего?

– Нет.

– Как вы сами понимаете это сновидение? Что вы думаете по этому поводу?

– Не знаю.

– Какие у вас ассоциации с озером?

– Это то место, где возможно слияние родственных душ.

– Родственных душ? – переспросил Юнг.

– Ну да. Вода как рождение чего-то нового. Купание мужчины и женщины как их духовное родство.

– Мужчина и женщина. На кого они похожи? Вы их знаете?

– Не уверена, но, кажется, они давно знакомы между собой. Женщина небольшого роста, а мужчина более высокий, крепкого телосложения.

– Мужчина крепкого телосложения?

– Да.

– Примерно как я?

– Не знаю, – у меня перехватило дыхание, и внезапный кашель вырвался из моего пересохшего горла. Согнувшись пополам, я продолжала кашлять, не в силах остановиться.

Юнг поспешно вскочил со стула, поискал глазами стакан или чашку и, обнаружив чашку на прикроватной тумбочке, быстро подошел к графину, стоящему посередине стола. Налив воды, он осторожно передал мне чашку. Я сделала большой глоток, затем еще несколько маленьких, после чего кашель прекратился.

– Спасибо, – сказала я приглушенно и благодарно взглянула снизу вверх на Юнга, стоящего рядом со мной.

Мне хотелось броситься ему на шею, но, будто предчувствуя это, он отошел от меня и сел на свой стул. Наступила неловкая пауза.

– Ну, как вы? – участливо и в то же время чуть отстраненно спросил Юнг.

– Кашель прошел.

– Хорошо. Полагаю, что вам надо отдохнуть.

– Нет, нет. Ничего страшного.

– Мне лучше знать. Не забывайте, что я врач. И не спорьте. Я сейчас уйду, тем более что мне надо бежать к Блейлеру, которому я зачем-то понадобился. А вы ложитесь на кровать и поспите. Дневной сон вам не помешает.

– А как же мое сновидение?

– Давайте в следующий раз вернемся к нему. Договорились?

– Ладно. Мне было так хорошо с вами!

Юнг кивнул головой и заспешил к двери. Уже на пороге он внезапно обернулся, слегка помахал рукой и, чуть помедлив, скрылся за дверью.

Я была сама не своя.

Как трудно скрывать свои чувства от любимого человека!

И тут во мне заговорили как бы два человека, точнее я сама предстала в двух лицах. Две меня повели между собой странный разговор:

– Неужели я сказала «от любимого»? Ведь мы же друзья. Я за духовное родство с моим другом, учителем и наставником. При чем здесь любовь? – с недоумением вопрошала одна часть меня.

– А что же это? Любовь, дорогая моя, любовь, – ухмылялась вторая.

– Да, любовь, но особая, как духовное родство.

– Ты уверена в этом?

– Разумеется.

– А о чем, по-твоему, свидетельствует рассказанное тобой сновидение?

– О духовном родстве. Я же сказала об этом Юнгу.

– Не морочь себе голову! Кого ты хочешь обмануть? Себя или Юнга?

– Никого я не обманываю и не собираюсь делать этого впредь.

– Оно и видно. Не ты ли подставляла свои губы для поцелуя, когда купалась в озере с мужчиной? Не он ли спас тебя от беды? И не он ли целовал тебя на берегу?

– В озере купалась другая женщина, совсем непохожая на меня.

– И того мужчину ты не знаешь?

– Откуда мне знать. Мужчина как мужчина. Мало ли таких на свете!

– Такой высокий, крепкого телосложения. Ну, просто копия твоего Юнга.

– Ничего подобного. И вовсе даже не похож.

– То-то ты так закашлялась, когда Юнг спросил тебя об этом.

– Просто поперхнулась.

– Ладно. Не валяй дурака. Лучше признайся, что любишь своего Юнга так же страстно, как любая нормальная женщина любит своего единственного, дорогого мужчину. И не прикрывайся стремлением к духовному родству с ним.

– Но этого не может быть. Он же старше меня, и у него есть семья – жена и ребенок.

– Старше тебя? На сколько? Тебе сейчас 20 лет, а ему 30 лет. Разница в возрасте пустяковая, всего 10 лет.

– Но он же не мальчик!

– И ты не маленькая девочка.

– Все равно мне хотелось со старшим мужчиной, с моим Юнгом именно духовного родства, а не каких-то других отношений.

– Не морочь себе и мне голову! Ха-ха! У нас ведь одна голова. Лучше послушай, что я тебе скажу.

– Зачем?

– Затем, чтобы ты, дуреха, поняла, что занимаешься самообманом и витаешь в своем воображении черти где.

– Ты о чем?

– Все о том же, о твоих сексуальных желаниях, фантазиях, возбуждении.

– Нет, нет! Ничего не хочу слышать и знать!

– В общем, честно признайся самой себе, что ты влюблена в своего Юнга по уши и что тебе хочется не только духовной близости с ним.

– Ты так считаешь?

– Да, дорогая моя, к тебе пришла любовь в виде страсти, которая одновременно и окрыляет, и пожирает тебя изнутри.

– Разве такое бывает?

– А то. Бывает и не такое.

– И что мне делать?

– Это ты должна решить сама. Тем более что твой Юнг наверняка понял из рассказанного тобой сновидения, что ты влюблена в него.

– Не может этого быть.

– Еще как может. Он же врач. Не забывай, что он пытается разобраться в бессознательных влечениях человека, в том числе и твоих. А сновидение, как писал профессор Фрейд, на которого Юнг ссылался в своей докторской диссертации, – это королевская дорога к бессознательному.

– Неужели?

– Именно так, милочка. Интересно, как теперь поведет себя доктор Юнг? Он вроде бы типичный семьянин, приверженец моногамии. Наверное, непросто женатому мужчине, причем такого крупного телосложения, как Юнг, зная, что в него влюбилась молодая, привлекательная и, несомненно, страстная девушка, по-прежнему оставаться в рамках профессиональной сдержанности.

– Ой! Что же теперь будет?

– А чего ты сама-то хочешь?

Утомленная этим внутренним разговором сама с собой, я прилегла на кровать, накрылась пледом и, свернувшись калачиком, словно защищаясь от себя, Юнга и всего остального мира, незаметно погрузилась в обволакивающую, закрывающую глаза, тревожную дрёму.

Сквозь дрёму неожиданно проступил облик Юнга. Его лицо, обычно строгое и неэмоциональное, расплылось в радостной улыбке.

– Сабина! Любовь моя! Я пришел за тобой.

Протянув свою руку, он нежно дотронулся до моих распущенных волос, слегка потрепал их своими ласковыми пальцами и, нагнувшись к моему лицу, потянулся к моим трепетно дрожащим, раскрывшимся навстречу пьянящему поцелую губам.

– Не сдерживай себя, любимая, – шептал Юнг, – приближая свои губы к моим. – Доверься мне, дорогая. Я покажу тебе дивный мир, о котором ты так давно мечтала.

Его зубы слегка обнажились, и язык, скользнув по моему обнаженному плечу, стал подниматься все выше. Его влажный, но пылающий огнем язык маняще прошелся по моей шее и в какой-то неописуемой истоме коснулся нижней губы. Еще немного – и наши губы слились бы в страстном поцелуе.

Но вдруг что-то острое вонзилось в мои губы, раздирая их до крови. От неожиданности и боли я закричала. А когда увидела перед собой чудовищную морду какого-то хищного животного, похожего на свирепого, разъяренного ягуара, я в ужасе отшатнулась от нее.

Где же мой Юнга? Куда он исчез? И откуда появилось это чудовище, которое хочет меня разорвать на куски?

– Милый Юнга? Спаси меня от погибели! Помоги, дорогой! Юнга, Юнга, Юнга!..

Рената сильнее сжала локоть матери и чуть встряхнула ее за плечо.

– Мамочка, что с тобой? Открой глаза! Очнись!

Сабина вышла из забытья. Она приоткрыла тяжелые веки и с недоумением посмотрела на старшую дочь, которая тревожно и вопрошающе смотрела на нее.

– Что такое? – устало спросила Сабина.

Ты кого-то звала, повторяя какое-то имя, – ответила Рената. – Тебе плохо? Кружится голова? Такое впечатление, как будто ты отключилась, даже глаза закрыла.

– Ничего, доченька. Все в порядке. Действительно, я немного забылась. Но сейчас уже пришла в себя.

– Ты уж держись, мама. Обопрись сильнее на меня. Еще немного потерпи. Скоро дойдем туда, куда нас гонят. Тогда и отдохнем.

Рената поправила выбившуюся из-под косынки прядь волос матери и, поддерживая за ее руку, подалась вперед, стремясь тем самым облегчить путь измотанной женщины.

Сабина тяжело вздохнула. Надо же, подумала она, воспоминания прошлого не хотят ее отпускать. Хорошо, что Рената не услышала, кого я звала на помощь. Впрочем, если бы даже она услышала имя Юнга, то вряд ли бы поняла, что это имя значило для меня долгие годы.

Мой Юнга! Да, когда-то я грезила им. Он был моим кумиром. Позднее мне стало более понятно, что происходило со мной в то далекое время. Приобретенные мной психоаналитические знания и знакомство с профессором Фрейдом пролили свет на былые отношения с доктором Юнгом.

Сабина украдкой взглянула на старшую дочь, потом, отогнав вялой рукой надоевшую муху, жужжавшую возле ее уха, вновь предалась своим воспоминаниям о том полном драматизма периоде жизни, когда она находилась в Цюрихе и имела возможность общаться с Юнгом не только на людях, но и наедине.

Любовь без секса или секс без любви

Та грёза была чудовищной. Я очнулась от собственного крика и остаток дня была охвачена каким-то дурным предчувствием. Однако на следующий день было столько различных дел, что я напрочь забыла о ней. А когда встретила Юнга в госпитале и он, улыбнувшись мне, был более чем доброжелателен во время обхода больных, мое дурное предчувствие испарилось само собой.

Конец 1905 и три последующих года прошли под знаком моего обожания этого неординарного человека. Я ходила на его лекции, восхищалась его манерой общения с пациентами, незаурядным интеллектом, энтузиазмом и творческим потенциалом. Он воспринимался мною не только в качестве идеала, каким должен быть каждый врач, с заботой и любовью относящийся к своим пациентам, но и как человек исключительно честный, порядочный, благородный, высоконравственный.

Он так спокойно и понимающе относился к моим выходкам, переходящим подчас в скандалы и антисоциальные поступки, подогретые непристойными или злобными фантазиями, что я просто удивлялась тому, как у него хватает терпения быть ровным и обходительным со мной. Возможно, мое экстравагантное поведение в то время напоминало ему о тех «дьявольских трюках», к которым я прибегала в клинике Бургхольцли.

Но как в таком случае он воспринимал меня?

По-прежнему как невротичку с истерическими симптомами? Взбаломошную студентку, позволяющую себе невинные шалости и ожидающую наказания со стороны взрослого наставника и учителя? Сумасбродную молодую девушку, влюбленную в своего лечащего врача и знающую наперед, что ее простят, чтобы она не вытворяла?

Тот памятный день, когда я рассказала Юнгу о своем странном сновидении, не прошел бесследно. При всей своей доброжелательности он не подпускал меня к себе на слишком близкое расстояние. Может быть, поэтому, помимо мимолетных встреч, которых мне, как всегда, было мало, мы начали переписываться с ним.

До чего удобная форма общения!

В самом деле, если в присутствии Юнга я порой не могла проронить ни слова или, напротив, слишком много говорила, причем ни о чем, то в письмах к нему мне было легче выразить свои мысли. Я восхищалась его талантом, расточала многочисленные комплименты и даже осмелилась написать ему о своей любви.

Не помню точно, когда я призналась в той переполняющей меня любви к нему, которая помогала мне учиться и жить. Вряд ли у меня хватило духу впервые сказать ему о своей любви вслух. Скорее всего, первый раз я сделала это в письме, и поскольку он не отвернулся от меня с презрением или насмешкой, чего я так боялась, то в дальнейшем я неоднократно писала о том, как сильно люблю его.

Наверное, мои многочисленные признания в любви к нему можно было принять за навязчивые идеи или целенаправленное преследование. Но Юнг не оборвал переписку и не прекратил отношений со мной. Вместе с тем он вел себя со мной довольно сдержанно и не позволял себе никаких вольностей.

Мне же встречи с ним доставляли огромную радость. Правда, моя сдержанность, обусловленная природной стыдливостью, и его корректность, граничащая подчас с непонятной холодностью, вызывали у меня эмоциональные бури, доходящие до отчаяния глубокие переживания и неимоверные страдания. Я так измучилась от своей любви к нему и от ее безответности, что хотела уехать из Цюриха хотя бы на три года, чтобы закончить медицинское обучение в каком-нибудь другом университете. Но, увы, я не смогла найти столь же достойный университет, как тот, в котором училась.

Я даже спросила Юнга, должна ли оставить его на три года, чтобы он не испытывал неудобств из-за моей любви к нему. Но он предоставил мне самой решать эту проблему. И поскольку от него не последовало никакого запрета, то в своих письмах и во время личных встреч я не могла не выражать ему свои чувства благодарности, восхищения и любви.

Меня переполняла такая нежность и любовь к Юнгу, что я не могла не обращаться к поэзии. Я читала ему стихи, включая поэзию Лермонтова и Пушкина. Говорила о своем желании стать психоаналитиком, чтобы освобождать людей от их страхов и тревог.

Ведь многие люди, как узники, томятся в темницах своей психики, не в силах самостоятельно вырваться на свободу.

Я перевела ему несколько мест из стихотворения Пушкина «Птичка», где говорится о том, как находящийся на чужбине герой каждой весной выпускает на волю птичку, даруя хоть одному творению Бога жизненно необходимую свободу. Читала пушкинского «Узника», где говорится о человеке, сидящем за решеткой в сырой темнице и мечтающем вырваться на волю и улететь вместе с гордым орлом, зовущим его с собой. Мне хотелось, чтобы Юнг не только почувствовал прелесть русской поэзии, но и понял необходимость обретения свободы от тех уз, которые закабаляют нас и не дают нашим желаниям вырваться на волю.

Правда, чтобы не вводить его в смущение, я говорила о своем стремлении к свободе в том смысле, что, став психоаналитиком, смогу оказывать помощь людям. Юнг же дал размышлениям об узнике и птичке психоаналитическое толкование, в соответствии с которым желание дать свободу живому существу есть не что иное, как мое скрытое желание иметь от него ребенка.

Я действительно мечтала о сыне от Юнга, о Зигфриде, как плоде нашей любви.

Почему я хотела назвать нашего с Юнгом сына Зигфридом?

Потому, что Зигфрид – это подлинный герой немецкой истории. В «Песне о Нибелунгах» Зигфрид, олицетворяющий собой свет, а не тьму, становится Спасителем. Как весеннее солнце, он дает людям жизнь и, жертвуя собой, своей любовью спасает их от смерти.

Зигфрид – это огонь, освобождающий жар солнца. Между северным Зигфридом и восточным Христом много общего.

Зигфрид – бог солнца, его возлюбленная – мать-земля. Христос – тоже бог солнца. Распятый на кресте, он умирает на древе жизни, в виде семени попадая в мать-землю. Христос взял на себя грех человечества и своей смертью освободил людей от тяжелой ноши. Зигфрид, как и Христос, тоже является Спасителем людей.

Но… Стоп… Что-то все перепуталось в моей голове.

Когда же я впервые сказала Юнгу о своем желании иметь от него сына Зигфрида? До или после того, как он по-своему проинтерпретировал стихи Пушкина о птичке и узнике?

Птичка – это я. Узник – он. Мне необходима была свобода не только как будущему психоаналитику, но и как любящей женщине. Для него, узника собственной темницы подавляемых желаний, свобода обернулась бы рождением Зигфрида.

Именно так мне хотелось назвать своего сына. И все же.

Когда я сказала об этом Юнгу вслух? Когда вообще у меня появилось это страстное желание? Была ли его интерпретация моих разъяснений о птичке и узнике навеяна этим желанием? Или, наоборот, данное желание возникло у меня после психоаналитического толкования Юнгом мотивов моего обращения к стихам Пушкина о птичке и узнике?

В то время когда я была одержима любовью к моему Юнге, подобные мысли не могли придти мне в голову. Но сейчас, после многолетней работы в качестве психоаналитика, они возникли сами собой.

Профессор Фрейд писал о явлении переноса, когда в процессе анализа пациент может переносить на аналитика самые различные чувства, включающие как негативное отношение к нему, так и эротические компоненты. Я внимательно читала его статью о любви в переносе, которая была написана им после того, как мои сумасшедшие отношения с Юнгом сменились профессиональным общением и после того, как я вышла замуж за Павла Шефтеля.

Позднее, имея дело с пациентами, охваченными любовной страстью, в том числе и к лечащему врачу, я нередко задумывалась над природой этой страсти. В профессиональном отношении я разделяла позицию профессора Фрейда, согласно которой пациент переносит на врача свои инфантильные желания. Но в личном плане я не могла согласиться с подобной точкой зрения, поскольку моя любовь к Юнгу не была неврозом переноса. Я действительно его любила.

Ох уж эта любовь!

Разве человек способен понять, почему его вдруг охватывает всесокрушающая страсть?

Ведь в отношениях с Юнгом изначально я мечтала исключительно о духовной близости, точнее о духовном родстве.

А что получилось на самом деле?

Вот и сейчас, думая о духовном родстве, я внутренне проговорилась, использовав выражение «духовная близость».

Родство и близость – не одно и то же. Родство по крови, родство душ не включают в себя сексуальное влечение. А если оно и присутствует, то не в такой степени, чтобы на этой почве сойти с ума.

Другое дело, когда говорят о близости. В этом случае вольно или невольно речь идет об интимных отношениях. Здесь сексуальная страсть является не только преобладающей, но, фактически, движущей силой поведения человека, бессознательно вовлекающей его в пучину радостных и горестных переживаний, возносящей его до небес или, напротив, толкающей в глубокую пропасть отчаяния.

Все это мне пришлось пережить самой, когда счастливые мгновения пребывания с Юнгом наедине сменялись подавленностью или «дьявольскими трюками», доставлявшими столько хлопот окружающим меня людям.

Но вот только сейчас меня пронзила шокирующая мысль.

А что, если, будучи моим лечащий врачом, учителем, наставником и, бесспорно, привлекательным мужчиной, сам Юнг способствовал перерастанию дружеских отношений между нами в нечто такое, что расшевелило угольки моих инфантильных желаний? Не только расшевелило, но взметнуло пламя сексуальной страсти молодой девушки до такой высоты, что в огне необычных для того времени психоаналитических интерпретаций расплавились преграды стыдливости и девушка захотела стать женщиной, мечтающей о ребенке от женатого мужчины.

Раньше я и подумать не могла об этом. Я была влюблена настолько, что ничего не замечала вокруг себя. Когда в августе 1908 года мне удалось поехать на каникулы к своей семье в Ростов-на-Дону, меня разрывали противоречивые чувства. Это были долгожданные каникулы, во время которых я могла увидеться с родными. В то же время мне не хотелось уезжать из Цюриха, не хотелось расставаться с моим любимым Юнгом.

Мы договорились писать друг другу письма. В Ростове-на-Дону я с нетерпением ждала от него весточек, и он действительно писал мне письма, которые приносили мне радость и наполняли сердце еще большей любовью к нему.

Перед моим отъездом к родителям Юнг назначал мне встречи и говорил о своих чувствах ко мне. Мне было приятно слышать его комплименты в мой адрес, когда он рассуждал о том, что счастлив видеть во мне не поддающегося сентиментальности, независимого и свободного человека. При этом он неизменно выражал чисто дружеское отношение ко мне, когда в присылаемых до отъезда в Ростов-на-Дону письмах подписывался не иначе, как «ваш друг».

Но письма, которые Юнг присылал мне в Ростов-на-Дону, были просто бальзамом для моей истомившейся души. В этих письмах он обращался ко мне не иначе, как «моя дорогая», а завершал их порой фразой «с сердечной любовью». Испытывая неописуемый восторг от этих фраз, в то время я не обращала внимание на некоторое несоответствие, имевшее место в его письмах. В самом деле, то «моя дорогая», то «ваш Юнг». К обращению «моя догорая» больше подошла бы завершающая фраза «твой Юнг».

Откуда мне было знать, что Юнг в не меньшей степени, чем я сама, находился во власти противоречивых чувств. Позднее стало очевидно, что, борясь с собственными сексуальными влечениями, он всеми силами стремился не выйти за рамки дружеских отношений. Отсюда его обращение ко мне на «вы», заверения в глубочайшей дружбе и пожелания, чтобы у меня было поменьше бессмысленных целей и связанных с ними болезненных переживаний.

Как я радовалась каждому его письму! Приятно было осознавать, что он находит время для переписки со мной. А когда он признавался в том, что мои письма приносят ему счастье и покой, то я была сама не своя от шальной радости.

В своих фантазиях я обнимала его, прижимала его непокорную голову к своей груди, чтобы он мог действительно насладиться полным счастьем и покоем. У меня не возникало даже мысли о том, что он проводит свой отпуск с женой и, возможно, обретает покой в ее объятиях.

Напротив, когда Юнг писал, что каждый день подолгу гуляет в горах, причем по большей части один, то я рассматривала это как знак его вынужденного одиночества, связанного с моим отсутствием. Мне представлялось, что тем самым он намекает на то, как было бы ему хорошо, если бы прогулки в горах он совершал вместе со мной.

Радость от переписки с Юнгом настолько переполняла меня, что я не могла не поделиться ею со своей мамой.

Кому еще я могла доверить самое дорогое, чем жила в последнее время?

У меня не было близких подруг ни в Цюрихе, ни в Ростове-на-Дону. Поэтому мама была единственным человеком, которому я могла поверить свои маленькие тайны.

Я не только восхищенно рассказывала маме о моем Юнге, но и показывала ей его письма. Подчас мы вместе с ней обсуждали, насколько далеко моя привязанность к Юнгу выходит за рамки чисто дружеских отношений. Я давала маме читать полученные от него письма, а она пыталась рассеять мои сомнения и наставить на путь истинный, чтобы предостеречь от возможных ошибок и последующих страданий.

Нет ничего удивительного в том, что после моего отъезда из Ростова-на-Дону мама вскрыла и прочитала адресованное мне письмо Юнга. Потом, когда она переслала это письмо мне в Цюрих, я оценила ее заботу обо мне и то материнское, нет, не материнское, а чисто женское чутье, которым она, несомненно, обладала.

Мама просила прощения за то, что открыла предназначенное мне письмо от Юнга без моего разрешения. Она бы этого не сделала, если бы не была уверена, что в любом случае я дала бы его ей прочитать.

Письмо успокоило ее, поскольку выражало глубокую дружбу по отношению ко мне. Правда, мама заметила, что эта дружба слегка окрашена чем-то еще. За этим «чем-то еще» она усмотрела возможный конфликт в душе самого Юнга, вызванный, видимо, желанием не позволить чувству любви развиться до такой степени, когда его невозможно было бы подавить. По тону его письма чувствуется, что он устанавливает вполне понятные границы между нами – те границы, которые оставляют простор для подавления чувства любви и в то же время не убивают его полностью. Как выразилась моя мама, если Юнг сможет это сделать, он будет победителем, в противном же случае останется в дураках.

В своем письме ко мне мама также высказала поистине мудрое суждение относительно наших взаимоотношений и возможного направления их развития:

«Ты нашла в нем человека, преданного тебе, не лишенного любви к тебе (большее недопустимо, и тебе следует удовлетвориться этим), человека, к которому ты чувствуешь глубокое уважение и признательность, и что еще тебе нужно? Ты должна быть счастлива, поскольку это больше, чем ты могла бы желать. Если бы ты хотела заставить его развестись с женой, то это было бы другое дело. Но если нет, тебе не следует заходить дальше. Важно понять, что его взять можно, но это того не стоит. Ничего лучшего, чем сейчас, у тебя не будет. Не мучай себя, подави свои чувства так, чтобы они не причиняли тебе страданий, и продолжай встречаться с ним как с другом. Он тоже нуждается в тебе, но он не страдает, напротив, ему становится лучше. Пожалуйста, пожалуйста, не говори ему, что я открыла письмо. Что касается варенья, скажи ему, что ты привезла для него фрукты, но больше привезти не смогла. Сними шикарную квартиру, пригласи его и напиши мне во всех деталях. Можешь говорить с ним о любви, но оставайся неприступной, ты от этого лишь выиграешь. До поры не прячь своих чувств».

Милая, милая мамочка! Как тонко она во всем разобралась!

То, что я люблю его, очевидно. И я говорила маме об этом. Мне казалось, что он тоже начинает любить меня. Видимо, это так, поскольку даже мама увидела в нем человека, не лишенного любви ко мне.

Разумеется, с точки зрения матери ее дочь не может позволить себе большего по отношению к женатому мужчине. А я-то сама могу себе позволить большего и хочу ли этого?

Хотеть и мочь – не одно и то же. Мало ли чего я хочу!

Да, я хочу быть с ним, моим Юнгой. Хочу, чтобы он стал первым моим мужчиной. Хочу от него ребенка. В своих фантазиях и мечтах я постоянно пребываю в его объятиях и наша обоюдная страсть потрясающа. Но я не хочу, чтобы в реальной жизни все это происходило тайком, урывками и доставляло одни страдания от невозможности узаконить наши отношения.

Мама права: мне не следует заходить так далеко, пока он остается женатым мужчиной. Но хочу ли я, чтобы Юнг развелся со своей женой?

Право, не знаю. Честно говоря, я просто не задумывалась над этим. Лишь мамино письмо поставило меня перед подобным вопросом.

Мама считает важным, чтобы я поняла, что «его можно взять». Но я не собиралась ничем его брать. Все получилось как-то само собой, помимо моей воли.

Я не расставляла никаких сетей, чтобы поймать в них мужчину, тем более женатого. Мне это и в голову не приходило. Просто переполнявшие меня чувства прорвали плотину вытесненных желаний и неожиданно для меня самой вырвались наружу.

Во избежание излишних страданий мама советует мне подавить переполняющие меня чувства и продолжать встречаться с Юнгом как с другом. Я и сама знаю, что так будет лучше.

Но как мучительно видеть его рядом с собой, ощущать его опаляющее дыхание и сохранять присутствие духа! Как трудно сдерживать себя и прислушиваться не к мощному, манящему в пропасть безрассудства взрыву чувств, а к голосу трезвого, останавливающего в шаге от пропасти разума!

Снять шикарную комнату, пригласить к себе Юнга, говорить с ним о любви, но оставаться неприступной?

Вовлечь его в опасную игру с тем, чтобы непременно выиграть, одержать верх и насладиться своей победой?

Милая, бедная мама! Может быть, ты опираешься на свой собственный опыт и подобным образом одержала победу над мужчиной, который стал моим отцом? Но я что-то не замечала между ним и тобой страстной, всепоглощающей любви. Я никогда не видела своего отца нормальным. Он всегда был охвачен лихорадочным стремлением познать самого себя. А ты, мама, как и все твои с ним дети, включая меня, оставались на периферии его внимания, если это не касалось образования.

Хотя, быть может, я не права. Возможно, между моим отцом и моей мамой первоначально были такие отношения, в которых преобладала страсть. Возможно, только после рождения детей эта страсть, а вместе с ней и всепоглощающая любовь между отцом и матерью как мужчиной и женщиной куда-то улетучились. Не знаю. В своих беседах с мамой по душам мы почему-то никогда не касались этого вопроса.

Но я не хотела бы иметь подобных отношений с тем человеком, которого люблю. Для меня любовь – это все. И духовное родство, и понимание с полуслова, и, безусловно, ничем не сдерживаемая страсть безоговорочного соития тел, когда стираются все границы не только между телами женщины и мужчины, но и между их душами.

Возможно ли такое между мной и Юнгом?

Мне кажется, я давно готова к этому.

Но способен ли на подобную любовь Юнг? Он так одержим своей работой или, во всяком случае, прячется за нее, что я не уверена в его способности полностью посвятить себя любимой женщине.

Почему у него нет подобных отношений со своей женой? За что он полюбил ее? И почему, имея семью и детей, он испытывает не только дружеские чувства ко мне?

Я же вижу, как Юнг мучается, как постоянно сдерживает себя во время наших встреч.

Дружба дружбой, но природу не обманешь. И может ли дружба между мужчиной и женщиной быть абсолютно чистой, не включающей в себя налета сексуальных желаний?

Поначалу мне казалось, что такая дружба возможна. Я всячески стремилась к духовному родству со старшим мужчиной, чтобы остаться свободной, независимой, постоянно повышать свой профессиональный рост и приносить пользу другим людям.

Но все более дружеские отношения с Юнгом при стремлении вытеснить выходящие за их рамки эротические желания привели к тому, что мое погружение в мир фантазий не только не избавило меня от страданий, но и вызвало глубокие переживания в нем. Во всяком случае, при наших встречах он не раз высказывал обвинения то в мой, то в свой собственный адрес, прибегал к различного рода упрекам, почти что каялся, так что слезы лились из глаз.

Какую заботу он проявляет по отношению ко мне! Как печется о моей судьбе! Говорит, что я нечто святое для него, что он готов молить о том, чтобы я его простила.

Когда при очередной встрече он обрушивает все это на меня, я невольно вспоминаю сцены, которые происходили у нас дома, в Ростове-на-Дону. Именно так мой отец вел себя по отношению к моей маме, когда извинялся перед ней. В этом смысле мой отец и мой Юнга похожи друг на друга. Между прочим, они похожи и в своих пристрастиях: в стремлении познать самих себя и отдать все силы любимому делу.

Но способен ли Юнг на жертвенную любовь, когда речь идет о женщине?

Да, он любит меня. По-своему любит и мучается. Но он живет с женой, которая, очевидно, не вполне удовлетворяет его. Если бы она полностью устраивала его, то вряд ли бы он полюбил меня, истеричку.

С другой стороны, каким образом это можно соотнести с тем, что, как я слышала, его жена ждет очередного ребенка? Секс без любви? А у нас с ним, что, любовь без секса?

Все так запутано. Не приложу ума, что делать. Если бы мне удалось принять какое-то твердое решение, я бы жила в волшебном царстве и не испытывала бы мучений, так изматывающих меня.

Знакомство с некоторыми психоаналитическими идеями позволяет взглянуть на отношения с Юнгом несколько иначе, чем это было во время моего лечения в Бургхольцли. Тогда он был для меня лечащим врачом, открывшим мне новый мир терапевтической беседы, когда, преодолев стеснение, можно, даже нужно было говорить в целях излечения об инфантильном сексуальном возбуждении и оргазме. Теперь я учусь на медицинском факультете и имею возможность ознакомиться с теми идеями, которые сами ни за что бы не пришли мне в голову.

Так, недавно Юнг закончил свою работу «Значение отца в судьбе индивида», где показал, что выбор будущего объекта любви обусловлен первыми отношениями ребенка к родителям. Если под этим углом зрения рассмотреть мои детские годы и мою в общем-то первую настоящую любовь к мужчине, то получается, что мой выбор Юнга в качестве объекта любви бессознательно обусловлен моим отношением к отцу. Отсюда становится более понятно, почему вдруг обнаружились сходные черты характера этих двух мужчин.

Юнг для меня как отец. А кто я для него?

Мать? Точнее женщина, которая в первое время заменила ему мать, заболевшую, как он сам сказал мне однажды, истерией, когда ему, маленькому мальчику, было всего два года.

Мать Юнга провела несколько месяцев в больнице в Базеле. Маленького Юнга взяла к себе незамужняя тетка, которая была почти на двадцать лет старше его матери. Он сам вспоминал о том, что был обеспокоен отсутствием матери.

За маленьким Юнгом приглядывала также служанка, о которой у него остались любопытные воспоминания. Он помнил, как она приподнимала его над собой и клала его голову на свое плечо. У нее были черные волосы и, как он выражался, оливковая кожа. Говоря об этом воспоминании, он как бы явственно видел линию ее волос, ее шею и родинку на ней.

Похоже, я напоминаю ему ту девушку из далекого детства, которая на время заменила ему мать. Черные, добавила бы от себя, вьющиеся волосы и оливковая кожа. Точнее не скажешь.

Интересно, и как это я не обращала внимания на это до сих пор. Его мать, болевшая истерией, и я – истеричка в соответствии с поставленным диагнозом лечащего врача, Юнга. Значит, он полюбил меня потому, что я оказалась женщиной-истеричкой, а не просто женщиной – здоровой, любящей и жаждущей ответной любви.

А если бы я была здоровой, обратил бы Юнг на меня внимание?

Конечно, тогда бы мы не встретились в клинике Бургхольцли. Но, предположим, я приехала бы на учебу в Цюрих, стала бы студенткой медицинского факультета и слушала бы лекции Юнга. Заинтересовала бы я его в этом случае как молодая, источающая флюиды и вызывающая у мужчины соответствующие желания женщина?

Скорее всего, нет, поскольку он женат и соблюдает правила хорошего тона, поддерживая репутацию примерного семьянина.

С психоаналитической точки зрения получается, что моя истерия, бессознательно соотнесенная им с истерией его любимой матери, вызвала в нем свободные ассоциации, воскресившие ее образ и связавшие между собой два других образа, воплощенные в лице женщины, заменившей ему мать в раннем детстве, и в лице молодой истерички, каковой я предстала перед ним в клинике Бургхольцли.

Наше последующее общение лишь углубляло сначала невидимую, а затем все более явную связь с женщинами-истеричками, тем более что, как в случае с его матерью, так и в случае со мной речь шла о его неизменном желании, чтобы мы стали здоровыми.

В детстве Юнг лишь желал выздоровления матери. Теперь, будучи врачом, он стремится все сделать для того, чтобы выздоровела я. И если раньше он не мог проявить надлежащую заботу о своей матери, то сейчас переносит всю свою окрашенную в дружеские тона и эротические обертоны любовь на меня.

Если это действительно так, то с чем мы имеем дело?

Получается, что как с моей, так и с его стороны имеет место инцестуозность.

Моя любовь к нему сопровождается глубокими переживаниями, вобравшими в себя чувственное влечение, маскирующееся под стремление к дружеским отношениям, и постоянные терзания от бессознательной вины за запретный инцест, осуществляемый в фантазиях и грезах.

В свою очередь, его любовь ко мне как к женщине, заменяющей истерическую мать, пронизана амбивалентными чувствами эротического желания и невозможности его реализации в силу установленных культурой запретов.

Теперь становятся более понятными те сомнения, переживания и загоняющие в болезнь подавленные желания, которые оказались обоюдоострыми как для меня, молодой девушки, не искушенной в любовных играх, так и для него, женатого мужчины, познавшего глубины сексуальной страсти.

Можно сказать, что он полюбил истеричку, а я полюбила психопата с неровным динамическим характером и вместе с тем со значительной чувствительностью и потребностью не только страдать, но и сострадать.

Самое интересное состоит в том, что, в отличие от того времени, когда Юнг лечил меня от невроза с истерическими симптомами, как написал Блейлер, или от истерии, согласно диагнозу моего лечащего врача, теперь я стала вроде бы вполне здоровой. Во всяком случае, Юнг уже не считал меня больной. А вот сам он заболел. Полюбил меня и заболел, как это обычно бывает с безнадежно влюбленными людьми.

Кажется, в первых числах декабря 1908 года в очередном письме ко мне Юнг сам был вынужден признаться в своей болезни:

«Я очень сожалею о своей слабости и браню ожидающую меня судьбу… Простите ли вы меня когда-нибудь за то, что я тот, кто я есть? Что этим я обижаю вас и забываю свой долг врача в отношении вас?.. Мне не повезло в том, что я не могу жить без радостного присутствия бурной переменчивой любви в моей жизни. После недавней сцены я полностью утратил чувство безопасности в отношении вас. Мне нужны определенные соглашения, чтобы мне не приходилось беспокоиться о ваших намерениях. Иначе пострадает моя работа, а это кажется мне более важным, чем сиюминутные проблемы и страдания настоящего. Верните мне сейчас ту любовь, терпение и отсутствие эгоизма, которые я мог вам давать во время вашей болезни. Сейчас я сам болен».

Юнг заболел любовью. И причиной тому я.

Но чего он хочет от себя, а главное, от меня?

Его отчаянная борьба со своими собственными чувствами оказалась проигранной, иначе бы он не писал о том, что забывает свой долг врача. Ведь если раньше Юнг держал по отношению ко мне дистанцию, то с недавних пор, поддавшись моему поэтическому настроению, он замирает с бьющимся сердцем, готовый вот-вот обрушить на меня всю свою пока еще сдерживаемую страсть.

Как он печется о своей репутации!

Может быть, он боится того, что я потребую его развода с женой? Хочет, чтобы я не претендовала на законные отношения, а стала его любовницей?

Ведь он недвусмысленно написал, что работа для него важнее, чем сиюминутные проблемы и страдания настоящего.

А как же насчет моей репутации?

О Боже! Для него наша взаимная любовь всего лишь «сиюминутные проблемы». Он не хочет для себя никаких осложнений, хотя постоянно говорит о том, что печется прежде всего о моей судьбе. Беспокоится о моей судьбе, но ни слова не говорит о том, что возможная сексуальная связь с женатым мужчиной подорвет мою репутацию.

Кроме того, он хочет, чтобы именно я нашла выход из того тупика, в который мы оба попали. Я не должна делать ничего такого, что вызывало бы у него беспокойство. Словом, он пытается положиться на меня как на рассудительную женщину, способную сдерживать не только свои, но и его страстные порывы. Более того, он стремится переложить всю ответственность на меня, как будто сам не приложил руку к тому, что случилось с нами.

Судя по всему, он находится на грани срыва. Именно поэтому он требует от меня определенного соглашения, застраховывающего его от моих, как ему представляется, эгоистических намерений.

Он, несомненно, болен, и я должна помочь ему выздороветь. По его мнению, я загнала его в болезнь и я же должна вылечить его, точно так же, как в Бургхольцли он вылечил меня.

Но лечение в Бургхольцли оказалось лишь предпосылкой к развитию того безумия, которое обрушилось на меня в виде любви к Юнгу. И если я, истеричка, оказалась способной влюбить в себя женатого мужчину, то он, здоровый врач и примерный семьянин, превратился в психопата, больного, требующего от меня помощи.

Юнг считает себя ответственным за мою судьбу и готов, как он сам говорит, отречься от всего, чтобы не препятствовать моему счастью. А что, раньше он не мог сообразить, в чем состоит это самое счастье и где оно?

Прощу ли я его когда-нибудь в жизни за то, что он со мной сотворил? Не прокляну ли за ту безысходность, в которую я попала по его милости или неопытности как начинающего психоаналитика?

Черт возьми! Какой-то заколдованный круг, из которого невозможно выскочить! Ведь точно так же я могу спросить себя: а простит ли он мне то, что я с ним сделала? Не проклянет ли за ту болезнь, которая обрушилась на него по моей милости?

О, как бы я хотела помочь моему Юнге! Я готова выступить в роли его целителя. Но если бы я только знала, какое лекарство может спасти человека от любви!

Я понимаю, что он нуждается в утешении и поэтому прибегаю к этому средству, насколько могу и насколько справляюсь сама с собой.

Мне так хочется заслонить его от возможных неприятностей, приглушить те страдания, которые выпали на его долю после того, как он влюбился в меня.

Но что я могу еще сделать?

Отдать ему всю себя, не требуя от него взамен ничего? Пожалеть его, как мать жалеет маленького ребенка и, прижав к груди, уложить спать, запечатлев на его лбу большого младенца материнский поцелуй? Уехать из Цюриха, чтобы больше никогда не нарушать его семейный покой?

Увы! Устроит ли его самого любое из этих лекарств? Скорее, все эти рецепты могут дать ему лишь временную отсрочку, еще глубже загнать сокровенные чувства и переживания в глубины бессознательного.

Что касается меня, то подобные средства лечения любимого психопата станут не чем иным, как бегством от собственно любви и, следовательно, от самой жизни. Конечно, во благо страждущего, являющегося, помимо всего прочего, источником моих собственных страданий, можно попробовать убежать от него самого.

Но разве убежишь от самой себя? Да и куда бежать? Снова в болезнь?

Профессор Фрейд отмечал, что невротики спасаются бегством в болезнь, как в давние времена некоторые люди спасались от скверны бытия, уходя в монастырь.

Незавидная перспектива. Так хочу ли я подобного исхода?

Болезнь можно излечить только любовью. Я полностью согласна с профессором Фрейдом, который говорил о психоанализе как о лечении любовью.

Где же я узнала об этом лекарстве?

После того как доктор Юнг неоднократно говорил мне о своем восхищении Фрейдом и о пользе психоанализа как эффективного метода лечения психических заболеваний, который он впервые использовал на мне, его пациентке в Бургхольцли, я начала интересоваться психоаналитическими идеями. Мне удалось прочитать несколько работ профессора Фрейда, в том числе и его книгу «Бред и сны в „Градиве“ В. Иенсена», вышедшую в 1907 году.

В этой книге разбиралась повесть В. Иенсена «Градива», опубликованная немецким писателем в 1903 году. Речь шла о психоаналитической интерпретации «фантастического происшествия в Помпее», как назвал В. Иенсен то, что нашло отражение в его художественном произведении.

По мнению профессора Фрейда, в «Градиве» содержались те представления о работе бессознательного в психике человека, которые были сформулированы им на основе терапевтической деятельности с пациентами, страдающими психическими расстройствами. Но главное, на что обратил внимание Фрейд, так это на феномен любви, способный принести больному выздоровление.

В повести В. Иенсена молодая девушка своей любовью исцелила архитектора от навязчивой бредовой идеи. Она воплотила в себе представление об идеальной психоаналитической терапии, способствующей устранению психического заболевания путем осознания вытесненного бессознательного и возрождения ранее подавленного чувства любви.

Профессор Фрейд прокомментировал подобное лечение следующим образом:

«При возврате любви, если мы объединяем словом „любовь“ все многообразные компоненты сексуального влечения, происходит выздоровление, и этот возврат необходим, ибо симптомы, из-за которых было предпринято лечение, – не что иное, как остаток более ранней борьбы за вытеснение или возвращение, и они могут быть уничтожены или смыты только новым приливом тех же страстей. Любое психоаналитическое лечение – это попытка освободить вытесненную любовь, которая нашла жалкий выход в симптоме».

Какое удовольствие я получила от знакомства с этой работой! Ведь именно из нее я почерпнула представление о психоанализе как лечении любовью, о чем ранее не имела ни малейшего представления.

Мне всегда казалось, что любовь не имеет никакого отношения к медицине. Когда я слышала, что у человека разрывается сердце от любви и что от неразделенной любви у него болит душа, то я воспринимала подобные высказывания в качестве метафоры.

Не имея личного опыта всепоглощающей любви к мужчине, я воспринимала любовь как нечто желанное, способствующее развертыванию жизненных сил и доставляющее человеку исключительно радость. Только потом, когда я действительно влюбилась, причем меня угораздило влюбиться в женатого мужчину, я на себе прочувствовала все те страдания и муки, которые может приносить человеку любовь.

Но я никак не предполагала, что любовь можно использовать в качестве средства исцеления. То есть мне было понятно, что любовь окрыляет человека. Недаром говорят о крылатом Эросе и даже о крылатом фаллосе. Однако то, что любовь может быть средством исцеления от невроза или психоза, было потрясающим открытием для меня.

Теперь я знаю, каким образом могу излечить моего Юнгу. Я должна отдать ему всю свою любовь, чего бы мне это ни стоило. Если он излечил меня методом психоанализа, окружив своим вниманием, заботой и, надо прямо сказать, своей запрятанной в глубины психики любовью, в которой он сам себе не хочет признаться, то и я отблагодарю его тем же самым.

