Святослав Логинов

Звездный волк. Истории о космосе

Истории о космосе

Пространство за пределами Земли называется космическим пространством. Довольно большое количество людей побывало там, поэтому рассказы и повести, действие которых происходит в космосе, считаются научно-фантастическими. Хотя что там научного – ума не приложу. Однако традиция вещь упрямая, поэтому скажем: в сборник «Звездный волк» входят научно-фантастические рассказы, короткие повести и миниатюры, действие которых происходит в космосе или каким-либо образом повествует о космосе.

Тема космоса в фантастике чрезвычайно популярна, рассказы и повести исчисляются сотнями, подавляющее большинство из них относится к скучному сюжету: «А еще в нашей Галактике был случай». Случаи в моей Галактике я стараюсь выбирать оригинальные и героев-космопроходцев также ищу не слишком стандартных. И все же иногда я пишу произведения не самостоятельные, а подражающие любимым авторам. В данном сборнике это повести «Зеленый купол» и «Статуя великой богини». Первую я писал в подражание «Стальной крысе» Гарри Гаррисона, вторую – рассказам Роберта Шекли. Если кто-то захочет осудить меня за это – пусть осуждает.

Дорога, изобильная водой

После томительного тягуна, перемежаемого осыпями, бездорожье стало таким, что даже вездеход пройти не мог. Пришлось останавливаться и думать, что делать дальше.

Соло здесь никогда не показывалось из-за горизонта, но было близко, отчего небо сияло заревом, освещавшим окрестности, а теплый ветер хотя и не мог растопить лед, но позволял дышать. Будь иначе, даже разведчик не мог бы сюда проникнуть.

Катарин сбросил на камни поклажу, и вездеход тут же улегся рядом. Инстинкт подсказывал ему, что здесь он не отыщет ни былиночки, и животное берегло силы.

Путь, казавшийся самым перспективным, обернулся тупиком. Оставалось надеяться, что одна из развилок, которых позади встречалось немало, приведет не к сплошному завалу, а откроет путь на север. «Дорога, изобильная водой», как говорится в обугленных пророчествах. Но, чтобы пророчества сбылись, нужно как следует побродить в холодных сумеречных землях, не жалея ни себя, ни вездехода, отыскивая обетованную дорогу, чтобы внукам было куда отходить, когда Соло приблизится к счастливым землям и сожжет их.

О том, что случится, если дорога не отыщется, Катарин старался не думать. Хотя думай не думай – всякому ясно: если не удастся отступить от надвигающегося Соло, в живых не останется никого. Каждый народ отступал своим путем, кому-то должно было повезти, а другие народы, иной раз сильные и многочисленные, оказывались прижаты к непреодолимым горам и гибли после того, как Соло глянет на них в упор.

Дед рассказывал Катарину, что в годы его молодости или даже раньше перед людьми стоял большой выбор, куда отступать от надвигающейся жары. Именно тогда они обрели счастливые земли, а народы, не сумевшие завоевать себе этого права, расточились по узким ущельям, где тоже много воды, но меньше плодородных земель и склонов, годных под пастбища. Некоторое время с этими людьми можно было встречаться, но затем Соло выжгло проходы, и с тех пор никто уже не приходил, чтобы вторгнуться в счастливые земли. Если потомки тех людей живы, они также ищут путь на север, и может быть, им повезло больше. Кто знает, вдруг узкие расщелины, показавшиеся некогда ни к чему не пригодными, куда оттеснили противника, упираются в пологий ледник, который даст земле воду, а когда растает, на его месте откроется долина – покуда бесплодная, но готовая стать новой счастливой землей. Только жить там станут чужаки, которые помнят, как сильные соседи гнали их на верную смерть.

Малость передохнув, Катарин поцокал вездеходу и, выбирая дорогу среди обледенелых камней, начал спуск. Без вездехода не так просто удалось бы одолеть этот маршрут, но вышколенное животное умудрялось держаться на таких склонах, где, казалось бы, цепляться вовсе не за что.

Довольно много времени ушло на то, чтобы спуститься на тягун, где можно было бы вскочить на вездеход и ехать, ни о чем не заботясь, но Катарин продолжал путь пешком, не желая мучить животное. Здесь уже местами встречались лишайники, способные расти, если мороз не слишком силен. Временами вездеход приостанавливался и соскребал с валунов зеленеющие пятна лишайников или хрустел льдом, белеющим меж камней. Катарин не торопил вездехода. Он хотел проверить еще одно ущелье, а для этого вездеход должен быть сыт.

Вокруг заметно стемнело. Ведь это только кажется, что Соло неподвижно висит в небесах и требуются годы, чтобы заметить его движение. Но есть и небольшие колебания, которые называются прецессией. Соло чуть-чуть отходит, потом делает шажок вперед. По этим колебаниям отсчитываются ночные и дневные часы. Будь иначе, люди потеряли бы всякое представление о времени. Есть и годовая прецессия, с которой сообразуются земледельцы.

Разгуливать по горам в темноте не следует даже на вездеходе. Катарин тоже перекусил, сунул в рот ледышку и улегся, прижавшись к теплому вездехожьему боку.

Когда кругом развиднелось, Катарин поднялся, взнуздал вездехода и двинулся вниз, стараясь не загадывать, какую из боковых расщелин попытается он исследовать сегодня. У разведчиков существовал сложнейший ритуал выбора пути, но Катарин не верил в мистические приметы и не слушал никого, кроме собственной интуиции, что не мешало ему числиться самым удачливым следопытом.

Черные, шелушащиеся окалиной камни ясно говорили, что когда-то, бессчетное число поколений назад, здесь была раскаленная пустыня и Соло, висящее в зените, сжигало самые камни. Потом из огненной смерти горы ушли в ледяную смерть, а теперь вновь возвращаются к свету. Предки знали, как и почему это происходит, а Катарин просто верил старшим, поскольку все, что он видел, подтверждало их слова. Соло неуклонно надвигалось, оттесняя людей к горам, и скоро в счастливом краю станет попросту невозможно жить. Зато в горах из-подо льда высвобождалась пленная земля, и там порой находили развалины селений, принадлежащих неведомым народам. Катарин частенько пытался представить, каково живется там, где на людей надвигается не зной, а мрак и холод. Люди бросают дома и пашни и откочевывают вслед за уходящим Соло. А как они обходятся с водой, ведь там нет тающих ледников? Где берут начало их реки и есть ли они вообще? Странные люди живут на той стороне земли, недаром они зовутся антиподами.

Знают ли они о нас и как нас себе представляют? Мы находим развалины их домов, остатки дорог, даже сложенные из камня и глины могилы – лед сохраняет все. А что останется от наших селений, когда их как следует прожарит Соло? Скорей всего, не будет ничего, кроме шелушащихся окалиной камней. И конечно, будут возвышаться гробницы древних – над ними не властны ни лед, ни Соло.

В начале спуска обожженные камни были покрыты тонкой наледью, невероятно затруднявшей движение. Идти по ним без вездехода было бы страшно трудно, зато ноги вездехода одинаково прочно держались на камне и льду, на крутых подъемах и не менее крутых спусках. Даже сейчас Катарин не стал забираться вездеходу на спину, просто пошел, держась за густую гриву. Хороший вездеход – не вьючное животное, это друг, он знает, что человек не станет напрасно нагружать его работой: везде, где можно, свою долю трудностей он возьмет на себя.

В одиночку спуск занял бы вдвое больше времени и сил, а так Катарин довольно быстро оказался в небольшой долинке, где начинались пути в разных направлениях. Здесь было довольно тепло, хотя Соло из-за горизонта не показывалось. Однако теплый ветер с жаркой стороны успевал напитаться влагой, и камни, к удовольствию вездехода, густо пятнали лишайники. Катарин позволил вездеходу малость подкормиться, сам тем временем выбирая дальнейший маршрут.

Трудность состояла не в том, чтобы успешно перевалить через горы: всем народом это можно будет сделать. Опытные скалолазы одолеют любую крутизну, а затем, спустив вниз веревки, поднимут в плетеных люльках женщин, детей, стариков и не слишком тяжелый скарб. Даже стада ко всему привычных барашей и табуны вездеходов можно провести через горы без заметных потерь. Беда в другом: за перевалом – царство льда, и Соло согреет те места через пару десятков лет после того, как оно же спалит счастливую землю. За это время народится новое поколение, и ему надо будет где-то жить и кормиться. Долинка, которую отыскал Катарин, хороша, но слишком мала. Дорога, которую он ищет, должна быть не только проходимой, но и кормной.

Есть множество примет, по которым можно выбирать будущую дорогу, но главная из них – следы водных потоков. В неведомые времена здесь текли реки и ручьи. Никто не скажет, было ли это во времена антиподов или даже много эпох назад. Но раз вода была некогда, значит, может быть и сейчас.

Катарин взял немного пепла, растер его на ладони. Когда здесь появится вода, пепел быстро превратится в плодородную почву. Хорошая долинка, уютная, всем изобильная, и склоны не слишком крутые, лавин можно не бояться. Жаль, что мала долинка, весь народ не вместит, и выходы из нее покуда не разведаны; как бы симпатичная долинка не обернулась ловушкой, куда легко зайти, но трудно выбраться.

Особых затруднений при выборе маршрута Катарин не испытывал: так или иначе придется исследовать все возможные варианты, речь идет лишь об очередности. Катарин поцокал, подзывая вездехода, навьючил на него торбы и направился к расщелине, которая показалась ему привлекательней других.

Вновь начался выматывающий силы тягун. Полей и огородов здесь ждать не приходилось, а пастбища будут приличные. Тягун, как и в прошлый раз, закончился сплошным бездорожьем. Справа и слева вздымались изъеденные скалы, у подножия которых кучились осыпи. Казалось бы, никакого пути между ними не сыскать, но вездеход природным чутьем находил дорогу. Долго и тяжело ползать по таким местам, но только живущие в горах обретают счастливые земли. На равнинах слишком мало воды, с гор она не дотекает, и Соло, когда приходит его время, выжигает равнину слишком быстро. Потому народы и сражаются за право отступать по укромным ущельям. Но когда ущелья оказываются тупиками, недавние победители погибают первыми, ведь вернуться и избрать новый путь уже нельзя – там властвует Соло, и человек сгорит немедленно, словно брошенный в печь. Чтобы этого не случилось, Катарин и другие следопыты бродят по мерзлым землям, разведывая пути безопасного отхода.

Главное для человека – не только земля, но и вода. Не будет полива – погибнут посевы, не окажется водопоев – сгинут стада. А водные потоки потекут с гор, когда Соло начнет растапливать ледники. Так образуются счастливые земли. Их орошают прохладные ледниковые воды и умеренно согревает чуть выглядывающее из-за гор Соло.

Но постепенно Соло поднимается выше, жара и духота охватывает край, еще недавно казавшийся земным раем. Поначалу это не так плохо, жару и яркий свет можно перетерпеть, а урожаи в такое время снимаются небывалые. В ущельях тоже становится тепло, и льют непрерывные дожди, которые приносят возвратные ветра. К сожалению, оползни и лавины в такую пору сходят едва не каждый день. Пройдет еще несколько лет, и долины придется покидать, ничего живого там не останется.

Поднявшись на увал, Катарин остановился, пораженный открывшимся зрелищем. Обширная котловина была целиком заполнена льдом. Оценить глубину будущего озера не удавалось, но зеркало превышало размерами самый большой ледник, что приходилось видеть Катарину. Поверхность льда не была гладкой – хотя лед нигде не был взломан, но за нескончаемые мгновения вечной ночи кристаллики инея на некогда блестящей поверхности бессчетное число раз подвергались холодной возгонке и вновь кристаллизовались в большем размере. Теперь они напоминали ножи и иглы длиной в локоть. Пройти по этой поверхности не смог бы даже вездеход. Когда с дневной стороны потянет теплым ветром, иглы начнут слезиться и потеряют остроту, но пока здесь пути нет ни для кого, кроме Катарина и его вездехода.

Следуя изгибам невидимого карниза, Катарин прополз вдоль обрыва, и верный вездеход проследовал за ним, не потеряв поклажи.

За будущим озером оказался небольшой увал, а затем дорога пошла под уклон. Собственно, это был привычный тягун, просто двигаться пришлось не в гору, а на спуск. Если вода из озера хлынет в эту сторону, тут будут отличные пастбища. Жаль, что пахотных земель Катарин так толком и не нашел. Всюду, сколько видит глаз, – камни, спаянные льдом. И на этом вымороженном фоне – пятно, чуть выделяющееся, но вполне заметное наметанному взгляду. Туда Катарин и направил вездехода. Если что-то показалось странным, разведчик не должен проходить мимо.

Прежде Катарину не приходилось видеть такое, но он сразу понял, что перед ним. Гробница древних! Легенды рассказывают, что где-то на равнинах стоят две гробницы, огромные, как самая большая скала. Встречались и гробницы поменьше, но о такой маленькой сказки не говорили. К тому же стояла она в горах, а это дело вовсе небывалое.

Была гробница приземиста, не достигая в высоту и двух человеческих ростов. Длина составляла около десяти шагов, ширина – чуть меньше пяти. Глубоко ли она уходит в почву, Катарин сказать не мог: щебень слежался, плотно схваченный морозом, а сколько его нанесло с ближайших осыпей, можно только гадать. Никаких углов и выступов на гробнице не было: этакая вытянутая капля, лежащая на боку. Говорили, что самый твердый камень не оставляет следа на стене гробницы, и Катарин не преминул проверить это утверждение. Так и вышло: острый кристалл безвредно скользнул по неразрушимой поверхности.

Касаясь пальцами холодной стены, Катарин обошел гробницу. Очень хотелось разгрести щебень и посмотреть, что внизу, каково основание постройки, но Катарин понимал, что одному такая работа не под силу. Но было не избавиться от ощущения, что никакого основания у гробницы нет, что внизу она так же скруглена, как и с боков, – не выстроена, а просто положена на склоне, принесенная неведомой силой.

Уже обойдя гробницу кругом, Катарин обнаружил вход. Трещина или щель, плотно забитая пылью, была тем не менее хорошо заметна. Можно ли ее расширить, Катарин не знал, но, вытащив нож, принялся выскребать слежавшуюся пыль. Спустя несколько минут дверь удалось поддеть ножом, после чего она не распахнулась, а выдвинулась вперед, а затем легко отъехала в сторону.

Открылся проход. В вечной полутьме предутренних сумерек он казался черным провалом.

В своих путешествиях Катарину не раз приходилось осматривать узкие расщелины и разломы, куда не проникал рассеянный свет скрытого за горизонтом Соло. На такой случай в заплечном мешке хранилось несколько светцов, скрученных из просмоленных волокон. Катарин выбил искру и, подняв факелок повыше, заглянул в отверстие. Перед ним было крошечное помещеньице, неясно зачем устроенное. Здесь нельзя было лежать и не на чем сидеть. У стены стояли два горшка, низких и широкогорлых; свои таких не лепят. В одном было зерно, во втором что-то намертво смерзшееся – скорей всего, какая-то еда. Вряд ли антиподные жители устроили в гробнице кладовку, Катарин и его соплеменники порой находили брошенные жилища закатных и знали, как они живут. Это закатным от людей Катарина не достается ничего: Соло сжигает все следы, а мороз сохраняет.

Скорей всего, в горшках были подношения предкам. Среди своих некоторые считали, что мертвых надо кормить, так почему бы закатным не думать так же?

Сам Катарин ни в какую мистику не верил, странно было бы разведчику верить в духов и прочую ерунду. Но, отколупнув в горшке несколько зерен, Катарин подумал, что надо бы проверить, не сохранили ли семена всхожесть. Такие находки порой бывают очень полезны. Надо будет сегодня же наскрести пару пригоршней зерна, но прежде следует взглянуть, что ждет его в гробнице дальше. Очертания второй двери четко виднелись на противоположной стене.

Вторая дверь отъехала в сторону так же легко, как и первая. Вздев просмоленный жгут, Катарин шагнул вперед. Глаза, привыкшие к полумраку предутрия, различали все прекрасно. Перед ним в самом деле была гробница, и в ней был похоронен всего один человек. Ни на миг Катарин не усомнился, что видит останки хозяина усыпальницы.

Раз за разом несокрушимая гробница оказывалась под прямыми лучами Соло, когда сами камни рассыпаются в прах, затем уходила в тень – и внутрь пробирался немыслимый мороз. То, что некогда было плотью, давно пересохло и обуглилось, но то, что осталось, по-прежнему напоминало человеческую фигуру, сидящую в кресле пилота.

«Кресло пилота» – так называется подставка, на которую усаживают умерших родичей. Живые люди отступают перед жарой, а кладбища остаются, и Соло испепеляет тела и кресла, на которые усажены мертвые. Только несокрушимые гробницы древних остаются стоять, будто вчера выстроены, и хрупкие кости предка сидят в кресле пилота.

Катарин молча отшагнул назад и вернул на место дверь, плотно закрыв вход. Он нашел подтверждение обугленным легендам, и старики будут довольны, но главное все же – отыскать дорогу на полночь, а тут до сих пор заметных успехов нет. Значит, надо идти дальше.

Вездеход, оставленный возле гробницы, отошел немного в сторону, разгребал ногой щебень и что-то грыз. Катарин подошел глянуть. Под слоем щебня и плотно слежавшихся пыли и песка, нанесенных ветром, обнаружились остатки кустов, накрепко высушенные морозом, но годные в пищу неприхотливому вездеходу. Вообще, древесина плохо сохраняется даже на холодной стороне, вымороженное дерево ветра легко истирают в пыль, но погребенные под небольшим слоем песка ветки кустарников могут храниться сколь угодно долго. И раз закатные люди не вырубили кустарники для своих нужд, значит, места эти были богаты всяким произрастанием. Хорошая примета. Теперь бы найти долину, где можно не только пасти скот, но и по-настоящему пахать. Сюда потом можно вернуться, разжечь костерок, обогреться, подкормить вездехода, а пока надо идти дальше.

Плато в этом месте полого спускалось, нагромождений камней не было – значит, можно ехать верхом. Катарин подозвал отдохнувшего вездехода и поехал не слишком торопясь, но куда быстрее, чем прежде. Со спины зверя видно хорошо, и Катарин издали заметил, что плоскогорье круто обрывается вниз. Спешился, подошел к обрыву. Внизу расстилалась долина. Не ущелье, слегка сглаженное временем, а настоящая долина, о каких только сказители песни поют. Когда-нибудь внизу потечет река, чей исток будет в замерзшем озере, на ее берегах станет колоситься хлеб. Спуститься вниз всем народом – не проблема, куда трудней преодолеть те бугры и стены, что встретились Катарину за последние два дня. А здесь… веревочные лестницы, блоки – и человеческая река вместе со всем имуществом и стадами хлынет вниз.

Катарин подошел к краю, чтобы как следует оглядеть обрыв.

Пропасть на сотню махов глубиной, и там на дне стоял развьюченный вездеход.

Чужой разведчик! Он уже здесь и, быть может, успел сообщить своим о чудесной долине, в которой безбедно проживут три, а то и четыре поколения его родичей.

Но где же сам следопыт? Катарин прищурил глаза, выглядывая соперника, и быстро отыскал его. Тот пластался по стене, медленно поднимаясь на обрыв. Все понятно, на то он и разведчик, чтобы выяснить, что находится наверху. Но он чужой разведчик и сейчас уязвим, как никогда. Один не слишком большой камень – и проблем больше нет. То есть проблемы все равно будут, ибо заселять долину начнут еще не скоро, и за это время ее сотню раз отыщут и свои, и чужие. Кровь незнакомого скалолаза станет лишь первой пролитой в грядущей войне.

Война будет идти во имя памяти предков и ради жизни потомков. Такие войны неизбежны, и ничто не может их остановить.

Вот только совсем близко, за спиной, высится гробница древних, и все люди, свои и чужие – равно потомки истлевшего пилота. Никогда прежде не случалось войн возле гробниц… во всяком случае, люди такого не помнят. Хотя и о гробницах, стоящих в горах, тоже никто не помнит.

Катарин вздохнул и принялся разматывать веревку, обмотанную вокруг пояса. Будет война или не будет, но первую кровь прольет не он.

Почувствовав прикосновение веревки, незнакомый скалолаз, ни мгновения не колеблясь, закрепил конец на поясе. Если сверху спускают страховку – значит, сбрасывать в любом случае не станут.

– Здесь гробница древних, – предупреждая расспросы, произнес Катарин, когда над краем обрыва показалось лицо чужого разведчика.

Чужак отцепил страховку, смотал и подал ее Катарину.

– Гробница далеко? – слова он произносил, странно растягивая, но в целом понятно.

– Часа за три дойдем.

Шли молча. Катарин не очень понимал, о чем можно говорить с врагом. Рядом с гробницей общего предка воевать нельзя. Можно разговаривать и торговать, но чем торговать и о чем говорить?

Шли быстро и дошли засветло. Не дожидаясь, пока чужак отыщет вход, Катарин сдвинул дверь и, затеплив светец, привычно шагнул в могильную тьму. Сзади слышалось сдавленное дыхание чужака.

– Вот значит оно как…

– Да, это кресло пилота. Настоящее.

– Я говорю о пульте.

– Пульт управления тоже настоящий.

Пультом управления называли глиняную стеночку, которую во время похорон выкладывали перед креслом пилота так, что сидящий покойник смотрел на узоры, выдавленные на влажной глине. Здесь тоже был пульт, не глиняный, конечно, а из таинственного материала древних, способного противостоять жаре и холоду. Но на нем были не рисунки, а глубокие дыры, заполненные хрустким пеплом.

– Там что-то было.

– Пульт, – недоумевающе ответил Катарин. – У вас разве не выкладывают перед креслом пилота пульт управления?

– Выкладывают. И старики чертят на пульте узоры. Но здесь что-то иное. Этот пульт явно был зачем-то нужен.

– Что может быть нужно мертвому? Только лететь к звездам. И сегодня для этого в гробницах ставят кресло пилота и пульт управления. Но полет начинается, когда все это сгорает.

– Наши старики тоже так делают. И антиподы – тоже. Только их захоронения не горят и никуда не деваются. И гробницы древних стоят нерушимо. Значит, тут что-то иное, о чем мы не знаем.

Не сговариваясь, оба вышли под потемневшее небо.

– Тут есть дрова, – сказал Катарин, подводя чужого разведчика к основательно разрытому вездеходом месту.

Мелкие веточки вездеход давно схрумкал, а те, что потолще, разведчики легко поломали на полешки и развели костерок. Пересохшая древесина горела жарко и бездымно. Нечасто в походе удавалось погреться у костра, а чтобы сидеть рядом с противником, такого и вовсе не бывало.

– Меня зовут Машок, – произнес чужак.

Хорошее древнее имя. Человек с таким именем – воин или разведчик и уж всегда настоящий мужчина. Жаль, что он не свой.

– Я – Катарин.

Вот так. Спрашивается, как им сражаться друг с другом, когда они встретятся в бою?

– Удивляет меня эта гробница, – произнес Машок. – Зачем ее тут построили и выстроена ли она вообще? Думаю, если разрыть щебень, мы не найдем внизу никакого фундамента.

Катарин кивнул, хотя Машок не мог видеть этого жеста. Ведь разговор предусматривает спор, иначе никакой истины не добьешься. И, хотя Катарин был согласен с Машком, он возразил:

– Гробница строится, чтобы умерший мог уйти к звездам, с которых пришли предки. Потому и делается деревянное кресло пилота, а из глины лепят пульт управления, и старики разрисовывают его приборами.

– Теперь мы увидели, как это должно быть на самом деле.

– Не совсем, а то, что осталось. Соло не заглянуло в гробницу, но и там то, что могло гореть, выгорело дотла.

– Это так, но я говорю о другом. Уверен, что это не гробница. Она не выстроена здесь, а прилетела со звезд, как то рассказывается в легендах.

– Пусть так, – сказал Катарин, – но что с того? Сегодня мы летаем к звездам лишь в мечтах и сказках, глиняные гробницы не могут оторваться от земли, а эта гробница, даже если летала когда-то, полностью выжжена.

– Представляю, каково там, на звездах, – задумчиво произнес Машок, – ведь там негде укрыться от Соло.

– Потому они и прилетели сюда, где есть благословенные земли.

– Жаль, что их не хватает на всех. Из-за этого вражда и войны. Мы хорошо помним, как ваши деды сбили нас с перевала и загнали в теснины. А счастливые земли достались вам.

Вот и прозвучали слова, которых ждал и боялся Катарин. Разведчик, которому он помог забраться на обрыв, оказался врагом. Да и кем он мог оказаться?

– Сейчас там почти невозможно жить, – словно извиняясь, сказал Катарин. – Еще два-три года, и Соло прогонит нас оттуда.

– У нас были очень тяжелые времена. Дед рассказывал, что тогда многие умерли от голода. Потом мы открыли долину, вышедшую из тьмы, и сейчас наш народ многочисленней и сильнее, чем был когда-то. А когда Соло приблизится, мы собираемся отступать сюда. Это тоже очень хорошая долина, она даже больше, чем та, где мы живем сейчас, хотя пока мы не нашли здесь обильных источников воды.

Богатый, попросту чудесный источник воды Катарин видел всего несколько часов назад. Когда горное озеро начнет оттаивать, воду можно будет направить в нужную сторону. Но кто скажет, какая из сторон нужная? Поставить небольшую плотину, чуть углубить будущее русло – и вода бессмысленно хлынет в ущелье, по которому утром пробирался Катарин. А можно поставить запруду с противоположной стороны и расчистить другое русло. Тогда с обрыва, у которого они сидят, заструится водопад, и долина внизу обратится в цветущий сад. Но к этому времени долину займут соплеменники Машка, а своим не достанется ничего. Значит, снова, как три поколения назад, разразится война. С обрыва на длинных веревках заскользят люди из народа Катарина – воины, которые сейчас еще играют в камушки, а то и вовсе покуда не родились. Внизу их будут ждать собратья Машка, и вряд ли многие достигнут дна живыми.

Сегодня судьбу не родившихся поколений решают два разведчика, мирно сидящие у костерка. Пока между ними мир, подкрепленный памятью древних, рядом с гробницами которых нельзя сражаться. Но когда речь пойдет о существовании народа, обугленные традиции будут забыты.

Машковцы попробуют штурмовать обрыв или начнут искать обходные тропы, чтобы подняться наверх, но у них тоже ничего не получится: сбивать ползущих на скалу всегда проще, для этого достаточно камней. Так два народа, презревшие заветы предков, и останутся впустую стоять: одни – погибая от голода, другие – от безводья.

Очевидно, и Машок думал о том же, потому что вдруг спросил:

– Как бы поступил на нашем месте древний пилот?

– Все люди, сколько ни есть, его потомки. Потому и запрещено воевать возле гробниц.

– Наверняка эта гробница поставлена здесь неспроста. Если и впрямь они могли летать по небу, то по земле тем более умели двигаться, вот старый пилот и прилетел перед смертью сюда, чтобы дать нам знак.

– Забавно получается, – проговорил Катарин, – выходит, гробницы делались не для смерти, а для жизни, ведь эта гробница не улетела к звездам, когда пилот умер. Выходит, это не могила, а что-то вроде вездехода. Хороший вездеход в случае гибели хозяина никуда не уйдет, а будет ждать, пока не погибнет сам.

– Как бы то ни было, – вернулся к прежней мысли Машок, – это знак нам, что здесь нельзя воевать.

«Что бы ты сказал, – подумал Катарин, – если бы знал, что вода, без которой долина теряет привлекательность, находится за моей спиной… Тогда ваших скалолазов будет не остановить, они полезут на штурм, но им уже никто не станет спускать веревки, чтобы помочь подняться».

Машок подкинул в костер пару источенных временем веток и сказал:

– Открой гробницу еще на минуту.

– Темно…

– Мне только первую дверь. Я и светец палить не стану, возьму только горшок, что антиподы оставили. Тот, что с зерном, – он ценный, пусть пока стоит, а я возьму другой.

– Зачем?

– Антиподы в своих могилах оставляют умершим еду. Про зерно я прежде не слыхал, а про еду старики говорят. И если она накрепко замерзла, то портиться не будет, и ее можно есть. Кто еду антиподов пробовал, тому удача на всю жизнь.

– И ты рискнешь?

– Почему бы нет? Не яд же они там положили… Тут спит наш общий предок, антиподов в том числе.

Катарин кивнул, соглашаясь. Разведчики поднялись и принесли к костру необычно низкий горшок, вылепленный в давние времена людьми, идущими вслед за Соло.

Горшок пристроили на угли, долили из фляг немного воды. На крепком холоде ничто не портится, но высыхает быстро, если нет плотной крышки. Крышечка на горшке была, но не слишком плотная.

Через несколько минут содержимое стоящего на углях горшка сытно запыхтело.

– Каша, – сказал Катарин, принюхавшись.

Машок зацепил немного кончиком ножа и осторожно попробовал.

– Каша, – подтвердил он. – Вкусная.

Катарин тоже достал нож, придвинулся к горшку.

Есть кашу с ножа не слишком ловко, да еще в компании с человеком, на которого этот нож запасен. Тут уже не думаешь, что сварена каша прорву поколений назад людьми, жившими по ту сторону мира. Вовек бы такому не бывать, если бы не чернела поблизости приземистая гробница пилота-прародителя, которая, может быть, вовсе не могила, а умерший вездеход.

Последние остаточки каши Катарин собрал со дна рукой и тихонько посвистал вездеходу. Тот сразу подошел, осторожно соскреб угощение с ладони. Зубы у вездехода вдесятеро против человеческих, ему ничего не стоит отсадить кисть руки, но еще не было случая, чтобы умное животное укусило хозяина.

Катарин похлопал ладонью по щебню, вездеход послушно улегся.

– Устраивайся на ночевку, – предложил Катарин.

Лег, прижавшись к вездехожьему боку. Машку оставил ту сторону, где дополнительно пригревал не совсем еще остывший костерок. С полминуты прошло в тишине, потом Катарин спросил:

– Ты внизу воду нашел?

– Нет, – послышалось из темноты. – Долина преогромнейшая, но сухая. На окрестных вершинах ни одного сколько-нибудь приличного ледника. И возвратные ветры тоже дождей не принесут, негде им водой напитываться. Последняя надежда была на этот обрыв, где мы встретились.

– Здесь есть вода, – сообщил Катарин то, о чем хотел промолчать. – А по ущельям, которыми я поднимался, уже сейчас текут реки. У нас возвратные ветра несут теплые дожди с благодатных земель… с бывших благодатных земель. Мы еще живем там, но это не надолго. Становится слишком жарко, урожаев почти нет. Слышал, наверное: сначала урожаи бывают огромные, а потом хлеб выгорает, не успев выколоситься. А по ущельям на север от наших поселений пахотных земель не будет. Единственная наша надежда – равнина под обрывом, где мы встретились. Тут за моей спиной огромнейшее озеро, промерзшее до дна. Когда оно начнет оттаивать, воду можно будет сбрасывать в наши ущелья или на равнину, с обрыва. Представляешь, какой тут появится водопад?

– Я знаю. На скале сохранились следы потока. Поэтому я и полез на обрыв.

– И встретил меня. А когда подойдет весь ваш народ, над обрывом уже будут стоять наши люди.

– Значит, война?

– Получается так.

– Катарин, ты хочешь войны?

– Нет. Мы встретились и не убили друг друга. Мы ели кашу из общего горшка и грелись у одного костра. Это веская причина, не говоря уже о том, что рядом поставлена гробница древних. Даже если старый пилот случайно погиб здесь, он не мог выбрать для гибели более удачного места.

– Что мы можем сделать, чтобы войны не было?

– Почти ничего. Ни ты, ни я не станем вредить своему народу, а это значит, что мой народ заселит плоскогорье и станет распоряжаться водой, а твои люди первыми войдут в долину. Это все равно случится, потому что всех нас гонит Соло. Но дальше кое-что зависит от нас. Голос разведчиков веско звучит на совете, и завет древних тоже на нашей стороне. Встретившись у гробницы, наши народы не должны вцепиться друг другу в горло. Я постараюсь уговорить своих соплеменников, чтобы они дали вам воду, ведь озеро так или иначе должно иметь сток. А вы, когда долина зацветет, дайте нам хлеб. После этого уже никто не захочет воевать. Три, а быть может, четыре поколения проживут рядом в мире, и кто знает, не станем ли мы, как встарь, одним народом.

– Нас разъединяет пролитая кровь, а объединяет древняя гробница и горшок каши, сваренной антиподами.

– Вот именно. Кровь еще не остыла, но она остынет, а старого обычая еще никто не нарушал. Мы должны попытаться помирить наших людей.

– Это будет непросто, – сказал Машок, – но я очень постараюсь. И вот я о чем подумал… Антиподы, живущие на той стороне, – что знают они о нас? Надо будет послать им подарок, сказать, что мы есть и не враги им.

– Какой подарок? Это они могут оставить горшок, полный каши, – она замерзнет в ледяной ночи и останется съедобной через тысячу поколений. А что можем оставить мы? Что может гореть – сгорит. Глина и камень рассыплются от страшного жара, бронза расплавится, железо изойдет на окалину. Холод сберегает, огонь разрушает все.

– Золото. С ним ничего не случится.

– Это верно, – согласился Катарин, – но ведь надо будет уговорить стариков расстаться с золотыми украшениями. Золота мало, далеко не у всех моих соплеменников есть золотой оберег. К тому времени, когда эта гробница уйдет под прямые лучи, мы сами станем стариками. Если вообще доживем.

Разговор иссяк, настала тишина, лишь вездеход порой шумно вздыхал во сне.

Едва начал брезжить прецессионный свет, оба разведчика были на ногах. Отнесли в гробницу пустой горшок, а зерно из второго горшка разделили на три части. Одну часть на всякий случай оставили там, где оно пролежало долгую зиму.

Затем пошли к обрыву. Ни один не проронил ни слова. Зачем? Обо всем переговорено еще вчера. Катарин принялся разматывать страховочный шнур, а Машок закрепил его у себя на поясе.

Разведчики не прощаются при расставании. Не то чтобы это была дурная примета – мало кто из следопытов верит в такую ерунду, – но просто прощаться не принято. Машок подошел к обрыву и быстро начал спускаться. Когда тебя надежно страхуют, спускаться не так трудно. Через несколько минут он оказался внизу и махнул рукой, чтобы Катарин выбирал веревку.

Рука сразу почувствовала, что шнур идет не пустой. Когда вся длина была выбрана, Катарин увидел, что на конце висит пояс разведчика с ножнами и тяжелым кинжалом. Ни секунды не раздумывая, Катарин развязал свой пояс, призывно махнул рукой, привлекая внимание Машка, и, широко размахнувшись, кинул пояс вниз. Машок сразу опоясался, а через минуту уже скрылся за нагромождением камней, пробираясь туда, где был оставлен его вездеход.

Катарин вытащил свой новый нож, попытал на пальце остроту лезвия. Хороший был нож, не хуже старого. Хотя у разведчиков и не бывает плохих ножей.

Ножами так просто не меняются. Теперь у Катарина среди вражеского народа живет побратим, и значит, надо костьми лечь, но добиться, чтобы враги стали друзьями.

Катарин вернулся к гробнице. Вездеход ждал его, готовый отправиться в обратный путь. Но Катарин прежде вновь открыл неплотную дверь гробницы, скинул верхнюю одежду и снял с груди драгоценный оберег. Когда-нибудь в эти края придет тепло, а следом – неистовый жар Соло. Гайтан, на котором висит святыня, сгорит, а сам оберег, отчеканенный из чистого золота, уцелеет и принесет людям, живущим на той стороне мира, весть о народе Катарина. Только куда его пристроить, чтобы его непременно нашли и у нашедших не было ни малейшего сомнения, что это не случайная потеря, а знак, адресованный им?

Катарин откатил вторую дверь и положил крошечную золотую ракету на пульт управления перед телом предка, вечно сидящего в кресле пилота.

Взгляд долу

– Пожалуйста, – сказал Яфмам, – прошу!

Он наклонился над столом, навис, широко расставив руки с растопыренными пальцами. Сонд напрягся, но все же не сумел заметить того момента, когда стол украсился десятками тарелок, подносиков, блюдечек, горшочков и соусников. В некоторой растерянности Сонд созерцал дымящееся и благоухающее великолепие.

– Начинать можно с чего угодно, – пояснил Яфмам, – и на чем угодно заканчивать. Неужели вы еще не заметили, что у нас можно все? В разумных пределах, разумеется.

Сонд осторожно придвинул к себе ближайшую салатницу, попробовал. Вкусно. Даже слишком вкусно, как и все здесь. «Еще неделя, – подумал Сонд, отодвигая вторую тарелку, – и я не влезу в космошлюпку, корабль уйдет без меня, меня оставят худеть, а здесь я никогда не похудею. А вот Яфмам умудряется быть тощим. Хотя ему все это давно приелось».

Яфмам сидел напротив, склонившись над зеленым желейным брусочком. Воткнув в него соломинку, Яфмам лениво посасывал, и брусочек потихоньку уменьшался, почти не изменяя формы.

На улице с шумом и криками носилась ребятня. Обычные детишки, совсем такие же, как на Земле. Хотя одно отличие есть: всемогущее родительское внимание явно оберегает детей – ни у кого не видно царапин, не найти разбитого носа, ободранных коленок. И костюмчики новенькие, чистые, словно их владельцы не валялись только что в пыли или не мчались сломя голову по кустам.

Иногда по дороге проходил кто-нибудь из взрослых. Они тоже были до изумления похожи на землян, но одного взгляда на них было бы достаточно, чтобы схватиться за голову любому земному врачу. Взрослые были неестественно сутулы, попросту горбаты. Шеи сгибались дугой, подбородки упирались в грудь, словно прохожий рассматривал пыль под ногами. Сонд уже знал, что такая «осанка» вызвана не анатомическими различиями, которых у землян и местных жителей почти не было. Странное уродство специально вырабатывалось долгими мучительными упражнениями. «Взгляд долу» был обязательной принадлежностью любой ритуальной позы.

– Яфмам, – сказал Сонд, – я гощу у вас уже четвертый день, многие мои товарищи тоже гостили у ваших соплеменников, а вот из вас почему-то никто не побывал на нашем корабле. Я приглашаю вас сегодня одного или с друзьями, как покажется удобным.

– Это совершенно невозможно, – отозвался Яфмам.

Изогнувшись вопросительным знаком, он одним движением ладони стер со стола ужин, потом, опустившись на подушки, пояснил:

– Я не суеверен и не думаю, что вы занимаетесь зеркальной магией, но боюсь, что ваши дела все же опасны и могут оказаться заразными.

– Зеркальная магия? – переспросил Сонд. – Что это? У нас на Земле кое-кто пытался заниматься зловредной черной магией. Но у них ничего не получилось.

– А что такое черная магия?

– Это магия, нацеленная на то, чтобы причинять вред другим.

– Похоже, – признал Яфмам. – Но зеркальная магия опасна прежде всего для самого мага.

– Тогда почему же…

– Болезнь, – коротко объяснил Яфмам. – И довольно заразная. Больной начинает применять свои способности для запретных дел и гибнет. В крайнем случае становится калекой и уродом. Чаще всего больной пробует летать – говорят, этого можно добиться с помощью зеркала. Отсюда и название: зеркальная магия. Конечно, он падает и разбивается. Потому-то большинство считает ваши полеты вредным и пагубным соблазном.

– Вот оно что! – воскликнул Сонд. – Почему же вы не сказали об этом раньше? Мы бы немедленно запретили все полеты.

– Как можно запретить другому? – удивился Яфмам.

– Мы бы попросили прекратить полеты, – поправился Сонд.

– Вы добры и отзывчивы. – Яфмам поклонился.

Сонд знал, что обмен любезностями может продолжаться часами, и поспешил сменить тему разговора.

– Яфмам, – сказал он, – а вы не могли бы продемонстрировать ваше умение перед приборами? Вы же знаете, что в них нет ничего злого. А нам это, возможно, помогло бы освоить магию…

– Нет-нет, я боюсь, – отказался маг. – Но я мог бы попробовать обучить вас. Согласны?

– Согласен! – быстро сказал Сонд. – Что для этого нужно?

– Ничего. Сядьте поудобнее, расслабьтесь. Теперь примите позу и начинайте думать о предмете ваших желаний… Только думайте так, словно никогда в жизни ничего не желали сильнее…

На мгновение у Сонда вспыхнула невозможная надежда: вдруг получится? Но тут же погасла, убитая трезвой мыслью: что пожелать? О чем он мечтал в своей жизни до самозабвения, истово и безнадежно? Полететь к звездам? Он этого добился безо всяких чудес. Первая любовь? Сонд представил, как на столе материализуется женская фигура, и усмехнувшись потяс головой. Нет, живой человек – это не чашка кофе. Так, наверное, нельзя, это из области зеркальной магии. Что еще? Подлинная гравюра Дюрера? Но они все известны специалистам, а еще один подлинник вряд ли сможет создать даже магия. Ладно, не надо подлинников! Копии гравюр, венское издание конца прошлого века! Это, конечно, тоже не чашка кофе, но объект для мечты подходящий.

Сонд изогнулся, распластал над столом руки и сосредоточился. Он добросовестно, страница за страницей представлял себе венский альбом, воображал себя его владельцем. Мурлыкающий голос Яфмама доносился к нему словно сквозь вату:

– …огонь в мозгу сливается с огнем солнечного сплетения, жар в ладонях – готово!

Сонд открыл глаза. На столике стояла чашечка, полная черного кофе.

– Вот видите! – шумно радовался Яфмам. – Сначала затраты кажутся неправдоподобно большими, но потом будет легче. Главное – не забывать о позе. Голова должна быть опущена всегда, энергия начнет накапливаться, и материализации можно будет проводить безо всякой подготовки. Не распрямляйтесь!.. Ну зачем вы?.. У вас получилось с первого раза, хотя считается, что взрослого человека обучить невозможно…. Зря вы стерли позу…

Сонд помассировал затекшую шею, потом взял чашку, отхлебнул. Оказалось вкусно, но это был не кофе.

– Простите, Яфмам, – сказал Сонд. – Дело в том, что получилось у вас, а не у меня.

– Мне очень хотелось вам помочь, – признался Яфмам.

Они поднялись, вышли на улицу. Там уже почти никого не было, дело шло к вечеру. Совсем земное солнце клонилось к пологим верхушкам холмов, которые тоже казались совершенно земными. Перистые облака над головой подсвечены розовым, предзакатное небо отливает зеленью.

«А ведь они этой красоты не видят, – вдруг подумал Сонд. – Сидят, уставившись на пуп. А что с того имеют, кроме вкусностей? Даже искусство у них мелкое: тонкая резьба, орнаменты, безделушки да украшения». Сонд искоса глянул на Яфмама. Тот шагал, сосредоточенно глядя под ноги. «И люди красивые, – эта мысль легла еще одним доводом в пользу созревающего недовольства, – жаль, горбатыми кажутся, а все из-за позы… – Но тут же Сонд устыдился собственного антропоцентризма. – А ты подумал, – одернул он себя, – что сам кажешься Яфмаму младенцем-переростком? А он возится с тобой, старается помочь, хотя наверняка боится, что ты все-таки заразный. Что же это за штука такая – зеркальная магия? Вдруг земляне на самом деле заразны, потому и не владеют колдовством?»

Громкий крик прервал его мысли. Сонд вскинул голову и увидел отпечатавшуюся на фоне неба черную человеческую фигуру. Широко раскинув руки, она парила в зените, и оттуда доносился вопль, полный торжества, смешанного со страхом.

Яфмам, заслышав крик, согнулся, словно его ударили, спрятал лицо в ладонях, и два или три человека, бывшие на улице, повторили этот жест, стараясь укрыться от того, что происходило наверху. Один Сонд стоял, вскинув голову, и смотрел на парящую фигуру. В следующую секунду он понял, что человек не летит, а падает. Далее Сонд действовал автоматически, словно это кто-то другой мгновенно активизировал скрытые под одеждой антигравы и взмыл вверх, а сам Сонд лишь отмечает мелькнувшую землю, скорчившихся людей, фигуру, выпустившую блестящий круг, и тысячеосколочный звон, когда круг коснулся камней. Человек падал медленнее тяжелого зеркала, и Сонд успел на последних метрах настичь его, вцепиться и затормозить, прежде чем они ударились о землю.

Потом Сонд взглянул на спасенного. Это был совсем молодой парнишка, один из тех, кто, несмотря на увещевания старших, постоянно вертелся вокруг землян. Теперь он растерянно смотрел на Сонда и, видимо, не вполне понимал, что с ним происходит.

Сзади подошел Яфмам.

– Зачем ты это сделал, Ииас? – печально спросил он.

– Я хотел летать, как они, – сказал Ииас. – Но я не мог увидеть неба, не мог представить его, ведь я почти не помню, как был маленьким и смотрел на небо. Поэтому я сотворил зеркало. Я не колдовал с ним, я только хотел увидеть в зеркале небо. Я сам не знаю, как очутился наверху.

– Это и есть зеркальная магия, – Яфмам покачал опущенной головой. – Ты заболел небом, Ииас, это не вылечивается.

– Но вы говорили про инфекционную болезнь… – пробормотал Сонд.

– Я здоров! – воскликнул Ииас. – И я все равно буду летать!

– Ты уже ничего не будешь делать, – возразил Яфмам. – Посмотри, как ты стоишь! Энергия ушла из тебя, ты обессилел. Сотвори что-нибудь, попробуй. Сделай цветок!

Ииас согнулся, лицо его залила краска напряжения. Потом он со стоном распрямился.

– Идем, – сказал Яфмам. – Теперь тебе нельзя в поселок, ты будешь жить с больными.

Он пошел прочь от домов, Ииас покорно поплелся за ним. Сонд быстро догнал уходящих. Яфмам, заметив его, негромко сказал:

– Это действительно заразная болезнь. Но заболевают только молодые. Болезнь неизлечима. Если даже заболевший останется жив, он теряет свои способности, становится беспомощным, как младенец. Мы заботимся о них, но просим никуда не уходить из карантина: люди, умеющие видеть небо, заразны, их примеру обязательно следуют другие. Рядом с поселком живут четверо таких. Ииас будет пятым. И все-таки источником инфекции были вы, земляне.

Они подошли к домику, стоявшему в стороне от поселка. Зеленеющий холм закрывал его от остальных домов. Плотный забор в рост человека окружал дом. Яфмам отворил калитку и отступил, пропуская юношу.

– Ты будешь жить здесь, – сказал он. – У тебя будет все, что нужно для жизни, но я прошу тебя никогда не выходить в поселок. Да ты и сам этого не захочешь.

– Я хочу летать, – прошептал Ииас.

– Там есть зеркала, – сказал Яфмам, – там много хороших зеркал, но они тебе не помогут: небо ты теперь видишь и без зеркала, а вот магические способности к тебе не вернутся.

– Не отчаивайся, Ииас! – сказал Сонд. – Завтра я приду к тебе. Ты еще будешь летать. Для нас ты не больной, ты просто человек.

Юноша ушел к дому не оглянувшись, но Сонд видел, как его голова, которую он старательно опускал, поднялась выше.

Яфмам проводил Сонда к станции. Станция и посадочная площадка космошлюпок располагались по другую сторону поселка. Их тоже окружал глухой забор с незапирающейся калиткой. Теперь Сонд понимал, зачем нужна эта ограда. Она должна уберечь молодых от опасных соблазнов землян. Около калитки Сонд и Яфмам раскланялись.

– Люди больше не будут летать над поселками, – сказал Сонд, – и вообще не будут летать без крайней нужды.

Яфмам поклонился.

– Еще я хотел спросить, – продолжал Сонд, – можно ли нам забрать ваших больных к себе?

– Разумеется, если они согласятся на это. Некоторые раскаялись в своей глупости и хотели бы вновь стать магами. К сожалению, это невозможно. Вам, Сонд, тоже придется смириться с неизбежным. Когда вы пытались овладеть искусством, я не заметил никакой концентрации энергии. А ведь когда-то у вас были великолепные задатки, это видно даже сейчас. Ваши дети могут стать настоящими магами. Присылайте их к нам, я сам буду с ними заниматься.

– Спасибо, – сказал Сонд, – но у меня пока нет детей.

«А когда они появятся, – добавил он про себя, – то я не пущу их сюда, пока они неизлечимо не заболеют небом».

Долететь до Эпсилон Тукана

Колумб был огородником. Не слишком подходящая профессия для человека с таким именем, но что делать, если вся Земля давно открыта, освоена и поделена, так что на долю Колумба достался крохотный участок плодородной земли, на котором только и можно выращивать овощи. Участок расположен на окраине небольшого городка, дальше которого Колумб не выезжал. А ведь человеку по имени Колумб следовало бы стоять на носу каравеллы с подзорной трубой в руках и вести корабль в неизвестность, ориентируясь по свету далеких звезд. Ветер бьется в парусах, свистит в вантах: «О Санта-Нинья!.. Санта-Нинья!»

Колумб-огородник плохо разбирался в ночных светилах. Вид звездного неба вызывал у него восторженный трепет, а это состояние, в котором трудно изучать эпициклы и параллаксы планет. Но все же Колумб знал, что где-то среди небесных бриллиантов светит лучшая из звезд – Эпсилон Тукана. Там под зеленым небом текут реки с сиреневой водой, и пестрые большеклювые птицы высматривают с веток рыбу. Там, на Эпсилон Тукана, живет черноокая красавица Санта-Нинья. Каждый день она выходит на берег моря, и бирюзовый ветер свистит, играя черными волосами. Санта-Нинья смотрит вдаль и ждет. Она еще не знает, что ждет огородника по имени Колумб, но все равно стоит на берегу, и это придает силы обоим. О Санта-Нинья!.. Санта-Нинья!