Слов о моей любви к нему недостаточно. Поэтизированные отношения, сложившиеся между нами в последнее время, лишь распаляют наши взаимные чувства, которые приходится сдерживать с большим трудом. Необходима действенность любви с моей стороны по отношению к нему.

Действенность. Надо же! Почти как девственность. Вот что значит русский язык! По-немецки невозможно услышать сходство в звучании этих слов.

Сказать Юнгу об этом или нет? Его наверняка привлекает моя девственность. Но как он отреагирует на действенность моей любви к нему, если боится того, что без «джентльменского соглашения» пострадает его репутация, а вместе с ней и его любимая работа.

Исцеление любовью. Пожалуй, это единственный выход в нашей запутанной ситуации.

Отдаться всем существом своим бурному водовороту жизни и быть счастливой, пока светит солнце? И будь что будет, даже если наступят черные дни разлуки!

В последнем случае можно будет переложить свое чувство на ребенка и на научную деятельность, которую я люблю не меньше Юнга.

Знаю, что современная молодежь, особенно студенты медицинского факультета, смотрят на подобные вещи более просто. Не исключено, что, лишившись девственности в объятиях женатого мужчины, я смогу полюбить кого-нибудь другого второй раз и вступить с ним в законный брак.

О последних соображениях я написала своей маме. Правда, я не стала пугать ее рассуждениями о психоанализе как лечении любовью. Написала лишь о том, что готова отдаться превратностям жизни и обрести счастье хотя бы сейчас.

При этом я успокоила маму, сообщив ей о том, что мы с Юнгом стоим пока на той ступени поэзии, которая не опасна. И, чтобы совсем ее успокоить, в своем письме я добавила, что намерена стоять на этой ступени до тех пор, пока не стану доктором, если, разумеется, обстоятельства не изменятся.

Кроме того, я написала ей, что не могу чувствовать себя счастливой без материнского благословения, без ее одобрения моего образа действий. Мне было крайне важно, чтобы она могла радоваться тому, что мне хорошо.

Я понимала, что моя мама может задать мне вопрос: а что будет потом, если я решусь на полное проявление своей любви к Юнгу, в то время как он не захочет разводиться со своей женой? И я написала ей, что «пути Господни неисповедимы» и мы не можем знать того, что будет потом и где счастье ждет нас.

Бедная, бедная мама!

Что она подумала о своей так запутавшейся, но все же жаждущей счастья дочери, когда прочла это письмо?

Мама, милая мама!

Не суди меня строго и прости! Мне так необходимо твое благословение!

– Мама! Так хочется пить! Просто сил нет.

Сабина встрепенулась. Голос младшей дочери вырвал ее из плена воспоминаний. Ева осторожно дергала маму за руку, пытаясь привлечь к себе ее внимание. Лицо дочери выражало страдание, и сердце Сабины забилось, словно птица в клетке, которая ничего не может сделать, чтобы облегчить участь своего птенца.

Конечно, Ева уже вполне сформировавшаяся маленькая женщина, способная не только терпеть лишения, но и в случае необходимости оказывать помощь своей матери. Но для Сабины младшая дочь всегда оставалась ребенком.

– Доченька, потерпи, пожалуйста! Мы скоро придем на место и сможем вдоволь напиться.

– Мне бы глоточек воды, а то так пересохло горло, что все во рту просто жжет, – пожаловалась Ева.

– Ну, еще капельку потерпи. Мы уже почти пришли, – пыталась успокоить свою дочь Сабина, хотя не была уверена в том, что они вообще когда-нибудь дойдут до того места, где можно будет остановиться, найти питьевую воду и отдохнуть.

Она сама едва стояла на ногах. Ей самой так хотелось пить, что из ее пересохшего горла едва вылетали обращенные к дочери утешения.

Ева послушно поплелась рядом с матерью, которая погладила ее по растрепанной головке и ободряюще посмотрела на уставшую дочь, желая ее подбодрить.

Какая же Ева все-таки еще маленькая, несмотря на свои 16 лет! Словно ребенок!

Вымученная улыбка Сабины прорезала ее покрывшееся пылью лицо и застыла на некоторое время, пока Ева понимающим, но каким-то моляще-отрешенным взглядом смотрела на свою мать. Но как только дочь переключила свое внимание на дорогу, улыбка сошла с лица Сабины и она, украдкой вздохнув и собравшись с последними силами, с неимоверным трудом продолжила идти навстречу своей судьбе.

Воспоминания о былом скрашивали ее нелегкий путь. Они были своего рода спасительным средством, поскольку заглушали боль в ноге и не давали тревожным мыслям о ближайшем будущем брать верх над ее изнуренным телом и подавленным духом.

Сабина мысленно вернулась к прерванным дочерью воспоминаниям о том периоде, когда она, полная сил, жизненных планов и надежд, открыла для себя спасительное средство в форме исцеления любовью, с помощью которого она собиралась вылечить Юнга.

Правда, что-то не совсем понятное мешало ей претворить в жизнь страстное желание вылечить Юнга своей любовью.

Она помнила рассуждения профессора Фрейда о том, что в «Градиве» В. Иенсена описан как бы идеальный случай лечения методом психоанализа. В реальной психоаналитической практике все значительно сложнее. В художественном произведении девушка могла ответить на любовь, проникающую из бессознательного в сознание, а врач не может сделать этого.

«Врач, – писал профессор Фрейд, – посторонний человек и обязан стремиться после излечения опять стать посторонним; он часто не умеет посоветовать исцеленному, как ему использовать в жизни вновь обретенную способность любить».

Но ведь я пока не врач, и к тому же я не посторонняя для Юнга, размышляла про себя Сабина. Значит, меня не касаются эти рассуждения профессора Фрейда.

В наших отношениях с Юнгом ситуация иная, чем в повести В. Иенсена. Я – его пациентка, а он мой врач, сам заболевший в процессе моего лечения. Теперь моя очередь помочь ему вновь стать здоровым.

Так размышляла Сабина, далеко не уверенная в том, воспроизводили ли ее воспоминания те надежды и сомнения, которые одолевали ее в то далекое время, или они являлись отголоском прошлого, перенесенным в настоящее, когда стало почти неразличимым расстояние между ее былой любовью к Юнгу, настоящим, связанным с ее утомленностью от автоматического следования по пыльной дороге, и неопределенным будущим, обдающим холодным дыханием смерти ее истерзанную душу.

И снова воспоминания прошлого Сабины возобладали над ее ощущением того настоящего, которое становилось все более непереносимым.

Пойманный в сеть иллюзии доктор

Начало 1909 года.

В отношениях с Юнгом та же романтика, что и раньше. Я не приняла еще окончательного решения касательно реализации действенности своей любви к Юнгу.

Он по-прежнему приходит ко мне. Жалуется на то, что не может спать по ночам. Оправдывается, говоря, что, думая обо мне, хочет, чтобы я была счастлива.

Старая песня, которую я много раз слышала в предшествующие годы. Правда, теперь он болен мною, а я знаю, как его излечить, хотя пока не решаюсь прибегнуть к этому спасительному для него средству.

Очередной его визит ко мне в тот памятный февральский день чуть не подтолкнул меня к принятию окончательного решения. Как всегда, я с нетерпением ждала его в то время, о котором мы договорились заранее. Готовясь к его приходу, я спешно приводила себя в порядок, так как до этого у меня не было времени полностью одеться и сделать соответствующую прическу.

Оставалось пять минут до прихода Юнга. Я надеялась, что все успею сделать. Но неожиданно раздался стук. На автоматически вырвавшийся у меня возглас «Да, войдите!» на пороге появился Юнг.

Я была крайне смущена, поскольку не ожидала, что это он. Стою перед ним с полураспущенными волосами и гребешком в руках. Застигнутая врасплох, я не знала, что мне делать. Он же сел на кушетку и дал обещание, что не будет смотреть на меня, пока я привожу себя в порядок. Но я знала, что он, как ребенок, закроет лицо руками, а сам будет подглядывать за мной сквозь пальцы.

Мне удалось справиться с этой непредвиденной ситуацией. Быстро одевшись, я затенила лампу красным абажуром и подошла к Юнгу, который делал вид, что не подглядывает за мной.

Тут мы обменялись радостными приветствиями, как будто не виделись целую вечность. То ли от смущения, то ли по привычке Юнг начал оправдываться и уверять меня в том, как ему тяжело и как бы он хотел видеть меня счастливой.

Я прервала его и сказала, что в данный момент подобные разговоры только мешают нашей встрече. Он не знал, что делать. А я, глядя прямо ему в глаза, сказала, что по-прежнему люблю его, мне хорошо с ним. Добавила, что сейчас не могу думать ни о чем другом и если когда-нибудь придется расстаться, то на все воля Божья.

Неожиданно он поцеловал меня и, как ребенок, засветился от счастья. Потом он захотел сделать мне новую прическу, вытащил гребешок из зачесанных назад волос и распустил их по плечам. Я не сопротивлялась и стояла молча перед ним. А он, сказав, что теперь я похожа на египтянку, любовался мной. Я чувствовала, что все это доставляло ему неподдельную радость. Мне было приятно от осознания того, что я так ненамеренно загипнотизировала Юнга.

Потом мы расстались с ним в надежде, что в ближайшее время ему удастся выкроить время и вновь прийти ко мне. Он так и сказал: «Я найду возможность вернуться к моей египтянке, чтобы еще раз выразить свое восхищение ею».

Я с таким нетерпением ждала следующего его визита, как будто уже все решила наперед. Но произошло что-то невероятное, выбившее меня из колеи и никак не укладывающееся в моем сознании, пребывающем в приятном томлении после того, как я ощутила долгожданный поцелуй Юнга.

К моему удивлению, во время очередного обхода больных он был настолько холоден со мной и смотрел на меня таким испепеляющим взглядом, как будто бы я была его заклятым врагом. Не было возможности выяснить на людях причину столь непонятного отношения ко мне.

Для меня это стало настоящим шоком. Я, грешным делом, подумала, что он как бы наказывает меня за то, что я не приняла окончательного решения в ту нашу прекрасную встречу. Хотела все перевести в шутку, сказав ему, что его египтянка готова стать для него наложницей и исполнить любое желание властелина. Хорошо, что не успела этого сделать, а то могла бы попасть в глупое положение и вызвала бы у Юнга еще большее раздражение.

Как потом выяснилось, кто-то пустил слух о том, что доктор Юнг имеет близкие отношения с одной из своих пациенток. Когда он узнал об этом, то почему-то подумал, что это сделала я. Причем сделала намеренно, чтобы все, включая его жену, знали об этой любовной связи. Тем более что в контексте распространившегося слуха, который он назвал «грязной сплетней», речь шла будто бы о предстоящем разводе доктора Юнга со своей женой и последующей его женитьбе на одной из студенток медицинского факультета.

Но мне даже в кошмарном сне не могло бы присниться такое.

Разве я могла бы так подставить моего любимого Юнгу?

Да и зачем мне это надо было, если я почти решилась на его лечение всей полнотой своей любви?

Разве не было у Юнга других пациенток, которые, несомненно, влюблялись в него?

Он сам рассказывал о том, как одна пациентка, желая избавиться от любви к нему, поехала в горы, там увлеклась подвернувшимся ей мужчиной, имела с ним сексуальную связь, забеременела от него и ждала ребенка. Узнав о беременности, обольстивший женщину мужчина бросил ее, после чего она хотела покончить жизнь самоубийством. Но доктор Юнг сделал все для того, чтобы удержать ее от этого отчаянного шага.

Судя по его рассказам, многие пациентки и студентки влюблялись в него. Так что нет ничего удивительного, что одна из них могла быть автором порочащей Юнга сплетни.

Обиднее всего для меня было то, что он даже не попытался поговорить со мной об этом инциденте. Я уверена, что если бы он пришел ко мне и рассказал о случившейся неприятности, то я смогла бы развеять его заблуждения насчет меня.

А так он не только обвинил меня в авторстве «грязной сплетни», но и подумал, что я, любящая его как никто другой, начнет придумывать такие «дьявольские трюки», которые окончательно подорвут его репутацию и как порядочного семьянина, и как врача.

Позднее я узнала, что жена Юнга была обеспокоена распространяющимся слухом о предстоящем разводе ее мужа с ней. То ли она догадывалась о любви Юнга ко мне, то ли, стремясь предотвратить неизбежный скандал в семье, он сам рассказал ей о моем «систематическом соблазнении его».

Не знаю, как было на самом деле, но его жена (а кто другой мог это сделать?) послала анонимное письмо моей матери. Та, в свою очередь, написала нелицеприятное письмо Юнгу, после которого он в холодном тоне обвинил меня и ее в неблагодарности за оказываемую нам помощь.

Юнг написал моей матери о том, что он точно знает границы врачебной деятельности, за которую получает соответствующую плату. Он также знает и то, что между мужчиной и женщиной не могут бесконечно поддерживаться исключительно дружеские отношения. Поэтому он предлагает госпоже Шпильрейн оплачивать медицинские услуги, которые до сих пор он оказывал ее дочери безвозмездно. Он даже указал конкретную сумму в 10 франков за час, которую госпожа Шпильрейн должна будет отныне ему выплачивать.

При этом Юнг высказал госпоже Шпильрейн почти что угрожающее предупреждение. Оно сводилось к тому, что если он останется другом ее дочери, то матери придется только надеяться на судьбу. Концовка письма Юнга свидетельствовала не только о его раздражении по поводу неблагодарности госпожи Шпильрейн по отношению к честному врачу, но и о возможности выйти за рамки ранее установленных границ. «Никто не может, – подчеркнул он, – помешать двум друзьям делать то, что они захотят».

Словом, Юнг был вне себя от недостойных, по его мнению, подозрений со стороны моей матери, поверившей в содержание анонимного письма. Слух же о «грязной сплетне», который дошел до него и распространение которого он приписал мне, поверг его в ярость. Все закрутилось в таком бешеном вихре, что я просто не находила себе места.

Я никак не могла понять, почему Юнг обвинил меня во всех смертных грехах.

Неужели моя любовь к нему ничему его не научила? И как можно вылечить больного человека любовью, если он не верит своему целителю?

Не зная, что делать и как жить дальше, будучи без вины виноватой, я решила написать письмо профессору Фрейду, чтобы он, опытный и мудрый человек, основатель психоанализа, выслушал меня и помог мне выбраться из того щекотливого положения, в котором я оказалась по недоразумению. Это было в марте 1909 года, когда я послала мэтру психоанализа свое первое письмо.

Впрочем, я уже упоминала об этом и о тех переживаниях, которые были связаны с данным обстоятельством.

Не хочется вспоминать те мучительные дни и ночи, когда я была в полном отчаянии от того, что никак не удается поговорить с Юнгом относительно происшедшего инцидента. Да и профессор Фрейд не сразу поверил в то, что я не имею никакого отношения к действительно «грязной сплетне». Но, как бы там ни было, через три месяца все прояснилось.

К тому времени я почувствовала себя более сильной и нашла возможность встретиться с Юнгом. Сперва он не хотел разговаривать со мной, считая, что я его злейший враг, стремящийся опорочить его. Он показался мне большим, но глупым ребенком. Я приложила все силы, чтобы успокоить его. Сказала, что не собираюсь чего-либо с ним начинать. Пришла лишь потому, что он мне дорог, что хочу видеть в нем благородного человека.

Его манеры сразу же изменились. Между нами состоялся откровенный разговор. Он убедился, что автором грязной сплетни была не я, а кто-то другой. Заговорил о непорядочности тех, кто распускает подобные слухи о нас обоих. Продемонстрировал глубокое раскаяние. Признался, что нечаянно попал в «сеть иллюзии», сотканную из собственных бессознательных страхов и опасений, вызванных нетрадиционными отношениями между врачом и пациенткой, в которых вездесущий Эрос делает свое незаметное дело, расшатывая и подтачивая все былые устои.

Выяснив отношения, мы с Юнгом расстались как лучшие друзья. Я успокоилась и была рада, что этот неприятный инцидент исчерпан. Особенно меня порадовало письмо от профессора Фрейда, в котором он приносил свои извинения за свое предшествующее предвзятое отношение ко мне.

В том письме мэтр психоанализа писал: «Сегодня я кое-что узнал от самого доктора Юнга по поводу Вашего предполагавшегося визита ко мне и теперь вижу, что одну сторону дела угадал правильно, в то время как другую понял неверно, в ущерб Вам. Поэтому я должен просить у Вас прощения. Однако тот факт, что я был не прав и в ошибке стоит винить мужчину, а не женщину, как признает и сам мой юный друг, согласуется с моей высокой оценкой женщин. Пожалуйста, примите это выражение моей глубокой симпатии, которую вызвал во мне тот достойный способ, с помощью которого Вы разрешили данный конфликт».

Письмо профессора Фрейда не только польстило мне, но и подтвердило известную истину, что нельзя судить о людях по первому впечатлению. Дело не только в том, что он не сразу поверил мне. Да и почему профессор Фрейд должен был верить мне на слово, тем более что он меня совсем не знал! Ведь доктор Юнг мог представить ему связанный с грязной сплетней инцидент в совершенно искаженном виде.

Дело еще и в том, что после отказа профессора Фрейда принять и выслушать меня я была в глубине душе обижена на него. Поэтому он предстал в моем воображении бесчувственным стариком, являющимся специалистом по бессознательному, но в силу своей дружбы с доктором Юнгом неспособным понять женщину, нуждающуюся в его профессиональном совете.

Разумеется, я с большим почтением относилась к профессору Фрейду как к мэтру психоанализа и как к человеку, с которым дружил Юнг, выражавший свое восхищение им. Поэтому нет ничего удивительного, что в некоторых моих сновидениях наряду с Юнгом присутствовал и профессор Фрейд. Он представал в образе красивого и умного мужчины.

Однако после того, как профессор Фрейд отклонил мою просьбу о встрече, я увидела сон, в котором он был старым, уродливым и довольно хитрым. Я пришла к нему вместе с братом, но Фрейд стал уделять основное внимание ему, а не мне.

Не надо быть психоаналитиком, чтобы понять, что за фигурой моего брата скрывается Юнг. В моем сновидении нашло отражение вполне понятное переживание по поводу того, что профессор Фрейд будет прислушиваться в большей степени к нему, чем ко мне.

Другие мои сновидения были не лучше. Однажды я увидела во сне нас троих – себя, Юнга и профессора Фрейда. Мы находились в больнице. Я была в одной комнате, а доктор Юнг и профессор Фрейд в другой. Когда последний вошел в ту комнату, где находилась я, то у меня сразу же появилась мысль о том, что он думает обо мне. Он как бы спрашивает про себя: «И это та красавица, которую Юнг хочет считать равной моей дочери?» Я вижу свое отражение в зеркале и начинаю испытывать стыд, поскольку не нахожу себя красивой. Кроме того, я боюсь, что профессор Фрейд, будучи психоаналитиком, начнет интерпретировать каждое мое движение как имеющее сексуальный смысл. Вместе с тем его лицо мне видится молодым, симпатичным и привлекательным. Однако мне плохо от того, что он не слушает меня. Я не могу понять, почему он так плохо думает обо мне.

Эти сновидения были реакцией на первые письма профессора Фрейда ко мне. Прорабатывая их, я поняла, как мое бессознательное реагирует на происходящее.

Сперва меня терзала обида на профессора Фрейда, который в сновидении был хитрым, уродливым стариком. Затем мне открылась лучшая сторона его личности и он стал необычайно привлекательным для меня. Кроме того, эти сновидения со всей очевидностью продемонстрировали, насколько мне небезразлично то, что обо мне думает профессор Фрейд.

Поэтому его письмо, в котором он принес свои извинения за первоначальное ошибочное мнение обо мне, было для меня лучшей наградой за все предшествующие переживания и мучения. Профессор Фрейд не только все понял, но и отдал должное моему достойному поведению в той весьма непростой ситуации, в которой мы оказались вместе с Юнгом в силу обоюдного притяжения друг к другу.

Я еще раз убедилась, насколько был прав Юнг, когда говорил о своем восхищении профессором Фрейдом. И меня распирала гордость как от похвалы со стороны мэтра психоанализа, так и от того, что мое бессознательное никогда меня не обманывает.

Конечно, я далеко не все знала о том, что послужило источником того ужасного для меня конфликта. Я могла только догадываться о непростых отношениях между Юнгом и его женой, Юнгом и моей матерью и, наконец, между Юнгом и Фрейдом.

Но кто знает всю правду, какой бы горькой она ни была? И кто может предвидеть исход наших деяний, обусловленных нашими собственными бессознательными желаниями, включающими в себя всевозможные сомнения, разочарования, амбиции и обиды?

Чего не знала Сабина

Сабина не знала, да и не могла знать, многого из того, что происходило за ее спиной.

Она не знала, что, когда она поступила в лечебницу Бургхольцли, руководитель этой лечебницы Блейлер назначил ее лечащим врачом доктора Юнга, который в то время был всего лишь ассистентом.

Она не знала, что молодой Юнг за некоторое время до этого увлекался спиритизмом. В возрасте 20 лет он с группой родственниц пытался контактировать с духами мертвых и проводил эксперименты со своей юной кузиной Хелен Прейсверк, которую он считал одаренным медиумом.

Она не знала, что до того, как в декабре 1900 года Юнг приступил к работе в клинике психических расстройств в Бургхольцли, он проявлял особый интерес к литературе по спиритизму и паранормальным явлениям.

Она не знала, что юная кузина Юнга влюбилась в него и, как он полагал сам, во многих случаях для того, чтобы еще больше привлечь к себе его внимание, имитировала в своих трансах то, к чему он проявлял интерес.

Она не знала, что докторская диссертация Юнга, посвященная изучению случая спиритического медиума, была построена на анализе личности его кузины.

Она не знала, что написанная им в 1902 году докторская диссертация «О психологии и патологии так называемых оккультных феноменов» способствовала успешному началу его психиатрической карьеры, но оказалась губительной для его кузины, которой он поставил диагноз «истерия». Этот диагноз вызвал возмущение в семье Прейсверк, к которой она принадлежала, поскольку в то время считалось, что истерия является следствием дурной крови в вырождающейся семье. Соответственно Хелен оказалась своего рода «испорченной», от общения с ней стали отказываться прежние ее поклонники.

Она не знала, что, прочитав опубликованную Фрейдом в 1900 году работу «Толкование сновидений», Юнг не воспринял ее должным образом, хотя и сослался на идеи автора в своей докторской диссертации. По его собственному признанию, в то время он не понял эту работу. Ссылки на Фрейда в его диссертации были скорее вынужденной необходимостью, связанной со стремлением показать знакомство с научной литературой.

Она не знала, что, когда в сентябре 1905 года Юнг послал письмо ее матери в форме «доклада о фройляйн Шпильрейн профессору Фрейду в Вену, отправленный фрау Шпильрейн для возможного использования», он еще не был знаком с основателем психоанализа.

Она не знала, что было написано в том письме, поскольку ее мать не показывала его ей в силу определенных обстоятельств, связанных как с болезнью дочери, так и со своеобразными отношениями между Юнгом и ею. И она, несомненно, удивилась бы, если бы прочитала это письмо, особенно одно место из него, где Юнг писал:

«В процессе лечения пациентка имела несчастье влюбиться в меня. Она продолжает бурно рассказывать матери об этой любви, и тайная злобная радость от того, что она пугает мать, – не последний из ее мотивов. Поэтому ее мать может предпочесть при необходимости направить ее к другому доктору, с чем я, естественно, соглашусь».

Письмо Юнга матери Сабины любопытно во многих отношениях.

Прежде всего, он дает понять ей, что посылает отчеты профессору Фрейду о ходе лечения своих пациентов, в частности Сабины, то есть прикрывается авторитетом основателя психоанализа. На самом же деле в то время они еще не были знакомы и переписка между ними началась лишь в 1906 году.

Вряд ли Юнг рассчитывал на то, что мать Сабины перешлет данное письмо Фрейду. Да и с какой стати она стала бы посылать то, что можно рассматривать в качестве копии оригинала доклада профессору Фрейду о ходе лечения пациентки. Скорее всего, она полагала, что Юнг уже отправил данный доклад адресату. Но, как оказалось, он не посылал никакого доклада профессору Фрейду, поскольку не был знаком с ним.

Кроме того, из этого письма следует, что для Юнга стала очевидной влюбленность пациентки в своего лечащего врача. Иначе говоря, он столкнулся с тем явлением, которое Фрейд назвал переносом и природу которого Юнг пока не понял.

В письме констатируется, что Сабина рассказала своей матери о любви к Юнгу и испытывала злобную радость от того, что тем самым она пугает мать.

Но откуда это стало известно Юнгу? От самой пациентки?

Маловероятно, поскольку в то время Сабина не могла открыто признаться Юнгу в том, что рассказывает матери о своем чувстве к нему.

Скорее всего, узнав от дочери о ее зарождающейся любви к Юнгу, мать Сабины сама написала ему об этом. Как мать и к тому же врач, фрау Шпильрейн, по всей вероятности, сочла необходимым поставить Юнга в известность об этом факте, чтобы он имел представление об изменениях, происходящих в психике молодой девушки и предпринял соответствующие меры, направленные на улучшение ее состояния.

Не последнюю роль в принятом фрау Шпильрейн решении сыграло, надо полагать, ее чувство ревности, поскольку, будучи на 12 лет старше Юнга, она, несомненно, питала к нему определенные чувства. Во всяком случае, установившиеся между ними дружеские отношения подспудно включали в себя эротический компонент, который Юнг, конечно, почувствовал. Не случайно в письме к фрау Шпильрейн он намеренно пишет о тайной злобной радости Сабины, пугающей свою мать сообщением о ее чувстве к лечащему врачу. Поясняя мотивы поведения Сабины, Юнг тем самым хотел успокоить ее мать, в завуалированной форме говоря о том, что ей нечего беспокоиться по поводу того, кому из двух женщин он отдает большее предпочтение.

Кстати сказать, четыре года спустя Сабина научится настолько разбираться в человеческих отношениях, что отметит бессознательное соперничество, в которое включалась ее мать в связи со знаками внимания, оказываемыми мужчинами ее дочери.

Так, летом 1909 года, в разгар инцидента с грязной сплетней, Сабина воспроизведет в своем дневнике размышления, которыми она хотела поделиться с профессором Фрейдом. Речь шла о воспоминаниях более раннего периода, когда, не испытывая настоящей любви, Сабина увлеклась двумя мужчинами, ухаживавшими за ней. Однако вскоре и тот, и другой по уши влюбились в ее мать, предпочтя ребенку более зрелую женщину. «Неужели, – вопрошала Сабина, мысленно обращаясь к профессору Фрейду, – моя мать в третий раз хочет отнять у меня любимого?»

И наконец, в своем написанном фрау Шпильрейн в 1905 году письме Юнг предлагает ей как матери и человеку, имеющему медицинское образование, самой решить вопрос о том, хочет ли она, чтобы он продолжил лечение ее дочери, или, с учетом влюбленности Сабины в него, предпочтет направить свою дочь на лечение к другому врачу.

В то время когда Юнг написал фрау Шпильрейн письмо в форме доклада профессору Фрейду о ходе лечения пациентки, Сабина ничего не знала ни о намерениях своего лечащего врача, ни о его отношениях со своей матерью.

Она не знала также и о том, что после знакомства Юнга с Фрейдом ее лечащий врач будет, не называя ее фамилии, высказывать мэтру психоанализа такие суждения о ней, которые представят ее не в лучшем свете.

Знакомство Юнга с Фрейдом началось после того, как в апреле 1906 года он послал мэтру психоанализа только что опубликованную работу «Диагностические ассоциативные исследования: вклад в экспериментальную психопатологию». Эта работа включала в себя шесть статей, написанных Юнгом, а также ряд материалов, подготовленных другими швейцарскими психиатрами.

Фрейд не только благосклонно отнесся к данной работе, но и проявил интерес к юному швейцарскому психиатру, который был на 19 лет моложе его. Он с теплотой ответил на первое письмо Юнга, работавшего в швейцарской клинике, которая была известна многим врачам, имела солидную репутацию и считалась престижной.

В 1907 году по приглашению основателя психоанализа Юнг приехал к нему в Вену, где в течение 13 часов имел возможность общаться с ним. Позднее он с воодушевлением рассказывал Сабине об этой встрече и о том, что Фрейд покорил его. Но он умолчал о том, что время от времени его длительное говорение прерывалось Фрейдом, который в течение нескольких минут обобщал высказанный Юнгом материал, после чего тот вновь продолжал свою бессистемную речь.

Этой встрече предшествовала начавшаяся между ними переписка, в которой Юнг сообщил Фрейду о том, что лечит методом психоанализа 20-летнюю русскую студентку-истеричку. Об этом он написал в своем втором письме к Фрейду в октябре 1906 года.

Сабина не имела ни малейшего представления о том, что в данном письме Юнг сообщит Фрейду о тех интимных подробностях ее инфантильной сексуальности, которые в форме воспоминаний выявились в процессе ее лечения. В частности, он сообщил Фрейду о попытках маленькой Сабины испражняться на свою ногу, нажимать пяткой на анус, задерживать стул, а также о ее последующих занятиях энергичной мастурбацией.

Самое интересное заключалось, пожалуй, в том, что, частично описывая данный случай, Юнг не просил у Фрейда никакого совета относительно стратегии дальнейшего лечения. Он просто описывал некоторые подробности проявления инфантильной сексуальности у своей пациентки, чтобы у Фрейда создалось представление о его профессионализме как опытного врача, разбирающегося в тонкостях психоаналитического метода лечения. И только в конце письма он спросил мэтра психоанализа, что он думает об этом случае.

В ответном письме Фрейд выразил радость по поводу того, что русская пациентка Юнга является студенткой, поскольку необразованные люди пока остаются недоступными для психоанализа. Он также высказал несколько соображений, сводящихся к тому, что, исходя из описанных симптомов, мотивацией пациентки является анальное возбуждение, демонстрирующее типичную комбинацию черт характера, представляющих собой сублимацию анальной эротики. Подобные случаи основаны, по его мнению, на подавленном извращении и могут анализироваться вполне удовлетворительным образом.

В июле 1907 года Юнг написал Фрейду очередное письмо, в котором сообщал о том, что истерическая пациентка рассказала ему стихотворение о заключенном, открывающем клетку и позволяющем улететь любимой птице. Она призналась ему в своем желании иметь от него ребенка. Но для реализации этого желания он должен, как она того хочет, «выпустить птичку».

Сабина не знала того, что Юнг не только по-своему истолкует приведенные ею сюжеты из русской поэзии, но и преподнесет их Фрейду таким грубым, непристойным образом. Кроме того, он перепутал, как оказалось, Пушкина с Лермонтовым. В добавок ко всему он воспроизвел поэтические сравнения Сабины в такой форме, что они могли быть восприняты Фрейдом в качестве подтверждения психоаналитической идеи о типичном переносе сокровенных желаний истерической пациентки на лечащего врача, но ничего не говорили ему о возможных скрытых и подавленных желаниях самого Юнга.

Интересно, что за несколько месяцев до этого Фрейд поделился с Юнгом своими соображениями, связанными с явлением переноса. В декабре 1906 года он написал ему о том, что излечение психоаналитическим методом происходит в результате фиксации либидо, ранее имевшего бессознательную форму.

Юнг не мог не воспринять идею Фрейда о переносе в процессе психоаналитического лечения. Тем более что зарождающиеся в нем самом чувства к Сабине вызывали внутреннее беспокойство. Юнг нуждался в профессиональном оправдании того, что любовь пациентки к врачу следует поддерживать, поскольку именно она способствует выздоровлению.

Пояснения Фрейда относительно переноса могли развеять сомнения Юнга в исходе терапии, породившей у истерической пациентки чувство любви к лечащему врачу. Они могли послужить также питательной почвой для продолжения тех отношений с Сабиной, которые в конечном счете способствовали разгоранию жара любви, пламя которой могло не только растопить нравственные преграды, но и устранить профессиональные границы.

Сабина этого не знала. Как, впрочем, она не знала и того, что в сентябре 1907 года, выступая в качестве психоаналитика на состоявшемся в Амстердаме Международном конгрессе по психиатрии и неврологии, Юнг сделал доклад, построенный на разборе случая молодой русской истерички.

Если бы только Сабина знала, какими письмами обменивались Юнг и Фрейд во время распространения грязной сплетни, доставившей ей в 1909 году столь мучительные переживания!

Как только слухи о его связи с одной из студенток и намерении разорвать брак со своей женой дошли до Юнга, он тут же пожаловался Фрейду. В написанном в марте 1909 года письме к нему он не только пожаловался мэтру психоанализа на распространяемую о нем клевету, но постарался по возможности оправдаться перед ним. В связи с этим Юнг писал:

«Пациентка, которую несколько лет назад я вытащил с большим трудом из очень тяжелого невроза, предала мое доверие и мою дружбу самым оскорбительным образом. Она подняла гнусный скандал единственно потому, что я отказал себе в удовольствии сделать ей ребенка. Я всегда вел себя по отношению к ней как джентльмен, но, тем не менее, перед судом своей слишком чувствительной совести я не чувствую себя чистым, и это ранит больше всего, поскольку мои намерения в отношении ее были всегда достойными. Но Вы знаете, как это бывает – дьявол может превратить даже добродетель в порок. Тем не менее, из этой истории я вынес неоценимый опыт супружеской мудрости, так как до сих пор, несмотря на весь самоанализ, я имел совершенно неадекватное представление о своих полигамных наклонностях. Теперь я знаю, когда и как дьявол может бить копытами. Эти болезненные, но крайне целебные прозрения чертовски измотали меня изнутри, но благодаря этому я сохранил, надеюсь, определенные моральные качества, которые дадут мне соответствующие преимущества в процессе дальнейшей жизни».

Юнг не назвал Фрейду имени пациентки. Мэтр психоанализа не мог знать, что в письме Юнга речь шла именно о Сабине Шпильрейн.

К тому времени до него дошла информация о пациентке Юнга, познакомившей последнего с невротической неблагодарностью отвергнутой женщины. Один из шведских психиатров, приехавший к Фрейду, рассказал ему о женщине, которая представилась ему в качестве любовницы Юнга. Поэтому, написав через два дня письмо своему молодому коллеге, Фрейд постарался его успокоить.

В частности, в своем письме он подчеркнул, что быть израненным и оклеветанным любовью, с которой приходится работать психоаналитикам, – это удел их профессиональной деятельности. Однако, несмотря на подобные издержки этого вида терапии, психоаналитики не могут отказаться от психоаналитического метода лечения.

Испугался ли Юнг возможного скандала, способного отразиться на его профессиональном статусе, или, помимо этого, у него были другие мотивы, тем не менее, он предпринял определенные меры, о которых Сабина не ведала в то время.

Именно в период распространения грязной сплетни Юнг подал заявление об увольнении из клиники Бурхгольцли. При этом он сослался на то, что работа врача отнимает у него много сил и времени, а он хотел бы заняться в большей степени научной деятельностью.

В свою очередь, в ответ на письмо Фрейда, в котором упоминалась женщина, представившаяся любовницей Юнга, последний поблагодарил мэтра психоанализа за высказанные в его адрес слова утешения и одобрения. Он заверил Фрейда, что никогда не изменит психоанализу и что история, поведанная его шведским коллегой, является для него совершенно непонятной, поскольку у него никогда не было любовницы и он является самым безупречным из супругов.

Если бы Сабина знала об этом письме Юнга, то, возможно, она обрадовалась хотя бы тому, что он не списывает на нее все грехи. Однако вряд ли ее порадовало бы то, что, называя ее египтянкой и не имея сил удержаться от поцелуя, он в то же время пытается предстать перед Фрейдом в образе безупречного супруга. И уж совсем расстроилась бы она, если бы прочитала о том, что, как писал Юнг в одном из своих писем Фрейду, на фоне всей этой истории с гнусной клеветой его отношения с женой стали в значительной степени более прочными и глубокими.

В последующих письмах к Фрейду Юнг продолжал жаловаться на неблагодарную пациентку, которая, по его словам, систематически планировала его соблазнение. Подобное соблазнение он считал неуместным, поэтому не поддавался ее чарам. В ответ на это она решила отомстить ему, стала распространять гнусную сплетню о его предстоящем разводе с женой и последующей женитьбе на одной из студенток, что вызвало волнение среди многих его коллег.

Не зная, как с достоинством выйти из подобной ситуации, Юнг попросил Фрейда выступить в качестве посредника, способного разрешить усугубляющийся конфликт. При этом он не сообщил мэтру психоанализа ни о своем многосмысленном письме фрау Шпильрейн, ни о своем собственном влечении по отношению к ее дочери, скрывающемся за маской оскорбленного незаслуженными подозрениями врача.

После того как Сабина написала Фрейду письмо с просьбой принять ее и выслушать ее доводы по поводу несправедливого обвинения в гнусной клевете на Юнга, мэтр психоанализа проинформировал своего молодого коллегу о том, что посоветовал неизвестной ему корреспондентке соотнести ее воображение с реальностью. Она, по его мнению, вообразила себе то, чего не было на самом деле, и соответствующая сумятица в ее душе является результатом переноса.

Сабина не знала и того, что ее первое письмо мэтру психоанализа будет доведено до сведения Юнга, которого Фрейд будет спрашивать о том, кто она такая: «Болтунья, сплетница, параноичка?»

Юнг поспешил ответить Фрейду телеграммой, а затем письмом, в котором обвинил Шпильрейн в систематических попытках соблазнить его. Одновременно он признался в том, что на протяжении нескольких последних лет поддерживал с ней дружеские отношения, пока «не закрутилась карусель», которую он никак не ожидал.

Ответ Фрейда не замедлил себя ждать. В плане дальнейшего развития психоанализа он был исторически значимым, поскольку содержал в себе размышления о новом явлении, на которое ни Фрейд, ни его приверженцы не обращали внимания ранее.

В июне 1909 года Фрейд написал Юнгу следующее:

«Такие переживания, хотя они и болезненны, случаются, и их избежать невозможно. Без них мы не будем знать реальную жизнь и то, с чем нам приходится иметь дело. Сам я никогда не попадал в такой скверный переплет, но несколько раз был близок к этому и выбирался с трудом. Думаю, меня спасала только связанная с моей работой неизбежная необходимость, да еще то, что я был старше Вас на 10 лет, когда пришел к психоанализу. Но никакого серьезного вреда не нанесено. Эти переживания помогают выработать толстую кожу, которая нам необходима, и управлять „контрпереносом“, который, в конечном счете, является постоянной проблемой для нас. Они учат нас направлять наши собственные аффекты к лучшим целям. Они представляют собой „неприятность“, оказывающуюся благодетельной».

К тому времени Фрейд неоднократно сталкивался с явлением переноса, поскольку его пациентки часто влюблялись в него, а он рассматривал подобную любовь как невротическую (невроз переноса), обусловленную их собственными переживаниями, уходящими корнями в детско-родительские отношения. С наглядным же проявлением контрпереноса, то есть с ответными чувствами психоаналитика, испытываемыми им по отношению к пациенту, Фрейд столкнулся, пожалуй, впервые.

Чуть более десяти лет тому назад Фрейд признался берлинскому врачу Вильгельму Флиссу, с которым он долгое время состоял в дружеской переписке, что к сорока годам его либидо затухло. Тем не менее, как он написал Юнгу, ему довелось на себе испытать силу контрпереноса, хотя он и не попадал в столь скверную ситуацию, в какой оказался его более молодой коллега.

О силе порой испытываемого Фрейдом контрпереноса можно судить хотя бы по тому воспоминанию, которое как-то привел один из психоаналитиков, ранее проходивший у него личный анализ. Согласно этому воспоминанию, он увидел однажды, как у мэтра, выходящего из кабинета, где тот принимал пациентку, подозрительно топорщились штаны в том месте, которое может свидетельствовать о соответствующих сексуальных желаниях любого мужчины.

Но только тот «скверный переплет», в котором оказался Юнг, заставил Фрейда серьезно отнестись к явлению контрпереноса. И хотя он успокаивал своего молодого коллегу относительно связанных с контрпереносом переживаний и указывал на необходимость управления им, тем не менее, для него самого стало очевидным, что проблема контрпереноса может стать камнем преткновения на пути успешного лечения пациентов. Не случайно поэтому впоследствии Фрейд говорил о том, что успех психоаналитического лечения зависит от того, насколько сам психоаналитик справляется со своими комплексами.

Из того примечательного письма Фрейда Юнг впервые узнал о котрпереносе, природа которого была еще скрыта от психоаналитически ориентированных врачей. Насколько глубоко он понял и осознал то, о чем ему написал Фрейд, неизвестно.

Сабина тоже ничего не знала об этом.

Но, к счастью, благодаря ее усилиям, связанным с личной встречей с Юнгом и прояснением той неприятной ситуации, в которой она оказалась по вине последнего, инцидент был исчерпан. Во всяком случае Юнг понял, что Сабина не причастна к распространению гнусной сплетни и что он сам оказался заложником собственной подозрительности, обусловленной его болезнью, то есть сжигающей его тело и душу страстью к бывшей пациентке.

В июне 1909 года Юнг написал Фрейду письмо, в котором был вынужден сделать с трудом давшееся ему признание:

«У меня хорошие новости, связанные с сообщением о моем деле со Шпильрейн. Я видел все в слишком черном свете. После разрыва с ней я был почти уверен в ее предательстве и глубоко разочарован лишь банальностью формы, которую оно приняло. Позавчера она появилась у меня дома, и у нас состоялся вполне обстоятельный разговор, во время которого выяснилось, что распространяемые обо мне сплетни исходили вовсе не от нее. Мои идеи отношений, вполне понятные в подобных обстоятельствах, приписывали эти сплетни ей, но я готов отказаться от них. Более того, она сама освободилась от переноса наилучшим и изящным образом и избежала страдания (за исключением пароксизма плача после расставания). Ее намерение прийти к Вам было связано не с какой-либо интригой, но только с поиском возможности для разговора со мной. Теперь после Вашего второго письма она стала для меня личностью. Не поддаваясь беспомощному раскаянию, я, тем не менее, сожалею о свершенных мною грехах, так как именно я в большей степени виновен в возникновении честолюбивых надежд у моей бывшей пациентки. Так, в соответствии с моим принципом говорить с каждым пациентом серьезно без какого-либо ограничения, я обсуждал с ней ее проблему детства, воображая, что веду теоретический разговор, хотя, естественно, в глубине скрывался Эрос. Таким образом, я приписал все другие желания и надежды целиком и полностью своей пациентке, не разглядев те же самые вещи в самом себе. Когда ситуация стала такой опасной, что продолжение отношений неизбежно могло привести к сексуальной связи, я прибег к самозащите, которая не может быть оправдана морально. Пойманный в сеть собственной иллюзии, что я стал жертвой сексуальных хитростей пациентки, я написал ее матери, что не являюсь средством удовлетворения сексуальных желаний ее дочери, а всего лишь ее врачом и что она должна освободить меня от нее. В свете того факта, что незадолго до того пациентка была моим другом и пользовалась полным моим доверием, мое действие было обманом, в чем я с большим смущением признаюсь Вам, как своему отцу».

Признавая свою вину в данном инциденте, Юнг в то же время не смог сказать обо всем этом Сабине при личной встрече. Быть может, он боялся утратить в ее глазах представление о нем как исключительно умном и честном человеке, не способном совершать дурные поступки и писать лживые письма, подобное тому, которое он послал мадам Шпильрейн.

Как бы там ни было, но Юнг был вынужден обратиться за помощью к Фрейду и в этом вопросе.

В том же письме он пояснял ему, что его отношения с Сабиной дошли до той критической точки, когда их продолжение могло привести к далеко идущим последствиям. Во избежание этого ему пришлось защищаться тем способом, который не может быть оправдан с моральной точки зрения. Он написал письмо матери Сабины, подчеркивая то обстоятельство, что, будучи врачом, не может являться средством удовлетворения сексуальных влечений ее дочери и, следовательно, она должна освободить его от нее. Он согласен, что данное письмо было, по сути дела, обманом, в чем он и признается Фрейду, как отцу.