Настоящий Колумб привез из Америки, которую он считал Индией, картофель и табак, а у Колумба-огородника есть клочок тучной земли, где все это можно выращивать. Но табак нещадно портит почву, поэтому Колумб выращивает картошку. Он мечтает накопить денег, купить космический корабль и отправиться на Эпсилон Тукана. Он привезет прекрасной Санта-Нинье свою любовь и свою картошку. Любовь – не картошка, но и без нее нельзя. «Без нее» – значит без любви. И без картошки тоже.

Из газет огородник знает, что на мысе Канаверал построен космический корабль многоразового использования «Колумбия». Это хорошее название для его корабля, хотя неизвестно, сможет ли «Колумбия» долететь до Эпсилон Тукана, все-таки добираться туда очень далеко и нужен самый лучший из космических кораблей. Кроме того, однажды газета сообщила, сколько стоит такой корабль. Сумма была такой огромной, что со страху Колумб забыл ее. Впрочем, есть надежда, что шаттл продадут ему со скидкой, ведь он уже не будет совсем новым, а подержанные вещи стоят дешевле. А покуда Колумб копит деньги, «Колумбия» пусть полетает вокруг Земли.

Продажа картошки больших доходов не приносит, вырученного едва хватает на жизнь, но все же Колумб откладывает средства для покупки шаттла. Жаль, что деньги накапливаются очень медленно. А ведь время идет, и никто на свете не молодеет, даже красавица Санта-Нинья. Зачем старушке Нинье дряхлый огородник Колумб? Дряхлый огородник нужен только той женщине, что прожила с ним долгую жизнь. Значит, нужно поспешить, иначе времени на долгую жизнь почти не останется.

Если вместо картошки сажать табак, то денег будет больше. За табак платят хорошо. Но как улететь на Эпсилон Тукана, оставив после себя истощенную, загубленную землю? Санта-Нинья этого не поймет.

Санта-Нинья – чудесная девушка. Ей недаром дано два имени, ибо в ней одной умещаются все женщины мира. Вот она тиха, нежна и задумчива, какой может быть только та, что носит имя Нинья. И вдруг словно звуки пламенной румбы взорвались, разрушив тишину, и вместо скромницы Ниньи предстает страстная и ревнивая Санта – живое воплощение южного темперамента. С такой женщиной не соскучишься, и, когда она рядом, человеку уже ничего не нужно, даже картошки.

Колумб перекапывает землю и думает о нежной Нинье. Потом он сажает картофель под лопату и мечтает о страстной Санте. Скоро, совсем скоро он прилетит на Эпсилон Тукана.

Картошка, которую выращивает Колумб, – экологически чистая. Колумб не использует на своей делянке никаких удобрений, только золу, которую получает, сжигая старые картофельные ящики и перепревший компост. На компост идет ботва, сорняки, кухонные отходы и палые листья. Осенью в городском парке сгребают и жгут листву. Вернее, раньше сгребали и жгли. Теперь листву сгребает Колумб и увозит ее на тележке, чтобы высыпать на кучу. Лиственный перегной, как утверждает справочник огородника, самый лучший. Кроме того, за уборку парка Колумбу немножко платят, что тоже приближает день, когда он улетит на Эпсилон Тукана.

Кто-то может сказать: «Фи, какая пошлятина! Любовь – и компостная куча!»

Что ответить такому? Пусть этот чистоплюй попробует вырастить цветы для своей девушки. Уверяю вас: если он не озаботится компостом, девушка останется без цветов.

Еще Колумб понемногу добавлял в землю известь, потому что она улучшает структуру почвы. Когда-то слой плодородной земли на делянке был на штык лопаты, а теперь там чернозем на два штыка глубиной. Это потому, что Колумб ухаживает за землей и никогда не сажает табак.

Если расширить площадь посева, можно получить больший урожай, заработать больше денег и приблизить встречу с прекрасной Сантой. Но, к сожалению, вся земля давно открыта и поделена, новой взять негде, будь ты хоть трижды Колумбом.

Экономика учит, что в тех случаях, когда экстенсивные методы хозяйствования становятся недоступными, следует переходить к интенсивным методам, внедряя современные технологии. Если раньше Колумб дважды пропалывал и окучивал картофельные кусты, то теперь он стал проращивать их в яме, потом пропалывать и засыпать яму землей, чтобы из перегноя торчали только верхушки побегов, а затем еще дважды пропалывал и окучивал. Когда картофель окучивают, он образует боковые побеги с новыми клубнями, поэтому старательные огородники окучивают картошку дважды. Колумб, сажая картошку в яму, добивался трех окучиваний. Если слой плодородной почвы достаточно велик, это нетрудно сделать. У Колумба было много удобренной почвы; компостная куча в углу двора курилась паром, розовые дождевые черви перерабатывали компост в лучшее удобрение, приближая встречу с Санта-Ниньей.

В одной умной книге – а Колумб читал умные книжки, чтобы быть достойным своей любви, – так вот, в одной умной книге он прочел, что самым лучшим космическим кораблем оказывается вовсе не шаттл, а наша Земля. Уже миллиард лет она несется в космосе, сберегая свой экипаж – все, что есть на ней живого, – и еще ни разу с ней не случилось серьезной аварии, хотя кризисные моменты бывали.

Это осложняло ситуацию. Трудно сказать, сколько нужно продать экологически чистого картофеля, чтобы на выручку купить всю Землю.

На всякий случай Колумб решил внедрить еще более передовые технологии. Слой плодородной земли на его делянке был уже так велик, что можно стало строить картофельные башни, позволяющие собирать вдесятеро больше картошки, чем при обычной посадке. Эта суперсовременная технология была придумана тысячу лет назад индейцами Анд. Там, в горных районах, тоже остро не хватало посевных площадей, и индейцы изобрели картофельные башни. Теперь Колумб не сжигал старые ящики, а разбирал их на доски и после второго окучивания ставил вокруг каждого картофельного кустика ограду из тонких дощечек, в которую потом досыпал плодородной земли. Получалось, что он окучивает картошку не два и не три, а пять раз, и после каждого окучивания, как уже говорилось, картофель образует новые боковые побеги с новыми клубнями. А потом, когда урожай бывал собран, дважды отслужившие ящики все равно шли в костер, снабжая делянку золой.

О Санта-Нинья, знаешь ли ты, на какие ухищрения идет Колумб, чтобы поскорей встретить тебя?

У дурных вестей длинные ноги. Однажды все газеты сообщили ужасную новость: на мысе Канаверал во время запуска взорвался космический корабль «Колумбия».

Неделю Колумб горевал. Ему было жаль погибших астронавтов и жаль своей погибшей мечты. Потом в душу сошло успокоение. Трудно долго горевать о незнакомых людях, а что касается мечты, то Колумб понял: если бы он купил шаттл, то все равно никуда бы не долетел – взорвался бы вместо этих незнакомых людей. Жаль погибшей «Колумбии», жаль людей и красивого названия, но ведь ему нужно не название и даже не корабль многоразового использования. Ему важно один раз долететь до Эпсилон Тукана. А для этого нужен не шаттл, а самый лучший космолет, такой же надежный, как Земля.

К тому же газеты вновь сообщили забытые данные о стоимости проекта. Колумб выписал цифру на отдельный листок, пересчитал скопленные деньги и понял, что долгая жизнь с любимой женщиной грозит оказаться очень короткой. Если и дальше он будет торговать картошкой, то, скорей всего, они просто не встретятся.

О Санта-Нинья!

Ранним утром Колумб вышел на делянку. Близилось время сбора урожая, и участок густо покрывали ряды сколоченных из ящиков башен. Они сужались кверху, словно носы готовых к полету ракет, и на самой верхушке каждой башни зеленел цветущий куст картофеля. Колумб взял гвозди и молоток и начал приколачивать к башням тонкие доски стабилизаторов, превращая башни в ракеты. Потом он достал банки с краской: белой, черной и серебряной – и принялся раскрашивать свои ракеты. Он рисовал иллюминаторы и позиционные огни и на каждой ракете писал серебром гордое название: «Санта-Нинья». Соседи глядели через забор и крутили пальцем у виска, но Колумб не обращал на них внимания.

Поздно вечером, когда в небе высветились звезды, работа была закончена. С помощью звездного атласа Колумб отыскал на небосводе чуть заметную искру Эпсилон Тукана, забрался в самую большую из своих ракет и стартовал. Вся остальная эскадра стартовала следом.

Ракеты подымались ввысь, упрямо буравя небо. Картофельные кусты на их верхушках привыкли тянуться к свету, вопреки доскам, которые надстраивались все выше и выше. Теперь им было легко лететь, словно они и не занимались ничем другим во весь период вегетации.

Доски, из которых были сколочены башни, обугливались из-за трения об атмосферу и осыпались, словно отделившиеся ступени ракеты-носителя, но с самими картофельными звездолетами ничего дурного не происходило, ведь они были сделаны из земли, а Земля – лучший из космических кораблей.

Впрочем, Колумб не потерял головы. Он ловил падающие доски, тушил их и складывал в аккуратный штабель. Доски от старых ящиков хорошо горят и дают много тепла, а в космосе, вдали от Солнца, будет холодно. К тому же в золе можно печь картошку, и это поможет скоротать время полета.

С каждой минутой Эпсилон Тукана становилась все ближе и ближе.

О Санта-Нинья, я лечу к тебе!

Звездный волк

– Значит, хочешь к звездам?

– Так точно, сэр!

– Не торопись отвечать, вопрос был риторическим. Ты хоть понимаешь, что будет, если по истечении испытательного срока тебя спишут с корабля?

– Меня не спишут, сэр! Я выдержу испытание.

– Вопрос тоже риторический, а твой ответ неверен. Спишут тебя или нет, зависит исключительно от меня. Что я доложу капитану, так он и поступит. А теперь представь, что люк нашего корыта захлопывается за тобой, и ты остаешься на какой-нибудь задрипанной планете, номер которой не в каждом каталоге можно сыскать. После записи о списании тебя не возьмет ни один приличный корабль, остаток жизни ты будешь перебиваться на каботажных рейсах и не сможешь скопить денег даже на то, чтобы вернуться домой и заняться рыбной ловлей или выращиванием арахиса. Пойми, парень: ты провинциал, с вашей планетки пути к звездам нет. Диплом электрика – максимум, что могут дать ваши училища. Ты получил этот диплом, и даже с отличием. Я верю, что ты разбираешься в проводке и конденсаторах, но этого бесконечно мало, чтобы управлять даже такой калошей, как наша.

– Я выучусь, сэр!

– А вот самоучки на судне не нужны. Где ты возьмешь диплом навигатора? Второе образование получают только за свой счет, а нужную сумму ты скопишь как раз к пенсии.

– Не обязательно быть капитаном…

– Конечно, ведь к звездам летают и помощники электрика. А думаешь, из трюма звезды видны? Отправляйся лучше ремонтировать комбайны, а ночами любуйся звездным небом хоть до посинения.

– Сэр, я все же хотел бы поступить на ваш корабль.

– Ну, как знаешь. Нам действительно нужен помощник электрика. Я скажу капитану, чтобы он взял тебя на обычных условиях с полугодовым испытательным сроком. И не жалуйся потом, что я тебя не предупреждал.

* * *

– Что за книгу ты читаешь?

– Путеводитель по мирам Вечеры. Через день у нас посадка на Малой Вечере; мне бы не хотелось быть совсем безграмотным.

– И чем же способна порадовать туриста Малая Вечера?

– Система водопадов Центрального хребта. Тут написано, что радуга не гаснет над ними с утра до самого заката. Хвалят пляжи на пресных озерах, но этого добра и дома было в избытке. Еще энтомологический музей в столице с прекрасной коллекцией бабочек-зеркалок.

– И куда ты собираешься направиться после посадки?

– Это зависит от наличия свободного времени.

– Правильно понимаешь, потому что свободного времени у тебя не будет. Нам с тобой светит плановая проверка кабельных цепей левого двигателя. Во время полета туда не полезешь, так что все должно быть сделано сейчас. Может быть, вечерочком удастся выбраться в бар торгового терминала.

– Боюсь, сэр, что все бары на всех терминалах Вселенной одинаковы.

– Чего тут бояться? Так оно и есть. Но, если хочешь, можешь оставаться на корабле. Работа для тебя найдется.

* * *

– Что на этот раз почитываем? О, серьезная книжка: «Методы расчета квантовых возмущений при форсаже внепространственных двигателей». Интересно узнать, зачем тебе это? Электрик в двигатели не суется, его работа заканчивается там, где стоят датчики напряженности гравитационных полей. К тому же форсаж – это всегда внештатная ситуация, на форсаже летают только исследователи и вояки. Торговцам вроде нас и пассажирским лайнерам лихачества ни к чему. Так что не засоряй голову зря.

– Сэр, мне кажется, специалист не должен ограничиваться своей узкой областью. Никто не знает, что может случиться в космосе, и надо быть готовым ко всему.

– Давай, готовься. Но вообще-то ближайшая стоянка у нас Бакер-торговый. Не знаю, что написано о нем в твоем путеводителе, но в шаговой доступности от терминала расположен знаменитый публичный дом. Мне уже не по возрасту, стар я для таких развлечений, а ты можешь заглянуть туда на часок. Только не очень увлекайся: опоздаешь из увольнения – никто тебя ждать не станет.

– Сэр, меня такие развлечения тоже не привлекают. С вашего позволения, я лучше дочитаю «Методы расчета».

* * *

– Что ты можешь сказать о своем помощнике? Испытательный срок заканчивается, нам надо решать, оставляем мы его или гоним прочь.

– Что сказать? Парень толковый и добросовестный, с обязанностями справляется. В этом плане никаких претензий к нему нет.

– В твоих словах слышно явное «но».

– Так точно, капитан. Дело в том, что прошло полгода, а дурь у парня из головы так и не выветрилась. Он по-прежнему мечтает о других мирах, о подвигах, о капитанском звании. Боюсь, что хворь будет только усиливаться. Но рано или поздно он поймет не на словах, а самой печенкой, что ни капитаном, ни штурманом ему не быть, что помощник электрика может стать электриком, но не выше того. Он осознает самим нутром, что никогда иные миры не откроются перед ним иначе, чем торговыми терминалами. И тогда парень сорвется. Боюсь, он устроит какую-нибудь катастрофу, чтобы в последнюю минуту вмешаться, спасти всех и стать героем. Не знаю, как он собирается всех спасать, но серьезную аварию он может устроить уже сейчас. Я же говорю, парень умный и дело знает.

– Что ты предлагаешь?

– Списать его в ближайшем порту как не выдержавшего испытательного срока и объявить открытой вакансию помощника судового электрика.

Адреналин

– Цель вашего прибытия на Эльтон?

– Туризм, – честно ответил Берн.

– Наркотики, оружие? – продолжал опрос таможенник.

– Наркотиков нет, а оружие, разумеется, есть. Я читал, что в диких районах планеты великолепная охота.

– Сезон начнется лишь через месяц, а сейчас весна, период размножения, охота запрещена.

– Ничего, я подожду. Месяца как раз хватит, чтобы освоиться в новой обстановке.

– В таком случае приятного отдыха и отличных трофеев, – напутствовал таможенник. – Как говорится, ни пуха ни пера.

В багаж он не заглянул.

Пять звезд на фасаде унылого здания обещали ночь на чистых простынях и завтрак, который выдержит даже нежный желудок инопланетного туриста. Других услуг, насколько понял Берн, не предусматривалось. В более цивилизованных местах подобное заведение могло бы претендовать разве что на звание пансионата для пожилых супружеских пар.

На ресепшен Берну всучили проспект, воспевающий унылые красоты Эльтона, его замечательную кухню и возможность охоты на сохранившееся в лесных зонах зверье. О том, ради чего Берн прилетел на скучную планету, в путеводителе не было ни слова. Вернее, почти ни слова, хотя внимательный взгляд без труда нашел нужную информацию. Это не так трудно – найти что нужно, если знаешь, что искать.

Берн прекрасно выспался и отлично позавтракал. Шведский стол был хорош, так что Берн признал, что по крайней мере две звезды из пяти отелем заслужены.

День Берн провел, как и полагается праздношатающемуся туристу. Оглядел ратушу – невзрачное здание, возведенное еще первыми колонистами, посидел на краю фонтана, самого круглого в этой части Галактики, поскучал в картинной галерее, где имелись даже два полотна, написанные на Земле в докосмическую эпоху. Отобедал в ресторанчике, которого не было в путеводителе, и значит, там можно было оценить прелести местной кухни. Устрицы оказались выше всех похвал, а вот раковый соус мог называться соусом только со скидкой на свое инопланетное происхождение. Короче, Берн поболтался всюду, засветился перед всеми камерами и создал себе имидж скучающего бездельника.

Под вечер вернулся в отель и, когда на улице начало темнеть, вновь спустился вниз.

– Хочу пройтись по вечернему городу.

Портье протянул ему проспект.

– У меня уже есть такой.

– Город у нас спокойный, – сказал портье, – но вечером лучше держаться подальше от припортовых районов. Моряки, рыбацкие артели, рабочие с устричных отмелей – народ славный, но грубый. Отдыхают непременно в пивнушках и тому подобных местах. Поножовщины вроде бы не бывает, а на лихой кулак можете нарваться.

– Забегаловки, где отдыхает пролетариат, меня не привлекают.

Провожаемый наилучшими пожеланиями, Берн вышел в ночь, ярко расцвеченную фонарями.

Берну было скучно. Галактика вообще довольно унылое местечко. Добропорядочные граждане всюду устанавливают свои никчемные законы. Планета может быть сущим адом, но под несокрушимым куполом непременно протекает размеренная жизнь, где не может случиться ничего ужаснее разлившегося желтка яичницы, поданной к завтраку.

Разумеется, туристические проспекты предлагают прорву приключений, рассчитанных на любой кошелек, но все они при ближайшем рассмотрении оказываются нарочито сделанными и вызывают зевоту.

Приключенческие программы предлагались и на Эльтоне. Охота на летучих ягуаров, сберегаемых в джунглях Восточного континента. Жизнь на ранчо, где можно поучаствовать в скачках на баранах или проехаться на почти необъезженном жеребце. Знаем, видели, пробовали. Причем на популярных туристических планетах все то же самое сделано куда профессиональней.

И все же Берн приехал именно на Эльтон. С великим трудом ему удалось узнать, что здесь сохранилось нечто настоящее. Недаром же портье предупредил, что в портовых районах можно нарваться на лихой кулак. Нигде в Галактике о таком не предупреждают. Расписывают нестрашные ужасы и неопасные опасности, от которых зевота сводит скулы. А тут просто и буднично: лихой кулак. Ради такого стоит лететь через пол-Галактики. Кулак полирует кровь почище летучего ягуара.

Разумеется, Берн постарался обезопасить себя, чтобы в случае серьезной потасовки не лежать в больнице, отращивая новые зубы и выправляя сломанный нос. У всякой опасности должны быть разумные пределы.

Вечер был как любой ему подобный на выбранной наугад курортной планете. Где-то играла музыка, ходили компании юных бездельников, слышался смех. В молодежных тусовках всегда смеются неясно над чем. Должно быть, у входа в палеолитическую пещеру косматые юнцы тоже ржали безо всякого повода.

Над дверями заведений ненавязчиво вспыхивала реклама. Никакого гипноза, все чинно-благородно. Кто знает, что скрывается за дверями, тот и так знает, а прочим и знать незачем.

Приключение начинается со шляпы. Берн вытащил ее из кармана, расправил и надел. Только что шляпа была не больше носового платка, а очутившись на предназначенном для нее месте, превратилась в агрессивный головной убор, приличный нецивилизованному ковбою или траблмейстеру. Кроме того, в шляпу были вмонтированы кое-какие приспособления, позволяющие обмануть системы слежения, которые наверняка есть в любой забегаловке.

Теперь, когда он полностью экипирован, можно пройти в дверь, вывеска над которой гласит: «Таверна Старый Харп». Таверна – это что-то вроде ресторана. Тут можно заказать обед, а можно просто выпить и потанцевать со случайной знакомой, если, конечно, ее приятели не станут возражать. Что касается обеда, то помним, что, несмотря на внешний лоск, таверна стоит в районе трущоб, а это значит – тухлая рыба, разбавленное пиво и фальсифицированное вино. Заказ сделать можно, а употреблять принесенное лучше не стоит.

Берн толкнул вращающуюся дверь и вошел в таверну. Посетителей внутри оказалось не очень много. Берн выбрал столик поближе к стойке бара. Официант подбежал практически мгновенно, причем это был живой человек, а не андроид. И музыка была живая: какая-то местная группа старательно пыталась перекричать исполнителей модных шлягеров. В любом случае для трущобного заведения все было очень прилично.

– Что-нибудь фирменное, – сделал заказ Берн.

– Тогда, несомненно, хакито! А к нему имбирное пиво. И еще… рекомендую пересесть вон за тот столик. Оттуда вы сможете наблюдать, как хакито готовят. Во всей Галактике вам не покажут такого.

Берн благосклонно кивнул. Все складывалось как нельзя лучше. Его явно принимают за скучающего туриста, готового удовлетвориться портовыми деликатесами и туземной музыкой. Ничего более острого ему не надо. К тому же предложенное место оказалось поблизости от стойки бара, где только что примостилась шикарного вида девочка. Вокруг таких как раз и завязываются серьезные скандалы, ради чего Берн и прибыл на Эльтон.

Что может быть отвратительней современной цивилизации? Все конфликты решаются через суд. Все отношения регламентируются контрактами. Единственный вид преступления, который продолжает процветать, – мошенничества разного рода. Мошенников разоблачают, ловят, сажают, а потом выпускают на волю, и все начинается по новой. А настоящие приключения, исполненные адреналина, остались только в фильмах, которые запрещено крутить детям, не достигшим сорока пяти лет.

А еще, как шепотом поговаривают, есть Эльтон, где сохранились дикие нравы и всякий серьезный конфликт решается с помощью кулака.

Берн уселся на предложенное место ровно напротив повара. Тот коротко указал на объявление: «Деньги платим вперед».

– Хавкеры и до вас дотянулись? – спросил Берн.

– Они до всех дотянулись. Говорят, только на исследовательских кораблях их нет.

Хавкеры – неожиданная и отвратительная мода, распространившаяся в основном среди молодежи. Хавкеры «бомбят» кафе и рестораны, причем их невозможно отличить от обычного посетителя до тех пор, пока официант не приносит счет. Тогда хавкер улыбается и говорит, что денег у него нет. Самосуд в цивилизованном обществе не практикуется, приходится вызывать полицию. Полисмен требует заплатить, хавкер улыбается и говорит, что денег нет. То же самое он повторяет в суде. Судья приговаривает преступника к штрафу либо к двум неделям тюремного заключения. Штраф хавкер не платит принципиально, а сидеть за решеткой он готов всегда, тем более что решеток в современных тюрьмах нет, больше всего места заключения напоминают пансионаты.

Две недели пролетают незаметно, и вышедший на свободу хавкер готов к новым подвигам.

– Я не хавкер, – произнес Берн, бросив на прилавок купюру такого достоинства, что позволяла кутить в «Старом Харпе» неделю без перерыва.

Когда-то неумные экономисты прочили наличным деньгам скорый конец. Мол, все расчеты будут идти через банковские карты. Ничего подобного: если человек не хочет светить себя, он будет пользоваться наличкой, даже если сумма окажется велика.

Повар кивнул, и работа закипела. Тонкие полоски мяса зашипели на старомодной сковороде. Незнакомый фрукт повар нарубил кольцами и тоже кинул на сковородку. Хотя вряд ли то был фрукт, поскольку откуда-то появилось много масла. Пока мясо обжаривалось, мастер выдавил в широкий сосуд сок четырех гранатов, затем сачком зачерпнул в стоящем за его спиной подобии аквариума, изловив разом с полсотни крошечных, с полмизинца рыбешек, мельтешивших там. Весь улов он вывалил в гранатовый сок. Поверхность сока взбурлила, обреченные рыбешки метались в кислой жидкости.

– Как вы собираетесь их потрошить? – спросил Берн.

– Это излишне, они слишком малы. К тому же их сутки выдерживали в холодной проточной воде, чтобы как следует прочистить нутро. Сейчас они пропитаются соком и, прежде чем расстанутся с жизнью, попадут на сковороду. – Повар процедил ненужный больше сок, и слабо трепыхающиеся рыбки отправились в кипящее масло.

– Тут уж никто не скажет, что рыба у вас несвежая.

– Неужто кто-то может так думать? – удивился повар.

– В какой-то книжке я прочел, что в портовых тавернах непременно подается протухшая рыба и разбавленное пиво.

– Сударь, ко мне ходят рыбаки и рабочие с устричных отмелей. В чем-чем, а в рыбе и ракушках они понимают толк. Народ это честный, но простой, они не станут судиться с тем, кто вздумал накормить их тухлятиной или развести пиво. Но никакое знакомство с губернатором не спасет от кружки, летящей в голову.

– И часто здесь летают кружки?

– Ровно столько раз, сколько пиво бывало разбавленным, – то есть никогда. А что касается книжки, то, если встретите автора, плюньте ему в глаза от моего имени.

Повар говорил, продолжая взбивать густой белый соус, в который он добавил непредставимое количество разных приправ. Дождавшись нужного мгновения, он воскликнул: «Оп!» – и вылил соус на жаркое. Соус немедленно застыл, обратившись в подобие омлета, хотя, насколько можно было судить, яиц в него не добавлялось.

Лопаткой кулинар перебросил схватившееся кушанье на тарелку, украсил зеленью.

– Ваше хакито, сударь!

– Благодарю, – промолвил Берн.

Теперь предстояло заняться основным блюдом, ради которого Берн сюда заявился. Блюдо называлось «Выброс адреналина», или попросту «скандал с мордобоем». В наше пресное время это практически недоступное удовольствие.

Из-под полей шляпы Берн внимательно оглядел девушку, сидящую неподалеку. На жрицу любви не похожа, слишком скромно одета. И ничего не заказала, только в тонких пальцах дымится тончайшая дамская сигарета, из тех, что без никотина, смол и прочих вредностей. Явиться в таверну, чтобы выкурить сигаретку, – так не бывает. Значит, кого-то ждет. Вот это нам и надо. Опаздывающий на свидание с такой девушкой, несомненно, будет отличным кандидатом на скандал с мордобитием. Если, конечно, подпольная реклама не соврала.

– Тоже скучаешь? – начал разговор Берн.

Девушка оглянулась, окинула Берна оценивающим взглядом. Хотя что там оценивать, шляпа-шпионка смазывает все впечатления.

– Собираешься меня развлечь?

– Можно попытаться. Что тебе заказать?

– Тройную мелиссу, – не стала кочевряжиться собеседница.

– Бариста, тройную мелиссу даме!

Бармен равнодушно кивнул, мгновенно смешал что-то не имеющее отношения к кофе, встряхнул шейкер пару раз, щипчиками выудил из дьюара кубик сухого льда, кинул в стакан. Смесь мгновенно вскипела, поднялось облако ледяного пара. Девушка получила заказ, приникла губами к соломинке, сделала глоток.

– Бьюсь об заклад, что тройная мелисса – безалкогольный коктейль, – Берн улыбнулся, позволив улыбке выскользнуть из-под полей шляпы.

– Проиграешь, – девушка протянула стакан и новую соломинку.

Берн хлебнул и закашлялся. Встроенный под язык анализатор услужливо зашептал, какую именно отраву потребил он только что. Крепость напитка достигала семидесяти градусов, а при такой концентрации спирта углекислота практически мгновенно растворяется. То, что коктейль при этом охлаждается до без малого восьмидесяти градусов ниже нуля, не так страшно. В конце концов, спирт, замороженный в жидком азоте, можно мазать на хлеб и спокойно есть эти бутерброды. Беда в другом. Спирт, согревшись в желудке, немедленно выделяет всю растворенную углекислоту. Если глоток коварного коктейля был невелик, у дегустатора появляется совершенно неприличная отрыжка, а если хлебнуть как следует, избыток углекислого газа вызовет паралич дыхательного центра и смерть. Помереть посетителю, конечно, не дадут: раз в баре подают крепкие напитки с сухим льдом, то у бармена есть все что нужно для спасения выпивохи, но все же ничего приятного в таком повороте дела нет.

– Ну, ты даешь! – просипел Берн. – Как ты это пьешь?

– С удовольствием, – девица смотрела с легкой усмешкой, у точеного носика вился тонкий дымок – то ли от сигареты, то ли ледяной углекислотный туман.

– Потрясающе! Как тебя зовут, красотка?

– Надо же, спохватился. А то другие принимаются называть меня Бетси, хотя на самом деле меня зовут Сюзи.

– Хорошо, Бетси, я буду звать тебя Сюзи.

– Ты никак не будешь ее звать!

Возле Бетси-Сюзи стоял явившийся наконец молодой человек. Такую внешность, как у него, придают главному герою художники, иллюстрирующие комиксы. Его можно было бы обозвать «мачо», но мачо никогда не бывают блондинами, а этот был блондин до самой печени.

– Слушай, парень, что тебе здесь надо? – процедил он.

Берн встал. Даже стоя он не смотрелся рядом с блондинистым мордоворотом, который был на голову выше. Но такое неравенство ничуть не смутило Берна, именно об этом он и мечтал. Сцепиться с таким – это класс, это жизнь, это адреналин!

– Ты всегда такой любопытный?

– Нет. Просто у тебя ровно семнадцать секунд, чтобы расплатиться в баре и уметаться на все четыре стороны.

– Ну как я не захочу? Я еще не доел свое хакито.

Взгляд противника невольно задержался на тарелке, а Берн, воспользовавшись этой секундной задержкой, выдернул сигарету из пальцев Бетси-Сюзи и пустил толстую струю безвредного дыма в лицо блондину.

Дальше должна была начаться драка, и Берн был готов показать блондину, что не зря брал уроки бокса. Это будет серьезный бой, а не спортивный поединок, где механический рефери смягчает силу удара. Сейчас начнется праздник адреналина!

Народу в баре было уже полно, словно они специально сбежались поглазеть на поединок. Отлично, просто лучше не может быть!

Блондин вместо того, чтобы ударить хама или, как принято в местах цивилизованных, призвать стражей порядка, отшагнул назад, и в руке его возник нож.

Был он из черной металлокерамики, какую не регистрирует ни один детектор. Лезвие нацелено в живот Берну и через секунду, без сомнения, проткнуло бы печень.

Адреналин в организме Берна немедля сменился норадреналином – ферментом страха.

– Ни в коем случае не доставай нож, – поучал его Дженкин – подпольный экскурсовод, рассказывавший о запретных развлечениях Эльтона. – Ножом нельзя пугать, оружие достают только для того, чтобы убить, а такие вещи не поощряются даже на Эльтоне.

Но все поучения ничего не стоят, пока ножа рядом нет. Главное, Берн понял, что сейчас черное лезвие, которое не должно появляться на свет, легко и просто войдет ему в живот, потом будет мгновение боли – и смерть. О таком приключении ему не мечталось.

В следующее мгновение Берн, не особо раздумывая, выхватил пистолет. Пятидесятизарядный «Вантуз» семьдесят второго калибра, предназначенный для охоты на летучих ягуаров. Такое оружие нельзя оставлять даже в сейфе гостиничного номера, его надо носить при себе. Но палить из него в упор в переполненном баре, тем более что заметить нож не мог никто, кроме, может быть, Бетси-Сюзи… любой суд скажет, что это за пределами необходимой самообороны.

В фильмах для взрослых злодей, получивший пулю в грудь, красиво отлетает от удара. Блондин просто опрокинулся на спину. Дыра в груди была такая, что можно засунуть кулак.

Что драка, что убийство непременно сопровождается женским визгом. Берн еще успел обратить внимание, что визжит не его знакомая, а какая-то другая посетительница. Затем Берн побежал.

Народу на улице было не так много, поэтому, хотя на Берна обратили внимание, задержать его никто не пытался. Берн свернул в переулок, затем во второй. Надо же так влипнуть… Ведь ему припишут умышленное убийство, совершенное общеопасным способом. К тому же объявят, что убийство не было спровоцировано. Бетси-Сюзи наверняка приберет нож и оставит у себя на память о любовнике. А это значит, что ему грозит пожизненное заключение.

Тюрьмы во всей Галактике устроены одинаково. Преступника селят в маленьком домике со всеми удобствами. У него есть спальня и столовая, ванная комната и бассейн около дома. Имеется домашний театр, где показывают старые фильмы и спектакли. Старые – это значит те, что вышли до объявления приговора. Кормят четыре раза в день. Если у осужденного есть деньги, он может заказывать себе еду, если нет – жрет что дают. За все время отсидки преступник не увидит ни единого человека и не узнает никаких новостей. Средства связи для него запрещены, как и любой транспорт.

Он может выйти из домика и отправиться куда глаза глядят, но только пешком. Километр, пять, десять… хоть сто. Тюрьмы расположены на пустынных планетах: степь – и ни единого ориентира. Галактика большая, места хватит для всех. Вечером за беглецом прилетит коптер, механические копы возьмут бедолагу под белы руки и отвезут обратно, в теплую спаленку на чистые простыни.

Попасть в тюрьму на недельку-другую, как практикуют хавкеры, даже приятно, а если на год или десять лет? А если пожизненно?

Прежде Берн смеялся над подобными рассуждениями, повторяя, что большинство обывателей живет, не совершая даже тех путешествий, что доступны тюремному сидельцу, но сейчас отчего-то прежние рассуждения не радовали.

Очередной переулок вывел его на берег моря. Здесь было темно и безлюдно; свет, музыка и вой полицейских сирен остались позади. Берн достал крошечный наладонник, нажал заветную кнопку и горячо зашептал:

– Дженкин, забери меня отсюда!

Через минуту над галечным пляжем повисла спасательная капсула, в каких эвакуируют людей с самых опасных планет. Берн впрыгнул внутрь, и капсула растаяла в небе.

Дженкин, болтавшийся на корабле-невидимке неподалеку от Эльтона, принял на борт капсулу, и вскоре не только Эльтон, но и звезду, вокруг которой планета вращалась, было не разглядеть в самую мощную оптику.

– Быстро ты нагулялся, – заметил Дженкин при встрече. – Небось и хакито поесть не успел. Не переживай, я пробовал: гадость страшенная, как только ее аборигены лопают. Тебя не буду ни о чем спрашивать, но полагаю, что ты сцепился с городской командой по регби в полном составе. Полиция тебя ищет?

– Ищет, – буркнул Берн.

– Пусть ищет, ей полезно делом заняться, а то обленилась вконец. Если ты не оставил им свою визитку, то не найдет. А сейчас на всякий случай полетели обеспечивать тебе алиби. В местном регби-клубе игроки мстительные, и память у них хорошая.

* * *

В управлении по туризму системы Эльтон шло совещание. На столе лежало обнаженное тело застреленного блондина из «Старого Харпа». Кровь из развороченной груди была откачана, так что можно было рассмотреть покалеченный механизм.

– Эк он его… – произнес владелец гостиницы. – Боюсь, тут нечего чинить.

– Исправим, – возразила Бетси-Сюзи. – Туристы всегда стреляют в грудь, так что туда мы не ставим никаких важных деталей. Кибермачо, как диплодок, думает задницей.

– Из чего наш гость стрелял?

– Мы испытывали новую систему: Вантуз-72. Сочетание эффектности и неэффективности. Не хватало, чтобы пострадал кто-то из посетителей таверны. Они покупали билеты на представление, а не на побоище. Семьдесят второй Вантуз разработан специально для стрельбы в закрытых помещениях, хотя в проспектах пишем, что для охоты на летучих ягуаров.

– Насколько финансово оправдан проект? – спросил директор банка.

– Без нашего проекта Эльтон станет заурядной сельскохозяйственной планетой. А так мы получаем курортные сборы.

– Полтора десятка человек в год.

– Курочка по зернышку клюет. Никто из имевших дело с гостем не остался внакладе. Номер в отеле снят на неделю вперед, выручка таверны подскочила в десять раз. Но главное, что оправдывает все расходы, – это наша доля гонорара мистера Дженкина, который поставляет нам клиентов.

– Все это замечательно, – задумчиво произнес мэр города, – но где мы возьмем летучего ягуара, если вдруг к нам нагрянет настоящий любитель охоты с серьезным карабином, а не с вантузом наперевес?

Статуя великой богини

Когда Корнуэл Сэмингс начинает величать себя стариной Сэмингсом, следует держать ухо востро. Впрочем, с ним всегда следует держать ухо востро, а еще лучше попросту не иметь дел. Но попробуйте не иметь дел с Сэмингсом, если это единственный на сто парсеков тип, у которого можно заправить корабль в ту минуту, когда у тебя ничего, кроме этого корабля, не осталось. Нетрудно догадаться, что благотворительностью Сэмингс не занимается и в обмен на свою горючку обдерет тебя как липку. Сам он любит приговаривать, что делает это для твоего же блага: к липкому, мол, деньги липнут. А уж если Сэмингс принимается называть себя стариной – значит, ты будешь обобран с особым цинизмом.

Но самое опасное, если старина Сэмингс произносит фразу: «Не мне тебя учить». Такое произносится, когда Сэмингс хочет, чтобы ты совершил какое-нибудь гнусное преступление, ответственность за которое будешь нести ты, а прибыль, если она найдется, получит он.

До сих пор я, услышав такого рода предложения, вежливо (непременно вежливо!) прощался и уходил. Но сейчас уходить было некуда, разве что ночным сторожем на склад списанных звездолетов. А для настоящего звездолетчика это все равно что в петлю лезть. Поэтому мне пришлось выслушать все, что предлагал Сэмингс, вплоть до фразы, что, мол, не ему меня учить. И самое скверное, что я не понял, где именно старина Сэмингс собирается меня прищучить. Разумеется, благотворительностью он и сейчас не занимался: горючки мне давалось в обрез, а санкции за невыполнение задания были такими, что, проштрафившись, я с ходу мог прощаться со своей «Пташкой». Вот только задание казалось подозрительно пустяковым. С одной из планет Внешнего круга следовало привезти деревянную статую местной богини. Официально – для Эльсианского этнографического музея, хотя, скорей всего, просто кому-то из толстосумов очень захотелось иметь ее в своей коллекции. Вывозить предметы культа с отсталых планет, разумеется, запрещено. Это, видите ли, может нанести урон местной культуре. Какая у них может быть культура, если там культ, – не знаю, но я и прежде местных божков не касался, и впредь бы не хотел. Однако заказ есть заказ; втемяшилось толстосуму богиню иметь – надо доставить. Аборигены, конечно, своего болвана добром не отдадут, но тут уже, как говорит старина Сэмингс, не ему меня учить. Отбирать статую силком я не собираюсь, не мои это методы, а какие методы мои – распространяться не следует, особенно когда в радиусе ста парсеков ошивается старина Сэмингс.

Короче, контракт такой, что просто оторопь берет. Не вижу я, где тут ловушка, – и все.

А Сэмингс придвигает контракт и улыбается, словно крокодил перед завтраком: мол, подписывай живей, я есть хочу.

– Стоп, стоп! – говорю я. – Так дела не делаются. Я еще не знаю, что за планета, что за богиня, куда и в каком виде ее доставить…

– Это все оговорено в техзадании, – подозрительно быстро произнес Сэмингс.

– Вот и давай сюда техзадание, – ласково предложил я. – Не могу же я соглашаться на работу, не зная, в чем она заключается.

– Там конфиденциальная информация, – зажурчал Сэмингс, – с ней можно ознакомиться только после подписания контракта.

– Если угодно, могу дать подписку о неразглашении, но подписываться, не зная под чем, я не стану.

Конечно, выхода у меня не было, но в данном случае Сэмингс загнул чересчур круто. Ставить подпись под нечитаным документом равносильно самоубийству, а до этого я покуда не дошел.

– А почему не станешь? – спросил Сэмингс. По-моему, он был искренне удивлен, что я не желаю совать голову в петлю. Пришлось объяснять.

– Предположим, – произнес я тоном своей первой учительницы, – что, вскрыв пакет, я узнаю, что планета, на которую мне надлежит отправиться, называется Земля, а статуя богини – Венера Милосская. И что я, спрашивается, буду делать в таком случае?

Сэмингс даже зубами заскрипел от зависти, что не он эту штуку придумал. Готов прозакладывать любимую дюзу, что в следующий раз он предложит какому-нибудь лопуху подписать втемную подобный контракт. А покуда залебезил:

– Даю честное слово, что это не Земля. Прежде всего, Земля не относится к планетам Внешнего круга, кроме того, эта твоя Венера… она ведь не деревянная. Вроде как чугунная или еще какая, но не деревянная. Да и вообще, зачем мне это? Вложения мои пропадут, неприятностей огребу по самое что не надо. Ну, чего ты смотришь волком? Тебе моих слов мало?

– Мало, – признался я.

– Я тебя когда-нибудь обманывал?

– Ни разу. Но это потому, что я никогда не верил тебе на слово и впредь верить не собираюсь.

Короче, разругались мы на славу. Я даже забыл, что деваться мне некуда и договор все равно придется подписывать. Сэмингс, конечно, ничего не забыл, но он отлично знал мой взрывной характер и понимал, что я ведь могу и хлопнуть дверью, просто позабывши, что мне некуда уходить. Кончилось тем, что дополнительное соглашение было вытащено и показано мне.

Я прочел название планеты и понял, что лучше бы это была Земля и мне было бы предложено выкрасть Венеру Милосскую.

– Мистер Сэмингс, – сказал я, от избытка чувств переходя на хамски вежливое обращение, – я всегда считал вас жестоким, жадным и беспринципным, но деловым человеком. Однако то, что вы предлагаете сейчас, деловым предложением названо быть не может.

– Это почему же? – спросил Сэмингс тоном оскорбленной невинности.

– Потому что ни один человек в здравом уме и твердой памяти не полетит на Интоку и не станет связываться с поисками, покупкой или контрабандой лаша.

– Чушь! – загремел Сэмингс. – Я лично летал на Интоку меньше месяца назад, и если ты вздумаешь при свидетелях усомниться в моем душевном здоровье, то тебе придется до конца жизни выплачивать мне компенсацию за моральный ущерб!

Трудно сказать, какой ущерб можно нанести насквозь прогнившей морали Сэмингса, но на всякий случай я промолчал, а ободренный Сэмингс продолжал развивать наступление:

– Ты требовал показать тебе этот документ, ну так читай! Читай внимательно и не забудь показать мне, где тут написано слово «лаш». Меня не интересует, что вывозят с этой планетенки другие, я собираюсь вывезти оттуда старую деревянную статую – и больше ничего! Ну покажи, где я подбиваю тебя на контрабанду лаша! Нашел? Тогда показывай. Смелее, ну…

– Мало ли чего тут нет, – хмуро сказал я. – Любой знает, что Интока – это лаш, а все разговоры о статуях – лишь прикрытие. Таможенный крейсер сожжет мою «Пташку», едва я появлюсь на орбите.

– Будешь вести себя аккуратно – не сожжет. Сам посуди, мне никакого резона нет посылать тебя на бессмысленную смерть. Сначала мне бы хотелось, чтобы ты выполнил задание.

Порой даже Сэмингс говорит от души, и ему хочется верить. Но я поостерегся совершать такую глупость.

– Вот что, старина, – сказал я и закинул ногу за ногу. – Если лететь на Интоку так безопасно, то, может быть, ты слетаешь туда со мной? Путь недалекий, заодно посмотришь, как работают мастера.

И тут старина Сэмингс меня удивил. Он заулыбался, словно я подарил ему новенький четвертак, и проскрипел:

– Это первая здравая мысль, которую я услышал от тебя за сегодняшний день. Я с удовольствием слетаю до Интоки. Только на поверхность спускаться не буду, зачем мешать мастеру? Я подожду тебя на орбите, думаю, у таможенников найдется для меня каюта.

Ноги у меня были расположены неудачно, поэтому падающая челюсть долетела до самого пола.

– Зачем тебе это? – только и смог спросить я, когда челюсть со стуком вернулась на место.

– Видишь ли, – охотно пояснил Сэмингс, – я не уверен, что такой мастер, как ты, не захочет малость подзаработать на лаше, поэтому заранее договорился с таможенниками, что они сначала позволят перегрузить статую и только потом конфискуют твой корабль или торпедируют его, если ты вздумаешь удирать.

– Лаша не будет, – твердо пообещал я.

– В таком случае, пройдя досмотр, ты сможешь отправляться на все четыре стороны.

После этого мне ничего не оставалось, как подписать контракт. Впрочем, мне с самого начала ничего другого не оставалось.

* * *

В Галактике не так много вещей, которые было бы выгодно возить с планеты на планету. Случается порой перевозить редкие металлы; я сам не так давно доставил на Мезер шестьдесят тонн гафния. Ума не приложу, куда им столько. А так больше возим предметы роскоши: поделочный камень, канурские устрицы, редких зверей и цветы долианских лесов. Так что сама по себе поездка за деревянной богиней ничего особенного в моей карьере не представляла. Если бы только планета не называлась Интока… та самая, где покупают лаш. Или не покупают?.. Во всяком случае, оттуда его привозят. Но не вольные торговцы. Вольным торговцам лучше обходить Интоку за двадцать световых лет. Торговлей лашем занимается государственная корпорация, и миндальничать с конкурентами она не станет, патрульный крейсер будет только рад бесплатному развлечению – не каждый день появляется возможность дать залп по дурачку, вздумавшему обмануть таможенников.

Этак кто незнающий (хотя откуда взяться незнающему?) может подумать, что лаш – или наркотик сверхъестественный, или оружие бог знает какое ужасное. А лаш – это отделочный материал, во всяком случае, по слухам, на Интоке он именно так используется. Лаш – это маленькие, специально выделанные дощечки, а возможно, чешуйки какого-то дерева или чашелистики местной флоры – это ботаником надо быть, чтобы в таких вещах разбираться. Но эти пластинки, с виду такие никчемные, оказались притягательнее любого наркотика, да и оружию любому, известному во Вселенной, они могут утереть нос. Лаш умудряется отражать удар, многократно усиливая его. Кроме того, как-то он действует на психику как владельца, так и тех, кто вздумал бы на него напасть. Владеть лашем удивительно комфортно, а помещение, отделанное этими дощечками, ни разу не было ограблено. Что при этом происходило с потенциальными грабителями – меня не волнует; я не грабитель, но и охранять банки и частные коллекции не подряжался. Кстати, это сильно сказано: «помещение, отделанное лашем» – две, от силы четыре дощечки в обрамлении резной кости, палисандра, янтарных панно, жемчужной вышивки и прочих красивостей. Дощечки лаша всегда должны быть парными. Почему так – не скажу, но есть в том некий смысл.

Вот вроде бы и все, что мне известно о лаше. Примерно столько же знает любой малолетка, живущий в любом из открытых миров. Больше мне знать не нужно, потому что лашем я не занимался, не занимаюсь и заниматься не хочу. Прежде всего потому, что этот виноград чрезвычайно зелен: пара лашек стоит вдесятеро дороже моей «Пташки». Кроме того, как и всякий вольный торговец, я очень неуютно чувствую себя под прицелом орудийных башен. Поэтому на Интоку я отправлюсь за деревянной богиней, кроме нее не собираюсь трогать там ни единой щепки и улечу оттуда, как только представится такая возможность.

Есть немало способов изъять у туземцев святыню, но я пользуюсь только щадящими методами. К чему обижать добрых людей и брать грех на душу? А украсть богиню – это всегда грех, во всяком случае, с точки зрения тех, кто этой богине поклоняется. Значит, надо сделать так, чтобы прихожане не заметили, что богиню у них умыкнули. С моей техникой сделать это не так сложно.

Предаваясь таким душеспасительным размышлениям, я за каких-то три дня долетел к месту будущей работы. Старина Сэмингс оказался сносным попутчиком. Поначалу он начал было ныть, что у меня слишком пуританский рацион, но после того, как я предложил ему платить за провиант, все жалобы мигом стихли. На второй день Сэмингс предложил было перекинуться в картишки по маленькой, но я соврал, будто в юности прирабатывал шулером в трущобах Клирена, и больше старина ко мне не подкатывал. Сидел в каюте, что там делал – не знаю. Наверное, злоумышлял. А я рылся в справочных системах, выискивая все, что есть умного об Интоке, распространенных там верованиях и о лаше, будь он неладен.

На третий день я порадовал Сэмингса, сообщив, что сегодня мы выйдем к Интоке.

– Уже? – удивился старый разбойник. – По моим данным, лететь туда четыре дня, не меньше.

– Это смотря кто летит, – возразил я. – Другому и недели не хватит.

– Получается, я выделил тебе лишку горючего, – ворчливо произнес Сэмингс. – А ты меня обжулил, умолчав, что получил лишнее.

– Какой смысл летать, если не можешь сэкономить на горючем? Кстати, откуда взялась цифра «четыре»? По норме лететь полагается шесть дней, так что кто из нас жулик, еще надо посмотреть.

Сэмингс забурчал нечленораздельно и прекратил разговор. Но кое в чем он все-таки проболтался. Раз он знает, сколько времени в действительности требуется, чтобы слетать на Интоку, – значит, он и впрямь уже летал сюда, а поскольку вряд ли на Интоке имеется слишком много великих богинь, то получается, что в прошлый раз взять богиню не удалось. Такое может быть, если все задание не больше чем отговорка, а на самом деле меня здесь ожидает ловушка, вляпавшись в которую я могу потерять голову или, что хуже, лишиться «Пташки». Ничего, кроме головы и «Пташки», у меня нет, так что об этих двух вещах и будем думать.

Уже на дальних подступах к Интоке я принялся вопить на всех диапазонах, что, мол, сами мы не местные, и значит, люди добрые, поможите, пожалуйста, – в смысле, дайте бедному торговцу местечко у причала и команду для таможенного досмотра. Самому было дико слушать, чтобы свободный торговец просил о досмотре. Вопил, конечно, не я, а заранее сделанная запись, а я лично сидел и, отключившись от своих воплей, слушал, как их воспринимают на станции.

Таможенники реагировали адекватно. Не так часто можно вживе полюбоваться на добросовестного идиота, поэтому никто из находившихся на командном пункте не предложил профилактики ради вломить мне в борт торпеду. Зато я сумел разобрать кое-какую полезную информацию. Один из офицеров (не тот, что был у микрофона) произнес, обращаясь к товарищу:

– Все понятно, Сэмингс еще одного кретина захомутал. Куда ему столько мелких кораблей?

Я даже не удивился. «Пташка» достаточно лакомый кусочек, чтобы Сэмингс захотел наложить на нее лапу. Как подтвердил незнакомый таможенник, никакой более серьезной подоплеки у дела нет. Задание наверняка окажется невыполнимым, и «Пташка» перейдет к Сэмингсу в качестве неустойки. А лаш и прочие хитрости тут вовсе ни при чем. Так, во всяком случае, думает старина Сэмингс. Он настолько уверен в успехе предприятия, что даже прибыл сюда на моем корабле, собираясь на нем же отбыть обратно, но уже в качестве владельца. Как явствует из подслушанной фразы, по крайней мере один раз ему такое уже удалось. Ничего не скажешь, очень мило и вполне в духе Сэмингса. Вот только меня он в расчет принять забыл, и это его большая ошибка. «Пташку» я отдавать не собираюсь, к тому же «предупрежден – значит вооружен». Не знаю, кто первым это сказал, но думаю, этот парень был вольным торговцем.

Таможенником оказался засидевшийся в лейтенантах офицер, судя по голосу, тот самый, что назвал меня захомутанным кретином. Я не стал прежде времени его разубеждать и отыграл кретина на полную катушку.

Стандартные вопросы для прилетающих на закрытую планету:

– Цель прилета?

– Этнографические исследования. (Ха-ха! Это вольный-то торговец!)

– Сколько времени рассчитываете провести на планете?

– Максимум неделю. (Ха-ха! Я им тут за неделю наисследую!)

– Наркотики на борту имеются?

– Нет. (Еще всякой пакости мне не хватало)

– Оружие?

– Штатный бластер в опечатанном сейфе. (Я законопослушный гражданин)

– Предъявите.

– Вот, пожалуйста. Федеральная печать цела, вот сам бластер, в батареях полный заряд. Надеюсь, все в порядке? Не забудьте только заново сейф опечатать. (А то, что задняя стенка сейфа держится на магнитах и может быть снята в пять минут, вас не касается)

– Спиртное?

– Только для личных нужд. (Еще бы я возил выпивку для нужд общественных)

– Сколько?

– Точно не знаю. Надо сходить на камбуз посмотреть, а то как бы скотина Сэмингс не выжрал за три дня все до капли. Вообще-то он трезвенник, но думаю, что на халяву он готов хлестать террианский бальзам стаканами.

– Террианский бальзам! – лейтенант мечтательно закатил глаза. – Давненько я его не пробовал. У нас тут, знаете ли, сухой закон.

– Вполне приличное пойло, – согласился я. – Как говорят торговцы: разумное сочетание цены и качества. Жаль, что вы сейчас при исполнении… Но, когда вы будете без кокарды на фуражке, я с удовольствием разопью с вами бутылочку террианского, если, конечно, Сэмингс не прикончит ее прежде. Но, разумеется, все будет происходить здесь: у меня на корабле сухого закона нет.

Намек был понят мгновенно, лейтенант развернул фуражку кокардой к затылку, и все формальности на этом закончились. Лишь когда мы приканчивали вторую бутылку террианского и давно стали лучшими друзьями, он спросил:

– А на продажу ты что-нибудь привез, хотя бы для отмазки?

– У меня отмазка от Эльсианского этнографического музея, а вообще я привез полторы тонны мандаринов. Как думаешь, раскупят у меня мандарины?

– Купить-то купят, нас армейская кухня фруктами не балует, но тебе это зачем? Это же невыгодно – мандарины за пол-Галактики везти!

– Это был единственный товар, который мне дали на реализацию просто под честное слово. Будет прибыль – расплачусь, а и пропадет – не велика потеря. Этих мандаринов там что грязи. Мандарины для меня товар сопутствующий, а главное – предметы местных культов. Рейс снарядили под них.

Лейтенант наклонился ко мне и, дохнув террианским, произнес:

– А вот здесь ты, парень, влип. Месяц назад один твой коллега уже прилетал за туземными редкостями. Корабль его теперь у Сэмингса, а где он сам – никто не знает.

– То есть он пропал внизу?

– Где же еще? На станции если кто и пропадает, так любой рядовой знает, кто, как и за что его уделал. А из тех, кто спускается на планету, мало кто возвращается. Смертники, что с них взять, их и не ищет никто.

– Мой предшественник спускался на посадочном модуле, оставив корабль в лапах Сэмингса?

– Совершенно верно.

– Ну, этой ошибки я не совершу. Пропаду, так вместе с «Пташкой». Но, честно говоря, я подозреваю, что парень решил подзаработать на лаше, и вы его уконтрапупили.

– Если бы это было так просто, я бы знал. Нас тут пятьсот человек, и знаешь чем мы занимаемся?

«По три кило мандаринов на нос, – машинально отметил я. – Многовато, но терпимо». Вслух я ничего не сказал, чтобы не перебивать полезный монолог. Не дождавшись отклика, лейтенант продолжил:

– Мы сидим тут и ни фига не делаем. Единственное развлечение – сплетни, словно в клубе старых дев. Конечно, шугаем всяких проходимцев, самым незаконным образом не пуская их на планету. Кое-кого даже жечь приходится: тех, кто пытается прорваться вниз с оружием. Мы бы и тебе пинка под зад дали, но твой шеф как-то сумел договориться с нашим полковником. Не иначе они в доле. Ну и, конечно, гарантия, что новой войны за лаш не случится. Ты хоть знаешь, что такое война за лаш?

– Да, я читал…

– Ни хрена ты не знаешь! Больше тысячи человек потерь, цвет космического десанта положили, а результат – ни одной дощечки! Понимаешь теперь, почему мы туда никого с оружием не пропускаем? Кстати, твой бластер я изымаю. Угораздит живым вернуться – получишь назад. Зверей, чтобы на человека нападали, там нет, а от людей бластер не спасет. Нельзя там стрелять, понимаешь?

Я кивнул, подначивая на продолжение разговора.

– У них там этого лаша – завались! В каждой хижине по две или четыре дощечки, просто на стенке висят. Они всегда парами, по одной дощечке лаш не работает, деревяшка – и все. Так и у них: простая семья – две лашки, знатная – четыре. Казалось бы, приходи и забирай, а они пускай себе новые вырезают, если без них не могут. Только ведь они родами живут и друг за дружку горой. Попробуй их тронь, если на их стороне тысяча лашек!

– Мне лаш не нужен, – напомнил я. – Меня предметы культа интересуют.

– Дураком ты родился, дураком и сгинешь… там, внизу. У них весь культ на лаш завязан. Сколько в святилищах этого лаша, никто не считал. Оттуда не возвращаются. Это такая сила, представить невозможно. Ударная рота космодесанта на подходе к одному из святилищ полегла вся до последнего человека. Уже знали, что стрелять там нельзя – лаш выстрелы возвращает вдесятеро, – так они врукопашную пошли. И что с ними дальше было, неизвестно. Ни один не вернулся, чтобы рассказать.

– Но ведь вы покупаете лаш, – коснулся я запретной темы.

– Ага, покупаем. Только не вздумай спрашивать, в обмен на что. Сам не знаю и тебе не советую. Понял? А я вот что тебе скажу… Мы тут сидим, пятьсот голов, целый гарнизон. Плюс начальство, менеджеры, всякая шелупень. Раньше еще ученые были, но теперь их подальше передвинули, в институт лаша. У них там есть пара дощечек, пусть изучают. И вся эта прорва народа – ради чего? В год получаем от туземцев от одной до четырех пар лашек. Больше, видите ли, нету!

– Так может, и на самом деле нету?

– Скажешь тоже. Для себя – сколько захочется, для нас – сколько останется. Оттого и война началась. Войной-то ее после назвали, когда потери начались нешуточные. А сначала хотели по-быстрому изъять лишний лаш, а в остальном никто туземцев ни порабощать не собирался, ни истреблять. Только обломились наши вояки по полной. Потом высоколобые объясняли, что весь лаш на планете связан в единую систему, так что без разницы, хочешь ли ты напасть на самое главное из святилищ или забрать пару дощечек у какого-нибудь пастуха. Ответ получишь по полной. Знаешь, во время войны был такой случай… решили наши стратеги нанести психотронный удар по малонаселенной местности. Там у дикарей вроде как фермы были, на всю округу всего несколько семей. Хотели отключить крестьян на пару часов, быстренько выбрать лаш – и все, пусть себе дальше пасут своих овечек или кто у них там. А вышло как в сказке: вся десантура неделю в депрессняке валялась. А у них, между прочим, системы жизнеобеспечения и прочее хозяйство, которое обслуживать надо непрерывно. Народу погибло море, безо всякой стрельбы.

– А у пастухов что?

– Не знаю. Кто ж такими вещами интересуется?

– А святилища, значит, особо защищены…

– Это уж как пить дать.

– В хорошее, однако, местечко меня Сэмингс посылает… Но откуда тогда известно, что там статуи стоят и всякое прочее? Может, там кроме лаша и нет ничего? А я буду, как последний дурак, идолов искать.

– А ты и есть последний дурак, потому что умный человек в такое место не полезет. Но идолы там есть, в каждом святилище девка деревянная стоит. Весь избыток лаша, черт бы его побрал, в жертву девкам идет.

Теперь все стало по своим местам. Статуи великой богини находятся под охраной лаша, и легче украсть весь лаш, чем бросить алчный взгляд на великую богиню. Хорошо меня Сэмингс обдурил. Положение очень похоже на безвыходное. Но я продолжал выспрашивать, хотя остатки террианского бальзама стремительно испарялись из лейтенантовой головы.

– Как это узнали, про статуи? Был там кто-то из наших?

– А как же! Ученая шатия всюду шаталась, хотя у них тоже из троих спустившихся двое пропадали без вести. Потому яйцелобых и убрали отсюда. Хотя, думаю, не из-за тех, которые гибли, а из-за тех, которые возвращались. Некоторые ходили вниз как к себе домой, а это военным обидно, а коммерсантам еще обиднее, потому что пользы от них было меньше чем нисколько. Узкие специалисты, прах их раздери! Один, вишь ли, занимался предикативной лексикой. Все остальное ему было неинтересно… Ты вот знаешь, что такое предикативная лексика?

– Первый раз слышу.

– И я не знаю. Обсценную лексику знаю, а предикативной, извините, в училище не проходили.

Я сочувственно кивнул. Образованный лейтенант мне нравился. Он и лексику какую-то знает, и у другой название запомнил. Я так не могу. Не удивлюсь, если окажется, что обсценную лексику я тоже знаю и даже пользуюсь ею в нужную минуту, но что она так называется, мне вовек не запомнить.

– Билось с ними начальство, билось, потом видит, что одни гибнут, а другие бесполезны, и выслало всех к ядрене фене.

– Правильно, – поддакнул я.

Напрасно я это сказал. Лейтенант глянул на меня неожиданно осмысленным трезвым взором и твердо произнес:

– И ты сгинешь, потому что тебе что-то там надо.

– Ничего сверх предикативной лексики. Раз она позволяет уцелеть, вот ей я и займусь. А вообще мне нужно одно: остаться в живых и поскорей избавиться от кабального договора с Сэмингсом. Это вещи взаимодополняющие.

– Тогда желаю удачи.

Я вытащил третью бутылку террианского, не забыв добавить, что она последняя, но лейтенант откупоривать бутылку не стал, а бесхитростно засунул ее в карман кителя. Затем он повернул фуражку кокардой вперед, вежливо попрощался и ушел, в виде благодарности забыв изъять бластер.

Таможенный осмотр был закончен. Впрочем, у меня и на самом деле не было ничего запрещенного к ввозу на отсталые планеты. Не считать же контрабандой незадекларированные мандарины.

От фруктов я избавился в тот же день. Как известно, цены можно заламывать и залуплять, а поскольку я не сделал ни того ни другого, то местный интендант купил у меня разом все полторы тонны, а я предоставил ему возможность самому делать наценку на каждый килограмм мандаринов. Едва мы закончили расчеты, как в каюту ворвался Сэмингс и принялся орать, что я нарушаю контракт и обтяпываю свои делишки, вместо того чтобы выполнять прямые обязанности.

– Я теряю драгоценное время, а он, вместо того чтобы быстро выполнить заказ и не задерживать честных людей, пьянствует с офицерами и приторговывает каким-то гнильем! Горючее тебе выдавалось для вполне конкретных целей, среди которых нет перевозки фруктов! Если уж на то пошло, то мандарины, перевезенные за мой счет, должны принадлежать мне, и будь уверен, я стребую с тебя все до последнего гроша!..

Я внимательно и не перебивая выслушал всю тираду, а потом предложил:

– Угодно приостановить выполнение заказа и отправиться в ближайший федеральный центр, чтобы начать тяжбу по поводу мандаринов? В суде с удовольствием примут иск. «Мандариновое дело» – такого прежде не бывало. Все издержки за счет проигравшей стороны. Только кое-кому придется доказать, что горючки, которую ты мне выдал, должно хватить на перелет до Интоки и обратно.

– Но ведь тебе хватило, даже с избытком!

– Так я и долетел за три дня вместо шести. А в суде действуют федеральные нормы.

Сэмингс схватился за голову и простонал:

– Мошенники! Всюду мошенники…

– Совершенно верно, – согласился я. – По крайней мере одного такого я вижу в своей каюте. Ну так что, летим в суд восстанавливать попранную справедливость?

– Сначала контракт, – проскрипел Сэмингс. – Но помни, уж там-то сроки проставлены жесткие: три дня, и ни минутой больше. А один день ты уже профукал.

– Н-да?.. – голос мой был полон холодного сарказма. – По-моему, первый из трех дней начнется завтра. Сегодня – день, сэкономленный на дороге. Зря я, что ли, старался? Или все же летим в суд? Так я с удовольствием.

– Что тебе дался этот день? – патетически вопросил Сэмингс.

– Я забочусь о человечестве. Целый день ты будешь сидеть здесь и не сможешь никому сделать никакой гадости. Я рассчитываю, что за этот подвиг мне воздвигнут железобетонную статую в святилище великой богини. А теперь, будь так добр, убирайся вон. Остаток дня я намерен посвятить изучению предикативной лексики.

Издеваться по мелочам над Сэмингсом, конечно, приятно, но в главном он прав: время поджимает, и основной контракт в суде не оспоришь.

Пора браться за дело.

Еще пару минут я потратил на то, чтобы все-таки вкратце выяснить, что такое предикативная лексика. Оказалось, ничего особенного. Жизнь класть за нее я бы не стал. А вот любопытно, таможенный лейтенант тоже заглядывал в справочник или ему комфортней не знать, что это такое?

Об этом я размышлял, покуда зонд-разведчик прочесывал окрестности святилища, из которого мне предстояло извлечь богиню. Очень скоро я нашел, что искал: посадочный модуль моего предшественника. Парень делал именно то, чем поначалу собирался заняться я. Точная копия богини была уже изготовлена и дожидалась в модуле. Только специальные методы анализа, которых, разумеется, нет у дикарей, могли бы отличить подлинник от подделки. Казалось бы, чего проще: втихаря подменил статую – и все довольны, кроме, разумеется, Сэмингса. Дикари продолжают молиться своему кумиру, Эльсианский этнографический (никакого толстосума, несомненно, в природе нет) получает редкостный экспонат, а вольный торговец довольствуется скромным вознаграждением и чувством хорошо выполненного дела. Тем не менее замечательный план сорвался, и жив ли исполнитель – неведомо. Три дня прошли, Сэмингс вступил во владение кораблем и теперь точит зубы на мою «Пташку».

Значит, мне предстоит действовать иначе.

Мой предшественник работал тайно, скрываясь от глаз туземцев, и это ему не помогло. Я буду действовать в открытую. Он спускался на посадочном модуле, я полечу на «Пташке». О дальнейшем у меня имелись самые смутные представления. Что значит действовать в открытую? Явиться к жрецам и сказать: «Отдайте мне вашу богиню. Очень она мне понадобилась»? Боюсь, что после таких слов не ее мне отдадут, я меня ей. Есть у них среди обрядов нечто подобное: «Отдать великой богине». Подробностей этой процедуры никто не знает, и узнавать я их хотел бы не на собственной шкуре.

Осталось последнее: когда не знаешь, как поступать, – доверься наитию.

Едва я отшвартовался от орбитальной станции и пошел на посадку, как передатчик ожил и принялся визжать голосом Сэмингса:

– Ты что делаешь, болван? Немедленно вернись!

– Приступаю к выполнению задания, – сообщил я уставным тоном. – Но если вы разрываете контракт и готовы заплатить неустойку, то я немедленно вернусь.

Сэмингс захлебнулся проклятиями. Старину можно понять: если я сгину внизу, ему предстоит выволакивать с планеты корабль, а охотников на это дело так просто не найти. Ничего, пусть помучается. Он-то на мою долю и вовсе оставил бесславную гибель среди дикарей.

Опустился я чуть в стороне от поселка, где находилось нужное мне святилище. Приземлился нежно, на антигравах, но с оптическими эффектами, чтобы прибытие мое все заметили, но никто не счел за нападение. Вышел наружу даже без бластера, что как-то и непривычно. Уселся ждать. Покуда ожидал, составил в уме предикативную речь: «Я быть хотеть видеть великую богиню, поклониться, иметь честь принести дар…» – и прочее в том же духе. Через полчаса явились трое, серьезные до ужаса. А у меня, как назло, все предикаты из головы вылетели, и я выдал по-простому: так, мол, и так, много наслышан о вашей богине, хотел бы, если возможно, взглянуть и поклониться. Они отвечают тоже вполне предикативно, что великой богине поклоняться можно всем, всегда и везде.

– А видеть?

– Видеть тоже можно.

После этого отправились в поселок, беседуя по дороге о погоде и видах на урожай. Вполне себе нормальные люди оказались, безо всякого фанатизма.

Поселок выглядел как всякий поселок на отсталой планете: хижины стоят, детишки бегают, куры в пыли возятся… или не куры, но в перьях и с шестью ногами. Девушки, опять же, словно случайно по делам вышли, на гостя взглянуть. Симпатичные пампушечки, мне такие нравятся. Лысые, правда, все до одной, но ведь мне им не косы заплетать. Строго говоря, мне сейчас не о девушках думать надо, а о жизни и душе. К великой богине иду, не куда-нибудь. И что там со мной делать начнут – неизвестно. Хорошо если только волосы выдерут по своему образу и подобию, а если сразу освежуют?

Посреди поселка – святилище в пребольшом бунгало. Вообще-то я в жизни ни одного бунгало не видел, но думаю, оно как раз такое и есть. У входа охрана: двое молодцев с резными деревянными колотушками. Резьба по дереву у них хороша, и чего музею непременно богиня потребовалась? Я бы им за неделю такую коллекцию резной всякости собрал – закачаешься!

Мимо охраны меня провели и представили старшему жрецу. Тот тоже ничем особо не выделяется – старикашка с ехидным выражением лица. Сэмингс, когда состарится и окончательно облысеет, таким же будет. Хотя, думается, я напраслину на жреца возвел – двух Сэмингсов в одной вселенной наверняка не сыщешь.

Представили меня жрецу, объяснили просьбу. Тот скрипит:

– Похвально, весьма похвально. Всякий желающий лицезреть богиню может это сделать. Только помни, что у алтаря тебя ожидает грозный страж. Поэтому смири грешные мысли, чтобы он не заметил тебя.

Произнес он это так, что сразу стало понятно: грозный страж не метафора и не богословский термин, а должность – Грозный Страж. Теперь все стало ясно. Предшественник мой в святилище проник, но грешные мысли не смирил и был замечен. А если за спиной Стража вся мощь лаша, то он и впрямь таков, что грозней не бывает.

Отступать было некуда, поэтому я сделал постную мордашку и вошел в святая святых. Утешала меня мысль, что не всех же они подряд убивают: вот и среди ученых пусть каждый третий, но возвращался. Хотя ученые по определению люди не от мира сего, а значит, безгрешные.

Помещение оказалось просторным, богиня на возвышении поставлена, вырезана из цельного бревна с большим умением. Симпатичная, хотя те, что в поселке встретились, мне больше по душе. У живых юбочка снимается, а эта вместе с юбкой в одном куске.

Подумал так и сам ужаснулся – куда уж грешней мысли. Однако никто на меня не набросился, башки моей драгоценной не свернул. Значит, простые человеческие чувства тут за грех не считают. И на том спасибо.

Я поклонился пониже и подкатил к подножию статуи свои дары – четыре мандаринчика. Что здесь все по возможности должно быть парным, я уже усвоил.

– Это что? – скрипит жрец.

– Плоды моей земли.

– Семечки в них имеются?

Продавцы на рынке, расхваливая свой товар, традиционно кричат: «Бэс косточки!» – но я человек честный, а перед деревянным взором богини лучше и вовсе не врать.

– Есть немного.

– Это хорошо. Мы попробуем вырастить твои плоды. Может быть, они станут и нашими тоже.

Вот так. Правильно меня учила мама: всегда лучше говорить правду. Когда понадобится соврать, честному человеку скорей поверят.

Приосмелел я, бросил взгляд по сторонам и охнул: все стены в святилище выложены лашем! Не десять, не сто – тысячи дощечек! Настоящего лаша я в жизни не видел, но почему-то сразу узнал. Да и с чего бы жрецам в главном святилище подделку выставлять? Под таким прицелом не о грешном надо думать, а о том, как свою грешную душу спасти.

Между тем никто меня не убивает, и даже особого влияния лаша не чувствуется. Хотя, если вдуматься, так и должно быть. Молитвенного экстаза я вовек не испытывал, жадности к деньгам, а значит и к лашу, во мне не так много. За жизнь страшновато, но не настолько, чтобы сломя голову бежать. Спрашивается, что лашу усиливать? Он меня и не замечает, как и пресловутый Грозный Страж. Кстати, где он сам? Не иначе сбоку за занавесочкой прячется. Пододвинулся я, словно невзначай, и увидал его, родимого. Сидит, ноги калачиком свернул, морда тупая, ничего не выражает. Медитирует, бедняжка, перед лицом хозяйки. И не лысый, а вовсе даже наоборот. Среди всех вольных торговцев такая огненная шевелюра у одного Патрика Брайена. Так вот, значит, кто был моим предшественником! Ну, погоди, старина Сэмингс, придет время – за все заплатишь, тут уж не тебе меня учить.

Великая богиня и эти мысли за грех не посчитала. Я ее даже зауважал – правильная баба, даром что деревянная. Если под старость впаду в маразм и вздумаю уверовать в какого-нибудь бога, непременно выберу великую богиню Интока.

– Патрик, – позвал я. – Патрик, очнись!

Никакой реакции. Сидит, наблюдает вечность. Зато жрец забеспокоился, коснулся моего плеча:

– Не тревожь Грозного Стража. Он пребывает в покоях великой богини и беседует с ней. Человеческие речи ему неинтересны.

Это я и сам вижу, что приятелю моему сейчас ничто не интересно, кроме, возможно, лаша, устилающего стены. И каковы должны быть грешные мысли, пробуждающие Стража, теперь понятно. Думай о чем хочешь, но не пытайся посягнуть ни на лаш, ни на богиню. Понятно также, почему никакая психотроника на Стража не действует. Он и так в глубокой прострации – куда уж дальше?

Мне осталось печально вздохнуть и последовать за жрецом, напоминающим об окончании аудиенции. Мандарины, кстати, жрец уже прибрал. И правильно: деревянная богиня цитрусы есть не станет, так что нечего товар зря гноить.

Зашли в комнату для гостей, принялись беседовать. Я со всем рвением неофита начал выспрашивать о великой богине все, что только можно. Ну там, чудеса, то да се, как она народ свой бережет и лелеет; это все нетрудно, когда у тебя целая стена лашем выложена.

– А Грозный Страж зачем нужен?

– Охранять образ богини и наказывать нечестивцев за грешные мысли.

– Это я понимаю, а как вы его выбираете?

– Мы, – отвечает жрец, – его не выбираем. Его выбирает сама богиня. Иногда приходит новый человек и начинает биться со Стражем. Если он победит, то становится новым Стражем. Страж, которого ты видел, пришел ночью меньше месяца назад и с легкостью сокрушил прежнего Стража. Это очень могучий служитель великой богини.

«Да уж, на кулачках драться рыжему Патрику равных не было…» – это я подумал, а вслух спросил:

– И часто появляются новые соискатели этого почетного места?

– Последние годы – редко, а было время, твои соотечественники являлись сюда толпами и насмерть бились за право служить великой богине. Тогда погибло много ваших людей и даже несколько мирных жителей, которые вовсе не собирались биться за право стать Грозным Стражем. Мы не успевали хоронить погибших пришельцев и храним о тех временах скорбные воспоминания.

«Ага! – понял я. – Значит, так аборигены понимают войну за лаш! Послушали бы эти рассказы стратеги из космического десанта, может, кому-нибудь из них стыдно стало бы…»

– После этого мы просили ваших людей не приходить сюда с оружием. Они с тех пор выполняют нашу просьбу, а мы, убедившись, что они хотя бы иногда умеют держать слово, стали им дарить лаш. Конечно, он нужен нам самим, но лаш – это такая вещь, что надо не только пользоваться им, но и уметь с ним расставаться.

– А что они дают вам в обмен? – задал я наивный вопрос.

– Ничего. Разве в обмен на подарок следует что-то давать?

Пока я переваривал услышанное, мой собеседник вернулся к теме, которая волновала его значительно сильнее.

– У вас очень странное оружие. Оно не только убивает, но и зачастую сжигает тело. Если человек пойдет на охоту с таким оружием, он не принесет никакой добычи – просто потому, что вся она сгорит. Наши мудрецы много думают над этим вопросом, но пока разумного объяснения не нашли.

– Дело в том, – вступился я за человеческий разум, – что на некоторых планетах водятся очень большие и опасные звери. Ваши луки, томагавки и метательные дубинки совершенно бесполезны при охоте на такого зверя. Для охоты на таких зверей и придуманы наши бластеры и все остальное. А когда наши люди едут в новые места, они берут с собой такое оружие. Мало ли кто может встретиться в незнакомом лесу.

Жрец уважительно поцокал языком, представляя зверя, которого можно свалить только из плазменной пушки. А я, устыдившись вранья, решил честно признаться в невольном нарушении:

– У меня на корабле тоже есть бластер, но он надежно спрятан, заперт под замок, и я обещаю не доставать его, пока я у вас в гостях.

– Оружие, лежащее взаперти, – хорошее оружие, – изрек служитель великой богини. – Я рад, что у нас нет животных, против которых требуются такие ужасные средства.

Этак мы беседуем как воспитанные люди, а я еще и размышляю над полученной информацией, потому что задание так или иначе выполнять надо. Получается, что силой богиню не взять, поскольку ее защищает мощь лаша. Хитростью тоже не взять, ибо, как нетрудно догадаться, всякое злоумышление против статуи будет расценено Стражем как греховная мысль. Чтобы понять, что будет дальше, семи пядей во лбу не требуется. Либо Страж меня побьет… не знаю, что случится после этого, но богини я точно не получу. Либо я побью Стража – и немедленно стану Стражем сам. Я припомнил физиономию Патрика и понял, что такая карьера меня не привлекает.

Жрец между тем рассказывает:

– Раз в год богиня покидает храм и обходит страну, принося успокоение и процветание в самые дальние пределы. Случается, что она отправляется в путешествие и в неурочное время, если где-либо нарушился мир или повредились нравы…

И тут меня осенило. Я дождался перерыва в речах и осторожно спросил:

– Мудрейший, приходилось ли вам наблюдать маленькую луну, которой прежде не было на небе и которая быстро движется среди звезд?

Старец важно кивнул:

– Мы знаем эту луну. Она называется Орбитальной Станцией, и на ней живут люди, подобные тебе.

– Вот о ней я и говорю! – подхватил я. – Мир там худо-бедно, но установился, хотя незапертого оружия на станции много больше, чем хотелось бы скромному торговцу. А вот порча нравов превысила все пределы. И я подумал: может быть, великая богиня смогла бы помочь моим бедным соплеменникам?

– Это было бы хорошо, но тут есть одна трудность: великая богиня не летает.

– Как раз для этого я и прибыл к вам! – с искренним жаром воскликнул я. – Мой корабль к вашим услугам. Если угодно, великая богиня сможет хоть прямо сейчас подняться в небеса!

– Прямо сейчас, – скрипит жрец, – невозможно. Перед путешествием необходимо провести полуночную службу. А вот завтра с утра…

Покуда он говорил, у меня сердце сначала оборвалось, – а ну как он полгода ждать заставит? – потом снова к жизни воспряло.

– К утру, – говорю, – все будет готово.

Целую ночь я свою «Птичку» прихорашивал. Все-таки богинь приходится возить не так часто. В грузовой отсек ее засовывать – не по чину будет, а еще куда? Есть две каюты, куда кроме койки и рундучка втиснуть ничего нельзя. Есть камбуз и там же обеденный стол на двоих. Еще есть ходовая рубка. Она попросторней, на случай установки дополнительных приборов. Туда я и решил богиню определить. Дополнительные приборы, которых у меня всегда бывало много, большей частью демонтировал и перетаскал в грузовые отсеки. Заднюю стенку освободил, хотел даже надпись сделать светящимся маркером: «Добро пожаловать!» – но передумал. Хотят – пусть сами пишут, маркер я им выдам. Красоту навел и чистоту, все перегоревшие или попросту ненужные индикаторные лампочки заменил на новые, так что засияла рубка ярче новогодней елки.

Утром является процессия. Жрецы с резными посохами, охранники с колотушками, следом в паланкине несут Грозного Стража, и местные красавицы с ужасом и восторгом взирают на его мандариновую шевелюру. Во втором паланкине тащат мою драгоценнейшую деревяшку, а позади всех на плечах шестнадцати самых здоровых служителей едет алтарь – все две тысячи сорок восемь дощечек лаша, красиво уложенных в виде параболической фигуры.

– Куда столько? – тихо ужаснулся я.

Оказывается, великая богиня должна путешествовать так, и никак иначе. Прямо скажем, это не то, о чем мечталось в босоногом детстве. Я бы предпочел, чтобы на корабль погрузили богиню и, для комплекта, Грозного Стража, а все остальное пускай остается внизу, особенно лаш, с которым я честно обещал не связываться. Но тут уже не поспоришь, традиции – вещь упрямая. Придется импровизировать по ходу дела.

Служители шустро установили вдоль стеночки алтарь, перед ним воздвигли богиню. Грозного Патрика вытряхнули из носилок, и он уселся на свою приступочку сбоку от алтаря. Еще я взял верховного жреца и, для вящего авторитета, двух охранников поздоровее, после чего объявил перегруз, так что остальным пришлось из корабля выбираться и тосковать на земле.

Взлетал медленно и торжественно, как и полагается возноситься в небеса. Потом потихоньку начал прибавлять скорость. И только вышел за пределы атмосферы, как слышу голос моего знакомого лейтенанта:

– Вольный торговец, внимание! Индикаторы показывают наличие на вашем корабле партии лаша. Следуйте к посадочному терминалу для досмотра. В случае неподчинения ваш корабль будет немедленно уничтожен!

Как же, немедленно!.. Сначала они попытаются взять меня на абордаж, потому что даже две лашки слишком дорого стоят, чтобы напрасно сжечь их. От планеты я отошел достаточно далеко, планетарная система мне не помощница, а с двумя лашками десантная рота справится. Кстати, уничтожить «Пташку» они тоже могут: какая там будет отдача от двух дощечек? Слезы, да и только, защита патрульного крейсера такое выдерживает. Так что лейтенант в своих угрозах вполне серьезен – он же не знает, сколько у меня лаша. Лампочка перед ним мигает или, там, зуммер пищит, что лаш есть, а количество лаша, пока он не активен, определять на расстоянии никто покуда не умеет. Это я знаю точно – даром, что ли, перед высадкой книжки читал?

Так что грозный лейтенант мне ничуть не страшен. Иное дело, что за спиной у меня алтарь, а при нем Грозный Страж, наказывающий за грешные мысли. Поэтому импровизировать – импровизируй, а про совесть не забывай.

– Уже лечу, – отвечаю я, на всякий случай отключив переводчик, чтобы жрец и охрана не могли понять, о чем мы беседуем. – А ты, лейтенант, тем временем взгляни, что у меня на борту.

И показываю им крупным планом панораму моей рубки: алтарь, богиню, Грозного Стража, великого жреца и непреклонную охрану с колотушками.

Лейтенант засипел, словно ему уже попало колотушкой по затылку. А чей-то другой голос, поначальственней или по крайней мере поопытней, загремел:

– Группа захвата – отбой! Оружие на предохранители, и чтобы никто пернуть не смел, зажигалкой не чиркнул! Сгорим все к ядреньке-феньке!

Правильно мужик ситуацию рассекает, не удивлюсь, если окажется, что он помнит войну за лаш. Проявлять агрессию перед алтарем, выложенным лашем, – самое натуральное самоубийство. От алтаря отдача получится такая, что Интока разом лишится своей «маленькой луны».

Я тем временем пришвартовался к одному из терминалов и сообщил по внутренней связи:

– Скажите там Сэмингсу, что я привез ему великую богиню. Да пусть поторопится, а то вдруг у кого из вашей команды ненароком грешная мысль проскочит, так я за последствия не отвечаю. Опять же, эти ребята, – я кивнул в сторону охранников, – богиню привезли, но расставаться им с нею жалко, нервишки шалят, так что надо бы с этим делом побыстрей завязывать.

Нервишки ни у охранников, ни у Грозного Стража и не думали шалить, поэтому я направил камеру на красноречиво вздетые колотушки. Уж больно мне эти орудия воспитания понравились. Жив останусь – вырежу себе такую же.

Не знаю, на руках они несли старину Сэмингса или еще как, но на корабле он появился уже через пару минут и с ходу заорал:

– Это блеф, богиня фальшивая!

– Сэмингс, – сказал я, встряхнув мерзавца за шкирятник. – Заткнись и не богохульствуй перед алтарем. Под старость я намерен уверовать в великую богиню, поэтому не оскорбляй мои грядущие религиозные чувства. Лучше погляди как следует, что я тебе привез.

Дверь я приоткрыл ровно настолько, чтобы Сэмингс мог видеть статую и часть алтаря. Но и увиденного было достаточно, чтобы Сэмингс как завороженный потянулся вперед. Уж на Сэмингса-то лаш действовал, что валерьянка на кота. Пришлось вновь хватать его за шкирятник и устраивать встряску. Думаю, многие из вольных торговцев позавидовали бы мне в эту минуту.

– Это же лаш! – задушенно прохрипел Сэмингс. – Прорва лаша!

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Дело в том, что алтарь вместе со всем своим лашем является неотъемлемой частью богини. Мне никто не позволил бы взять богиню без алтаря. Это было бы кощунством. А я не собираюсь отягощать свою совесть еще и этим грехом.

– Согласно договору, богиня со всеми своими неотъемлемыми частями принадлежит мне, – голос никак не мог вернуться к Сэмингсу, но эту фразу он отчеканил, как на бронзе вырезал.

– Пока не принадлежит, – резонно заметил я. – Не вижу контракта с отметкой о выполнении задания.

Полагаю, Сэмингс еще никогда не подписывал документов с такой быстротой.

– Только смотри, – предупредил он. – Если это обман, документ будет недействителен.

– Моя фамилия не Сэмингс, – гордо объявил я, – поэтому здесь все честно. Теперь тебе осталось подписать вот это, и можешь вступать во владение имуществом.

Сэмингс взглянул на бумагу, которую я ему протягивал, и его глазам вернулся привычный блеск подозрительности.

– Но ведь это контракт Патрика Брайена!

– Совершенно верно. Он был в спускаемом модуле. Там я его нашел и теперь предлагаю подписать.

– Брайен не выполнил договора. Почему я должен это подписывать?

– Не хочешь – не подписывай, – покладистость моя не знала границ. – Только учти: у алтаря имеется Грозный Страж, на которого замкнута вся сила лаша. Если угодно, можешь пойти и сразиться с ним. Я с удовольствием погляжу, чем кончится ваша стычка. Поскольку Страж есть неотъемлемая часть алтаря, я не обязан его нейтрализовывать. Цена его нейтралитета – погашенный договор.

С этими словами я приоткрыл люк пошире, так что Сэмингсу стал виден сидящий Патрик. Сейчас он не был непроницаемо спокоен: эхо грешных мыслей долетало к нему, и Грозный Страж ворочал головой, выискивая крамолу. Глаза мрачно светились, с рыжих волос стекали холодные голубые огни. Выглядело все внушительно и могло напугать кого угодно.

Конечно, в этот момент я блефовал, но, как известно, кто не рискует, тот не пьет террианского бальзама. Сэмингс сморщился, словно вместо воды хлебнул обезьяньей мочи, и расписался на втором контракте.

– Теперь все это твое! – торжественно возгласил я. – Забирай!

Я распахнул люк и втолкнул Сэмингса внутрь.

– Мое! – прохрипел Сэмингс, слепо двинувшись к алтарю.

Патрик, почувствовав угрозу, начал подниматься ему навстречу.

Верховный жрец ошибался, говоря, что порой Страж просто наказывает нечестивца, а порой случается поединок между Стражем и претендентом на его место. Поединок происходит всегда. И побеждает не тот, кто сильнее, лучше обучен или вооружен, а тот, чья алчность пылает ярче. Именно он перехватывает управление лашем и давит противника.

Я собирался предупредить поединок, вырвав ритуальную колотушку из рук растяпы охранника и тюкнув ею Патрика по рыжей макушке, но вмешаться не успел. Жадность Сэмингса была так велика, что Патрика попросту смело. Сэмингс мгновенно установил контроль над лашем, отняв его у бывшего Грозного Стража. Мне оставалось подхватить упавшего Патрика под мышки и выволочь его из рубки, покуда Сэмингс не добил поверженного. Прочих свидетелей поединка он уже не замечал: они на лаш не претендовали и были ему неинтересны.

В каюте я быстро достал бутылку террианского бальзама (последнюю!) и влил в пасть Патрику разом полстакана.

Вообще, террианский бальзам следует смаковать по каплям, из маленьких хрустальных рюмочек, под хорошую беседу. Однако последнее время мои запасы поглощаются стаканами и целыми бутылками. Особенно обидно тратить таким варварским образом последнюю (ну, почти последнюю) бутылку. Но выбирать не приходилось: лучшего средства привести Патрика в чувство у меня не было.

– А?.. Что?.. – выговорил Патрик и потянулся к бальзаму.

– Бутылку не лапай, – осадил я Патрика. – Лучше почитай-ка вот это да носа из каюты не высовывай, пока я за тобой не приду.

Я протянул Брайену его договор с Сэмингсом, где скорченная от жадности приписка сообщала, что статуя великой богини доставлена и передана заказчику, так что претензий к Патрику Брайену не имеется.

Патрик углубился в чтение, а я побежал назад в рубку.

Там уже все устаканилось: не только Сэмингс взял под контроль лаш, но и лаш взял под контроль Сэмингса. Новый Грозный Страж сидел на приступочке у алтаря, а жрец невозмутимо декламировал приличные случаю молитвы.

Я включил связь, и рубку заполнил проникновенный баритон, повторявший:

– На «Пташке», отвечайте: что у вас происходит?

– Вы же сами видите, – устало откликнулся я. – Это мне не видно, что происходит у вас, а к вам на командный пункт все транслируется. У нас произошла смена Грозного Стража. Патрик Брайен уволен от дел, его место занял более достойный кандидат: Корнуэл Сэмингс. Смену Стража вы наблюдали собственными глазами. Брайен жив, хотя и огорчен случившимся. Что вас еще интересует?

– С вами говорит полковник Кирх, – заметно было, что баритон не знает, как обратиться ко мне. – Мы предлагаем вам сотрудничество. Вы сумели добыть лаш, но вам никогда не удастся продать за хорошую цену ни одной пары лашек. А у нас есть знание рынка, налаженные каналы сбыта…

– Послушайте, полковник, я никак не разберусь: вы представляете федеральную структуру или частную лавочку?

– Это имеет значение?

– По большому счету – нет. Но я вынужден огорчить вас, поскольку не собираюсь продавать ни единой пары лашек. Тут две тысячи сорок восемь дощечек, или одна тысяча двадцать четыре пары. Если мы вынем из алтаря хотя бы одну пару лашек, гармония чисел будет нарушена.

– Вы собираетесь продать алтарь целиком? В Галактике ни у кого нет таких денег.

– Именно поэтому я собираюсь вернуть алтарь на место. Я собирался сделать это с самого начала и только поэтому еще жив. Это лаш, полковник, он возвращает вам усиленными не только выстрелы, но и помыслы, поэтому перед алтарем нужно избегать мыслей, которые убьют вас или сделают, – я кивнул в сторону Сэмингса, – Грозным Стражем свалившегося сокровища.

– Но погодите, – полковник занервничал. – Не надо никаких убийственных мыслей. Ко всему на свете можно подойти хладнокровно. Небольшой бизнес…

– В отношении лаша маленького бизнеса быть не может. К тому же вы забываете, что это не просто штабель ужасно дорогих досок, которыми можно хладнокровно торговать. Спросите любого жителя Интоки, он скажет: это святыня, алтарь великой богини. Святынями, к вашему сведению, не торгуют.

– Алтарь ложной туземной религии. Если бы не лаш, он бы вообще не заслуживал упоминания и интересовал только музейщиков.

– Я вижу, полковник Кирх, вы верующий человек.

– Да, конечно.

– А я – нет. Поэтому все религии для меня равны, и я могу судить объективно. Так вот, в любой религии есть две крайности, противоположные, но равно отвратительные. Это фанатизм и святотатство. Великая богиня Интока сумела свести противоположности воедино, за что ей честь и хвала. Фанатик здесь становится святотатцем, и наоборот. Вот сидит Сэмингс, соединивший в себе оба эти качества. Он фанатик денег, и лаш как их высшее проявление священен для него. Но в погоне за деньгами он попытался украсть алтарь, и значит, он святотатец. Кстати, его попытка удалась: алтарь принадлежит ему. Полковник, попробуйте вести переговоры о вашем бизнесе с законным хозяином – Корнуэлом Сэмингсом. Боюсь, что у вас ничего не выйдет. В лучшем случае вы сумеете сменить его и занять почетную должность Грозного Стража. Ну как, рискнете?

– Вы произнесли замечательную проповедь, – сказал полковник. – Должно быть, алтарь действует и на вас. Тем больше причин поскорей разобрать его. Вспомните: вы сами прилетели сюда, чтобы украсть богиню.

– Именно за этим я и прилетел. И если бы это можно было сделать, не оскорбляя чувств прихожан, я бы спер ее с чистым сердцем. Но раз нельзя, то нельзя. Я не фанатик, но и богохульством заниматься не привык. Поэтому богиня вместе с алтарем поедет домой и будет принадлежать Сэмингсу, стоя на своем законном месте.

– Но…

– Хватит, хватит! А то я действительно впал в морализаторство, обычно мне несвойственное. Сейчас я облечу вашу станцию – не беспокойтесь, ничего личного, я просто обещал своим друзьям эту экскурсию, – а потом повезу богиню обратно. До свиданья, полковник.

Я решительно вырубил связь и покинул гостеприимный терминал орбитальной станции. Затем, как и обещал, совершил вокруг станции круг почета, чтобы жрец мог прочитать все положенные молитвы. Надеюсь, они послужат к исправлению нравов гарнизона, особенно – пагубной страсти к пьянству за чужой счет. А покуда гарнизон – пятьсот бравых вояк, замерших у лучевых орудий и торпедных аппаратов, экипажи двух патрульных крейсеров, всевозможные техники и механики, которых на подобных объектах всегда много больше, чем нужно для дела, – дрожмя дрожал и боялся чихнуть, чтобы не вызвать ответной реакции лаша. Полагаю, не слишком приятно сознавать, что летающая смерть кружит у самой твоей головы, высматривая, достаточно ли чисты твои помыслы и намерения.

Что касается меня, я был совершенно уверен в себе и даже выкроил минутку, чтобы сгонять в каюту и снять излишнее напряжение рюмочкой бальзама. Разумеется, бутылка оказалась пуста, а Патрик дрых на моей койке, с блаженной улыбкой прижимая к груди погашенный контракт. Черт бы побрал всех алкоголиков, бутылками жрущих мой бальзам! Да, мне его жалко, и сама великая богиня не осудит меня за это чувство.

Опустились мы на той же полянке, с которой взлетали. Вся толпа провожавших теперь встречала нас. Насколько я понял, никто и не думал волноваться, словно космические путешествия для великой богини – самое привычное дело. Но меня, разумеется, начали чествовать как национального героя. Приняли в почетные граждане или что-то вроде того – во всяком случае, натащили кучу всякого обзаведения, так что теперь я мог жениться на любой лысенькой красавице, поскольку все домашнее хозяйство у меня уже было. А без этого туземцу жениться нельзя. Все приданое режется из дерева, и занимаются этим, как нетрудно догадаться, исключительно мужчины. А то какое же будет хозяйство, если муж мутовки вырезать не в состоянии? А меня не только гражданином признали, но и присвоили звание младшего жреца и выдали соответствующий посох.

Патрик тоже пригрелся в лучах чужой славы, получив весь полагающийся набор корзин и деревянной посуды. Прежде свергнутый Грозный Страж никогда не выживал: новый Страж всегда убивал предшественника, и теперь совет жрецов не знал, как поступить с разжалованным. Подумали и нарекли его почетным охранником. Выдали ему церемониальную колотушку – ту самую, которой я хотел отоварить его по кумполу. Мне даже завидно стало, я бы от такой дубинки тоже не отказался.

А под конец, в завершение, так сказать, торжественной части, нам с Патриком как полноценным гражданам племени были вручены пластинки лаша: Патрику – две, а мне как жрецу – четыре. Впервые я держал в руках этот самый лаш. Дощечки как дощечки. Гладенькие, светло-желтые. Пахнут приятно, вроде как можжевеловая древесина. А так – ничего особенного. И не подумаешь, что это идеальнейший преобразователь психической и всякой иной энергии.

Вечером, когда нас наконец оставили в покое, Патрик сказал:

– Ведь мы с тобой теперь несусветные богачи.

– Ты собираешься свои лашки продавать?

– Не решил еще. Не то чтобы я очень ценил здешнее гражданство, но и расставаться с лашками мне жаль. Вроде бы столько я из-за этого лаша беды принял, а эти две досочки легли на душу – и все тут.

– Не о том думаешь. Чтобы лашки продать или еще как-то ими распорядиться, надо сначала добраться с ними до цивилизованных мест. А это вопрос проблематичный. После той встряски, что мы устроили полковнику Кирху и всему орбитальному комплексу, нас так просто отсюда не выпустят. Даже если мы вернем дощечки жрецам и взлетим чистыми, аки херувимы, нас торпедируют в первую же минуту – просто в память о том, как они тряслись, пока я облетал их поганую станцию. А взлетать с лашем – еще хуже. Шесть лашек от крейсера не защитят, а алтарь будет слишком далеко. К тому же полковник нас не выпустит еще и потому, что я разузнал его главный полковничий секрет. Чем, по-твоему, компания рассчитывается с жителями Интоки за лаш? Не знаю, как его производить, но, всяко дело, занятие это непростое. Штука дорогая даже по здешним меркам. Нам с тобой царский подарок сделали. А чем компания расплачивается?

– Откуда мне знать? – Патрик пожал плечами.

– А я знаю. Ничем не расплачивается. Так что вся эта псевдогосударственная организация – пузырь на пустом месте.

– То есть они его все-таки отнимают?

– Нет. Когда-то попытались во время войны за лаш, получили по мозгам и теперь умные. А лаш им просто дарят, примерно как нам. Лаш, особенно в больших количествах, – штука опасная, ты это на себе испытал. Обращаться с ним непросто, в том числе, как сказал жрец, с лашем надо уметь расставаться. Иначе даже великая богиня не спасет от порчи нравов. Лаш лекарство, но и яд, к нему умеючи подходить надо. А теперь представь, что мы все это растрезвоним по Галактике. Искатели удачи из всей философии поймут одно: лаш дают на халяву! После этого первая война за лаш детской игрушкой покажется. Так что никто нас отсюда живыми не выпустит, и основания к тому самые веские.

Вижу, Патрик сидит молча, красный под цвет волос. Значит, думает и так просто сдаваться не собирается. Это уже хорошо, а то сколько же мне одному за всех отдуваться?

– У меня здесь посадочный модуль, – сказал Патрик после раздумья. – Направим его в автоматическом режиме на станцию, словно бы в атаку, а сами тем временем попробуем улизнуть.

– Чтобы сбить идущий на автопилоте модуль, потребуется тридцать секунд.

– Я положу в модуль свои лашки, – с отчаянием произнес Патрик, – индикаторы покажут наличие лаша, и модуль сбивать не станут. А пока с ним будут разбираться, пройдет время.