Его просьба о помощи состояла в том, чтобы Фрейд написал фрейлен Шпильрейн о своей информированности об этом деле, особенно о его письме к ее родителям. Он хотел, чтобы именно от Фрейда Сабина узнала о его «полной честности» и о том сожалении, которое он испытывает по поводу всего случившегося.

Кроме того, Юнг попросил у Фрейда прощение за то, что из-за своей глупости втянул его в столь щекотливую и запутанную ситуацию.

Сабина не знала, с какой просьбой Юнг обратился к Фрейду. Мэтр психоанализа не сообщил ей об этом. Но буквально несколько дней спустя после покаянного жеста Юнга он написал письмо «коллеге Шпильрейн», в котором сообщил о том, что от самого доктора Юнга узнал о деле, послужившем поводом для ее просьбы о визите к нему. При этом Фрейд принес ей извинения за допущенную им ошибку и выразил свою симпатию по поводу найденного ею достойного способа разрешения конфликта с Юнгом.

Сабина была признательна профессору Фрейду за его посредническое участие в устранении недоразумений в отношениях с Юнгом, возникших по его собственной вине. Но она действительно не знала ни о сокрытии Юнгом всего того, что при всем своем покаянии он так и не поведал Фрейду, ни о тех изменениях, которые произошли у него в последнее время в результате общения с другими пациентами.

Она бы крайне удивилась, если бы узнала, что, поддавшись обуревавшей его страсти к бывшей пациентке, он в то же время стал все меньше и меньше верить женщинам.

Сообщая Юнгу о явлении контрпереноса, Фрейд заметил, что женщины стремятся очаровать мужчин-психоаналитиков любыми способами и доводят эти средства до психологического совершенства, пока не достигают своей цели. В этом, на его взгляд, состоит один из величайших спектаклей природы.

Воспринял ли Юнг это высказывание Фрейда как совет на будущее извлечь полезные уроки из контрпереноса или в качестве необходимости выработать в себе недоверие по отношению к пациенткам, но только со временем он действительно перестал доверять женщинам вообще.

Неизвестно, как повела бы себя Сабина в своих дальнейших отношениях с Юнгом, если бы она только имела представление о том, что, обеспокоенный отсутствием матери во время ее болезни, он с тех пор всегда чувствовал недоверие, когда, по его собственным словам, кто-нибудь при нем произносил слово «любовь». Но она об этом даже не догадывалась, признаваясь ему в своей любви к нему.

Кроме того, она не могла знать о том, что впоследствии Юнг не только разочаровался в женщинах и не доверял им, но, как он замечал в преклонные годы, предаваясь своим воспоминаниям, оказался прав.

Сабина не могла знать и о том, что пройдет несколько десятилетий после той страсти, которая бросила их в объятия друг друга, и Юнг постарается вообще забыть о ней. Во всяком случае, в его посмертно опубликованной автобиографии «Воспоминания, сновидения, размышления» (1962) не найдется места для Сабины как талантливой ученице и преданном друге.

Юнг предпочтет хранить молчание о молодой русской пациентке не в пример Фрейду, который на долгие годы сохранит дружбу с Сабиной Шпильрейн и который в 1920 году в своей работе «По ту сторону принципа удовольствия» сошлется на ее идеи, нашедшие отражение в ее статье о деструкции как причине становления.

На склоне лет, в свои 83 года, Юнг начнет писать воспоминания, в которых приведет несколько примеров из своей клинической деятельности. Но в них не будет упомянут случай Сабины как первый опыт, связанный с использованием психоаналитического метода лечения, о чем он недвусмысленно писал Фрейду в своих первых письмах к нему.

Вместо этого Юнг сошлется на случай из своей психотерапевтической практики, когда в воображении одной пожилой женщины он занял место ее сумасшедшего сына. Это был, по его собственному выражению, первый настоящий терапевтический опыт, его «первый психоанализ».

Но Сабина не могла ничего этого знать.

В то далекое время своего более чем дружеского общения с Юнгом она и представить себе не могла, что подобное может иметь место вообще. В то далекое время, преисполненная чувством облегчения от разрешения конфликта с Юнгом, она вновь окунулась в водоворот своей страсти и радовалась от сознания того, что не только она любит его, но и он точно так же любит ее.

Жар любви

В очередной раз отогнав вялой рукой назойливую муху, которая так и норовила устроиться на ее пепельном, покрытом пылью лице, Сабина продолжала свое движение в неизвестность в колонне таких же, как она, усталых и обреченных евреев.

На мгновение в ее утомленных глазах промелькнула внезапно охватившая ее радость, которая, казалось, исходила из самых глубин ее исстрадавшейся души. Воспоминания о том жаре любви, который разгорелся в ее сердце много лет тому назад, заслонили собой невзгоды настоящего. Отдавшись им целиком, Сабина забыла обо всем на свете.

Как это здорово, что все утряслось! Ну какой же он глупый ребенок, этот мой Юнга! И зачем он так измучил не только меня, но и самого себя?

Конечно, мне пришлось испытать чувство стыда, когда я попросила профессора Блейлера передать мою диссертационную работу снова доктору Юнгу. Зато я была просто на седьмом небе от счастья, предвкушая, как буду обсуждать со своим наставником те или иные положения диссертации.

Действительность превзошла все мои ожидания. Результатом наших с Юнгом обсуждений диссертации стало то, что мы вновь любим друг друга. В этом нет никаких сомнений. Порой он становится просто неистовым.

Стоит только завершиться очередному нашему разговору, как он тут же начинает прижимать мою руку к своему сердцу. Подчас я даже не слышу, что он говорит мне. Голова идет кругом, ноги подкашиваются. Но я все же держусь.

Правда, как только Юнг покидает меня, мои фантазии вырываются на свободу. Я уношусь вместе с ними в ту сказочную даль, где растворяюсь в объятьях любимого, который дарит мне истинное счастье. Но, находясь вместе с ним, мне все время приходится сдерживать и себя саму, и его, такого пылкого и несдержанного.

Я так понимаю нетерпение Юнга!

Дружба держала нас на определенном расстоянии друг от друга. А теперь все внезапно изменилось.

Раньше только я говорила ему о своей любви. Он внутренне сопротивлялся, отмалчивался и в лучшем случае, светясь радостью, поглаживал распущенные волосы своей египтянки.

А вот после благополучного разрешения того недоразумения, которое несколько месяцев сводило меня с ума, произошли разительные перемены. То ли стараясь загладить свою вину передо мной, то ли не в силах сдерживать свои бушующие страсти, Юнг стал держаться со мной совсем иначе, чем ранее.

Он целует кончики моих пальцев и говорит, что любит меня. Я не в силах отказать себе в том, чтобы доставлять ему удовольствие прикасаться губами к моим рукам.

Моя мама говорит, что я и Юнг не можем оставаться друзьями после того, как признались друг другу в любви. Мужчина не может долго сохранять отношения чистой дружбы. Если ему нравится женщина, то он захочет не просто духовного родства, но и физической близости.

Конечно, мама права. Наверное, действительно мужчине трудно ограничиваться лишь родством души с любимой женщиной. Но ведь у Юнга есть жена, дети и, следовательно, определенные обязательства по отношению к ним.

Быть может, именно это является для него сдерживающим фактором, охлаждающим его внезапные порывы, которые готовы прорвать все создаваемые им самим преграды?

Правда, мне трудно понять психологию мужчины.

Как это можно любить одну женщину, а спать с другой?

Юнг говорит, что любит меня. И в то же время живет со своей женой, от которой имеет детей.

Может ли мужчина одновременно любить двух женщин? Неужели мужчины по своей природе настолько полигамны, что готовы иметь сексуальные отношения с разными женщинами и при этом не чувствовать разлада в своей душе?

Любит ли Юнг свою жену точно так же, как любит меня? Или он уже разлюбил ее и теперь не знает, что делать?

Наше сознание вынуждает нас следовать установленным в обществе правилам, даже если нам хочется чего-то другого. Но наше бессознательное свободно от сковывающих нас уз. Оно дает знать о себе в сновидениях и фантазиях, по которым мы можем судить о собственных скрытых желаниях.

Как это ужасно, когда обнаруживаешь в себе что-то низменное, от чего сознательно бежишь и в чем не хочешь признаться!

Когда Юнг рассказал мне об обрывке одного своего сновидения, то я была просто шокирована тем, что творится в глубинах его души.

Он увидел во сне свою жену с отрубленной правой рукой. Судя по всему, это сновидение вызвало у него довольно сильные переживания. Другое дело, что он не стал говорить о них. Вместо этого он обратился к мифологии, пытаясь воспроизвести по памяти какие-то символические сюжеты.

Не знаю, почему он вдруг поделился со мной этим кошмарным сновидением. Возможно, потому, что не мог сам справиться с тем грузом, который взвалил на свои плечи.

В самом деле, что может чувствовать мужчина, некогда любивший свою жену, но увидевший ее в своем сновидении с отрубленной правой рукой? Кто отрубил ей руку? Он сам, полюбивший другую женщину и воспринимающий свою жену как помеху, стоящую на его пути к новой любви?

Почему у его жены отрублена правая, а не левая рука?

Правая рука как олицетворение того, что жена права, когда подозревает мужа в возможной измене?

Отрубленная правая рука жены как избавление от того укора, который может преследовать моногамного мужчину, втайне мечтающего о другой женщине, но неспособного решиться на осуждаемый обществом поступок?

Жена без правой руки как символ обретения долгожданной свободы?

Я не могла поставить перед Юнгом эти вопросы. Да и вряд ли он смог бы ответить на них искренне, так как скорее всего сам не понимал до конца, о чем говорит его собственное бессознательное.

Но что меня шокировало больше всего, так это те чувства, которые я испытала во время рассказа Юнга о его кошмарном сновидении.

С одной стороны, меня словно током ударило в самое сердце. Мне стало нехорошо от ужасающего видения женщины с отрубленной рукой.

С другой стороны, я неожиданно для себя испытала какую-то непонятную радость.

Впрочем, почему непонятную?

Очень даже понятную, если учесть, что в сновидении Юнга речь шла не просто о женщине с отрубленной рукой, а именно о его жене. Другое дело, что мне самой не хотелось признаваться в той радости, которую я на мгновение ощутила во время рассказа Юнга о кошмарном сновидении.

Кстати, почему Юнг поделился со мной именно этим сновидением?

Может быть, тем самым он хотел дать понять мне, что жена уже ничего не значит для него? Что в своем бессознательном он уже частично освободился от нее и, следовательно, я могу надеяться на то, что со временем он будет полностью принадлежать мне? Или он имел в виду что-то другое?

Любил ли Юнг свою жену в то время, когда женился, как любит сейчас меня?

Я узнала, что его жена Эмма, в девичестве Раушенбах, принадлежала к семье богатого промышленника и была довольно состоятельной. Юнг женился на ней в феврале 1903 года, то есть за полтора года до того, как я попала в клинику Бургхольцли, где Юнг стал моим лечащим врачом.

Был ли он настолько увлечен Эммой, что не представлял без нее своей дальнейшей жизни или в его женитьбе на ней определенную роль сыграло ее материальное состояние?

Я этого не знала, да и не хотела знать.

Для меня Юнг был олицетворением честного, бескорыстного, благородного мужчины. Только инцидент 1909 года заставил меня если не пересмотреть свое мнение о нем, то во всяком случае усомниться в том, что он именно такой, каким я его себе вообразила. Правда, и после этого инцидента я воспринимала его скорее как большого ребенка, чьи не всегда достойные поступки обусловлены его болезнью, связанной с любовью ко мне.

И все же мне было до слез больно и обидно, когда в декабре 1908 года у четы Юнгов родился третий ребенок, их сын Франц Карл.

Мне казалось, что моя любовь к Юнгу и желание иметь от него сына, Зигфрида, являются теми составляющими нашей дружбы, которые оставляют надежду на наше совместное будущее.

Неужели мои мечты о Зигфриде подтолкнули Юнга к тому, что он пожелал иметь сына, но, к сожалению, не от меня?

Неужели его жена Эмма забеременела именно тогда, когда он стал проявлять ко мне интерес не только как пациентке, но и как к женщине, вызывающей у него вполне определенные сексуальные желания?

Интересно, не появлялась ли я в фантазиях Юнга в тот момент, когда он занимался любовью со своей женой?

Было ли зачатие ребенка, его будущего сына, бессознательным намерением, навеянным не сексуальным желанием по отношению к жене, а той страстью, которую он начал питать ко мне?

Или, быть может, зачатие и рождение его сына явились своего рода защитой от возможных посягательств с моей стороны, которых он страшно боялся?

Это сейчас смешение прошлого безоглядного увлечения Юнгом с трезвыми, сиюминутно возникающими мыслями по поводу некогда происходившего смущают и бередят душу. А тогда, в конце 1909 и последующих двух лет, я пребывала в таком возбужденном и радостном состоянии от переполнявшей меня любви к Юнгу, что ни о чем другом я просто не могла думать.

Любовь к нему наполняла меня безумным жаром. Это был потрясающий, можно сказать, опаляющий меня изнутри жар любви, который все время рвался наружу. Он требовал от меня неимоверной стойкости духа, ибо мог, вырвавшись на простор нашей обоюдной с Юнгом любви, или доставить нам обоим величайшее наслаждение, или сжечь нас дотла.

Мне трудно было сопротивляться неистовству Юнга. Я позволяла ему целовать каждый мой пальчик и прижималась к его губам, теряя сознание от любви. И это все делала я, обычно такая рассудительная и предусмотрительная. А потом, после его ухода, я долго пребывала в блаженном, полуобморочном состоянии, постоянно ощущая вкус его терпкого поцелуя.

Этот вкус преследовал меня и днем, и ночью. Он не давал мне покоя, теребил душу, вызывал дрожь в теле. Я уже не могла отличить свои фантазии и грезы от действительности, которая оказалась такой манящей, желанной и опаляющей, что, казалось, еще немного, и мы с Юнгом, позабыв все на свете, сольемся в страстном экстазе.

Однажды, в очередной раз целуя мне руки, Юнг сказал, что для нас обоих наступает новая эра.

Что он имел в виду?

Свое окончательное решение, завершившее изматывающую его борьбу с самим собой?

Желание осчастливить меня, раскрыв передо мной тот мир неистовых отношений между мужчиной и женщиной, которые он познал сам и теперь был готов ввести в этот мир и меня?

Помнится, Юнг как-то говорил о своем, как он выразился, замечательном прозрении. Я не сразу поняла, о каком прозрении идет речь, но он недвусмысленно пояснил мне суть своего открытия.

Это было еще до инцидента, который, слава Богу, получил благополучное разрешение. Я пребывала в глубокой депрессии и с надеждой ждала Юнга. Он пришел ко мне возбужденный и сияющий от удовольствия. Заметив мое удрученное состояние, он чрезвычайно эмоционально стал говорить об одном своем пациенте, Отто Гроссе, и о том замечательном прозрении, которое пришло к нему. Речь шла о полигамии как целительном средстве, способствующем не только снятию внутренних напряжений и конфликтов, но и лечению психических, а также психосоматических расстройств.

В тот раз Юнг впервые, пожалуй, озвучил мысль, что больше не хочет подавлять свое чувство по отношению ко мне. При этом он признался, что я являюсь его первой и самой дорогой подругой.

Прозрение Юнга не получило немедленного претворения в реальность. Я не была готова к такому повороту событий, хотя в моих фантазиях он давно был моим любовником.

Позднее инцидент с гнусной сплетней на несколько месяцев заслонил «замечательное прозрение» Юнга. Ему и мне было не до того, чтобы размышлять о пользе моногамии.

Честно говоря, в тот момент, когда он стал рассказывать мне о Гроссе, я была далека от того, чтобы воспринимать какие-то идеи.

Меня захватило признание Юнга в том, что именно я являюсь для него первой и самой дорогой подругой. Хотелось бы, конечно, быть еще и единственной для него женщиной, но, к сожалению, у него есть жена, и с этим фактом приходится считаться.

После того как инцидент со сплетней был исчерпан, а наши отношения с Юнгом вышли за границы чистой дружбы, меня не раз посещали мысли о том, почему примерный семьянин захотел найти прибежище в полигамии и какую роль сыграла я в прозрении женатого мужчины.

Меня тешило то, что именно я, его бывшая пациентка, а не другие влюбленные в него женщины, о чем он сам неоднократно говорил, стала причиной произошедшего в нем изменения. И меня почему-то не смущала мысль о полигамии, так как я воспринимала ее через призму решения Юнга изменить своей жене и иметь физическую близость со мной.

Мне не приходила в голову мысль о том, что полигамия предполагает интимные отношения Юнга не только со мной, но и со своей женой. О других женщинах я вообще не думала. Я даже не могла себе представить, что, помимо меня, Юнг может увлечься кем-либо еще.

Меня распирала гордость от осознания того, что я любима Юнгом и что моя любовь к нему растопила лед неприступности профессионального врача и рассудительного ученого, поглощенного исключительно своей работой.

Я полагала, что именно мои чары околдовали Юнга и, заразившись моей страстью к нему, он дрогнул, не устоял перед своими потаенными, скрываемыми от всех, в том числе и от самого себя, желаниями. Во всяком случае мне хотелось, чтобы это было именно так. Ни о чем другом я не могла и помыслить.

Полигамия как средство лечения

На самом деле все было далеко не так, как представляла себе Сабина.

Да, действительно, привлекательная и чрезвычайно чувствительная молодая девушка нарушила семейный покой Юнга и привнесла в его жизнь глубокие переживания, связанные с вполне понятными эротическими желаниями любого здорового мужчины.

Да, действительно, первый его опыт использования психоаналитического метода лечения оказался таковым, что он вовлек молодого Юнга в терапевтические отношения, оказавшиеся для него серьезным испытанием.

Да, действительно, не обладая ни теоретическими знаниями, ни практическим опытом работы с переносом и контрпереносом, Юнг не представлял себе те опасности, которые поджидают начинающего аналитика на тернистом пути свободного ассоциирования пациента и свободно плавающего внимания врача, когда бессознательное того и другого врывается в сферу сексуальности и вступает в конфликт с сознанием, обремененным социальными нормами и культурными запретами.

Вместе с тем врачебная деятельность Юнга преподнесла ему «подарок» в лице одного из его пациентов, который в контексте его терапевтических и вне-терапевтических отношений с Сабиной Шпильрейн фактически взорвал ранее разделяемые и неукоснительно соблюдаемые им ценностные установки, связанные с браком, семьей, сексуальностью.

Речь идет об Отто Гроссе, оказавшем своеобразное влияние на Юнга.

Кем же был этот человек и какую роль он сыграл в жизни швейцарского психиатра, лечившего Сабину Шпильрейн?

Отто Ганс Адольф Гросс родился в 1877 году. Он был сыном известного в то время криминалиста Ганса Гросса, занимавшегося исследованием и анализом улик, создавшего Институт криминалистики и написавшего первый учебник по раскрытию преступлений.

Он получил медицинское образование в Грасе, экспериментировал с воздействующими на психику человека веществами и в период работы судовым врачом во время морского путешествия в Южную Америку в 1900 и 1901 годах прибегал к наркотикам, чтобы не предаваться тоске. Позднее он стал настолько злоупотреблять морфием, что ему приходилось дважды в день прибегать к этому средству, без которого он уже не мог обходиться при исполнении своих служебных обязанностей в психиатрической клинике в Грасе, где он одно время работал.

В 1902 году по просьбе отца он был принят на лечение в психиатрическую клинику Бургхольцли, где ему был поставлен диагноз «морфинизм». Через три месяца его выписали из этой клиники, но в 1907 году он попал в клинику Эмиля Крапелина в Мюнхене, где прошел краткосрочный курс лечения.

К тому времени Гросс познакомился с психоаналитическими идеями Фрейда, сравнил их с представлениями Крапелина о маниакально-депрессивном умопомешательстве и в 1907 году написал небольшую работу, в которой отдал предпочтение психоанализу.

Фрейд не только ознакомился с этой книгой, но и в какой-то степени был признателен ее автору.

Особенно его порадовало письмо от немецкого писателя Эриха Мюзема, выразившего Фрейду свою благодарность за исцеление с помощью психоаналитического метода, который использовал его лечащий врач в процессе шестинедельного лечения своего пациента.

Он написал Фрейду о том, что «имел возможность наблюдать, как в один прекрасный момент, благодаря вопросу врача и моему ответу на него, внезапно отвалился весь болезненный нарост». Гросс как раз и был тем врачом, который проводил по-своему понятый курс психоаналитического лечения Эриха Мюзема.

Гросс вращался в среде писателей и художников, проводил своеобразные психоаналитические сеансы среди богемы в одном из кафе в Швабинге, прозванном «кафе мегаломанов». Он завораживал своих слушателей идеями, почерпнутыми из работ Ницше и Фрейда, призывал их к тому, чтобы они никогда не подавляли свои влечения, говорил о необходимости сексуальной свободы.

Переезжая из Швабинга в Цюрих и в Аскону, небольшую деревню в итальянской части Швейцарии, Гросс приобщился к богемной жизни. Вместе с тем, осуществляя психоаналитическое лечение обращавшихся к нему за помощью писателей и художников, он пробудил у них интерес к психоанализу Фрейда.

Сам Гросс не только излагал свои взгляды перед теми, кто его охотно слушал, но и, претворяя теорию в практику, демонстрировал на примере собственного образа жизни необходимость развития новой этики, основанной на полной свободе сексуальных отношений. Сторонник полигамии, он имел интимную связь со многими женщинами, в том числе женами и сестрами своих друзей.

В 1907 году его жена Фрида, в браке с которой он состоял с 1903 года, и одна из сестер супруги его знакомого, а он был в близких отношениях с обеими сестрами, одновременно родили от Гросса сыновей.

Юнг знал кое-что о Гроссе.

Как и Фрейд, он обратил внимание на работу Гросса, посвященную сравнению психоаналитических идей с концепцией Крапелина о маниакально-депрессивном умопомешательстве. В конце июня 1907 в письме к Фрейду Юнг высказал несколько далеко не восторженных соображений о данной работе, в то же время заметив, что у Гросса «блестящий ум». Одновременно он попросил Фрейда высказать свое мнение о Гроссе и его работе.

В ответном письме Юнгу мэтр психоанализа написал, что Гросс – «высоко интеллектуальный человек», но в его работе много теории и слишком мало наблюдений. Сделанный им в работе анализ далеко не полон, а мотивировка не вполне адекватна. Все это является, на его взгляд, отражением «абнормальной аффективной жизни», о которой известно Юнгу. При этом Фрейд заметил, что Гросс напоминает ему маленького древнего египтянина, который никогда не меняет свой пантеон, но каждый раз выбирает себе нового бога и выдвигает новую концепцию вместо старой, в результате чего возникает «неправдоподобная путаница».

Личное знакомство Юнга с Гроссом состоялось в 1907 году на Международном конгрессе по психиатрии и неврологии в Амстердаме, то есть на том конгрессе, на котором он излагал случай лечения Сабины Шпильрейн. Изложенные Гроссом идеи не только не вдохновили его, но, напротив, вызвали у него осуждение.

Свое первое впечатление о Гроссе Юнг выразил в письмах Фрейду, написанных в сентябре 1907 года после завершения работы Международного конгресса.

В одном из них он писал о том, что на психологической секции Международного конгресса выступал Гросс из Граса, который подробно говорил о значении учения Фрейда, особенно в той части, где оно касается вторичной функции. По его мнению, Гросс большой умница, а его идеи о вторичной функции были с одобрением восприняты рядом психологов, принимавших участие в работе данного конгресса. Жаль только, что Гросс, как выразился Юнг, «психопатический тип».

В другом письме Юнг поделился с Фрейдом информацией, полученной непосредственно от Гросса. Этот психоаналитик сказал ему, что стремится превратить пациента в сексуально аморального человека. Гросс полагает, что перенос пациента и его жесткая фиксация являются не чем иным, как проявлением его моногамии, и как таковые представляют собой регрессивные симптомы. Поэтому подлинно здоровым состоянием для невротика может быть только сексуальная распущенность. При этом он сослался на Фрейда, соотнеся его идеи с философией Ницше.

В своих письмах друг другу Фрейд и Юнг неоднократно касались личности Гросса, его идей и болезненного состояния. Фрейд ценил интеллектуальные способности Гросса и в этом отношении сравнивал его с Юнгом. Так, в последних числах февраля 1908 года он писал, что размышления швейцарского психиатра о паранойе задевают в нем чувственную струну и что Юнг действительно является единственным, кто может внести оригинальный вклад в психоаналитическое понимание данного заболевания., за исключением, пожалуй, Отто Гросса. К сожалению, добавлял Фрейд, Гросс не совсем здоров.

Весной 1908 года отец Гросса, обеспокоенный беспорядочной жизнью сына и его наркотической зависимостью, вновь обратился с просьбой к Блейлеру. Он полагал, что повторное лечение сына в клинике Бургхольцли может дать положительный результат.

Блейлер передал просьбу отца Гросса Юнгу, но тот, не испытывая к полигамному психоаналитику никакой симпатии, не спешил брать его на лечение. Скорее, напротив, он не желал видеть Отто Гросса в качестве своего пациента. И если бы не настоятельная просьба Фрейда к Юнгу о необходимости оказания помощи Гроссу, швейцарский психиатр вряд ли бы взялся за лечение последнего.

Фрейд просил Юнга поработать с Гроссом с целью освобождения того от наркотической зависимости. В апреле 1908 года он написал Юнгу о том, что Гросс срочно нуждается в медицинской помощи. Фрейд выразил сожаление по поводу того, что такой «одаренный, решительный человек» попал в зависимость от кокаина и находится, вероятно, на ранней стадии токсической паранойи. Он также заметил Юнгу, что питает симпатию к жене Гросса, являющейся одной из немногих тевтонских женщин, которые ему нравятся.

Несколько дней спустя Юнг написал Фрейду, что вскоре должен по делам поехать на встречу со своим архитектором в Мюнхен, где встретится также с проживающим там Гроссом, который передаст ему свою медицинскую карту. При этом он сообщил, что Гросс, как ему известно, употребляет не только кокаин, но и опиум, причем в значительных дозах.

В начале мая 1908 года Фрейд написал Юнгу о том, что Эрнст Джонс (английский психоаналитик, будущий официальный биограф Фрейда), восхищавшийся способностью Гросса раскрывать бессознательные мысли людей, собирается поехать в Мюнхен для оказания помощи своему коллеге. При этом он просил Юнга сделать так, чтобы Гросс не узнал, что Джонс лечит его жену.

Чуть ранее, на прошедшем в апреле 1908 году в Зальцбурге первом Международном психоаналитическом конгрессе, Фрейду удалось уговорить Гросса согласиться на лечение у доктора Юнга. В мае того же года Гросс приехал в Цюрих, и Юнг начал его лечение в клинике Бурхгольцли, считая, что у того начинает развиваться обсессивный невроз.

Фрейд согласился с диагнозом, поставленным Юнгом Гроссу. Этот диагноз подтверждался, на его взгляд, тем разговором, который состоялся между ним и Гроссом на Международном конгрессе в Зальцбурге, где Фрейд излагал клинический случай, известный под названием «человек-крыса». В беседе с мэтром психоанализа Гросс поделился своими переживаниями, связанными с воспоминаниями об инфантильных страхах по поводу того, что отец может укусить его.

Предполагалось, что Юнг проведет первоначальный курс лечения Гросса с тем, чтобы попытаться избавить его от наркотической зависимости. После этого Фрейд сам хотел заняться Гроссом и провести с ним более полный курс психоаналитического лечения.

Пребывание Гросса в клинике Бургхольцли было недолгим – чуть больше месяца. За это время Юнг предпринял усилия по снижению доз сильнодействующих наркотиков, принимаемых Гроссом. Опиум был заменен кодеином, дозировка которого тоже уменьшалась. Психическое состояние Гросса было подчас таковым, что Юнг с оптимизмом оценивал возможность его выздоровления. Не случайно в конце мая того же года Юнг сообщил Фрейду об улучшении состояния пациента и о том, что «будущее выглядит перспективным». При этом он добавил, что дни и ночи проводит анализ с Гроссом, этим «славным парнем», с которым через некоторое время Фрейд может плодотворно поработать дальше.

В действительности поведение Гросса в клинике не было безупречным: у него наблюдалась инфантильная раздражительность, его легко можно было довести до крика, он мог рычать, как животное, и кататься по полу.

Юнг был свидетелем подобных сцен, поскольку стал уделять много времени лечению своего пациента. Он был заинтересован в успешном исходе лечения, так как оно могло поднять его авторитет в глазах Фрейда.

Но, сообщая об успехах лечения Гросса, Юнг не писал ему об агрессивном поведении пациента, выражающемся в его проявлениях вспыльчивости и ярости, когда в порывах гнева он мог даже крушить мебель. В своих клинических записях Юнг отмечал неадекватное поведение Гросса, но в силу понятных причин, связанных с желанием предстать перед Фрейдом молодым, но опытным специалистом, не сообщал последнему об истинном положении дел.

Мэтр психоанализа с удовлетворением воспринимал данные о прогрессивном ходе лечения Гросса. В ответ на слова Юнга о пациенте как «славном парне» он заметил ему:

«Гросс такой прекрасный человек, с таким блестящим умом, что Ваша работа должна быть вознаграждена той пользой, которую Вы приносите обществу. Это должно быть прекрасно, если дружба и сотрудничество между вами обоими только возрастут от этого анализа. Я должен сказать, что поражен тем, как Вы, молодой человек, работаете. Такая непростая задача и такой результат всего за две недели. У меня бы это заняло больше времени. Но исход остается неопределенным до тех пор, пока пациент использует наркотики для преодоления своего сопротивления. ‹…› Я никогда не имел такого пациента, как Гросс; работая с таким пациентом, аналитик должен быть способен правильно видеть суть дела».

19 июня того же года Юнг послал Фрейду письмо, в котором подробно описал свою работу с Гроссом. Он сообщил, что ради своего пациента приносит в жертву не только все дни, но и ночи, на протяжении которых удается поработать с очень ранним инфантильным материалом.

По словам Юнга, подчас Гросс впадает в меланхолию, так как выражает сомнения по поводу того, что его инфантильные комплексы могут быть полностью описаны и поняты. Хотя пациент начинает обращать внимание на свои комплексы, они по-прежнему сильны и только благодаря усилиям с обеих сторон их фиксация дает определенный эффект. Глубокая эмпатия не достигается, инфантильные комплексы остаются тенями прошлого. События сегодняшнего дня воспринимаются так, как будто пациент является шестилетним мальчиком. Для него жена всегда является матерью, каждый желающий ему добра или зла человек – отцом, а окружающий его мир – мальчишеской фантазией, наполненной ощущением того, что вокруг находятся различные монстры.

Если в начале лечения Гросса Юнг находил у него обсессивный невроз, то теперь сообщает Фрейду о том, что у пациента Dementia praecox – раннее слабоумие. Этот диагноз он поставил на основе тщательного изучения истории заболевания Гросса и частично – психоанализа его жены. При этом Юнг впервые признался Фрейду в том, что порой Гросс ведет себя как дикий зверь.

Вместе с тем Юнг писал о своем пациенте следующее:

«Вопреки всему он мой друг, в глубине души он очень хороший и прекрасный человек, наделенный необычным умом. Он живет теперь иллюзией, что я вылечу его, и пишет мне благодарственное письмо, как будто вылетевшая из клетки птица. В своем экстазе он не думает о мщении реальности, которая никогда даже не мелькает перед ним. Он является одним из тех, кто отвергает жизнь. Он не способен жить с кем-либо долгое время. Его жена не признает этого только потому, что Гросс представляется ей плодом ее собственного невроза. Теперь я понимаю ее, но не могу простить ей этого.

Я не знаю, с каким чувством Вы воспримите эти новости. Для меня данный опыт является наиболее тяжелым в моей жизни… Dementia praecox. Это трагично. Вы можете догадаться, какие силы мне приходится находить в себе, чтобы лечить его. Но, вопреки сожалению об этом, я не отступлю; благодаря неординарной личности пациента завершение этого лечения приведет меня к более глубокому пониманию Dementia praecox. ‹…› Если Гросс напишет Вам письмо, не упоминайте, пожалуйста, о моем диагнозе. Я не могу говорить ему об этом. Но его жена знает все».

Два дня спустя Фрейд ответил на признательное письмо Юнга. В нем он поблагодарил своего юного коллегу за интенсивное лечение Гросса и заметил, что описанное Юнгом состояние пациента не лишено определенного терапевтического эффекта. Он также сообщил о том, что получил телеграмму от находящейся в Гейдельберге Фриды Гросс, которая обратилась к нему с просьбой оказать содействие в поиске временного местожительства, поскольку ее муж планирует оставаться в Бургхольцли.

Фрейд также написал о том, что поведение Гросса перед его лечением у Юнга было параноидальным. Он извинился перед Юнгом за использование старомодного термина, заметив при этом, что в паранойе он усматривает психологически клинический тип, в то время как Dementia praecox еще не укладывается в его представления. Он не берется судить о том, является ли неизлечимость или неудовлетворительное завершение лечения характерной чертой Dementia praecox в отличие от истерии или обсессивного невроза. Однако он считает, что поведение Гросса во время лечения связано с использованием кокаина, приводящего к токсической паранойе.

Не может ли быть болезнь Гросса обсессивным психоневрозом, отмеченным печатью негативного переноса, обусловленного его враждебным отношением к своему отцу? – спрашивал Фрейд. К сожалению, подчеркивал мэтр психоанализа, он обладает недостаточными знаниями в отношении механизмов возникновения и протекания Dementia praecox или паранойи по сравнению с истерией и обсессивным неврозом.

Глубоко симпатизируя Гроссу, Фрейд не мог недооценивать важность вклада Юнга в его лечение. Он подбадривал последнего, говоря о том, что тот никогда не получит более ценного знания, чем от данного клинического случая. Одновременно он писал о том, что, несмотря на некоторые расхождения во взглядах на психические заболевания, их позиции должны быть согласованы между собой и что между ними не возникнет отчуждения.

Лечение Гросса продолжалось.

Время от времени его психическое состояние улучшалось и он чувствовал себя вполне сносно. Ему разрешили самостоятельно гулять по прилегающей к клинике территории. Воспользовавшись этим, он перелез через стену и сбежал. Через два дня Юнг получил от Гросса письмо с просьбой прислать ему немного денег для оплаты гостиницы. Но он лишь проинформировал жену Гросса о побеге ее мужа.

Фрида Гросс сообщила руководителю клиники Бургхольцли Блейлеру о том, что ее муж действительно стал параноиком. Он заявил, что не может оставаться в цюрихском отеле, поскольку проживающие на верхнем этаже люди шпионят за ним. Заняв у одной своей знакомой деньги, Гросс перебрался в Мюнхен. Там, в своей квартире, он слышит голос с улицы, спрашивающий: «Доктор дома?» Затем ему кажется, что раздается стук в его дверь. Стучат и по стенам, и по полу. Гросс мечется по квартире и тем самым изводит свою жену.

Блейлер рассказал Юнгу о сообщении Фриды Гросс, который, в свою очередь, написал об этом Фрейду. Выразив сочувствие жене Гросса, Юнг в то же время высказал Фрейду несколько соображений, связанных с его несогласием по поводу рассуждений мэтра психоанализа о негативном отцовском переносе, имевшем место в клиническом случае Гросса.

По мнению Юнга, негативный отцовский перенос ничего не объясняет. Во-первых, этот перенос не является абсолютным в случае Гросса. Во-вторых, в большинстве других случаев Dementia praecox приходится иметь дело с противоположными процессами. Что касается неизлечимости подобных заболеваний, то она связана с постоянным исключением из восприятия пациентов значительных кусков реальности. Поскольку в последнее время ему приходилось лечить многих образованных истериков, то он видит абсолютное различие между Dementia praecox и истерией, и, следовательно, он может только восхищаться глубиной взглядов Фрейда на эти вопросы.

Юнг написал, что было бы хорошо, если бы Гросс приехал к Фрейду в качестве пациента, и тогда можно было бы сравнить результаты их лечения. Он не собирается навязывать мэтру психоанализа случай Гросса, но наука только бы выиграла от этого, так как с решением проблемы Dementia praecox были бы решены и 9/10 психиатрических проблем вообще. Его собственное раздражение по поводу случая Гросса вызвано, вероятно, тем, что Фрейд видит разрешение проблемы Dementia praecox в ином свете, чем он сам.

В дальнейшем в своих письмах Фрейд и Юнг неоднократно затрагивали вопросы, связанные с лечением и личностью Гросса.

В июле-августе 1908 года Фрейд писал Юнгу о понимании того, какой груз он взвалил на плечи молодого врача, попросив его взять к себе на лечение Гросса, а также о том, что от последнего нет ни строчки.

В свою очередь, в сентябре-октябре того же года Юнг сообщал Фрейду об имевшем место разговоре с Гроссом. Несмотря на свой тяжелый характер, этот пациент был по-своему интересен ему, поскольку оживлял в нем его собственные бессознательные влечения. Юнг также передал последнюю новость о Гроссе, состоящую в том, что его жена не хочет принимать участия в его жизни и что он опубликовал интересный материал.

Опубликованный Гроссом материал представлял собой клинический случай девушки, чей отец поместил ее в психиатрическую клинику, тогда как, по его мнению, она должна быть подвергнута психоанализу. Судя по всему, под видом клинического случая с пациенткой Гросс описал эпизод из своей собственной жизни, когда отец вынуждал его ложиться на лечение в какую-либо клинику.

На протяжении последующих трех лет, в период с 1909 по 1911 годы, в переписке между Юнгом и Фрейдом неоднократно встречались сюжеты, связанные с Отто Гроссом.

В июне 1909 года Фрейд получил только что опубликованную Гроссом работу «О психопатии неполноценности», которую мэтр психоанализа охарактеризовал как выдающуюся, полную самоуверенного синтеза разных теоретических положений. Сообщая об этом Юнгу, он написал, что фонтанирующие идеи и их пространное изложение создают параноидное впечатление и он не уверен, сможет ли понять работу Гросса. Похоже, что Гросс отходит от выдвинутого Фрейдом психоанализа и все больше регрессирует к инфантильным стадиям развития. При этом мэтр психоанализа оставил открытым вопрос о том, является ли это следствием невротической регрессии Гросса или его собственной бестолковости.

Гросс не послал эту работу Юнгу и поэтому последний был вынужден просить у Фрейда подсказать ему имя издателя, чтобы он мог приобрести данную книгу.

Фрейд признался, что получил книгу Гросса от его отца, который в ответ на благодарственное письмо просил написать его сыну о том, какое хорошее впечатление сложилось у него об этой работе. После встречи с отцом Гросса Фрейд написал Юнгу свое мнение об этой книге, еще раз подчеркнув, что он с уважением относится к Отто Гроссу.

В феврале 1910 года Фрейд выразил сожаление по поводу того, что в преддверии второго Международного психоаналитического конгресса он не может пригласить на него Гросса, так как не знает его адреса.

В апреле 1911 года мэтр психоанализа сообщил Юнгу о том, что Гросс прислал ему уважительное письмо. Оно было написано карандашом и послано из расположенного недалеко от Вены Стейнховского санатория. В письме выражалась просьба по возможности срочно опубликовать его материал «В самозащиту. По поводу так называемой школы Блейлера-Юнга». В самом материале содержались два обвинения. Первое обвинение выдвигалось в адрес Блейлера, укравшего у Гросса термин Dementia praecox, который тот использовал для обозначения шизофрении. Второе обвинение выдвигалось против Юнга, опубликовавшего статью «Значение отца в судьбе индивида» (1908), идеи которой тот позаимствовал у Гросса во время прохождения им анализа в клинике Бургхольцли.

Фрейд сообщил Юнгу, что ответил отказом на просьбу Гросса опубликовать присланный им материал. Его аргументы сводились к следующему: он никогда не любил диспуты и не допускал их, если в этом не было необходимости; первое обвинение – это вопрос терминологии, а второе предполагает открытие, которое каждый аналитик может сделать самостоятельно, и, следовательно, нет необходимости обвинять друг друга, поскольку оригинальность Гросса признана всеми, включая Блейлера и Юнга.

Фрейд написал Юнгу также о том, что несколько дней спустя получил яростное письмо от Гросса с требованием вернуть ему его материал, что он и сделал.

По этому поводу Юнг в письме Фрейду заметил, что Гросс окончательно спятил, Стенховский санаторий является подходящей для него синекурой и он мог бы работать более плодотворно вместо того, чтобы выступать с необоснованными обвинениями.

Что касается приоритета в изложении идей в статье «Значение отца в судьбе индивида», то, как подчеркнул Юнг, он сослался в этой работе на Гросса, а включение в нее соответствующего пассажа было согласовано с ним. Кроме того, Гросс мог свободно использовать свои идеи, и если он не сделал этого, то сам виноват. По словам Юнга, Гросс, «как паразит, преуспевает там, где может».

На этой ноте был завершен обмен мнениями о Гроссе между Юнгом и Фрейдом. В дальнейшей их переписке, которая в силу идейных разногласий прекратилась в личностном плане в 1913 году, не содержалось каких-либо упоминаний о Гроссе.

Последующие годы жизни Гросса прошли под знаком наркотической зависимости, от которой он так и не смог освободиться. В конце 1913 года он был принудительно направлен отцом на лечение в австрийскую клинику, а затем добровольно прошел курс психоаналитического лечения у Вильгельма Штекеля, который, как и Альфред Адлер, разошелся с Фрейдом и покинул Венское психоаналитическое общество.

Гросс умер в 1920 году. До конца жизни он сохранил убежденность в том, что полигамия является средством лечения от психических расстройств. Во всяком случае, в период Первой мировой войны во время службы врачом в австро-венгерской армии, он собрал вокруг себя последователей, которым импонировали полигамные отношения. Гросс обязывал их вступать в половые отношения со своей любовницей, и если кто-либо не хотел этого делать, то тут же объявлялся морально ненадежным и подвергался осуждению.

Цена победы над сексуальным инстинктом

Начало кратковременного лечения Гросса в Бургхольцли сопровождалось явной неприязнью Юнга по отношению к своему пациенту. Ему не могли импонировать ни манеры поведения неряшливого пациента, ни его зависимость от наркотических средств, ни терапевтические идеи больного психоаналитика, сопровождающиеся призывами к полной сексуальной свободе и установлению полигамных отношений.

В то время Юнг поддерживал дружеские отношения с Сабиной Шпильрейн, которая в середине мая 1908 года, за четыре дня до прибытия Гросса в клинику Бургхольцли, сдала предварительные экзамены на медицинском факультете Цюрихского университета и собиралась поехать на каникулы в Ростов-на-Дону.

К тому времени он уже услышал признание Сабины в любви к нему. Это признание можно было рассматривать как результат переноса пациентом на врача эротических чувств, возникших в процессе психоаналитического лечения. Вместе с тем Юнг на себе ощутил сексуальную привлекательность молодой девушки, что вызывало у него, женатого мужчины и примерного семьянина, бурю противоречивых чувств.

Его собственные эротические желания вступали в конфликт с теми нравственными устоями, которых он консервативно придерживался. Юнг считал законный брак оплотом устойчивых семейных отношений и воспринимал моногамию как нечто само собой разумеющееся. Поэтому возникшее у него чувство к Сабине привело к напряженной внутренней борьбе, сопровождавшейся подавлением собственных желаний и стремлением не выходить за рамки дружеских отношений с его молодой пациенткой и ученицей.