Это уже лучше. Усвоил Патрик нехитрую мысль, что с лашем надо уметь расставаться, – значит, больше в Грозные Стражи не попадет. Вот только у полковника против наших модуля и «Пташки» – два крейсера и станционные орудия. Все равно ничего не получается, слишком велика разница сил. Поневоле пожалеешь, что Патрик больше не Грозный Страж. Хотя, кажется, еще не все потеряно…

– Что у тебя в модуле есть? – спрашиваю.

– Ничего. То есть оружия никакого. Копировальное оборудование есть. Я собирался богиню подменить, даже копию успел изготовить.

– Давай-ка, – говорю, – сгоняем к модулю. Он нам еще пригодится. Копировщикам тоже дело найдется, нечего ценным оборудованием разбрасываться. Да и великую богиню жалко бросать, я к ней, можно сказать, душой прикипел. Пусть хоть копия на память останется. А потом, если живы будем, подарим ее Эльсианскому этнографическому музею вместе со всеми нашими коллекциями и будем на старости лет водить туда правнуков.

* * *

На орбиту мы выходили медленно и торжественно, заранее и громко оповестив всех о своем появлении. В боевой рубке орбитальной станции в это время дежурил мой знакомый лейтенант.

– Вы что, опять? – выкрикнул он, видимо взглянув на индикаторы и убедившись, что «Птичка» нашпигована лашем.

– Не совсем, – успокоил я его. – На этот раз я не собираюсь швартоваться к станции да и облетать ее тоже. Мы на совете жрецов решили, что порча нравов в Галактике превысила разумные пределы, и теперь собираемся облетать окрестные звездные системы.

В боевой рубке кто-то отчетливо застонал. Жаль, что я не могу их видеть, но они-то видели все в натуральную величину на огромном, во всю стену, экране. Видели статую великой богини и бесконечный узор дощечек за ее спиной, видели Грозного Стража с колотушкой на плече и меня со жреческим посохом в руках. Ручаюсь, это было незабываемое зрелище!

– Вы улетаете? – пискнул лейтенант.

– Вот именно. Не скучайте тут без нас. Не знаю, когда мы сумеем вернуться, но, если случится оказия, я пришлю вам в подарок ящик мандаринов и бутылочку террианского. Террианский бальзам такая штука, с ним надо уметь расставаться. Запомните эту истину, лейтенант, и не поминайте лихом!

Преследовать нас никто не решился.

Когда «Пташка» ушла в подпространство, где нас никто не мог достать, я позволил себе расслабиться. Прислонил жезл к алтарю, осторожно вынул из деревянной мозаики свои четыре лашки, поставил на их место копии, которые мы с запасом нарезали ночью, когда готовились к старту.

Патрик тоже вернул лицу осмысленное выражение, оставил колотушку и занялся своими лашками. На мои лашки он даже не взглянул, да и у меня мысли не мелькнуло, что можно было бы поживиться за счет товарища. Кто прошел испытание перед лицом великой богини, тому чужого не надо.

– И куда теперь? – спросил я Патрика.

– Сначала на Эльсиан, выручать мою «Красавицу», пока агенты Сэмингса не переделали ее в каботажное судно.

– А потом?

– Потом – не знаю. Только продавать свой лаш мне почему-то не хочется. Что толку остаток жизни сидеть на какой-нибудь курортной планете и греть пузо на солнышке? Тогда уж лучше было оставаться стражем при великой богине. Разницы никакой.

– Заметано! – сказал я. – Выручаем «Красавицу», а потом махнем на Тир. Там объявлен конкурс среди вольных торговцев: контракт на доставку пряностей. Дело чистое и прибыльное. Конечно, туда народ со всей Галактики слетится, но как ты думаешь, кто выиграет конкурс: какой-нибудь случайный тип или двое парней, у каждого из которых в кармане пара лашек? Эти дощечки не просто приносят удачу в делах, они помогают уговорить кого угодно, если, конечно, – тут я поклонился великой богине, – в твоей душе нет грешных мыслей.

– Ты меня с помощью лаша не уговаривай, – сказал Патрик. – Я и без того согласен.

– Тогда выпьем за удачу! – И я пошел доставать последнюю (на этот раз действительно последнюю!) бутылку террианского.

Гарнизон

– Еще одну партию? Даю пять шаров форы.

– Благодарю, капитан. На сегодня достаточно. К тому же получать фору я не привык: если ты слабей – имей мужество признаться в этом, а не выпрашивай какие-то преференции.

– Не надо скромничать, вы сильный игрок, сегодняшний ложный выход был для меня полной неожиданностью. Чтобы справиться с вами, пришлось изрядно постараться.

– Поэтому в следующий раз этот прием я применять не стану, – проговорил Перкин, отключая андроиды, которыми управлял во время игры, – ведь теперь вы к нему готовы. Придумаю что-то новое – и сразимся еще.

– Вы стратег, майор.

– Такая работа. Чем еще здесь можно заниматься?

– Это верно, – капитан Йорк покивал головой. – Удручающая штука – гарнизонная служба. Заняться нечем, только играть в трехмерное касло и до одури качаться в тренажерном зале. Поначалу я собирался отслужить здесь пять лет и получить право перевода на Землю, но теперь склонен через год проситься на одну из внутренних планет. Там все же не так скучно. Гарнизонщина попросту убивает.

– По мне, так гарнизонщина царит на внутренних планетах и даже, вы уж простите, в метрополии. А тут фронт, и затишье обманчиво. Месяца не проходит, чтобы бахтеры не попытались прощупать нашу оборону. Они и сейчас накапливают группировку в секторе Сигма-2. Думают, я их не вижу. А может, и не думают… кто их знает? Но простой расчет говорит, что, если атаковать их там, это приведет к неоправданно большим людским потерям. Там расположено очень неудобное для нас пылевое облако, вот они и пользуются. Накопят силы, устроят вылазку, а я их буду встречать здесь и стараться к планете не подпустить, а сжечь на самом краю системы. Чем-то это напоминает трехмерное касло, в котором вы так преуспели, только, если они вломят нам шар, счет подводить будет некому.

– Это верно, – капитан кивнул согласно, – но при чем здесь моя пехота? Нам-то что делать? Сидеть в полной боевой готовности и любоваться, как вы на дальних подступах уничтожаете корабли противника? Добро бы самих бахтеров, а то сплошь беспилотную технику. Не война, а игра в войнушку.

– Не говорите, капитан, на моей памяти бахтеры трижды прорывались к базе, и пехоте приходилось очень круто. И если бы не наземные части, то круто пришлось бы всем.

– Помилуйте, майор, это ж сколько лет вы сидите в этой дыре? Вы уже давно могли бы перевестись на Землю. И потом, почему вы до сих пор в майорах? По возрасту, выслуге лет, да и по участию в боевых действиях вам следует быть полковником, а то и генералом.

Перкин невесело усмехнулся.

– Не скажу, что разжалован, но что-то вроде того. Угодно – расскажу, история поучительная.

Офицеры покинули зал, где плавали в невесомости выключенные андроиды, и отправились в бар. Поскольку на базе была объявлена повышенная боевая готовность, то ничего крепче кваса там не подавалось, хотя поговаривали, что некоторые умельцы могли подбить автоматику на нарушение приказа.

Робот-официант, не дожидаясь заказа, принес майору сливовый сок.

– Откуда ему известно, что это мой любимый? – произнес Перкин, отхлебнув из стакана. – Я не так часто здесь бываю.

– Вкусы начальства надо знать, – пояснил капитан, которому принесли что-то газированное. – Электронная начинка этого бара посложней пункта управления боевыми роботами. Во всяком случае, хлопот ремонтникам официанты доставляют больше, чем андроиды-стрелки.

– Так и должно быть. Боевые машины в конечном счете управляются людьми, а этот полностью автономен. – Перкин отхлебнул еще сока и педантично вернулся к прерванной беседе: – Так вот, обещанная история. Ни для кого не секрет, что маршальские сынки, за редчайшим исключением, пользуясь папиным покровительством, идут по военной части. А поскольку рисковать драгоценной шкурой им не хочется, то они дружно заканчивают академию связи, некоторое время служат ординарцами у папенькиных приятелей, а выслужив приличный чин, переходят прямиком в штаб. Ну а капитан Штиль (да-да, сын того самого Штиля) был прислан сюда на должность начальника наземных служб – как раз на ту должность, которую вы сейчас занимаете.

– Я уже понял, что притчу вы рассказываете мне в назидание.

– Притчи еще никому не помогли по службе. Помогает только четкое исполнение устава. А с этим у капитана Штиля было плоховато. Полагаю, он с самого начала был таким разгильдяем, что Штиль-старший сбагрил его с глаз подальше, хотя не исключаю, что свежеиспеченный капитан сам напросился сюда, желая выслужить нашивку за участие в военных действиях, которая должна неплохо украсить его мундир. Кстати, заметили, что нашивки в наше время котируются выше орденов? Орденский статус упал очень низко: какой-нибудь интендант, сидя в ста парсеках от места боев, может быть награжден чем угодно. А вот нашивки ему не видать, раз он не был в зоне боевых действий. Но в любом случае Штиль-младший приехал сюда отдыхать и развлекаться. На мои указания никак не реагировал: объявлена повышенная готовность, а он сидит в баре.

– Мы тоже сидим в баре, – заметил капитан.

– Бар бару рознь. Штиль сидел в гражданском секторе. Там музыка живая, девочки. Только до командного пункта оттуда добираться двадцать минут. Вот если прямо сейчас объявят тревогу, как быстро вы заступите на пост?

– Шесть минут.

– Почему так долго?

– Три минуты уйдет на то, чтобы надеть бронекостюм. Но в принципе, принять командование могу через три минуты, а наряжаться в ходе боя.

– Что же, разумно. А Штиль полагал, что бахтеров я встречу у границ системы и отгоню, как уже бывало не раз. А они тогда сумели высадить десант. Как они это умудрились… информация засекречена, но у меня хранится копия моего донесения, и вам могу дать ознакомиться. Второй раз такой фокус не пройдет, а тогда это была большая неожиданность. Вот тут Штилево разгильдяйство и сыграло на полную катушку. На постах никого, кроме дежурной смены, половина техники на плановой модернизации, а на самом деле просто не работает. В результате сгорел бравый капитан на работе в самом прямом смысле слова. Хоронили пустой гроб и парадную фуражку. Разумеется, папа-фельдмаршал гибели отпрыска простить не мог. Проверка была, выясняли с пристрастием, почему я, вместо того чтобы наземные службы прикрыть, главные силы бросил в контратаку. А потому и бросил, что за первой волной десанта пошла бы вторая, пятая, седьмая… – и задавили бы нас, как мокрицу сапогом. В десанте у бахтеров никогда ничего нет, кроме киберов, их не жалко, а при контратаке появляется угроза основной флотилии, там живые бахтеры, а значит, будут реальные потери, и немалые, некому станет десант высаживать… ну, и сыграла у них прямая кишка, или что там у бахтеров для этого дела приспособлено. Короче, оправдался, но с тех пор вот уже двенадцать лет сижу на майорской должности, и, пока фельдмаршал Штиль не отправится командовать небесной канцелярией, повышения мне не видать. Но я не переживаю. Здесь я на своем месте, а что на внутренних планетах? Гарнизонная скука…

– Действительно поучительная история, – признал капитан. – Но вот что мне непонятно. Бахтеры нас непрерывно атакуют, а чего ради? Планета не представляет никакой ценности. Серьезных ископаемых на ней нет, жизни нет, транспортное значение равно нулю, а они шлют и шлют войска. Может быть, плюнуть на эту планетенку и разнести в мелкий щебень, пускай пропадает? Таких планет в Галактике миллионы, так чего жалеть?

– Понимаете, капитан, – произнес Перкин, – не получается плюнуть. Раз противник атакует нас именно здесь, да еще так настойчиво – значит, ему здесь что-то надо. Не скажу что, но отдавать это бахтерам я не намерен. Хотят – пусть просят добром, а пока лезут по-наглому, я буду их бить.

Минуту майор молчал, и капитан дипломатично молчал тоже. Наконец Перкин произнес:

– Нам пора в боевые рубки. Думаю, атака начнется через полчаса или чуть позже.

– Бахтеры посвящают вас в свои планы?

– Я слишком давно с ними знаком. Тут неподалеку, всего в одном прыжке, это меньше половины светового года, есть симпатичное пылевое облако. Я уже говорил: «Сигма-2». Собираясь нападать, бахтеры концентрируют силы под его прикрытием. Понимают, гады, что их там не достать. То есть достать можно, но это значит ставить под удар не только технику, но и людей. Сейчас у них там собран такой флот, что можно подумать, будто вернулась эпоха больших дредноутов. Желаю удачи, капитан, и будьте начеку: под прикрытием линкоров могут пролезть мелкие диверсионные группы, а это уже ваш контингент.

– Есть следить за контингентом! – произнес капитан, вставая.

* * *

Атака началась через сорок две минуты. Вражеская армада вывалилась в трехмерное пространство непредставимо близко, в каких-то трех астрономических единицах. При субсветовых скоростях на сближение уйдет несколько минут.

База подготовилась к встрече, даже гражданский сектор подобрался и посуровел, хотя их роль в столкновениях сугубо страдательна: либо война их не коснется, либо их сожгут, прежде чем кто-то успеет охнуть.

Как всегда, за минуту до появления вражеских кораблей крякнула и прервалась связь с Землей. Блокировать связь трудно и очень дорого, хотя неизвестно, есть ли у бахтеров понятие «дорого». Живую силу они берегут, а с гибелью техники не считаются. Связь нарушают несколько десятков беспилотников. Требуется два-три часа, чтобы выявить их и уничтожить, но все это время связи с Землей не будет, и, если нападающие уничтожат базу, никто не узнает, как это произошло. А значит, через месяц или два этот же выигрышный прием будет применен против Земли или другой населенной планеты. В том и заключалась нехитрая тайна: зачем бахтеры так упорно штурмуют уединенную базу. Вот только сообщать ее капитану Перкин не собирался; придет время – сам поймет. В любом случае во время штурма база сражалась одна, не имея от Земли даже моральной поддержки.

Когда на экранах высветилось изображение бахтеровского флота, Перкин едва не присвистнул от неожиданности. В наступление шли корабли, каких Галактика не видывала уже сотню лет. Именно тогда долгожданная встреча с иным разумом с ходу превратилась в беспощадную войну. Бахтеры даже не пытались вступить в контакт, они немедленно атаковали. Оправившись после первого шока, земляне ответили агрессору той же монетой. Спешно строились боевые корабли – гигантские линкоры, блиндированные сверх всякой меры, способные, кажется, выдержать взрыв сверхновой. Их огневая мощь была сравнима с ударной силой наземной базы, экипаж состоял из десятков тысяч живых бойцов, а количество вооруженных андроидов не поддавалось учету. Такое же оружие имелось и у врага. Эти чудовища сходились в кровавых поединках и выжигали города на населенных планетах. Так продолжалось до тех пор, пока обе стороны едва ли не одновременно не научились жечь межзвездных левиафанов. Ни броня, ни защитные поля не помогали от нового оружия. Спасала только маневренность, которой большие дредноуты не обладали. И вот теперь не один, не два, а шестьдесят мастодонтов минувшей эпохи правильными рядами, красиво, как на параде, наступали на базу майора Перкина.

– Первая – пристрелочный залп, – негромко скомандовал Перкин, – вторая – резерв на средней мощности, остальные накапливают максимальную.

Сработали орудия первой батареи.

С древних докосмических времен принято говорить, что пушки в космосе «бабахают». Должно быть, в те времена люди не знали, что в вакууме звук не распространяется. С тех пор многое изменилось, но забавный термин остался. Дальнобойная артиллерия базы вынесена за пределы атмосферы, только операторы, включенные в систему управления пушками, могут слышать свист, с которым высвобождаются гравитационные заряды. Для стороннего наблюдателя сражение протекает беззвучно, и, когда пушки бабахают, слышен лишь будничный голос командира:

– Первый – прицелочными по всем шеренгам. Остальные пеленгуют взрывы и ждут.

Прицелочный огонь ничем не может повредить линкору, но если сразу ударить полной мощностью и промахнуться, то перезарядить орудия, скорей всего, не успеешь. Это прицелочными можно лупить безостановочно, а большая мощность требует времени для накопления заряда. У линкора, в свою очередь, есть немало средств, чтобы обмануть артиллерию базы, так что промах вполне возможен. Чтобы его избежать, и нужна прицелочная стрельба.

Перкин ожидал, что через минуту медлительный свет донесет яростное сияние, с которым защита броненосцев отразит слабые вспышки прицелочных выстрелов, после чего можно будет бить в упор главным калибром. Но вместо этого он увидел, что первая шеренга несокрушимых броненосцев полыхнула серией взрывов, обратившись в огромное облако раскаленной плазмы.

– Спокойно… – произнес майор скорей самому себе, чем подчиненным. – Первый продолжает стрельбу прицелочными, остальные – ждут.

Непонятно, что происходит… Так просто бросить пусть устаревший флот на сожжение не могут даже бахтеры. Значит, это часть их плана. Повредить батареям плазма не может, у орудий слишком хорошая защита, планете тем более ничего не грозит, кроме магнитной бури и северного сияния на экваторе.

Второй ряд броненосцев сгорел так же легко, как и первый. К этому времени облако плазмы достигло оборонительных линий.

– Первый, что у вас?

– Ничего особенного, – ответил один из операторов первой батареи. – Оптика и вообще все датчики электромагнитного поля ослепли, но гравитационная связь работает, цель вижу, веду огонь. Плазма перегрета, но плотность ее мала, так что – отсидимся.

На каждой батарее было по два артиллериста человека. Управлять пушками можно было бы и с поверхности, но при этом объявлялось четыре секунды запаздывания, а во время боя секунды решают многое.

Происходящее не лезло ни в какие ворота. Перкин опасался, что древние развалины окажутся нагружены радиоактивной дрянью, так что планета после нападения будет отравлена на многие годы, но ничего подобного не произошло, фон внутри облака не превышал нормальных для плазмы значений. Невольно напрашивался вывод, что противник решил таким способом избавиться от устаревшей техники.

И в этот момент в неторопливую размеренность боя, напоминавшую едва ли не беседу, ворвался голос капитана Йорка:

– Десант! Расчеты – огонь, немедленно как увидите цель. Резервы особо прикрывают купола. Огонь, черт побери!

«Что он кричит? – мелькнула несвоевременная мысль. – От этого расчеты ни быстрей, ни точней стрелять не станут…»

Вслух он хотел спросить, откуда взялись десантники, но прежде увидел их сам.

Плазменное облако достигло планеты, и из непроницаемого сияния раскаленного газа вниз посыпались десантные капсулы. Крошечные, они не могли обеспечить защиту ничего живого, но каждая несла боевого кибера, тупого, способного только стрелять по всему, что его электронные цепи примут за противника. Только такие примитивные механизмы могли не сгорая функционировать в плазменном облаке, но их были десятки, а быть может, и сотни тысяч.

– Со второй по четвертую: чем есть, бейте по облакам плазмы! – Перкин не замечал, что уже сам кричит. – Там десант! Пятый – в резерве.

Три батареи, до того молчавшие, ударили неоправданно мощным залпом по пустому, казалось бы, месту. Что может быть бессмысленней, чем бить на максимальной мощности по объемам, но в облаках, и без того раскаленных, заискрило – это выгорали капсулы. Второй волны десанта не будет: если что и достигнет поверхности, то остатки армии – сущие слезы, с ними капитан должен управиться. Хорошо, что вражеские киберы не могут атаковать, пока капсула не упадет на землю и не раскроется, иначе дальнобойной артиллерии пришлось бы худо. На будущее надо предусмотреть специальную защиту от нападения на орбитальные объекты. А пока – бьем как можем.

Безропотно обратились в плазму третья, пятая, седьмая шеренги наступающих. Артиллерия едва успевала прожаривать нашпигованные капсулами облака. Второе облако достигло атмосферы без какого-либо намека на уцелевший десант. Но первая шеренга продолжала идти в бой с упорством тупо запрограммированных киберов.

Командный пункт дважды ощутимо тряхнуло: значит, кто-то из высадившихся сумел прорваться к куполам и всадить заряд, пробивший силовую защиту. Но капитан больше не кричит, команды отдает четко – значит, отобьется.

Бой принимал правильное течение: противник полез нахрапом, сумев поначалу удивить неожиданным тактическим приемом, но в результате, как и следует быть, получил по полной программе.

Восьмая и девятая шеренги псевдолинкоров вспухли плазменными облаками, а затем майор Перкин увидал то, что прежде наблюдал, лишь просматривая старые хроники. Там, где на экране штрихами были обозначены вражеские броненосцы, вспыхнуло сияние, сравнимое по яркости лишь с пламенем самых горячих звезд: это защитные поля отразили прицелочную стрельбу первой батареи. И немедленно последовал ответ с бахтеровских кораблей, ведь прицелочный выстрел – оружие обоюдоострое, он выдает и того, кто стрелял. Гравитационный заряд движется со сверхсветовой скоростью и достигает цели практически мгновенно. На пульте перед Перкиным вспыхнул красный сигнал: первой батареи больше не существовало.

«Сержант Маас…» – имени второго артиллериста майор не помнил.

Оставалось четыре батареи против шести линкоров и нескольких цепей десанта. Никогда за полтораста лет конфликта бахтеры не выставляли такой армии. Базу могли просто-напросто задавить тупой силой. И почему-то совсем не утешала мысль, что для бахтеров это будет пиррова победа, ведь в иных местах этот прием будет не повторить, обитаемые планеты прикрывает не пять, а куда большее число батарей.

В любом случае бить следовало по линкорам. Это позволяло выиграть время и, может быть, сообщить на Землю, что произошло. Главное же – в десанте нет никого, кроме машин, которым не больно, когда их ломают, а на броненосцах последней линии засели хозяева, о которых известно, что они любят убивать, а сами умирать боятся. Они должны надолго запомнить, что на людей нападать не следует.

– Пятая – по линкорам полной мощностью! Остальные накапливают энергию. Огонь по мере накопления.

Главный удар всегда должен быть по живой силе. Четвертая и пятая волны десанта за эти минуты беспрепятственно достигнут поверхности и вступят в бой с наземными частями. Ну, держись, капитан!

Пятая батарея, бывшая до этого в резерве и до предела накачанная энергией, разом выплеснула ее на один из вражеских линкоров. Может быть, там и существовали какие-то новшества по части обороны, но бахтерам они не помогли. Результат ничуть не походил на бутафорские взрывы псевдолинкоров. Вспышку можно было бы наблюдать с поверхности невооруженным глазом, жаль, что в эту минуту не нашлось праздных наблюдателей.

Ответ последовал незамедлительно. Огневая мощь пяти уцелевших линкоров вдвое превосходила силу базы, но благодаря прицелочной стрельбе погибшего сержанта Мааса бахтеры красовались у земных батарей как на ладони, а линкорам приходилось вслепую палить по секторам. Но все же перед майором замигал красный огонек – попадание по пятой батарее. И великим облегчением явился голос лейтенанта Джина:

– Мазилы!

– Живы?

– Отчасти. Орудия левого фланга – вдребезги. Но кое-что осталось, процентов двадцать штатной мощности.

– Бейте чем есть по пятой волне десанта.

– Есть пятому бить по пятой! – голос лейтенанта искрился весельем. Не каждый день удается сбить вражеский линкор и остаться при этом в живых.

«Ну, когда же заговорят батареи, накапливающие заряд?»

Линкоры ведут беспорядочную стрельбу, пока ни в кого не попали, но это вопрос времени. И уцелевшие остатки десанта падают на планету. Киберы не понимают, что битва уже проиграна, их дело – стрелять.

Канониры трех батарей договариваются, кто по какому линкору будет стрелять. С этим они разберутся без начальственного вмешательства, майору остается сидеть и ждать.

На секунду Перкин включил волну наземных служб.

– Куда, идиот? – кричал капитан. – Назад!

«Это он своих честит или пытается командовать вражескими киберами?»

И тут три батареи одномоментно и беззвучно «бабахнули».

Недаром Перкин натаскивал подчиненных на борьбу не только с новейшими придумками бахтеров, но и на сто лет как забытое уничтожение броненосных звездолетов.

Если ответный залп и был, он пошел мимо. Два уцелевших линкора попытались бежать – во всяком случае, приборы показали, что они тормозят, но законы инерции действуют и на бахтеров, скрыться линкоры не сумели.

– Третий – по облакам, остальные – добивайте гадов, чтобы никто не ушел!

На земле еще гремели взрывы, нерассуждающие киберы шли в самоубийственную атаку, но ими было некому управлять, а значит, сражение закончилось, база в очередной раз отстояла себя.

Майор Перкин прикидывал потери, составляя в уме донесение в штаб. Особо обдумывал, что потребует у интендантской службы, чтобы орбитальные батареи не оставались неприкрытыми. Пусть снабженцы повертятся. Что-что, а снабжение базы всегда было на высоте.

Штабной бункер вновь ощутимо тряхнуло. Надо же, вражеские железяки еще додираются и даже умудряются попадать. Хотелось бы поглядеть на того, кто их конструировал и строил. Полтораста лет идет война на уничтожение, но еще никто не видел живого или хотя бы мертвого бахтера. Живую силу бахтеры берегут, но в плен не сдаются, предпочитая смерть. Зато сегодняшнее сражение запомнится им надолго. Трудно оценить размеры команд на уничтоженных линкорах, но, всяко дело, не маленькие. Следующая попытка сокрушить базу будет не скоро.

– Атака отбита, – прозвучал голос капитана Йорка. – Основные силы десанта уничтожены. Приступаю к прочесыванию местности.

– Сколько времени займет зачистка?

– Минимум три часа. У меня осталось мало боевых роботов.

– Но люди целы?

– Люди целы.

Майор вспомнил расчет первой батареи – сержанта Мааса и младшего сержанта Колина – и вздохнул. Стократ заплатили бахтеры за гибель двух солдат, но ребят все равно не вернуть.

* * *

Вживе майор Перкин увиделся с Йорком все в том же механическом баре, где они сидели перед атакой. Выглядел капитан неважно. Багровые круги под глазами занимали едва не пол-лица.

– Что с вами?

– Ай, ерунда! – капитан отмахнулся и сел за столик.

Повышенная готовность была отменена, но робот-официант по умолчанию принес сливовый сок майору и что-то газированное капитану.

– И все-таки, – майор был педантом и вопросов своих не забывал, – что у вас с лицом? И кстати, кого вы там идиотами честили?

– Честил рядового Симонса. Он был в первой линии обороны, держался хорошо, но, когда всех андроидов под его управлением пожгли, схватился за лучемет и пошел в контратаку самолично, в натуре.

– Жив?

– Живехонек. Мне пришлось со своего командного пункта защитное поле снимать, чтобы его прикрыть. В результате я очень удачно получил по куполу бризантным зарядом. Бронеколпак выдержал, но внутри все посыпалось мне на голову: лампы, воздуховоды – короче, вся система жизнеобеспечения. Хорошо, что я, как велит устав, был в бронекостюме, а то бы башку точно пробило. А так легко отделался.

– Понятно… – протянул майор. – Рядовому Симонсу за несвоевременный героизм – трое суток ареста. А вы допивайте свой лимонад и немедленно отправляйтесь в медотсек. Бронекостюм – дело хорошее, но у вас явно сотрясение мозга.

– Ерунда это, – повторил капитан. – Пройдет через пару дней.

– Прежде всего пусть медики займутся делом. А то в условиях современной войны им только и остается, что друг другу почечуй лечить. Кроме того, пусть оформят контузию. Я мог бы представить вас за этот бой к ордену, но вы знаете, куда в штабе девают мои представления. А нашивку за ранение вы получите автоматически. Знаете, какая это редкая штука? У меня, например, такой нашивки нет. Гарнизонные служаки с внутренних планет будут кипятком писать от зависти при виде такого отличия.

– Знаете, майор, – произнес капитан Йорк, – я пока обожду писать рапорт о переводе на внутренние планеты. Не знаю, что бахтерам нужно от нашей базы, но отдавать им это я не намерен.

Голландский сыр

– На этот раз он летит к Земле.

Так просто и буднично сказать о наступлении конца света…

Андреас вглядывался в невыразительную физиономию Клима, надеясь… на что? Такими вещами не шутят, особенно Клим, который вообще не склонен шутить.

– И Луна не прикроет? – зачем-то спросил Андреас, хотя и понимал, что именно эта надежда была отброшена только что.

– И Луна…

Дальше они молчали, лишь потрескивал эфир. На Земле так дают знать о себе далекие грозы, а здесь вскрикивают, соударяясь, частицы пыли. Микроскопические катаклизмы, которые люди со своего высока называют электризацией.

– Нам что-нибудь велено?

– Ничего. Штатный режим. Кошелку мы дотащить успеваем, а там переходим в распоряжение штаба.

– Щит будем ставить?

– Не знаю. Там и без нас народу полно. Скорей всего, в резерве будем отдыхать.

Андреас скрипнул зубами и промолчал. Казалось бы, чего злиться: все заранее известно, рассчитано, роли распределены… Но едва давно ожидаемая беда придвинулась вплотную, немедля захотелось рвануться, что-то изменить, переделать.

Строго говоря, бедствие началось больше шестидесяти лет назад, когда не только Андреаса и Клима, но и их родителей на свете не было. Чужой корабль был замечен на самой границе Солнечной системы. Исследовательский гравилет «Подводник», обнаруживший гостя, стал первой его жертвой. Экипаж сообщил, что объект явно искусственный, затем связь прервалась, а еще через несколько часов наблюдатели заметили вспышку там, где должен был находиться «Подводник». Первые жертвы в пока еще не слишком длинном списке жертв.

К пришельцу немедленно отправилась специально оснащенная экспедиция. Эти вели себя осторожнее, и дело обошлось без погибших. Экипажи остановились задолго до того порога, на котором исчезла связь с «Подводником», после чего в ход пошли беспилотные зонды. Довольно быстро была установлена зона, за которой исчезает связь, и выяснено расстояние, на котором всякий приблизившийся объект бывает уничтожен. После этого делом техники было отправлять исследовательские зонды так, чтобы связь с ними терялась, но некоторое время спустя они, подчиняясь простейшим законам, вылетали в свободное пространство, не превратившись в щепотку фотонов.

Результаты оказались неожиданно неприятными. Аппарат, побывавший в мертвой зоне, и возвращался оттуда мертвым. Все источники питания оказывались разряженными, организмы, включая самые примитивные, возвращались неживыми. Практически никакой информации зонды, побывавшие в зоне молчания, не принесли.

Постепенно исследователи утверждались во мнении, что корабль пуст и дрейфует сам по себе, никем не управляемый. Тогда же пришельца первый раз попытались остановить. Три мощных гравилета, держась от опасного места на почтительном расстоянии, растянули на его пути гравитационный гамак. Так удавалось остановить и оттранспортировать куда угодно астероид средних размеров. Собственно, буксировщики и были созданы для этой цели, а навстречу пришельцу их бросили, надеясь задержать корабль в Солнечной системе, которую, по первым расчетам, он должен был покинуть через пару лет.

Буксировщики выстроились треугольником, приготовившись тормозить пришельца, когда он попадет в ловушку. Даже если пришелец в ловушку и попал, он никак не показал, что заметил это. Генераторы на буксирах продолжали работать на полную мощь, но поле, ими создаваемое, исказилось нелепым образом, открыв чужому кораблю широкий проход. И в дальнейшем на все попытки воздействия на расстоянии чужой корабль отвечал подобным образом. Поля искажались, излучения не затрагивали его. Чужак невредимым скользил в пространстве, не замечая ни людей, ни их усилий.

Ученые слюнки глотали, предвкушая, сколько открытий сулит им более близкое знакомство с мертвым кораблем. А мертвый корабль тем временем доказал, что если он и мертв, то не вполне.

Орбиты внешних планет Летучий Голландец (такое название закрепилось за чужаком к этому моменту) преодолел благополучно; газовые гиганты находились далеко от его пути. А вот в зону притяжения Марса он попал. И что-то в гравитационном поле планеты ему не понравилось, потому что отреагировал он на него неожиданно и агрессивно. Звездолет должен был пройти на достаточно большом расстоянии от Марса, лишь слегка изменив траекторию движения, но вместо этого он резко и совершенно осмысленно развернулся в сторону планеты и, выйдя на круговую орбиту, выстрелил.

То, что у Голландца есть еще и главный калибр, а не только орудия, рассчитанные на уничтожение малых космических тел, явилось неприятной новостью. Конечно, пучок антипротонов планету уничтожить не смог, частицы в массе своей проаннигилировали еще в атмосфере, тем не менее эффект от выстрела превзошел все ожидания. Взрыв был так силен, что на каменистом лике планеты появился шрам длиной без малого полсотни километров и шириной около полутора километров. Глубина новоявленного каньона по грубым оценкам также приближалась к полутора километрам.

Хотя непосредственно под удар никто из людей не попал, список жертв увеличился многократно. Две исследовательские станции были сметены сразу, на остальных тоже имелись жертвы. Космопорт, традиционно расположенный на Большом Сырте, удалось эвакуировать с трудом и в самые последние часы.

Миллиарды тонн грунта, в одно мгновение превращенные в плазму и мельчайшую пыль, возмутили редкую марсианскую атмосферу. Выброс пыли на орбиту был так велик, что планета украсилась ярким, издалека видимым кольцом. Высадка на поверхность взбесившейся планеты превратилась в серьезную проблему, а для исследования Голландского каньона пришлось использовать оборудование, предназначенное для отправки на Сатурн.

Тогда же были сделаны расчеты, что произошло бы, случись роковой выстрел не по Марсу, а по Земле. Результаты разнились на полпорядка, но сходились в одном: жить после этого на Земле будет нельзя. Даже если удар придется на океан, выброс энергии будет таким, что никакому землетрясению не под силу. А уж если аннигиляция произойдет над сушей, то в небеса окажется поднято такое количество мельчайшей пыли, что ядерная зима будет обеспечена безо всяких атомных взрывов.

Не успело человечество облегченно перевести дух и отереть пот ужаса, как Летучий Голландец преподнес новый сюрприз. Совершив оборот вокруг раненого Марса, он быстро перестроился и, выйдя на кометную орбиту, меланхолично отправился прочь из Солнечной системы.

Разумеется, больше его ни на минуту не теряли из виду. Корабли сопровождения двигались параллельным курсом, стараясь понять природу недоброго гостя. Летучий Голландец уходил, лениво отстреливаясь от зондов и не обращая внимания на те объекты, что держались на почтительном расстоянии. А через несколько лет, когда люди начали понемногу успокаиваться, пришелец вновь совершил вираж и устремился навстречу Солнцу.

Теперь уже с ним не носились что с писаной торбой, а попросту старались уничтожить. Ядерные заряды, попавшие в зону молчания, не взрывались, а взорванные на расстоянии не причиняли пришельцу вреда. Лазеры, пучки ионов, гравитационные удары – все это словно не существовало для Голландца. Он степенно двигался, притворяясь кометой, хотя никого уже не мог обмануть.

Очень быстро было посчитано, что на этот раз Голландец попадет в сферу притяжения Юпитера. Тут же последовали заявления, что аннигиляция антипротонов может вызвать термоядерную реакцию в газовом гиганте, и наша недоделанная звезда, как иной раз называют Юпитер, ненадолго вспыхнет как настоящее солнце и выжжет в Солнечной системе все и вся.

По счастью, ничего подобного не произошло. Атмосфера вскипела, но в целом газовый гигант равнодушно вынес экзекуцию. А неуязвимый Летучий Голландец развернулся и ушел за орбиту Плутона. Там он через несколько лет начал новый разворот и на этот раз направился к Земле.

Дамоклов меч, столько десятилетий висевший над колыбелью человечества, сорвался.

* * *

Андреас и Клим работали на гравитационных тральщиках. Примерно такие же корабли пытались много лет назад остановить Летучего Голландца с помощью гравитационной ловушки. С тех пор мощность тральщиков возросла на порядок, а трал-ловушка на профессиональном жаргоне начала называться не гамаком, а кошелкой. Чтобы управляться с кошелкой, нужны были уже не три, а два тральщика, работающие в спарке. Именно такую пару и представляли Клим и Андреас.

Сейчас у них в кошелке было около миллиарда кубометров космического мусора: пыли, железных и каменных обломков и даже пяток астероидов средней руки. Все это богатство, собранное за орбитой Марса, следовало отбуксировать к Земле, где на пути Летучего Голландца готовились воздвигнуть барьер. Никто не знал, как отреагирует пришелец на неожиданную преграду – он мог, например, начать маневрировать и выстрелить, лишь найдя просвет в защите, – но тут уже от людей ничего не зависело, весь земной шар в защитный панцирь не закуешь.

Еще в прошлый приход Голландца, когда он двигался к Юпитеру, перед ним пытались строить щит. Сначала совместными усилиями нескольких флотов навстречу Летучему Голландцу был выдвинут один из крупных астероидов, чьи размеры превышали сотню километров. Ученые рассчитывали, что Голландец отстреляется по мертвому камню и уйдет, дав людям тридцатилетнюю отсрочку. Пришелец обогнул преграду и, не посчитав нужным тратить заряд, лег на прежний курс. Не помогли даже установленные на астероиде гравитаторы, имитирующие поле тяготения целой планеты. Астероид показался Голландцу неинтересен.

Тогда же люди, еще чувствовавшие себя в безопасности (Голландец летел к Юпитеру), попытались выстроить иную защиту. Вселенную, как известно, не перегородишь, но именно это попытались сделать отцы нынешних землян. На миллионы километров протянулась сеть из тончайших мономолекулярных нитей. Многие тысячи автономных буйков удерживали ее, не давая свернуться в клубок. Сотни станций, готовых заштопать щит, если он будет поврежден. Прорва сил, средств, таланта. И все это благолепие было расстреляно с большого расстояния, причем под выстрелы попали два корабля с экипажами. После этого уже ничего не оставалось, как строить мощный, километровой толщины щит у самой Земли.

Материал для щита был заготовлен с избытком много лет назад, хотя сам щит еще не начат. Строительство подобного сооружения чревато падением крупных обломков. Кроме того, сбывалось предостережение мудрого Диогена: выстроенный щит не только потенциально спасал от Летучего Голландца, но и застил Солнце. Поэтому собранный материал хранился в гравитационных ловушках, чтобы обреченная Земля до самого последнего срока могла жить по-человечески. Щит обещали собрать за пару месяцев, а потом за такой же срок его предстояло разобрать, чтобы чудовищная масса камня и железа на орбите Земли не стала угрозой еще более страшной, чем выстрел незваного гостя.

Все рассчитано, все предусмотрено и приготовлено, никуда не надо торопиться. Невыносимое состояние, когда гибель грозит едва ли не всей Земле, а торопиться некуда.

Во время сеансов связи голографические изображения собеседников транслировались друг другу так, что казалось, будто они находятся в одной чрезвычайно большой рубке. Корабельные экраны, разумеется, были настроены на ту часть пространства, где, еще далеко за орбитой Юпитера, совершал свой полет незваный космический гость. Когда-то он впервые был обнаружен на таком же расстоянии от Земли, и произошло это благодаря случайности. В таких случаях принято говорить «счастливая случайность», хотя никакого счастья встреча эта людям не принесла.

Сегодня любой астронавт мог с легкостью обнаружить яйцеобразное тело Летучего Голландца, и не только потому, что методы наблюдения шагнули бесконечно далеко… Просто-напросто все знали, куда надо смотреть.

Тусклое пятнышко Голландца красовалось почти в центре экрана, со всех сторон его плотно окружали огоньки исследовательских кораблей. Казалось, они находятся совсем близко, почти вплотную, хотя ни один кораблик не смел войти в защитную зону; туда залетали лишь беспилотные устройства, которые назад не возвращались. Граница зоны довольно ощутимо искрила, хотя никаких значительных тел заметить не удавалось.

– Что они там делают? – спросил Андреас.

– Стреляют…

– Зачем?

– Исследуют мерзавца таким образом. Запускают серии металлических шариков на приличной скорости, так что если его стукнет, то как следует. А он их сбивает. Аннигилирует пучком антипротонов, очень аккуратненько снимает точечными импульсами. При аннигиляции вспышка яркая, вот ее мы и видим.

– А если ленту запустить, он ее тоже будет жечь импульсами?

– Не знаю. Можно поинтересоваться и, если что, подсказать.

– А с разных сторон стрелять не пробовали?

– Ты что, – удивился Клим, – совсем не следишь за исследованиями Голландца?

– Не слежу, – сухо отозвался Андреас. – Когда конец света наступит, я это узнаю безо всяких исследований.

– Ты, брат, могуч. Наверное, ты единственный человек, задействованный в проекте, который не интересуется ходом исследований.

– Следил бы, если бы мог что-то изменить.

– Стрелять с разных сторон пробовали. Оказалось, у него там три антипротонные пушки, так что Голландец отплевывается вполне успешно.

– Это я еще в школе знал. Но туда вроде собирались эскадру послать и обстреливать не с трех позиций, а с полусотни.

– Ничего из этого не вышло. Голландец увеличил радиус обстрела и сбил несколько кораблей. С тех пор стрельба ведется только с беспилотных устройств.

– А результаты?

– Не знаю. Наверное, что-то выяснили.

– Понятно. Значит, нет результатов.

Воцарилось молчание, какое случается в те минуты, когда все переговорено, а пустая болтовня попросту неуместна. Тогда люди сидят в тишине, которая вполне заменяет беседу.

Одна из звездочек на мгновение засияла яркой вспышкой, затем бесследно исчезла.

– Достали ребята Голландца, – заметил Клим. – Огрызнулся. Ты не беспокойся, это наверняка беспилотник.

– Я не беспокоюсь, я думаю.

– Надеешься, что раз не следил за ходом исследований, то на свежую голову изобретешь что-то оригинальное?

– Почему бы и нет? Кстати, я, кажется, кое-что придумал. Давай-ка посчитаем, а потом свяжемся с руководством…

* * *

В штабе строительства к предложению Андреаса и Клима отнеслись без энтузиазма. Слишком многие сотрудники ринулись сейчас в бой со своими предложениями наперевес. Не может человек накануне светопреставления спокойно сидеть, утешаясь мыслью, что свою часть работы он честно сделал. И неважно, что конец света наступит лишь через несколько лет, действовать хочется уже сейчас.

– Было, – ответил Андреасу специалист из исследовательского центра. – Не совсем так, но было.

– Главное, что не совсем так, – возразил Клим, заразившийся идеей напарника. – У нас главное – фактор неожиданности.

– Какой фактор? Ну, с чего вы взяли, что он вас не видит? Шарики он различает прекрасно и реагирует на них адекватно.

– Шарики летят в обычном пространстве, а у нас будет кошелка. Ну, гравитационная ловушка.

– Гравитационное поле он обнаруживает ничуть не хуже, чем любое другое. Уж это проверялось сотню раз.

– Так и пусть обнаруживает. Но что у нас в кошелке – он знать не может, этого со стороны не видно.

– Применялись уже гравитационные ловушки, да такие, что не чета вашей кошелке! Еще когда применялись… Порвет он вашу кошелку играючи.

– Вот и пусть порвет. Нам это и надо.

– Мне кажется, вам просто захотелось слетать к Голландцу. Погодите, успеете еще героизм проявить, все успеем.

– Век бы нам этого Голландца не видать! Хотите – посылайте других, просто мы всех ближе и уже готовы к эксперименту…

Кончилось тем, что эксперимент разрешили, и громоздкая спарка с гравитационной ловушкой на буксире направилась к неспешно шествующему Голландцу.

На расстояние оптической видимости Голландец к себе не подпускал, а картинка на экране мало отличалась от той, какой мог любоваться всякий школьник на Земле. Только чувство опасности, невидимое ни простым глазом, ни с помощью приборов, но вполне ощутимое, заставляло все время быть начеку. Хотя чем эта готовность может помочь? Вот плюнет пришелец антиматерией – и гори ярким пламенем вместе со своим чувством опасности.

Граница запретной зоны, где начиналось вырождение энергии, была определена с точностью едва ли не до метра, и, приблизившись на предельно допустимое расстояние, корабли начали расходиться, словно собираясь поймать Голландца в гравитационный кокон. Только на этот раз операторы держали кокон закрытым, хотя буксировка в таком режиме отнимает очень много энергии. Когда груз тащат на буксире, буксировщики должны идти параллельными курсами. С Земли следили за каждым движением корабликов, но в работу не вмешивались, понимая, что сейчас могут только помешать. Самым громким звуком в эфире было дыхание операторов.

– Цыпа, цыпа, цыпа!.. – позвал Андреас, медленно наращивая расстояние между кораблями.

– При чем тут цыпа? – отозвался Клим. – У нас не кормушка, а мышеловка. С бесплатным сыром.

– Голландским… – согласился Андреас. – Мыша, мыша, мыша… Климушка, не так резко отходи, напряжение близко к предельному.

– Зря не рискуйте, – вклинился голос с командного пункта, но в этот момент гравитационная ловушка достигла защитной зоны пришельца – и, как и предупреждал специалист исследовательского центра, Голландец разодрал кошелку в клочья.

Ему и прежде приходилось разносить выставленные людьми ловушки, причем куда более мощные, чем эта, но всегда эти мышеловки были пусты и готовились принять незваного гостя. На этот раз кошелка оказалась под завязку набита космическим мусором, набранным в поясе астероидов. Пыль, мелкие обломки, железные и хондритовые метеориты, целые скалы, которые вполне можно было назвать астероидами. Все это богатство собиралось, чтобы соорудить вокруг Земли оборонительный пояс, но было вывалено под нос летящему Голландцу.

Нетрудно понять нежелание штаба тащить навстречу Голландцу массивные тела. Свернет или расстреляет издали, как делал это в предыдущие разы. Но так было, когда преграду можно было разглядеть издали, а никто не мог сказать, увидит Голландец, что кошелка не пуста, или нет. Такой эксперимент попросту никому не пришел в голову. Ловушки должны быть пустыми, таково непреложное правило. Даже мышеловка никогда не бывает набита сыром под завязку.

Подарок Голландец разглядеть не сумел, и содержимое кошелки вывалилось в пространство в опасной от него близости. Даже космические пришельцы не могут нарушать законы природы, так что уклониться от столкновения Голландец не мог. Оставалось неизвестным, сумеет ли он пробиться сквозь тучу мусора, что высыпалась на него из ниоткуда.

Сдаваться Голландец не собирался. Все три орудия немедленно заработали, расчищая проход в месиве камней и железа. Пламя аннигиляции было видно безо всяких телескопов даже на Земле. Хотя пришелец бил по наиболее крупным обломкам, но клубы густой пыли, которой в ловушке было больше всего, принимали удар на себя, так что туча обломков упорно приближалась к изрыгающей пламя громаде. Эфир выл на всех диапазонах, связь исчезла, Клим с Андреасом не слышали, что кричал им координатор, но оба и без того знали, что нужно побыстрей уходить: жесткое гамма-излучение, возникающее при аннигиляции, способно прошить не только маленький кораблик, но и броню космического линкора, и земную атмосферу. Тральщики бежали с поля боя, зато автоматические зонды десятками шли на гибель, транслируя картину сражения.

Первыми туши Голландца достигли металлические шарики, которые продолжали методично выпускать исследовательские станции. Сейчас космическому левиафану было не до той мелочи, что летела ему вдогонку; шарики беспрепятственно врезались в матово-черную поверхность. Скорость их была достаточно велика, одна за другой последовали вспышки, несущие информацию о том, из чего сделана недоступная прежде броня.

Но уже через минуту зонды были разом уничтожены. Это была не месть, а скорей жест отчаяния; корабельные механизмы поняли, что выжигать стремительно приближающееся облако больше нельзя: оно уже слишком близко, и собственные выстрелы могут сжечь корабль. Поэтому огонь был перенесен по не столь опасным дальним целям.

Сквозь визг помех к Андреасу на секунду донесся голос Клима:

– Смотри, смотри!..

Было ли то предостережение об опасности или предложение любоваться крушением Летучего Голландца? Войти даже на небольшой по космическим меркам скорости в плотное пылевое облако равносильно тому, чтобы врезаться в каменную стену. Чудовищное пламя аннигиляции давно погасло, но несколько уцелевших зондов продолжали транслировать картину гибели Голландца. Еще недавно черная, поверхность багрово светилась, исклеванная тысячами болезненных уколов. Каждая пылинка по отдельности не могла нанести заметного вреда, но их было очень много, и непрерывная бомбардировка стремительно съедала защиту корабля.

Потом в зону видимости влетел вполне приличный астероид – угловатый железоникелевый обломок длиной метров сорок и не меньше десятка метров в поперечнике. Как он сумел уцелеть в тесноте гравитационной ловушки, а потом не превратился в железный туман, пока Голландец еще отстреливался, – этого не скажет никто. Железяка въехала в потерявший прочность борт корабля, распоров его наподобие консервной банки.

Голландец уже не стрелял и по дальним целям. Пришедшийся по касательной удар, видимо, повредил что-то в системах управления, и махина корабля попросту дрейфовала, даже не пытаясь сопротивляться новым ударам. Визг аннигиляции смолк, эфир наполнял только скрежет наэлектризованного камня и голос диспетчера, кричащий разом обоим пилотам:

– Тральщики, ходу! Он отключил защиту! Еще один такой удар – и его разнесет на части! Уходите в темпе!

Наверное, люди, долго летавшие вместе, осваивают если не телепатию, то что-то очень на нее похожее. Во всяком случае, в ответ в эфире не прозвучало ни единого слова, но оба катера заложили крутой вираж, немыслимый для прежних кораблей, и, расходясь для стандартного захвата, устремились к гибнущему Голландцу.

Диспетчер охнул и на весь космос заскрипел зубами, но кричать, ругаться и запрещать не стал. Какой смысл в крепких словах? Космонавт, начавший вираж, уже не остановится.

Гравитационная ловушка не видна постороннему взгляду, на расстоянии ее просто невозможно обнаружить, так что единственное, что увидели наблюдатели – и ближние, и взирающие издалека, – как задрожало изображение на их экранах, а затем космос опустел, лишь куча мусора продолжала волочиться вслед за двумя корабликами, уносящими побежденного левиафана.

– Куда теперь? – послышался из динамиков голос Андреаса.

– Представления не имею. Куда скажут, но только подальше от Земли.

– Боишься, что вырвется?

– Осторожничаю. Никогда не следует открывать мышеловку дома. Даже если в ней нет ничего, кроме сыра.

– Голландского…

– Ага. Ты, главное, живей уходи с траектории нашей мусорной кучи. Напылили мы с тобой – за месяц не убрать.

– Уберем. Отвезем Голландца на вивисекцию – и уберем.

Затем, не сговариваясь и не обращая внимания на призывы очнувшегося начальства, они затянули в две глотки совсем не космическую, вовсе не подходящую к величию момента песню:

Папаша, дож венецианский,

Большой любитель был пожрать,

Любил папаша сыр голландский

Московской водкой запивать!

Зеленый купол

Культаун не город, а целая планета, в высшей степени спокойная, с патриархальным укладом и добронравным населением. Там нет армии – Культаун ни с кем не собирается воевать. Нет полиции – зачем полиция там, где не бывает правонарушений? Нет и правительства, потому что у планеты есть хозяин. Культаун принадлежит гангстерскому синдикату Жозефа Культи, того самого, о котором уже шестьсот лет рассказывают леденящие истории во всех обитаемых мирах. Сам основатель криминальной империи давно упокоился в фамильной гробнице, но все его потомки также носят имя Жозеф, а уголовная кликуха Культя стала фамилией, которую редко произносят вслух, но всегда подразумевают, когда речь идет о тех, кто решает судьбы Галактики.

Жозеф Культя и его потомки на Культауне вряд ли появлялись; здесь живут отставные киллеры, дожившие до старости карманники и домушники, полисмены, не за страх, а за совесть покрывавшие преступников, – вся та уголовная шушера, с которой никогда не считаются, но без которой не стоит ни одна преступная империя.

С появлением Культауна у бывших шестерок, давно осознавших, что в боссы им не выбиться, возникла новая мечта: собственный домик с садиком на курортной планете, откуда нет выдачи и где от тебя не потребуют даже свидетельских показаний относительно давно закрытых уголовных дел.

Профессиональный нарушитель закона на пенсии – в природе нет более законопослушного существа. Те их коллеги, что привыкли разрешать ножом и пистолетом собственные проблемы, попросту не дожили до пенсии.

На Культауне не встретишь бродячего коммивояжера – здешние жители зубы съели на подобных шуточках. Здесь нет рекламы, никто никого ни к чему не призывает. «Нет, не был, не имел, не участвовал» – таково кредо жителей Культауна. В садиках, что окружают дома, цветут непременные розы – гиацинты и левкои не пользуются популярностью среди местных жителей, – и поседевшие герои плаща и кинжала обсуждают проблемы подрезки розовых кустов.

Кроме пенсионеров, на Культауне живет некоторое количество врачей и щепоть обслуживающего персонала. Оклады у них такие, что за свое место эти люди держатся когтями, зубами и прочими хватательными органами. А вот у пенсионеров социальным работникам поживиться нечем, разве что букетом свежих роз.

Неудивительно, что в таких условиях преступность на Культауне неудержимо стремится к нулю и, если бы не статистические выбросы, давно бы этого нуля достигла.

Целая планета преступников – и ни одного преступления! Так не должно быть, и так не будет!

Я отправился на Культаун.

Дело в том, что я правонарушитель-одиночка – один из тех, с кем синдикат ведет смертельную войну. А я, соответственно, не упускаю случая устроить подлянку клану Жозефа Культи.

Буду честным – воры любят говорить о честности, – идейные соображения занимали в моих планах предпоследнее место. Главным была простая мысль: где-то потомки Жозефа Культи должны хранить накопленные ценности. Речь идет не о деньгах, которые пускаются в оборот, а об уникальных предметах, в первую очередь произведениях ювелирного искусства, которых за шестьсот лет обязано было скопиться немыслимое количество. Очень хотелось запустить лапу в эту сокровищницу. Знать бы только, где она…

Но однажды меня осенило: сокровища династии Жозефа Культи – здесь, на самой спокойной планете Вселенной, где, при всем том, не встретишь постороннего человека. Конечно, посторонние есть всюду, но на Культауне им неуютно, они находятся под неусыпным наблюдением: бывших гангстеров не бывает, и любой из здешних пенсионеров зорко поглядывает по сторонам в перерывах между рыхлением земли и поливкой роз.

С ходу появляться в столице в мои планы не входило. Это значило бы голосить на весь Культаун: «Я прилетел пощупать ваш центральный банк!» А люди на Культауне живут тертые и сколько будет дважды два – знают.

Грузовой звездолет высадил меня у небольшого городка километрах в восьмистах от столицы. Далее я собирался путешествовать на пикапчике ярко-зеленого цвета с небольшим трейлером такого же окраса. Из оборудования было только то, что могло поместиться в мой автопоезд. Таможни на Культауне нет, ввози хоть планетарную бомбу, но помни, что за тобой присматривают профессионалы: опытные контрабандисты, наркоторговцы, террористы и прочий люд, поднаторевший в провозе куда не следует того, что не полагается. Именно потому таможня Культауну без надобности.

Дизель у пикапчика был запитан от реактора, рассчитанного на семь тысяч лет непрерывной работы, так что в заправках я не нуждался и энергию мог не экономить. Поэтому, осмотревшись на местности, я взял курс прочь от города, в самую глушь, где обитали старики, нелюдимые даже по меркам Культауна.

Первую остановку я сделал возле одиноко стоящего домика с фруктовым садом и непременными розами под окнами. Стучаться не стал, а просто поставил анилиново-зеленую палатку шагах в двадцати напротив фермерских окон, уселся у входа и принялся смиренно ждать.

В любом другом месте Вселенной хозяин через пять минут выскочил бы на улицу с дробовиком в руках, но на Культауне народ культурный, приученный бурной молодостью к вежливости, поэтому хозяин объявился лишь через полчаса, и в руках у него была только пенковая трубка.

Мы одновременно поздоровались, потом хозяин набил свою трубочку, закурил и лишь после этого спросил, что я тут делаю.

– Смотрю на небо.

– Понятно, – сказал отставной гангстер, хотя ни черта он не понял.

– Скажите, – спросил я, – вам не кажется несправедливым, что небо на всех обитаемых планетах – синего цвета?

– Каким же ему еще быть? – удивился мой собеседник. – Небо всегда синее.

– А между тем самый лучший цвет – зеленый! Спросите вашего врача, он подтвердит: зеленый цвет успокаивает нервы, он лечит глаза, делает человека счастливым. Если бы небо над нами было зеленым, сколько несчастий обошло бы нас стороной!

– Вы собираетесь перекрасить небеса?

– Что вы, я пока еще не Господь Бог. Если угодно, можете считать меня проповедником зеленых небес, хотя я не призываю молиться и не обещаю пряников после смерти тому, кто при жизни будет ходить за мной, словно баран за пастухом. Я езжу по миру и рассказываю людям о зеленом цвете. Покрасьте потолок в вашей комнате в цвет свежей травы, и вы увидите, как волшебно переменится ваша жизнь.

– Вы торговец краской?

– Ни в коем случае! У меня нет ничего на продажу. Есть только слова, а они совершенно бесплатны.

– Тогда чего ради вы заехали в нашу глухомань?

– Должен же я кому-то говорить свои слова, рассказывать о великом счастье жить под зеленым небом, а жители провинции лучше умеют слушать, нежели те, кого оглушил столичный шум. Нас очень мало – тех, кто посвятил себя служению зеленой идее, – но мы делаем наше дело, не поддаваясь унынию, ведь над каждым из нас зеленеет купол, – я кивнул на палатку за моей спиной.

– И помогает? – сочувственно спросил отставной мафиози.

– Меньше, чем хотелось бы, – честно ответил я. – Все-таки это всего лишь палатка, выкрашенная в нетривиальный цвет. Вот когда мы сможем построить храм… Это будет замечательное сооружение. Прежде всего – купол, зеленый и прозрачный. Разумеется, никаких изумрудов, мы не ротшильды, да и где найдешь такой изумруд. Для купола лучше всего подойдет искусственный хрусталь… – Я вытащил из кармана зеленое стеклышко и приставил к глазу. – Купол будет вот такого цвета. Можете взглянуть сквозь стекло и увидеть, как разительно изменится мир.

Многоопытный фермер быстро убрал руки за спину. Я, не настаивая, спрятал стекло в карман и продолжил рассказ.

– Стены хотелось бы построить из светло-зеленого нефрита. Материал не слишком дорогой и очень прочный. В храме не будет никаких икон и скульптур, никаких попов, служб и проповедей. Только скамьи, где можно сидеть, думать о своем и любоваться зеленым небом. Мы не конкурируем ни с какой религией – все они говорят о смерти, хотя и называют смерть жизнью вечной, а мы просто дарим радость каждому прямо сейчас.

– Ты, значит, собираешь на построение храма, – заключил экс-преступник, переходя на «ты».

– Я бы так не сказал. Я всего лишь воспеваю чудесное изумрудное небо. Храм мы будем строить сами, а от остальных, чтобы не обижать людей, принимаем лишь малую лепту – одну мелкую монетку, не больше.

– Десять сентов! – фермер захохотал. – И ради этого ты тащился в нашу глушь? Этак ты прогоришь, парень, и попросту помрешь с голоду!

– С голоду я не умру, в машине установлен пищевой синтезатор. Не Макдональдс, конечно, деликатесами не кормит, но и фигуры не портит. Если вы пожертвуете десять сентов на общее дело, я буду рад, а если угостите яблоком из своего сада, то и просто счастлив. Яблок синтезатор не делает.

– Яблок не будет: сад грушевый, и вообще сейчас не сезон. А десять сентов дам, – старик порылся в кармане, вытащил и протянул монетку. – Я люблю психов, а ты явный псих. Я как раз думал, в какой цвет красить крышу, так ты меня уболтал – крыша будет зеленой.

– Значит, я не зря ехал сюда.

Так началось мое долгое путешествие по мирным равнинам Культауна. Слух о забавном безумце летел впереди меня, жители деревенек и маленьких городков сходились послушать бредни о счастливых зеленых небесах, и каждый считал своим долгом внести десять сентов на построение храма. Кроме того, начался сезон ранней черешни, и ягоды у меня на столе не переводились. Кстати, я заметил, что яблонь не было не только у моего первого знакомца, но и вообще ни в одном из окрестных садов. Скорей всего, яблоням не нравилось что-то в здешней почве, но мне было приятней думать, что местные садоводы в юности так поднаторели в познании зла, что теперь их от этого плода попросту тошнит.

Через неделю я стал опытным проповедником. Если в первые дни я всего лишь повторял речи сумасшедшего стекольщика, от которого когда-то услыхал гимн зеленому цвету, то в самом скором времени расцветил его фантазии смарагдами и малахитом. И прошу заметить, я никого не обманывал, говоря слово «мы» и поясняя, что нас мало. Нас двое: я и рехнувшийся стекольщик.

Внимайте речам сумасшедших, они всегда креативны и могут пригодиться в трудную минуту!

Мешок с десятисентовыми монетками наполнился уже настолько, что я с трудом перетаскивал его с места на место. Еще немного, и пикапчику тоже будет нелегко таскать пожертвования добронравных воров и убийц.

Пришла пора наведаться в столицу.

Если я что-то понимаю в жизни, то отсутствующее правительство на планете с успехом заменяет правление Культ-банка, а функции армии и полиции выполняет служба безопасности все того же скромного учреждения. А значит, обо мне они уже наслышаны и не опасаются зеленого дурачка. И зря – опыт подсказывает, что дурачков надо опасаться более всех прочих.

Пикап я оставил на бесплатной стоянке на городской окраине, а дальше отправился пешком. Здание банка нашел без труда, хотя ничем особым оно не выделялось. Никакой помпезности, все очень скромно и прилично.

Одинокий охранник при входе не обратил на меня внимания. Я подошел к скучающему клерку и протянул свои документы. Документы были настоящими, полученными на одной из аграрных планет, где, не спрашивая о вашем прошлом, выдают паспорта на любое имя, чтобы вы могли купить участок земли, пригодной для выращивания арахиса или спаржевой фасоли. Участок я купил и через неделю подарил небогатому соседу, который остро нуждался в земле, но не имел средств для ее покупки. Так что никто в сельскохозяйственном раю не может предъявить мне претензий, и в случае необходимости я еще раз прилечу туда, чтобы получить паспорт на какое-нибудь приятно звучащее имя.

– Чем могу быть полезен? – спросил клерк, просканировав документ.

– Видите ли, я проповедник, и ваши граждане пожертвовали на построение храма некоторую сумму. Сумма невелика, около пятисот галактов, но она набрана мелкой монетой, так что вес получается значительным. Я хотел бы обменять монетки на более крупные купюры.

– К сожалению, это невозможно, – сообщил клерк то, что я и так знал. – На Культауне ходит только мелкая монета: десять, двадцать пять и пятьдесят сентов. Предполагалась еще монета в один галакт, но большинство населения высказалось против ее введения. Все крупные сделки осуществляются только с помощью кредитных карточек, а бумажных купюр у нас попросту нет, даже отпечатанных в других звездных системах.

– Что же делать? – жалобно вопросил я.

Люблю, разговаривая с дураками, корчить из себя еще большего идиота, нежели они.

– Мы выдадим вам кредитную карту, – снисходительно объяснил банковский служащий, – и вы, если пожелаете, можете обналичить всю сумму на какой-нибудь другой планете. Филиалы Культ-банка имеются практически всюду.

– Замечательно! – просиял я. – В таком случае завтра с утречка я подъеду к вам со своим денежным ящиком. Штука, прямо скажем, тяжеловатая. Вы как, принимаете монеты на вес или пересчитываете?

– Пересчитываем, – ответил клерк и, предупреждая возможные вопросы, пояснил: – У нас есть специальная машинка для пересчета мелочи, так что ваши пятьсот галактов будут обработаны за десять минут.

– У меня еще один вопрос, хотя он, наверное, не по вашей части. Я еще не решил, продолжать ли мне путешествие по Культауну или лететь куда-то еще. Вы не подскажете, в космопорте сейчас есть какой-нибудь готовый к отправлению звездолет?

– Ничем не могу помочь. Рейсовых точно нет, рейсовик прилетает раз в месяц. Грузовых вроде бы тоже нет; во всяком случае, платежи от них не проходили. Ну а всякие вольные торговцы, туристы и прочие – не по нашей части.

Клерк врал не из корысти, а просто из любви к мелкому вранью. А быть может, ему было лень заглянуть в базу данных. Какую-то сумму, пусть даже исчисляемую в десятисентовых монетках, платит любое судно, совершающее посадку в порту. Но мне это вранье было только на руку.

– Не беда, – объявил я. – Вечерком загляну в космопорт и все разузнаю. Не найдется ничего подходящего – поеду на запад и вернусь к вам через месячишко.

Корабль в порту был, и даже не вольный торговец, а какие-то психованные проповедники вроде меня. Я слышал, как они запрашивали разрешение на посадку, и специально подгадал к этому времени свой приезд в столицу. А заодно прослушал их объяснения по поводу причин прилета и остался ими доволен. Люблю психов, на них всегда можно положиться. Заранее готовить корабль для отступления мне не хотелось: на таких вещах люди обычно и прокалываются. Лучше всего срабатывает тщательно подготовленная система случайностей.

Вечерком, как и обещал, наведался в космопорт. Единственный корабль, имевшийся там, радовал взгляд обшарпанной обшивкой. Экипаж состоял из двух энергичных старушек, этаких божьих одуванчиков, которые не облетят даже в самый сильный ураган. Звездолет представлял собой передвижную библиотеку. Что такое библиотека, я спрашивать не стал, рассудив, что во время полета успею узнать подробности. Зато я не щадил красноречия, признаваясь в любви к библиотекам и удивляясь тому, что они, оказывается, бывают передвижными.

– Как это, должно быть, прекрасно – заходишь в библиотеку, которая в это мгновение несется между звезд!

От таких речей бабульки растаяли и согласились совершить незапланированный перелет специально для того, чтобы я мог прочувствовать всю прелесть летучей библиотеки.

Наутро, как и обещал, я подогнал автомобиль к зданию банка, чтобы сдать пятьдесят килограммов никелевой мелочи. Любую другую операцию мне пришлось бы производить на внешних терминалах, а вот мелкую монету могли принять только в самом банке. Терминал такого делать не умеет, ему кредитку подавай.

Охранник выглянул из дверей и улыбнулся узнавающей улыбкой.

Хорошо все-таки иметь дело с провинциальными планетами! Все всех знают, и дружеская улыбка заменяет удостоверение личности.

– Сынок! – попросил я. – Помоги затащить эту дуру. Тяжелая, спасу нет.

Металлодетектор на входе взвыл дурным голосом, но никто не обратил на него внимания. Еще бы ему не выть, когда мимо тащат полцентнера мелочи… А ведь детектор честно предупреждал охрану, что надо не помогать нарушителю, а проверить, что он проносит в банк.

Вдвоем с сынком мы втащили коробку в двери, притаранили в расчетный отдел и водрузили на стол.

Вот и все. У современных банков очень мощная защита. Легче взять штурмом космическую базу, чем отделение крупного банка. Но теперь включай защиту не включай – мы находимся внутри периметра. Крепость пала без единого выстрела, остальное – дело техники.

Я не торопясь распаковал коробку.

– Что это? – удивленно спросил клерк, увидав вместо денежного ящика механизм явно не мирного предназначения.

– Вот это, – я указал на верхнюю часть агрегата, – психотронный взрыватель. Надеюсь, вы знаете, что это такое, и не станете совершать опрометчивых действий. Да, я грабитель и в настоящую минуту совершаю ограбление. Взрыватель задействован на меня. Если меня убьют, ранят, попытаются схватить, загипнотизировать или еще как-то воздействовать на меня, – он сработает. Кстати, если я усну от обычной усталости, он тоже сработает, так что не советую слишком долго тянуть с переговорами. Ваш охранник был последним, кто мог безнаказанно коснуться взрывателя: распечатав коробку, я активизировал механизм. А к чему подключен взрыватель, вы, надеюсь, поняли.

– Планетарная бомба? – ужасным шепотом произнес клерк.

– Молодой человек, вы на самом деле настолько безграмотны или так неуклюже проверяете, не блефую ли я? Ну, откуда мне взять планетарную бомбу? То есть украсть ее не проблема, но как это сделать незаметно? Если бы я похитил где-то планетарную бомбу, об этом уже трезвонила бы вся Галактика, ваши службы стояли бы на ушах, и подлетающие корабли вы останавливали бы на дальних подступах. Во-вторых, будь у меня на руках планетарная бомба, я бы не стал рваться внутрь здания. Поставил бы ее где-нибудь на лужайке, подальше от надоевших розовых кустов, и вел бы переговоры оттуда. И наконец, даже самая маленькая планетарная бомба, какими уничтожают астероиды и подобные им объекты, все равно впятеро больше вот этой бандуры. Неужели вы думаете, что я стану так глупо блефовать? Это всего лишь буровая установка взрывного действия. Если она сработает, то на месте вашего банка образуется шурф диаметром около ста метров и глубиной до полутора километров, в зависимости от плотности грунта. А вся вынутая порода будет в виде мелкодисперсной пыли выброшена на высоту около десяти километров. Как нетрудно догадаться, используют такие установки только на необитаемых планетах, лишенных атмосферы. Каковы будут последствия взрыва на Культауне, сказать трудно, но вряд ли он останется курортной зоной.

– Что вы хотите? – наконец прервал меня клерк.

– Я надеюсь, ваше начальство на связи и слышит меня…

– Да.

– В таком случае – первое требование. Немедленно отзовите своих орлов, которые, должно быть, уже шерстят в порту звездолет с двумя старушками. Бабушки ничего не знают, вчера они видели меня впервые в жизни. А вот если вы вспугнете их и они улетят без меня, то я огорчусь настолько, что запал сработает немедленно. Я не такой дурак, чтобы для отхода с планеты использовать заранее подготовленных людей. Это был бы для вас прямой выход на меня. Потом, когда старушки отвезут меня, куда я попрошу, можете их допрашивать – не возражаю.

– Понятно. Люди отозваны, – произнес клерк.

Это уже была победа. Раз идут на уступки – значит, боятся.

– Ну а теперь я хочу попасть в ваши хранилища.

– Зачем? – с искренним удивлением воскликнул клерк. – Шестьдесят тонн мелкой монеты… что вы собираетесь с ними делать?

– Меня интересуют другие хранилища, где собраны редкие ювелирные изделия.

– У нас таких нет.

– Есть.

– Во всяком случае, мне ничего о них не известно, так что отвести вас туда я не смогу.

– Вот этот другой разговор! Свяжите-ка меня со своим начальством напрямую, а вам пусть сообщат, как следует открывать настоящее хранилище. Мы пойдем туда вместе. Полагаю, вы увидите немало интересного, о чем прежде вам не было известно.

Клерк некоторое время молчал, видимо выслушивая указания, затем, коротко кивнув, достал из ящика стола аудиоклипсу, протянул мне и коротко сказал:

– Идемте.

Я прицепил клипсу к мочке уха, и мы отправились вглубь служебных помещений. За одной из дверей обнаружился лифт. Здание банка было двухэтажным, и лифт, как нетрудно догадаться, вез в подвальные помещения. Если верить кнопкам, спускаться можно было на четыре этажа, но служащий, внимательно выслушав недоступные мне указания, прикрыл панель ладонью и быстро набрал довольно сложную комбинацию кнопок, в которую входили не только номера этажей, но и аварийная остановка кабины и даже вызов лифтера. Кабина дрогнула и быстро пошла вниз.

Вид у моего провожатого был самый несчастный. Сейчас он явно действовал за пределами своей компетенции, а это значило, что в самом ближайшем будущем его ожидает резкое изменение в должности: либо повышение, либо, что более вероятно, столь же резкое понижение, вплоть до могильного уровня. Оно и понятно: кто станет повышать в должности сотрудника ограбленного банка? Впрочем, клерка было не жаль, он свой выбор сделал, когда поступал на работу в этот банк. Хочешь служить при деньгах и иметь непропорционально большой оклад – будь готов к неприятностям такого рода. В нормальных банках могильный уровень не предусмотрен, но такие мелочи мне не интересны.

Лифт спускался долго, не на четыре и не на четырнадцать этажей, а гораздо глубже. Такое убежище выдержало бы не только взрыв вакуумной бомбы, но и ядерный заряд средней мощности. Я отсчитывал в уме секунды и хвалил себя за предусмотрительность. Так или иначе, но буровая установка хранилище вскроет и распылит.

Лифт остановился, двери бесшумно разошлись. Под потолком немедленно загорелись ряды ламп.

Здесь не было никаких сейфов с хитрыми запорами, никакой брони и прочей банковской ерунды. Изначально предполагалось, что тот, кто проникнет сюда, справится с любыми запорами. Ясно же, что кодовый замок в лифте сработал лишь потому, что хозяин позволил ему сработать.

Передо мной стояли ряды витрин, а в них были разложены старинные украшения. Венцы, короны и диадемы, орденские цепи, колье, камеи и жирандоли. Хотелось бы знать, многие ли из моих современников видели вживую жирандоль, а тут их хранились сотни, и каждая была, безусловно, уникальна. Откройте справочник «Пропавшие сокровища», и вы отыщете на витринах все или почти все, о чем повествуется на его страницах.

Несколько секунд я молча любовался великолепным зрелищем, затем клипса в моем ухе ожила, и мужской голос спросил:

– И как вы собираетесь вывозить все это?

– Никак, – спокойно ответил я. – Здесь десятки тысяч предметов, и каждый стоит целое состояние. Я никогда не был слишком жаден; зачем мне десять тысяч состояний? Последнее время я и так слишком много таскал тяжести. Мешок с мелкой монетой я оставлю вам на память, а себе возьму десять или двенадцать килограммов бесценных сокровищ. По-моему, звучит хорошо.

– Вы умный человек, Мартин. Мне жаль будет вас убивать, хотя и придется.

– О-о!.. – уважительно протянул я. – Ваши специалисты не зря едят хлеб. Однако должен вас разочаровать: имя Мартин давно отработано, никаких выходов на меня сегодняшнего нет. Кстати, вы ведь тоже не представились.

– Жозеф Культя, к вашим услугам. Можете называть меня просто Жозеф. Вам не долго осталось пользоваться этой привилегией. А имя Мартин нравится мне больше, чем Генрих, под которым вы гуляете сейчас.

– Скажите, Жозеф, что бы вы посоветовали мне взять отсюда?

– Вы совершенно очаровательный хам, Мартин. В свою очередь тоже должен вас разочаровать: самые лучшие предметы, а вернее самые любимые, находятся не в хранилище, а у меня дома. Было бы странно иметь красивые вещи и не иметь возможности ими любоваться.

– Разумно… Но думаю, на мою долю здесь тоже кое-что осталось. Скажем, это колье – прелесть, правда? Наверное, оно принадлежало прекраснейшей из женщин, и будет несправедливо, если оно останется пылиться здесь.

– Сейчас посмотрю по каталогу… Древняя вещь, эпоха Галактической Раздробленности. Ожерелье царицы Халиды. Царица была отвратительна, как жаба, и страстно любила сапфиры и красивых юношей. Умерла в возрасте восьмидесяти лет в объятиях очередного любовника. Ну как, берете?

– Да, неприятная история. Зато благодаря ей цена ожерелья значительно вырастает. Беру, – я взвесил на руке сумку, куда отбирал понравившиеся предметы, и заключил: – Пожалуй, хватит. Тут уже больше десяти килограммов.

– Берите еще, не стесняйтесь, – радушно предложил преступный король. – В конце концов, это ненадолго, и вскоре все экспонаты вернутся на свои места.

– Блажен, кто верует. Хотя… я отбирал почти исключительно женские украшения. Для полноты коллекции надо бы что-то типично мужское. Как вам эта звезда?

– О, это замечательная вещь! Орден «Светозарного сияния». Изготовлен на одной из варварских планет по приказу местного тирана Баогрлиц… нет, имя мне не выговорить. Всего было сделано три ордена, и всеми тиран наградил себя самого. Потом тирана свергли, и он не то сам утонул, не то был утоплен в сточной канаве. Ордена долго переходили из рук в руки, пока два из них не оказались в коллекции некоего богача по имени Урмис, а третий был выставлен на аукционе ювелирных раритетов. Мой дед хотел купить его, вполне официально, но Урмис задрал цену так высоко, что пришлось отступиться.

– Жозеф Культя кому-то проиграл? Не могу поверить.

– Почему? Всякое коллекционирование – это игра. Дед относился к таким вещам спокойно. Но то, что случилось потом… Впрочем, эту историю я расскажу чуть позже, а пока, если вы отобрали все, что хотели, то, может быть, поедете наверх? Но предупреждаю: после пользования лифтом он автоматически блокируется, заново запустить его не смогу даже я. Вернее, смогу, но это долгая и очень сложная процедура, так что вернуться за добавкой вы сумеете не раньше чем через месяц. Не будете жалеть, что мало нахапали?

– Мне хватит и этого.

Я хорошенько закрыл сумку, закинул ее за спину наподобие ранца и пошел к лифту. Клерк, который слышал лишь мои реплики, потерянно семенил следом.

– Так вот, – продолжил рассказ Культя. – Этот мерзавец Урмис, став обладателем всех трех орденов, публично уничтожил два из них. Металл был расплавлен, камни отданы в перегранку. При этом стоимость оставшегося ордена возросла многократно, хотя что значат деньги в таком случае? Дед был в бешенстве, и у господина Урмиса в самом скором времени начались неприятности. Через несколько лет он полностью разорился и был вынужден выставить орден на продажу. И вот ведь незадача: за день до того, как лоты были застрахованы, произошла кража, орден украли. Единственная за всю историю кража с аукциона ювелирных раритетов. Урмис покончил с собой, отравился или пулю себе в лоб пустил – не помню.

– А как звезда очутилась в вашей коллекции? – невинным тоном поинтересовался я.

– Что значит как? Любая пропавшая вещь рано или поздно находится.

Я согласно покивал головой.

Лифт поднялся на нулевой этаж. Дорогу к выходу я помнил, но позволил служащему проводить меня. В расчетный отдел, где я оставил адскую машину, заходить не стали. У выхода из банка никого не было, даже охранника, который так отчаянно опростоволосился, самолично втащив бомбу в охраняемое помещение. Не знаю, что с ним будет, но охранником он точно не останется.

Улица тоже была пустынна, хотя я кожей чувствовал, сколько внимательных глаз наблюдают за мной, ловя каждое движение.

Пикап стоял на месте. Я уселся за руль, сумку с добычей положил на колени. Так или иначе спускать с нее глаз не стоит. Подменить могут в любое мгновение.

– Все идет сообразно с вашим планом? – осведомился голос в клипсе.

– Да.

– Замечательно. С моим планом происходящее тоже согласуется, хотя мне пришлось немало импровизировать.

– Скажите, Жозеф: вам, наверное, очень одиноко? Вы глава огромной империи, но вам, должно быть, не с кем поговорить по душам. Иначе вы бы не беседовали со мной сейчас.

– Не воображайте о себе слишком много. Найти собеседника даже для разговоров на самые щекотливые и приватные темы очень несложно. И потом, когда надобность в исповеднике отпадет, его можно будет просто ликвидировать.

– Какой же это будет собеседник?

– Такой же, как и вы. Вас я тоже собираюсь ликвидировать.

– Если получится.

– Не беспокойтесь. Прежде это у меня получалось всегда.

Я въехал на территорию космопорта. Здесь тоже было на удивление пустынно. Остановился, не доезжая корабля, который уже называл своим. Закинул сумку за спину и дальше пошел пешком. Мой звездолет назывался «Друг читача». Не знаю, что это значит, но название мне определенно нравилось.

– Здесь я должен буду с вами попрощаться, – сказал я Культе. – Мне не хотелось бы проносить на корабль вашу технику. Понимаю, что вы успели наставить там жучков больше чем нужно, но порядок есть порядок. И разумеется, после первого же прыжка корабль я почищу. И себя тоже. Наверняка вы обработали меня информационным аэрозолем. Скорей всего – в лифте. Ничего летального там быть не могло, на такое вмешательство среагировал бы взрыватель. А всевозможные нанопередатчики вполне допустимы, иначе я не мог бы сейчас общаться с вами. Можете не отвечать, но полагаю, что наноботов во мне сейчас больше, чем кишечной микрофлоры. А ваш управляющий банком, бедняга, попал под раздачу вовсе напрасно. Фонит сейчас, должно быть, на всех диапазонах.

– Уже не фонит, – постно сообщил Культя.

Он немного помолчал и добавил:

– Слушайте, Мартин, может быть, вы все-таки сдадитесь? Положение ваше безнадежно, вы даже представить не можете, в какую анекдотически глупую ситуацию попали. Так к чему множить трупы?

– Прежде всего, все трупы на вашей совести. Я никого не убивал. Ваши сотрудники были казнены по вашему приказу. Меня мало интересует их судьба. Неужто они не знали, на кого работали? Или они полагали, что можно быть честным мафиози?

– А сами-то вы кто?

– А что я? Я вор и этого не скрываю. Если меня поймают, я получу по заслугам. Не поймают – куплю домик на Культауне и займусь выращиванием роз. Но преступником от этого быть не перестану. Точно так же, как и вы. Прощайте, коллега.

– До скорого свидания, – поправил Жозеф Культя.

«Друг читача» встретил меня дружным кудахтаньем экипажа. Оказывается, полчаса назад в библиотеку ворвались какие-то люди, принялись что-то грубо требовать, но через пару минут так же неожиданно исчезли, не извинившись и ничего не объяснив.

– Вам еще повезло, – мрачно сказал я. – Эти типы могли вас и в наручники заковать.

Далее я поведал, что именно здесь находится бандитское гнездо Жозефа Культи, и никто из честных граждан не может чувствовать себя в безопасности на этой планете.

– …посмотрите на меня. Не далее как сегодня утром я лишился всего своего имущества. Автомобиль, палатка, кухонный синтезатор, и главное – пожертвования простых крестьян, которые я собирал на построение храма. Потеряно все, у меня осталась только эта сумка, и если я не улечу немедленно, то лишусь не только ее, но и самой жизни. Громилы, врывавшиеся к вам, из той же шайки… думаю, они скоро вернутся.

Неудивительно, что через двадцать минут «Друг читача» стартовал, не поставив даже в известность службы космопорта.

Я забросил сумку в каюту, которую выделили мне добрые самаритянки, и пошел в рубку узнать, в направлении какой системы мы будем совершать первый внепространственный прыжок. То, что я увидел в рубке, едва не заставило меня споткнуться о несуществующий порог.

За свою жизнь я повидал всякие космические корабли. Как-то даже довелось прокатиться в атмосферной капсуле со встроенным гипердвигателем от межзвездного крейсера. Контрабандисты любят ставить на старые грузовые тихоходы мощнейшие гоночные двигатели, а уж владельцы роскошных яхт извращаются самыми немыслимыми способами. Так что я ничуть не был напуган допотопным видом передвижной библиотеки. Но, оказавшись в рубке, я не увидел никаких следов переделки и самопальных улучшений. «Друг читача» оказался обычным подержанным планетолетом, какие курсируют кое-где на местных линиях, но за пределы своих систем не пытаются высунуть и носа. Совершить на таком межзвездный перелет – то же самое, что переплыть океан на резиновой лодке.

Теперь понятно, что имел в виду Жозеф Культя, когда говорил об анекдотическом положении, в которое я попал. Братва, посланная им, успела определить, что корабль, на котором я собираюсь скрыться, летать не может по определению.

Но откуда в таком случае прибыли библиотечные старушки? В системе Культауна всего одна планета, остальное – космический мусор, не стоящий упоминания.

Или это ловушка для таких, как я, желающих поскорей скрыться с Культауна? Недаром Культя был так уверен, что мы скоро свидимся.

Отчаянным усилием я попытался взять себя в руки. Не может этого быть! Бредни о заранее подстроенных ловушках и о гипердвигателях, демонтированных за две минуты, попахивают паранойей, а параноики в моем ремесле долго не живут.

Тем временем планетолет вышел на орбиту. Еще полчаса, и мы отойдем настолько далеко, что связь со взрывателем прервется, адская машина выключится, и специалисты Жозефа Культи займутся мной. Из подпространства полезут абордажные корабли, и дальнейшее предсказать будет нетрудно. Меня будет приказано взять живым, так что еще часик я поуворачиваюсь от ловцов, а дальнейшее представлять не хочется.

Единственное, что остается, – верить старушкам-библиотекаркам, какие бы чудеса они ни рассказывали.

– Откуда, говорите, вы прибыли?

– С Алитары. Планета есть такая.

– Знаю. Но ведь до Алитары чуть не сорок парсеков! Сколько же времени вы летели?

– Вот чего не скажу. Дня два, наверное… Риточка, как по-твоему?

– Да ну, какие два дня? Меньше. Я книгу дочитать не успела.

– Тоже не знаете… А кто знает?

Я повернулся к пульту управления, отчаянно пытаясь вспомнить, как следует работать с подобной руиной.

– Как же вы с ним управлялись?

– Мы говорили, куда надо попасть, а дальше он уже сам управлялся.

Точно! Была когда-то такая примочка – персонифицированный интеллектуальный автопилот. Такие давно уже не делаются, поскольку автопилот начинал слишком много себе позволять, а это выводило из себя пилотов настоящих. Но для библиотечных бабушек такая машина – единственная возможность хоть куда-то лететь.

– Доложите летную обстановку, – сказал я в пространство.

Телеобъектив над пультом повернулся в мою сторону, голос из динамика сообщил:

– Система Культауна. Выхожу на высокую орбиту. Жду указаний.

– Откуда прибыли?

– Система Алитары. Тридцать восемь парсек.

– Сколько времени были в пути?

– Э… – протянул автопилот с интонацией, совершенно не свойственной механизму. – Не помню… Я зачитался.

– Наверное, не надо было этого делать, – вмешалась та из старушек, которую звали Марго, – но мы же библиотека, и я спросила, не хочет ли он что-нибудь почитать в дороге.

– А я выбрала для него книгу, – добавила Рита, явно желая разделить с подругой вину.

– Все в порядке, – успокоил я женщин, хотя сам спокойствия не испытывал. Космос на экранах был чист, но я кожей чувствовал, что это ненадолго. – Главное – результат, а как надо было поступать – дело десятое.

Я повернулся к окуляру и продолжил опрос:

– Когда последний раз заправлялись?

– Перед вылетом с Алитары.

– Каков запас хода на настоящий момент?

– Девяносто восемь процентов расчетного.

То есть эта колымага не только носится быстрее подпространственного скутера, но и горючего не жрет. Что же, этого следовало ожидать. Если уж зачитываться, то по полной.

– Даю указание! – скомандовал я. – Пункт назначения – система Элау. Старт немедленно по готовности.

– Далековато… – заметил автопилот и добавил уставным тоном: – Маршрут проложен.

– Выполняйте.

– А почитать что-нибудь дадут?

– Дадут.

Я кивнул Рите, и та торопливой старческой побежкой кинулась к грузовым трюмам, где, видимо, и хранилась пресловутая библиотека.

– Вам тоже принести почитать? – спросила Марго.

– Обязательно. Всем принести.

– Ну, мы с Риточкой заядлые книгочейки. А вы что предпочитаете?

Ох уж эти разговоры на непонятные темы! Почитать – кого? Никогда никого не почитал. Предпочитать – это как? Перед тем как почитать, предварительно что-то сделать? Времени на такое нет. Я предпочел бы уже сейчас быть подальше отсюда.

– Чем вы интересуетесь? – пояснила старушка, видя непонимание.

– Поисками сокровищ, – честно ответил я, понимая, что в такую минуту лучше не врать.

– Хорошо. Идите в каюту, я сейчас принесу.

Каюта была самая обычная, сделанная по одному лекалу с миллионом подобных кают. Амортизационная койка, шкафчик, который на таких кораблях почему-то называется рундуком, небольшой стол и металлический стул, который можно двигать по полу, но оторвать от пола нельзя ни при каких условиях. Единственная особенность: на столе стояла намертво привинченная лампа под зеленым абажуром. Вряд ли она была очень старой, но изготовлена наверняка по древним образцам. Я нашел кнопку включения, нажал. Зеленый купол засветился мягким, спокойным светом.

В дверях – их я оставил раскрытыми – появилась бабушка Марго.

– Вот, пожалуйста, – сказала она. – Вам должно понравиться.

Я взял принесенный предмет. Больше всего он напоминал рекламный буклет или инструкцию пользователя к сложному бытовому агрегату. Но я представить не мог, чтобы рекламный буклет был такой толщины! Отпечатано это было на самой простой бумаге, и текст не сопровождался ни стереокартинками, ни видео- или аудиорядом. Об эффекте присутствия не стоило и упоминать. Просто страницы, покрытые буквами, и ничего, что могло бы помочь восприятию. Неудивительно, что проповедь чокнутых старушек не находит отклика в сердцах граждан. Я – иное дело: во-первых, я и сам чокнутый, а во-вторых, когда тебе в затылок дышат посланцы Жозефа Культи, начинаешь хвататься за всяческую солому.

Я уселся поудобнее, раскрыл буклет и прочел название: «Остров сокровищ».

Ха! Кажется, это инструкция. Сейчас меня начнут поучать, как следует добывать сокровища. Дилетанты!

Через пять минут я уже не вспоминал о своих скептических мыслях. Разбирать неадаптированный текст было невероятно трудно, но каков получался результат! Перед внутренним взором безо всякого видеоряда вставали гостиница «Адмирал Бенбоу», старый моряк со своим сундуком, Джим – бойкий мальчишка, но изрядный дуралей. Я сам был таким дуралеем, а может, еще и похлеще, так что не Джим бежал в ночи, прижимая к груди карту острова, а я собственной персоной.

За все время я отвлекся лишь один раз. Планетолет ощутимо тряхнуло, затем голос пилота по забытой внутренней связи громко произнес:

– Что за дела? Ты же мешаешь! Отстань!

– Что случилось? – спросил я, медленно возвращаясь к действительности.

– А, ерунда! – откликнулся пилот. – Тут какой-то дурачок пытался меня остановить. Я ему сказал, чтобы он отстал. Ну, и скорость пришлось увеличить.

– И что он?

– Отстал. Куда ему, тихоходу, за мной гоняться.

– Вот и хорошо… – пробормотал я. Душой я был уже далеко, там, где готовилась экспедиция за сокровищами Флинта.

У самых огрубелых, самых циничных космических бродяг в глубине их иссохшей души хранится мечта о чуде. Будь иначе, их убило бы первое серьезное препятствие. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, насколько чаще гибнут беспилотники, нежели корабли с экипажем. А все потому, что механизмы – наш автопилот не в счет – не умеют мечтать. Именно мечта о чуде заставляла бывших, но нераскаянных бандитов сыпать мне десятисентовики – не в виде милостыни, а на постройку храма. И во мне, наверное, гнездилась та же притягательная зараза. Будь иначе, я бы не проникся идеей зеленых небес настолько, чтобы задурить головы подручным Жозефа Культи.

А сейчас я встретился с иным и куда более удивительным чудом. Книга – откуда-то из глубин памяти всплыло это название – не пахла морем или ромом, а единственный звук, который она издавала, – чуть слышный бумажный шорох, когда переворачивалась очередная страница. Никто не вещал проникновенным баритоном, не уговаривал вкрадчиво купить ненужное, не напевал искусительных предложений. Но при этом книга говорила тысячью голосов, живых и настоящих. Я слышал свист ветра и скрип снастей, стук по палубе деревяшки, которую зачем-то приделал себе вместо ноги Джон Сильвер. Вот уж этого человека я видел как живого. Он был бы своим среди пенсионеров Культауна на самой глухой ферме. И будьте уверены, в его палисаднике цвели бы самые роскошные розы. Он бы завел себе пенковую трубку и с презрением отказывался бы от услуг трансплантационной клиники, всем биопротезам предпочитая свою деревяшку. И в кармане у него непременно бренчали бы десятисентовые монетки, совершенно ему ненужные.

Ну кто из иллюстраторов мог бы создать такой образ Джона Сильвера? А мне только этот и греет душу. Другого Джона Сильвера мне не надо.

Но вот наступила минута, когда хриплый голос Капитана Флинта, не пирата, а попугая, последний раз прокричал: «Пиастры! Пиастры!» – и книга закончилась.

Твердая обложка захлопнулась, погасив волшебный мир. Я поднял голову. Зеленый купол настольной лампы мягко мерцал передо мной, чудесно преображая действительность. Я смутно вспомнил, что нас уже давно должны взять на абордаж. И не книгу я должен дочитывать, а в наручниках плестись на допрос.

Интересно, Культевы дознаватели успели заметить, что «Друг читача» – не звездолет, а каботажное судно? Думается, успели и доложили начальству, потому-то Жозеф Культя и веселился, думая о растяпе грабителе. Представляю, как он веселится сейчас и какие кары обрушились на головотяпов.

Я с сожалением погасил лампу и отправился в рубку. Там меня ожидало умилительнейшее зрелище. В рубке царил полумрак, лишь зеленые индикаторные лампочки слегка рассеивали его. Манипулятор, расположенный над пультом (штука вредная, а порой и опасная), сжимал чистящую салфетку, тщательно протирая ею объектив телеглаза. Все экраны были выключены.

– Доложите обстановку, – приказал я.

– Да, конечно, – траурным голосом отозвался автопилот. – Докладываю, что это очень печальная история. Молодые люди, парень и девушка, любят друг друга, но их семьи враждуют. В результате несчастные гибнут. Если бы я умел плакать, я бы рыдал, – чистящая салфетка прошлась по объективу телеглаза.

– Очень интересно, – сказал я, – но все же что творится за бортом?

– Ничего особенного. Космос, – чуть обиженно ответил автопилот. – Система Элау, как и обещано.

Засветился экран, полный незнакомых звезд.

Сказать, что я никогда не был в системе Элау, значит ничего не сказать. Поселение это основано в эпоху галактической раздробленности какими-то беженцами или потерявшимися переселенцами. Как их занесло в такую даль, не помнят даже они сами. Система Элау находится в Малом Магеллановом Облаке, и даже при нынешних скоростях лететь туда нужно больше тридцати лет. Недаром автопилот, получая задание, заметил, что до Элау далековато. Я тоже ляпнул это название с велика ума, уж очень не хотелось в застенки Жозефа Культи.

Обустроившись на новом месте, жители Элау отправили экспедицию на родину и наладили контакт с галактической Федерацией, которая как раз образовалась к тому времени. Так что формально мы представляем единое целое, хотя желающих тратить полжизни на перелет из одной галактики в другую не так много. Элаиты осваивают звезды своей галактики, которую только астрономы считают маленькой, у нас тоже есть чем заняться скучающему авантюристу. А сообщение осуществляется автоматическими грузовиками, время для которых ничего не значит. Не знаю, что возят эти грузовики и кому. Известно только, что элаиты очень интересуются историей и культурой бывшей родины – видимо, боятся выглядеть провинциалами в глазах метрополии. А это значит, что старинная ювелирка, да еще отягощенная историческими анекдотами, стоит здесь немыслимых денег.

– Чего смотришь? – ворчливо прервал мои мысли автопилот. – Небось думал, что я тебе вру?

Механизм не должен так разговаривать с человеком, но автопилоту, умеющему за день совершать межгалактические перелеты, дозволено многое.

– Не сердись, дружище, – сказал я. – Лучше ответь: у тебя экспресс-лаборатория есть?

– Есть, конечно. Все штатное оборудование в наличии.

– Будь добр, дай вывод на мою каюту. Мне надо поработать.

– Лучше бы почитал чего-нибудь, – проворчал пилот. – Иди работай, все готово.

В каюте у стола появился выращенный пилотом пульт универсального анализатора. Среди бесчисленного количества программ я выбрал совершенно ненужную на планетолете программу исследования ювелирных изделий, вынул из сумки ожерелье царицы Халиды и, преодолев искушение полюбоваться сиянием камней, отправил ожерелье в пасть анализатора.

Трудился прибор недолго, и заключение его было обескураживающим: сапфиры искусственные, более того – плавленые, бриллианты синтетические, работа – машинная. В довершение всего на золотых пластинках с тончайшей гравировкой обнаружилась видимая лишь под микроскопом надпись: «Что, ворюга, много украл?»

Удар был сокрушительный. Все украшения до последнего оказались подделками. И каждое изделие венчала обидная надпись, обращенная к потенциальному похитителю. Представляю, с каким сарказмом Жозеф Культя предлагал не стесняться и взять что-нибудь еще. И уже неважно, знал ли он, что «Друг читача» – всего лишь старый планетолет. Повод для издевательств и без того был серьезный. Самое обидное, что, раз в подвалах была фальшивая сокровищница, значит, и подлинная находилась где-то поблизости – за скрытой дверью или еще на одном потайном этаже. Расчет был прост: похититель, прорвавшийся к витринам, не станет прямо там делать экспертизу, он постарается скорей схватить и убежать. И хотя мне особо торопиться было некуда, я вляпался в эту ловушку по самые уши.

Некоторое время я сидел, тупо уставившись в стену. Потом представил себя со стороны, сидящего в тесной каюте, заваленной фальшивыми драгоценностями, и начал смеяться. Ничего не поделаешь – нервное. Отсмеявшись, принялся рассуждать.

Собственно, что я хотел? Я хотел ограбить Жозефа Культю и остаться при этом живым. Но ведь я его ограбил! Вот она – полная сумка золота и бриллиантов. Между прочим, вся эта бижутерия стоит кругленькую сумму. Пусть я спер не то, что собирался, но зато с каким треском! Культя надолго запомнит мой визит. И живым я остался, это уж точно. Вряд ли посланники гангстерского короля скоро доберутся сюда, даже если им станет известно, где я скрываюсь. Прежде я собирался хорошенько запутать следы, сменив десяток внепространственных звездолетов, после чего на несколько лет залечь в специально подготовленной ухоронке. Продавать украшения я не собирался, это был бы верный путь в застенки клана. Да и кому можно сбыть подобное сокровище? Отдавать за бесценок в случайные руки не хочется, а второго Жозефа Культи в Галактике нет.

Стоп-стоп-стоп! В нашей галактике подобного деятеля нет, а если он есть тут? Мы говорим: «система Элау», забывая, что за прошедшие столетия потомки беженцев освоили немало планет в своей пусть небольшой, но галактике. Культя может сколько угодно пылать ненавистью, но тридцать лет есть тридцать лет. Здесь его никто не боится. Вот только как добраться до настоящих сокровищ? Во время нашей дружеской беседы господин Культя неосторожно обмолвился, что в течение месяца хранилище будет недоступно даже для него самого. А для меня?

Я мгновенно прокрутил в уме план действий, определяя риски и возможную прибыль. Сокровищница располагается на глубине примерно пятьсот метров. Значит, в нее вполне можно подрыться сбоку. Подземход – машина простая, надежная, достать ее можно без проблем. Но именно по этой причине защита от подобного вторжения наверняка предусмотрена. Плюс ко всему надо незаметно прилететь на Культаун и выгрузить подземход.