В свете этого становится понятной и агрессивно-негативная реакция Юнга, узнавшего о том, что некоторые психоаналитики позволяют себе полигамные отношения. Эта реакция наглядно проявилась в одном из его писем Фрейду, написанном после возвращения с амстердамского конгресса, на котором Юнг познакомился с Гроссом.

В этом письме он коснулся личности психоаналитика Макса Эйтингона, который одно время работал вместе с ним. Назвав его пустозвоном, Юнг в то же время признался Фрейду, что это немилосердное суждение сорвалось с его губ в силу охватившего его чувства зависти к Эйтингону, который не испытывал угрызений совести из-за своих полигамных влечений.

Юнг также осудил Гросса за его терапевтическую стратегию, когда тот сообщил ему о том, что он кладет конец переносу путем превращения пациента в сексуально аморального человека, для выздоровления которого требуется сексуальная распущенность. По этому поводу Юнг писал:

«Мне кажется, сексуальное вытеснение является чрезвычайно важным и необходимым фактором цивилизации, хотя для многих неполноценных людей оно чревато риском заболевания. Без некоторых вредных привычек в мире не обойтись. Чем еще является цивилизация, как не плодом превратностей? Я думаю, Гросс заходит слишком далеко в своем уповании на кратковременную сексуальную связь, которая не требуют ни особого ума, ни хорошего вкуса и, отличаясь удобством осуществления, может быть чем угодно, но только не цивилизационным фактором».

Фрейда давно интересовали вопросы, касающиеся отношений между нравственностью и сексуальностью, культурой и невротическими заболеваниями. Скорее всего, именно та скрытая полемика между психоаналитиками, особенно ярко проявившаяся в реакциях Юнга на полигамию Эйтингона и крамольные идеи Гросса, послужила толчком к написанию Фрейдом статьи «"Культурная" сексуальная мораль и современная нервозность», которая была опубликована им в 1908 году.

В этой статье мэтр психоанализа остановился на некоторых положениях вышедшей ранее работы Эренфельза «Сексуальная этика». В частности, он привел соображения автора о том, что при господствующей в европейском обществе «культурной» сексуальной морали с ее двойными стандартами (запрещение для женщин всякой половой жизни, за исключением брачно-моногамной, и менее строгое отношение к проступкам мужчин) здоровье и жизнедеятельность некоторых людей могут подвергаться ущербу. Еще вреднее действует эта мораль, когда прославляет моногамию, тем самым уничтожая фактор мужского отбора.

При этом Фрейд отметил, что Эренфельз не обратил внимания на ту связь между растущей невротизацией и современной культурной жизнью общества, которую подметили многие невропатологи, хотя и недостаточно, по мнению мэтра психоанализа, объяснили частности в происхождении нервных расстройств.

В понимании Фрейда вредное влияние культуры сводится главным образом к подавлению у людей сексуальной жизни благодаря господству культурной морали. Культура построена на подавлении страстей. Но для большинства людей существуют границы, за пределами которых их конституция не может следовать требованиям культуры:

«Невротики – это тот класс людей, которые при сопротивлении организма под влиянием культурных требований лишь кажущимся образом и неудачно подавляют свои инстинкты и вследствие этого могут работать на пользу культуры только или с большей затратой, или при внутреннем оскудении, или же время от времени, как больные, должны от нее отказаться».

В отличие от Гросса, Фрейд не рассматривал полигамию в качестве средства лечения невротиков. Он лишь констатировал тот факт, что в условиях принятых в западном обществе двойных стандартов женщины по сравнению с мужчинами являются более нравственными, но при этом и более невротичными, в то время как мужчины, изменяя своим женам, избегают излишней невротизации.

Юнга, бывшего приверженцем моногамных отношений, не могли не смутить размышления о браке, содержавшиеся в статье Фрейда «"Культурная" сексуальная мораль и современная нервозность».

Согласно этим размышлениям, сексуальные отношения в браке доставляют удовольствие обоим партнерам лишь только в начале их совместной жизни.

После трех-пяти лет супруги перестают доставлять друг другу ожидаемое сексуальное удовлетворение. Культурная мораль ограничивает половое общение деторождением. Средства предохранения от зачатия отравляют половое удовольствие, мешают тончайшим ощущениям обоих полов. Боязнь последствий полового общения ведет к исчезновению сперва физической, а затем и духовной близости между супругами, предназначенной для закрепления бурной вначале страсти. Под влиянием физической неудовлетворенности и душевного разочарования супруги приходят к твердому намерению победить сексуальный инстинкт.

Рассматривая подобную ситуацию в браке, Фрейд не углублялся в исследование того, насколько зрелому мужчине удается победить сексуальный инстинкт. Он подчеркнул лишь, что имеющий сексуальный опыт мужчина начинает пользоваться частичной сексуальной свободой, молчаливо предоставленной ему сексуальной моралью, допускающей двойные стандарты.

Юнг не мог пройти мимо подобных рассуждений Фрейда о браке и сексуальной свободе мужчин.

В глазах окружающих его брак с Эммой Раушенбах, заключенный в феврале 1903 году вскоре после его возвращения в Цюрих из Парижа, где в период зимнего семестра в Салпетриере он прослушал курс лекций Пьера Жане по теории психопатологии, был крепким и счастливым.

Однако в период лечения Сабины Шпильрейн он настолько увлекся молодой русской девушкой, что ему с трудом удавалось подавлять свои сексуальные желания. Он не мог себе позволить воспользоваться допускаемой моралью сексуальной свободой, поскольку боялся потерять репутацию порядочного врача, занятого исследованиями ученого и верного супруга.

Именно поэтому он в глубине души завидовал Максу Эйтингону, допускавшему знакомства с различными женщинами. Именно поэтому он так критически отнесся не только к полигамным отношениям Отто Гросса, но и к его радикальным взглядам на полигамию как средство лечения неврозов.

Юнгу, воспылавшему страстью к русской пациентке, которая была на три года моложе его жены, приходилось бороться со своими сексуальными желаниями. Сознательно он запрещал себе даже думать о возможной интимной близости с Сабиной, что ему, хотя и с трудом, но все же удавалось на начальном этапе развития сперва терапевтических, а позднее и дружеских отношений между ними. Однако его бессознательное давало знать о себе в сновидениях, в чем Юнг не решался признаться даже самому себе.

В этом отношении показательно одно из сновидений, приведенное им в книге «Психология Dementia ргаесох», вышедшей в свет в 1906 году.

Юнгу приснился следующий сон.

Он видит лошадей, привязанных толстыми канатами на большой высоте. Одна из них, сильная лошадь бурой масти, была привязана, словно тюк. Она произвела на него особое впечатление. Внезапно трос лопнул и лошадь упала на землю. Юнг подумал, что она, должно быть, скончалась. Но неожиданно лошадь вскочила и поскакала прочь. Он заметил, что лошадь волочила тяжелое бревно, и удивился, как она могла так быстро двигаться. Очевидно, лошадь была напугана и могла легко нанести себе повреждение. Затем какой-то наездник запрыгнул на маленькую лошадь, поскакал и оказался впереди испуганной лошади, которая замедлила свой шаг. Юнг все еще опасался, что лошадь может поскакать за наездником, когда кеб проехал рядом и оказался впереди, тем самым способствовав переходу испуганной лошади на медленный аллюр. Юнг подумал, что теперь все в порядке и опасность миновала.

Юнг послал свою книгу Фрейду, которая произвела на него столь благоприятное впечатление, что через некоторое время он пригласил швейцарского психиатра в Вену, чтобы в непринужденной обстановке познакомиться с ним поближе.

К тому времени они обменялись между собой несколькими письмами. В одном из них Фрейд предложил психоаналитическую интерпретацию сновидения Юнга. Он обратился к рассмотрению символики: соотнес привязанную лошадь (тюк) с обременительным «багажом»; бревно, которое волочила лошадь, – с пенисом; а альтернативный галоп лошади – с карьерой. В сновидении Юнга, как пояснил Фрейд, на бессознательном уровне нашли отражение мотивы, навеянные «неудачной женитьбой на богатой» и «сексуальным воздержанием» его молодого коллеги.

В ответном письме, написанном в конце декабря 1906 года, Юнг согласился с тем, что в его сновидении, несомненно, содержатся некоторые из тех элементов, на которые Фрейд обратил внимание. Однако он возразил против той сексуальной интерпретации, которую высказал мэтр психоанализа.

Юнг подчеркнул, что его жена богата и он счастлив с ней во всех отношениях, хотя это и не застраховывает от появления у него подобных снов. По его мнению, в данном сновидении речь идет скорее не о сексуальном неудовлетворении и «неудачной женитьбе на богатой», а о социальной неудаче. Объяснение по поводу «сексуального воздержания» является отражением сексуального желания, которое лучше не выпускать на свет Божий. Оно связано с его желанием иметь сына и отражено в сновидении в образе маленького наездника, олицетворяющего собой его шефа, то есть Блейлера, у которого имеется двое сыновей, в то время как у него самого две дочери. Другое дело, признался Юнг, что он не был способен обнаружить инфантильные корни во всем этом и не смог понять достаточно четко, что означает в сновидении «тюк».

В начале января 1907 года Юнг еще раз вернулся к своему сновидению. В письме Фрейду он заявил, что Блейлер согласился с его интерпретацией сновидения и что он не принимает толкование Фрейда, согласно которому бревно означает пенис. При этом Юнг заметил, что на то есть особые причины, связанные с его женой.

Как бы там ни было, но Фрейд, не зная о действительных отношениях Юнга с русской пациенткой и никак не соотнося воспроизведенное в его работе сновидение именно с Сабиной Шпильрейн, о которой он узнал значительно позже, усмотрел в нем подавляемые швейцарским психиатром сексуальные желания. У Юнга же, неспособного в то время признаться в своих скрытых полигамных желаниях, сработали защитные механизмы рационализации, в результате которых возникла вполне разумная интерпретация, всецело связанная с желанием иметь сына.

Юнгу не могла прийти в голову шокирующая мысль о присущих ему полигамных желаниях. Да и вряд ли он был способен понять в то время, что нормальное, свойственное многим мужчинам желание иметь сына было усилено фантазийным стремлением Сабины родить от него Зигфрида.

Лечение русской девушки сопровождалось сильнейшим эротическим переносом, в результате которого она по уши влюбилась в своего лечащего врача. Юнг, впервые прибегнувший к психоаналитическому методу лечения, не воспринимал любовь молодой девушки к нему в качестве чего-то сверхъестественного, поскольку в процессе своей терапевтической деятельности он неоднократно наблюдал, какое впечатление производит на экзальтированных пациенток.

В начале своего общения с русской пациенткой Юнг не задумывался над спецификой психоаналитического лечения, связанной с переносом. Лишь в 1905 году, после опубликования Фрейдом случая Доры, в рамках которого высказывались мысли о переносе, он впервые, пожалуй, попытался иначе, чем ранее, посмотреть на ярко выраженное эротическое отношение к нему Сабины Шпильрейн.

Юнгу пришлось считаться с этим ранее неизвестным для него психическим процессом особенно после того, как он сообщил Фрейду о лечении молодой русской девушки методом психоанализа, а тот высказал некоторые соображения по этому поводу, обратив его внимание на явление переноса.

В начале декабря 1906 года Фрейд написал Юнгу письмо, в котором подчеркнул:

«Вы, вероятно, поняли, что наше лечение осуществляется посредством превалирующей в бессознательном фиксации либидо (перенос) и что этот перенос наиболее ярко проявляется при истерии. Перенос дает импульс, необходимый для понимания и перевода языка бессознательного; если его недостает, пациент не прикладывает усилий или не слышит, когда мы доносим до него наш перевод. По сути дела, можно сказать, что лечение осуществляется через любовь. И действительно, перенос дает нам наиболее убедительное, единственно неопровержимое доказательство того, что неврозы обусловлены любовной жизнью индивида».

Фрейд знал, о чем писал Юнгу. В 1900 году он потерпел поражение, когда при лечении молодой девушки не сумел заметить и вовремя проработать перенос, в результате чего после трехмесячного лечения пациентка ушла от него. Переосмысливая случившееся, Фрейд посчитал своим долгом опубликовать данный клинический случай, чтобы тем самым показать начинающим психоаналитикам подводные камни, таящиеся в недрах психоаналитического лечения. С этой целью он опубликовал работу «Фрагмент анализа одного случая истерии», известную среди психоаналитиков как «случай Доры».

До Фрейда не обращали внимания на специфику отношений между пациентом и врачом в процессе лечения. Будучи студентом медицинского факультета Венского университета, он проявлял интерес к научным исследованиям и не помышлял о терапевтической деятельности. И если бы не стесненные материальные условия, то скорее всего он не стал бы практикующим врачом и не открыл психоаналитический метод лечения.

Но обстоятельства сложились так, что ему пришлось заняться клинической деятельностью и искать новые подходы к лечению психических расстройств. В процессе этих поисков он обратил внимание на один странный случай, который произошел с его старшим коллегой, известным венским врачом Йосифом Брейером, с которым он находился в тесной дружбе на протяжении ряда лет.

В начале 80-х годов XIX столетия Брейер лечил молодую девушку. Он использовал гипноз и в процессе лечения неожиданно для себя открыл нечто новое. Он заметил, что по мере проговаривания пациенткой тех событий, которые ей удавалось вспомнить, когда она находилась в беспамятстве или в гипнотическом состоянии, часть симптомов исчезала. Сама пациентка назвала эту процедуру «лечение разговором», а Брейер – катартическим методом.

Брейер настолько увлекся необычным методом лечения и стал уделять столь много внимания своей молодой пациентке, что это вызвало ревность у его жены. Чтобы предотвратить назревавший конфликт с женой, он решил вместе с ней поехать в отпуск. Однако в то время, когда он, что называется, сидел на чемоданах, его срочно вызвали к его молодой пациентке, которая билась в конвульсиях, изображала мнимые роды и говорила, что рожает ребенка от доктора Брейера. Изумленный и шокированный, Брейер, считавший свою пациентку асексуальной, помог ей выйти из критического состояния, как мог успокоил ее и срочно уехал со своей женой на отдых в Париж.

По возвращении из Парижа он передал свою молодую пациентку на лечение в одну из клиник и больше не встречался с ней.

Брейер рассказал об этом эпизоде Фрейду, который, в отличие от своего старшего коллеги, глубоко задумался над имевшей место странной ситуацией. Однажды он сам попал в щекотливое положение. Поскольку в то время им еще не был открыт психоаналитический метод лечения, в терапевтических целях он ввел одну свою пациентку в гипнотическое состояние. После выхода из этого состояния пациентка совершенно неожиданно для Фрейда бросилась ему на шею.

Позднее, переосмысливая случившееся, Фрейд понял, что дело не в нем самом. Он не считал себя столь красивым мужчиной, чтобы при виде его женщины бросались ему на шею. Он усмотрел в гипнозе некое мистическое средство, приводящее в движение скрытые бессознательные механизмы, в результате которых его пациентка совершила это компрометирующее его действие.

Фрейд сообщил об этом Брейеру. Но его старший коллега, все еще не отошедший от переживаний, связанных с ложной беременностью пациентки, с недоверием воспринял объяснения Фрейда, тем более что тот стал выдвигать идеи, в соответствии с которыми в основе неврозов лежат скрытые, подавленные сексуальные желания человека.

Отвергнув гипноз как мистическое средство, Фрейд стал использовать метод свободных ассоциаций, что привело к возникновению психоанализа. Скрытый же механизм бессознательного воспроизведения пациентом различных чувств из прошлого опыта и переброс их в процессе лечения на психоаналитика он назвал «переносом». Так был открыт феномен переноса, рассматривавшийся Фрейдом в качестве необходимого средства лечения.

Мэтр психоанализа считал, что если в процессе лечения пациент поймет истину относительно связанных с переносом чувств к своему врачу и сможет нормально, а не невротически относится к нему, то и в дальнейшей жизни он окажется способным различать истинные и иллюзорные чувства по отношению к другим людям.

Другое дело, что психоаналитик должен неукоснительно соблюдать то, что Фрейд назвал принципом абстиненции. То есть, поддерживая позитивный, подчас эротизированный перенос и с пониманием относясь к чувствам пациента, лечащий врач не должен удовлетворять его желания. Тем более он не должен вступать с ним в интимные отношения, если даже пациент признается ему в своей любви и предпринимает всевозможные попытки соблазнить врача.

Обо всем этом более подробно Фрейд напишет несколько позднее. А в то время, когда Юнг боролся со своими собственными желаниями, мэтр психоанализа лишь предупредил его о трудностях психоаналитической деятельности, связанных с такими явлениями, как перенос и контрперенос. В частности, он говорил о том, что женщины стремятся очаровать нас любыми средствами, доводя их до психологического совершенства, чтобы добиться своей цели. Поэтому лечащий врач должен не только с пониманием относиться ко всему тому, что связано с переносом, но и не попадаться на удочку несдерживаемых истерическими пациентками чувств.

Столкнувшись с явлениями переноса и контрпереноса, Юнг не смог до конца разобраться в той сложной гамме чувств, которые исходили от сексуально привлекательной русской пациентки и которые вызывали в нем самом рвущиеся наружу и в то же время постоянно подавляемые бессознательные желания.

Его не могли не тревожить размышления Фрейда о том, что в силу ряда причин с годами в браке ослабевает физическое влечение и что многие мужчины начинают пользоваться допускаемой моралью сексуальной свободой.

Если мэтр психоанализа исходит из подобных идей в теории, то не реализует ли он их на практике в своей собственной жизни?

Волей-неволей Юнг стал присматриваться к семейному положению Фрейда. После первоначального знакомства с ним он неоднократно посещал его дом и имел возможность видеть мэтра психоанализа в семейной обстановке.

Юнгу показалось, что между Фрейдом и его свояченицей Минной Бернайс, сестрой его жены Марты, существуют особые отношения.

Минна постоянно жила в многокомнатной квартире Фрейдов и, в отличие от Марты, интересовалась тем, чем занимался муж ее сестры. Фрейд неоднократно обсуждал с ней различные психоаналитические идеи и делился с Минной своими мыслями.

Однажды, когда приглашенный в гости к Фрейду Юнг оказался на какое-то время наедине с Минной, она сказала ему, что Зигмунд во всем доверяет ей. При этом она загадочно, как показалось Юнгу, улыбнулась.

Возвратившись в Цюрих, Юнг рассказал об этом эпизоде своей жене Эмме и поделился с ней своим предположением относительно того, что, быть может, между Фрейдом и Минной существуют интимные отношения.

Жена Юнга отмела данное предположение мужа, сказав, что Фрейд не способен на подобное, да и не посмеет сделать это. Юнг не стал переубеждать Эмму. Однако впоследствии он поведал другим людям об эпизоде, имевшем место на квартире Фрейда. Тем самым был дан толчок возникновению различного рода разговоров о возможной сексуальной связи между мэтром психоанализа и его свояченицей.

Если Фрейд действительно воспользовался предоставляемой моралью сексуальной свободой, размышлял Юнг наедине с самим собой, то сам Бог велел ему, молодому и здоровому мужчине, преступить черту моногамного существования.

Стоит ли придерживаться былых семейных устоев, если, согласно взглядам Фрейда, в основе неврозов лежат подавляемые человеком сексуальные желания?

Может быть, ему пора выпустить «птичку» на свободу?

И все же долгое время Юнг не мог поступиться своими принципами. Он убеждал себя в том, что не может подвергнуть риску так удачно складывающуюся врачебную и научную карьеру. Он подавлял в себе вспыхнувшие чувства к молодой русской пациентке, предлагая ей помощь в качестве врача, друга и наставника.

Однако 1908 год оказался переломным в жизни Юнга. Лечение Отто Гросса, исповедующего полигамный образ жизни и предлагающего полигамию в качестве эффективного средства для поддержания физического и психического здоровья, обернулось радикальным пересмотром ранее разделяемых Юнгом ценностей.

Сабина Шпильрейн еще только собиралась выступить в качестве врача и исцелить больного Юнга своей любовью, когда Отто Гросс, будучи больным, страдающим от наркотической зависимости и поступившим на лечение к Юнгу, перевернул психоаналитическую ситуацию таким образом, что подчас невозможно было сказать, кто из них двоих является аналитиком, а кто пациентом.

От моногамии к полигамии

В начале лечения Гросс вызывал у Юнга явную антипатию. И в этом нет ничего удивительного, если учесть то обстоятельство, что пациент злоупотреблял наркотиками, в то время как врачу были несвойственны подобные «дурные привычки». Юнг не только негативно относился к наркотикам, но и был великим трезвенником. Он строго соблюдал правила, установленные в Бургхольцли Блейлером, который сам не употреблял спиртное и требовал того же от своих подчиненных.

Однако по мере осуществления курса лечения Юнг стал открывать в Гроссе ранее неизвестные ему качества. И дело не только в том, что Гросс нравился Фрейду, который говорил о нем как о талантливом и умном человеке. Этот неряшливый и не сдерживающийся в выражении своих эмоций пациент стал все больше привлекать Юнга своими экстравагантными идеями и своей неординарной жизнью.

Гросс ввел Юнга в тот мир необузданных страстей и жизнеутверждающих деяний, который был отделен от швейцарского врача плотной завесой религиозных и светских предписаний, способствующих правильному обустройству жизни.

Этот мир всегда прельщал Юнга. Он манил его к себе и в то же время вызывал у него опасения. Поэтому Юнг с восхищением взирал на пучину страстей, затянувшую на дно Гросса, не побоявшегося с головой уйти в эту непонятную для швейцарского врача реальность, которая представлялась ему странной, вызывающей одновременно и удивление, и ужас.

Дело дошло до того, что не только Юнг анализировал Гросса, но и последний стал анализировать его самого. Причем пациент оказался в большей степени психоаналитиком, чем лечащий врач.

Юнг и Гросс на протяжении нескольких дней и ночей столь интенсивно анализировали друг друга, что подчас лишались последних сил и одновременно погружались в объятия Морфея.

В конце мая 1908 года Юнг признавался Фрейду в том, что когда во время анализа Гросса он начинал вязнуть в своих концептуальных построениях, то пациент, этот «славный парень», приступал к анализу его самого. В этих случаях, как заявлял Юнг, улучшалось не только психическое состояние Гросса, но и его собственное здоровье.

В середине июня того же года Юнг сообщает Фрейду, что проводит с Гроссом все дни и ночи. Обоюдный анализ привел к тому, что он выявил у себя те потаенные наклонности, которые были свойственны Гроссу и которые, в отличие от него, тот открыто проявлял.

«В Гроссе я обнаружил многие аспекты моей подлинной природы, так что он часто кажется мне моим братом-близнецом».

Именно об этом открытии Юнг и написал Фрейду, подчеркнув тем самым новый поворот в восприятии им самого себя.

Этот новый поворот был связан с тем, что в процессе лечения Гросса, сопровождавшегося анализом пациентом своего врача, пробудились ранее подавляемые влечения Юнга. Таящиеся в бессознательном Юнга полигамные наклонности всплыли на поверхность его сознания. Они заявили о себе во весь голос, напоминая ему о том, что природу молодого мужчины, наделенного недюжинной физической силой и повышенными сексуальными потребностями, трудно обмануть.

Юнг был рослым, широкоплечим, сильным мужчиной. С детства он выделялся среди своих сверстников отменными физическими данными. Так, когда однажды в гимназии сверстники попытались его обидеть, то он, не сдержавшись, схватил одного из них и, подняв в воздух, стал отбиваться от других с такой силой, что разметал всех вокруг себя.

Что касается его сексуальных потребностей и желаний, то, судя по всему, они вполне соответствовали его физическому здоровью. Возможно, поэтому он принципиально не употреблял спиртные напитки. Лишь один раз Фрейду удалось сбить Юнга с пути праведного, в результате чего тот пригубил вино, налитое ему в бокал. Позднее Юнг придерживался раз и навсегда установленного правила ни при каких обстоятельствах не брать в рот спиртного и даже возглавил одно из первых обществ трезвенников.

Как считал венгерский психоаналитик Шандор Ференци, обратившийся к осмыслению проблемы алкоголя и его связи с психическими расстройствами, алкоголь представляет опасность для тех, кто по внутренним причинам имеет повышенную потребность в достижении удовольствия при помощи внешних средств. Однако если рассмотреть отношения между алкоголем и неврозом через призму анализа антиалкоголиков, то обнаруживается любопытная картина. В ряде случаев принципиальное неупотребление алкогольных напитков сопряжено с подавленным желанием сексуальной свободы.

В опубликованной в 1911 году статье «Алкоголь и неврозы» Ференци показал, что абсолютный отказ от алкоголя оказывается своего рода наказанием за проявление сексуальной свободы. Бегство от алкоголя может быть рационалистически оправдываемой реакцией, обусловленной бессознательным сопротивлением человека против реализуемого им в действительности или в фантазии проявления сексуальной свободы.

Не исключено, что при написании данной статьи Ференци имел в виду Юнга, который к тому времени был президентом Международной психоаналитической ассоциации и о котором ходила слава принципиального трезвенника.

Если принять во внимание положения Ференци, можно рассматривать Юнга в качестве человека, обуреваемого повышенными сексуальными желаниями, но бессознательно сопротивляющегося их реализации в реальной жизни. Во всяком случае, распаленный любовью со стороны своей молодой пациентки, Юнг прикладывал титанические силы в борьбе с самим собой и вряд ли выдержал бы натиск сексуальных влечений, если бы позволял себе выпить бокал хорошего вина, как это делал, в частности, Фрейд.

Юнг помнил высказывание Фрейда о том, что сдерживание, подавление сексуальных влечений может привести и часто приводит к невротизации. Однако только идеи Гросса вклинились в его сознание таким образом, что произвели коперниковский переворот в его душе.

В процессе лечения у Юнга Гросс прибегал к пространным рассуждениям, переиначивая идеи Фрейда на свой лад и делая акцент на необходимости полигамии.

Он говорил Юнгу о том, что эротика обладает неистребимой силой и не должна быть скована никакими ограничениями. Брак существует только в силу необходимости юридической защиты женщин и детей. Истинная любовь может быть полноценной лишь за пределами института брака. В своем выражении эротизма мужья и жены не должны ограничивать друг друга. Ревность – не более чем убожество и пережиток.

Приходя в возбуждение от собственных речей, Гросс заявлял, что, подобно тому как каждый из нас может иметь несколько друзей, точно так же в любой момент времени он может иметь сексуальные связи с различными партнерами. Всякая вера в постоянство чувств к одному-единственному человеку иллюзорна. Будучи направленной постоянно на одного человека, сила любви неизбежно ослабевает. Любовь основывается на сексуальности, которая требует многостороннего удовлетворения. Моногамные ограничения не способствуют достижению всей полноты сексуального удовлетворения. Они подавляют природные влечения и тем самым ставят под угрозу здоровье тех, кто им следует.

Поэтому, убеждал Гросс Юнга, не следует страшиться нового опыта, способного вызвать у человека новые ощущения и доставить ему полное сексуальное удовлетворение. Нужно решительно отбросить все оковы, мешающие свободному проявлению любви. Только свободная любовь спасет наш мир.

Юнг с двойственным чувством слушал экзальтированные призывы Гросса к полигамии. С одной стороны, они вызывали у него привычный протест, поскольку он не только не имел подобного опыта, но и осуждал тех, кто придерживался полигамных отношений. С другой стороны, в глубине его души разгорался такой пожар подавленных желаний, от которого он мог спастись, только сбросив сдерживавшие его оковы.

В конечном счете совместные дневные и ночные бдения Юнга и Гросса привели к тому, что лечащий врач оказался под сильным воздействием идей и образа жизни пациента. И если до лечения Гросса Юнг строго придерживался моногамии, то в процессе общения с ним он стал все чаще прислушиваться к своим полигамным сексуальным влечениям.

Итогом взаимного анализа Гросса и Юнга оказалось то, что примерный семьянин и верный муж, каким Юнг был до встречи с полигамным пациентом, не только перестал с осуждением относиться к полигамному образу жизни своего пациента, но и сам был не прочь выйти за рамки моногамии. Во всяком случае, видимо, именно тогда у Юнга зародилась мысль о том, что предпосылкой хорошего брака является, по его собственному выражению, «разрешение быть неверным».

Во время лечения Гросса с Юнгом произошло то, что было однажды описано Фрейдом на примере специфических взаимоотношений между страховым агентом и пастором.

Правда, этот пример был приведен мэтром психоанализа для иллюстрации того, что может произойти в терапевтической ситуации, когда, поддавшись соблазняющим чарам пациентки и отступив от правила абстиненции, психоаналитик вступит с ней в сексуальные отношения. Но он подходит и для иллюстрации того, чем закончились дневные и ночные бдения Юнга в процессе лечения Гросса.

Фрейд привел следующий пример.

Родственники умирающего страхового агента, который не верил в Бога, пригласили к нему пастора в надежде на то, что перед лицом смерти тот пересмотрит свою мировоззренческую позицию. Пастор пришел к лежащему при смерти больному человеку. Он так долго находился у него, что родственники, ожидавшие исхода их разговора в другой комнате, были уверены в правильности своих действий и не сомневались в раскаянии близкого им человека. Каково же было их удивление, когда покинувший больного пастор оказался застрахованным, а страховой агент так и не уверовал в Бога.

На волне случившегося с Юнгом внутреннего преобразования ему трудно было устоять перед внешним сексуальным объектом в лице молодой, источающей любовь Сабины Шпильрейн.

Дружеские отношения с девушкой превращаются в нечто большее, когда не только она говорит Юнгу о своей любви, но и он оказывается готов к отказу от ранее вынужденного подавления своих влечений.

Юнг рассказывает Сабине о Гроссе и о том замечательном, связанном с полигамией прозрении, которое снизошло на него. Он признается ей в том, что она является его первой и самой дорогой подругой и что он больше не хочет подавлять свое чувство по отношению к ней.

При последующих встречах с Сабиной Юнг не только признается ей в том, что одержим болезненной страстью, но и не может сдержать себя, чтобы не прикоснуться к ней. Она дает ему возможность завладеть ее рукой, а он в каком-то иступлении и неистовстве целует каждый ее пальчик.

Однако окончательная реализация полигамных склонностей Юнга осуществляется пока лишь в фантазии. Сабина колеблется между желанием отдаться ему не только душой, но и телом и стремлением сохранить идеализированную дружбу между мужчиной и женщиной. Юнг сожалеет о своей слабости, требует от Сабины определенных гарантий и в то же время говорит ей о том, что не может жить «без радостного присутствия бурной, переменчивой любви».

Произошедший в начале 1909 года инцидент с гнусной сплетней охладил полигамные желания Юнга. Опасения по поводу того, что этот инцидент может стоить ему карьеры врача и ученого, вызвали в нем негодование по отношению к Сабине и стремление избегнуть осуждения со стороны жены и особенно со стороны Блейера.

Юнг порывает с Сабиной, старается уладить отношения с устраивающей ему сцены ревности женой, подает заявление об увольнении из клиники Бургхольцли и обращается к Фрейду за помощью в разрешении неприятного для него инцидента.

В письме, написанном им Фрейду в марте 1909 года, он сообщает о случившемся, а также о том, что, несмотря на самоанализ, имел неадекватные представления о своих полигамных задатках.

В этом же письме Юнг сообщил Фрейду о своем новом американском пациенте, владельце нескольких крупных газет, приятеле Рузвельта и Тафта. Этого пациента обуревали точно такие же противоречия, как и его самого. Поскольку ему удалось, как он заметил Фрейду, разрешить свои внутренние конфликты, то он надеется, что сможет оказать соответствующую помощь и американскому пациенту.

Пациентом Юнга был Медилл Маккормик, один из представителей семейства Маккормиков, владевшего газетой «Чикаго трибун».

Во время обоюдного анализа с Гроссом Юнг обнаружил у себя полигамные компоненты и понял, что предлагаемое пациентом лечение полигамией может иметь под собой реальные основания. Сам он приступил к более тщательной проработке своих сновидений и фантазий, которые рассмотрел с точки зрения отражения в них полигамных компонентов.

Но в процессе лечения Маккормика Юнг давал такие интерпретации, что они были восприняты пациентом как рекомендации установить полигамные отношения. Во всяком случае, тот сообщил своей жене, что доктор Юнг советует ему слегка пофлиртовать и даже завести любовницу, что было бы для него весьма целесообразно.

В 1910 году у Юнга появилась новая пациентка. Это была Антония, или Тони Вульф, двадцатидвухлетняя девушка, принадлежащая к одной из старинных цюрихских семей.

Тони Вульф во многом была похожа на Сабину Шпильрейн. Такая же темноволосая, интеллектуально развитая и сексуально притягательная. Как и Сабина, Тони влюбилась в своего лечащего врача. Почти точно повторилась ситуация, имевшая место во время лечения Сабины.

Но, в отличие от Сабины, Тони была ближе к Юнгу по духу. Она не была еврейкой, увлекалась теософскими работами, восточной философией, астрологическими картами. К тому же, подобно Юнгу, она могла надолго погружаться в свои собственные видения.

Вскоре Тони стала ассистенткой Юнга. Она помогала ему в поиске статей и книг, необходимых для написания второй части работы «Метаморфозы и символы либидо», публикация которой в 1912 году обозначила наиболее существенные расхождения между Юнгом и Фрейдом, предопределившие последующий разрыв между ними.

Тони Вульф оказалась для Юнга той более раскрепощенной по сравнению с Сабиной Шпильрейн женщиной, в объятиях которой он смог реализовать свои полигамные сексуальные влечения. Именно с ней он претворил в жизнь те фантазии, от которых ранее бежал, находясь во власти моногамных представлений о браке и семье.

Сам Юнг часто рассказывал историю, связанную с его сновидением и необходимостью расставаться с искусственно возведенными человеком на своем пути препятствиями.

Он плавал по Цюрихскому озеру. Будучи отличным пловцом, он не боялся заплывать далеко. Однако в тот раз его тело свело судорогой, в результате чего он чуть не утонул. Этого не произошло только потому, что он во время понял очень важную для себя вещь. Судорога была символическим выражением того акта насилия, который он часто совершал над собой. Если не противиться приливам жизни, то есть собственным естественным желаниям, и не пытаться контролировать их при помощи своей воли и сознания, то все будет в порядке. Как только он подумал об этом, судорога тут же прошла. Отсюда следует вывод. Существуют такие реальные ситуации в жизни человека, в которых он не имеет права ставить искусственные преграды на своем жизненном пути.

Это сновидение помогло Юнгу принять жизненно важное для него решение, пришедшее к нему в форме «сокровенного прозрения» во время лечения Гросса, которое он никак не мог перевести из плоскости фантазий в область реальной жизни. Осенившее его понимание судороги как символического выражения совершаемого над собой насилия, связанного с возведенными культурой и поддерживаемыми им самим искусственными заграждениями, проложило окончательный путь от моногамии к полигамии.

Тони Вульф стала его постоянным сексуальным партнером. Любовь к Сабине Шпильрейн вытеснилась эротически мистическим чувством к другой молодой девушке. С этого времени Юнг стал все глубже погружаться в лоно полигамных отношений, когда его жена, пятеро детей и мнение других людей по поводу «экспериментов по групповой психологии» уже не тревожили швейцарского психолога и психиатра.

Юнг порвал с психоанализом Фрейда, открыл коллективное бессознательное с его многочисленными архетипами, создал новое учение, названное аналитической психологией.

Фрейлейн Антония Вульф, или, как выражался Юнг в одном из писем Фрейду в августе 1911 года, «мое новое открытие», стала для него тем личностно-мистическим созданием, которое позволяло ему поддерживать полигамные отношения, по меньшей мере, на протяжении последующих тридцати лет.

Гордый характер

Над чем же я размышляла?

Сабина внутренне напряглась и спустя несколько секунд вспомнила.

Ах да! Всепоглощающая любовь к Юнгу и его признание в том, что он тоже любит меня.

Его горячие поцелуи. Бешеное биение сердца, которое того и гляди вырвется из груди. Мое полуобморочное состояние. Трепетное ожидание новой встречи с ним.

Какое же это счастье! И как все ужасно!

Как хочется быть всегда рядом с моим любимым! И как горько осознавать, что после коротких встреч со мной он вынужден идти домой, к своей жене!

Если бы я только знала, на что могу надеяться! Если бы я могла просить судьбу распорядиться таким образом, чтобы никогда не расставаться с любимым!

У меня нет никого ближе Юнга. А у него?

У него есть не только я, но и его жена, его дети. Уже не говоря о работе, которая отнимает у него столько времени.

Что же делать? Как поступить?

Полностью отдаться своему любимому и быть хоть на время счастливой или, подобно Юнгу, с головой уйти в научную деятельность, которую я люблю не меньше, чем он?

Быть просто любовницей – значит постоянно мучаться ревностью от мысли, что любимый мужчина не принадлежит тебе целиком. Лучше быть верным другом, обмениваться с ним плодотворными идеями и от этого дружеского союза в творческом порыве родить ребенка в виде оригинальной работы.

Я не такая слабая, как это может показаться на первый взгляд. Я смогу противостоять натиску тех страстей, которые бросают меня то в жар, то в холод.

Смогла же я найти выход из того тупика, в котором мы оба оказались по вине Юнга, усомнившегося в моей порядочности. Даже профессор Фрейд оценил мое корректное поведение во время инцидента, связанного с грязной сплетней.

Мама говорит, что если я нравлюсь Юнгу, то он захочет полноценной любви, выходящей за рамки дружбы. А если я буду холодна, это разрушит его чувства.

Как безболезненно проплыть между Сциллой обуревающих нас обоих страстей и Харибдой сохранения теплых отношений, не подкрепленных физической близостью?

О всесильный и милосердный!

Позволь нам с Юнгом быть исключением!

Позволь мне и ему быть вместе и все же всегда оставаться на расстоянии!

Позволь получать наслаждение от наших встреч!

Позволь поддерживать друг друга в радости и горе!

Позволь нашим душам слиться, чтобы мы могли, взявшись за руки, идти навстречу лучшему и прекрасному!

Я воспринимаю Юнга как моего взрослого ребенка, в которого вложила так много усилий, что, окрыленный моей любовью, он может свернуть горы. Надеюсь, моя любовь к нему стала не только источником его болезни, но и средством выздоровления. Теперь он сможет жить независимо.

Независимо от меня?

Конечно. Выздоровевший ребенок не нуждается в излишней опеке со стороны матери.

Еще недавно Юнг пытался убедить меня, что я смогу полюбить кого-нибудь другого точно так же, как его. Разумеется, я тут же возразила ему, говоря о том, что я слишком сильно люблю его, чтобы думать о возможной любви к кому-то другому.

Но если, как мне представляется, теперь Юнг сможет жить без меня, то почему я не смогу жить без него?

Наверное, смогу, хотя вряд ли когда-нибудь забуду о той сумасшедшей любви, которую питала к Юнгу.

Другое дело, что сейчас я забываю все на свете, когда он гладит мои волосы и целует мои пальчики. От этого действительно можно сойти с ума.

Как бы мне сохранить силу духа и устоять в борьбе со своими влечениями, подталкивающими меня в объятия этого большого ребенка?

Во время улаживания недоразумения, связанного с гнусной сплетней, я сказала Юнгу, что он мне дорог и мне по-прежнему хотелось бы видеть в нем благородного человека. Кроме того, я подчеркнула, что не собираюсь делать ничего такого, о чем впоследствии он мог бы пожалеть.

Правда, сохранение дружеских отношений при его приступах пылких признаний в любви и порывистого стремления осыпать меня жаркими поцелуями становится для меня подлинной мукой.

Мое тело судорожно отзывается на его поцелуи. Жар любви испепеляет дотла. Мурашки бегут по коже. Волна желания накрывает с головой. Влага трепетных губ каким-то непостижимым образом находит отклик в сокровенном ущелье, которое раскрывается, готовое вобрать в себя любимого целиком и полностью, без остатка.

Но я держусь из последних сил, чтобы, подобно любящей и заботливой матери, оградить его и себя от последующих страданий. Мне приходится ласково, но в то же время неуклонно отстраняться от его разгоряченного тела, а он, как ребенок, то обижается, то вновь пылко льнет к моим губам, точно не может насытиться ниспосланным ему счастьем.

Как я могу забыть тот волшебный и в то же время вызвавший во мне горечь разочарования день, когда, в очередной раз придя ко мне, Юнг принялся меня целовать!

Он говорил мне о своей любви и страстно сжимал в своих крепких объятиях.

Откликаясь на его ничем не сдерживаемый порыв и окончательно потеряв всю свою рассудительность, я чуть было не поддалась на его неистовство и безумство. Казалось, еще немного, и в порыве захлеснувшей меня страсти я сама начну срывать с него одежду.

Но в последний момент я скорее инстинктивно, чем сознательно немного отодвинулась от него. Я не отпустила его от себя, но в то же время создала между нами невидимое пространство, которое не позволило Юнгу почувствовать мою слабость и воспользоваться ею.

Через какое-то мгновение он опомнился. Почему-то смутился и, отведя глаза в сторону, стал вновь говорить о своей любви ко мне.

Я плохо соображала, но усилием воли заставила себя сосредоточиться на его словах. И тут я поняла то, чему раньше не придавала значения, когда с упоением слушала его признания в том, как сильно он меня любит.

На этот раз Юнг говорил не о том, как любит меня, а о том, почему и за что меня любит. Он так и сказал, что любит меня потому, что в наших мыслях есть параллели и что он любит меня за мой гордый характер.

О, этот мой гордый характер!

Он принес мне столько бессонных ночей!

Если бы не моя гордость, то, возможно, мы с Юнгом не сидели бы сейчас обнявшись, а, растворяясь друг в друге, взлетали бы в бесконечную высь, падали бы в бездонную пропасть и снова возносились бы до небес.

О моя гордость, делавшая меня неприступной в глазах Юнга!

Благодаря ей он не срывался в пучину бездонной страсти ко мне и не терял голову настолько, чтобы, воспользовавшись моей слабостью, порывистыми и сильными движениями ворваться в мое плохо защищенное и распахнутое именно для него ущелье.

Я не знала, радоваться ли тому, что Юнг по достоинству оценил мой гордый характер, или огорчаться из-за того, что он действительно таков.

Гордость – это не гордыня, возносящая человека в воображении до такой высоты, на которой кружится голова от возвеличивания самого себя.

Гордый характер – это способность быть искусным лоцманом в бушующем море людских страстей. Оставаться самим собой в просвете между собственной силой и слабостью. Сохранять достоинство и честь при выборе между «иметь» и «быть».

Как говорится, третьего не дано.

Или ты имеешь любовь, которая в конечном счете имеет тебя, или ты вбираешь в себя бытие любви, предполагающее любовь к другому человеку как к самому себе, но не включающее невротическое требование такой же любви со стороны другого человека в ответ на твою собственную любовь.

Что за философские размышления? Когда я им предавалась?

Вряд ли они могли возникнуть у меня в то мгновение, когда моя чувственность отодвинула куда-то рассудительность и я чуть было не унеслась в таинственный мир сексуальных наслаждений. Скорее всего, это сейчас, во время столь сладостных воспоминаний прошлого, в моем сознании произошел всплеск философских прозрений.

А тогда?

Тогда я одновременно кляла себя за свой гордый характер и благодарила Бога за то, что он ниспослал мне его.

О мой великолепный, гордый характер!

Внимая словам Юнга о том, почему он любит меня, я чуть не упустила самое главное, что прозвучало в его признании и что моментально вернуло меня из лона сладостного воображения в сферу суровой реальности.

Меня охватил озноб, как будто на мою голову неожиданно вылили ведро с ледяной водой.

О чем это он распинается?

Только что Юнг говорил о моем гордом характере и вдруг неожиданно для меня сказал, что никогда не женится на мне.

Впрочем, его слова не были для меня столь уж неожиданными, как это показалось в тот момент. Я не собиралась подталкивать его к разводу с женой. Правда, в душе мне хотелось быть на ее месте. Но это должен был решать он сам.

Раньше во мне теплилась надежда на то, что когда-нибудь я, как любящая и любимая женщина, смогу стать его законной супругой. Но после его слов о том, что он никогда не женится на мне, надежда рухнула окончательно.

Вера тоже куда-то моментально исчезла.

Осталась только любовь к Юнгу. Та любовь, которая не может иметь никакого продолжения, кроме желанной дружбы.

Несмотря на всю мою рассудительность, до того дня втайне я надеялась и верила, что моя любовь к Юнгу не только исцелит его, но и принесет мне материнское и женское счастье.

И вот в тот потрясающий по своей страстности день, когда Юнг воспылал ко мне страстью со столь неудержимой силой, что я едва успела опомниться в самый последний момент, он, слегка отошедший от своего неистовства и безумства, заявляет о том, что никогда не женится на мне.

Нет, это не было для меня сокрушительным ударом, способным повергнуть в депрессию. Если бы нечто подобное случилось ранее, то наверняка я бы так расстроилась, что не смогла бы избежать глубокой депрессии. Но инцидент с грязной сплетней снял с моих глаз пелену обожествления любимого как непогрешимого и всесильного человека, не подверженного самообману и обидам.

Как ни горько было услышать от Юнга слова, что он никогда не женится на мне, я рассталась со своими былыми надеждой и верой без внутреннего надрыва и самоистязания. Моя любовь к нему помогла преодолеть обиду, которая на какое-то мгновение пронзила меня.

Да и на что мне было обижаться?

Я подготовила Юнга к самостоятельности, дала ему шанс самому принять решение, по-матерински заботилась о нем.

Его решение только укрепило во мне убежденность в необходимости сохранения чистой дружбы, которая позволит мне получать удовольствие от общения с ним, не претендуя на удовлетворение каких-либо сексуальных желаний. Для этого есть мир сновидений, фантазий и грез. Наконец, со временем я действительно смогу выйти замуж и реализовать себя как женщина и мать.

Как нелегко отказаться от мысли о моем долгожданном сыне, о моем Зигфриде, но ничего теперь не поделаешь. Моя дружеская любовь к Юнгу и взаимное уважение друг к другу – вот что мне необходимо прежде всего.

Впереди захватывающее и опьяняющее погружение в любимую работу. Отныне психоанализ, предстоящая работа с пациентами и исследовательская деятельность станут для меня теми спасительными средствами, которые наполнят мою жизнь необходимым смыслом.

Тот день оказался переломным в моих отношениях с Юнгом.

Мы по-прежнему продолжали видеться, хотя со временем наши встречи становились все более редкими, пока не свелись к чисто деловым контактам.

Я по-прежнему любила Юнга и желала ему добра. Однако опаленность жаром любви отныне не подрезала крылья моей свободы, связанной со стремлением стать уважаемым среди психоаналитиков специалистом.

Личное знакомство с профессором Фрейдом и то, что в конце 1911 года я стала членом Венского психоаналитического общества, способствовали моему профессиональному росту.

Между Фрейдом и Юнгом

Юнг не рассказывал Сабине о своих первых контактах с Фрейдом. Он говорил ей с восхищением лишь о той первой встрече с мэтром психоанализа в 1907 году, когда был приглашен в его квартиру на Берггассе, 19 в Вене.

Этой встрече предшествовала переписка, о которой Юнг не упоминал Сабине.

Переписка между Фрейдом и Юнгом началась с того, что 11 апреля 1906 года мэтр психоанализа написал Юнгу короткое письмо, в котором поблагодарил последнего за присланную им книгу «Диагностические исследования ассоциаций».

Особенно Фрейда порадовала статья Юнга «Психоанализ и ассоциативный эксперимент», в которой, опираясь на свой клинический опыт, молодой швейцарский психиатр одобрительно отозвался о психоаналитических идеях, связанных с адекватным описанием до сих пор не исследованных областей психологии. Отметив это обстоятельство, Фрейд добавил, что он рассчитывает на дальнейшее подтверждение Юнгом результатов своих исследований и что будет рад, если тот сделает какие-либо поправки.

Казалось бы, молодому швейцарскому психиатру представилась возможность начать переписку с основателем психоанализа, идеи которого нашли поддержку в клинике Бургхольцли. К тому времени его шеф Блейлер не только проявил интерес к психоаналитическим идеям, но и переписывался с Фрейдом.

Однако, в отличие от Сабины Шпильрейн, сразу же воспользовавшейся представившимся ей шансом продолжить переписку с Фрейдом, Юнг не спешил налаживать контакт с мэтром психоанализа. Правда, к тому времени Сабина была всего лишь студенткой Цюрихского университета, в то время как Юнг – практикующим врачом и основателем лаборатории экспериментальной психопатологии при психиатрической клинике. Как бы то ни было, но он написал Фрейду письмо лишь полгода спустя, после того, как мэтр психоанализа послал Юнгу подборку своих ранее вышедших статей.

В этом письме от 5 октября 1906 года Юнг поблагодарил Фрейда за посланные им работы и выразил надежду на то, что, вопреки нападкам на психоанализ, круг его научных единомышленников будет расширяться. Он отметил заслуги учения Фрейда, заметив, что они, по его мнению, лежат в психологической сфере, в которой психиатры разбираются недостаточно хорошо. Именно воззрения Фрейда на психологию способствовали проведению им самим психопатологических исследований.

Вместе с тем в своем письме Юнг отметил, что патогенез и терапия истерии еще далеки от его понимания. Психоаналитическая терапия, как ему представляется, основана на способности пациента выполнять внушаемые приказы, а сексуальность в патогенезе истерии видится ему «хотя и преобладающим, но не абсолютным фактором».

В то время Юнг не понял смысла психоаналитической терапии, которая, по замыслу Фрейда, должна была выступать альтернативой иным видам лечения, основанным на внушении. Отказ от гипноза и использование метода свободных ассоциаций как раз предполагали отход от какого-либо суггестивного воздействия врача на пациента. Этой точки зрения Фрейд неукоснительно придерживался на протяжении своей последующей терапевтической деятельности.

Что касается роли сексуального фактора в патогенезе истерии, как и других психических заболеваний, то в этом вопросе между Фрейдом и Юнгом с самого начала их знакомства обнаружились разногласия. На протяжении их последующего сотрудничества эти разногласия то сглаживались, когда Юнг полностью соглашался с воззрениями Фрейда на либидо, то обострялись, когда он пересмотрел фрейдовскую концепцию.

Буквально через два дня после написания фактически первого письма Юнга Фрейд ответил на него, поведав о своей догадке, связанной с отношением швейцарского психиатра к его идеям. Речь шла о том, что высокая оценка Юнгом его психологии не распространялась полностью на его воззрения в вопросах истерии и половой жизни.

Отметив это обстоятельство, Фрейд выразил надежду на то, что с годами Юнг сможет сблизиться с ним в большей степени, чем при их первом заочном знакомстве:

«Именно вы из прекрасно прокомментированного вами случая невроза навязчивого состояния должны бы сделать вывод о том, как умело маскируется фактор сексуальности и как много он может дать, если его обнаружишь, для понимания и терапии. Я все еще надеюсь, что эта часть моих исследований окажется самой замечательной. ‹…› Я надеюсь, что те, кто способен ради истины преодолеть в себе внутреннее сопротивление, охотно вольются в ряды моих учеников и вытравят из своих мыслей остатки сомнений».

Юнг не торопился с ответом. Впрочем, на протяжении всей последующей переписки с Фрейдом он довольно часто выдерживал паузу. Когда же мэтр психоанализа ставил ему в упрек долгое молчание, Юнг, как правило, ссылался на свою занятость.

В ответном письме, написанном полмесяца спустя, Юнг отметил, что его сдержанность относительно широких взглядов Фрейда проистекает из недостатка опыта. Вероятно, он неверно понял мэтра психоанализа и их мнения совпадают, хотя, как признался он, позитивизм фрейдовского изложения отпугивает.

Вместе с письмом Юнг послал Фрейду пакет, содержащий новые, его собственные исследования по психоанализу, раскрывающие связь между ассоциацией, травмой и истерическим симптомом.

Кроме того, в этом, по сути дела, втором письме Фрейду Юнг изложил некоторые извлечения из случая лечения им истерии психоаналитическим методом. Речь шла о работе, как отметил он, с трудным случаем 20-летней русской девушки-студентки. Хотя Юнг не назвал Фрейду имя пациентки (он сделал это только два года спустя, когда произошел инцидент с грязной сплетней и когда он попросил у мэтра психоанализа помощи в разрешении данного инцидента), речь шла о Сабине Шпильрейн.

Судя по тому, что уже во втором своем письме Юнг счел необходимым поделиться с Фрейдом информацией о некоторых интимных подробностях детских лет жизни его пациентки, в то время Сабина Шпильрейн действительно занимала его внимание в значительно большей степени, чем все другие его пациенты.

Фрейд тут же откликнулся на просьбу Юнга сказать несколько слов о том, что он думает по поводу изложенной им истории об инфантильном сексуальном возбуждении и интенсивной мастурбации его пациентки. Через четыре дня он послал Юнгу письмо, в котором, прежде всего, отметил, что тот ничего не сообщил о переносе, имеющем сексуальную природу и, по всей вероятности, понятном ему.

На его взгляд, история с дефекацией хороша и подтверждается многочисленными аналогами. Если Юнг помнит идеи, изложенные в его работе «Три очерка по теории сексуальности» (1905), то ему станет понятно, что возраст трех-четырех лет является наиболее важным периодом с точки зрения инфантильной сексуальной активности, которая позднее становится патогенным фактором.

То, что рассказывала пациентка о том, как видела голую попу своего брата во время наказания того отцом, представляет собой следы памяти первого-второго года ее жизни или фантазии, перенесенные ею на трех-четырехлетний возраст.

Что касается желания маленькой девочки испражниться на руку своего отца, то в этом нет ничего необычного, поскольку дети обращают внимание на руки тех, кто заботится о них. Инфантильная фиксация либидо на отце – типичный выбор объекта, анальный эротизм.

Какие факторы могут иметь дополнительное значение в описанном Юнгом случае? – спрашивал Фрейд в своем письме. И тут же сам отвечал на поставленный вопрос:

«По симптомам и даже по характеру можно признать, что в данном случае мотивацией является анальное возбуждение. Такие люди часто демонстрируют типичную комбинацию характерных черт. Они крайне скупы, чистоплотны и упрямы, то есть обнаруживают те черты, которые являются, выражаясь психоаналитическим языком, сублимацией анальной эротики. Основанные на подавленном извращении случаи, подобные этому, могут быть проанализированы вполне удовлетворительно».

В своих комментариях по поводу описанного Юнгом случая истерии русской девушки Фрейд фактически изложил те психоаналитически идеи, которые позднее нашли отражение в его статье «Характер и анальная эротика» (1908).

В этой статье Фрейд указал на триаду свойств, типичных для анального характера: аккуратность, бережливость и упрямство. Под аккуратностью им понималась не только физическая чистоплотность, но и добросовестность в исполнении различного рода мелких обязательств. Все эти три свойства связаны между собой так, что каким-то образом составляют одно целое. Постоянство данной триады свойств в характере конкретного человека связано, по мнению Фрейда, с его анальной эротикой.

Эти идеи были выдвинуты Фрейдом на основе его клинического опыта, поскольку, как подчеркивал он сам, врачу-психоаналитику довольно часто приходится иметь дело с пациентами, имеющими комбинацию определенных черт характера и отличающимися рядом особенностей, проявляющихся у них в детском возрасте и связанных с отправлением одной из физиологических функций.

В том, что Фрейд решился на подобную публикацию, не последнюю роль сыграло, вероятно, сообщение Юнга о случае русской пациентки. Так, не зная того, Сабина Шпильрейн оказалась в центре психоаналитического осмысления клинических данных швейцарским психиатром и венским психоаналитиком.

В дальнейшем Юнг и Фрейд неоднократно возвращались к обсуждению не только клинических, но также теоретических и личностных проблем, так или иначе связанных с Сабиной Шпильрейн.

Поразительно, но только месяц спустя Юнг ответил на письмо Фрейда, содержащее размышления по поводу клинического случая с русской пациенткой. В нем нет ни одного слова о фрейдовских комментариях. Вместо этого он сообщает о другом случае – о своем анализе обсессивного невроза немецкого коллеги, отягощенного сексуальными комплексами, восходящими к его семилетнему возрасту, и о том, каких успехов он добился после первых нескольких сессий.

В последующих, написанных в конце 1906 года письмах Юнга Фрейду не содержится никаких упоминаний о русской пациентке. Зато он пытается оправдаться перед Фрейдом, если тому может показаться, что он недооценивает терапевтические достижения психоанализа, в то время как это связано, по его собственному выражению, с мотивами дипломатического свойства.

«Лично я считаю себя энтузиастом вашей терапии и высоко ценю ее замечательные успехи. И вообще, ваше учение уже сегодня означает для нас крупнейший прорыв знаний и открывает новую эру великих перспектив».

Только в середине 1907 года Юнг вновь напишет Фрейду кое-что об истерической пациентке, рассказавшей ему стихотворение русского поэта об узнике, выпускающем на волю находящуюся в клетке птичку. При этом он перепутает не только Пушкина с Лермонтовым, но и разные стихотворения, рассказанные Сабиной Шпильрейн своему лечащему врачу, по всей вероятности, в разное время.

В этом письме Юнг даст такую интерпретацию:

«В своих фантазиях она соединяет себя со мной. Она признается, что в действительности главной ее мечтой является родить от меня ребенка, который воплотил бы ее неосуществимые желания. Для этой цели я должен, естественно, прежде всего „выпустить птичку“».

Покоробило ли Фрейда довольно недвусмысленное выражение Юнга о «птичке» или нет, но он ничего не ответил ему по поводу его интерпретации рассказанного пациенткой сюжета. Видимо, он не хотел вторгаться в столь интимную сферу отношений между пациенткой и лечащим врачом, чтобы не вызвать излишнего сопротивления со стороны Юнга, которое неоднократно проявлялось в его письмах. Тем более что в процессе предшествующей переписки с ним он несколько раз обращал его внимание на важность феномена переноса.

В последующие два года переписка между Юнгом и Фрейдом отмечена печатью полного забвения по отношению к Сабине Шпильрейн. И только тогда, когда стал назревать скандал, связанный со слухами о предстоящем разводе швейцарского психиатра с женой и его последующей женитьбе на одной из студенток, Юнг был вынужден посвятить значительную часть своего письма Фрейду своим отношениям с Сабиной Шпильрейн, опять же не называя ее имени.

Объясняя очередную задержку с ответом Фрейду, в письме от 7 марта 1909 года Юнг писал, что ему пришлось пережить тяжелое испытание, когда комплекс сыграл с ним злую шутку.

Речь шла о гнусном скандале, возникшем, по словам Юнга, по вине одной неблагодарной пациентки.

Вряд ли Фрейд соотнес упомянутую Юнгом пациентку с молодой русской девушкой, о которой его швейцарский коллега упоминал в первых своих письмах. Ранее речь шла об истеричке, теперь же Юнг писал о пациентке с тяжелым неврозом, хотя, как потом стало очевидно для Фрейда, в обоих случаях имелась в виду Сабина Шпильрейн.

Два дня спустя в ответном письме Фрейд написал о полученном им известии о пациентке, благодаря которой Юнг познакомился, как выразился мэтр психоанализа, «с невротической неблагодарностью отвергнутой женщины».

Это известие он получил от навестившего его психиатра Мутмана, сообщившего о том, что к нему обратилась женщина, представившаяся любовницей Юнга. Собеседники решили, что в действительности ситуация иная, нежели та, что рассказана женщиной. Единственное объяснение этому они усмотрели в неврозе женщины, о чем Фрейд и сообщил Юнгу.

Чтобы смягчить неприятное для молодого коллеги известие, Фрейд заметил: «Можно ли быть в сделке с дьяволом и все же бояться огня?» При этом он подчеркнул, что нечто подобное говорил дед Юнга. Фрейд имел в виду семейную легенду о том, что дед Юнга был внебрачным сыном Гете, чье высказывание из «Фауста» он и привел.

На этот раз Юнг не замедлил с ответом. Через два дня он написал Фрейду о том, что распространяемая Мутманом история является для него неожиданной и странной:

«На самом деле у меня никогда не было любовницы и я самый безупречный из супругов. Поэтому такова моя яростная моральная реакция! Я просто не могу себе представить, как это может быть. Я не думаю, что это та же самая дама. Такие истории приводят меня в ужас».

Несмотря на все негодование по поводу, как он полагал, неблагодарности со стороны Сабины Шпильрейн, тем не менее, Юнг не допускал, что она может представляться кому-то в качестве его любовницы. Другое дело, что, открыв у себя под воздействием Гросса полигамные наклонности, «самый безупречный из супругов» пытается убедить Фрейда и самого себя в том, что он не может себе даже вообразить ситуацию, когда у него может появиться любовница.

Правда, пройдет еще какое-то время и все изменится. Юнг решительно порвет с былыми устоями и вступит на заманчивый, обещающий реализацию его сексуальных желаний во всей полноте путь установления полигамных отношений.

А пока… пока Юнг возмущается по поводу того, что его выставляют в глазах окружающих неверным мужем, врачом и учителем, вступающим в близкие отношения со своими пациентками и студентками.

На протяжении последующих двух с половиной месяцев Юнг не написал Фрейду ни слова о своих переживаниях, связанных с нелицеприятными для него слухами. Возможно, он и дальше продолжал бы хранить молчание, если бы в конце мая 1909 года Сабина Шпильрейн не написала мэтру психоанализа письмо с просьбой о личной встрече.

Получив письмо от незнакомого ему автора из Цюриха, Фрейд, переслав это послание Юнгу, попросил его поделиться соответствующей информацией, если он знает что-либо о фрейлен Шпильрейн:

«Если вы знаете что-нибудь об авторе или имеете по этому поводу какое-то мнение, то пошлите мне короткую телеграмму, а в ином случае не утруждайте себя. Если я не услышу ничего от вас, я буду считать, что вам ничего не известно».

Лишь после этого в срочном порядке Юнгу пришлось сообщить мэтру психоанализа, что Шпильрейн является той девушкой, о которой он уже писал Фрейду. Она была, как выразился Юнг, его «пробным случаем» лечения методом психоанализа, о чем он вспоминает с удовлетворением. Он опасался, что если после завершения курса лечения оставит пациентку, то у нее могут произойти рецидивы. По этой причине он считал себя морально обязанным продолжать отношения с ней на протяжении нескольких лет.

Пациентка, как объяснял Юнг в своем письме Фрейду от 4 июня 1909 года, систематически планировала его соблазнение, что он считал неуместным:

«Теперь она хочет мести. Недавно она распространила сплетню, что я скоро разведусь с моей женой и женюсь на одной из студенток, что вызвало волнение среди многих моих коллег. Что она сейчас планирует, мне неизвестно. Я подозреваю, что ничего хорошего, если, возможно, вы не повлияете на нее, выступив в качестве посредника».

При этом Юнг заметил, что, подобно случаю Гросса, случай Шпильрейн характеризуется борьбой с отцом и что оба они были важными составляющими его клинического опыта. Никому из больных он не уделял столько дружеского внимания и никто из них, подчеркнул Юнг, не принес ему столько огорчений.

Так Фрейд впервые узнал, что обратившаяся к нему с просьбой фрейлен Шпильрейн является давней пациенткой Юнга и что именно она, как утверждал щвейцарский коллега, является автором гнусной сплетни. Поэтому он был сдержан в своих ответных письмах к Сабине Шпильрейн.

Зато в письмах Юнгу Фрейд, как мог, успокаивал своего молодого коллегу. Он писал о том, что подобные болезненные переживания неизбежны при психоаналитическом лечении и без них психоаналитики не будут знать реальную жизнь. Эти переживания необходимы, так как помогают управлять контрпереносом и учат направлять собственные аффекты в нужном направлении.

Юнг благодарил Фрейда за полученные им от мэтра психоанализа письменные утешения и разъяснения.

При этом он заявлял, что, если кто-либо из его друзей или коллег окажется в таком же трудном положении, он окажет им точно такую же поддержку.

В свою очередь, Фрейд уведомил Юнга о получении им второго письма от фрейлен Шпильрейн, в котором она сообщила, что просит о личной встречи с ним для того, чтобы иметь возможность рассказать ему о подлинных отношениях со своим учителем. Он также написал своему молодому коллеге о том, что, не обладая способностями Шерлок Холмса разгадывать сложные загадки, предложил Шпильрейн «эндопсихическое» решение. Он порекомендовал ей исходить не из воображаемой ситуации, проистекающей из ее собственных внутренних желаний, а из объективной реальности и вести себя соответствующиим образом Фрейд признался, что он пока не знает, будет ли такое «эндопсихическое» решение эффективным для Шпильрейн. Вместе с тем он успокаивал Юнга, чтобы тот не боялся возможной реакции. Для этого он напомнил ему один поучительный пример Лассаля о реакции химика на проводимый им опыт: в ходе эксперимента у химика треснула пробирка. Тот лишь нахмурил брови и, несмотря на сопротивление материала, продолжал свою работу.

Приведя этот пример, Фрейд пояснил:

«С тем материалом, с которым мы работаем, никогда не возможно будет избежать маленьких лабораторных взрывов. Может быть, мы недостаточно надежно закрепили пробирку или нагрели ее слишком быстро. Так мы учимся понимать, какую долю опасности таит в себе материал и какая ее часть связана с нашим способом обращения с ним».

Три дня спустя, 21 июня 1909 года, Юнг написал Фрейду письмо, большая часть которого была посвящена Сабине Шпильрейн. В нем содержались признания в совершенных им ошибках и раскаяние по этому поводу.

Ранее соответствующие высказывания Юнга уже приводились, однако, ввиду важности понимания отношений между ним и Шпильрейн, а также психического состояния самого Юнга, стоит привести и его последующие извинения, добавляющие необходимые штрихи к характеристике имевшей место ситуации:

«Теперь я хотел бы попросить вас о большом одолжении: напишите, пожалуйста, фрейлейн Шпильрейн, сообщив ей о том, что я полностью информировал вас об этом деле и особенно о письме к ее родителям, о котором я больше всего сожалею. Я хотел бы дать моей пациентке, по крайней мере, это удовлетворение: что вы и она знаете о моей „полной честности“. Я много раз прошу у вас прощения, поскольку именно из-за моей глупости вы попали в это запутанное дело. Но теперь я крайне рад тому, что в конечном счете не ошибался в характере моей пациентки. Иначе меня грызли бы сомнения относительно точности моей оценки, и это было бы для меня серьезной помехой в моей работе».

Невольно втянутый в непростые отношения между врачом и пациенткой, Фрейд откликнулся на просьбу Юнга и написал фрейлейн Шпильрейн о том, что узнал от швейцарского врача о деле, послужившем поводом для ее обращения к нему. Одновременно он извинился перед Шпильрейн за свою ошибку, связанную с первоначальным настороженным отношением к ней.

В то время Фрейд еще не знал, что фрейлейн Шпильрейн является именно той пациенткой, о которой Юнг говорил ему в начале их переписки. В ответ на его просьбу швейцарский коллега озвучил имя пациентки и сообщил, что это тот клинический случай, о котором он докладывал на Амстердамском конгрессе. Но он не упомянул о том, что в отношении данного клинического случая Фрейд высказал свои размышления об анальном характере.

В очередном письме Юнгу Фрейд признался, что, возможно, он слишком расположен в его пользу и ему хотелось бы узнать несколько больше о том, кто такая фрейлейн Шпильрейн. Поскольку он обратил внимание на ее довольно неуклюжий стиль писем, то не является ли она, спрашивал Фрейд Юнга, иностранкой.

Ответ Юнга последовал лишь через две недели. Поблагодарив Фрейда за оказанную им помощь в деле со Шпильрейн, он сообщил ему, что она уже успокоилась. Попутно Юнг заметил, что снова видит вещи в черном свете. И наконец, пояснил, что Шпильрейн русская, поэтому у нее такой стиль изложения.

Этим, собственно говоря, и ограничилась информация о Шпильрейн, сообщенная Фрейду Юнгом. Мэтр психоанализа лишь теперь смог сопоставить имеющиеся в его распоряжении данные и понять для себя, что фрейлейн Шпильрейн является той самой русской молодой девушкой, о клиническом случае которой он уже высказывал свои соображения в ответ на самую первую просьбу Юнга сказать несколько слов об инфантильных желаниях его пациентки.

Как уже говорилось, в последующие два года имя Шпильрейн не упоминалось в переписке между Юнгом и Фрейдом. Лишь 12 июня 1911 года Юнг сообщил Фрейду о том, что был на встрече швейцарских психиатров в Лозанне, где говорил о формах проявления бессознательных фантазий. Их исследование является, по его мнению, необходимой предварительной работой для понимания психологии шизофрении. При этом он добавил, что случай Шпильрейн является подтверждением его мнения.

Юнг имел в виду не тот случай-инцидент, который два года тому назад частично был предметом переписки между ним и Фрейдом. Речь шла о статье Шпильрейн «О психологическом содержании одного случая шизофрении», опубликованной в одном из номеров психоаналитического журнала в 1911 году.

Любопытно, что в этом же письме Юнг сообщил Фрейду о своем интересе к астрологии и гороскопам. Он коснулся клинического случая, в рамках которого ему удалось установить определенные соотношения между расположением звезд и некоторыми биографическими данными пациентки, страдающей от материнского комплекса. Он также обнаружил, что знаки зодиака являются символами либидо, способствующими пониманию того, какое количество либидо может проявляться у пациента в тот или иной период его жизни.

Юнг называет эту пациентку Т. Скорее всего речь шла о Тони Вольф, которая была приведена на лечение к Юнгу ее матерью в 1910 году и умела читать астрологические карты.

Маловероятно, что в то время Юнг рассматривал свои предшествующие отношения с Сабиной Шпильрейн через призму знаков зодиака. Облик Тони Вульф уже начал вытеснять образ русской девушки. Но если бы он обратил внимание на некоторые детали биографии своего «пробного случая», то наверняка соотнес бы дату рождения Сабины (25 октября) с особенностями ее характера и ему стало бы более понятна та безумная любовь в переносе, которая возникла у нее во время лечения в Бургхольцли.

Считается, что человек, являющийся по гороскопу Скорпионом, как правило, наделен ярким эмоциональным импульсом и страстью. Скорпион является знаком сексуальности и страстной любви. Все это как раз и проявилось у Сабины в период ее лечения у Юнга.

Но в то время подогретый Тони Вульф интерес Юнга к астрологии вылился в подробное обсуждение символики либидо, что нашло частичное отражение в его опубликованной позднее работе «Трансформация и символы либидо».

В августе 1911 года Юнг проинформировал Фрейда о том, как идет подготовка к очередному Международному психоаналитическому конгрессу, который должен был состояться в Веймаре. В частности, он написал о том, что на этом конгрессе феминный элемент будет иметь существенную подпитку из Цюриха в лице пяти женщин, включая его жену, Шпильрейн и Вульф.

При этом в письме Фрейду содержался едва заметный, но, как оказалось, весьма показательный с точки зрения последующего развития событий в жизни Юнга штрих. Три из упомянутых им женщины, включая Шпильрейн, названы по фамилии, а одна – не только по фамилии, но и по имени. Той избранной была, конечно, Антония Вольф. После же фамилии Шпильрейн в скобках стоял восклицательный знак.

Судя по всему, уже в то время Юнг сделал окончательный выбор в пользу Тони Вольф, которая, как он написал Фрейду, «замечательная умница». Не случайно на групповой фотографии 40 участников Веймарского конгресса нет Шпильрейн, зато в переднем ряду вместе с семью строго одетыми, преимущественно в темные тона, женщинами можно увидеть молодую Тони Вольф, чье светлое одеяние выигрышно оттеняет ее расчесанные на пробор черные волнистые волосы.

В октябре 1911 года в очередном письме Юнгу Фрейд упомянул о внезапно появившейся в Венском психоаналитическом обществе фрейлейн Шпильрейн. При этом он, видимо, с удовольствием добавил, что она сказала, будто он не выглядит таким злым, каким она себе его представляла.

В ноябре месяце того же года Юнг и Фрейд обмениваются нескольким словами о Шпильрейн.

Фрейд сообщил Юнгу о первом выступлении Шпильрейн на заседании Венского психоаналитического общества, когда в ходе дискуссии о безвременности бессознательного «она была очень интеллигентной и методичной».

В свою очередь, Юнг написал Фрейду о том, что в психоаналитическом журнале, редактором которого он стал по инициативе мэтра психоанализа, помимо прочих материалов, будет опубликована статья Шпильрейн «О психологическом содержании одного случая шизофрении». На что Фрейд заметил, что статья Шпильрейн, несомненно, подходит для данного журнала.

И наконец, Фрейд сообщил, что фрейлейн Шпильрейн прочитала на заседании Венского психоаналитического общества главу из своей работы, после чего состоялось обсуждение. Лично у него есть некоторые возражения по поводу метода, использованного этой девочкой при обращении к мифологии, которые он и высказал в процессе дискуссии с нею. При этом он заметил Юнгу, что она довольно мила и он начинает понимать его. Его беспокоит лишь то, что фрейлейн Шпильрейн хочет подчинить психологический материал биологическим данным, и эта тенденция более сомнительна, чем обращение к философии, физиологии и анатомии.

В своем письме Фрейд использовал такую игру словами, что нетрудно было понять, что высказанные им критические соображения относятся не только к Шпильрейн, но и к Юнгу. Так, сообщая о том, что Шпильрейн читала главу из своей работы, он в скобках добавил: «я чуть не написал „Вашей“». И далее он написал о возражениях против метода, используемого Юнгом при рассмотрении мифологии.

Спустя две недели, 11 декабря 1911 года Юнг ответил, что он будет рад получить новую статью Шпильрейн для публикации ее в первом номере журнала за 1912 год. Эта статья требует значительной переработки. Но, как он подчеркнул, маленькая девочка всегда требовала от него очень многого. «Однако она этого стоит», и он рад, что Фрейд «не думает о ней плохо».

Кроме того, Юнг заверил мэтра психоанализа в том, что, насколько это возможно, он учтет его возражения по поводу метода обращения с мифологией и будет благодарен, если тот сделает более конкретные замечания, чтобы он мог учесть соответствующую критику при подготовке второй части работы «Метаморфозы и символы либидо».

Что касается увлечения Шпильрейн биологией, то в этом вопросе Юнг согласился с Фрейдом. Вместе с тем он подчеркнул, что она научилась этому не от него. Даже если у него самого есть схожие идеи, все-таки Шпильрейн пришла к биологии самостоятельно. Он по-прежнему предпочитает рассматривать психоанализ в его собственных границах, но неплохо, как заметил Юнг, время от времени вторгаться на другие территории знания, чтобы посмотреть на собственный предмет через иные очки. Правда, он не знает, насколько далеко Шпильрейн зашла в своем увлечении биологией в своей новой статье.

В ответном письме 17 декабря 1911 года Фрейд привел конкретный пример, связанный с его возражениями против используемого Шпильрейн и Юнгом метода обращения с мифологическим материалом. Этот пример был использован Фрейдом во время дискуссии по докладу Шпильрейн в Венском психоаналитическом обществе и касался ее ссылок на библейскую историю сотворения мира, включающую сюжет с яблоком, когда женщина соблазнила мужчину.

Шпильрейн сослалась в своем докладе на то, что известны два дерева (познания и жизни), которые, согласно Библии, растут на Земле. В более древних культурах есть, правда, только одно дерево жизни.

Ему отводится двойная роль: тяжело больному человеку его плоды дают жизненные силы, в то время как здоровому это дерево приносит смерть. Если кто-то захочет попробовать запрещенный плод (акт порождения), он будет предан смерти, из которой вновь возникает жизнь.

Павшие жертвой греха Адам и Ева должны быть, по мысли Шпильрейн, освобождены от смерти. Сын божий, Христос, претерпел за них смерть. Он взял грехи человечества на себя и пришел к новой жизни, как суждено умершим. Для Христа, как и для всех людей, дерево жизни стало источником смерти. Оно было использовано для изготовления креста Иисуса.

Дерево является символом сексуальности. Оно олицетворяет фаллос, способствующий порождению жизни. Христос умирает на дереве жизни как плод, но в виде семени попадает в мать-землю. Это оплодотворение ведет к возникновению новой жизни, к воскрешению мертвых. Так, благодаря смерти и воскрешению Христа была искуплена вина Адама.

Фрейд критически отнесся к подобному рассмотрению мифологического материала. Прежде всего он отметил, что на протяжении истории развития человечества миф о сотворении мира неоднократно изменялся и тенденциозно истолковывался. Шпильрейн сослалась на то, что в Книге Бытия женщина выступает в роли совратительницы мужчины, которому она предложила отведать яблоко. Но этот миф является, скорее всего, тенденциозным изложением какого-нибудь ученика священнослужителя, который совершенно нелепым образом (как во сне) соединил в одной истории два различных и независимых друг от друга источника.

Кроме того, хотя в Книге Бытия речь идет о двух священных деревьях, тем не менее, по всей вероятности, это тоже результат определенного искажения. Два священных дерева появились в результате того, что ученик священнослужителя нашел в каждом из источников по одному дереву.

В трактовке сотворения Евы есть, как отметил Фрейд, нечто странное. Один из психоаналитиков, Отто Ранк, обратил его внимание на то, что в мифе о сотворении мира все могло быть наоборот. И если это действительно так, то все встало бы на свое место. Ева была бы матерью, породившей Адама. Тогда мы имели бы дело с хорошо известным мотивом материнского инцеста и соответствующим наказанием за это.

В равной степени является странным мотив женщины, дающей мужчине отведать нечто плодотворящее (плод граната). Возможно, библейская история изачально была иной, о чем может свидетельствовать схожий сюжет: в древней свадебной церемонии мужчина дает женщине отведать плод.

Следовательно, для непосредственного сравнения с результатами психоанализа приемлемы не ныне признаваемые конфигурации мифологических мотивов, а те их скрытые, самобытные формы, к которым они могут быть сведены благодаря историческому сопоставлению. Исследовательская задача психоаналитика как раз и состоит в том, чтобы устранить деформации самобытных форм, происшедшие в процессе развития мифологии.

Приводя подобную аргументацию, Фрейд в письме к Юнгу, тем не менее, не мог не отметить следующее: «Маленькая девочка Шпильрейн имеет хорошую голову», и он «может подтвердить тот факт, что она совершенно обворожительна».

Юнг ничего не ответил на возражения Фрейда по поводу рассмотренного Шпильрейн мифа о сотворении мира, символике дерева и соблазнении Адама. Однако в различных частях своей работе «Метаморфозы и символы либидо» он неоднократно обращается к рассмотрению подобных сюжетов.

В этой работе дерево жизни трактуется Юнгом не только в фаллическом значении, но и в качестве материнского символа. Крест, на котором распяли Христа, является одновременно деревом жизни и деревом смерти.

Юнг приводит легенду, согласно которой Адам был погребен на Голгофе. На его могиле была посажена ветка райского дерева, которая впоследствии стала крестом. Христос своей смертью искупил вину Адама, дерзнувшего сорвать плод с райского дерева. После грехопадения некто заглянул в рай и там увидел засохшее дерево. В ветвях этого дерева покоился младенец.

В работе Юнга содержатся описания многочисленных мифов, связанных с теми сюжетами, которые были затронуты в докладе Шпильрейн на заседании Венского психоаналитического общества. Подчас создается впечатление, что отдельные соображения, приводимые обоими авторами, идентичны между собой. Но в письмах к Фрейду Юнг не выступил в защиту Шпильрейн. Скорее, напротив, он попытался как бы отмежеваться от ее мифологических интерпретаций.

Около трех месяцев спустя после письма Фрейда, содержащего разбор некоторых мифических интерпретаций, Юнг спросил мэтра психоанализа о том, читал ли тот новую рукопись Шпильрейн. Речь шла о ее работе «Деструкция как причина становления», по поводу которой Юнг высказал опасение, что он не сможет одолеть ее до конца, поскольку это всегда отнимает у него много времени.

В своем ответе Юнгу Фрейд написал, что знаком только с одним разделом рукописи Шпильрейн, материал которого был зачитан ею на заседании Венского психоаналитического общества. Сама Шпильрейн, на его взгляд, довольно умна, имеется смысл во всем том, о чем она говорит, хотя ее деструктивное желание ему не по вкусу. Ему представляется, что данное желание имеет личностную окраску, а сама она ненормально амбивалентна.

Десять дней спустя, 1 апреля 1912 года, Юнг сообщил Фрейду, что работает над статьей Шпильрейн и что он хотел бы завершить эту работу до отъезда в отпуск. Его оценка данной статьи сводилась к следующему.

По сравнению с многообещающим началом, продолжение и конец статьи Шпильрейн недостаточно удовлетворительны. Особенно раздел «Жизнь и смерть в мифологии», который нуждается в значительном сокращении, так как содержит много ошибок и, что еще хуже, односторонние интерпретации. Шпильрейн мало знакома с литературой, и это видно по ее статье. В качестве оправдания можно сказать лишь то, что она придала обсуждаемой теме мифологический оттенок, содержащий много загадок. Кроме того, в статье явно заметны ее собственные комплексы.

Тем самым Юнг как бы дал понять, что он разделяет высказанные Фрейдом соображения по поводу доклада Шпильрейн, особенно относящиеся к мифологическому материалу. И он действительно провел определенную работу по сокращению этого раздела статьи. Однако его собственная книга «Метаморфозы и символы либидо» оказалась перенасыщенной мифологическими сюжетами, причем повторяющими размышления Шпильрейн по целому ряду вопросов.

Правда, практически невозможно установить, кто у кого в большей степени позаимствовал те или иные размышления и примеры, относящиеся к различным мифам и легендам. Это касается не только воспроизведения мифов, в которых повествуется о дереве жизни и смерти, распятии Христа на кресте, но и легенды, воспроизведенной в форме вагнеровского Зигфрида, особенно отношений Зигфрида и Брюнгильды, грех которой состоял в поощрении кровосмесительного рождения Зигфрида.

Однако определенно можно сказать, что упоминание Юнгом сказания о русском Олеге, несомненно, было навеяно информацией, почерпнутой от Сабины Шпильрейн. Так, в одном из примечаний, содержащихся в книге «Метаморфозы и символы либидо», он написал о смерти «русского солнце-героя Олега», подошедшего к черепу убитого коня, откуда выползает змея и жалит его в ногу. Этот сюжет как раз и был воспроизведен в работе Шпильрейн «Деструкция как причина становления».

21 апреля того же года Фрейд написал Юнгу, что несколько дней назад Шпильрейн посетила его. Он ничего не сказал ей о критике, которой бывший учитель подверг ее статью. Шпильрейн пришла к нему, чтобы попрощаться и окончательно обсудить некоторые вопросы, связанные с ее дальнейшей профессиональной деятельностью.

На этом завершилось письменное общение Фрейда с Юнгом по поводу Сабины Шпильрейн, которая уехала работать в Германию, в 1912 году вышла замуж за Павла Шефтеля и в членском списке Венского психоаналитического общества от 1 января 1914 года числилась уже как Шпильрейн-Шефтель из Берлина.

Метаморфозы любви

Палящие лучи солнца обжигали лицо, проникая сквозь слой дорожной пыли и вызывая нестерпимый зуд в тех местах, где соленый пот задерживался в морщинах и ссадинах, постепенно все больше и больше разъедая их.

Время от времени Сабина стирала пот с лица носовым платком, который от пота и грязи превратился в кусок неприятно пахнущей ткани. Но ничего другого у нее под рукой не было, и поэтому, не обращая внимания ни на что, она машинально обтирала им то лицо, то шею.

Отрешенная от сиюминутной жизни и погруженная в свои мысли, отвлекающие ее от ноющей боли в ноге, Сабина по возможности смежала свои веки, чтобы нестерпимо жгучие лучи солнца не ослепляли ее.

В детстве Сабина любила погреться на солнце, когда ей предоставлялась такая возможность. Эта любовь к теплу и солнечному свету сохранилась у нее и в последующие годы. Но сейчас, на этой пыльной дороге, по которой немцы гнали ростовских евреев навстречу неизвестной судьбе, раскаленное солнце превращалось из источника жизни в источник смерти.

Солнце, солнечный культ, крест и свастика как образы солнечного колеса. Какое переплетение древних культов и современного ада!

Распятый на кресте Христос и свастика, символизирующая установление нового порядка в оккупированном Ростове-на-Дону.

Солнечный культ и культ богинь любви. Свастика в качестве солнечного колеса и символа либидо.

Эти параллели всколыхнули воспоминания Сабины о том периоде ее жизни и взаимоотношений с Юнгом, когда после благополучного разрешения инцидента с гнусной сплетней у них сложился творческий альянс, основанный на общем интересе к проблемам шизофрении и мифологическому материалу.

Как здорово было общаться с Юнгом, когда я работала вместе с ним над своей диссертацией!

Мы фонтанировали идеями и разбирали примеры, почерпнутые из клинической практики. Я готова была проводить вместе с Юнгом дни и ночи напролет. Но он был так занят своими делами, что наши не столь продолжительные встречи воспринимались мною как лучший подарок и праздник души.

9 февраля 1911 года я успешно защитила докторскую диссертацию, которая частично, в форме статьи «О психологическом содержании одного случая шизофрении», была опубликована в том же году в психоаналитическом журнале.

Юнг как научный руководитель моей диссертации искренне поздравил меня с нашим общим успехом. На правах лучшего друга он обнял меня и сердечно пожелал дальнейшей творческой реализации в исследовательской деятельности и в терапевтической работе.

Я была сама не своя от радости, что наконец-то стала специалистом и что моя первая статья появилась в таком солидном психоаналитическом журнале. Я испытывала не только радость по поводу завершения и защиты докторской диссертации, но и чувство гордости достигнутыми успехами.

Еще больше я была горда собой, когда в своей работе «Метаморфозы и символы либидо» Юнг сделал ссылки на мою статью. Это же надо, говорила я сама себе, президент Международной психоаналитической ассоциации не просто ссылается на статью своей бывшей студентки, но и цитирует выдержки из нее!

В главе «О понятии и генетической теории либидо» Юнг несколько раз сослался на мою статью «О психологическом содержании одного случая шизофрении». То ли из-за тщеславия, то ли из чувства гордости, но я специально произвела подсчет ссылок Юнга на различных авторов в данном разделе. Оказалось, что он шесть раз сослался на работы Фрейда, один раз на работу Блейлера, один раз на свою собственную работу, посвященную критике некоторых идей Блейлера, и шесть раз на мою статью.

Прямо скажу, довольно неплохой итог. Да что там лукавить! Итог просто превосходный! Прекрасная компания ученых и клиницистов, в которой я заняла почти что первое место по количеству ссылок на мои идеи.

Даже если бы Юнг сослался на мою статью только в примечании к соответствующему разделу своей книги, я бы была, конечно, безмерно польщена. Но он сделал большее. Он посвятил моим идеям и высказываниям целых две страницы в основном тексте, что было более чем неожиданно для меня и, разумеется, приятно.

В частности, Юнг отметил, что у меня имеются интересные примеры архаических определений, включая интуитивное понимание одной из моих пациенток мифологического значения алкоголя, опьяняющего напитка, как «истекающего семени», символики варки, а также земли и воды как символов матери. Он также сослался на возникающую у меня в процессе клинической деятельности иллюзию по поводу того, что больные являются просто жертвами царящего в народе суеверия.

Кроме того, Юнг привел мое высказывание относительно биологического значения символа, которое в моей статье звучало следующим образом:

«Мне кажется, что символ обязан своим происхождением стремлению комплекса к разрешению во всеобъемлющую целостность мышления. Комплекс лишается таким путем личного характера. Эта разрешительная и преобразовательная тенденция каждого комплекса являет собою побудительную причину поэтического и всякого другого художественного творчества».