Я поднял голову и спросил, глядя в потолок, где должны были находиться сенсорные датчики корабельного мозга:

– Слушай, парень, а как тебя зовут? Имя у тебя есть?

– Я бы хотел, чтобы меня звали Ромео, – смущенно признался автопилот.

– Заметано, – согласился я. – Скажи, Ромео, тебе доводилось совершать посадку на морское дно?

– Сотни раз. Одна из планет системы Алитары полностью покрыта водой.

Это уже хорошо. На большой скорости подлетаем в Культауну и ныряем в море. Даже если служба безопасности засечет нашу посадку, найти нас на дне будет не так просто. Подрываться в сокровищницу следует с морского дна. Неприятно, что столица Культауна – город Культаун – находится километрах в двухстах от берега… Но ведь у подземхода имеется свой автономный мозг. Если попробовать его подсадить на «почитать», то не исключено, что он докопается к цели за один день и нечувствительно преодолеет любые преграды, поставленные мастерами Жозефа Культи.

Меня охватил азарт, какой бывает, когда план, совершенно безумный и невыполнимый, вдруг складывается во что-то реальное, способное воплотиться в жизнь именно в силу своего безумия.

А потом меня словно ледяной водой окатило. В памяти всплыла только сегодня прочитанная фраза: «Копайте еще. Может быть, найдете пару земляных орехов, их так любят свиньи».

Ну, добуду я эти сокровища… Роман Стивенсона на этом закончился. А как быть мне? Мою жизнь тоже закрыть и поставить на полку?

Но главное – с чего я решил, что чудесные старушки Марго и Рита станут беспрекословно выполнять мои преступные планы? Конечно, их нетрудно обмануть, но что я стану делать, когда правда выплывет? И потом, чтобы погрузить на планетолет подземный агрегат, придется выгрузить библиотеку. Но на это уже не согласен я. А себя самого, как ни старайся, не обманешь.

– И что ты станешь делать теперь? – ехидно спросила та часть моей личности, которая вечно заставляла бросаться из одной аферы в другую.

– Теперь я пойду готовить обед! – ответил я. – Бабушки зачитались и забыли про еду, а нормальным людям давно пора обедать. Обо всем остальном я буду думать на сытый желудок.

Пищевой синтезатор на корабле был хорош. Давненько мне не удавался такой суп с фрикадельками. Мой старый синтезатор, который я оставил Жозефу Культе, представить не мог, что такое фарш из парной говядины. Выдавал какие-то брикетики, и вари из них что хочешь. Пусть теперь Культя брикетиками питается.

По моей просьбе Ромео перестроил систему вентиляции, так что запахи с камбуза начали достигать кают. Расчет был верен: через пятнадцать минут обе библиотекарки, забыв о разумном, добром и вечном, топтались вокруг обеденного стола, стремясь поскорей попробовать плоды кулинарной музы. Снова раздавалось кудахтанье, на этот раз восторженное, по поводу того, что я умею творить такие чудеса. А чего удивительного? Чем еще прикажете заниматься честному вору в те дни, когда полиция сотни планет на пену исходит, стремясь схватить тебя и представить пред светлые очи правосудия? Только одно: сидеть, не высовываясь, в ухоронке и изобретать небывалые супы и соусы к спагетти. Полагаю, в этом плане я схож с Джоном Сильвером. Где еще он мог выучиться поварскому искусству?

За обедом я наконец выяснил, чем занимаются Марго и Рита. Выслушав их планы на будущее, я едва не подавился фрикаделькой.

Оказывается, искусство чтения книг было когда-то широко распространено, но уже много столетий находится в упадке, сохраняясь лишь на самых отсталых планетах. Да и там книги практически вытеснены современными методами интеллектуального досуга. Наивные старушки пытаются вернуть к жизни умерший обычай читать книги, но избрали для этого самый негодный способ – жалостно рассказывают о несчастном положении библиотечного дела.

Нет, нет и еще раз нет! Пиар делается не так!

Должно быть, это смешно, но мною овладел азарт, какой обычно бывает при решении криминальных задач. Мне уже были не нужны Культевы нажитки, а страсть как хотелось раскрутить безнадежное предприятие библиотечных бабушек.

Рекламная кампания начинается с выработки общих положений. Прежде всего, таинственное искусство истинного чтения – древнее умение, секрет которого тысячелетиями сохранялся в недоступных святилищах… какую бы религию выбрать, чтобы она не слишком была замазана кровью?.. О, придумал: в храмах зеленых небес. Очень удобно, тут у меня уже и проповедь готова. Опять же, ни одна из существующих конфессий не сможет наложить лапу на проект, когда он станет популярен.

Специально для элаитов надо будет сказать, что в галактике Млечный Путь приверженность к настоящему чтению распространена среди самых элитарных кругов общества.

На подобную рекламу клюнет кто угодно.

Есть лишь одна неувязка: галактическая элита и обшарпанный «Друг читача» плохо согласуются друг с другом. Значит, нужен офис, а вернее – храм.

Сколько у меня в наличии денег? А нисколько. К тому же отечественные галакты в системе Элау не ходят, у них какая-то своя валюта. Зато у меня есть целая сумка ворованных фальшивок. То, что они ворованные, добронравным жителям Элау знать необязательно, тем более что Жозеф Культя вряд ли станет заявлять о пропаже. А вот насчет фальшивок… делаем изящный финт ушами – и фальшивки без малейших усилий с моей стороны превращаются в копии лучших произведений древнего ювелирного искусства. А такие вещички, особенно среди элаитов, ценятся весьма и весьма.

Этих денег должно хватить на храм. Он встанет неподалеку от столицы, чтобы всякий мог прийти в святилище. Стены из светло-зеленого нефрита, прозрачный купол хрустального стекла. Там не будет статуй и алтарей, в крайнем случае – строгий растительный орнамент на стенах. Не будет попов, служб и проповедей. Только скамьи, где можно сидеть, думать о своем и любоваться зеленым небом. А перед каждой скамьей – столик, и на нем лампа под зеленым куполом абажура. И еще там будут служители, тихие и ненавязчивые, в основном старушки, божьи одуванчики, которые не облетают даже в самый сильный ураган.

В такой храм люди пойдут. Сначала из любопытства, – чем это увлекаются обитатели материнской галактики? – затем по душевной склонности. Мы найдем способ копировать древние книги, и очень скоро храмы зеленых небес появятся в каждом городе. А через пару сотен лет – жаль, я не доживу до этого времени – сладкая зараза книгочейства проникнет обратно в галактику Млечный Путь, где ее назовут верой элаитов.

Тревожит меня только одно: а много ли книг сочинили предки? Вдруг я прочту их все – и у меня исчезнет только что обретенный смысл жизни?

– Вы совсем не слушаете, – сказала Марго.

– А?.. Что?.. – я с трудом вернулся к действительности.

– Я спросила, понравилась ли вам книга, которую я дала.

– Нравиться может суп с фрикадельками, а книга – это жизнь. Ее непременно надо прожить, даже если она горчит.

– Если вам нравятся приключения, – сказала Рита, – я предложила бы вам «Похитителей бриллиантов».

– Риточка, – укоризненно произнесла Марго. – Мне кажется, сначала следовало бы прочесть «Графа Монте-Кристо».

– Ну конечно! Я просто не подумала. «Граф Монте-Кристо» – совершенно замечательная книга! Вы не читали?

– Да, – сказал я. – То есть нет. В смысле не читал, но хочу.

Охота

Подходящую добычу Пирсен углядел с вершины холма. Группа зверей, каждый не меньше трех метров в холке, расположилась в паре сотен шагов от затаившегося охотника. Мускулистые тела, мощные хвосты, костяные выросты на головах и вдоль спин, ужасающие пасти, вовсе не подходящие для травоядных животных; скорей всего, это был прайд местных хищников, устроившихся на отдых на самом солнцепеке. Но даже если зверюги и травоядные, все равно такому трофею позавидует кто угодно.

Пирсен выбрал зверя покрупнее, дождался, пока тот повернет башку в его сторону и зевнет, разверзши зубастую пасть, затем плавно нажал на спусковой крючок. Тяжелая пуля в хромоникелевой оболочке могла свалить и не такого бронтозавра, но этого монстра лишь привела в ярость. Зверь вскочил и, хрипло взревев, ринулся в сторону охотника. Самое страшное, что и весь прайд вместо того, чтобы убегать, вслед за подранком помчался в атаку.

Во мгновение ока Пирсен из охотника превратился в добычу.

Звери бежали не слишком быстро, и Пирсен успел выстрелить еще трижды, угостив одной пулей вожака и еще двумя – самых шустрых преследователей. Никакого заметного результата не было: раненый, мотнув головой, приостанавливался и тут же продолжал бег. Поняв, что так просто отбиться не получится, Пирсен вскочил и тоже пустился бежать. Экзоскелет скафандра позволял совершать огромные прыжки, но все же расстояние между землянином и инопланетными хищниками сокращалось. Время от времени Пирсен приостанавливался, посылал меткую пулю и продолжал бег. Не нужно быть инженером, чтобы понять: прямого столкновения с разъяренными чудищами не выдержит никакой скафандр. Оставалось надеяться на прочность и устойчивость посадочного модуля, на котором Пирсен опустился на планету. И главное – успеть добежать, прежде чем тебя растопчут в кашу или разорвут на куски.

Посадочный модуль был уже недалеко, когда из-за пологого холма выметнулась еще одна группа преследователей. Очевидно, грохот выстрелов и рев разъяренных тварей подняли всех зверей в округе.

Отстрелявшись короткой очередью, Пирсен попытался взять левее, но и там уже объявились хищные чудища.

Через пару минут стало понятно, что ему не уйти. Медленно, но верно Пирсена загоняли на вершину холма, где совсем недавно он устроил засидку. Отчаянная стрельба, казалось, только раззадоривает преследователей.

Вот и вершина холма. Дальше бежать некуда. Звери окружили его плотным кольцом. Горящие глаза, хвосты, яростно бьющие по бокам, слюна, стекающая с оскаленных зубов. Пирсен уронил винтовку и упал ниц.

– Почему он больше не стреляет? – спросил Хорп. – Ведь это так вкусно: хром, никель и восхитительная свинцовая начинка.

– Я, кажется, знаю, – ответила Рыпа. – Ему неинтересно стрелять с такого расстояния. Я думаю, надо отойти подальше и немножко порычать. Тогда, наверное, он снова захочет играть с нами.

Землепашец

– Ой мороз, мороз, не морозь меня!

Не морозь меня, моего коня!..

На Земландии стоял прохладный сезон. Даже на солнцепеке температура не поднималась выше двадцати пяти по Цельсию. Вот летом будет жарко, а сейчас – благодать. Жаль, морозы тут бывают только в песне. И кони тоже только в песне: не прижились кони в этих местах.

– Моего коня-а… белогривого!..

Диковинное существо, на котором скакал Сагит, называлось копытень и напоминало никак не коня, а скорее барана-переростка. Волны грязно-желтой шерсти, крутые рога, за которые удобно держаться во время скачки, даже подобие курдюка, трясущееся сзади, роднили копытня с овцами. Но если взглянуть на морду… Четыре узких глаза, защищенных от попадания мошки, но дающие круговой обзор, – подобного ни у какого барана не сыскать. А еще пасть, здоровенная, бегемоту впору, перегороженная решеткой тонких роговых пластинок, заменяющих копытню зубы. Как и все крупные животные на Земландии, копытень был насекомоядным и даже на бегу не переставал кормиться. Рои гнуса, тучи белых бабочек, облака мошкары исчезали в бездонной глотке. Чем быстрее мчится копытень, тем больше достанется ему порхающих харчей, а что на спине сидит человек, так на это копытню наплевать.

Скакун приостановился и сплюнул комок непереваренного хитина.

– Но!.. – поторопил Сагит.

До посадочной площадки оставалось почти двадцать минут хорошего хода. Копытень разинул ртище и припустил рысью.

Посадочная площадка, выстроенная еще первопоселенцами, располагалась на вершине крутого холма, где ветер, по задумке строителей, должен был сносить кровососущих насекомых. Осенью здесь и в самом деле легче дышалось, а в иное время заметной разницы не было.

Сагит спрыгнул на землю и отпустил копытня, хлопнув его ладонью по мохнатому боку. Целый выводок моли взлетел от хлопка и закружил вокруг зверя. Сагит недовольно поджал губы: опять вся шерсть будет испорчена, ничего не удастся вычесать…

Копытень, почуяв волю, распахнул пасть и помчал пастись в комариную низинку, где было больше кормов. Сагит подошел к флаеру, заперся в кабине, задал машине курс и лишь потом стащил с лица москитную маску. В кабине было прохладно и пахло репеллентами. Флаер поднялся в воздух и, набирая скорость, полетел в сторону океана. Лететь предстояло на материк, где располагалась биостанция и центральная сельскохозяйственная усадьба.

Континент встретил Сагита сотообразными шестиугольниками распаханных полей. Пахота была в разгаре, а сев покуда не начинался, так что поля казались с высоты серыми проплешинами. Однако тому, кто понимает, открывалась совсем иная картина. Не было во Вселенной черноземов плодороднее земландских – и не было места, где бы урожай давался с таким трудом и издержками. Зерно еще лежит в почве, а червец и нематода, кузька и хлебная моль уже портят его. И едва под жарким солнцем проклюнутся первые ростки, как начнется небывалый жор, пиршество тлей и гусениц, всевозможных личинок, нимф и имаго. Земландия – планета насекомых, и уж вредители постараются, чтобы никто, кроме них, не собрал здесь урожая.

На полях континента борьба с насекомыми была поставлена на широкую ногу. В каждом узле, где края шестиугольников соприкасались вершинами, возвышались башенки излучателей, которые должны отпугивать и убивать зерноядных вредителей. Поговаривали, что инсектициды, строго запрещенные к применению, потихонечку распылялись на здешних полях. Ничто не помогало, жадные инсекты сжирали девяносто процентов будущего урожая.

Местные растения с горем пополам сопротивлялись нашествию вредителей. В любой травинке собирался такой комплекс ядов, что воинственный индеец умер бы от стыда за свое кураре. Смолка и латекс заливали гусениц и травоядных клещей, галлы превращались в гробницы для неловко отложенной кладки, росянки мстили листорезам, напоминая, что не только насекомые едят траву, но и трава порой питается насекомыми.

Удивительным образом сами насекомые не враждовали друг с другом. Не было на Земландии хищных клопов, не роились осы, божьи коровки не уничтожали тлей, карапузики не пожирали чужие личинки. Впрочем, как сказал мудрый итальянец Сандро Торричелли, «природа не терпит пустоты». Все крупные земландские животные были насекомоядными. Гигантские муравьеды и склизкие жабы, кроты и землеройки, буравящие чернозем, слепая червяга и зоркий осоед. Спасаясь от комаров и москитов, они одевались в густую шерсть и перья или покрывались липкой слизью, но упорно следовали за своими вкусными врагами. Тучи птиц пировали, словно розовый дрозд во время нашествия саранчи. Яды, которыми насквозь пропитались насекомые, ничуть не вредили хищникам.

Насекомыми питались и звери, подобных которым нигде во Вселенной больше не встречалось. Только здесь зверюга размером со слона могла прокормиться москитами. Разумеется, уникальный животный мир Земландии находился под строгой защитой, что еще больше затрудняло земледелие.

Так и получилось, что зерно, собранное на тучных пажитях Земландии, по себестоимости превосходило изысканные фрукты Эдемии, а по качеству уступало тому убожеству, что собиралось на рекультивированных делянках старой Земли. Годилось оно только для технических целей, ибо никто не мог гарантировать, что вместе с зерном не будут размолоты ядовитое семечко земландского сорняка или бирюзовые надкрылья жука.

Один за другим разорились фермеры, соблазненные некогда слухами о сверхъестественных черноземах, теперь на Земландии оставалось всего два хозяйства: принадлежащая государству центральная усадьба и ферма Сагита. Усадьба приносила огромные убытки и держалась лишь благодаря ежегодным субсидиям. А вот Сагит, судя по всему, благоденствовал, и хотя не сдавал на приемный пункт ни единого зернышка, но и протекционистскими законами пользоваться не желал, говоря, что вполне может прокормить себя сам.

Конечно, это казалось подозрительным всем, а особенно инспектору по охране окружающей среды Аниэлю Гоцу.

* * *

В директорском кабинете, как и во всяком помещении, где приходится бывать людям, царила прохлада и витал чуть заметный запашок репеллентов. Директор хозяйства Роберт Никифоров, неулыбчивый коренастый мужчина, какие только и могут быть директорами госпредприятий, сидел в кресле и изучающе разглядывал Сагита.

– Семена, говоришь? – переспросил он.

– Двенадцать тысяч тонн, – подтвердил фермер.

– Посадочный материал?

– Ну конечно… На еду я покупаю отдельно, да и сколько мне надо на еду-то? Я же сейчас, считай, один: дети в институтах учатся, жена по пансионатам мотается, скучно ей в деревне.

– Это я понял, что ей скучно… Я другого не понял. Получается, что в прошлом году ты и семян не собрал, так?

– Ну не собрал, так и что с того?

– А на кой тогда посевы расширяешь? На десять процентов, если мне глаза не изменяют.

– Ну, расширяю… Что ж я за хозяин буду, если посевы не стану увеличивать? А под паром землю держать не годится. Техника есть, средства есть – значит, надо пахотный клин расширять и сеять.

– Так откуда у тебя средства, если ты и семян не собрал? То есть откуда они у тебя – это все догадываются, но клин-то зачем наращивать?

– Я чего-то не понял, – сказал Сагит, – ты семена, что ли, продавать не хочешь?

– Как это – не хочу? Да кто ж еще у меня купит не по бросовой цене, а для посева? Ты, можно сказать, благодетель. У меня в хозяйстве двадцать человек трудится, так теперь все с премией будут. Мне просто любопытно, зачем это тебе. Я бы на твоем месте пахал только для виду и сеял бы тоже для виду – песком.

– От песка сеялки портятся.

– Ну, тогда – мякиной. Хочешь, я тебе мякины продам? Со скидкой.

– А премию пахарям с чего платить будешь?

– Это верно. Семена в ассортименте отгружать?

– Да как сказать… Половину – кукурузы, по два гороху и овса, а на остаток – ячмень и просо.

– Пшеницы чего не берешь? У меня хорошая пшеница в этом году, хоть на мельничный комбинат сдавай.

– Что-то мне пшеница разонравилась. Не оправдывает она себя, кукуруза лучше.

– Кукуруза, значит, оправдывает? То-то ты семян в этом году не собрал… Ох, темнишь ты, друг ситный. Ну, давай заявку-то. Пока Римма домой не ушла, пусть оформит, а там команду выдам на склад, чтобы отгружали. Тебе ведь сразу семена нужны?

– Конечно сразу. У меня на острове посевная позже начинается, чем у тебя, но все равно пора за дело браться.

– Ох, темнишь ты… – повторил Никифоров, глядя, как Сагит извлекает из сумки бутыль темного стекла и промасленный сверток. Пряный запах мгновенно заполнил кабинет, перекрыв синтетический аромат репеллентов. – Вот он, твой заработок, а зачем тебе кукуруза, ума не приложу.

Сагит развернул сверток и принялся нарезать тонкими ломтиками продолговатый кусок копченого мяса.

– Между прочим, – задумчиво сказал Никифоров, – этот балычок стоит больше, чем месячная зарплата всего коллектива вместе с премиальными. Но когда Гоц поймает тебя на браконьерстве, мне даже страшно подумать, что он с тобой сделает…

Сагит поднял невинный взгляд.

– Это бастурма, – поправил он. – Балык делают из рыбы, и то не из всякой. Здешние рыбы не годятся.

– Зато бюфтон на бастурму годится, – не стал спорить директор. Он осторожно взял тончайший ломтик и, закрыв глаза, надкусил. Лицо стало мечтательным и отрешенным. – Поймает тебя Аниэль – и все, больше такого не попробуешь…

– Зачем ему меня ловить? – спросил Сагит, разливая по стаканчикам самогонку. – Я же не охочусь, только если зверь сам на мое поле влезет. А в горы я ни ногой, Аниэль уже проверял. Автопилот у моего флаера опечатан, копии маршрутов сохраняются. Я и не летаю никуда, только к тебе и на космодром.

– Я думаю, ради такого дела скупщики могут тебе и запасной флаер доставить, и потайной ангар организовать. Только учти, Аниэль тоже не лыком шит. Я слышал, он собирается над твоим ранчо спутник повесить и наблюдать, летаешь ты куда или нет.

– Знаю, – кивнул Сагит. – Этот спутник над моим домом уже полгода висит. Только ведь если у меня потайной ангар есть, то скупщикам нетрудно и подземный ход к нему прорыть, а то и прямиком в горы. Пустить по тоннелю вагонетку, и вся недолга – проблема транспортировки туши решена. А то ведь хороший бюфтон тонны полторы весит, на флаере его не свезешь, грузовик нужен.

– Да ну тебя, – очнувшись возразил Никифоров, – скажешь тоже – тоннель! Как бы ты такие работы скрыл? Да и дорого это, никакие копчености не окупят…

– Вот и я о том же, – Сагит поднялся, перевернул пустой стаканчик кверху дном. – Не занимаюсь я браконьерством, не приучен. Так что зря Аниэль старается.

– А его сейчас и в поселке нет, – объявил Никифоров, звонко прихлопнув комара, сумевшего прорваться в кабинет сквозь все фильтры и ловушки. – Упорхнул куда-то… Флаер взял одноместный, на таком через океан не полетишь, так что – не к тебе. Хотя если подумать, сколько того океану, можно и на одноместном перелететь…

– Я и это знаю, – Сагит кивнул. – Могу даже сказать, куда Аниэль отправился. По ущельям бюфтонов выслеживать. У них гон скоро, так он фильм хочет снять для Зоологического общества.

– Все-то ты знаешь… – Никифоров неодобрительно покачал головой.

– Он за мной следит, а мне за ним – нельзя? – поинтересовался Сагит. – Только с фильмом у него не получится, зря зверей распугает. Знаешь, что случится, если в ущелье среди бюфтонов паника начнется? Туда только сунься, беды не оберешься. Они флаера как чумы боятся. А если без машины, пешим ходом, то и самого затоптать могут.

– А ты как же?

– Я в ущелья не хожу, – отрезал Сагит. – Заповедник. И Гоца если поймаю у себя на острове хотя бы в предгорьях – шкуру спущу. Хочет – пусть по Зейскому хребту лазает, там и без того бюфтонов, почитай, не осталось, тысяч пять от силы.

Никифоров тоже поднялся, звонко шлепнул себе по виску, размазав очередного спикировавшего комара, и, уходя от скользкой темы, сказал:

– Сегодня Римма на завтрак яичницу приготовила, глазунью, так я подхожу к столу и вижу, как комар на нее кидается. Возле желтка пристроился, хоботок запустил и давай сосать. Раздулся, что бомбовоз, только брюшко не красное, а желтое. Едва улетел. Я так удивился, что даже бить его не стал.

– Запросто, – согласился Сагит. – Если глазунья теплая, так он мог броситься, а там как распробовал, что чистый белок сосет, так его уже и не оторвать.

Сагит отшагнул немного в сторону. Никифоров, понимая, что беседа окончена и откровенности ему не дождаться, поднял трубку внутренней связи, выслушал, что ему сказали, и сообщил ждущему фермеру:

– Там уже отгружают. Спасибо тебе за беседу…

Сагит попрощался и вышел, деликатно забыв на столе промасленный сверток.

* * *

Брошенный в лощинке копытень хозяина не дождался. Это было по меньшей мере странно: ездовой зверь был отлично вышколен да и просто никуда не должен был исчезнуть из таких кормных мест… Сагит повертел головой, достал ультразвуковой манок и неслышно свистнул. Манок, разумеется, был устроен так, чтобы в него не приходилось дуть, ибо скинуть здесь маску, гордо именовавшуюся накомарником, мог лишь очень мазохистски настроенный человек.

Сагит маленько подождал и уже хотел засвистать вновь, как за холмом раздался упругий топот и копытень вылетел на вершину. Он вскидывал задом, тряс головой и вообще вел себя ненормально.

– Бень-бень-бень! – призывно закричал Сагит, спешно вытаскивая аптечку, флакон репеллента и небольшой баллончик явно кустарного производства.

Стоило копытню приостановиться, как жужжащее, стрекочущее, колышущееся облако окутало его голову. Копытень взмекнул, выделывая дурные курбеты. Сагит поднял аэрозольный баллончик и плавно повел убийственной струей. Сшибленный гнус посыпался траурными хлопьями. Такого рода инсектициды были строжайше запрещены на Земландии, однако каждый выходящий из-под купола имел при себе запретный аэрозоль. А иначе, случись что с комбинезоном, – заедят в пять минут. Жизни Сагита ничто не угрожало, но и отдавать на съедение любимую животину фермер не собирался.

Беглого взгляда хватило, чтобы понять, в чем дело. Круглое, похожее на шерстяной колтун ухо копытня было в крови. Привлеченная желанным запахом недавняя добыча теперь ринулась запасаться кровью. Еще бы немного, и пищащая напасть зажрала бы насекомоядного насмерть. Сагит подоспел вовремя.

Обрабатывать рану на открытом воздухе было бы безумием, так что Сагит лишь фыркнул на ранку быстро схватывающимся клеем, вскочил в седло и погнал к дому. Песен петь не хотелось.

Теперь еще придется разбираться со складами, объяснять, почему сорвал график поездок. Беда невелика, но никифоровская Римма, заправлявшая на складах фактории, умела зудеть не хуже ночного комара.

К усадьбе доскакали за сорок минут. Там Сагит загнал копытня под крышу и смог наконец рассмотреть странную рану.

Вообще, копытень так густо покрыт шерстью, что ни одно здравомыслящее насекомое не может добраться до кожи. И не стригут, конечно, копытня никогда, а лишь вычесывают в период линьки. Стригаля с ножницами копытень, поди, и не подпустит. Но ежели вдруг появится на укутанном теле хоть небольшая кровящая ранка, то зверь обречен: все, что есть в округе кровососущего, потерявши всякую осторожность, рванется на сладкий запах подранка. А тут вдруг – ухо порвано! Самое уязвимое место… И как только угораздило?

Сагит внимательно осмотрел ранку и почти сразу сыскал причину. Крошечный, чуть более булавочной головки паучок сидел, вцепившись в кожу широко раскинутыми металлическими лапками. Настоящий клещ ни за что не пробился бы сквозь здоровую шерсть к телу, а этот был механическим и с легкостью простриг дорогу туда, где смог укорениться. К сожалению, конструктор электронного шпиона не принял во внимание, что копытень, почувствовав укол, начнет драть и тереть пораженное место, открыв тем самым путь для настоящих врагов.

Сагит вырвал жучок из раны, внимательно осмотрел. Да, это не просто маяк, это настоящий шпион, умеющий не только подслушивать во всех диапазонах, но и подсматривать. Так что вовсе не копытень нарушил свою защиту, а кибершпион, обустраивая сектор обзора, выстриг всю шерсть на кончике уха. А ведь должен был тот, кто подкинул жучка, понимать, что на живом эта пакость не усидит. О моральной стороне дела лучше и не вспоминать.

Сагит скорбно поджал губы. Вот они, исполнители законов! Нетрудно догадаться, кто здесь похозяйничал: даже тавро AG, выжженное на боку копытня, не было бы столь явной уликой. Что же, Аниэль Гоц, вот на какие съемки ты летал? Теперь жди ответных санкций…

Сагит вызвал центральную усадьбу и принялся объяснять разгневанной Римме, почему не прислал вовремя грузовой флаер. О жучке он предусмотрительно умолчал.

* * *

Аниэль Гоц привычно задержал дыхание, потом резко выдохнул – и в самый момент выдоха переменил фильтр. Несложная эта операция занимала долю секунды, но все же десяток мошек успел проскользнуть под маску. Одна немедленно впилась в уголок рта. Руками, затянутыми в плотные перчатки, Гоц принялся обжимать маску, стараясь раздавить кровососов. Потом, когда маску удастся снять, все лицо окажется в разводах и пятнах от размазанной мошки и комаров.

Человек беззащитен перед этой воющей напастью, вся его химия бессильно пасует, и отпугивающие излучатели жужжат без толку. Вот и приходится на благодатнейшей из планет укутываться в противомоскитные костюмы, так напоминающие скафандр. Особенно в заповеднике, где нельзя пользоваться ни химией, ни излучателями. Хорошо еще, что вся эта кусачая пакость травоядна, а кровью старается запастись лишь раз в жизни, чтобы вывести полноценное потомство. Потому и кружит мошкара вокруг копытней, бариусов и бюфтонов и едва ли не сама бросается в разинутые рты. Во что бы то ни стало добыть каплю крови, а там – стремглав лететь к ближайшей луже или просто к влажной лощине, чтобы дать жизнь новым тучам жужжащих тварей.

В свою очередь крупные позвоночные хотя и страдают от нашествия слепней и комаров, но не могут без них жить, ибо летающие насекомые – их единственная пища. Носятся по равнинам стремительные копытни, чтобы на бегу заглотить облако мошки, а самому не быть ужаленным. Бариусы и вся их родня покрываются густой слизью, на которую налипает жадное комарье, после чего зверюги вылизывают друг дружку, жирнея на глазах. Но самые удивительные земландские существа, несомненно, бюфтоны. Закованные в броню рогатые красавцы обживают узкие ущелья, где день и ночь не переставая дует ветер. Насекомоядный гигант поворачивается против ветра и, разинув пасть, которой позавидовал бы финвал, ждет, когда ветер нанесет в глотку побольше чешуекрылой вкуснятины. Тогда следует один титанический глоток, и вновь бюфтон замирает, услужливо подставив рот летящей пище.

Ветра дуют на Земландии постоянно, и мириады кочующих бабочек пролетают сквозь ущелья, однако никакое изобилие не может прокормить слишком больших зверей. Есть даже теория, согласно которой бюфтоны вымерли бы безо всякого вмешательства людей, просто от хронического недокорма. Но, к сожалению, люди вмешались.

Земландские растения противостояли вредителям, вырабатывая сложный комплекс ядов. Гусеницы и тли, питаясь отравленной зеленью, сами становились ядовитыми. Копытни, землеройки и муравьеды, бариусы, кроты и земландские ехидны, питаясь насекомыми, постепенно привыкали к ядам, но и сами пропитывались отравой. Единственным исключением оставались бюфтоны. Мясо их было не просто съедобным, во всех обитаемых мирах оно считалось деликатесом из деликатесов. Тончайшая примесь алкалоидов, одно перечисление которых заставило бы упасть в обморок токсиколога, придавала блюдам из мяса бюфтона удивительный вкус, описать который не взялся бы ни один гурман. Кое-кто пытался сравнивать вырезку бюфтона с японской рыбой фугу… хотя что такое фугу – рыба и есть рыба, только что с легким наркотическим действием. Бюфтон это нечто иное – поэма вкуса, феерия ощущений! Неудивительно, что число бюфтонов в ущельях Земландии начало катастрофически уменьшаться.

Увы и ах, приручить чудовищных жукоедов покуда никому не удалось. Словно провидя свою печальную судьбу, неуязвимые чудовища были до невероятия пугливы. Вид пролетающего флаера вызывал у них панику, а паника в горных теснинах чревата камнепадами и оползнями.

Поэтому оставалось объявить заповедными все горные районы планеты и не соваться туда без самой крайней необходимости. Но сейчас необходимость была очевидной и несомненной. Невозможно сохранять исчезающий вид, если о нем практически ничего не известно. Первопоселенцы рассказывали, что по весне у бюфтонов бывает гон, когда громадные звери покидают свои теснины и собираются вместе для любви и брачных турниров. В это было нетрудно поверить, если вспомнить, что хищников на Земландии нет, а рога у насекомоядного великана имеются. К тому же бывало, хоть и очень редко, что в предгорьях отыскивались трупы бюфтонов – обязательно самцов, – до неузнаваемости изгрызенные личинками трупоедов. А вот самого гона никто из натуралистов не видел, на пленку не заснял и научной общественности не представил.

Именно поэтому Зоологическое общество заказало Аниэлю Гоцу фильм о жизни бюфтонов. Не совсем, конечно, заказало – объявило конкурс, но кому еще снимать-то? Кроме него – некому… То, что можно было снять с орбиты, Гоц отснял, а теперь приходилось ползать по скалам, выслеживая пугливых великанов. К сожалению, с орбиты гипотетический гон было не отснять, поскольку дожди на Земландии были делом обычным, особенно по весне, когда обложные тучи не давали следить ни за миграцией животных, ни за передвижениями ненавистного Сагита. Но ведь где-то бюфтоны встречаются и как-то справляют свои свадьбы… Жаль, что это происходит в дождливый сезон, когда спутниковое слежение ничем не может помочь натуралисту. Зато для браконьера нет желаннее времени. Немудрено, что именно весной сагитовские закрома наполнялись мясом замученных животных.

Аниэль Гоц был из тех энтузиастов зеленого движения, чей энтузиазм напоминал скорее мрачные чувства луддитского фанатика. Хозяйство Никифорова Гоц терпел, поскольку государственная ферма обеспечивала инспектора средствами существования, а вот Сагита ненавидел со всей страстью собственника, в чьи владения забрался вор. Вот только поймать вражину никак не удавалось – очевидно, фермер знал о бюфтонах что-то такое, о чем Гоц и не догадывался.

Тем охотнее инспектор ухватился за возможность снять фильм о насекомоядных чудовищах: привлекало не только обещанное вознаграждение, но и тайная надежда, что удастся не вылетая с материка раскрыть тайну, позволяющую браконьеру оставаться непойманным.

К сожалению, попытка напрямую проследить за Сагитом с треском провалилась. Заказанный в региональном отделении Гринписа жучок не только выдал себя, но и чуть не погубил скакового копытня, дав Сагиту повод обвинить Гоца в незаконных методах работы. Впрочем, еще надо доказать, что именно Гоц подкинул жучок. Сагит, конечно, ни минуты в том не сомневался, но для суда требуются доказательства, а не личная уверенность. И все же ценный прибор был потерян; последнее, что принесла запись, были не слишком грамотные, зато эмоциональные слова Сагита: «Вша гринписовская!..» Порой Гоц гадал, к кому относились эти слова: к жучку или его владельцу.

Опасаясь встречи с разгневанным фермером, Гоц поспешил уйти в горы, но, как обычно бывает в таких случаях, столкнулся с недоброжелателем мордой к лицу прямо на стоянке флаеров. Инспектор готовил к полету легкий аппарат, когда приземлился сагитовский грузовик, присланный за семенным зерном, и оттуда вылез браконьер.

Внутри у Аниэля Гоца нехорошо замерло, однако Сагит, довольный, видать, что так ловко ущучил врага, ни в драку не полез, ни ругаться не стал, а избрал язвительную манеру разговора:

– Здорово, браток! – развязно воскликнул он и хлопнул Гоца по плечу. – Как твое дражайшее? В ухе не свербит? Как делишки? Все преступников выслеживаешь? Давай, дело хорошее, ежели им честно заниматься. Ты же у нас честный малый, Аниэль, законник, ничего такого себе не позволяешь!..

Аниэль Гоц не выносил амикошонства, особенно такого, с хлопками по плечам и спине, однако пришлось терпеть, делая вид, будто ничего особенного не происходит. Немудрено, что на съемки Гоц вылетел в самом скверном расположении духа.

Пасмурная погода держалась уже полмесяца, и Гоц не слишком хорошо представлял, где следует искать бюфтонов. Звери, неделями стоявшие в одной теснине, могли вдруг сняться с места и за день умотать километров на сто. Оставалось надеяться, что группа в полсотни голов, высмотренная с высоты, никуда не переместилась и позволит заснять себя на камеру с широкофокусным объективом.

У самой горловины ущелья Гоцу попалась разрытая навозниками куча, почти сплошь состоящая из перемятых крыльев кочующих бабочек. Возможно, Гоц и прошел бы мимо, ничего не заметив, но бронзовые надкрылья пирующих онтофагов, афодиев и огромных геотрупов, даже в пасмурный день сверкали так празднично, что мимо навозной кучи было просто невозможно пройти.

– Если нет иных помет, то сойдет и помет, – повторил Аниэль охотничью присказку и поворошил кучу палочкой. Сомнений не было: совсем недавно здесь прошел бюфтон. Несколько царапин на камнях подсказали, что он направлялся в глубину ущелья. Возможно, ему не понравилось что-то на прежней кормежке, а быть может, бюфтоны, предчувствуя весну, уже начинали собираться в группы для грядущих свадеб.

Аниэль удовлетворенно кивнул и двинулся к невысокому покуда обрыву, где начинался карниз, по которому предстояло пройти, чтобы устроить засидку прямо над головами ничего не подозревающих зверей.

Карниз тянулся метрах в тридцати над дном котловины и, судя по аэросъемкам, был вполне проходим даже для такого ахового скалолаза, как Аниэль. А в конце должна быть площадочка, где Гоц намеревался установить кинокамеру.

Громоздкую камеру инспектору пришлось волочить на горбу. Оно, конечно, не тяжело, ибо весила камера сущие пустяки, но до предела неудобно, поскольку не было такого выступа, за который она не зацепилась бы. Отрицательный траверс, нависавший над карнизом и ужасно мешавший когда-то орбитальной съемке этих мест, наконец кончился, и Аниэль увидел вожделенную площадку. Все как предполагалось, вот только была она не горизонтальной. Уклон к обрыву составлял градусов тридцать, а то и больше. Камеру можно установить, она – штука цеплючая, а самому деваться некуда. Впрочем, Гоц и не собирался сидеть на площадке, наблюдая происходящее. Техника должна справиться самостоятельно, а ему лучше отправиться к дому и решить, как все-таки выследить Сагита и взять его с поличным.

Улегшись на живот, Гоц вытянулся во весь рост и принялся пристраивать камеру на уступе. Ветер, дующий по ущелью день и ночь, нес белую мотыльковую метель; кочующие бабочки совершали свое извечное паломничество через горы.

Тонкий стонущий звук донесся снизу, дрожащий, жалобный и пронзительный. Аниэль поднял голову и сам задрожал от волнения. Огромнейший бюфтон устроился на кормежку как раз у него под ногами. Должно быть, это был тот зверь, чьи следы Гоц видел у входа в ущелье, – вряд ли еще один бюфтон решил переменить место кормежки именно сегодня. Тело страшилища покрывал асфальтово-серый панцирь, кожа в незащищенных местах лоснилась ядовитым выпотом, спасающим от клещей. Костяной воротник, делавший бюфтонов чем-то похожими на древневымерших трицератопсов, отсутствовал, а вместо рогов бугрились тупые шишки, какими щеголяли безрогие самки. Зверь лежал на камнях – во всяком случае, нижняя массивная челюсть касалась камней, а верхняя была вздернута на высоту едва ли не двух с половиной метров. Круговерть несомых ветром бабочек, не замедляя хода, пропадала в бездонной глотке.

Бюфтон кричал громко и требовательно. Гоц сразу вспомнил, что кто-то из старых натуралистов утверждал, будто бюфтоны кричат, не выдыхая, а втягивая воздух, – чтобы заглотить побольше насекомых. Потому и крик у них тонкий и вибрирующий. На простой взгляд было невозможно определить, на вдохе или выдохе кричит бюфтон, но съемка несомненно покажет, ускоряют бабочки свой полет перед пастью или крик позволяет самым сильным избегнуть ловушки.

Не закончив установки, Гоц трясущимися руками начал готовить камеру к съемке. Скорей!.. Какие кадры пропадают!

Бюфтон резко вздернул голову, захлопнул пасть, но крик не смолк, а перешел в хриплое клокотание. Мышцы на толстой шее напряглись, проталкивая улов в желудок, затем нижняя челюсть с костяным стуком ударила о камни, верхняя поднялась, растягивая ловчую сетку усов. Бюфтон вновь затянул переливчатую песню кормежки.

Вот он каков, знаменитый глоток бюфтона! При съемках с орбиты зрелище это вовсе не так впечатляет… а если добавить еще и звук – зрители с ума свихнутся!

Гоц приник к камере, стараясь одновременно заснять все разом: и пургу белянок, и зверя, замершего в теснине, и сами горы… В следующий миг локоть инспектора проскользил по слизи, оставленной каким-то мелким хищником, и Гоц понял, что падает. Вскрикнув, он выпустил незакрепленную камеру и вцепился пальцами в сопливый камень. Ему чудом удалось удержаться на самом краю обрыва, а вот широкофокусная камера, купленная специально для съемок вожделенного фильма, кувырнулась вниз и забрякала по камням. Камера была сделана на совесть, и падение не могло бы повредить ей, но в конце пути, описав дугу, камера влепила как раз между роговых наростов жирующему бюфтону. Вся Гоцева маскировка пошла насмарку: зверь немедленно обнаружил человека, цепляющегося за обрыв прямо над его головой.

Ужаснее мог быть лишь вид пикирующего флаера! Зверь фыркнул так, что поток бабочек взвихрился снежной круговертью. Пасть захлопнулась, напуганное чудовище ринулось в бегство. Обычно бюфтоны двигаются неспешно, пробуя на прочность каждый камень и сохраняя важную невозмутимость. Но сейчас объятый ужасом великан сослепу ринулся штурмовать противоположный склон. Обрыв был крут, а выветрившийся камень хрупок. Камнепад не заставил себя ждать, камни, каждый из которых с легкостью раскроил бы голову неудачливому инспектору, с глухим стуком отскакивали от костяной брони. Бюфтон издал трубный звук, полный страха и отчаяния, с трудом развернулся в теснине и рванул к выходу из ущелья. Разбуженное эхо грохотало камнепадами, под конец где-то сошла настоящая лавина.

Аниэль Гоц ухватился за неровный край, прилагая все силы, чтобы не сползти по наклону к самому обрыву, где не было бы уже никаких шансов удержаться. Руки в перчатках мертво впились в камень; если бы не противомоскитная маска, Гоц вцепился бы в стенку зубами.

Медленно, очень медленно Гоц отполз с проклятой площадки на карниз, узкий, но зато ничуть не покатый, даже задранный к краю. Здесь инспектору удалось встать и потихоньку отправиться в обратный путь. На место так неудачно выбранной засидки Гоц даже не оглянулся. Осторожно переступая, Гоц обогнул выступ скалы и в растерянности остановился. Дороги не было. Карниз был начисто сметен прошедшей минуту назад лавиной. Дно ущелья скрывалось в густой пыли, и лишь перелетные бабочки безучастно, с механической неумолимостью продолжали свое течение, скрываясь в пыльном облаке, как до этого исчезали в глотке жирующего бюфтона.

Гоц почувствовал, как крошится под ногой выветрившийся камень, и поспешно сделал несколько шагов назад. Он еще не испугался и покуда всего лишь недоумевал, как будет выпутываться из неприятной истории. Вперед дороги нет, назад – тоже. Остается сидеть и ждать, когда тебя хватятся и придут на помощь. Флаер отыщут по маяку, дело нехитрое, а потом?.. Да и когда еще хватятся, что инспектора нет на месте. Это ежели Римма Никифорова со складов исчезнет, все сразу возопят, а что инспектор по охране природы пропал, так они только рады будут. Гоц представил ехидную усмешечку Сагита и от бессилия заскрипел зубами. Надо же, так бездарно влипнуть!

Возле уступа, разделяющего уцелевший участок тропы на две неравные части, карниз расширялся настолько, что Аниэлю Гоцу удалось сесть, спустив ноги в пропасть. Конечно, не такая уж и пропасть, с десятиэтажный дом, но почему-то очень не хотелось падать туда, и Гоц держался за карниз, словно не было в мире места желаннее.

Пыль внизу постепенно оседала, вернее, ее выносило ветром. Вскоре различимым стало дно котловины. Аниэль Гоц глянул вниз и скривился, как от зубной боли. Внизу, придавленный рухнувшей глыбой, лежал убитый бюфтон.

«Дурак! Скотина безрогая! Ну, какого черта тебя понесло стены рушить? Подумаешь, невидаль: кинокамера сверху свалилась! Кормился бы себе и кормился… Нет, ему паниковать взбрело в дурацкую башку! Вот, пожалуйста – и сам убился, и я тут теперь как скворец на шестке! Как я об этом в отчете напишу? Меня же с потрохами сожрут, если узнают, что тут случилось…»

Гоц замолк, пораженный холодной мыслью, что никто ничего может и не узнать: ни как погиб глупый бюфтон, ни куда делся самонадеянный инспектор по охране природы. На станции ни единая душа не в курсе, куда он отправился, и хватиться его могут дня через три, когда все фильтры будут забиты мошкой и придется дышать без защитной маски. Да его же здесь заедят в лучшем виде! И как назло, никаких репеллентов не захвачено – не полагается в заповеднике. Правда, на малоосвоенных планетах, когда выходишь со станции, предписано брать с собой тревожный маячок, но Аниэль Гоц не считал это для себя обязательным. Сагит же не берет маячок, когда отправляется на охоту. Если на полях возится, то маяк попискивает, но ни разу его сигнал не донесся со стороны гор. Значит, тоже оставляет дома, хотя за такие вещи можно заплатить изрядный штраф.

Теперь Гоц не умом, а сердцем понял, что тревожный маячок существует вовсе не для того, чтобы инспектор мог следить, где шатается человек, затесавшийся в заповедную зону. Был бы сейчас маячок с собой – в полминуты можно было бы активизировать аварийный сигнал, и услужливая автоматика немедленно взбудоражила бы всю колонию. Только кто мог подумать, что здесь, в собственной вотчине, ему может понадобиться помощь спасателей? Гоц подозрительно захлюпал носом, поднялся, кроша непрочный сланец, и вновь двинулся по карнизу, выискивая место, где оставалась хотя бы малейшая возможность спуститься вниз. Не было такого места, и веревки с собой не взято, и крючьев, о которых Гоц лишь в книжках читывал… а позади наклонной площадки тропа постепенно сходила на нет, так что даже вперед, вслепую, было бы не пройти.

Бесцельно побродив по карнизу, Гоц вернулся на прежнее место, снова уселся, глядя вниз, где валялась туша виновника всех неприятностей. И ведь в отчете придется писать, что в ущелье погибла самка бюфтона… попала под камнепад. Ой, неловко-то как!..

Время ползло издевательски медленно, выматывая душу и испытывая на прочность терпение. Хотелось пить, мучительно казалось, что фильтр уже забился слюдянистыми крылышками мошкары и дышать становится все труднее. Есть тоже хотелось, хотя обеденное время прошло только-только, а в обычной жизни Аниэль Гоц не страдал избытком аппетита. Это все от ожидания: сидишь без дела, вот и мерещится черт знает что… Интересно, когда его хватятся? То есть не его, конечно, а флаер. Никифоров – мужик хозяйственный, он живо заметит, что аэроплан не в ангаре стоит, а брошен у входа в ущелье. На следующий день встревожится и попробует вызвать инспектора по местной связи. Потом запросит данные спутниковой разведки и, когда узнает, что в горах совсем недавно сошла лавина, может быть, встревожится. А может, и нет: решит, что инспектор ушел в заповедник дня на три-четыре, как и положено – пешком. А рацию, вопреки уставу, не захватил. Было уже такое, что Гоц уходил надолго и без связи. Тогда Никифоров бросился его искать, а потом был оштрафован Гоцем за несанкционированные полеты над заповедником. Так что не полетит Никифоров на выручку, нет… И никто не полетит: у них сейчас посевная идет, не до того, чтобы обсуждать, а не случилось ли беды с пропавшим человеком. Вот через неделю, да, они забегают! Только Гоца к тому времени жуки сгрызут. Уже сейчас над телом погибшего бюфтона черно от налетевших мух. Откуда только взялись? Вроде бы в горах их не так много. Потом за дело возьмутся жуки-могильщики, красно-черные солдатики, стафилины и мясные мухи, а под конец троксы и кожееды, которые сгрызут сухожилия и роговой панцирь.

Огромная, зеленая, как фамильный изумруд, муха уселась прямиком на колени Гоцу, забегала, словно выбирая место, куда отложить отвратительную свою кладку. Падальная муха, люцилия! Она способна за несколько километров учуять свежий труп и первая прилетает на поживу. Но он-то покуда не собирается подыхать!

– Кыш! – закричал Аниэль, отмахиваясь от трупоедки и едва не сорвавшись при этом с карниза. – Пошла вон, дрянь!

С неумолимой ясностью представилось, что ждет его в ближайшие три-четыре дня. Жажда станет нестерпимой и погонит его на авантюрную попытку спуститься с обрыва. Короткое падение, кровь на камнях – и воющая туча крылатой нечисти, которая за сутки обгложет его до костей. Хорошо если доведется разбиться насмерть, а если только покалечишься и достанешься шпанкам и жигалкам еще живым и чувствующим боль? И даже если он сможет терпеть жажду, через несколько дней придется снимать маску, поскольку фильтр откажет окончательно. Тогда кровососы облепят лицо, полезут в глаза и ноздри, вгрызутся в уголки губ. Вряд ли кто сумеет усидеть на приступочке в такой ситуации. Лучше уж сразу нырять вниз головой.

Что же это получается? В наше время, на почти освоенной планете, человек, специалист, можно сказать – единственное официальное лицо на весь этот мир, должен погибнуть столь жуткой смертью, и никто, ни единая душа не придет на помощь? Бесполезны станции слежения, надзирающие, чтобы никакой посторонний корабль не приблизился к заповедному миру, не помогут егеря, готовые вылететь по первому сигналу, не спасет высокое начальство и коллеги из Гринписа. Сдохнет Аниэль Гоц на боевом посту, пополнив собой список мучеников науки…

Басовитое гудение прервало танатоидальные мысли. Вдоль ущелья, держась в нескольких метрах от обрыва, медленно летел грузовой флаер. Сквозь прозрачную лобовую броню Аниэль Гоц разглядел лицо Сагита.