Если, подчеркнул Юнг, формальное определение комплекса заменить понятием массы либидо, что в данном случае равнозначно эффективной величине комплекса, то «воззрение г-жи Шпильрейн» легко согласуется с его идеей о переведении актуального сексуального влечения к несексуальным представлениям и о расширении образа мира за счет ассимиляции новых предметов в качестве сексуальных символов.

В примечании к другому разделу – «Борьба за освобождение от матери» – Юнг воспроизвел связанное с рассечением земли высказывание моей пациентки, которое я привела в своей статье:

«Железо употребляют для сверления земли – посредством железа можно создавать людей. Землю рассекают, взрывают, человека делят. Человека разделяют на части и вновь составляют. Чтобы не было больше погребения заживо, Иисус Христос приказал своим ученикам просверлить землю».

Подчеркнув то обстоятельство, что мотив «рассечения» является типичным, Юнг описал и другую символику, опять же сославшись на одну из моих пациенток. Эта пациентка говорила о том, что она «прострелена Богом», после чего «свершилось воскресение духа». В то время как другая моя пациентка, на что опять сослался Юнг, говорила о «скованности души на кресте» и о «каменных изваяниях», которых нужно «освободить».

Наконец, в примечании к разделу «Символы матери и возрождения» Юнг сослался на случай моей пациентки, где у одной душевнобольной проявлялись многочисленные намеки на мотив раздробления или резания кусков, варки или сжигания разнообразных предметов. Пациентке представлялись разрубленные на куски дети в стеклянных гробах. Как подчеркнул Юнг, во всех этих символических проявлениях, наряду со значением сексуального общения, имеется и мотив беременности.

Словом, Юнг признал меня не только как друга, но и как коллегу-врача, а также исследователя, чья первая публикация имеет несомненную ценность для специалистов, стремящихся выявить важные связи между психическими заболеваниями и архаическими следами мифологии с ее сексуальной символикой.

Моя ранее сумасшедшая, окрашенная страстью любовь к Юнгу претерпела определенную метаморфозу.

Нет, я не разлюбила его.

На волне предшествующих событий и глубоких переживаний глубоко запрятанная сексуальность сублимировалась в творческую энергию, которая способствовала написанию докторской диссертации и подготовке новой работы «Деструкция как причина становления».

Мне нелегко было отказаться от мысли о мальчике, о моем долгожданном Зигфриде. Вместе с тем я не хотела нарушать мир и покой Юнга. Моя диссертация как раз и была рассчитана на то, чтобы как можно лучше обеспечить его благополучие.

Но все-таки я родила сына от Юнга. Он родился в тяжелых муках. Не в муках моего трепетного, распахнутого навстречу Юнгу тела, а в не менее тяжелых муках моего мятежного духа.

Да, я забеременела от Юнга. Забеременела от него не телесно, а духовно. Он влил в меня семя своих фонтанирующих идей, которые оплодотворили мой дух. Так, в сомнениях, терзаниях, переживаниях и муках у меня родился символический ребенок – моя статья «Деструкция как причина становления».

Когда я завершила работу над этой статьей, я послала ее Юнгу как дитя нашей с ним любви. Это дитя любви было не только моим маленьким сыном Зигфридом, но и его ребенком.

Юнг, который воспринимался мною как большой ребенок, наконец-то стал отцом. Не отцом девочек, рожденных от его брака с Эммой Раушенбах, а отцом маленького мальчика, моего Зигфрида, зачатого мною от Юнга и выношенного самостоятельно, вне брака с любимым мужчиной.

Рукопись, отданная мною Юнгу, значила для меня много больше, чем жизнь. За своего, точнее нашего с ним, маленького мальчика я готова была отдать свою жизнь.

Зигфрид дал мне такой творческий порыв и заряд энергии, что у меня будто выросли крылья. Окрыленная рождением маленького сына и преподнесшая этот дорогой для меня подарок его отцу, я с нетерпением ждала реакции Юнга.

А вдруг ему не понравится мой подарок?

Что если он не признает свое отцовство и отвернется от меня?

Одно дело – докторская диссертация, которую мы неоднократно обсуждали с Юнгом, поскольку он официально был моим научным руководителем. Совсем другое – рожденный мною ребенок от человека, который, посмотрев на маленькое чадо (для меня не только чадо, но и чудо), возможно, не увидит или не захочет увидеть в нем отцовские черты лица. Поэтому я с таким трепетом, волнением и страхом ждала реакции со стороны Юнга.

Помнится, я написала Юнгу, что если он решит напечатать мою (про себя я сказала не мою, а нашу) статью, я буду считать свой долг по отношению к нему выполненным. К этому я добавила, что после публикации буду действительно свободна.

Но, чтобы не ранить его, я не написала ему о том, что теперь во мне бушуют не столько страсти, сколько материнские чувства к двум моим самым дорогим существам: к большому ребенку Юнгу, существующему в реальности, и к маленькому сыну Зигфриду, обреченному на символическую жизнь.

Как долго я ждала реакции со стороны Юнга!

А он почему-то все медлил, как будто решал нелегкую для себя задачу – давать ли символическую жизнь рожденному мною ребенку, признавать или не признавать в нем своего сына.

И все-таки Юнг решился. Правда, его решение показалось мне довольно странным.

С одной стороны, он дал символическую жизнь моему (нашему) ребенку и опубликовал статью в психоаналитическом журнале. Но то, в каком виде он ее представил, поначалу меня просто шокировало. Юнг кастрировал моего (своего, нашего) мальчика. Он так урезал, сократил мою статью, что в первый момент я никак не могла понять, зачем он это сделал.

С другой стороны, в его собственной работе «Метаморфозы и символы либидо» я обнаружила столько выношенных в моем духовном чреве идей и сюжетов, в том числе изъятых из рукописи и не вошедших в опубликованный вариант статьи, что я не знала, как это все понимать. Получается, что Юнг как бы негласно признавал свое отцовство, а вот заявить об этом публично никак не мог.

Я так расстроилась, когда впервые увидела свою безжалостно кастрированную Юнгом публикацию, что какое-то время не находила себе места. Потом ко мне пришло успокоение, поскольку с выходом этой статьи я все-таки выполнила свой долг перед моим большим ребенком.

Мы оба стали настолько свободны, что могли без особого ущерба для здоровья отойти друг от друга на большее расстояние, чем это было до сих пор, и, подпитываемые творческими порывами, пойти каждый своей дорогой.

Размышляя над тем, что произошло с моим символическим ребенком и его кастрацией отцом, я неожиданно для себя обрела ранее не свойственное мне удовлетворение, одухотворение и покой.

Первоначально в момент встречи со своей безжалостно и грубо сокращенной Юнгом публикацией я восприняла его деяние как акт кастрации моего маленького, беспомощного сына большим, сильным отцом. Я даже подумала, что за этим кастрационным актом скрываются страхи взрослого мужчины перед любящей женщиной, к которой он воспылал ответными чувствами.

Не скрою, что на какое-то мгновение у меня возникла даже мысль о том, что Юнг осуществил таким образом акт мщения и убил сразу двух зайцев. Он отомстил мне за свои прошлые переживания, связанные с сексуальными желаниями и невозможностью их реализации в силу им же самим созданных преград и моего гордого характера. Кроме того, он нанес мне нарциссическую рану как матери, кастрировав ребенка, то есть обкромсав только что рожденную в муках статью.

А потом… потом все стало на свои места. По крайней мере, я уже не была так расстроена, поскольку осознала нечто такое, о чем я сразу как-то не подумала.

По сути дела, Юнг ведь не выступил в роли кастрирующего отца, наказывающего маленького мальчика не столько за его собственные проступки, сколько за излишнюю любовь матери к своему ребенку, в результате чего он сам стал недополучать любовь со стороны женщины. Сокращение текста статьи не было результатом ревности взрослого ребенка к появлению на свет младшего, которого следовало хоть как-то обезобразить, чтобы самому предстать перед глазами матери в прежнем сияющем ореоле.

Юнг не подверг ребенка кастрации. Он совершил священный обряд обрезания. Тот обряд, который традиционно принят в еврейских семьях. Тем самым он дал матери ребенка понять, что Зигфрид, рожденный от негласного союза арийца и еврейки, вобрал в себя не только арийскую кровь, но и священные традиции еврейства.

Это значит, убеждала я саму себя, что Юнг признал свое отцовство. Не только признал, но и совершил нечто такое, что делает ему честь и хвалу. Истинный ариец не только не побоялся смешения крови, но и, признав процедуру обрезания в качестве священного обряда, собственноручно вознес своего сына до статуса Спасителя.

Я всегда считала, что обрезание мужской плоти – не основа для возникновения у мальчика комплекса неполноценности. Скорее напротив, этот священный обряд укрепляет его силу духа. Поэтому не кастрацию, а именно обрезание моей статьи Юнгом следует воспринимать в качестве символа духовного возрождения. Того духовного возрождения, которое дало простор для реализации творческого прорыва из сферы воображаемой сексуальности в область символического проявления, на стыке которых человек обретает реальность своего собственного бытия.

Признание Юнгом отцовства состояло не только в совершенном им акте обрезания. Явные следы этого признания я обнаружила и при чтении его работы «Метаморфозы и символы либидо».

Что значит явные следы?

Разумеется, явные следы лишь для меня, а не для кого-то другого. Поскольку то, что было явным для меня, оказалось скрытым от глаз других людей, не только не знавших о моих отношениях с Юнгом, но и незнакомых или недостаточно знакомых как с его, так и моими собственными идеями.

Да, действительно, в работе Юнга «Метаморфозы и символы либидо» нет ссылок на мою статью, точнее на мою рукопись «Деструкция как причина становления».

Первая часть его работы была написана в 1911 году, до того, как он имел возможность ознакомиться с моей рукописью. А вот вторая часть разрабатывалась им, как я понимаю, частично с оглядкой на мои идеи.

Во всяком случае мне думается, что именно так и было на самом деле. Хотя если быть предельно честной, то я должна признаться в следующем.

Моя духовная беременность была, несомненно, отягощена идеями Юнга. Но и он находил у меня подпитку в том творческом порыве, которым я обладала в то прекрасное и плодотворное как для меня, так и для Юнга время.

Сейчас, по прошествии времени я даже не могу точно вспомнить, что именно он дал мне, а что получил от меня взамен. Все перемешалось таким невообразимым образом, что в моем собственном восприятии Юнг и я были тогда единым целым.

Пациентка и студентка неожиданно оказалась матерью для Юнга, этого взрослого ребенка, которого она со всей своей ранее нерастраченной любовью пыталась всячески оградить от различных забот и волнений. Врач и учитель превратился в одержимого любовью мужчину, чья болезнь сублимировалась в фонтан неиссякаемых идей.

Этот своеобразный сплав по-своему одновременно и здоровых, способных выходить из сферы фантазий в реальность, и больных, опаленных жаром любви людей породил взрывную смесь терапевтического и исследовательского вдохновения, нашедшего отражение на страницах наших работ. Именно наших работ, а не его книги «Метаморфозы и символы либидо» и моей статьи «Деструкция как причина становления».

Я говорю «наших» работ потому, что без опоры на идеи Юнга я не создала бы свою статью, во всяком случае в том виде, в котором она была опубликована, а без использования моих наработок его книга была бы менее интересна и продуктивна. А кто и где первый выдвинул ту или иную идею или дал определенное толкование мифологическому материалу – это отдельный вопрос, который в силу наших отношений вообще не следует поднимать.

Мне ясно лишь одно. В моей статье и в книге Юнга содержится такое количество сходного по содержанию материала, что оно свидетельствует о качественной стороне наших с ним отношений, нашедших воплощение в рождении символического ребенка, основные черты облика которого зримо проступают на многих страницах работы «Метаморфозы и символы либидо».

В самом деле. В книге Юнга в развернутом виде содержатся многие идеи и мифологические сюжеты, приведенные мною в своей статье. Я не говорю об упоминании Юнгом чисто русского сюжета с князем Олегом, его мертвым конем и змеей, принесшей смерть князю. Это само собой разумеется.

Я говорю о других идеях и мифологических сюжетах, которые в равной мере принадлежат нам обоим и вышли из-под пера каждого из нас в результате или наших взаимных обсуждений, или интуитивного схватывания сути вещей.

В своих работах мы оба апеллируем к философии Ницше, либидо которого в силу его одиночества было обращено на собственную личность. Мы ссылаемся на его философский труд «Так говорил Заратустра» и с психоаналитических позиций рассматриваем образ Заратустры.

Нас обоих пленяет музыка Вагнера, мы покорены «Песней о Нибелунгах» и в наших размышлениях фигурирует Зигфрид. Не тот маленький мальчик, не мой (наш) сын, а Зигфрид как герой немецкого эпоса.

В своей статье я воспроизвела сюжеты, связанные с тем, как Брунгильда (Земля) освобождается от сна побеждающим светом Зигфрида (Солнце), когда он своим мечом разбивает ее панцирь (ледяную корку) и таким образом оплодотворяет ее. Фактически, Зигфрид в Брунгильде оплодотворил свою мать. Правда, матерью Зигфрида является Зиглинида, но она – сестра Брунгильды, которая любит Зиглиниду, являющуюся для нее «желаемой» сексуальной личностью. Спасая Зигфрида, она спасает собственное желание, своего ребенка. Подобно Еве, Брунгильда нарушает приказ отца, и ее, словно Еву из рая, прогоняют из царства. Она впадает в глубокий сон, подобный смерти, от которого освобождается только благодаря весеннему солнцу – Зигфриду. И все же после гибели Зигфрида, слившись со своим конем, Брунгильда умирает в огне любви, посылая привет своему герою.

Здесь смерть выступает в виде торжественной песни любви. Брунгильда словно растворяется в Зигфриде. Таким образом, у Вагнера смерть является не чем иным, как разрушающим компонентом инстинкта становления.

А что пишет по этому поводу Юнг?

В свое работе о метаморфозах и символах либидо он воспроизводит сюжет о том, как Брунгильда благоприятствует кровосмесительному рождению Зигфрида. И хотя его генетической матерью является Зиглинда, тем не менее, Брунгильда выступает в роли «матери-духа». Особенность рождения Зигфрида супругой-сестрой указывает на то, что он – восходящее солнце. Зиглинда умирает при рождении Зигфрида. Брунгильда спит волшебным сном, в который ее погрузил Вотан. Зигфрид тоскует по умершей матери, и его странствия начинаются с ее поисков, но ведут к живой женщине. Зигфрид овладевает Брунгильдой.

Она объясняет герою образ матери, символ умирающей и стремящейся к воскрешению сексуальности, отраженной в его бессознательном желании. По мысли Юнга, легенда о Зигфриде свидетельствует, что даже в смерти солнце вновь поднимается, вечно обновляясь. Движение непобедимого солнца указало этой мистерии человеческой жизни на прекрасные, непреходящие символы. Оно «утолило жажду смертных, утешая их обещанием исполнения всех вечных желаний».

Насколько существенно отличаются моя и юнговская трактовки легенды о Зигфриде? Чего в них больше – сходств или расхождений?

Не берусь судить. Но мне представляется, что Юнг и я на одном и том же материале затронули важные вопросы, касающиеся извечных проблем, связанных с инцестом, отношениями между матерью и сыном, жизнью и смертью.

Я лишь в более краткой, но емкой форме обнажила диалектику разрушения и становления, смерти и сексуальности, гибели и возрождения, в то время как Юнг в своих более пространных и подчас размытых перенасыщенной информацией рассуждениях в конечном счете осмысливал ту же самую проблематику. Не случайно, размышляя о запрете на инцест и причинах либидозного страха, он вполне недвусмысленно намекнул на то, что, скорее всего, тут речь идет о первичном разъединении парных противоположностей, скрытых в глубине воли к жизни, – «стремлении к жизни и стремлении к смерти».

Главная мысль, отчетливо, как мне представляется, выраженная в моей статье, заключается в том, что становление происходит из разрушения.

Не об этом ли в конечном счете говорит и Юнг?

Достаточно внимательно вдуматься в его размышления о необходимости жертвоприношения, как становится понятно, что приношением в жертву кого-то или чего-то человек тем самым спасался от саморазрушения. Причем речь идет не о выборе человеком между саморазрушением или разрушением других, как подчас полагали некоторые психоаналитики, а о разрушении и саморазрушении ради нового рождения и становления.

Не так ли произошло и в наших отношениях с Юнгом?

Безумно любя друг друга (наверное, это относится все же больше ко мне, чем к Юнгу), мы разрушали самих себя. Я была больна и одержима им, и это, как зараза, передалось ему, в результате чего он заболел, разъедаемый неудержимой страстью ко мне. Наша первоначальная дружба подверглась неслыханному испытанию и чуть не рухнула под обломками его обид и подозрений. Однако я сумела превозмочь себя и невероятными усилиями воли попыталась навести порядок в своем и его психическом мире.

Я разрушила созданную в своем воображении мечту о любимом человеке, который сможет подарить мне сына, моего Зигфрида. Но если бы мое страстное желание претворилось в реальность, то не исключено, что я тем самым разрушила бы не только жизнь его жены, но и его собственную жизнь.

Не уверена, что в то время я могла осознавать возможность подобного исхода нашего обоюдного безумия. Но, как бы там ни было, мне удалось ценой разрушения собственных иллюзий сохранить неуловимо тонкую грань между воображаемым пространством, куда я сама себя загнала, и сексуальностью, уходящей корнями в глубины женской и мужской природы.

Помню, что однажды в своем дневнике я написала:

«Демоническая сила, сущностью которой является разрушение (зло), в то же время представляет собой творческую силу, поскольку из разрушения двух индивидов появляется новый индивид. Это и есть сексуальное влечение, по своей природе являющееся влечением к разрушению, влечением индивида к уничтожению себя».

Как удалось мне прорваться в реальность, сокрушив на своем пути сексуальные желания и целомудренные надежды?

Увы, даже сейчас, по прошествии времени вряд ли я смогу исчерпывающим образом ответить на этот вопрос. Помимо меня самой, несомненно, определенную роль в наших балансирующих на грани срыва отношениях сыграл и Юнг. Правда, я так и не поняла до конца, что помешало ему в последний момент поддаться соблазну полигамии, о которой он так восторженно говорил в связи с лечением Гросса.

Быть может, Юнг все же не смог переступить грань измены своей жене?

Или его сдерживало внутреннее чувство неизбежной вины перед собственными маленькими детьми?

Или, возможно, у него появилась новая женщина, позволившая ему освободиться от того наваждения, которое он на протяжении ряда лет испытывал по отношению ко мне?

Не знаю, в чем тут главная причина. Но так не хотелось бы верить, что он мог увлечься еще кем-то, помимо меня!

В конечном счете, важно то, что, казалось бы, разрушая мною самой созданный мир возможного счастья с любимым человеком, я поступилась своими страстными желаниями, принесла покой ему и, в творческих муках родив символического ребенка, сама обрела свободу.

Одержав победу над собой, я обрела свободу от испепеляющих меня вожделений. Творческий порыв позволил мне, сохранив любовь к Юнгу, трансформировать ее таким образом, что дух на какое-то время восторжествовал над телом. Разрушив свою мечту о сексуальном удовлетворении в объятиях Юнга, я обрела такую любовь к нему, которая послужила стимулом для моей терапевтической и исследовательской деятельности.

Другое дело, что моя женская и материнская сущность не могла все-таки полностью исчерпаться символическими формами, отклоняющими сексуальность в сторону профессиональной работы. Возможно, поэтому, когда я освободилась от болезненной привязанности к Юнгу, мои первые самостоятельные шаги на поприще психоанализа, принесшие мне в какой-то степени известность среди психоаналитиков, отражали потребность в реальной, а не в воображаемой и символической реализации женских и материнских функций.

Чем я руководствовалась в 1912–1913 годах, покрыто тайной и для меня самой. Во всяком случае, мне даже сейчас не хочется докапываться до сути происшедшего. Могу сама себе сказать лишь то, что обретенная свобода от Юнга вскоре превратилась в свободу для замужества и создания семьи с другим мужчиной – российским врачом Павлом Шефтелем.

Так я стала замужней женщиной, матерью моей первой дочери Ренаты и психоаналитиком, стремящимся облегчить страдания тех, кто не смог сам разрешить свои внутренние конфликты и поэтому убежал в болезнь.

Интеллектуальный треугольник

Так кто я такая на самом деле?

Победительница или жертва?

Победительница, спасшая себя и Юнга от того, к чему так страстно стремилась и от чего в конце концов убежала?

Жертва, не сгоревшая в пламени любви, но в то же время не сумевшая вступить в решительную борьбу за собственное счастье с любимым человеком?

Можно ли сказать, что разрушение ради становления требует жертвенного отказа человека от самого себя, что равнозначно смерти, или это такая жертвенность, которая способствует возрождению человека и обретению им нового облика, тем самым возвращая его к жизни?

В работе Юнга о метаморфозах и символах либидо имеются ссылки на мою статью «О психологическом содержании одного случая шизофрении», но нет упоминаний моего имени в связи с теми идеями, которые содержались в моей рукописи «Деструкция как причина становления» и с которыми автор работы познакомился в процессе написания ее второй части.

Сокращая мою рукопись о деструкции и становлении и не ссылаясь на содержащиеся в ней идеи, принес ли Юнг меня в жертву ради своих далеко идущих замыслов и планов?

Ведь в последующих его работах я что-то не обнаружила упоминаний моего имени.

Стала ли я жертвой его собственных вытесненных желаний, в результате чего, обретя свободу от меня как от любящей его матери, Юнг настолько погрузился в дебри мифологии, что это привело к его разрыву с Фрейдом?

Чего стоит только заключительная часть его работы, которой он дал название «Жертва»!

А как понимать завершающие его работу слова благодарности, адресованные всем, кто оказывал помощь в его изысканиях, особенно жене и друзьям, бескорыстной поддержке которых он обязан?

Надеюсь, благодарность Юнга относится и ко мне как его другу. Но в этом случае он или не провел никаких различий между женой и друзьями, или в столь обтекаемой форме пожертвовал конкретными именами своих друзей, включая меня и Фрейда.

После того как меня приняли в Венское психоаналитическое общество в конце 1911 года, посещая его заседания, я не могла не заметить то раздражение, которое испытывали некоторые его члены по отношению к Юнгу. Пользуясь своим авторитетом, Фрейд стремился не допустить резких выпадов по отношению к Юнгу, являвшемуся в то время президентом Международной психоаналитической ассоциации.

Но, как он сам написал мне в одном из писем, ему не всегда удавалось поддерживать достойный уровень поведения и взаимного уважения среди членов Венского психоаналитического общества.

Мне особенно польстили слова Фрейда о том, что я стала, по его собственному выражению, «нежной рукой разглаживать складки и морщинки», то есть сглаживать недоразумения, подчас возникавшие среди членов данного общества.

В какой-то степени я себя ощущала неким связующим звеном между Цюрихом и Веной, а если быть более точной, то своеобразным посредником между Юнгом и Фрейдом.

Я была благодарна им обоим.

Юнг дал мне возможность не только почувствовать себя любящей и любимой женщиной, но и стать врачом, приобщившимся к психоанализу.

Фрейд, хотя и не сразу, протянул мне руку помощи в тот критический период моей жизни, когда по недоразумению, вернее по вине самого Юнга, я оказалась в исключительно трудном положении.

Благодаря Юнгу я защитила докторскую диссертацию и, пережив на собственном опыте разрушающую силу сексуального влечения, пришла к пониманию того, что разрушение может стать источником становления новой жизни.

Благодаря Фрейду я познакомилась с психоаналитическим методом лечения и психоаналитическими идеями, которые стали для меня необходимой частью дальнейшего профессионального роста.

Юнг помог мне разобраться в самой себе, в тех переживаниях, без осмысления которых я вряд ли стала бы личностью, способной оказывать помощь другим людям.

Фрейд помог мне осознать себя женщиной, более тонко по сравнению с мужчинами чувствующей и оценивающей эмоциональный потенциал здоровых и больных людей.

К Юнгу я питала особое чувство любви, несмотря на то, что наряду с безмерной радостью он принес мне бесконечные страдания.

К Фрейду я испытывала почтение и уважение, несмотря на то, что поначалу он не принял меня, а после того, как разобрался в весьма деликатной ситуации и принес мне свои извинения, долгое время критически относился к моим идеям об инстинкте жизни и инстинкте смерти.

В своем духовном становлении я многим обязана Юнгу. В своей профессиональной деятельности, отталкиваясь от идей Юнга, я совершенствовалась под воздействием вдохновляющих меня концепций Фрейда.

Вместе с тем при всей благодарности Юнгу в глубине души я стала ощущать все большую потребность и необходимость в поддержке со стороны Фрейда. Не случайно я стала членом Венского, а не Швейцарского психоаналитического общества.

Поскольку в то время Фрейд и Юнг находились в тесной дружбе между собой, я не испытывала каких-либо глубоких переживаний по поводу возможного проявления ревности со стороны моего друга и учителя. Другое дело, что со временем по отдельным деталям и мелочам в их поведении и способе общения со мной я стала замечать нечто такое, что могло свидетельствовать о своеобразном соперничестве.

Разумеется, любой женщине приятно, когда двое мужчин пытаются прикладывать какие-то усилия для того, чтобы завоевать большее расположение с ее стороны. Подобные попытки пусть даже легкого соперничества необязательно выражаются в форме комплиментов женщине. Они могут проявляться в виде интеллектуального всплеска, подогретого возможностью привлечь внимание женщины своим оригинальным мышлением.

В нашем интеллектуальном (не любовном, а именно интеллектуальном) треугольнике я оказалась тем звеном, который мог или крепче соединить между собой двух гигантов мысли, или вызвать такое напряжение, в результате которого двое мужчин не только повернутся спиной друг к другу, но и не захотят иметь ничего общего между собой.

Я понимала, что в реальной жизни любовный треугольник чаще всего распадается таким образом, что отношения между двумя мужчинами принимают антагонистический характер и женщине приходится делать свой выбор в пользу одного из них. Но я не могла представить себе нечто подобное в рамках интеллектуального треугольника, не отягощенного бременем сексуальных влечений.

И тем не менее, в какой-то момент я интуитивно почувствовала нарастающее напряжение между Юн-гом и Фрейдом. Именно интуитивно, поскольку, как оказалось, я действительно многого не знала и только со временем поняла кое-что из того, свидетелем чего мне пришлось быть.

Пожалуй, первое мое прозрение относительно назревающего конфликта между Юнгом и Фрейдом возникло в процессе ознакомления с работой о метаморфозах и символах либидо.

Радость по поводу ссылок Юнга на мою первую статью и недоумение в связи с отсутствием какого-либо упоминания моего имени в отношении идей, изложенных в моей рукописи, отошли на второй план, как только я обнаружила нечто такое, что повергло меня в смущение и вызвало тревогу.

Дело в том, что, неоднократно ссылаясь в своей книге на Фрейда и подчеркивая значимость психоанализа, Юнг в то же время критически отнесся к фрейдовскому пониманию либидо. Причем его критика была столь резкой и эмоциональной, что у того, кто прочитал эту работу, могло создаться представление о Юнге и Фрейде как двух непримиримых оппонентах.

Особенно явственно это проявлялось во второй части работы Юнга, где он прямо заявил о «невозможности приложения теории либидо Фрейда к шизофрении».

Кроме того, не стесненный рамками корректности, он написал о том, что фрейдовское понятие принципа удовольствия является «волюнтаристической формулировкой философского понятия интроекции», а понятие принципа реальности – «волюнтаристически окрашенным» и соответствующим тому, что сам Юнг подразумевал под корректурой реальности.

И наконец, он противопоставил свое генетическое понятие либидо фрейдовскому понятию, являющемуся, на его взгляд, описательным. Речь шла, по сути дела, о таком генетическом понятии либидо, которое, по словам Юнга, «во все стороны выходит за пределы актуально-полового, за пределы сексуальности, рассмотренной под описательно-психологическим углом зрения».

Прочитав эти пассажи, я пришла буквально в ужас от того, что сделал Юнг. Точнее, меня покоробило не то, что он пытался показать возможность применения расширительного толкования либидо к психозам и шизофрении. Меня покоробило то, как и в какой форме он выступил против фрейдовского понимания либидо.

И сделал это, фактически публично, президент Международной психоаналитической ассоциации по отношению к мэтру психоанализа, который считал его своим преемником!

Но самым неприятным для меня было то, что в подтверждении необходимости генетического понимания либидо, основанного на учете архаического образа мыслей пациентов, Юнг сослался на мой клинический опыт, нашедший отражение в моей опубликованной статье «О психологическом содержании одного случая шизофрении».

Первоначальная радость от того, что Юнг не только сослался на мой клинический опыт, но и привел цитату из моей статьи, была омрачена манерой подачи им соответствующего материала. Не только Фрейд, но и любой психоаналитик мог подумать, что в понимании либидо я целиком и полностью разделяю взгляды Юнга.

Так незаметно и исподволь подставить меня перед Фрейдом!

Как после этого я могла смотреть в глаза мэтру психоанализа и не испытывать вполне понятной неловкости перед ним? Как мог мой любимый мужчина так поступить со мной, даже если он полагал, что своими ссылками на мой клинический опыт оказывает мне несомненную честь быть признанным специалистом? Чего было больше в соответствующих пассажах Юнга?

Здравой интеллектуальной конкуренции между двумя мужчинами, к которым я испытывала должное уважение?

Глубоко запрятанной ревности и обиды по отношению ко мне в сочетании с бессознательным желанием сделать меня своим сообщником в критике теории либидо Фрейда?

Осознанным, тонко рассчитанным ходом, приносящим меня в жертву на алтарь подспудно разворачивающейся борьбы между двумя гигантами мысли?

В то время я не могла до конца разобраться в клубке хитросплетений, сотканных из нитей личностных переживаний, дружеских отношений, творческого порыва и профессионального долга.

Я лишь внутренне почувствовала, что работа Юнга о метаморфозах и символах либидо привнесет в интеллектуальный треугольник такое напряжение, которое потребует от каждого из нас проявления завидного мужества, чтобы с честью и достоинством выйти из непростого положения.

Я не могла себе представить, как отреагирует Фрейд на работу Юнга и как сложатся дальнейшие отношения между ними.

Ведь Фрейд рассматривал причины возникновения неврозов через призму эдипова комплекса и основной акцент делал на взаимоотношениях между отцом и сыном, где страх кастрации приводил к возникновению различного рода инфантильных фобий. Юнг же уделил основное внимание материнской символике, образу матери, страстному томлению и великой тоске по матери, страху перед ужасной матерью (Эдип разгадывает загадку Сфинкса – дочери Ехидны, смешанного существа, представляющего до пояса достойную любви прекрасную деву, а ниже пояса – отвратительную змею, превращенную запретом кровосмешения в нагоняющего ужас зверя).

С точки зрения Фрейда, человеческая цивилизация с ее религией, нравственностью, общественным устройством и социальными институтами началась с великого исторического события – отцеубийства в первобытной орде, когда изгнанные братья объединились между собой и убили отца, единолично распоряжавшегося имеющимися в орде женщинами.

В понимании Юнга мир создается из матери посредством жертвоприношения, благодаря которому у нее отнимается сексуальность, в результате чего сливаются воедино убиенная матерь-смерть и жизнетворящая родительница-мать, а человек становится сам для себя собственным убийцей, жрецом и жертвенным ножом.

Вот что писал Юнг в отношении человека:

«В начале жизни человек болезненно отрывается от матери, от родного очага, чтобы в непрестанной борьбе достигнуть доступной ему высоты, не видя величайшего своего врага, скрывающегося в его же собственном сердце – смертоносное томление по той пропасти, которую он несет в себе самом, стремление потонуть в источнике, давшем ему жизнь, быть поглощенным матерью. Жизнь его есть постоянная борьба со смертью, труднейшее и преходящее освобождение от подстерегающей его ночи. Смерть же не есть враг внешний, а его собственное стремление к тиши и глубокому покою небытия, к сну без видений в лоне становящегося и преходящего… Если он хочет жить, то должен бороться и пожертвовать своей обращенной вспять тоской, чтобы достигнуть высочайшей доступной ему точки. Когда же он достиг полуденной высоты, ему снова предстоит жертва – жертва его любви к этой своей высоте, ибо остановиться он не может».

Нетрудно заметить, что в этих не лишенных блеска рассуждениях Юнга присутствуют те идеи о смерти и становлении, которые я высказала в своей рукописи о деструкции и становлении. Другое дело, что он добавил еще один штрих, связанный с жертвенностью, хотя в своей рукописи я ставила вопрос о жертвенности Христа.

Но я подумала совсем о другом – о возможной реакции мэтра психоанализа на эти мысли.

Разве мог Фрейд согласиться с подобным пониманием Юнгом либидо и цикла человеческой жизни?

К счастью, первая реакция мэтра на работу Юнга о метаморфозах и символах либидо была довольно спокойной. По крайней мере внешне, на поведенческом уровне он не предпринял ничего такого, что могло бы взорвать изнутри наш интеллектуальный треугольник.

Во всяком случае, в то время Фрейд не выступил, насколько я знаю, с публичной критикой взглядов Юнга. Он был весьма корректен и по отношению ко мне: не задавал неприятных для меня вопросов, не спрашивал о том, что я думаю по поводу работы моего научного руководителя и друга.

В свою очередь, я тоже не спрашивала Фрейда о его мнении по поводу книги Юнга, хотя, разумеется, мне хотелось услышать его соображения на этот счет. Мне представлялось, что два одаренных и неординарно мыслящих человека должны сами разобраться во всем, что касается как дискуссионных вопросов, так и личностных переживаний по этому поводу.

Помимо их разногласий, связанных с пониманием либидо, мне хотелось также узнать мнение Фрейда о жертвенности, которой был посвящен заключительный раздел работы Юнга.

Этот аспект имел для меня особое значение, так как наряду с чисто личностным переживанием он таил в себе скрытый подтекст. Он касался не только феномена жертвенности вообще, но и выявления того, почему, для чего и с какой целью Юнгу необходимо было поднимать вопрос о жертве.

Жертвоприношение

Я обратила внимание на то, что, рассуждая о жертвенности смерти и воскресении Христа, подобных самопожертвованию солнца, добровольно ломающего оплодотворяющий скипер, Юнг уже в который раз сослался на материал моей статьи о случае шизофрении, на слова одной из моих пациенток, которая говорила будто «Бог пронзает землю лучом».

Но наибольший интерес у меня вызвали рассуждения Юнга о символике жертвенности инстинктов в религии Митры, где важную роль играют поимка и укрощение быка. В рассматриваемом им контексте древний человек и бык были сотворены одновременно. Когда мир вступил в период Весов, в него вошел принцип зла, появившийся под властью богини любви. В дальнейшем в результате различных перипетий Митра приносит в жертву быка. Эта жертва змее означает добровольный отказ от жизни, чтобы вновь получить ее из рук смерти. После умерщвления быка наступает поразительное плодородие.

В понимании Юнга, жертвоприношение быка в культе Митры может означать также жертву, приносимую матери, вызывающей смертельный страх. Жертва есть оплодотворение матери, поскольку змея пьет кровь, то есть семя героя, совершившего кровосмешение.

На фоне других пространных размышлений Юнга о самых различных мифах сюжет о культе Митры и проносимом в жертву быке может показаться незначительным и не заслуживающим внимания. И действительно, поначалу я не придала ему никакого значения.

Однако при повторном чтении я обратила внимание на незначительные детали, на те, как говорил Фрейд, «мелочи жизни», которые, как правило, оказываются наиболее существенными с точки зрения психоанализа. Так, Юнг констатирует, что на памятниках культа Митры можно найти такие символические изображения, как кратер (символ матери) и лев (символ высшей силы и высшего хотения). Кроме того, при рассмотрении культа Митры он говорит о периоде Весов и Лире, астрологически являющейся домом Венеры.

Приносимый в жертву бык и лев как символ высшей силы, молодости, кульминации света.

О Боже! Что же получается?

Бык – упрямое, приземленное, упорно прокладывающее себе путь животное, то есть живое олицетворение Фрейда.

Лев – готовое взметнуться в прыжке могучее и молодое животное, то есть не менее живое олицетворение Юнга.

Оказалось, что мельком упомянутая Юнгом астрология в действительности имела исключительно важное значение в контексте его размышлений о жертвоприношении.

Какая поразительная точность!

Ведь Фрейд, родившийся 6 мая 1856 года, по гороскопу Телец (бык), а Юнг, родившийся 26 июля 1875 года, – Лев.

Если принять во внимание эти не сразу бросающиеся в глаза штрихи, то станут более понятными размышления Юнга о необходимости жертвоприношения с целью возрождения духа.

Можно сказать, что в заключительной части своей книги о метаморфозах и символах либидо в скрытой форме Юнг заявил о своей готовности к совершению жертвоприношения. Речь шла, по сути дела, не о физическом убиении Быка, а о символически выраженном акте решения порвать с Фрейдом, чтобы самостоятельно прокладывать себе путь в сфере знания и совершенствования.

Более того, Юнг как бы призывал Фрейда смириться с нелегко давшимся ему решением, которое мэтр психоанализа должен стоически принять как нечто должное, неизбежное, а главное, добровольное, исходящее от него самого. При этом он сослался на Ницше, который словами Заратустры провозглашал:

«Восхваляю вам свою смерть, свободную смерть, наступающую потому, что я этого желаю. Когда же мне пожелать ее?

Имеющий цель и наследника желает смерть и в ту минуту, когда она нужна для этой цели и для его наследника».

В приложении к Юнгу и Фрейду эта мысль Ницше означает следующее: Фрейд, имеющий цель (развитие психоанализа) и наследника (Юнга, которого он назвал «наследником и кронпринцем»), не должен обременять последнего, поскольку это необходимо как для дальнейшего развития теории и практики психотерапии, так и для наследника мэтра психоанализа.

Неужели Юнг в такой форме действительно дал Фрейду понять, что им пора расстаться, поскольку ему необходима свобода для дальнейшего духовного роста?

Почему он не сказал об этом Фрейду прямо, а прибегнул к высказываниям Ницше и культу Митры, убивающего быка?

Не хотел ли он тем самым переложить бремя своего решения на Фрейда, в иносказательной форме предлагая ему самому сделать первый шаг к разрыву отношений между ними?

Зачем?..

Минуточку. Что-то мне стало не по себе. Не может этого быть!

Надо вспомнить. Какая-то странная мысль все время крутится в голове, но никак не ее зафиксировать. Какие-то подозрительные ассоциации всплывают на поверхность сознания, но тут же исчезают, поскольку кажутся совершенно абсурдными.

Так, еще немного. Вот оно!

Не помню, но где-то я читала о том, что по одной версии убийство быка было осуществлено необычным образом. Скорпион разбил его яички.

Фрейд – Телец, Юнг – Лев. А кто же Скорпион?

Я родилась 25 октября. Значит, получается, что по гороскопу я – Скорпион. И если исходить из той версии, то именно я должна сыграть решающую роль в том символическом убиении быка, которое послужит причиной разрыва между Юнгом и Фрейдом.

Нет, не может быть, чтобы Юнг прибег к такому изощренному способу разрешения нашего интеллектуального треугольника. В его работе не упомянута версия убиения быка скорпионом.

Разве способен любящий человек, а Юнг признавался в своей любви ко мне, ради достижения собственных целей духовного роста устраивать такое жертвоприношение, снимая с себя ответственность за ритуальное убийство и перекладывая его на других, в том числе на любимую женщину?

А почему нет?

Я помню, что в то время, когда безумная страсть к Юнгу заставляла содрогаться все мое тело, я одновременно и любила, и ненавидела его. Я ненавидела его за то, что он никак не мог принять какое-либо твердое решение.

Быть может, Юнг испытывал то же самое по отношению ко мне. Недаром говорят, что от любви до ненависти один шаг.

Но к тому времени, когда он написал свою книгу о метаморфозах и символах либидо, между нами установились именно дружеские отношения. Моя любовь к Юнгу не прошла, но ее жар уже не опалял меня так сильно, как это было ранее. Да и он не вел себя так неистово, как после разрешения недоразумения, связанного с распространяемой сплетней о нем.

Со временем Юнг настолько успокоился, что мне это показалось даже странным. Возникла мысль: а не увлекся ли он кем-то еще?

До меня доходили слухи, что у него появилась молодая ассистентка, кажется Тони Вольф, которая помогала ему в подборке библиографии для его работы о метаморфозах и символах либидо. Но, пережив глубокие потрясения, связанные с ранее распространившимися слухами о Юнге, я изгоняла из своего сознания все домыслы, которые могли касаться любимого человека.

Словом, мне трудно допустить и тем более поверить, что в размышлениях Юнга о жертвоприношении содержатся сознательно продуманные, но скрытые от глаз рядового читателя пассажи, относящиеся ко мне как возможному исполнителю его потаенных замыслов.

Но при чем здесь сознание?

Мой собственный опыт в качестве психоаналитика является лучшей иллюстрацией того, что человек чаще всего действует бессознательно.

А сам психоаналитик?

Вроде бы он считается специалистом по бессознательному, а следовательно, должен разбираться не только во внутренних конфликтах своих пациентов, но и в собственных бессознательных влечениях, желаниях, механизмах защиты.

Увы! Чаще всего он сам оказывается в плену своего бессознательного.

Мои взаимоотношения с Юнгом – наглядный пример того, что бессознательное может вытворять с нами. Как говорится, сапожник без сапог. Даже Юнг был вынужден признать, что в том неприятном для нас обоих инциденте он оказался пойманным в сети иллюзии, то есть своего бессознательного.

Так, может быть, и при написании своей книги о метаморфозах и символах либидо Юнг руководствовался не только сознанием? Нельзя исключать того, что именно бессознательное водило его рукой в то время, когда он писал о жертвоприношении.

Не стоит сбрасывать со счетов и возможность того, что его бессознательная обида на что-то или на кого-то вылилась в поиск и воспроизведение того мифологического материала, который привел его к оправданию жертвоприношения.

Я сама себе задавала вопросы о том, прощу ли я когда-нибудь в жизни Юнгу то, что он сделал со мной, и простит ли он мне то, что сделала с ним я. А что если его неспособность простить меня как раз и обернулась бессознательным поиском в моем лице того исполнителя, который должен совершить жертвоприношение.

Черт возьми!

Неужели я дошла до всего этого при повторном чтении работы Юнга?

Неужели эти мысли пришли мне в голову уже тогда, когда я еще не рассталась со своей любовью?

Или они вспышкой молнии сверкнули в моем сознании только сейчас, когда, помогая не свалиться с ног и не рухнуть на дорогу, по которой нас гонят немцы, моя память извлекает из далекого прошлого тревожные для меня воспоминания?

Впрочем, теперь это не столь уж важно. Главное, что, пока хоть какая-то мысль пульсирует в моей голове, я остаюсь живой, способной на воспоминания. Еще французский философ Декарт говорил: «Я мыслю, следовательно, я существую».

Живу или существую?

Философский вопрос, над которым следовало бы задуматься. Но только не сейчас, когда прошлое вытеснило настоящее и не хочет отпускать от себя. Мне более чем достаточно своих воспоминаний.

Так о чем еще Юнг писал в своей книге о метаморфозах и символах либидо по поводу жертвоприношения?

Не помню точно, но одна из его мыслей звучала примерно так.

Жертвоприношение быка – это также и умерщвление бога. Убивающий быка Митра действует одновременно добровольно и как бы вынужденно. Он приносит жертву, но и сам является жертвой. Бог жертвует лишь животной своей природой, то есть своей сексуальностью. Точнее, он жертвует той частью сексуальности, которая скреплена с матерью.