* * *

Увидав недруга, Аниэль так удивился и возмутился, что на долю секунды даже забыл о своем бедственном положении. Вот оно как?! Этот браконьер запросто болтается на казенном грузовике в самых заповедных местах, где даже охране нельзя появляться иначе как пешком! Ну, этого он так не оставит… с поличным взять Сагита не удалось, так что от тюрьмы он открестится, но уж фермы лишится наверняка и будет выслан с Земландии без права возвращения.

Гоц поспешно поднялся и принял максимально внушительный вид. Затем повелительно махнул рукой, требуя остановиться.

Флаер завис метрах в пяти от карниза, Сагит откинул колпак, высунулся наружу и принялся внимательно разглядывать Гоца.

«Вот оно! – галопом неслись мысли. – Значит, он не по своим горам шастает, а сюда летает! Как же я его раньше не углядел? Ну ничего, сколько веревочке ни виться, а кончик сыщется!»

– Сидишь? – неласково спросил Сагит. – Ну, посиди еще чуток, пока я с делами управлюсь.

Спасительный флаер медленно отплыл в сторону и опустился у самого завала. Сагит выскочил из кабины, подошел к туше бюфтона, принялся придирчиво осматривать ее. У флаера откинулся грузовой люк, погрузчики деловито принялись разбирать завал. Через четверть часа освобожденная от камней туша была втянута внутрь, и люк захлопнулся. Все это время Аниэль вьюном вертелся на карнизе, рискуя сорваться и загрохотать вниз. Происходящее не укладывалось ни в какие рамки. Преступник даже не пытался скрываться, он действовал столь нагло и открыто, словно в кармане у него лежала лицензия на отстрел. Хотя какая тут может быть лицензия, здесь же заповедник, к тому же скоро гон, а это самка, которых вообще трогать нельзя ни при каких условиях! Теперь мерзавец не отделается ни штрафом, ни высылкой!

Сагит закончил работу, вновь взлетел на уровень карниза и откинул колпак, пристально разглядывая Аниэля.

– Ваши действия неправомочны! – гневно заявил Гоц. – Полеты над заповедником, и потом… кто вам дал право забирать тело погибшего животного? Я буду писать рапорт в региональное управление по охране окружающей среды!

– А ты скотина, Гоц, – раздельно произнес Сагит, разглядывая инспектора. – За бюфтона тебя совесть не мучает? Ведь самку угробил.

– Несчастный случай! – быстро произнес Аниэль. Его вдруг осенила элементарнейшая в своей чудовищности мысль, что сейчас Сагит столкнет его с обрыва или просто улетит, бросив тут на верную гибель. В старых книгах подобные вещи встречались сплошь и рядом, так почему бы такому не произойти и сегодня? Тут не Земля, а дикий мир, на всей планете и полсотни человек не проживает… расследования проводить некому да и незачем, спишут на нелепую случайность – и вся недолга.

– Значит, не мучает… – задумчиво произнес Сагит. – Только, когда рапорт сочинять станешь, не забудь указать причину, с чего бы вдруг лавина сошла. А я доказательства предоставлю, – Сагит поднял руку и повертел перед Гоцем крошечным пестрым параллелепипедом, в котором инспектор узнал кассету, специально купленную для съемок злополучного фильма.

– Отдайте! – потребовал Гоц. – Это чужое имущество!

– Копытень тоже чужое имущество, – веско возразил Сагит, – к тому же он живой, а ты его чуть не убил. Припозднись я на пару часов – и все, заели бы зверя. Или ты только диких животных охраняешь, на остальных тебе плевать с присвистом?

– Какой копытень? Я ничего не знаю! Это тебе придется объясняться, каким тебя сюда ветром занесло. Тут заповедная зона.

Сагит притер флаер к самому обрыву, протянул руку. Гоцу на мгновение показалось, что его собираются схватить за шкирку, чтобы рывком… скинуть вниз или втащить в машину? – этого Гоц не понял. Однако Сагит всего лишь ухватил двумя пальцами за край воротника и выдернул оттуда крошечный пеленгатор, пропажу которого Аниэль успел оплакать.

– Вот как меня сюда занесло, – учительским тоном произнес Сагит. – Прибыл для спасения гибнущего человека. Летел за очередной партией зерна, а тут вдруг сигнал… Кстати, будешь писать рапорт, не забудь указать, каким макаром эта штучка оказалась в ухе моего копытня. Насколько я разбираюсь, это имущество экологического общества, редких животных кольцевать… Только не здесь, не на Земландии… тут с жучками, сам понимаешь, аккуратнее нужно.

Гринписовец позеленел.

– А бюфтона я сдам, – соловьем разливался Сагит. – Доложу, каким образом я его нашел, доказательства представлю – и сдам. Мне и десяти процентов комиссионных хватит. А штраф и все остальное, чем ты меня пугал, – это с виновника. Ну что, полетели рапорт писать?

– Подавись ты своим бюфтоном, – через силу выдавил Гоц.

– Вот видишь, бюфтон уже мой, – доброжелательно сказал Сагит. Он вытащил откуда-то лист бумаги и протянул Аниэлю, по-прежнему стоящему над обрывом: – Давай-ка, во избежание, актик подпишем: мол, бюфтон достался мне по праву, поскольку выполз на мое поле и посевы травил. Не жрал, конечно – бюфтон кукурузы не ест, – а просто вытаптывал. Так, мол, и так, при осмотре места происшествия… тут все стандартно… разрешение на вывоз и продажу… Фотографии я потом приложу, у меня их есть. Сам понимаешь, на моем острове бюфтонов больше, чем на всей остальной планете, вот и лезут на поля почем зря.

– Сволочь ты, – тоскливо сказал Гоц.

– Ну вот, чуть что, так и сволочь. Я же тебя спасаю. Не хочешь – не подписывай, полетели рапорт составлять.

– А почему тут написано, что бюфтон – самец?

– Тебе нужны разбирательства из-за убитой самки? Мне – нет. Самку я даже с твоим разрешением убивать не стану.

Аниэль Гоц вздохнул, прижал лист к прозрачной лобовой броне флаера и, проклиная все на свете, подписал бумагу услужливо поданной ручкой.

– На каждой странице распишись, – напомнил Сагит.

– Все равно я тебя поймаю! – истово пообещал Гоц.

– Лови, – согласился Сагит, распахивая дверцу. – Только смотри, как бы снова где-нибудь не завязнуть. Второй раз могу и не поспеть вовремя.

* * *

Яичницу Сагит накрыл колпаком из частой стальной сетки и с тарелкой в руках вышел на улицу. Его слегка пошатывало после бессонной ночи, но все же Сагит был доволен: он успел сделать все, и теперь можно было не торопясь проверить пару предположений. Одно предположение касалось насекомых, а второе – души человеческой.

Тарелку Сагит поставил на приступку крыльца, а сам уселся рядом. Привлеченные вкусным запахом, немедленно слетелись слепни, стрекалки и всякие иные мухи. Но больше всего в этот ранний час было комаров. Насекомые облепили сетку густым шевелящимся слоем, но частая сеточка не пускала их к пище. Сагит терпеливо ждал, поглядывая в смотровой глазок, без которого, пожалуй, сквозь сетку и не заглянуть было бы. Вот наконец один особо тощий комаришка, сложившись чуть не вчетверо, протиснулся сквозь ячею, расправил крылышки и уселся на край глазуньи. Тщедушное брюшко раздавалось на глазах, ощутимо отсвечивая желтым.

«Хорошо, – размышлял Сагит, – идет он явно на тепло… а вот как сосать умудряется? Комар ведь сосать не умеет, ему кровь самотеком должна идти. Возможно, свою роль играет поверхностное натяжение. Надо будет потом предложить им лопнувший желток – любопытно, сможет ли комар им питаться? Не исключено, что тут свою роль играют капиллярные процессы…»

К тому времени, когда первый комар отвалился от пиршественного стола, рядом сидело еще с десяток дудкомордых тварей. Раздувшийся желтобокий обжора спотыкаясь бродил по тарелке, несколько раз порывался взлететь, но частая сетка не пропускала огрузневшее тельце. Ловушка работала идеально, отсортировывая яйцеедов. Потом будет легко проверить, дадут ли они полноценное потомство или же чистый белок не годится для комариных самок.

Негромкий гул заставил Сагита поднять голову. Большой пассажирский флаер выскользнул из-за холма, резко тормознул и опустился у самого дома. Из флаера выпрыгнул Аниэль Гоц, следом вылезла чета Никифоровых и Пювис Пюже – агроном центральной усадьбы. Даже сквозь маски было видно, что свидетели, притащенные Гоцем, чувствуют себя неловко.

– Над заповедником, значит, летать нельзя, а над моей усадьбой можно? – спросил Сагит, шагнув навстречу гостям. – Скаковой копытень к флаерам приучен, а где я теперь остальных искать буду?

– Нам стало известно, – произнес Аниэль Гоц, глядя Сагиту поверх головы, – что вами вчера незаконно убит бюфтон.

Гоц ткнул рукой в сторону коптильни, которая у Сагита вызывающе стояла возле самого дома.

– Есть бюфтон, – признал Сагит. – Вы же сами вчера акт подписывали. Если память заклинило, могу показать – и вам, и свидетелям.

– Речь идет о другом бюфтоне, – повысил голос Аниэль. – Причем о самке! Вы застрелили самку и должны отвечать по всей строгости закона! Мне необходимо провести досмотр этих помещений!

– Ордера на обыск у вас, конечно, нет, – произнес Сагит ледяным тоном, – однако не будем формалистами. Прошу, господа.

Вход в коптильню, как и всюду на Земландии, осуществлялся через специальный тамбур, однако репеллентами тут в самом прямом смысле слова и не пахло, так что гости, не особо надеясь на дым, не стали скидывать накомарники.

Разделочные столы оказались пусты и выскоблены, а вот сами коптильни загружены.

– Процесс еще не закончен, – сказал Сагит, – однако кто умеет дифференцировать копченое мясо бюфтона по половому признаку, может открыть один из аппаратов и отобрать пробу.

– Внутренности где? – отрывисто спросил Гоц.

– Выкинул. На улицу. Прямо здесь, около стенки.

Аниэль представил, что за сутки сделает с требухой саркофага и синяя мясная муха, и помрачнел. На Земландии отходы можно выбрасывать в любом месте – не залежатся. Разве что крупные кости останутся, но и те через пару месяцев будут источены жучками и крошечными клопиками – алидами.

– Голову тоже на улицу выкинули?

– Нет. – Сагит указал на большой автоклав, от которого волной шел жар. – Голову не выкинул, вон она вываривается. Череп хочу сделать.

– Откройте! – приказал инспектор.

Сагит глянул на таймер.

– Вообще, ей еще три минуты вывариваться, но полагаю, это не принципиально.

Загудел насос, зажурчала вода, автоклав быстро начал остывать. Через несколько минут крышка автоматически откинулась, глазам свидетелей предстал очищенный от мягких частей череп огромного бюфтона. Острый пар и вода пощадили только кости и роговые пластины усов. Пасть была разинута, словно во время кормежки, на сложных сочленениях челюсти еще оставались следы сухожилий. Костяные пластины большей частью осыпались (их придется потом укреплять проволокой), и две пары рогов, выпирающие из белой кости, смотрели прямо на присутствующих.

– Это похоже на череп самки? – спросил Сагит. – Кстати, прошу обратить внимание: на правом нижнем роге имеется скол. Так вот, он хорошо виден на той фотографии, что приложена к акту. Еще вопросы будут?

– Где самка? – закричал Аниэль. – Самку куда дел, ворюга?

– Послушай, Гоц, ты что, с обрыва рухнул? Какая самка? По документам числится один бюфтон. Самец. Вот голова этого бюфтона. Вот его рога, так что это никак не может быть самка. Вот тут коптится мясо… надеюсь, все понимают, что двух бюфтонов туда не засунешь при всем желании. Если угодно, я могу поклясться здоровьем детей, что никакой самки бюфтона я не убивал. Ни вчера, и никогда прежде. А вот ты можешь дать такую клятву?

Инспектор развернулся и не ответив пошел прочь. Смущенные понятые двинулись следом, лишь Роберт Никифоров приотстал и, извиняясь, сказал:

– Ну что поделаешь с заразой? Ты вот с ним воюешь, а мы люди зависимые. Не будет дотаций – враз в трубу вылетим, а он тут единственное официальное лицо.

– Все в порядке, – успокоил директора Сагит.

Представитель Гринписа шел молча, обычно говорливая Римма тоже помалкивала, видимо чувствуя себя неловко, зато агроном разворчался не на шутку.

– Мне с самого начала было неясно, – сердито выговаривал Пюже, – откуда вы взяли свою «проверенную» информацию. Что вы скажете теперь? Вы заставили нас, словно мальчишек, лететь через океан, за десять тысяч километров, только для того, чтобы выставить в идиотском свете! Да-да, извольте объясниться!

Аниэль Гоц молчал, вид у него был такой кислый, что мухи, кружащие вокруг головы, падали замертво.

– К тому же если у вас вчера были какие-то подозрения, вы должны были тогда же их и проверить, а не подписывать акт на одного бюфтона, и тут же вызывать нашу комиссию. Мне это сильно напоминает какую-то нечистоплотную интригу. Да-с! Что вы молчите, забодай тебя комар?!

Должно быть, этой популярной на Земландии присказки и недоставало Гоцу, чтобы окончательно впасть в истерику.

– Была самка! – заорал он, топая ногами. – Точно знаю, что была! И пусть он клянется чем хочет, но я ее найду и доказательства предоставлю!

Окончательно потеряв голову, Гоц ринулся к Сагитовой тарелке и сорвал с нее защитный колпак. Неизвестно, какие доказательства собирался он там найти, вряд ли замученную самку бюфтона весом в полторы тонны. Обнаружил он тарелку с яичницей, обсиженной пирующими комарами. Дорвавшееся до угощения мушиное племя мгновенно облепило остывшую глазунью. Плененные желтобокие комары один за другим тяжко подымались на крыло и спешили убраться подобру-поздорову.

– Ты что делаешь? – закричал Сагит. – Я у тебя по тарелкам не лазал!

– Ерунда, – отмахнулся Гоц. – Это все равно уже есть нельзя. Нашел место, где завтракать…

– Вот что, – звенящим от бешенства голосом пропел Сагит, – вали отсюда, пока цел! И учти, я собираюсь зенитную установку поставить, тучи расстреливать. Вздумаешь еще раз сюда по воздуху заявиться – не обессудь, если тебя за градовое облако примут. И вообще, лучше тебе ближе тысячи километров от меня не появляться. Все понял, скалолаз?

– Ничего, – пообещал Гоц, – я еще сюда вернусь. Сейчас твоя взяла, я улетаю, но ты у меня тоже улетишь прямо в камеру лет на десять, так что дорогу на Земландию забудешь.

Это оказалось слишком, и терпение Сагита лопнуло. Фермер подхватил упавший проволочный колпак и с размаха надел его Аниэлю на голову.

– Вон отсюда!

– Нападение на инспектора! – завопил Аниэль Гоц, стаскивая стальное сооружение вместе с противомоскитной сеткой. Те слепни, которым не хватило места на почти уже съеденной яичнице, радостно облепили физиономию защитника природы, лишив его возможности как нападать, так и защищаться.

– Мужики! – командирским басом крикнула Римма. – Ишь, что вздумали! Я вас вмиг обоих взгрею!

Аниэль взвыл дурным голосом и ринулся к флаеру. Римма и Пювис Пюже побежали за пострадавшим, на ходу вытаскивая какие-то флаконы. Рядом с Сагитом остался только Роберт Никифоров.

– Зря ты так, – медленно произнес Роберт.

– Достал он меня, – коротко объяснил Сагит.

– Я не о том. Гоц дурак, а что с дурака взять? Я про самку. Думаешь, я не понял, что ты старый череп вываривал? Кость разбухла, но ведь экспертиза такие вещи определяет на раз. Так что сейчас тебе просто повезло, но ведь Гоц прав, доиграешься ты с такими делами.

– Не убивал я самки, это Гоц ее угробил, а я подобрал. У меня это дело на пленку заснято – если хочешь, потом покажу. Будь иначе – как думаешь, позволил бы мне Гоц тушу забрать и стал бы подписывать все эти бумаги? Да он бы удавился раньше. Конечно, я пожадничал, надо было все по закону делать. Бегал бы сейчас Гоц по начальству, писал бы объяснительные, а я бы и горя не знал. Я это потом понял, когда мы расставались: уж больно глазенки у него посверкивать начали, сразу видать – пакость задумал.

– Понятно… – Никифоров поднял сетчатый колпак, бесполезно накрыл им тарелку. – А это ты решил мою байку проверить?

– Ага! – улыбнулся Сагит. – У меня по этому поводу кое-какие мыслишки появились. Мы тут все хочешь не хочешь малость энтомологи. Один Гоц… эколог.

* * *

Посевную страду Сагит избыл в одиночестве: жена все еще отдыхала на курорте, а у сыновей, которые учились на старой Земле, была сессия.

Хотя это только говорится – страда, а пашут машины, радиоуправляемые трактора системы Немцова. Оператору только и есть заботы следить, не сбоит ли где автоматика. И конечно, метаться от одного излучателя к другому, поскольку сейчас башенки работают в запредельном режиме, чтобы не просто отпугивать вредителей, но убивать куколки и кладки яиц, оставшиеся с прошлого года. Вообще-то не полагается так поступать, но иначе урожая не соберешь. Да и вообще, мелкий сельскохозяйственный вредитель – не то существо, которое требует охраны. Их и без того слишком много, так что инспектор по охране природы смотрит на такие вещи сквозь пальцы.

Кстати, с самим инспектором за последние две недели Сагит сталкивался всего однажды. Прилетел на базу получать купленный по случаю цех биосинтеза и был перехвачен мстительным Аниэлем Гоцем.

– Вы в курсе, – заявил инспектор, старательно не называя врага по имени, – что приобрели запрещенное технологическое оборудование?

– Нет, – искренне ответил Сагит. – А что, оно окружающую среду загрязняет?

– Не в том дело. Вот поинтересуйтесь! – Аниэль протянул толстенный «Перечень пищевых добавок, запрещенных к применению в животноводстве».

Сагит добросовестно перелистал заложенные страницы.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Тут написано что-то о телятах, бройлерах, ганимедских щуярах – и ни слова о запрещенном оборудовании. Я же не собираюсь щуяров разводить, они у нас не приживутся.

– А зачем вам тогда участок по производству жидких белковых кормов, уже десять лет как запрещенных, понимаете, запрещенных в производстве мясопродуктов!

– Знаю я, что такие прикормки запрещены, – миролюбиво сказал Сагит. – А кто бы иначе продал мне этот цех по цене металлолома? Так ведь я и не собираюсь пищевыми добавками торговать, я хочу копытней разводить. Выкармливать буду через форсунку. А что добавки запрещены, так копытень и без того несъедобен.

– Зачем вам это? Шерсти с копытня начесать можно кот наплакал, а больше его – куда?

– На экспорт, – ни секунды не замешкавшись, ответил Сагит. – Беговой копытень подороже любого иноходца будет. Особенно если в моду войдет. Скачки организую, тотализатор…

– А чем их кормить на других планетах? Пакость вашу белковую санитарный контроль не пропустит, будьте уверены! К тому же, чтобы зверь в форме был, ему настоящие насекомые нужны, с хитиновыми оболочками, иначе отжимной желудочек работать не будет. Заболеют ваши копытни и передохнут!

– Комаров буду вывозить сушеных, а кормить при помощи вентилятора. Знаешь, сколько на Земле стоит килограмм сушеных комаров? О-го-го!

Аниэль Гоц ушел в полной уверенности, что Сагит повредился разумом.

Оборудование Сагит успел получить, а вот заняться им времени не было. Хотя ни по каким башенкам землепашец не мотался, энергию не распределял и вообще словно забыл о существовании лучевой защиты. Башенки работали вполсилы, не убивая насекомых, а лишь отгоняя их и задерживая до поры развитие кладок и куколок, которыми была напичкана земля. Ведь по осени Сагит не проводил ни пахоты, ни вообще какой-либо обработки земли, дозволив вредителям беспрепятственно плодиться.

С неба беспрестанно сыпал мелкий теплый дождик, под которым в неудержимый рост пускалась всякая травинка. Такова земландская весна, которая скоро сменится жарким и солнечным летом с грозами и зарницами в полнеба.

С курорта вернулась Марина; досрочно сдавши сессию, прикатили двое сыновей. Средний, Михей, прислал отчаянное письмо. Похоже, парень не на шутку влюбился и не мог приехать домой даже в такую жаркую пору. Сагит поворчал для порядка и дозволил не приезжать. Марина, непревзойденный спец по части ветчины, шинки и карбонада, спешно занялась приведением в порядок коптильни. Сыновья готовили технику и приводили в порядок оружие. Распаханные поля густо зеленели. Конечно, у Никифорова на материке всходы еще лучше, но, если учесть наплевательское отношение Сагита к посевам, следует сказать, что земландские черноземы недаром считаются лучшими во Вселенной.

С вечера Сагит спустился в подвал, где располагалось энергетическое хозяйство фермы, и, повернув рубильник, разом обесточил все излучающие башни. Нежная зелень осталась беззащитной перед ордами вредителей.

Рассвет Сагит встретил в поле. Казалось, вся пашня ожила и движется, ворочаясь и перемешиваясь небывалым водоворотом. Никакое нашествие саранчи, ни исход червеца, ни хищное кочевье муравьев Лонгуса не могли сравниться с тем, что творилось на полях. Никем и ничем не сдерживаемое половодье насекомых захлестнуло посевы. Все, что могло летать, рыть или ползать, покинуло привычные места обитания и алчно устремилось на сладкую земную траву. А из-под земли, не тронутые ни хищниками, ни ядохимикатами, лезли еще большие орды листогрызов. Земли уже не было видно, не было видно пожранной во мгновение ока зелени: всюду – сплошное кишение насекомых. Словно воплотилось в жизнь бредовое видение биолога-популяризатора, живописующего, каким станет потомство одной мухи, если дать ей возможность размножаться беспрепятственно.

Копытень, на котором Сагит приехал сюда, всхрапнул и, взбрыкивая задом, умчал прочь. Такое количество еды уже не казалось ему едой, зверь не на шутку перепугался. Ничего, к вечеру он вернется, усталый и обожравшийся, так что будет сплевывать не хитин, а лишь слегка помятых капустниц, прузиков и всякую мушиную мелочь.

А потом со стороны синеющих гор, перекрывая громогласный стрекот насекомых, донесся певучий вопль бюфтонов. Покинув зимние кормилища в узких бесплодных теснинах, бюфтоны шли на равнину. Этих зверей не пугало никакое количество еды. Отсидев целый год на скудном пайке, они стремились отожраться на весеннем раздолье. Тупорогие самки торопились, подгоняя грациозно-неуклюжих детенышей. По сторонам шли самцы, взгорбленные, страшные, готовые обрушить свой гнев на всякого вставшего на пути. Хлипкие заграждения, способные остановить разве что дикого копытня, были сметены единым движением. Начался чудовищный жор. Вздергивались головы, со смачным хлюпаньем захлопывались пасти, всякий стонущий, певучий вздох уносил в необъятную утробу несчетное количество насекомых – рои, тучи, облака, бездны…

Сагит приник к кинокамере, выбирая наиболее удачный ракурс. Зоологическое общество, объявляя конкурс на фильм, и помыслить не могло, что получит столь раблезианское зрелище!

Камера была чужая, подобранная в ущелье и отремонтированная. Сагит мельком подумал, что потом надо будет вернуть ее Аниэлю Гоцу.

Постепенно в жирующем стаде объявлялось подобие порядка. Бюфтонихи оттеснили детенышей подальше от разошедшихся самцов, а те все реже сглатывали жратву и все чаще угрожающе ворчали, когда кто-то из соперников оказывался слишком близко. И наконец над замершей равниной прозвучал не пиршественный вздох, а настоящий крик: вызов на дуэль, на честный бой. Начались брачные битвы.

Малыши были окончательно оттеснены на периферию, а в центре очутились два самца. Один – матерый гигант, переживающий второй или третий период гона, другой помоложе, явно впервые вздумавший попробовать свои силы в брачных играх. Соперники встали друг напротив друга, на мгновение замерли, затем разом распахнули страшные пасти и издали трубный клич. Вопль длился не смолкая, терзая нервы и выматывая душу. Остальное стадо замерло, наблюдая за поединком, лишь самые крохи продолжали чавкать, старательно затягивая полуметровыми ротиками обильную пищу.

Минуту, две, три длился нескончаемый крик. Казалось, так может продолжаться вечно, но Сагит, не в первый раз наблюдавший подобную картину, знал, что исход давно предрешен. Один из бюфтонов, тот, что помоложе, оказался ниже ростом, и как ни тянул он к небу усатую челюсть, его более массивный противник постепенно нависал над ним, угрожая ринуться сверху и пронзить рогами. Понял это и молодой бюфтон. Его крик смолк, неудачник начал отползать, по-прежнему разинувши пасть и бороздя землю нижней челюстью. В голосе матерого самца загремели победные ноты.

Отойдя на безопасное расстояние, сломленный противник захлопнул пасть, развернулся и побежал. Победитель направился было к ждущим самкам, но на его пути встал новый соперник. Это тоже был матерый бык, ничуть не уступавший врагу ростом. Уставившись крохотными глазками на недавнего победителя, он разинул свой ртище и, не дожидаясь, пока противник станет в стойку, завел брачную песнь. Первый бюфтон без колебаний принял вызов.

Чем-то это напоминало мартовский ореж уличных котов под благосклонным присмотром сбежавшей во двор домашней кошечки. На всю схватку давался один-единственный вдох; у кого первого не хватит воздуха, тот должен или сдаться, или перейти в атаку. Первый из бюфтонов только что оторал изрядное время, так что именно ему не хватило дыхания. Однако уступать самозванцу бюфтон не желал. Неожиданно он приподнялся и ткнул рогами, стараясь ударить сверху. На смену крику пришел сухой костяной стук. Морды обоих зверей обагрились кровью. Взбесившиеся от призывного запаха мухи серой кисеей заволокли сражающихся, стараясь урвать свое прямо посреди битвы.

Один наскок, второй, третий!.. Ни о каких правилах больше не могло быть и речи, сражение шло насмерть. Оба бойца были покрыты глубокими ранами, но и не думали отступать. И наконец старик, хозяин гарема, одолел самозванца. Четыре рога вспороли гостю брюхо, залив кровью взрытую землю. Поверженный завалился набок. Он еще пытался встать, хотел даже продолжать бой, но несколько безжалостных ударов вновь опрокинули его. Стонущий бюфтоний крик сменился хрипом.

Победитель повернулся и на этот раз без помех отправился к самкам. Больше никто не осмелился преградить ему дорогу, молодые бойцы понимали, что на этот раз распаленный бюфтон сразу возьмет их в рога, не позволив наглецу уйти живым.

Побежденный бюфтон ворочался, волоча по земле разорванные кишки. Сагит перевел камеру на победителя и поднял винтовку. На беззвучный выстрел никто не обратил внимания: ослепленные весной и любовью звери сейчас не испугались бы даже и флаера.

Титаническая любовь огромного зверя… только тот, кто видел брачные игры слонов или кашалотов, знает, что такое настоящая страсть. Неповоротливые громады двух тел обретают вдруг небесную грацию, не слышно скрипа костяных пластин и шумного дыхания, все заполняет любовь. И нет дела до кровоточащих ран, облепленных вгрызающимся в живое гнусом. Какая боль? какой гнус? Есть только счастье жизни.

За несколько часов победитель под ревнивыми взглядами молодых самцов оплодотворил всех взрослых самок. Ему незачем было беречь себя и нечего оставлять на потом, сегодня был его последний день. День смерти и день продления рода.

Усталое стадо уходило с поля боя, оставив на земле два тела: побежденного и победителя. Большой бюфтон был еще жив, он тряс башкой, разевал пасть, показывая необъятную глотку, утробно стонал. А мошкара продолжала жрать его живьем. Тут не Земля, тут невозможно залечить даже самую небольшую ранку. В этом и заключается закон жизни, который не мог понять Аниэль Гоц и подобные ему любители крупных зверей. Если бюфтоны хотят процветать, они должны расплачиваться кровью со своей будущей пищей.

А люди должны землепашествовать на земландских равнинах только лишь для того, чтобы больше было насекомых.

Сагит снял крупным планом бюфтонов – мертвого и умирающего, потом панораму уходящего стада, затем поднял винтовку и прекратил мучения старого самца. Лазерным резаком вскрыл вены убитого – как ни вертись, а кровь должна пролиться, – отснял еще минуты полторы кадров, во время которых будут идти титры: мертвые тела бюфтонов среди пляски ликующих кровососов, облака, из которых прекратил сеять дождь, взрытую, политую кровью пашню.

В кармане звякнул телефон.

– Как у вас там? – голос старшего сына.

– Все в порядке. Отснял.

– Да я не о том. Зверей сколько?

– Два.

– И у меня два, – врезался в разговор Гарик, младший сын.

– Эх вы, бездельники! У меня пять!

– Все на одном месте?

– На двух.

– А!.. – Гарик сразу успокоился. – У меня тут еще одно токовище неподалеку должно быть, так я, может, тебя и догоню…

Из сгущающегося сумрака вынырнул пришедший на автоматике грузовой флаер. Сагит занялся погрузкой туш. Оставлять здесь нельзя, за ночь туши будут изрядно попорчены. А днем не полетаешь: завтра бюфтоны продолжат кормежку на разоренной пашне, и, поскольку скоротечный гон кончился, появление машин вызовет у них припадок ужаса.

Дела, дела…

Дела текущие: собрать погибших бюфтонов, добить, если кто еще жив. Иной раз до полутора десятков зверей остается на его полях… Успеть все переработать, ибо вслед за кровососами приходят трупоеды. Потом прилетят перекупщики, тоже считающие его дерзким и удачливым браконьером. Интересно, почему Аниэль Гоц ни разу не попытался перехватить и досмотреть корабль перекупщиков? Обычно Сагит выправлял справку на одного застреленного бюфтона, предоставляя в комитет по охране природы снимки, на которых четко видно, что зверь бредет не где-нибудь, а по кукурузному полю. А вот если провести таможенный досмотр, то очень легко было бы доказать, что на борту корабля-холодильника копченостей в десять раз больше, чем можно изготовить из одного животного. Судя по всему, гринписовец четко знает, где можно дать волю принципам, а где следует молчать в тряпочку и делать вид, будто ничего не происходит.

Дела будущие: смонтировать фильм, показать миру, отчего на самом деле гибнут бюфтоны, добиться права заниматься своим делом в открытую. Нужно поставить на поток производство жидкого белка и организовать подкормку кровососущих насекомых. Здесь тоже придется схлестнуться с гринписовцами, они немедленно попытаются запретить искусственный белок и для комаров. Почему? Только из неумного снобизма? Или за демонстрациями зеленых маячит чья-то крупная прибыль? Ведь на самом деле искусственная смесь полипептидов ничем не хуже натурального белка, по крайней мере в натуральном белке мутагенных примесей гораздо больше, чем в искусственном. В любом случае придется драться, не яичницей же кормить комаров… А для того, чтобы восстановить популяцию бюфтонов на материке, насекомых потребуется очень много. Странно, почему никто не догадался подумать, что раз на планете столько кровососов, то значит, они должны эту кровь где-то регулярно брать. Нет, человек в ослеплении полагает, будто миллионы лет земландийские комары вегетарианствовали, дожидаясь того часа, когда прилетят вкусные человеки!

Потом придется помогать Никифорову перестраивать его хозяйство на разведение комаров и опять драться с идиотами из природоохранных обществ, которые дико воют, если речь идет о нормальном использовании природы, но не умеют понять, что природа жива только целиком. И значит, человек должен либо уйти вообще, либо вписаться полностью, а не уничтожать комаров, глупо надеясь, что при этом уцелеют красивые бабочки и редкие звери.

А еще говорят, в западных хребтах материка шастают-таки браконьеры. Ничего, эти сами вымрут, как только будут налажены регулярные поставки неконтрабандного мяса. И все-таки охрану придется организовывать как следует. Жаль, немногие согласятся жить в комарином заповеднике, так что дела каждому будет выше головы…

Сагит на минуту прекратил работу и, глядя на пелену обложных туч, мстительно сказал:

– А Гоца я не возьму даже ночным сторожем.

Клинок и перстень

Кольцо белого металла, ощутимо тяжелое, что подчеркивало его драгоценную сущность. Изнутри и с исподу оно было совершенно гладким, а спереди, где у ювелирных вещичек располагаются печатка или гнездо для камня, металл сплетался сперва в косичку, а затем в причудливую веточку. Растительный орнамент, как сказал бы специалист по археологическим находкам.

Меньше всего Азвар хотел отдавать кольцо в руки археологам. Они, конечно, с полувзгляда решат, что это, откуда и зачем, и тайна исчезнет.

Загадка состояла в том, что кольцо Азвар нашел на одной из планет внешнего круга, куда никогда не залетали экспедиции, да и отдельные разведчики если и бывали, то в такие времена, о которых никаких сведений не осталось.

Кое-что Азвар мог установить и сам, не обращаясь к узким специалистам. Сплав, из которого было изготовлено кольцо, оказался неожиданным: серебро, цирконий и рений в равных пропорциях. Серебро – металл привычный для ювелиров, цирконий из-за чрезвычайной твердости и тугоплавкости для ювелирных поделок неудобен, а рений в таком качестве не встречается никогда. Он не только тверд и тугоплавок, но и чрезвычайно редок. А особой красоты в нем, как и в цирконии, не наблюдается. Но растительный орнамент на колечке четко указывает, что оно служило украшением. Это в докосмическом средневековье любой инструмент или оружие непременно покрывались узором, как бы в предвиденье времен, когда бывший пистолет или коровье ботало очутятся в музее.

Галактический разведчик, несмотря на малые размеры, достаточно серьезная машина и может проводить фундаментальные исследования планет. На этот раз Азвар потребовал от разведчика все, что тот мог дать. Результаты были практически нулевыми. Планета (Азвар назвал ее Перстеной в честь таинственного перстенька) оказалась вполне ординарной. Кислородная атмосфера, богатая растительность, разнообразный животный мир – и, как обычно, никаких следов разума. Картина, привычная для Галактики: жизнь повсюду, а братьев по разуму и в заводе нет. Отчего такое происходит, последние сотни лет волнует только теоретиков. Те, кто реально исследует безлюдную Галактику, относятся к этому факту философски. Нет – и нет, такие мы уникальные. На самом деле философское безразличие наносное, в противном случае работать в дальнем космосе невозможно, а верней – незачем.

И тут объявляется перстень из рениевого сплава, которым земляне никогда не баловались.

Следов посадки чужих звездолетов найти не удалось, хотя современный земной звездолет и не оставляет таких следов, – спрашивается, с чего инопланетянам быть хуже? Геологическая разведка не нашла никаких аномалий, касающихся рения. Самый редкий из стабильных элементов встречался здесь ничуть не чаще, чем на иных планетах. Значит, чтобы добыть два грамма рения для кольца, нужно переработать прорву горных пород, а такие разработки следы оставляют. Однако ничего подобного на Перстене не нашлось. Сложный изотопный состав и следовые количества марганца указывали, что рений природный, а не получен в результате ядерного синтеза. Значит, кольцо не местное, и кто его привез, сказать трудно.

Пора было завязывать с бесплодными поисками и лететь дальше. И без того он недопустимо много времени провел на Перстене.

Лететь до следующей точки предстояло всего десять часов, причем основное время корабль шел в автоматическом режиме. Однако выспаться Азвару не удалось. Раздался сигнал вызова, и в рубке появился капитан Иванов. Не сам капитан, разумеется, а его изображение, хотя от этого было не легче. Просто так начальство собственной голографической персоной перед разведчиками не появляется. Значит, предстоит неприятный разговор.

– Добрый день, – неуставно поздоровался капитан.

– Здравия желаю, – осторожно произнес Азвар.

– Что у тебя случилось?

– По большому счету – ничего.

– Почему тогда застрял на этой… Перстене? И имя ей зачем дал?

– Я там выгарь нашел, – произнес Азвар заготовленную полуправду, – ни дать ни взять – кострище. Я и подумал: вдруг люди?

– Что оказалось?

– Одинокое дерево, скорее всего сухое. Ударила молния. Оно стояло и горело, как свечка. Пожара не было, а почва вокруг выгорела. Это я потом понял: корни-то в земле уцелели. После этого, уже с горя, я устроил себе отпуск. Палатку разбил на берегу озерка. Теперь там настоящее кострище, без дураков. Купался до посинения, рыбу ловил. Только анализатор ее есть не велел: мол, подозрительно.

– Не боялся, что тебя в озере местный крокодил схарчит?

– Нет там крокодила, я проверял. Вся планета – сплошной курорт.

– А вот не едут курортники, и все тут… Тебе там как, комфортно было?

– Вроде ничего. Нет, я понимаю: отпуск себе я устроил не по делу, но это же не запрещено – напротив, психологи рекомендуют время от времени устраивать подобную встряску.

– Верно, рекомендуют, но встряску предпочитают устраивать сами. А теперь слушай приказ. Маршрут бросай к ядрене фене и дуй на базу. Тебе назначена внеплановая проверка.

– С чего это? Я проходил меньше года назад, все было в норме.

– Я понимаю, но у тебя есть право на внеплановый отпуск, а у них – на внеочередную проверку. Ты воспользовался возможностью устроить недельный пикник с использованием космического корабля, и я тебе слова не сказал. А им захотелось исследовать тебя прямо сию минуту. Не знаю, связано это с твоим отпуском или случайно совпало, но дисциплина требует подчиниться.

– Ты полагаешь, это из-за моей задержки?

– Я уже сказал, что ничего не полагаю. Я исполняю приказ. Ты должен бросить маршрут и лететь в лапы эскулапам.

– Не хочу.

– А кто хочет? Но не вздумай сказать им это при встрече. От полетов отстранят в ту же минуту.

– Капитан, а тебе не кажется, что эти сволочи забрали слишком много власти? Наши корабли рассчитаны на команду из двух человек, так сначала они запретили разнополые команды. Как будто кому-то будет плохо, если во время свободного полета двое займутся любовью. Лично я был бы не против летать с симпатичной напарницей и гарантирую, что на качестве работы такие полеты сказались бы самым благотворным образом. Еще говорят, что они боятся появления детей космоса. Но это уже полная ерунда. Следом наши мудрецы запретили однополые команды. Мол, в них возможна психологическая несовместимость, а заодно и всяческие извращения. На Земле бушует самая гнусная толерантность, а эти жрецы проповедуют пуританскую мораль. Интересно, каким местом они думают?

– Тем самым, – вставил словечко Иванов.

Азвар зло рассмеялся.

– Теперь они взялись за пилотов-одиночек. Нам не с кем быть несовместимыми, и это, по мнению ученых-психолухов, крайне подозрительно. Если бы они могли, они вовсе запретили бы дальний космос…

– Есть и такие. И у них весьма сильные доводы. Подобных нам – один на миллион, и значит, мы непременно окажемся отклонением от нормы. Следовательно, тех, кто хочет летать, надо отстранить от полетов. Себя я тоже отношу к племени бродяг, хотя уже десять лет, как не выползаю из кабинета. А что делают остальные, то самое нормальное большинство? Миллиарды жмутся на Земле, где уже не хватает места, обживают купола на Луне, Венере, Марсе, Титане… Колонии процветают даже в таких неподходящих для жизни местах, как Меркурий и Плутон. Но за пределы системы никто даже носа не кажет. На твою курортную планету туристов не затащить и на аркане.

– Не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь. Я знаю все это не хуже тебя.

– Вот потому и рассказываю. Ты сейчас в истерике – можно сказать, желанная добыча для медицинского сектора. Поэтому лучше ты выкричишь все, что наболело, мне, а перед комиссией появишься чистым, как свежевымытый слон.

– Ты, я вижу, тоже психолог, только с нашей стороны.

– А зачем, ты полагаешь, я тут сижу? Вас, дураков, беречь. Вы все, кто в дальний космос летает, на какой-нибудь идее повернуты. Каждый мечтает встретить в космосе друзей, врагов, просто соседей, черта в ступе – кого угодно!.. Человеку невмоготу видеть пустой космос, да еще существующий не для человека, а сам по себе. Добро бы злые инопланетяне не пускали нас за пределы Солнечной – будь уверен, мы бы прорвались! Так нет же – пожалуйста, летай, исследуй, строй! Но люди сами не хотят. Пятятся, словно пес в конуру. А тем, кто не пятится, вдвойне трудно. Тут и впрямь недолго с катушек слететь. Мне и одного Номада хватает, так что ты меня не подводи… Давай сделаем так: ты летишь на следующую точку, а я скажу, что застал тебя уже там. Сутки тебе якобы на сборы, после чего мчишься на базу в зубы друзьям в белых халатах. Можешь ничего не исследовать, а просто приводи в порядок нервы.

– Понял, – Азвар согласно наклонил голову.

– И еще… Не стоит давать новой планете имя собственное. Никто этого не запрещает, но ты же понимаешь: у наших специалистов все с подтекстом.

– Не буду. Чтобы имя заслужить, планета должна или к сердцу прикипеть, или удивить, вроде как Перстена своим псевдокострищем. Но у меня вопрос нарисовался. Ты упомянул один момент, мне неизвестный. Кто такой Номад и что он натворил?

– Это тот человек, из-за которого у нас косяком идут внеплановые проверки. Позывной у него был совершенно другой, Номадом его прозвали твои любимые психологи, когда изучали его болезнь. Сам понимаешь, историю болезни нельзя публиковать, упоминая подлинное имя человека. А так он прекрасный был разведчик, ничего подозрительного за ним не замечалось. И вдруг он присылает сообщение, что встретил… даже не знаю, как это назвать, не инопланетян же… Конные всадники с каким-то допотопным оружием прошли мимо него на рысях и исчезли. Мы уже тогда подумали, что человек бредит. Планета земного типа, как обычно безлюдная, цивилизации ни малейших следов: откуда там взяться конному войску? Разумеется, туда немедленно вылетели наши люди. Исследователи – и по совместительству спасатели. Никаких всадников найдено не было. Системы корабля также ничего не зафиксировали. Сам пилот клялся и божился, что всадники были, но исчезли неведомо куда. И в доказательство предъявлял некий артефакт, якобы ими потерянный.

Азвар выждал секунду и спросил безразличным тоном:

– Кольцо?

– Нет. Почему обязательно кольцо? Нож. То есть не вполне нож, специалисты говорят, что в качестве ножа он неудобен, но этакий цельнометаллический клинок сантиметров тридцать в длину. Якобы найденный там, где последний раз удалось увидеть отряд.

– Клинок исследовали?

– Несомненно. Оказалось, что это фальшивка, новодел. Номад сам изготовил его. С помощью современной техники это нетрудно.

– Как доказали, что нож фальшивый? Номад признался?

– Нет. Он продолжает упорствовать и сам верит в свой бред. У безумцев такое бывает.

– И как же тогда определили, что перед ними самоделка? Хороший мастер может изготовить такую вещь, что любая экспертиза спасует.

– Химический анализ. Ножик сварганили из трехкомпонентного сплава: железо-цирконий-рений в равной пропорции. Настоящие ножи такими не бывают.

Азвар судорожно сглотнул, надеясь, что командир не заметил его смятения. Затем спросил:

– Изотопный анализ делали? Я имею в виду по рению.

– Представления не имею. Зачем это нужно?

– А затем, что рений самый редкий из стабильных элементов. Кларк у него сверхъестественно низкий. Месторождений рения в природе не обнаружено, он встречается только в виде рассеянной примеси к другим полиметаллическим рудам. Изготовить десяток-другой граммов рения в корабельном реакторе – трудно, но можно, вот только тогда получится один какой-то изотоп: скорей всего, рений-186. А природный металл, добытый, скажем, из марганцевых хвостов, неизбежно будет смесью изотопов, да еще с остаточной примесью марганца. Теперь представь, сколько тысяч тонн пустой породы придется перелопатить, чтобы добыть рения на один ножик. Номад должен был бы выстроить металлургический комбинат, добывающий тысячи тонн кобальта, десятки тонн марганца и несколько граммов рения в год. Такое силами одного человека и мощностями одного разведывательного корабля не осуществить. Так что если рений в ноже природный, то Номад не врет и клинок действительно инопланетный артефакт.

– Любопытно… Я наведу справки. Заодно узнаю, не приобретал ли Номад рений во время побывок на Земле. Штука, как я понял, редкая и дорогая, информация о таких покупках должна сохраняться. А вот ты скажи, откуда ты взялся такой специалист по рению?

И дернул же черт за язык хвастать полученными знаниями! Но с другой стороны, неизвестного коллегу следовало выручать, а не помалкивать втихаря. Так что теперь придется врать напропалую.

Азвар выдержал паузу и авторитетно пояснил:

– Хобби у меня – изучение тугоплавких металлов. Обычно металлические сплавы имеют температуру плавления меньшую, чем для отдельных компонентов. Чугун плавится легче, чем железо, бронзу расплавить проще, чем чистую медь. А для тугоплавких металлов эта закономерность нарушена, там вообще образуются не растворы металлов друг в друге, а сложные композиты. Хотя, возможно, дело не в температуре плавления, а в плотности. Ртуть, самый легкоплавкий металл, вообще не дает сплавов, только амальгамы. Хотя могу и ошибаться – все-таки я в этом деле дилетант. Но пара рений-цирконий в этом отношении замечательна. Оба металла тугоплавки: у рения температура плавления три тысячи сто восемьдесят пять градусов, у циркония и вовсе три тысячи пятьсот тридцать, а разница в плотности какова? Вот бы где кристаллографию сплава поизучать!

Азвар с веселым отчаянием на память отстреливал цифры, пару дней назад взятые из справочников. Пропадать – так с музыкой! Пусть хотя бы умные люди займутся клинком. А кольцо он будет изучать сам, когда его отстранят от полетов. Будет чем заняться на пенсии.

– Железо в ножевом сплаве зачем? – спросил Иванов.

– Вот это надо спросить того, кто ножик делал.

– Да, тебе бы металлургом быть. Чует мое сердце, что ты что-то темнишь. Ну да ладно, день тебе на то, чтобы перышки почистить и нервы в порядок привести, затем врачебная комиссия, а потом зайдешь ко мне, прочтешь лекцию о тугоплавких металлах. Изволь выполнять.

– Слушаю! – отчеканил Азвар и добавил с хищной ухмылкой: – А планету я назову Теща-2. Пусть комиссия кипятком писает.

– Я те назову! Я тебя так взгрею, сам будешь тугоплавким кипятком писать! – проревел Иванов и отключился.

* * *

Теща-2, так и не получившая официального имени, величественно проплывала по экрану. Рядовая планетка, ничем не отличающаяся от тысяч уже исследованных. На ней была жизнь и не было намека на разум. Месторождений рения тоже не имелось, это Азвар проверил в первую очередь.

Для посадки Азвар выбрал место, где через несколько минут должно было начаться утро.

Памятуя, что завтра предстоит серьезная проверка, Азвар вышел наружу во всеоружии. Разумеется, никакого оружия у него не было, а вот защита была в соответствии с самыми строгими требованиями. Защитная мономолекулярная пленка покрывала его с ног до головы. Через пленку можно было смотреть и дышать, но считалось, что никакое негативное воздействие к телу не проникнет. На самом деле «кулек», как называли его первопроходцы, – штука достаточно неудобная, но говорить об этом публично не полагалось.

Азвар шагал, поглядывая по сторонам. Отходить далеко от корабля он не собирался: это место годилось для прогулки ничуть не хуже, чем любое другое. Чуть всхолмленная равнина, богатое разнотравье, на котором наверняка пасутся стада травоедов. Даже посадка звездолета не могла распугать их всех: какие-то животные маячили вдалеке и не торопились убегать. Теплый воздух дул порывами. Наверняка он нес ароматы степи, но предусмотрительный кулек не допускал к человеку потенциально опасные запахи. Если бы не завтрашнее собеседование, с каким удовольствием Азвар стащил бы защитную пленку!

Вот она, причина, по которой сходят с ума разведчики дальнего космоса. Вселенная не создана для людей, она существует сама по себе, без оглядки на человечий род, хотя людям хочется верить, что все обстоит иначе. Волнистая степь, нетоптаные травы, теплый ветер, и кажется, сейчас из-за ближайшего увала выметнется конница Чингиза: косматые лошади, бунчуки, скуластые лица всадников – все, что было на Земле и никогда не повторится на скучной планете Теща-2.

Топот, визг, ржание резанули слух. Азвар обернулся. На него мчалась конная лава. Все, как только что представлялось помраченной фантазии. Изогнутые луки, кривые сабли в потертых ножнах, арканы, свернутые у седла. Клочья травы вылетали из-под неподкованных копыт.

За сообщение о подобной атаке Номад был объявлен сумасшедшим и навсегда отстранен от полетов, но делать вид, что ничего не происходит, было бессмысленно.

– Вижу номадов, – отчетливо произнес Азвар. – Скачут ко мне.