Это «материнское либидо» скрывается под разнообразными символами. Идеальным символическим примером подобного рода можно считать ежегодное жертвоприношение девушек дракону. Жертвы символизируют собой сексуальность и являются символическим отказом от жизни, совершенным для того, чтобы вновь обрести ее.

Если перенести эти рассуждения Юнга в контекст наших с ним отношений, имевших место в то время, то получается следующая картина.

В силу сложившихся обстоятельств Юнг должен совершить жертвоприношение. Хотя он и идет на это добровольно, тем не менее, данное жертвоприношение (убиение быка, отход от Фрейда) является вынужденным актом. Принося эту жертву, Юнг сам становится жертвой. Поэтому еще неизвестно, кто является жертвой в большей степени – мэтр психоанализа или он сам.

Кроме того, во имя будущего Юнг вынужден пожертвовать своей сексуальностью, точнее ее частью, связанной с материнским образом. Если учесть, что в наших отношениях с ним я выступала в качестве матери, успокаивающей своего большого ребенка, то речь может идти именно обо мне, а не о имеющемся у него образе родной матери.

Итак, помимо Фрейда, Юнг жертвует и мной – девушкой, отдаваемой на растерзание дракону (мэтру психоанализа?). Принося меня в жертву, он тем самым совершает символический отказ от прежней жизни (опаленности жаром любви ко мне), чтобы обрести новую жизнь.

Но о какой новой жизни мечтает Юнг?

О духовном совершенствовании и выдвижении учения, основателем которого был бы он сам, а не Фрейд?

О спокойной, не раздираемой безумными страстями и сексуальными порывами ко мне семейной жизни с женой и детьми?

О решительном преодолении сдерживающих полигамные желания препятствий с тем, чтобы открыть для себя новые пути к счастью, способствующие совмещению удовлетворения подавленной сексуальности с притягательной сферой мистерий духа?

Или жертвоприношение ему необходимо для того, чтобы все эти возможные перспективы могли образовать некое единое целое, придающее его жизни совершенно иной смысл, чем был присущ ей ранее?

Наедине с собой

Не знаю, что и сказать. Чужая душа – потемки. Какой-то абсурд!

Только что произнесла внутри себя слова «чужая душа» по отношению к любимому человеку. Какой же он мне чужой?

Юнг по-прежнему для меня родной, дорогой, любимый.

Мне казалось, я прекрасно понимаю его. Не только понимаю, но и чувствую в нем что-то настолько мне близкое, о чем невозможно внятно сказать. Подчас я могла предсказать даже его мысли, хотя была не в состоянии объяснить себе, каким образом это происходит.

Юнг тоже считал, что в наших мыслях есть замечательные параллели. За это он и любил меня. По крайней мере, именно об этом он говорил мне даже тогда, когда произносил ранящие меня слова о том, что, несмотря на свою любовь, никогда не женится на мне.

И вдруг чужой. Приносящий меня в жертву, лишающий жизни ради возрождения своей.

Как будто два противоположных голоса внутри меня опять изматывают мою душу:

– Любимый! – с придыханием и трепетом шепчет один из них.

– Чужой! – громогласно и с надрывом перебивает другой.

– Он хотел принести в жертву только Фрейда, но не меня.

– И тебя тоже.

– Как можно жертвовать любимым человеком?

– Запросто. Не ты первая, не ты последняя.

– Но почему?

– Тебе лучше знать. Только ты сама не хочешь в этом признаться.

– Признаться в чем?

– В том, что ты сперва взвалила на себя груз любящей матери, защищающей своего любимого, пусть даже взрослого ребенка от различного рода забот, в том числе и от его личной ответственности принимать самостоятельные решения. А затем, желая ему спокойствия и добра, сама же сделала все для того, чтобы остудить в себе жар любви.

– Но у меня не было другого выхода.

– Не было или ты сама испугалась своей любви и решила принести свое счастье в жертву его благополучия?

– По-твоему, я пожертвовала собой ради будущего Юнга?

– А ты сама-то как думаешь?

– Не знаю. Вроде это он принес меня в жертву.

– Ты пожертвовала собой или он принес тебя в жертву. Нет никакой разницы.

– Как это?

– Очень просто. Своим самопожертвованием ты подтолкнула Юнга к окончательному решению о необходимости жертвоприношения.

– Еще скажи, что именно я подтолкнула его к тому, чтобы жертвой стал Фрейд.

– В какой-то степени так оно и есть.

– В какой еще такой степени?

– А ты, что, сама не понимаешь или только прикидываешься?

– Ты о чем?

– Все о том же. Разве не ты написала Фрейду письмо с просьбой принять тебя?

– Да, я написала ему письмо.

– Зачем?

– Я хотела рассказать ему о том крайне щекотливом положении, в котором оказалась по недоразумению, и попросить мэтра психоанализа посодействовать в разрешении этого недоразумения, так как знала, что он любит Юнга и желает ему, как и я, добра.

– Стоп. Откуда ты взяла, что Фрейд любит Юнга?

– Он сам мне об этом говорил.

– Кто? Фрейд?

– Нет, разумеется, не Фрейд. Я ведь не была с ним лично знакома. Об этом мне сказал Юнг.

– Мало ли что он мог говорить. Он говорил, например, что любит тебя.

– Так оно и было на самом деле.

– Ладно, не уводи меня в сторону.

– Не пониманию.

– А чего тут непонятного. Все предельно ясно.

– Поясни.

– Фрейд помог разрешить ту неприятную для тебя ситуацию, в которую ты попала?

– В определенной степени помог.

– Вероятно, Юнгу пришлось оправдываться не только перед тобой, но и перед Фрейдом.

– Видимо, так.

– И чего же ты после этого хочешь? Чтобы амбициозный мужчина простил тебя и Фрейда за минуты испытанного им позора?

– Я как-то не думала об этом.

– Вот и раскинь мозгами. Не каждый способен забыть то, как и каким образом ему пришлось каяться в свершенных грехах.

– Да, это не просто.

– У признавшегося в своих ошибках человека часто возникает вполне понятное желание вычеркнуть из своей памяти подобный позорный эпизод. А как это можно сделать, если те люди, перед которыми было сделано покаянное признание, своим видом напоминают ему о былом позоре.

– Но ведь при последующем общении с Юнгом я никогда не возвращалась к тому эпизоду, не напоминала ему о нем. Уверена, что и Фрейд не затрагивал эту тему.

– Это не имеет никакого значения. Не осознавая того, раскаявшийся человек постоянно может чувствовать вину, и общение с теми, кто знает о его ошибках, вызывает бессознательное желание избавиться от этих людей.

– А как же религиозная исповедь, где многим людям приходится каяться перед священнослужащими?

– Не путай Божий дар с яичницей. Религиозные люди ходят в церковь, чтобы покаяться в совершенных ими грехах перед теми, кто как бы принимает эти грехи на себя. Они идут за отпущением грехов и поэтому, даже испытывая стыд и вину, не стремятся избавиться от священнослужителя. Напротив, они готовы придти к нему и в следующий раз, когда снова согрешат. Так и протекает жизнь многих людей, которые грешат и каются, снова грешат и снова каются.

А вот признавать свои ошибки перед близкими тебе людьми, с которыми приходится иметь дело постоянно – это совсем другое дело. Они предстают перед тобой как живой укор. Начинаешь комплексовать. Поэтому хочется как можно быстрее избавиться от них, особенно от любимых и уважаемых тобою людей.

– Но, как психоаналитик, Юнг наверняка не страдал от подобного комплекса.

– Блажен, кто верует: легко тому живется.

– А, что, разве не так?

– У каждого есть свои комплексы. И у Фрейда, и у тебя, дорогая, и у Юнга. Твой любимый не был святым.

– Но проблема не в том, что у кого-то есть комплексы. Они действительно имеются у всех. Проблема в том, как каждый человек справляется с ними.

– Значит, Юнг не смог справиться с тем, что «сжирало» его изнутри. Точнее, он нашел способ, благодаря которому постарался освободиться от бессознательного чувства вины.

– Ты полагаешь, что для этого ему понадобилось прибегнуть к жертвоприношению?

– Наконец-то до тебя дошло. Вспомни, как ведут себя некоторые твои пациенты. Вместо того чтобы разобраться в себе, они проецируют вовне свои страхи, обиды, вину и таким образом начинают бороться не со своими бессознательными желаниями, а с внешним окружением.

– Ты хочешь сказать, что бессознательное чувство вины оказалось смещенным у Юнга на Фрейда и на меня, в результате чего мы стали для него теми, кого надо было принести в жертву?

– Именно так, хотя, судя по всему, тут были задействованы и другие мотивы.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты ошибалась в отношении меня и Юнга!

– Мне-то что. Я всего лишь высказала свои соображения. Хочешь – слушай, хочешь – заткни себе уши.

– Так не хочется быть жертвой своего собственного бессознательного и тем более бессознательного другого человека!

– Это ты точно сказала насчет жертвы собственного бессознательного и бессознательного Юнга. Только заметь себе, что в размышлениях Юнга о жертвоприношении явственно просматривается одна мысль: нет побежденных и победителей, так или иначе все становятся жертвами, своей символической смертью пролагающими путь к новой жизни.

– Разрушение как становление?

– Точно. Ты же сама писала об этом, подсказав тем самым Юнгу мысль о необходимости жертвенности во имя жизни.

Разрыв

Должно быть, при прочтении работы Юнга о метаморфозах и символах либидо Сабина испытывала противоречивые чувства: она не могла не радоваться по поводу того, что такой признанный авторитет, как Юнг, к тому же ее обожаемый и любимый учитель, несколько раз сослался на ее статью, отражающую результаты клинического опыта; вместе с тем в этой работе имелись подводные камни, о которые могла разбиться дружба двух, несомненно, талантливых, но по-своему честолюбивых людей.

И действительно, прошло всего несколько месяцев после опубликования работы Юнга, как его отношения с Фрейдом достигли пика разногласий и взаимных обид, после которого продолжение личных контактов оказалось невозможным.

Еще до того, как Фрейд получил возможность прочитать работу Юнга о метаморфозах и символах либидо, он высказывал ему опасения по поводу того, что его идейный наследник начинает слишком глубоко увязать в трясине мифологической литературы. В свою очередь, Юнг успокаивал мэтра психоанализа и писал ему о том, чтобы тот не тревожился по поводу того, что он надолго исчезнет «в клубах религиозно-либидозного тумана».

Погружаясь, как он выражался сам, в царство матерей, Юнг собирался вновь подняться на земную поверхность и просил Фрейда побыть еще немного снисходительным к нему, поскольку он сможет добыть много интересного для развития психоанализа.

Мэтр был по-своему терпелив. Вместе с тем он поделился не столько своими возражениями, сколько, как он сам писал, просто сомнениями в связи с юнговским пониманием инцеста, материнского права, либидо и других проблем, представляющих интерес для психоаналитиков. В частности, он считал, что материнское право нельзя путать с господством женщин и что материнское право особенно хорошо уживается с полигамным унижением женщин.

При прояснении всех этих вопросов между ними выявились серьезные разногласия. Особенно это касалось проблематики инцеста и трактовки либидо.

Юнг исходил из того, что психологически инцест не имеет того значения, которое ему обычно приписывают. Инцест запретен не потому, что желанен, а потому, что переполняющий первобытного человека страх воскрешает впечатления детства. Табу на инцест имеет значительно больший смысл, чем предотвращение кровосмесительных связей, хотя может показаться, что дело обстоит именно так.

В представлении Фрейда Юнг по непонятным для него пока причинам отказался от своего прежнего понимания инцеста. Он теперь утверждает, что запрет инцеста проистекает из страха, в то время как до сих пор в психоанализе считалось, что страх идет от запрета инцеста. В этом отношении позиция Юнга схожа с утверждениями Альфреда Адлера о том, что невротик не испытывает влечения к матери, а стремится создать себе мотив, отпугивающий его от либидо, и потому воображает, будто его либидо настолько сильно, что не щадит собственной матери. Такой подход представлялся Фрейду «несколько сумасбродным», основывающимся на непонимании сути бессознательного.

Юнг, по его собственным словам, «не поморщившись проглотил горькую пилюлю», связанную со сравнением с Адлером, который после критики фрейдовской теории сексуальности в 1911 году сложил с себя полномочия президента Венского психоаналитического общества и покинул Фрейда. Вместе с тем он заявил, что доводы объективного характера находятся на его стороне и он вынужден придерживаться своей точки зрения на инцест, так как приводимые им обоснования представляются ему неопровержимыми.

В середине лета 1912 года, после ознакомления со второй частью работы Юнга о метаморфозах и символах либидо, Фрейд не решился сделать основательный разбор юнговских представлений о либидо. Он лишь заметил, что пока ему не до конца ясен характер новшества Юнга и неясны приведшие к нему мотивы. Как только он будет обладать полной информацией, то сумеет объективно во всем разобраться. При этом он заметил, что даже если пока им не удалось понять друг друга, то из этого вовсе не следует, что «научные разногласия должны нанести ущерб личным отношениям».

К научным разногласиям добавилось еще одно обстоятельство, связанное с тем, что в результате не до конца понятных причин Фрейд и Юнг не встретились в то время, когда мэтр психоанализа приезжал буквально на пару дней в Констанцу, чтобы навестить швейцарского психоаналитика Людвига Бинсвангера.

Фрейд поставил Юнга в известность о своей поездке в Констанцу, но тот позднее говорил, что не получил это известие. Не имея возможности заехать в Цюрих, мэтр психоанализа рассчитывал на то, что Юнг сам подъедет к Бинсвангеру. Но этого не случилось.

Юнг обиделся на Фрейда, посчитав, что нежелание последнего посетить его в Цюрихе объяснялось несогласием с его теорией либидо. Именно так и он воспринял то, что назвал «кройцлингенским жестом» Фрейда. И хотя в очередном письме мэтр психоанализа попытался прояснить, почему произошло подобное недоразумение, Юнг не мог спокойно перенести того, что ему не оказали должного внимания.

Во всяком случае, даже по прошествии шести месяцев после возвращения из США, где он прочитал несколько лекций, в которых дал обзор развития психоаналитической теории, Юнг писал:

«Ваш кройцлингенский жест меня надолго обидел. Я предпочитаю прямое выяснение отношений. Что касается меня, то речь идет не о моих капризах, а об утверждении того, что я предпочитаю истину. В этом вопросе личное уважение к вам не сможет остановить меня».

Правда, при этом Юнг заверял Фрейда, что вовсе не стремится к разрыву личных отношений с ним. Но тут же добавил, что ждет по отношению к себе объективной оценки, а не затаенной обиды.

После этого письма Юнга, которое было адресовано Фрейду 11 ноября 1912 года, их обращение друг к другу заметно изменилось.

В начале их знакомства в своих письмах Фрейд обращался к Юнгу не иначе как «уважаемый коллега», «высокочтимый коллега», «дорогой коллега». По мере установления дружеских отношений с Юнгом и признания его «приемным сыном», своим наследником, письма Фрейда неизменно начинались словами «дорогой друг», а иногда – «дорогой друг и преемник». С ноября 1912 года письма Фрейда к Юнгу начинались официально: «дорогой господин доктор», «дорогой д-р Юнг», «уважаемый господин президент».

Отдавая дань уважения Фрейду, в начале переписки с ним Юнг обращался к мэтру психоанализа официально – «глубокоуважаемый господин профессор», позднее «дорогой господин профессор».

В написанном по возвращении из США Юнгом письме, помимо выраженной обиды, сообщалось, что в своих лекциях перед американской аудиторией он излагал свои собственные взгляды, кое в чем отличающиеся от прежних воззрений, особенно в понимании либидо. При этом Юнг подчеркнул, что его восприятие психоанализа завоевало много приверженцев, которые до сих пор были беспомощны в вопросах сексуальности и неврозов.

В ответном письме Юнгу Фрейд заметил, что своими новациями тот уменьшает оказываемое психоанализу противодействие, но не стоит ставить это себе в заслугу, поскольку чем больше тот отдаляется от психоаналитических открытий, тем громче будут аплодисменты тех, кто сопротивляется им.

Одновременно Фрейд подтвердил, что он испытывает точно такую же потребность в продолжении дружбы, как и Юнг. Однако упорство последнего относительно «кройцлингенского жеста» для него непонятно и обидно.

Кроме того, он написал, что с нетерпением ждет оттиска прочитанных в США лекций Юнга, так как из его большой работы о либидо, которая «очень понравилась в частностях, но не понравилась в целом», он при всем своем желании не смог получить представления о характере его новшеств.

Юнга не слишком задело, когда Фрейд сравнил его взгляды с идеями Адлера. Но смог ли он точно так же проглотить еще более горькую пилюлю, когда мэтр психоанализа прямо написал о том, что ему в целом не понравилась работа Юнга о либидо, на которую последний возлагал столько надежд?

Юнг, конечно, испытывал глубокие переживания по этому поводу. Казалось бы, настал подходящий момент для осуществления жертвоприношения. Но Юнг колебался. Стремясь к обретению свободы от Фрейда, при личной встрече с ним он все еще попадал под его обаяние. Об этом свидетельствует их встреча в Мюнхене.

24 ноября в Мюнхене состоялась конференция, на которой обсуждался план создания нового Международного психоаналитического журнала. Это было связано с тем, что после разногласий с редактором существовавшего в то время психоаналитического печатного органа Вильгельмом Штекелем Юнг сложил с себя обязанности ответственного редактора, в результате чего появилась необходимость в создании нового журнала. На конференции обсуждался также вопрос о проведении в сентябре следующего года в Мюнхене Международного психоаналитического конгресса «Функция сновидения».

Во время этой конференции, на которой присутствовало несколько ведущих психоаналитиков, Фрейд и Юнг имели возможность не только обсудить организационные вопросы, но и откровенно поговорить друг с другом, чтобы снять напряжение, возникшее между ними в последнее время. Юнг снова был очарован мэтром психоанализа и готов был пересмотреть свои новые взгляды, изложенные в работе о метаморфозах и символах либидо.

После мюнхенской встречи Юнг послал Фрейду письмо, в котором писал, что наконец-то он понял мэтра психоанализа:

«Мне стало ясно, насколько я отличаюсь от вас. Этого достаточно, чтобы коренным образом изменить мою позицию в целом. Теперь вы можете быть уверены в том, что я не прерву наши личные отношения. Забудьте, пожалуйста, мои заблуждения, которые я не могу ни объяснять, ни оправдывать. Надеюсь, отныне я буду руководствоваться в своих действиях вновь обретенным пониманием. Я очень сожалею, что не пришел к этому пониманию значительно раньше. Это могло бы избавить вас от многих разочарований».

В этом же письме Юнг выразил свое человеческое беспокойство по поводу того, как Фрейд добрался до Вены и не слишком ли его утомила ночная поездка. Он просил мэтра психоанализа черкнуть хотя бы пару слов на почтовой открытке, чтобы сообщить о своем самочувствии, а также просил зарезервировать для него место среди сотрудников нового журнала.

В ответном послании Фрейд поблагодарил Юнга за его дружеское письмо, выразил надежду на дальнейшее сотрудничество и подчеркнул, что для него их дружба останется всегда «эхом их прошлой близости». Затронув различного рода вопросы, в том числе и по содержанию материалов для нового психоаналитического журнала, Фрейд сообщил о предстоящей свадьбе его дочери Софии и передал наилучшие пожелания жене Юнга, что обычно делал раньше, но чего не было в последних его письмах.

Казалось, дружба и сотрудничество между Фрейдом и Юнгом обрели прежние очертания. Однако прошло четыре дня, и все резко изменилось. Находясь вдали от мэтра психоанализа, Юнг вновь оказался во власти раздиравших его противоречий, связанных с переосмыслением своего места в лоне психоанализа и страстным желанием освободиться от чар Фрейда, который признался ему в том, что ему не удалось избавиться от «частички невроза».

3 декабря 1912 года он написал Фрейду письмо, которое, по его собственному выражению, является «дерзкой попыткой приучить того к его стилю изложения».

Уже в начале этого действительно дерзкого по стилю письма Юнг заметил, что к «частичке невроза» Фрейда нужно отнестись с полной серьезностью, так как она ведет, по его мнению, к «изображению добровольной смерти». Фрейд страдал от этой «частички», хотя и не замечал этого. И если бы не было подобной пелены, то Фрейд по-иному отнесся бы к его работе о либидо, которую он не слегка, а очень сильно недооценил, что лишило его возможности понять ее.

Попутно Юнг сослался на книгу Фрейда «Толкование сновидений», где тот признался в собственном неврозе, поскольку приведенное им в начале работы сновидение об инъекции Ирмы есть не что иное, как отождествление с нуждающемся в лечении невротике, что, на его взгляд, довольно примечательно.

Не стоит обижаться на стиль его письма, поскольку, как подчеркнул Юнг, так пишут только другу. И не стоит воспринимать его слова через призму венского критерия эгоистической жажды власти или каких-либо инсинуаций из сферы отцовского комплекса. Приходится констатировать, что многие психоаналитики злоупотребляют психоанализом, стремясь с помощью психических комплексов принизить своих коллег и их достижения. В частности, распространяется вздор, будто его теория либидо является продуктом анального эротизма. «Когда я думаю о том, кто состряпал эту „теорию“, мне становится страшно за будущее психоанализа».

Я хочу от психоаналитиков, заявил Юнг, не ли-бидозного признания или восхищения, а элементарного понимания моих идей.

Данное письмо Юнга было не просто дерзким, но и, несомненно, обидным для Фрейда.

И дело не столько в том, что тот упрекнул его в невротизме, усмотрел в сновидении об инъекции Ирме «отождествление с нуждающемся в лечении невротиком» или допустил неточность (работа «Толкование сновидений» открывалась большим историческим разделом о взглядах различных авторов на сновидения, а не изложением сновидения об инъекции Ирме).

Значительно обиднее было то, что представления Фрейда об анальном характере было названо «стряпней». Причем в своем пассаже о «стряпне» Юнг особое ударение сделал на слове «кто», специально выделив его, тем самым давая понять, что именно на Фрейде с его «теорией» анального эротизма лежит ответственность не только за распространение чудовищного вздора о нем, но и за будущее психоанализа.

Подобные упреки едва ли могут быть приемлемы для того, кого называют другом. А главное, от кого их услышал Фрейд? От Юнга, который, описывая свой «пробный» клинический случай лечения методом психоанализа, сам сообщил Фрейду об анальном эротизме пациентки и которому еще в начале переписки по его же собственной просьбе мэтр психоанализа послал свои размышления об этом случае.

Надо сказать, что упреки психоаналитиков в адрес друг друга по поводу их собственных неврозов были в то время нередки. Фрейд и Юнг неоднократно писали об Адлере и Штекеле нечто подобное, причем не стесняясь в выражениях. Сабина Шпильрейн отмечала в своем дневнике с определенной долей юмора, что она, истеричка, полюбила Юнга, психопата. Но об этом предпочитали, как правило, не говорить в присутствии того, кого называли невротиком, истериком, психопатом. Юнг же открыто написал Фрейду о его невротизации.

Какую реакцию можно было ожидать от Фрейда в ответ на столь дерзкое и обидное письмо Юнга?

Реакция Фрейда была на удивление спокойной, хотя и не без некоторой доли сарказма. Через два дня он написал Юнгу письмо, большая часть которого была посвящена деловым отношениям, связанным с затронутым Юнгом вопросом о журнале «Имаго».

Что касается выпадов в его адрес, то Фрейд просил Юнга не тревожиться по поводу того, что он может обидеться на его «новый стиль». В отношении аналитиков между собой, как и в самом анализе, допустима, на его взгляд, любая форма откровенности.

Отмеченные Юнгом злоупотребления психоанализом уже давно наводили его самого на размышления. Правда, заметил Фрейд, он не знает, насколько свободен от них его коллега. В качестве рекомендации он может только указать на «домашнее средство» от подобной болезни: «…пусть каждый из нас уделяет больше внимание своим собственным неврозам, а не неврозам ближнего своего».

«К сожалению, я не могу обсуждать более подробно вашу оценку неврозов аналитиков, но это не должно быть воспринято негативно. Однако в одном пункте я осмелюсь возразить вам более резко: вы не пострадали, как полагаете, от моего невроза».

На протяжении последующих нескольких дней Фрейд и Юнг обменялись письмами, в которых не было личностных оценок. Фрейд лишь еще раз отметил, что хотел бы ознакомиться с прочитанными в США лекциями Юнга, чтобы составить исчерпывающее представление о его концепции либидо.

Однако стоило Юнгу сделать описку, на которую Фрейд не только обратил внимание, но и сообщил об этом своему корреспонденту, как тут же последовала раздражительная реакция последнего.

Юнг написал Фрейду о том, что, «перекинувшиеся» к Адлеру венские пророки были не правы. А дальше добавил: «…даже сообщники Адлера не считают меня одним из ваших [Ihrigen]». Хотя по логике вещей Юнг должен был написать: «…не считают меня одним их них [ihrigen]».

Подобного рода ошибочные действия, в данном случае описка – это как раз тот материал, с которым часто приходится иметь дело психоаналитику в своей терапевтической практике, свидетельствующий о вытесненных бессознательных желаниях человека. Психоаналитик стремится выявить смысл ошибочного действия исходя из того, что в психике нет ничего случайного. Он понимает, что за ошибочным действием чаще всего скрываются истинные, но глубоко запрятанные намерения. Некий аналог расхожему утверждению «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке».

Заметив описку Юнга, Фрейд воспроизвел ее в своем ответном письме и спросил его о том, достаточно ли тот «объективен», чтобы без раздражения оценить ее.

Через два дня, 18 декабря 1912 года, Юнг написал Фрейду письмо, в котором сквозило явное раздражение.

Он указал мэтру психоанализа на то, что его техника обращения со своими учениками и пациентами ошибочна. С ее помощью Фрейд собирает вокруг себя рабски преданных ему сыновей или наглых щенков вроде Адлера, Штекеля и остальной банды обосновавшихся в Вене нахалов.

Сам он достаточно объективен, чтобы понять, что скрывается за подобной техникой. Фрейд находит повсюду симптоматические действия, низводит всех до своих сыновей и дочерей, которые признаются ему в своих ошибках, а сам возвышается над ними как отец.

«В своем верноподничестве никому не приходит в голову дернуть пророка за бороду и спросить, что вы скажете пациенту, имеющему склонность анализировать аналитика вместо самого себя. Вы, несомненно, спросите его: „Кто из нас страдает неврозом?“

Видите ли, мой дорогой профессор, до тех пор пока вы будете действовать таким образом, мне совершенно безразличны мои симптоматические действия; они ничего не значат по сравнению с ужасающим бревном в глазу моего брата Фрейда. Кстати, я не являюсь невротиком – не во грех будь сказано! ‹…› Когда вы сами освободитесь полностью от своих комплексов и перестанете играть роль отца своих сыновей, а вместо того, чтобы постоянно тыкать их носом в их слабости, займетесь самим собой, тогда я обращусь к себе и одним махом выкорчую свой разлад с собой в отношениях с вами. Любите ли вы невротиков настолько, чтобы всегда оставаться в ладу с самим собой? Скорее всего, вы ненавидите невротиков. В таком случае, как вы можете ожидать, что ваши попытки лечить своих пациентов бережно и нежно не будут сопровождаться смешанными чувствами?»

На протяжении двух последующих недель Фрейд хранил молчание. Помимо оскорбительного для него тона, он не мог не заметить, что Юнг или вновь бессознательно совершил ошибочное действие, назвав его братом (бревно в глазу «моего брата» Фрейда), или, напротив, совершенно сознательно сделал это, чтобы подчеркнуть, что он уже наравне с мэтром психоанализа.

Не дождавшись ответа, Юнг послал Фрейду два письма, в которых содержалась чисто деловая информация. И лишь в одном из них он написал, что поскольку он не получил ответа на свое «секретное письмо», то в нем нет упоминаний об исключительно важной теме.

Судя по всему, Фрейд был шокирован «секретным письмом» Юнга. Поначалу он попытался сказать ему, что его реакция выходит за какие-либо разумные пределы. Что касается обвинений по поводу того, что он поддерживает инфантильную зависимость своих учеников и несет ответственность за их инфантильное поведение, то он предпочел бы не оправдываться. С другой стороны, он просто хотел бы представить Юнгу конкретные факты, связанные с основаниями его теории, чтобы он попробовал опровергнуть их. Да, он анализировал своих «учеников». В частности, более десяти лет тому назад Штекель проходил у него курс лечения, но он не сказал ему ни единого слова в связи с анализом его личности.

Фрейд написал письмо, в котором изложил эти соображения, но так и не отправил его Юнгу. Затем, видимо, после глубоких раздумий по поводу сложившейся ситуации, 3 января 1913 года, мэтр психоанализа написал и отправил другое письмо, в котором после кратких деловых заметок о психоаналитическом журнале предложил Юнгу прекратить какие-либо личные отношения.

В этом письме, подводящем итог их дружбе, Фрейд воспроизвел некоторые мысли, содержавшиеся в ранее написанном, но не отправленном Юнгу ответе. Оговорив, что он хочет подробно остановиться только на одном пункте юнговских обвинений, Фрейд указал на бездоказательность и ошибочность предположений Юнга, будто он обращается со своими учениками как с пациентами. В Вене его упрекают в совершенно противоположном.

Возложение на него ответственности за дурные привычки Штекеля и Адлера также несостоятельно. Хотя Штекель прошел у него курс лечения, он не слышал от него как от психоаналитика ни слова. Адлер никогда не был его пациентом. Если он говорил о них в аналитическом духе, то только с другими людьми. Следовательно, как и в случае с «кройцлингенским жестом», Юнг прибег к измышлениям, не потрудившись их обосновать.

По поводу «секретного письма» в целом Фрейд лишь заметил, что оно создало трудно разрешимую ситуацию даже в устном общении и практически неразрешимую в переписке.

«Среди нас, аналитиков, существует договоренность по поводу того, что никто из нас не стесняется своих собственных частичек неврозов. Но тот, кто ведет себя неестественно и беспрерывно кричит, что он нормален, вызывает подозрение в том, что не отдает себе отчета в своей болезни. Соответственно, я предлагаю вообще прекратить наши личные отношения. Я ничего не теряю при этом, поскольку моя эмоциональная связь с вами держится на тонкой нити продолжающегося воздействия ранее пережитых разочарований, а вы от этого только выиграете, так как недавно в Мюнхене вы заявили, что близкие отношения с кем бы то ни было ограничивают вашу научную свободу. Поэтому я говорю вам: будьте полностью свободны и избавьте меня от ваших так называемых „знаков дружбы“».

Наступил 1913 год. Поскольку Юнг не получил никакого ответа от Фрейда на свое «секретное письмо», то в тот же день, когда мэтр психоанализа написал письмо с предложением о прекращении личных отношений, он послал ему новогодние поздравления.

Он написал, что, хотя его «первое тайное письмо» Фрейд воспринял слишком близко к сердцу или же в искаженном свете, тем не менее, он не может не принести ему дружеские поздравления с Новым годом. Он также выразил надежду на то, что в наступившем году психоаналитическое движение будет развиваться дальше благодаря конфликтам и противоречивым тенденциям, без которых нет жизни.

Как ни в чем не бывало Юнг добавил к своим новогодним поздравлениям один пассаж, сводящийся к тому, что если Фрейд не хочет получать его тайные письма, то пусть скажет об этом, ибо он может обойтись и без них. Но если тот оставит место для дружеского участия с его стороны, то он потребует от него ответного права и предложит ему точно такое же аналитическое попечение, какое Фрейд осуществлял над ним.

Попутно Юнг заметил, что в познании психоаналитических истин продвигаешься вперед ровно настолько, насколько познаешь себя сам. У кого есть невротические симптомы, тому так или иначе не будет доставать понимания собственного бессознательного.

Юнг еще не получил ответ на свое провоцирующее письмо, но уже диктует условия «своему брату» Фрейду, как будто настойчиво подталкивает того к разрыву отношений.

Но, получив ответ на свое «первое секретное письмо», которое оказалось последним, он тут же дает согласие на разрыв личных отношений с Фрейдом. Раньше мэтр психоанализа часто упрекал Юнга в том, что тот долго задерживался с ответом. На этот раз он моментально отреагировал на письмо Фрейда, послав ему 6 сентября 1913 года почтовую открытку:

«Дорогой господин профессор!

Я подчиняюсь вашему желанию разорвать личные отношения между нами, поскольку никому не навязываю свою дружбу. Вы сами лучше понимаете, что это означает для вас. «Дальнейшее – молчанье»».

На этом завершились личные отношения между Фрейдом и Юнгом.

Вполне очевидно, что неизбежный разрыв между ними был обусловлен не только теоретическими расхождениями. По-видимому, личностный фактор также сыграл значительную роль, поскольку в процессе переписки между Фрейдом и Юнгом были затронуты, помимо всего прочего, такие интимные подробности, которые оставляют тяжелый след в душе каждого, кто хотел бы напрочь забыть то, чем он в порыве откровенности мог поделиться с другим человеком.

В частности, примерно полтора года спустя после их первого обмена письмами Юнг поведал Фрейду о своих аффективных свойствах, которые последний назвал «комплексом самосохранения». Этот комплекс, по его собственному признанию, неоднократно подводил швейцарского врача, в том числе и при подготовке его работы о шизофрении. В этой работе его «злой дух» не позволял ему писать о том, о чем он хотел бы.

С большой неохотой Юнг признался Фрейду в том, что он «безмерно восхищается им как человеком и исследователем», но сознательно не завидует ему. По его мнению, комплекс самосохранения связан не с его завистью к Фрейду, а с тем, что его восхищение мэтром психоанализа носит своего рода религиозный характер, имеющий эротический подтекст. Это кажется ему достаточно смешным, противным и даже мерзким.

Дело в том, пояснил Юнг Фрейду, что это неприятное для него чувство уходит своими корнями в далекое детство, когда он стал жертвой гомосексуального посягательства со стороны одного человека, которого он очень уважал в то время. Он давно позабыл этот эпизод, но, будучи в Вене, услышанное им замечание дам о том, что они «наконец-то наедине», воскресили в его памяти забытое чувство, хотя он до конца не понял, в чем дело.

По признанию Юнга, он так и не избавился от этого чувства, мешающего ему. Оно выражается в том, что его отношение с коллегами оказывает на него сильное воздействие и вызывает в нем отвращение. Именно поэтому он боится доверия Фрейда и его беспокоит возможность точно такой же реакции со стороны мэтра психоанализа, когда приходится рассказывать о некоторых интимных вещах. По этой причине он старается избегать рассказов об интимных подробностях жизни, так как со временем они начинают придавать общению совершенно ненужный колорит. В качестве примера Юнг сослался на свои отношения с Блейлером, откровенность которого оскорбительна для него.

Фрейд был достаточно корректен, чтобы не расспрашивать Юнга о травмирующем эпизоде детства. Он не стал углубляться и в суть комплекса самосохранения.

Однако мэтр психоанализа отметил, что Юнгу за те двойственные отношения, которые установились между ним и его шефом Блейлером, приходится расплачиваться своими колебаниями в отношении него и выдвинутых им идей.

Вместе с тем, Фрейд выразил уверенность, Юнг сумеет пройти в обратном направлении тот маленький отрезок пути, который уводит его в сторону от него, и что в конечном счете тот останется его соратником. В написанном в середине 1908 года письме Фрейд признался, что он не может обосновать, на чем зиждется его уверенность. Скорее всего, на неком ощущении, которое возникает у него при встрече с Юнгом. Однако, подчеркнул Фрейд, он твердо уверен в единении с Юнгом и не опасается, что «кому-нибудь удастся их рассорить».

Прошло пять лет, и действительно никому не удалось их рассорить. Фрейд не учел лишь того, что их личные отношения могут дойти до такой точки развития, когда они сами не смогут поддерживать долее ранее имевшую место дружбу.

После разрыва личных отношений на протяжении 1913 года Юнг послал Фрейду 12 деловых писем и сообщений, в то время как последний ответил ему лишь одним письмом. 27 октября того же года Юнг написал Фрейду, что в силу дошедших до него слухов о том, что тот сомневается в его добросовестности, он считает невозможным дальнейшее сотрудничество с ним и слагает с себя возложенные на него основателем психоанализа обязанности редактора «Ежегодника».

20 апреля 1914 года Юнг послал мэтру письмо, в котором заявил, что его взгляды находятся в остром противоречии со взглядами большинства членов Международной психоаналитической ассоциации и что в силу этого он не может оставаться ее президентом.

Еще одно, последнее письмо Фрейду было послано Юнгом 9 лет спустя в 1923 году. В этом письме сообщались подробности одного клинического случая в расчете на медицинский авторитет Фрейда, а также выражалась надежда, что «дорогой профессор» сможет оказать этому пациенту помощь.

За 9 лет переписки Фрейд и Юнг написали друг другу 359 писем. В 27 из них имеются упоминания или размышления о Сабине Шпильрейн.

Последнее упоминание о ней в их переписке было сделано Фрейдом в письме от 12 апреля 1912 года.

К тому времени Шпильрейн не только была знакома с Фрейдом, но, оказавшись в центре интеллектуального треугольника, почувствовала то напряжение, которое стало нарастать в отношениях между двумя гигантами мысли.

После разрыва их личных отношений Сабине приходилось выслушивать нарекания как и Фрейда, так и Юнга. Каждый из них хотел, чтобы Сабина была на его стороне. Она же как могла пыталась если не примирить их между собой, то хотя бы сгладить слишком острые углы, на которые каждый из них натыкался.

Юнг написал Сабине Шпильрейн 34 письма, Фрейд – 20 писем. Часть этих писем была написана ими после разрыва друг с другом.

Сабина не только переживала по поводу того, что два уважаемых ею ведущих психоаналитика того времени разошлись между собой, но и оказалась в довольно трудном положении. Ей нужно было определяться в выборе дальнейшего жизненного пути как в профессиональном отношении, так и в личном плане.

Выбор дальнейшего жизненного пути

Что же мне делать?

Я все еще люблю Юнга – этого непокорного, обидчивого, но столь ранимого большого ребенка, которому я дала свободу.

Мы столько пережили с ним вместе, что кому-то хватило бы этого на всю оставшуюся жизнь.

Почему кому-то?

А мне?

Несмотря на то, что Юнг доставил мне столько страданий, я была по-своему счастлива все эти годы. Я обрела потрясающее, необъяснимое чувство томления, когда ожидание прихода любимого превращается в праздник души.

Я полюбила его. Полюбила так страстно и безоглядно, что это невозможно передать никакими словами.

Кто когда-нибудь любил по-настоящему, тот знает, что это такое. Для любящего весь мир сосредоточен в человеке, которого любишь. Все остальное отходит на задний план, куда-то исчезает, стоит лишь любимому прикоснуться к тебе.

Приобщившись к психоаналитическим знаниям, я, конечно, поняла, что вначале моя любовь к Юнгу была тем переносом накопившихся во мне и нерастраченных чувств на лечащего врача, который имеет место в процессе терапии. Но я ничего не знала об этом, когда стала испытывать к Юнгу сексуальное притяжение.

А потом… потом я действительно его полюбила. Полюбила по-настоящему, как только может любить девушка, очарованная единственным мужчиной, являющимся для нее буквально смыслом жизни.

Но Юнг принес мне и неимоверные страдания. Вначале я мучилась оттого, что он не обращает на меня внимания как на женщину, готовую пожертвовать всем ради него. Затем, когда он сам увлекся мною настолько, что едва сдерживал свои безумные желания, а я была просто сама не своя от счастья, что он полюбил меня, на меня обрушились терзания и переживания, связанные с мыслями о том, что же будет дальше.

Словом, Юнг – моя первая настоящая любовь и бесконечная мука, счастье от ощущения себя любящей и любимой и горе от понимания того, что у любимого есть семья и он не собирается оставаться с тобой на всю жизнь.

Благодаря ему я решила получить медицинское образование, чтобы оказывать людям посильную помощь. Не без его помощи я выбрала тему докторской диссертации, написала и защитила ее. Он способствовал пробуждению у меня исследовательского интереса и под воздействием ряда его идей я написала статью о деструкции как причине становления.

Так что я многим обязана Юнгу. Не только обязана, но и признательна ему за все то, что произошло в моей жизни после того, как я попала в клинику Бургхольцли.

С Фрейдом я познакомилась позднее, чем с Юнгом. Личное знакомство с ним состоялась на 7 лет позже, чем с моим лечащим врачом. Однако задолго до встречи с Фрейдом я познакомилась с его работами и содержащимися в них идеями.

При общении со мной Юнг неоднократно говорил о своем восхищении основателем психоанализа. Он был покорен его глубоким умом и способностью быстро схватывать суть вещей. Это восхищение Фрейдом в какой-то степени передалось и мне. Но только знакомство с психоаналитическими идеями, открывшими передо мной удивительный мир бессознательного, вызвало у меня глубочайшее чувство уважения к профессору Фрейду.

Последующее личное знакомство с Фрейдом оказалось для меня поистине потрясающим, поскольку, наряду с его блестящим умом, я обнаружила в нем человеческие качества, которые импонировали мне. Далеко не каждый человек способен не только признавать свои ошибки, но и приносить извинения за них.

Фрейд не знал меня совсем, когда я впервые обратилась к нему с письмом. Тогда он отказал мне в просьбе о встрече с ним. Но как только прояснились обстоятельства моего обращения к нему, он тут же принес мне свои извинения. И это сделал мэтр психоанализа по отношению к неизвестному ему начинающему врачу!

Юнг тоже просил у меня прощения. Но это было совсем другое. Находясь во власти раздирающей нас обоих страсти, он, стоя на коленях, просил простить его за те страдания, которые причинял мне. Его мольба о прощении была обусловлена его неосознанными порывами, когда человек, находясь в исступлении, даже не понимает, что делает, а позднее, возможно, испытывает чувство досады и раздражения на самого себя.

Извинения Фрейда передо мной не были связаны ни с какими эмоциональными порывами. Это было его сознательное решение, основанное на уважении к другому человеку. Такое, что называется, дорогого стоит, тем более что основатель психоанализа мог этого и не делать перед неизвестным ему человеком, каким в ту пору была для него я.

У меня была возможность стать членом Швейцарского психоаналитического общества. Это не составляло никакого труда, поскольку я находилась в Цюрихе, Юнг был моим научным руководителем и я знала швейцарских психоаналитиков.

Вместе с тем опаленность жаром любви к Юнгу и причиняемые друг другу страдания не раз вызывали у меня желание покинуть Цюрих. Будучи студенткой, я хотела уехать в Гейдельберг, чтобы продолжить там медицинское образование. Я даже заручилась поддержкой руководителя клиники Бургхольцли Блейлера, который в конце 1909 года дал мне рекомендательное письмо для поступления в университет Гейдельберга.

В этой рекомендации я была охарактеризована Блейлером как прилежная, в высшей степени умная, чрезвычайно интересующаяся наукой и имеющая хорошую репутацию женщина. Правда, Блейлер счел меня немного нервозной, о чем упомянул в своей рекомендации. Конечно, он мог бы этого и не делать. Хотя не исключено, что к подобной характеристике приложил руку Юнг.

И все же я не поехала в Гейдельберг и завершила учебу в Цюрихском университете. Это было связано с тем, что, несмотря на разъедающие меня сомнения, в действительности мне не хотелось покидать Юнга, он не говорил ни да, ни нет по поводу моего возможного переезда, предоставляя мне решить этот вопрос самой, и мне казалось, что я смогу справиться со своими чувствами и тем самым сохранить исключительно дружеские отношения с ним.

К моменту защиты докторской диссертации, после того как наши взаимные чувства были омрачены инцидентом с гнусной сплетней, когда Юнг проявил себя далеко не с лучшей стороны, во мне произошли определенные изменения.

Моя любовь к нему не угасла. Однако его неистовые признания в любви ко мне и в то же время заявление, что он никогда не женится на мне, подтолкнули меня к принятию решения.

Желая ему только добра, я отказалась от своей мечты родить от Юнга сына, Зигфрида. Но я подарила ему символического ребенка – свою статью о разрушении и становлении. Своими руками я разрушила свою собственную мечту, но, дав Юнгу свободу, сама обрела новую возможность становления как психоаналитика.

Переписка с Фрейдом подтолкнула меня к принятию решения стать членом Венского психоаналитического общества и тем самым формально дистанцироваться от Юнга, любовь к которому еще переполняла мое сердце. В конце 1911 года я стала членом этого общества и начала принимать участие в тех дискуссиях, которые велись на его заседаниях.

Юнг тоже дистанцировался от меня как женщины, но он стал проявлять ревность ко мне как психоаналитику, отдавшему предпочтение Фрейду. В свою очередь, мэтр психоанализа был рад моему вхождению в венский круг и выразил надежду, что я буду чувствовать себя в нем как дома. Мне показалось, что, помимо всего прочего, не последнюю роль в его отношении ко мне сыграло своеобразное соперничество за «женский ум». Так я оказалась втянутой в интеллектуальный треугольник, два угла которого были соединены между собой в последнее время слишком тонкой нитью.

События 1913–1914 годов, сопровождавшиеся разрывом личных отношений между Фрейдом и Юнгом, а также сложением с себя последним полномочий президента Международного психоаналитического общества и его выходом из этой организации показали, что связывавшая их нить дружбы была действительно ненадежной. Мои тревожные предчувствия после ознакомления с работой Юнга о метаморфозах и символах либидо оказались верными.

Я попала в исключительно трудное положение.

С одной стороны, если, подобно некоторым психоаналитикам, я бы целиком и полностью порвала с Юнгом, то это было бы воспринято им как предательство или отмщение отвергнутой им женщины, с которой он не захотел связать свою судьбу. Произошло бы нечто подобное тому, что имело место ранее, когда он обвинил меня во всех грехах, связанных с распространением слухов о его разводе с женой и последующей женитьбе на одной из студенток. Зато Фрейд был бы, несомненно, рад тому, что я заняла принципиальную позицию и, как и он сам, порвала с Юнгом.

С другой стороны, если бы после их разрыва между собой я не только посочувствовала Юнгу, но и поддержала его в трудную минуту, выйдя из Венского психоаналитического общества и с новой силой отдав дорогому мне человеку всю свою любовь, то, возможно, он оценил бы мой поступок, вознаградив за него своей ответной любовью. Но в этом случае я не оправдала бы доверия Фрейда и лишилась бы его уважения и расположения.

Не могу сказать, что в то время я находилась на распутье. У меня не было никакой обиды на Юнга, но я и не обольщалась относительно того, что могу рассчитывать на особое, выделяющее меня среди других психоаналитиков расположение со стороны Фрейда.

Я хотела быть честной прежде всего перед собой и сохранить уважение в равной степени со стороны и Юнга, и Фрейда. Женская интуиция подсказывала, что ничего хорошего ни для меня, ни для обоих гигантов мысли не выйдет, если я порву с кем-нибудь из них отношения или стану придерживаться страусиной политики выжидания неизвестно чего.

Поэтому, отбросив свои чисто женские и материнские чувства к Юнгу и ложно понятые верноподнические чувства к Фрейду, я заняла твердую позицию, которую посчитала наиболее разумной и достойной.

Эта позиция сводилась к тому, чтобы поддерживать ровные профессиональные и личные отношения с ними обоими. Я не оборвала ни с кем из них переписку и стремилась вести себя с каждым из них таким образом, чтобы он не чувствовал себя обделенным вниманием с моей стороны.

В какой-то степени мне даже льстило, что такие два великолепных ума негласно как бы борются между собой за меня. Но в то же время я понимала, что образовавшийся интеллектуальный треугольник не является равнобедренным и, находясь в своем углу, мне не стоит обольщаться насчет значимости своей собственной фигуры в этот исторический момент развития психоаналитического движения.

Правда, мне приходила в голову мысль, что благодаря своему женскому чутью я, возможно, смогу помирить Юнга и Фрейда. При этом я вспоминала слова мэтра психоанализа о том, что как женщина я обладаю прерогативой более точно наблюдать вещи и оценивать эмоции, чем мужчины.

Поэтому мое отношение к Юнгу и Фрейду стало определяться поселившейся в глубине души надеждой, что, будучи женщиной, я попытаюсь предпринять все необходимые усилия для того, чтобы помирить между собой двух мужчин, которые подчас ведут себя как большие дети.

И действительно, обращаясь ко мне, они оба подчас не скрывали свои обиды. Они не требовали от меня в ультимативной форме сказать, кому я отдаю предпочтение, однако в их размышлениях сквозило неприкрытое желание, чтобы я непременно заняла чью-либо сторону.

Создавалось впечатление, что наши отношения напоминают собой не интеллектуальный, а любовный треугольник, где двое мужчин высказывают ревность по отношению к одной и той же женщине и предпринимают все усилия к тому, чтобы она выбрала себе в спутники только одного из них.

В начале 1913 года Фрейд писал мне о том, что его личные отношения с моим «германским героем» окончательно разорваны и что после того, как он узнал о поведении этого «героя» в щекотливой ситуации, его мнение о Юнге сильно изменилось.

Позднее он выражал сожаление и даже горечь по поводу того, что я все еще люблю Юнга, в то время как их личные отношения пришли к завершению. Фрейд считал, что я так глубоко люблю Юнга только потому, что, ослепленная своими чувствами, я не вижу тех изъянов, которые в нем есть.

В дальнейшем при обсуждении арийства и еврейства Фрейд довольно резко отзывался о Юнге, а в своей работе, посвященной истории развития психоанализа, высказал целый ряд критических замечаний в его адрес.

Фрейд считал, что Юнг заменил половое либидо абстрактным понятием, которое осталось загадочным и непостижимым как для мудрецов, так и для глупцов. Юнг также воспринял убиваемого в мифе об Эдипе отца в качестве «внутреннего отца», от которого следует освободиться во имя обретения самостоятельности. По его собственному выражению, Юнг заменил черенок и вставил новое лезвие, и только потому, что на нем вырезана старая марка, предлагает считать, что это все тот же инструмент, в то время как выдвинутое им новое направление в психоанализе является, по сути дела, уходом от него.

Разумеется, я могла молча выслушивать выпады Фрейда в адрес Юнга, тем более что последний не мог мне простить вступления в Венское психоаналитическое общество. Но я не склонна была занимать двойственную позицию, когда при мне бичевали Юнга. При этом я выступала перед Фрейдом не столько в роли любящей женщины, испытывающей вполне понятные чувства по отношению к своему бывшему терапевту и учителю, сколько в облике психоаналитика, стремящегося раскрыть глаза великого мэтра, в какой-то степени ослепленного поступками того, кого он хотел видеть своим идейным наследником.

Я не отрицала, что, несмотря на все сомнения и колебания, любовь к Юнгу осталась занозой в моем сердце. Об этом я открыто говорила Фрейду, считая, что необходимо быть честной и перед самой собой, и перед ним. Но я со всей настойчивостью, на которую была тогда способна, убеждала его в том, что хочу вернуть Юнга в отчий дом, то есть в лоно психоанализа.

Мне пришлось доказывать Фрейду, что в идейном и личном плане они с Юнгом близки друг другу. Профессор Фрейд просто не догадывается об этой близости, или, возможно, он знает об этом, но не хочет признать данное обстоятельство.

Моя мечта, писала я Фрейду, видеть их вновь друзьями, творчески развивающими теорию и практику психоанализа. Моя скромная миссия как женщины-психоаналитика – восстановить разрушенный мост дружбы между двумя потрясающе талантливыми мужчинами, способными обогатить науку новыми открытиями. И это не является предательством по отношению к Международному психоаналитическому сообществу, из которого вышел Юнг. Напротив, мою позицию следует воспринимать в качестве того удобного для Фрейда и Юнга рычага, с помощью которого совместными усилиями они смогут привнести в мир человека много ценного и достойного.

Трудно сказать, оказали ли мои рассуждения какое-либо воздействие на Фрейда. Скорее всего, все-таки не то, на которое я рассчитывала, поскольку разрыв его личных отношений с Юнгом обернулся в конечном счете отходом от психоанализа части врачей и ученых. Так, в июле 1914 года Цюрихское психоаналитическое общество проголосовало за выход из Международного психоаналитического сообщества.

Тем не менее, подвергнув Юнга критике в работе об истории психоаналитического движения, в последующие годы Фрейд крайне редко высказывал какие-либо соображения по поводу своего бывшего коллеги и его теоретических новаций.

Подобно Фрейду, Юнг отчасти делился со мной своими переживаниями, связанными с разрывом дружеских отношений с мэтром психоанализа. Правда, ему было, на мой взгляд, значительно труднее переживать сложившуюся ситуацию.

Несколько лет тому назад он восторженно говорил мне о своей любви к Фрейду, а теперь оказалось, что эта любовь обернулась для него разочарованиями и обидами.

Не помню точно, спрашивала ли я Юнга о том, зачем он включил в свою книгу о метаморфозах и символах либидо главу «Жертва», или он сам заговорил об этом. Только помню, как он сказал, что, заканчивая данную главу, он уже тогда знал, что публикация будет стоить ему дружбы с Фрейдом. По его собственному выражению, он понимал, что глава «Жертва» потребует жертв и от него самого.

Я не стала спрашивать его, о каких жертвах идет речь, сделав вид, что разрыв с Фрейдом и стал для него той жертвой, на которую он сознательно пошел. Но ведь Юнг сказал о жертвах, а не о жертве. А мне не хотелось в столь трудной для него ситуации рассказывать ему о своих догадках по поводу того, что ради обретения свободы для себя он пожертвовал не только Фрейдом, но и мной.

После разрыва с Фрейдом Юнг не очень-то церемонился в своих оценках прежнего кумира. Он говорил о том, что мэтр психоанализа сам страдал от невроза, симптомы которого были крайне неприятны для него. Он упрекал его также в одностороннем рассмотрении сновидений, в нежелании или неспособности выйти за рамки построенных им психоаналитических конструкций, в том догматизме, с которым тот отстаивал свою теорию либидо. Его возмущало, что Фрейд не захотел понять его новаторские идеи.

Я пыталась успокоить Юнга, говоря ему о том, что нет ничего страшного, если Фрейд действительно не поймет его новаторских теорий. Ну и что с того? Стоит ли осуждать мэтра психоанализа за это? Он так много сделал в области психоанализа, что ему вполне достаточно своей системы знаний, чтобы до конца жизни использовать ее как в исследовательских, так и терапевтических целях.

Мне приходилось объяснять Юнгу, что, несмотря на разногласия между ними, он должен понять Фрейда. Для этого необходима его добрая воля, его желание. Важно, чтобы он не поддавался своим аффектам, не обижался на то, на что не имеет смысла обижаться.

Теории Фрейда, говорила я Юнгу, необычайно плодотворны. Ведь он сам признавал это ранее и своим становлением психоаналитика во многом обязан его основателю. Было бы несправедливым упрекать Фрейда в односторонности только потому, что его способные и талантливые последователи пытаются выдвигать новые концепции, а он подчас настороженно воспринимает их. Надо иметь смелость признать величие мэтра психоанализа. Если Юнг отдал делу Фрейда столько времени, энергии и сил, то и сам он получил достаточно много для обретения своего собственного успеха.

Человек становится действительно свободным тогда, когда преодолевает свои собственные амбиции и признает величие других людей, внесших значительный вклад в развитие науки и терапии. Признав величие Фрейда, Юнг сам станет великим и добьется еще больших успехов в своей жизни. От этого, убеждала я его, он только выиграет. Его объективное отношение к мэтру психоанализа, несомненно, будет способствовать признанию объективного характера его собственной новой теории.

Я приводила всевозможные аргументы, чтобы убедить Юнга в необходимости более взвешенного и реалистического отношения как к самому Фрейду, так и к его концепциям, положенным в основу создания психоанализа.

Не знаю, удалось ли мне хотя бы в какой-то степени смягчить ту жесткую и раздражительную позицию, которую Юнг занял по отношению к мэтру психоанализа после того, как между ними произошел разрыв. Чувствовалось, что его обида на Фрейда заслоняет многое из того плодотворного, что дало им их дружеское сотрудничество.

Вместе с тем по прошествии времени Юнг не мог не отметить величайшее достижение Фрейда, состоящее в его серьезном отношении к страдающим неврозами пациентам и глубоком понимании их заболеваний. По его собственным словам, основатель психоанализа открыл некие доступы к бессознательному, тем самым придав нашей цивилизации совершенно новый импульс.

Мне было лестно услышать признание Юнга в том, что моя любовь к нему открыла для него новые горизонты. Эта любовь дала ему возможность осознать силу бессознательного, которая определяет судьбу и ведет к событиям величайшего значения.

Как приятно осознавать, что моя любовь к Юнгу не стала для него проклятием, а дала ему возможность открыть новые горизонты! Как это здорово, что…

Рука Сабины резко ушла вниз и она чуть не упала на дорогу. Мгновенно очнувшись от забвения, она увидела, что ее дочь Ева, споткнувшись о какое-то препятствие, повисла у нее на руке и падение их обеих неминуемо. Скорее всего, они вместе упали бы на дорогу, если бы ее старшая дочь Рената вовремя не подхватила мать, удерживая ее и младшую сестру от падения.

Ева испуганно хлопала ресницами своих прелестных, но выражающих смертельную усталость глаз. Непроизвольно брызнули слезы, которые она попыталась утереть своим грязным кулачком.

Держась из последних сил, Сабина нежно погладила дочку по ее ставшим серыми от пыли кудрям и, превозмогая боль в руке, с трудом повернулась лицом к Еве и поцеловала своими пересохшими губами ее висок.

Сжав губы, она крепче взяла Еву за руку и, опираясь на локоть Ренаты, поплелась дальше, навстречу своей судьбе.

Через некоторое время рука, державшая младшую дочь, перестала ныть. Сабина опять предалась своим воспоминаниям, связанным с выбором того дальнейшего жизненного пути, который ей предстояло пройти, поддерживая профессиональные и дружеские отношения одновременно с Фрейдом и Юнгом.

Так что же было дальше? В общем, ничего особенного.

В самостоятельном плавании

Сабина начала самостоятельный путь в океане психоаналитической терапии как раз в то время, когда погода была не столь благоприятной, чтобы она могла спокойно плыть на устойчивом корабле.

Океан штормил, а в корабле была пробоина, поскольку капитан и его помощник не нашли общего языка между собой.

Тем не менее, приходилось как-то жить дальше, и в 1912 году Сабина решила уехать в Берлин до того, как между Фрейдом и Юнгом прекратились личные отношения.

По вполне понятным причинам она не могла оставаться в Цюрихе, где находился Юнг. В то же время не могла поселиться и в Вене, в той колыбели психоанализа, где жил и работал Фрейд. Оба варианта исключались хотя бы потому, что Сабине не хотелось усугублять наметившийся разрыв между Фрейдом и Юнгом.

Она посчитала, что своим территориально нейтральным положением не нанесет никому из них личной обиды. Напротив, находясь на расстоянии от них обоих, ей было легче выступать в качестве своеобразного посредника, который в письменной форме пытался донести до них простую истину – необходимость в большей терпимости по отношению друг к другу во имя продолжения и развития общего дела.

Выйдя замуж за Павла Шефтеля, Сабина переехала вместе с ним в Берлин, где у них в декабре 1913 года родилась дочь, названная Ирмой-Ренатой. К сожалению, Берлин оказался не слишком гостеприимным, поскольку Сабина фактически осталась без работы. Впрочем, было довольно распространенным явлением, когда у начинающего врача возникали сложности с поиском пациентов.

В начале своей терапевтической карьеры Фрейд тоже испытывал значительные трудности, поскольку какое-то время у него не было пациентов. Он сам шутил насчет того, что хотел было повесить в приемной свою фотографию с надписью «Наконец один», но опасался, что, к сожалению, там некому будет ею любоваться.

Но Сабине от этого было не легче. Во всяком случае, она попросила Фрейда при случае послать ей пациентов, но это оказалось не так просто. Да и время было довольно неспокойное.

Несмотря на материальные трудности и непростые отношения с немецкими психоаналитиками, включая Карла Абрахама, пребывание в Берлине оказалось для Сабины весьма плодотворным в научном отношении. На протяжении 1912–1914 годов ей удалось опубликовать ряд статей в психоаналитических журналах, в которых нашли отражения как клинические данные, так и ее собственные размышления о детских страхах, сновидениях взрослых и детей, страхах беременных женщин, проблеме свекрови. Этим темам были посвящены такие статьи, как «Опыт понимания детской души» (1912), «Очерки о детском развитии» (1912), «Материнская любовь» (1913), «Свекровь» (1913), «Бессознательные мечтания в „Поединке“ Куприна» (1913), «Символика животных и фобии у мальчика» (1914), «Самоудовлетворение в символике стоп» (1914), «Два менструальных сна» (1914).

В связи с окончательным разрывом личных отношений между Фрейдом и Юнгом в начале 1914 года в Берлинском психоаналитическом обществе развернулась полемика, целью которой было идейное размежевание с последним. Положение Сабины среди немецких психоаналитиков оказалось столь затруднительным, особенно после ее доклада об этике в психоанализе, что она стала подумывать о перемене места жительства.

Первая мировая война с неизбежностью привела к тому, что семья Шефтелей покинула Германию и переехала в Швейцарию. Война внесла коррективы в семейную жизнь Сабины, которая оказалась не столь благополучной, как ей того хотелось. В силу разных причин, включая напряженные отношения между нею и мужем, а также получение им приказа о мобилизации в российскую армию, Павел решил возвратиться в Россию, что и сделал в январе 1915 года.

Сабина осталась с дочерью и пять последующих лет прожила в Лозанне. Крутилась, как могла. Поднимала дочь на ноги, занималась поисками работы, подрабатывала, в том числе и в должности хирурга – в общем, старалась выжить в трудное военное время и не менее сложный послевоенный период.

В сентябре 1920 года она приняла участие в состоявшемся в Гааге VI Международном психоаналитическом конгрессе, а в конце того же года переехала в Женеву, чтобы работать в Институте Жан-Жака Руссо.

Институт Жан-Жака Руссо был своеобразным исследовательским центром, в котором значительное внимание уделялось проблемам развития и воспитания детей, а также учебным заведением, в котором проходили переподготовку воспитатели и преподаватели. Сабина с головой ушла в работу, увлекшись детским психоанализом, результатом чего стали работы «Слабая женщина» (1920), «Ренаточкина теория возникновения человека» (1920), «Быстрый психоанализ одной детской фобии» (1921), а также лекции о дурных привычках детей в свете теорий Фрейда и о взаимосвязях между психоанализом и педагогикой.

В 1921 году анализ у Сабины проходил молодой мужчина, которому в то время было двадцать пять лет, проявлявший интерес к различным сферам знания, включая философию, психологию, зоологию. Он интересовался также психоанализом и даже опубликовал статью о соотношении психоанализа с психологией ребенка. Этого мужчину звали Жан Пиаже.

Она работала с ним на протяжении восьми месяцев, ежедневно по часу в день. В процессе анализа ей удалось привести в некую систему разрозненные знания этого молодого мужчины, обладавшего пытливым умом и способностями к исследовательской деятельности.

К тому времени Сабина размышляла над проблемой происхождения и развития речи, что было связано с наблюдениями над детьми, включая ее собственную дочь. Результаты этого осмысления получили частичное отражение в статье, опубликованной в Международном психоаналитическом журнале в 1920 году, то есть в то же время, когда появилась публикация Пиаже.

Поскольку исследовательские интересы Пиаже и Шпильрейн пересеклись, в рамках анализа они часто обсуждали различные аспекты психологии ребенка, включая специфические особенности первоначального произнесения слов и этапы развития речи у детей.

Полагаю, что обсуждения этих вопросов, являвшихся в то время «белым пятном» в исследовательской литературе, оказали стимулирующее воздействие на Пиаже, который предпринял дальнейшие усилия по осмыслению и экспериментальной проверке фаз развития речевых и умственных способностей детей. Во всяком случае, в 1921 году он опубликовал интересную статью, в которой поставил и обсудил ряд вопросов, связанных с развитием речи и мышления у ребенка.

Не исключено, что размышления Сабины о психоанализе в какой-то степени вызвали еще больший интерес Пиаже к психоаналитическим идеям. Как бы там ни было, он стал членом Швейцарского психоаналитического общества, образованного в 1920 году. Председателем этого общества был профессор Эдуард Клапаред, возглавлявший Институт психологии, в котором тогда работала Сабина. В 1922 году Пиаже, как и Шпильрейн, принял участие в работе Международного психоаналитического конгресса в Берлине. В этом же году вышла в свет статья Сабины «Возникновение детских слов „папа“ и „мама“. Некоторые размышления о различных стадиях развития речи», представляющая собой переработанный вариант того доклада на VI Международном психоаналитическом конгрессе, в котором ею были выдвинуты идеи о значении материнской груди и акта сосания в развитии ребенка, об изобретении ребенком своего языка, о различиях между аутистическим и социальным языками, о фазах речевого развития грудных детей.

Вместе с тем Пиаже подверг сомнению ряд психоаналитических идей и, судя по всему, не собирался посвящать свою жизнь психоанализу. Скорее, напротив, у него обнаружилась склонность к экспериментальной деятельности, и он хотел приложить все свои силы и знания к более глубокому исследованию операций мышления.

По прошествии восьми месяцев аналитической работы с Пиаже Сабина посчитала, что сделала все от нее зависящее, чтобы помочь ему разобраться в тех сомнениях, которые у него были. Он мог вполне самостоятельно продвигаться вперед в своей научной деятельности. В продолжении дальнейшего курса анализа не было необходимости, тем более что Пиаже не привлекала карьера психоаналитика. На этом они и расстались.

В последующие годы Сабина не имела возможности получить какой-либо информации о его дальнейшей жизни. Часто бывает так, что после завершения курса лечения психоаналитик и его бывший пациент не только не встречаются, но и не имеют желания видеть друг друга.

Некоторые психоаналитики считают, что после завершения лечения пациент должен напрочь забыть как о своем аналитике, так и о том, что имело место в процессе анализа. Так лучше для того, кто прошел курс психоаналитической терапии, поскольку встреча с терапевтом может вызвать у него рецидивы имевших ранее реакций переноса, что скажется на ухудшении его самочувствия.

Сабина сама находилась в такой ситуации, когда после прохождения курса лечения в клинике Бургхольцли постоянно встречалась со своим лечащим врачом, что не могло не сказаться на ее болезненной привязанности к Юнгу.

В 1922 году у Сабины возникли некоторые разногласия с женевскими психоаналитиками. К тому времени она стала подумывать о возвращении в Россию, где успешно работали ее братья и где психоанализ получил такое распространение, что на Международном психоаналитическом конгрессе в Берлине рассматривался вопрос о принятии Русского психоаналитического общества в Международную психоаналитическую ассоциацию.

Она советовалась по этому вопросу с Фрейдом, но ее желание вернуться в Россию не вызвало у него большого энтузиазма. Напротив, он порекомендовал ей поехать лучше в Берлин, где открылся первый учебный институт психоанализа и где она могла бы продолжить свою психоаналитическую деятельность.

Однако, размышляя о возможных перспективах дальнейшей работы и горя желанием внести свой вклад в развитие психоанализа в России, Сабина все же решила вернуться в родные пенаты. После того как она изложила Фрейду намеченный ею план по дальнейшей психоаналитической деятельности в Москве, он согласился с ней, признав это решение лучшим, чем его прежний совет работать в Берлине.

В начале 1923 года Сабина покинула Швейцарию и вернулась на родину. Ее хорошо приняли в Москве ведущие в то время русские психоаналитики, включая Вульфа и Ермакова, и осенью того же года она стала членом Русского психоаналитического общества. Будучи избранной в состав комитета этого общества, Сабина тут же приняла активное участие в его работе, выступая с сообщениями и докладами.

С большим энтузиазмом она включилась в психоаналитическую деятельность и с удовольствием стала работать там, где имелась такая возможность: возглавила секцию детской психологии в Первом московском университете, работала врачом-педологом в городке имени Третьего Интернационала, в качестве научного сотрудника состояла в штате Государственного психоаналитического института, где читала курс лекций по психологии бессознательного мышления, вела семинар по психоанализу детей и осуществляла амбулаторный прием.

Сабина полагала, что опыт, приобретенный в клиниках Блейлера (Цюрих) и Бонхофера (Берлин), в институтах Руссо и Клапареда (Женева), у Юнга и Фрейда, позволит ей с максимальной отдачей работать в Москве. Однако надежды на творческую работу не оправдались. Реальная жизнь и идейная атмосфера в сфере науки, вообще, и психоанализа, в частности, оказались таковы, что не давали возможности развернуться в полную силу.

До возвращения в Россию Сабина была в какой-то степени знакома с состоянием психоанализа в России, поскольку читала работы русских психоаналитиков и даже сделала соответствующий обзор, который был опубликован в одном из журналов. Однако только в процессе работы в Москве к ней начало приходить понимание того, что здесь идеологические мотивы подчас перевешивают клинические наработки и научные исследования.

Настроенная на серьезную терапевтическую и исследовательскую деятельность, Сабина была далека от политики. Тем не менее, ей пришлось столкнуться с тем, что часть русских психоаналитиков не столько занималась клинической деятельностью, сколько вела дискуссии по поводу совместимости или несовместимости психоанализа с марксизмом.

У Сабины возникли сомнения относительно возможности реализации своего творческого потенциала, тем более что в Государственном институте психоанализа начались подспудные трения, вскоре завершившиеся его ликвидацией. Кроме того, изменение семейных обстоятельств, связанных с тем, что между ней и мужем, который в то время проживал в Ростове-на-Дону, начали налаживаться отношения, заставило ее пересмотреть первоначальные планы.

Все это вместе взятое привело к тому, что Сабина оставила Москву и переехала в свой родной город, где проживал ее овдовевший отец.

На протяжении последующих 17 лет она жила и работала в Ростове-на-Дону.

В июне 1926 года у Сабины родилась вторая дочь, Ева. Несмотря на бытовые трудности, она воспитывала своих дочерей, прививая им любовь к музыке и искусству. Одновременно она сначала работала педологом и врачом в школе, однако после разгрома в середине 1930-х годов педологии как «буржуазного направления» ей пришлось оставить педологическую деятельность.

1930-е годы оказались для Сабины просто кошмаром. Прокатившиеся по стране репрессии не обошли стороной близких ей людей. Добившиеся успеха и занявшие видное положение в науке и преподавательской деятельности три ее брата – Ян, Иссак и Эмиль – были арестованы, и ей не довелось их больше увидеть. В 1937 году скончался Павел Шефтель, а в 1938 году – отец Сабины, который, хотя и был отпущен после ареста, так и не оправился от горя, связанного с потерей сыновей.

Единственной радостью и утешением в то тяжелое время для нее оставались ее прелестные дочери. В них была сосредоточена вся ее жизнь.

А ведь более тридцати лет тому назад она так мечтала о сыне, Зигфриде…

– Siegfrid! Treib diese Juden zur Schl #305; #305;cht! (Зигфрид! Гони этих жидов к оврагу!)

Откуда тут немецкая речь? Чей это грубый голос? Причем здесь мой Зигфрид?

– Bist du taub? (Ты что, оглох?)

Сабина очнулась от повторного крика немецкого офицера, вырвавшего ее из тенет воспоминаний. Не сразу поняв, в чем дело, она, тем не менее, вернулась в кошмарную реальность.

На пороге смерти

Взмахом руки немецкий офицер показал дальнейшее направление движения колонны изможденных от усталости, пропитанных потом и покрытых пылью стариков, женщин и детей.

Молодой немецкий солдат, к которому обращался офицер, поспешно стал выполнять приказание и вместе с другими солдатами погнал колонну к оврагу.

Сабина подняла ранее опущенную, тяжелую от воспоминаний и изнурительной ходьбы голову.

Только сейчас она заметила, что диск солнца стал склоняться к горизонту. Его лучи уже не жгли вспотевшее лицо, как это было ранее. Легкий ветерок стал разгонять духоту летнего августовского дня.

Сабина облегченно вздохнула, но тут же тревога птицей забилась в ее груди.

Оглянувшись по сторонам, она узнала то место, к которому немцы подогнали колонну ростовчан. Это была Змиевская балка.

И тут она все поняла.

Сабина поняла, что это конец. Если раньше она на что-то надеялась, то теперь отчетливо осознала безвыходность положения.

Немецкий офицер остановил колонну в страхе оглядывающихся людей и приказал своим солдатам вплотную подвести стариков, женщин и детей к оврагу.

– Мама! Куда мы пришли? – спросила Ева, слегка дергая свою мать за руку.

Сабина переглянулась со старшей дочерью, которая тоже все поняла.

– Так хочется отдохнуть! – прижимаясь к матери, прошептала Ева.

Сабина стряхнула с себя оцепенение и, с трудом разжимая запекшиеся губы, глухо сказала:

– Потерпи чуть-чуть, милая! Сейчас мы все отдохнем.

Как она могла сказать младшей дочери, что смерть уже нависла над ними?

Лучше не говорить ей о неминуемой гибели. Пусть все произойдет внезапно для нее. Так будет лучше для всех.

Сабина прижала к себе Еву и попыталась другой рукой привлечь к себе Ренату. Старшая дочь сама обняла мать, а затем дотянулась до лица сестры и нежно поцеловала ее.

Последовал приказ немецкого офицера, из которого следовало, что все евреи должны раздеться догола и отойти от своей одежды. Тех, кто начал роптать, били прикладами и заставляли поспешно раздеваться. Женщины, стыдливо прикрывая свою наготу, не решались смотреть не только на немецких солдат, но и на стоящих рядом обреченных людей.

Офицер отдал новый приказ, и немецкие солдаты стали отгонять голых стариков, женщин и детей от их одежды. Переступив через груду одежды, солдаты выстроились вдоль оврага, а впереди них голые люди стали сбиваться в кучу, чтобы хоть как-то укрыться от взора тех, кто пригнал их, как оказалось, к последней черте их жизни.

Сабина спешно поцеловала своих дочерей и, крепче прижав их к себе, бросила взгляд на солдат, как бы взывая к их милосердию.

Напротив нее с автоматом наперевес стоял тот молодой солдат, на которого недавно кричал офицер. В его глазах она заметила смятение, поскольку, видимо, ему еще не приходилось расстреливать мирных жителей, тем более детей.

Молодой немец пытался унять дрожь в руках, но дуло автомата выдавало его волнение, что заставляло его судорожно переступать с ноги на ногу.

Офицер подошел к молодому солдату и презрительно, но в то же время гневно прокричал:

– Зигфрид! Будь мужчиной! Немецкому солдату не пристало жалеть своих врагов, тем более жидов!

Просверлив его гневным взглядом, офицер прошелся вдоль строя солдат и, достав портсигар, неспешно закурил.

Понимая, что через минуту оборвется не только ее жизнь, но и жизнь ее дочерей, Сабина лишь успела подумать про себя, что стоящий напротив ее молодой солдат мог бы быть ее сыном. Его, как и желаемого ею когда-то мальчика, тоже зовут Зигфридом.

Какая ирония судьбы!

Сабина не могла знать того, что по иронии судьбы первоначальный план захвата Ростова-на-Дону в 1942 году носил название «Зигфрид» и только позднее это название было заменено на другое.

Герой и спаситель Зигфрид, в честь которого Сабина хотела назвать своего возможного сына от Юнга, оказался исполнителем чужой воли, приносящей смерть.

Весь ужас происходящего состоял в том, что ее идея о разрушении как истоке или причине становления обрела удручающую реальность по отношению к ней самой.

Но еще ужаснее то, что через мгновение смерть настигнет и ее дочерей. Ее дорогих, красивых, музыкально одаренных и талантливых дочерей, которым природой предназначено стать матерями и дать жизнь детям.

Видно, в выстраданной ею идее о разрушении как становлении не все осмыслено до конца.

Тридцать лет тому назад она размышляла о естественном ходе событий. Размышляла о том, что сексуальность является не только созидающей, но и разрушительной силой, которая ведет к становлению нового. Писала о том, что в круговороте бытия жизнь тесно связана со смертью, а смерть – с жизнью.

Но она не подумала о том, что, помимо естественного хода вещей, в силу различного рода обстоятельств могут возникать непредвиденные ситуации. Такие ситуации, когда, в частности, в результате вмешательства в природу человека, способного убивать себе подобных только потому, что он считает их низшей расой, разрушение не способствует становлению новой жизни.

Да, она прожила нелегкую, но насыщенную различными событиями жизнь, наполненную страстями и страданиями, радостями и огорчениями.

Да, она любила и была любимой, с удовольствием впитывала в себя знания и полностью отдавалась своей терапевтической и исследовательской деятельности.

Да, она была знакома с такими выдающимися людьми, как Фрейд и Юнг, и внесла весомый вклад в развитие психоанализа.

Но самое главное, подумала про себя Сабина, состоит, пожалуй, в том, что она дала жизнь двум девочкам, ее любимым дочерям.

Она прожила неплохую жизнь. И она не боится смерти, поскольку после ареста своих братьев была готова к ней давно.

Но она никак не может примириться с тем, что вместе с ней уйдут из жизни и ее две дочери.

Немецкий офицер спокойно докурил свою папиросу. Затем медленно поднял руку вверх.

Сабина инстинктивным движением рук попыталась отодвинуть детей назад, за свою спину, чтобы тем самым хоть как-то защитить их, возможно, продлить им жизнь.

Резко опустив руку вниз, немецкий офицер прокричал: «Feuer!»

Автоматные очереди заглушили рыдания женщин и плач детей.

Сабина, как подкошенная, рухнула на землю, успев своим телом прикрыть младшую дочь, которую лишь слегка задела пуля.

Девочка была жива и кричала от боли.

Исполняя приказ, подошедшие ближе немецкие солдаты стали добивать в упор тех, кто еще подавал признаки жизни.

Сабина не видела, как один из солдат изрешетил выпущенными из автомата пулями не только ее тело, то и тела ее дочерей. Крепко держа своих девочек за руки, она лежала на земле и ничего не чувствовала.

Сабина уже была там, где смерть приступила к разрушению тела, но не спешила что-либо созидать во имя новой жизни.

Возрожденная из пепла забвения

Более тридцати лет после смерти Сабины Шпильрейн никто в научном мире не вспоминал о ней.

Ее имя было предано забвению, как будто не существовало ни более 30 опубликованных ею статей, ни признания ее заслуг со стороны Фрейда и Юнга, ни пионерских работ по детскому психоанализу, ни открытий в области формальных операций мышления, сделанных ее бывшим пациентом Пиаже, ставшим широко известным в мире ученым.

Лишь в 1970-х годах историки психоанализа стали проявлять интерес к личности Шпильрейн.

Это было связано прежде всего с публикацией переписки между Фрейдом и Юнгом, которая стала достоянием исследователей в 1974 году после того, как была достигнута договоренность между их наследниками, ведущими представителями Международной психоаналитической ассоциации и Международной ассоциации аналитической психологии. Ознакомление с этой перепиской наводило на мысль, что личность Шпильрейн и ее работы занимали далеко не последнее место в размышлениях Фрейда и Юнга.

Более пристальный интерес историков психоанализа к личности Шпильрейн был проявлен после того, как в Женеве, в подвале здания, где некогда располагался Институт психологии Клапареда, биограф Клапареда Карло Тромбетто обнаружил оставленные в свое время Шпильрейн бумаги. Они представляли собой исключительную ценность, поскольку речь шла о ранее неизвестном дневнике Шпильрейн и ее переписке с Фрейдом и Юнгом.

В дневнике Шпильрейн содержались размышления и переживания молодой девушки, свидетельствовавшие о ее страстной любви к Юнгу и его своеобразном отношении к ней. Из найденных писем (46 писем Юнга к Шпильрейн, 12 ее писем к нему и 12 писем, полученных ею от Фрейда) можно было почерпнуть информацию как о дополнительных штрихах к портретам Фрейда и Юнга, так и о специфике интеллектуального треугольника.

В 1977 году обнаруженные бумаги были переданы итальянскому психоаналитику и юнгианцу Алдо Каротенуто, который в 1980 году опубликовал на итальянском языке книгу «Дневник секретной симметрии – Сабина Шпильрейн между Фрейдом и Юнгом», содержащую соответствующие материалы.

Начиная с того времени интерес к загадочной жизни и судьбе Сабины Шпильрейн заметно возрос.

В различных странах были переизданы ее работы, включая статью «Деструкция как причина становления», русский перевод которой появился сначала в журнале «Логос» (1994, № 5), а затем в первом томе «Антологии российского психоанализа» (1998).

Появились первые работы и диссертации, в которых в той или иной степени освещалась жизнь Сабины Шпильрейн и воспроизводились ранее неизвестные материалы и документы, дающие представление о ее личных качествах, терапевтической и исследовательской деятельности.

В России в начале 1990-х годов были изданы работы Виктора Овчаренко и Александра Эткинда, в которых незнакомый с зарубежной литературой отечественный читатель мог почерпнуть информацию о Сабине Шпильрейн. В. Овчаренко в опубликованной в «Российском психоаналитическом вестнике» (1992, № 2) статье «Судьба Сабины Шпильрейн» написал о ее жизненном пути. А. Эткинд в книге «Эрос невозможного. История психоанализа в России» (1993, глава «Чистая игра с русской девушкой: Сабина Шпильрейн») – о перипетиях ее жизни, а также о ее отношениях с Юнгом и Фрейдом.

В 1996 году на Бродвее была поставлена пьеса «Сабина», на основе которой театральный зритель мог составить некоторое представление об отношениях между Фрейдом и Юнгом, которая пользовалась успехом и сопровождалась аншлагами на протяжении нескольких месяцев.

В 1994 году Бернард Миндер опубликовал материал, содержащий больничную карту Шпильрейн, проходившей курс лечения в клинике Бургхольцли. В это же время были опубликованы ранее неизвестные ее письма и черновики, а в Ганновере была защищена докторская диссертация, включавшая в себя переведенные на немецкий язык письма Шпильрейн, написанные ею по-русски.

Позднее профессор психиатрии Синайской школы, член Американской психоаналитической ассоциации Цви (Генри) Лотан нашел в архиве Клапереда в Женеве новые материалы, на основе которых изложил свое видение случая «одного из самых известных любовных узлов в истории психоанализа». Об этом отечественный читатель может узнать из опубликованной им в «Вестнике психоанализа» (2001, № 1) статьи «Нежная любовь и трансфер: неопубликованные письма К.Г. Юнга и Сабины Шпильрейн».

В 2007 году на русский язык была переведена работа швейцарской писательницы и психолога С. Рихебехер «Сабина Шпильрейн: „почти жестокая любовь к науке“ (биография)», в которой отечественный читатель может почерпнуть дополнительную информацию о жизни и деятельности С. Шпильрейн (я смог ознакомиться с этим изданием лишь несколько месяцев спустя после того, как в июле 2007 года завершил работу над текстом предлагаемой читателям книги).

С 2000 года в Ростове-на-Дону ежегодно проводятся Международные конференции имени С. Шпильрейн.

В начале XXI столетия за рубежом был снят документальный фильм режиссера Элизабет Мартон «Меня звали Сабина Шпильрейн» (2002), который показывался в различной аудиториях, в том числе и на 43-м Международном психоаналитическом конгрессе (2004).

В конце октября 2004 года в рамках французско-российского психоаналитического симпозиума «Влечение в современном психоанализе» состоялся не только просмотр этого фильма, но и его обсуждение.

В ходе этого обсуждения обнаружилось, что далеко не все психоаналитики знакомы с материалами, отражающими непредвзятый, основанный на недостоверных слухах взгляд на историю взаимоотношений между Фрейдом, Юнгом и Шпильрейн. Так, один из патриархов французской школы психоанализа Андре Грин с негодованием и возмущением осуждал Юнга, говоря о том, что как это возможно – спать со своей пациенткой и в то же время получать за лечение деньги.

Но самое примечательное и вселяющее надежду на будущее событие состояло в том, что впервые, пожалуй, именно в России, после длительного разрыва между сторонниками психоанализа Фрейда и приверженцами аналитической психологии Юнга состоялся конструктивный обмен мнениями между аналитиками, представленными в лице президента Международной ассоциации истории психоанализа Алена де Мижолля и президента Международной ассоциации аналитической психологии Христиана Гайяра.

Можно считать исторически знаковым событием то, что наметившееся примирение между представителями психоанализа и аналитической психологии, основатели которых некогда дружили между собой, но впоследствии разорвали личные отношения, состоялось в России, на родине Сабины Шпильрейн, где она родилась и встретила свою смерть.

Сабина родилась под знаком Скорпиона, знаком сексуальности и страстной любви, которые много лет тому назад на себе прочувствовал Юнг.

Она родилась под тем знаком Зодиака, который одновременно символизирует собой смерть и в то же время неистребимое стремление к жизни. И видимо, нет ничего странного в том, что именно Сабина Шпильрейн не только выдвинула идею разрушения как причины становления, смерти во имя жизни, но и своей собственной судьбой частично подтвердила ее действенность.

Но знак Скорпиона – не только символ сексуальности, страстной любви, смерти и стремления к жизни.

Знак Скорпиона – это также символ птицы Феникс, возрождающейся из пепла.

Сабина вновь возвращается в мир, возродившись после того, как на протяжении нескольких десятилетий ее имя практически было вычеркнуто из памяти даже психоаналитиков, разделяющих более позднюю по сравнению с ее размышлениями о разрушении и становлении идею Фрейда о влечении к жизни и влечении к смерти.

Сабина ушла из жизни не по своей воле. Казалось бы, ее преждевременная смерть не вписывается в ее собственные представления о разрушении как становлении, о смерти как начале новой жизни.

Стоит, пожалуй, упомянуть о том, что еще в начале своего пребывания в лечебнице Бурхгольцли осенью 1904 года, испытывая одиночество и беспокойство, Сабина не только размышляла о смерти как таковой, но и выразила пожелание, относящееся к ее собственной смерти. В своем дневнике она написала о своей, как она выразилась, последней воле, согласно которой просила ее тело сжечь, пепел разделить на три части, одну из которых положить в урну и отправить домой в Россию, вторую – развеять по земле среди поля, вырастить там дуб и написать: «Я тоже была однажды человеком. Меня звали Сабина Шпильрейн».

Сто лет спустя после того, как 18-летняя Сабина сделала соответствующую запись в своем дневнике, по инициативе Ростовской психоаналитической ассоциации в память о ней и во исполнение ее воли в Змеевской балке был посажен дуб.

История жизни и кончины Сабины Шпильрейн является наглядным подтверждением того, что со смертью наделенного творческими импульсами человека исчезает только его плоть. Но его дух может обрести новую жизнь среди последующих поколений, способных чтить память тех, кто высказывал неординарные идеи о взаимосвязях между жизнью и смертью.

Content

Валерий Моисеевич Лейбин
Сабина Шпильрейн: Между молотом и наковальней

Бред и реальность

По дороге в никуда

В психоаналитической Мекке

Иудеи

Становление как результат разрушения

Материнский инстинкт

Прозрение

Невроз с истерическими симптомами

Мой Юнга

Во власти сновидений

Любовь без секса или секс без любви

Пойманный в сеть иллюзии доктор

Чего не знала Сабина

Жар любви

Полигамия как средство лечения

Цена победы над сексуальным инстинктом

От моногамии к полигамии

Гордый характер

Между Фрейдом и Юнгом

Метаморфозы любви

Интеллектуальный треугольник

Жертвоприношение

Наедине с собой

Разрыв

Выбор дальнейшего жизненного пути

В самостоятельном плавании

На пороге смерти

Возрожденная из пепла забвения