Почему-то Азвар был уверен, что камеры корабля не фиксируют галопирующих кочевников, но голос пилота системы корабля обязаны услышать. Кроме того, выброс адреналина заставит взвыть датчики на базе, расположенной на Земле, и уже через минуту на связь выйдет капитан Иванов или кто сегодня дежурит вместо него. Пусть конная атака окажется галлюцинацией, но она должна быть зафиксирована по всем правилам, и неважно, что скажет по этому поводу консилиум психологов.

Азвар выпрямился и поднял руку жестом, понятным во всех мирах и эпохах, где есть кому понимать человеческие жесты: «Я здесь и не собираюсь прятаться».

Еще была несвоевременная мысль: «Представляю, как я выгляжу со стороны, если номады всего лишь мне кажутся, а на самом деле их нет».

Топот надвинулся вплотную, свистнул аркан, и Азвар, стянутый поверх защитного кокона грубой веревкой, повалился в траву, запаха которой не мог ощутить.

Сильные руки перевернули его вверх лицом. Самостоятельно двигаться Азвар не мог. Вот тебе и хваленая защита, а перед простой веревкой спасовала.

Степняк, в шлеме, в стеганом кафтане, на который нашиты металлические бляхи, наклонился над Азваром, резко что-то проговорил. Звуки были членораздельны, но, конечно же, напрочь непонятны.

– Извини, приятель, – сказал Азвар, – лингвистов, которые бы с ходу переводили любые наречия, у нас не придумано. Придется тебе объясняться иначе.

Кочевник продолжал отстреливать короткие фразы. Лицо его, первоначально бесстрастное, искажалось все сильнее, затем он схватился за плеть. Тонкие ремешки, сплетенные в косичку, со свистом рассекали воздух.

«Камча, – вспомнил Азвар. – Такая плетка называется камчой».

Решив, что пленник достаточно напуган, кочевник стегнул лежащего по животу. От удара должен был вспухнуть багровый рубец, но на этот раз нелюбимый кулек спас хозяина. Удары чувствовались, пленка слегка прогибалась под камчой, а боли не было совершенно. Но подобного унижения Азвар представить не мог… Вот так броситься с плетью на человека, которого видишь впервые в жизни!

– Ты что делаешь, кузен по разуму? – закричал Азвар. – Это называется первый контакт?!

Кузен по разуму продолжал хлестать камчой. Такое уже ничуть не походило на глюк. Азвар извивался, безуспешно пытаясь высвободить руки.

«Погоди, наши прилетят – ты по-другому запоешь!»

Хотя когда прилетят «наши»? В лучшем случае через три дня. За это время может случиться что угодно.

Но что нужно этому болвану? Ведь не из чистого же садизма он машет плетью. Хоть бы знаками или еще как показал, чего хочет добиться. Так ведь нет, для него добиться – значит бить до победного конца. И он бьет, хотя видит, что мне не больно и усилия его пропадают втуне. Или не видит? Кто его поймет, узкоглазого…

Узкоглазый отшвырнул камчу, вытащил из костра дымящуюся головешку. Минуту назад никакого костра не было и в помине, а достаточно было протянуть руку – и головеха очутилась в кулаке. Горящий конец вдавился Азвару в живот.

– Этого я тем более не боюсь, – произнес Азвар, стараясь говорить безразличным тоном. Номад хрипел, словно это его пытали, ну а Азвар решил быть спокоен, как партизан на допросе. Зря он поначалу кричал: сразу надо было показать палачу, что ничего тот не добьется.

Что огонь не действует на пленника, палач понял быстро. С проклятием он отшвырнул погасшую головешку. То, что последняя фраза была проклятием, Азвар понял и без словаря.

Кочевник присел возле Азвара на корточки; казалось, на секунду задумался. Хотя кто скажет, способен ли он на такое… Задумчивость кончилась тем, что в руке мучителя появился нож. Эта вещь была отлично знакома Азвару. Вчера, после разговора с Ивановым, вместо того чтобы идти отсыпаться, Азвар затребовал отчет врачебной комиссии по делу Номада. Там имелся прекрасный голографический снимок ножа, который комиссия признала фальшивым. Клинок тридцати сантиметров длиной, цельнометаллический, с короткой, неудобной рукоятью, обоюдоострый, сходящийся на конце в отточенное острие, он напоминал старинный мизерикорд. Самая неподходящая вещь, чтобы служить инопланетным артефактом. Неудивительно, что комиссия посчитала его самоделкой, не потрудившись обратиться к специалистам.

Теперь точно такое же оружие красовалось в руках кочевника.

– Я, кажется, понял, – быстро сказал Азвар. – Ты ищешь пропавший клинок. Так у меня его нет. Его нашел другой человек, а потом его забрали психологи. У них он и хранится. Я очень советую тебе прискакать на заседание врачебной комиссии и потребовать возвращения твоего имущества. Этим ты окажешь большую услугу сразу всем космическим разведчикам.

Кузен по разуму никак не отреагировал на последнюю тираду. Он попытал пальцем острие и наметился Азвару в глаз, видимо намереваясь выколоть его.

Азвар мигом забыл о своих планах сохранять абсолютное спокойствие.

– Ты с ума сошел! – заорал он. – Выколоть глаз ты не сумеешь, но ты его выдавишь!

Проколоть защитную пленку, которая закрывала и глаза, клинок, скорее всего, не сможет, но вдавить пленку в глазницу так глубоко, чтобы глаз погиб, – отчего бы и нет? У всякой защиты есть свои пределы. Современная медицина может восстановить даже вытекший глаз, но в такую минуту мысль о достижениях врачебного искусства почему-то не утешает.

Варвар, навалившись на Азвара, деловито орудовал ковыряльником в его глазнице. Азвар изо всех сил старался зажмурить глаз и закатить его под лоб, где, может быть, глазное яблоко сумеет уцелеть. Тупая боль наполняла голову. Разноцветные круги плавали перед ним и готовились взорваться смертельной вспышкой. Но в последнюю секунду Азвар почувствовал, что враг отпустил его. Приподняв измученную голову, он увидел здоровым глазом, что по степи мчится еще одна конная лава.

Этих всадников никто не рискнул бы назвать номадами. Золотистые жеребцы легко несли бешеных всадниц. Развевались белые одежды, взблескивали шлемы с волосяными гребнями, тонкие пики нацелены на врага, изготовлены луки – не такие, как у степняков, но столь же убийственные.

Не оставалось никаких сомнений: войско амазонок, вырвавшись со страниц древних мифов, шло в бой.

Чудилось, номад, лишенный своего отряда, будет стоптан во мгновение того самого ока, которое он только что пытался выколоть. Но степняк стоял твердо, страха в его взгляде не было, а рука сжимала нож.

В десятке шагов от цели передовая амазонка на всем скаку спрыгнула с лошади, и в тот же миг скачущее войско исчезло. Осталась лишь одна амазонка без лука и пилума, но она продолжала идти навстречу противнику, угрожающе вздев руку, и на пальце ее сияло кольцо.

«Кажется, свои», – с облегчением подумал Азвар.

Дуэлянты, иначе их было не назвать, сошлись на расстоянии вытянутой руки и начали смертельный танец. Оружие – клинок и перстень – засветились, окутав руки ярким сиянием: голубовато-зеленым у клинка и желто-оранжевым у кольца.

Бесследно исчез костер, пропала валяющаяся камча, истаяли веревки, стягивающие руки. Азвар почувствовал, что он свободен; варвару сейчас не до него. С трудом Азвар поднялся с земли. В голове тупо стучала боль, но сильнее боли билась мысль: «Ай да колечко, ай да ножик, вот вы какие на самом деле».

Одним движением Азвар отключил защиту, и спасительная пленка сползла, рассыпавшись невесомой пылью. Степняк и амазонка продолжали кружить, выбирая мгновение для удара. На Азвара они не обращали внимания, и разведчик, вместо того чтобы броситься к кораблю под ненадежную защиту его стен, прыгнул вперед, ударив кольцом, сиявшим на правой руке, в морщинистый лоб кочевника.

Звук был такой, словно лопнул воздушный шарик. Пахнуло горячим воздухом, коренастая фигура степняка неожиданно стала прозрачной, а следом и вовсе рассеялась. Остался нож, который веско упал на землю.

Амазонка стояла с растерянным видом, затем произнесла что-то. Было невозможно понять, тот ли это язык, что у номада, или же иной.

– Спасибо за помощь, – сказал Азвар. – Я ваш должник. К сожалению, я не понимаю ни словечка. Придется вам учить наш язык или учить нас вашему.

Амазонка выдала длинную тираду. Что она говорит, оставалось непонятным, но протянутую руку Азвар истолковал однозначно:

– На твои трофеи я не претендую, – произнес он, поднял нож и рукояткой вперед протянул амазонке.

Реакция была совершенно неожиданной. Женщина вскрикнула, отшатнулась, закрывая лицо безоружной рукой, и вдруг безо всякой подготовки очутилась в седле, а позади возникло все недавно исчезнувшее войско. Теперь было ясно, что каждая всадница является точной копией предводительницы. Рыжий жеребец встал на дыбы, разворачиваясь, и вся армада унеслась быстрее, чем это можно представить.

Азвар потерянно стоял, озирая пустынную степь с нетоптаной травой.

– Похоже, я совершил какой-то жуткий проступок, – произнес он. – Судя по всему, упавшее оружие поднимать нельзя. Где упало, там пусть и лежит. Хотя Номад безо всяких последствий поднял первый клинок, а я – найденный перстень, – Азвар нарочно говорил погромче, чтобы на корабле осталась запись. Даже если связь не работает, внешние микрофоны на корабле достаточно чуткие и с расстояния сто метров запись сделают. – Могу предположить, что кольценосцу нельзя касаться клинка, а ножевщику – перстня. А я это правило нарушил. Пока у меня не было ничего, я смог поднять найденное кольцо, но после этого трогать нож уже не имел права. Не знаю, что зафиксировали камеры корабля… боюсь, что ничего. Здесь были армии номадов и амазонок, но они бесследно исчезли. «Бесследно» значит, что ни на траве и нигде вовсе следов не осталось. Подозреваю, что таким способом я вижу что-то недоступное человеческому восприятию. Угодно – можете считать, что я свихнулся. Но невещественный кочевник едва не лишил меня зрения. А сейчас у меня на правой руке перстень амазонки из того самого цирконий-рениевого сплава с добавкой серебра, а в левой – клинок номада. Их-то вы видите?

Азвар поднял руки и почувствовал, как жарко вибрируют инопланетные артефакты, оказавшись поблизости друг от друга.

В искалеченном глазу болезненно застучал пульс, но Азвар уже не обращал внимания на боль. Он смотрел в небо, которое минуту назад было окрашено в яркие цвета восхода. Теперь небо раскрылось, явив трехмерную картину Вселенной. Кто-кто, а космический разведчик, привыкший работать с навигационными картами, сразу узнал изъезженные галактические просторы.

Человеку менее опытному это было бы не так просто сделать: звезды и туманности смутно просвечивали сквозь почти непрозримое пространство. Все, что опрометчиво полагалось вакуумом, на деле представляло субстанцию ощутимо густую и вязкую… хотя как можно определить вязкость на взгляд? А если точнее, то субстанций было две, и они резко различались цветом: золотисто-рыжим и голубовато-зеленым. Все видимое пространство было окрашено в эти два цвета. Две зоны перемешивались, вытесняя друг друга, но нигде не сливались в нечто третье. Местами там, где, казалось, они не могут не слиться, четко сияли разграничительные точки: синие или рыжие. Порядок нарушался лишь в одном месте, где уродливой кляксой чернело пятно вокруг одной из незначительных звезд. Не надо быть галактическим разведчиком, чтобы узнать в этой звездочке Солнце.

Клинок и перстень вибрировали и жгли руки все ощутимее. Еще немного, и их станет невозможно держать.

Азвар опустил воспаленный взгляд. Неподалеку, в десятке лошадиных скоков, стояли два войска. Они не двигались, не нападали: они ждали, когда он уронит один из артефактов, а лучше сразу оба. Холодные, бесстрастные лица, нацеленные копья, изготовленные луки. Все это оружие было бессмысленно и ненужно. Бутафория, рожденная помраченным сознанием. Там нет ничего, кроме силы клинка и перстня, рожденных той субстанцией, что владеет Галактикой, а возможно, и всей Вселенной. Именно эти незначащие предметы, отличающиеся лишь тугоплавкостью, разграничивают зоны влияния, определяют, золотисто-рыжий или зелено-голубой цвет будет господствовать в той или иной звездной системе. Но в любом случае, независимо от цвета, человеку там будет нечего делать.

– Слушайте, вы, и учитесь понимать! – закричал Азвар. – Я не знаю, что между вами происходит: это война, игра неведомых сил или любовь, – но в любом случае вам придется подвинуться, потому что в мире есть третья сила – люди. Теперь нам известно, какая сила не пускает нас в дальний космос, и значит, мы туда прорвемся. Вам не о чем беспокоиться: Галактика большая, места хватит всем!

Ничто не дрогнуло в лицах воителей, ни один конь не переступил ногой. Рыже-синие ждали, и были неясно, понимают ли они сказанное.

Клинок и перстень нестерпимо жгли руки, терпеть дальше не оставалось сил.

Тогда Азвар сделал единственное, что еще мог: сдвинул руки так, чтобы кольцо коснулось ножа.

Свет, в сравнении с которым померкло солнце, залил степь. Войска номадов и амазонок были сметены одним ударом. Вспышка, уничтожившая оба отряда, не затронула степь: на траве серебрилась утренняя роса, животные, которых Азвар так и не сумел рассмотреть, спокойно паслись вдалеке.

Азвар стоял, вздев черные обугленные руки. Боли не было: нервы сгорали быстрее, чем успевали послать рассудку болевой сигнал. Поверхности клинка и перстня, с трудом держащегося на остатке пальца, пузырились и текли. Может быть, это выкипали серебро и железо, слишком плавкие для небывалого жара, но скорей всего, прямо в человеческих руках, словно в тигле, рождался новый сплав.

Удивительным образом глаза (даже глаз, поврежденный кочевником) продолжали видеть не только кипящий металл, но и звездное небо в непостижимой дали. Теперь было видно, что там нет черного пятна, а один только свет. Если пристально взглянуть на слишком яркое сияние, оно покажется тьмой. Земля была исполнена света, в котором сошлись все цвета и оттенки. Неопытному взгляду этот свет мог показаться темнотой, но перед ним пасовали и золотисто-рыжее свечение, и то, что цвета морской волны.

Такой же всеобъемлющий свет сиял сейчас в сгорающих руках Азвара. Он заливал всю планету и звезду, у которой еще не было имени, а только номер в каталоге. И было понятно, что он не погаснет, а будет вечно отпугивать косную массу, ворочающуюся в межзвездных просторах.

В центре светлой области расстилалась планета, которую он в шутку хотел назвать Тещей. Какая же она теща, она мама! Земля-2. Здесь смогут жить люди, и самые домоседы почтут за честь обосноваться на ее просторах.

Главное – не упасть прежде времени, не выпустить из рук прометеевский огонь. А когда самого Азвара не станет, в траву упадет нечто еще неизвестное, но поднять это сможет только человек.

Оазис

– Смотри, смотри! Ведь правда, красиво?

– Красиво, – покорно согласилась Ёна.

Четыре минуты раскаленный уголь заходящего солнца просвечивал сквозь мельчайшую пыль, размывавшую линию горизонта. Солнце расплющилось, уходя за окоем, краски заката начали стремительно гаснуть.

– Пойдем? – тихо произнесла Ёна.

Васт взял Ёну под руку, и они пошли к дому. В небольшом домике была расположена автоматическая станция и лаборатория, в которой Васт проводил свои эксперименты. Там же Васт и Ёна жили, спасаясь от вездесущей пыли.

– Не понравилось? – спросил Васт.

– Почему же? Это красиво. Только он какой-то неживой. Здесь замечательные закаты, но они сделаны словно под копирку. На равнине одно, в горах немножко по-другому, но в целом всегда одинаково. Пыль и есть пыль, как ее ни расцвечивай.

– Тебе очень плохо здесь?

– Нет, что ты. Я же тебя люблю. Только здесь ужасно тоскливо. Ничего не происходит, кроме пыльных закатов. Еще иногда пыльные бури, но это еще хуже. Твои животные… их без микроскопа не разглядишь. Тебе с ними интересно, а я – лишняя.

– Что ты, Ёнчик, это я тебя люблю. Ты самое главное, что есть на свете.

Ёна прижалась к груди мужа и чуть слышно прошептала:

– Давай уедем отсюда. Два человека на целую планету – слишком мало. Найдем другую планету с неизученными букашками, чтобы тебе было интересно с ними возиться, но такую, чтобы я тоже была при деле. Здешняя станция автоматическая, за весь год ей ни разу не потребовалось человеческое вмешательство. Я не могу больше без конца рисовать автопортреты и пыльные закаты. Здесь ничего не происходит, а значит, нет и меня.

– Успокойся, Ёнчик. Хочешь – уедем, только я прошу: потерпи еще два дня. Это ты можешь?

– Конечно! – глаза у Ёны просияли. – А что будет через два дня?

– Сюрприз, – ответил Васт и поцеловал жену.

Два дня прошли в радостном ожидании, хотя, по совести, Ёна не столько ожидала обещанного сюрприза, сколько ждала, когда можно будет переезжать, покинув аридную планету. Кстати, планета так и называлась – Арида, поскольку пустынный климат на ней царил от полюса до полюса. Здесь не было морей и океанов, не текли реки, никогда не шли дожди. Редчайшие озерца были перенасыщены солью. Только въедливый Васт мог найти там какие-то микроорганизмы. Легкие перистые облака, порой набегавшие на небо, не несли ничего, кроме пыли.

Одно время Васт носился с идеей отбуксировать с границ системы, где вода встречалась, кусок льда в десяток кубических километров и аккуратно, без шума и катаклизмов, опустить его на экваторе. Интересно было посмотреть, как отреагирует местная жизнь, когда ледыха начнет таять. В условиях жесточайшего дефицита воды этакий подарок мог стать как благодеянием, так и катастрофой. Увы, человечество, добравшееся до звезд, не далеко ушло со времен каменного века, когда можно было рассчитывать только на силу рук. Слабенькая техника, бывшая в распоряжении Васта, оказалась неспособной доставить с границ системы жалкий миллион тонн льда.

Васт пытался обходиться той водой, что имелась в наличии, но это было, как говорят пословицы, что мертвому припарка или слону дробина. В специальном боксе Васт заливал водой пробу грунта, нашпигованную спорами микроорганизмов. Что-то при этом происходило, но что? Как говорится, получалась мазь-перемазь. Поставил дождевальную установку и опрыскивал выбранный кусочек пустыни. Но что может дождевальная установка? То есть она может многое, но воды у Васта было сотня-другая литров в день. Уж лучше, как посмеивалась Ёна, с леечкой ходить. Что-то наблюдалось и в этом случае, а Васт хотел получить четкий, повторяющийся результат, а не слизистые образования, которые высыхали под первыми же лучами солнца.

Согласившись уехать «куда-нибудь», Васт вовсе не собирался навсегда бросать начатые исследования. Получить в свое распоряжение грузовой корабль, способный добывать и привозить воду миллионами тонн, он не надеялся, но увеличить водопотребление в несколько раз – почему бы и нет? А сейчас он обещал показать Ёне нечто небывалое, чтобы ей тоже захотелось, пусть ненадолго, вернуться на Ариду.

Ёна честно не выспрашивала, какой сюрприз готовит ей Васт. Муж оба дня улетал довольно далеко от станции, забирая кучу оборудования, которое потом придется собирать и консервировать, потому что на новом месте оно вряд ли понадобится. Но в любом случае оставлять замусоренную техникой планету не полагается. Не можешь увезти – прибери так, чтобы техника не валялась где попало. Ёна не торопилась, понимая, что некоторое время предстоит провести на постылой планете, пока Васт соблаговолит собраться. Она проводила время за каталогами звездных систем, выбирая место, куда они могли бы переехать. Полностью освоенные планеты не годились, потому что Васту там было нечем заняться, а отшельничеством на дикой планете, где кроме них никого не было, Ёна была сыта по горло.

На третий день с утра Васт подогнал ко входу станции стреколет, Ёна вышла, готовая заранее восхищаться тем, что ей покажут, но в основном предвкушая грядущий переезд.

Лететь пришлось долго, больше сотни километров, но выбранное место ничем не отличалось от любого другого. Если бы не заранее поставленные маяки, его вряд ли удалось бы найти.

Ёна оглядывалась с нетерпением, но до поры ни о чем не спрашивала.

– Знаешь, куда мы приехали? – торжественно спросил Васт.

– Ну… Говори, не мучай. Гадать я не умею.

– Это оазис. Единственный, что я пока сумел найти.

– Как оазис? А где… все, что в оазисе должно быть? Источник какой-нибудь, растения…

– Сейчас все будет. Два-три, смотри!

Пустынный хрящ – мелкий щебень, чуть скрепленный глиной, что от ветра так легко превращается в пыль, – потемнел, напитываясь неведомо откуда взявшейся влагой. Еще минута, и по земле заструились ручейки, и светлые фонтанчики с палец высотой ударили тут и там.

– Васт, откуда столько воды? С внешних планет нам столько не навозить.

– Я же сказал: здесь оазис. Внизу, под нами, полно воды, причем она неглубоко. Я обнаружил там здоровенный пузырь, который вытягивает воду из, казалось бы, совершенно сухой почвы. Как и зачем он это делает, я пока не выяснил. Что-то связанное с полупроницаемыми мембранами. Но, как видишь, я заставил его воду отдать. А почва здесь буквально нашпигована спорами. Развиваются они очень быстро – это я проверял, хотя и не в таких масштабах. Столько воды мне взять негде. С внешних планет не навозишься, а соленые озерца, что в округе, я уже высушил досуха. А запасы пузыря я боюсь даже оценивать. Думаю, сейчас увидим, что произойдет…

– Да смотри же! – закричала Ёна, прервав монолог мужа.

Между тонких фонтанчиков воды пробился бледно-лиловый росток. Он вытягивался прямо на глазах, закручиваясь причудливой спиралью, а рядом из бесплодной земли лезли другие стебли – хрупкие, полупрозрачные, светло-голубые, розовые, изумрудно-зеленые, почти как земная трава. С легким чмоканьем отпадали чешуйки на вздувшихся бутонах, и в раскрывшихся чашечках, словно стрелы в колчанах, топорщились тычинки, густо покрытые палевой пыльцой.

– Васт, ты только погляди, у него глаза!

Полуметровый пузырь, весь в фиолетовых разводах, полупрозрачный, как и все эфемерные обитатели оазиса, старательно молотил своими отростками, собираясь не то взлететь, не то просто ползти куда-то. Голубые глазки изумленно таращились на людей.

– Реснички… – прошептала Ёна. – Какая прелесть!..

– А ты что хотела? Тут же полно пыли. Без ресничек ему нельзя.

Буйство красок усиливалось, сочные стебли, среди которых все больше становилось алых и малиновых, достигали людям до пояса.

– Можно сорвать одну? – спросила Ёна, осторожно протянув руку.

– Знаешь, я бы остерегся. Это явно не трава, и неизвестно, как она отреагирует, когда начнешь ее рвать. Хорошо если это что-то вроде грибов. А вдруг это животное и оно начнет защищаться? Глазастый пузырь на растение не похож.

– У нас в Рязани грибы с глазами! – пропела Ёна, повернувшись к фиолетовому пузырю, который раздувался все больше, хотя его лапки по-прежнему оставались немощными.

– Да, это, скорей всего, здешнее зверье, хотя что мы о них знаем? Их лучше не трогать, зато их можно рисовать. Ты ведь нарисуешь весну на Ариде?

– Всенепременно! Думаю, надо будет сюда несколько раз на пленэр выехать. Тебе все равно на сборы пара дней понадобится, а я тем временем сюда съезжу и глазастику портрет напишу…

– Боюсь, это не получится. Конечно, воды здесь много, у меня в десятую долю столько не было, но и она уже заканчивается. Скорее всего, завтра здесь уже ничего не будет. Хранилище воды я распотрошил как следует, теперь там не скоро наберется новый запас. Но мы будем знать: Ариде очень нужна вода. Везти ее сюда надо не тоннами, как прежде, а миллионами тонн.

– Тебе волю дай, ты всю планету переустроишь. Давай поливай свой огород. А картину я напишу по памяти.

Ёна протянула ладонь к глазастому пузырю. Тот испуганно отпрянул.

– Не бойся, дутик, я тебя не обижу, – Ёна взяла мужа под руку. – Пойдем, не надо им мешать. А картину я начну писать прямо сегодня, пока в памяти все ярко и живо.

Васт прижал Ёну к себе, и они пошли к стреколету, предусмотрительно оставленному в стороне от цветущего оазиса. Через пару минут цветное пятно затерялось в грязно-желтом колере пустыни, которому, словно в насмешку, дано поэтическое название Изабеллин цвет.

– Устроимся на новом месте, – предусмотрительно сказала Ёна, – и обязательно еще приедем сюда. Такая красота не должна бесцельно пропадать. Ведь наверняка в пустыне есть еще такие оазисы.

– Конечно, – согласился Васт. – Я постараюсь заставить их расцвести для тебя.

* * *

Большой Пузырь умирал. Век за веком он копил воду, по каплям вытягивая ее из окружающего безводья. Как и зачем он это делает, Пузырь не знал, подобно тому как другие не знают, как и зачем они дышат. Прошло бы еще сколько-то дней, лет или веков, Пузырь бы раздулся в достаточной степени и начал бы отдавать влагу семенам, что ждут наверху. После этого буйная весна ненадолго охватит весь оазис, разноцветные гифы покроют землю, облака созревших спор полетят по ветру на поиски тех мест, где можно прорасти и дать начало новой жизни. И конечно, из собственных семян зародились бы несколько Малых Пузырей. Они напитаются соком и отправятся на поиск тех мест, где можно укорениться. Там они зароются в землю и, если очень повезет, дадут начало новым оазисам. Может случиться, что все Малые Пузыри погибнут, но этот печальный факт никак не повлияет на Большой Пузырь. Так же неторопливо, век за веком, он будет копить влагу для следующей весны.

Но на этот раз случилось небывалое. Если бы Пузырь умел чувствовать, он бы осознал, как что-то пронзило все его существо, заставив судорожно сжаться и отдать воду, которой было еще слишком мало. Пузырь пытался сопротивляться, но внешняя сила была безжалостна и бесконечно мощнее. Она выжимала Пузырь досуха, не считаясь ни с чем, не оставляя даже того малого количества влаги, что нужна для жизни самому Пузырю.

Наверху поднимались гифы и даже зародился один Малый Пузырь. Все это делалось, не считаясь с тем, что споры не успеют созреть, и даже если ветер разнесет их по окрестностям, ничего из них не произрастет. Малый Пузырь тоже обречен погибнуть, не набрав достаточно сил. Главное, что сам Большой Пузырь не сможет начать новый круг жизни: внешняя сила нарушила проницаемость мембран, они больше не могли накапливать воду, а только отдавать ее. И Пузырь отдавал последние капли себя гибнущей наверху жизни.

Розовые и лиловые стебли потеряли упругость и опали на землю. Метелки, на которых должны были вызреть споры, слиплись и поникли. Малый Пузырь сморщился и уже не молотил конечностями, лишь глаза, опушенные ресницами, продолжали слезиться. Глаза, нужные лишь в первые дни жизни, пока новорожденный Пузырь не зароется в землю.

Возможно, через день на месте бывшего оазиса можно будет найти что-то вроде того, что Васт называл мазью-перемазью, но через неделю здесь будет самое мертвое место на всей Ариде.

* * *

Стреколет приближался к станции, которой в скором времени предстояло стать полностью автоматической.

– Спасибо тебе, – сказала Ёна. – Это был настоящий праздник.

– Я старался, – ответил Васт. – Мне очень хотелось порадовать тебя, и у меня обязательно должно было получиться – ведь там, куда приходит человек, непременно расцветает весна, радость, жизнь.

Чем бы дитя ни тешилось

Мы приготовим антиматерию и сделаем из нее анти-что-нибудь.

Внук Егор

Вызванный электрик целых полчасища заменял электрические пробки на пакетник, который легко включать и выключать. При этом образовалось множество притягательных сокровищ: обрезки проводов, клеммы, коробка, в которую ввинчивали пробки. Разумеется, в дело вмешалась мама, и все драгоценности отправились в мусорное ведро. Остались только сами электрические пробки, которые монтер поставил на карнизик возле электрощита, сказав, что они исправны и могут пригодиться.

Пробки пригодились Урбану.

Карниз был высоко, так просто не достанешь. Но Урбан, как всегда, выкрутился из трудного положения. Хотя мама строго-настрого запрещала притаскивать с улицы всякий мусор, Урбан сумел протащить домой засохший прутик и столкнул им высоко поставленные пробки. Прутик потом мама нашла и пообещала отходить этим прутиком по попке. Это она просто пугает, нельзя же грязным прутом по чистой попке. Зато добытые предохранители Урбан спрятал в сейф, где их никто и никогда не найдет.

Сейф был устроен в Чебурашке. На Новый год Урбану подарили электрочебурашку. Если как следует нажать ему на пузико, Чебурашка принимался петь, что он был когда-то безымянной игрушкой. На следующий день Чебурашка замолк. Мама очень сердилась: «Подарили вещь, так ему непременно надо сломать».

Урбан стоял с виноватым видом, уставившись в угол, но в глубине души радовался. Простенькому механизму, вытащенному из Чебурашки, он мгновенно нашел достойное применение, а в освободившемся объеме можно было спрятать что-то особо ценное. Самым ценным оказались фарфоровые пробки со всей прилагающейся к ним начинкой.

Теперь можно было приняться за главное.

Спички, как известно, детям не игрушки. А если не для игры, а для дела?

Спички лежали высоко-высоко над плитой на вытяжном колпаке, а прутик, с помощью которого были добыты пробки, к несчастью, погиб в мусоропроводе. Зато зажигалки мама разбрасывала по всей квартире, газовые и бензиновые, они валялись на подоконнике и на лоджии, на туалетном столике и на кухне, а в сумочке так даже три штуки. В сумочку, конечно, Урбан не залезал, в мамину сумочку лазают только воришки. А остальные зажигалки были в полном его распоряжении. Конечно, трогать их запрещалось строго-настрого, но Урбан отлично различал, что запрещается на самом деле, а что всего лишь строго-настрого. Если вдуматься, мама запрещала вообще все, так что и жить было нельзя. Даже дышать, если воздух прохладный, смертельно опасно. Тому, кто дышит открытым ртом, грозит воспаление легких. Урбану дозволено только стоять в углу, но в носу при этом не ковырять.

А жить хочется… значит, некоторыми запретами можно пренебречь.

Зажигалка прибор сложный, не чета спичкам. Чего стоит одно только кресало.

Первый блин вышел комом, хотя ни взрыва, ни пожара не случилось: за этим Урбан следил не строго-настрого, а как следует. Хотя дыму он напустил тоже как следует. Пришлось открывать дверь на лоджию и проветривать комнату. Но запах все равно остался. Что сказала мама, лучше не знать. Она не говорила – она стонала, представляя, какой ужас натворил непослушный сын.

– Кто тебе позволил одному выходить на лоджию? Это смертельно опасно! Ты мог упасть с третьего этажа и разбиться насмерть! И вообще, что ты забыл на лоджии?

– Я хотел посмотреть, откуда идет дым.

– Кошмар! – мама сжала ладонями виски. – Этот ребенок хочет свести меня в могилу! А если бы там был пожар? Ведь ты бы сгорел сам и сжег всю квартиру!

«Если бы на втором этаже был пожар, я бы погиб, задохнувшись в дыму», – хотел сказать Урбан, но промолчал, памятуя, что молчание золото, которого ему очень не хватало для работы. У мамы было полно золота: цепочки, серьги, колечки, кулончики… Они хранились в шкатулке на туалетном столике, но хватать мамины золотые украшения… так поступает уже не воришка, а настоящий вор. Придется обходиться без золота. В принципе золото можно заменить медью или гадолинием. Где берут гадолиний, Урбан не знал: в книжках, которые иногда дарили мамины подруги и родственники, об этом не говорилось ни слова.

Мама книг не покупала ни себе, ни тем более Урбану. Лишь однажды купила пару комиксов, которые поначалу называла на модный манер виммельбухами. Где она разжилась этим словесным монстром, мама сама не могла сказать, там более что через день она уродское слово забыла и говорила просто «книжечка».

Когда в доме появлялись книжки, мама была недовольна.

– Что ты ему это даришь? – недоумевала она. – Ему же четырех лет не исполнилось, он читать не умеет.

«Умею», – хотел сказать Урбан, но промолчал, поскольку молчание – золото, а в ту пору он еще надеялся золотом разжиться.

– Что ты, он же умный мальчик, – возражала знакомая.

– Ежели какую пакость матери учинить, так он умный, – возражала мама, – а в остальном – дурачок дурачком.

– Ну, зачем же так? – Доброй тете очень хотелось похвалить Урбана. – Вот мы сейчас почитаем книжку… Урбик, скажи, что тут нарисовано?

– Баба деда потя-потя! – нарочно коверкая слова, ответил Урбан.

– И как это прикажешь понимать? – голосом, исполненным сарказма, спросила мама.

– Все понятно, – возразила добрая. – Бабка за дедку, тянут-потянут…

– Тебе бы переводчицей работать, – сказала мама.

– Ты не ехидничай. Я бы справилась. Давай, Урбик, эту книжку почитаем. Что тут нарисовано?

– Катися Ковобок, катися, – просюсюкал Урбан.

– Молодец, замечательно читаешь! А лиса что сделала?

– Ам! И съела.

– Правильно. Съела Колобка. А ты бы хотел такого Колобка съесть: на сметане замешенного, в масле пряженого? Вкусный, наверно, Колобок…

– Вот еще… – не выдержал Урбан. – Он по грязной земле катался. Там микробов полно. Мама говорит, что с земли есть смертельно опасно.

Мама ажно позеленела, но возразить ничего не могла, ибо в данном случае устами младенца глаголала истина. Знакомая тетя тоже была в шоке.

На том и закончился урок чтения.

Настоящие знания Урбан находил в интернете. Конечно, ни у мамы, ни тем более у Урбана не было компьютера, но зато у мамы был смартфон, с помощью которого в интернет можно было выходить, о чем мама не догадывалась. Смартфон был для нее просто телефоном, а когда мама уходила заниматься шопингом, то ставила смартфон на зарядку, потому что в магазине она с подругами не беседовала. К несчастью, поначалу она брала Урбана с собой и, усадив в тележку для товаров, возила по всем отделам, как будто собиралась его купить.

Сидеть в тележке – может ли быть что бессмысленней и позорнее? И все же Урбан нашел выход, точнее, его подсказал отвратительный, крикливый мальчишка. Так же, как Урбан, он разъезжал в тележке, хотя ему было по меньшей мере пять лет. И это дитятко, перегнувшись набок, хватало с полок все, до чего могло дотянуться, и дико вопило, когда родители пытались схваченное вернуть на место.

Опыт был усвоен мгновенно, но применил его Урбан лишь во время следующего похода в торговый центр. Дрыгать ногами и биться в падучей он не стал, оставив этот прием до лучших времен, но голосил так отчаянно: «Дай-дай-дай!.. Хочу!!!» – что разогнал из отдела всех покупателей.

Нормальный человек усваивает урок с первого-второго раза, тугодум – с трех раз, идиоту порой мало и семи. Мама идиоткой не была, после четырех истерик она перестала брать Урбана на шопинг. А смартфон во время экскурсий в торговый центр мама оставляла на зарядке, потому что не могла совмещать сразу два удовольствия: поход в магазин и долгие разговоры с приятельницами. Конечно, она недоумевала, почему аккумулятор в смартфоне так быстро садится и куда улетают деньги со счета, но серьезного расследования не проводила. Урбану такое положение вещей позволяло и учиться, и работать.

В скором времени он сумел разжиться вожделенной медью.

У мамы был электроутюг. Старый, еще доурбановых времен. Каждый раз, когда по телевизору показывали рекламу современных утюгов, мама вздыхала, что старый утюг исправно работает, и поэтому нельзя купить новый. В конце концов Урбан решил помочь маме, и старый утюг испортился. Мама заохала и тут же побежала в электротовары за новым утюгом. К тому времени, когда она вернулась с покупкой, старый утюг лишился трехжильного шнура, а заодно и вилки, которой Урбан пока не нашел применения, но на всякий случай припрятал.

Недостачи мама не заметила, а сын в это время ползал на четвереньках по ковру и самозабвенно гудел:

– Ту-ту!

Покалеченный утюг изображал пароход, а ковер – море.

– Немедленно брось гадость! Это мусор, его надо выбросить!

– Ту-ту! Это мой пароходик!

– Это электрический утюг, к тому же неисправный! Трогать его смертельно опасно, электричество может тебя убить! – закричала мама, не замечая, что утюг уже лишился вилки и провода, так что в розетку его не включить. – Дай его сюда!

Урбан вцепился в драгоценный утюг, но мама с легкостью вырвала его из рук сына.

Именно на этот случай Урбан сберегал свой решительный прием. Он повалился на пол, благо что и без того был на четвереньках, задрыгал ногами и завопил так, что в соседних квартирах было слышно:

– Да-ай! Это мой паровозик! Дай-дай-дай!

– Ты что, сдурел? На кой тебе эта дрянь?

– Дай-дай-дай! Убивают!..

Ведь эти вопли слышны на лестнице и в соседней однушке, где живет активная пенсионерка Марья Алексевна. Слух у старухи острейший, а способность разносить сплетни превышает все мыслимые пределы.

– Черт с тобой, идиот! Играйся со своим утюгом.

– Ту-ту! – немедленно возгласил Урбан, и утюг вновь принялся бороздить просторы ковра.

Теперь у Урбана было все потребное для окончания работы, в том числе драгоценная нихромовая спираль, скрывавшаяся внутри с боем отбитого утюга. Без спирали можно построить любую установку, но сам ты останешься здоровяком в коротких штанишках, а внутрь готового аппарата можно будет запустить разве что таракана. А спираль, да еще нихромовая… в общем, кто строил телепортаторы, минимизаторы или внепространственные корабли, тот понимает.

Собрать задуманный аппарат – полдела, тут Урбан был уверен в успехе. Но оставалась последняя трудность: перед запуском надо поговорить с мамой.

Мама была очень занятым человеком. Ей приходилось посещать службу – это вроде детского садика, в котором маялся Урбан. Остаток жизни она тратила на хождение по шопингу, телефонные разговоры с приятельницами и сидение перед телевизором, где специально для нее гоняли бесконечные сериалы. На сына времени просто не оставалось. А поговорить с мамой Урбан считал необходимым. Такие вещи находятся за пределами запретов – настоящих или тех, что строго-настрого.

Время для разговора Урбан выбрал позднее. Закончился последний сериал, мама выключила телевизор и обнаружила, что Урбан стоит рядом.

– Ты почему не спишь? Немедленно в постель!

– Подожди минуту. У меня вопрос.

– Какие еще вопросы? Спать без разговоров!

– Я хочу знать: зачем я тебе нужен?

– Что за глупости тебе приснились?

– Ты говоришь, что я должен не баловаться, не огорчать тебя, не поднимать ничего с земли, не подходить к опасным собакам, не капризничать за обедом, даже если дают тушеную морковку. Но все это станет не делаться, даже если меня не будет. Так зачем я нужен?

– Чтобы не задавать дурацких вопросов. Понял? Теперь марш спать!

– Понял. Здесь тоже главное слово: «не». Спокойной ночи, мамочка.

Наступило субботнее утро, когда можно поспать подольше и прошвырнуться в «Стокманн» на выставку новинок моды – не за покупками, конечно: там такие цены, что не подступишься, но позырить никто не запретит. Короче, день обещал быть насыщенным и интересным.

Дверь на лоджию была не закрыта, по ногам дуло. Опять Урбан шастал куда не следует. Придется ему сделать выволочку.

В детской никого не было, расхристанная постель раздражала взгляд смятым одеялом. Большой парень, пора бы научиться самому застилать кровать. Сам небось засел в туалете. Что матери с утра тоже надо, не подумал или, наоборот, подумал и нарочно сидит.

– Урбан, ты там в унитаз не провалился?

Не отвечает. Тоже взял манеру: не реагировать на материнские слова.

В раздражении дернула дверь туалета.

Никого.

Заглянула в ванную.

Пусто.

На кухне тоже ни души, да и не разрешается неслуху хозяйничать на кухне.

Неужто опять на лоджию полез? Недаром там дверь открыта…

На первый взгляд на лоджии пустота и порядок, но, если принюхаться, чувствуется запах бензина и духов. Значит, этот паразит лазает в ее косметичку или по меньшей мере хозяйничает на туалетном столике. Ну, это ему с рук не сойдет!

– Урбан, куда ты затихарился? Мне что, за тобой под кровать лезть?

Ответа не было. Зато вдруг зазвучал выключенный телевизор. Песенка, которая за один вечер так навязла в зубах, что Урбан даже не особо был наказан, когда раскурочил поющего Чебурашку. Теперь песенка лилась из выключенного телевизора.

– Я был когда-то странной игрушкой безымянной…

Засветилась заставка с нелепой картинкой из неясно зачем купленного виммельбуха.

– Что это? Как? Урбан, немедленно прекрати, я кому говорю!

Заставка, мигнув, исчезла, на экране появился Урбан.

– Доброе утро, мама! Ты не волнуйся, я просто от тебя улетел. Дома уже дышать нечем, ты даже форточку открывать запрещаешь, а я нашел планету, где куча смертельных опасностей, но зато можно легко дышать. Есть такая звезда: Пси Средней Медведицы, и у нее замечательная планета. Ее покуда не открыли, поэтому у нее нет имени. Совсем как у меня, ведь у меня тоже нет имени. Сама посуди, можно ли ребенка называть Урбаном? Знаешь, как мальчишки в садике меня звали? Урбан-Чурбан! Но больше так не будет. Когда я найду свое настоящее имя, я, может быть, вернусь на Землю и навещу тебя. Ты, главное, не переживай. Ты же сама говорила, что я тебе нужен с частицей «не». Теперь я такой, как ты хотела: не балуюсь, не капризничаю, не задаю глупых вопросов. А если тебе все-таки станет скучно, купи вместо меня какую-нибудь другую игрушку. Она тебя развлечет.

Свой мир

Одноместный галактический разведчик – штучка миниатюрная по космическим меркам, пылинка, не больше. Но когда он опускается на планету, то обращается в громаду, достойную уважения. Если бы разведчик совершал посадку на планету, населенную малоцивилизованными, но очень романтическими юнцами, они, несомненно, ожидали бы, что сейчас из нутра прибывшего галактического корвета вылезет не менее батальона звездных десантников. Юнцам невдомек, что солдатам надо чем-то дышать, что-то кушать и пить, а кроме боевой рубки в корвете должны быть еще механизмы, позволяющие кораблю двигаться между звезд. Таким образом, то, что казалось корветом, в действительности крошечный разведчик, в котором только-только хватает жизненного пространства для Рихарда Матвеева – пилота-разведчика объединенных флотов.

Планета, покуда безымянная, была словно специально создана для колонизации, если она ничья, или контакта, если на ней отыщутся хотя бы полуразумные хозяева. А пока Рихарду были видны моря, в которых резвилась фауна, различимая даже с высокой орбиты, леса, под покровом которых было ничего не различить, горы, степи и иные ландшафты, милые сердцу первопроходцев.

Следов цивилизации Рихард не заметил и после некоторого колебания пошел на посадку. Последнее было необязательно и даже не слишком одобрялось – разведчик не приспособлен для наземных исследований, – но за месяц автономного полета вполне можно соскучиться по твердой земле под ногами и глотку свежего, некондиционированного воздуха.

Громада миниатюрного разведчика опустилась на луг у границы леса и степной зоны. Опустилась аккуратно, даже трава там, где ее не вдавили в почву опоры, оказалась не примята. Наверняка явление звездного странника вызвало переполох среди окрестного зверья, но иного вреда корабль не наделал.

Теперь можно выйти наружу, разумеется приняв необходимые меры предосторожности.

Жизнь на всех кислородных планетах построена по одному принципу. Двадцать аминокислот, из которых будут собраны цепочки белков, пять нуклеотидов, набор оптически активных сахаров – все эти вещества с железной неумолимостью возникают на еще безжизненной планете, едва ее моря перестают кипеть. Вариантов здесь нет, поскольку эти вещества термодинамически наиболее выгодны. А потом в дело вступает его величество случай, обеспечивающий бесконечное разнообразие форм. Так или иначе у всех земных организмов порядок нуклеотидов в наследственном веществе совпадает больше чем наполовину, а с инопланетными существами он может и вовсе не совпадать. То есть лиана из амазонской сельвы ближе к человеку, чем прелестная инопланетянка. Съесть инопланетянку можно, а любить – только платонически. С другой стороны, красавица, да и любое порождение чуждой жизни, может за милую душу схрумкать подвернувшегося пришельца.

Таковы законы, царящие в просторах космоса, и с ними приходится считаться, когда выходишь из корабля, чтобы глотнуть свежего, недистиллированного воздуха.

Хорошо, что чуждые микроорганизмы, как правило, оказываются не опасны. Иммунная система мгновенно замечает чужаков и расправляется с ними беспощадно. Вероятность подцепить инопланетную заразу исчезающе мала, что и позволяет дышать воздухом далеких миров.

Соответственно, экипировка разведчика на незнакомой кислородной планете представляла собой не броневой скафандр, а скорей подобие гидрокостюма, который превосходно защищал от местных блох и клещей. От окрестных тарбозавров, буде такие найдутся, исследователь как-нибудь отобьется сам. Крупные звери не так опасны, как хищная мелюзга, которая не глотает целиком, а откусывает помалу.

Как ни бережно опускался кораблик, но окружающую живность он пораспугал, и, чтобы не исследовать, а хотя бы полюбоваться незнакомой жизнью, следовало удалиться от места посадки на десяток-другой километров. Для этого в костюме разведчика имелся крошечный гравитатор, позволявший скользить над землей со скоростью летящего стрижа.

Рихард направился в сторону одинокого холма, за которым, как утверждали снимки, протекала река. Уж там-то звери остались непугаными, да и люди, если они тут есть, тоже легче отыщутся у реки. Обычай селиться подле воды пришел из глубочайшей древности и сохранился у галактических поселенцев до сего дня.

Людей у речной излучины не нашлось, а зверей и особенно птиц обрелось изрядное количество. Голенастые марабушки – слово это само вынырнуло из подсознания – бродили по отмелям, выбирая со дна всякую вкусность: должно быть, рачков и улиток. Группы травоядных паслись, не обращая внимания на летящего разведчика. Не заметили его или просто опасность с воздуха здесь не грозила? Это еще предстояло выяснить. А пока Рихард сделал несколько кругов, фотографируя то, что показалось интересным. Потом спикировал и опустился на землю посреди самого большого стада. Животные (кого они напоминали? антилоп, газелей? Рихард не разбирался) сначала шарахнулись, но через полминуты успокоились и подпустили человека вплотную. Рихард даже сумел похлопать одну из газелей по теплому боку. После этого мелькнувшая мыслишка о шашлычке бесследно исчезла. Доверие обманывать нельзя, и потом – вдруг перед ним домашние животные, чье-то стадо, а он примется мародерничать, как последний варвар.

Научного оборудования у Рихарда с собой не было, исследований он проводить не собирался, просто ходил, глазел, вдыхал влажный речной воздух, благоухание цветов, запах береговой травы и речных водорослей, приторную вонь свежего навоза, острый аромат пота от разогретых солнцем тел животных, что доверчиво пустили его в свое стадо.

А ведь здесь наверняка есть хищники. Законы пищевой пирамиды никто не отменял даже для далекого космоса. Птицы поедают придонных обитателей или по меньшей мере водяные растения, значит, кто-то ест и газелей, а возможно, и птиц. И все же газели (или джейраны?) не боятся незнакомого существа. Удивительно это и приятно.

Часа три пролетели незаметно. Солнце начало клониться к далеким холмам. Пора возвращаться на корабль, заниматься делом. На краткое описание открытой планеты отводилось до трех дней, и Рихард понимал, что здесь он проведет все три дня сполна.

Чтобы не пугать животных резким взлетом, Рихард отошел в сторону, плавно поднялся в воздух и полетел к холмам, за которыми посадил корабль. Полет занял минуты полторы, вот только там, где был оставлен разведчик, ничего не было.

От неожиданности Рихард крутанулся в воздухе, словно желал высмотреть, куда отполз звездолет. Нигде не было ничего напоминающего девяностометровую громаду разведчика, между тем как пеленгатор показывал, что звездолет здесь неподалеку, в пределах десяти километров. Точнее прибор, рассчитанный на космические расстояния, работать не мог. С высоты Рихард видел не на десять, а на все пятьдесят километров, а галактический разведчик не та штука, которую можно не заметить. Тем не менее корабля не было. Не сквозь землю же он провалился!

В растерянности Рихард принялся нарезать круги низко над землей, пытаясь хотя бы обнаружить вмятины, оставленные опорами корабля. Кое-где виднелись тропы, проплешины, выеденные газелями, антилопами, джейранами… или как их там. Но ни малейших следов посадки и тем более похищенного звездолета.

– Ничего, – вслух произнес Рихард, стараясь сдержать непрошеную дрожь в голосе. – Раз его сперли так аккуратно, значит, это разум, значит, можно договориться. Главное, я тут не нахамничал, обижаться на меня им смысла нет.

Слова звучали убедительно, но поискам корабля ничуть не способствовали.

В округе между тем быстро темнело. Рихард понял, что корабль найти не удастся, и принялся выбирать место для ночлега. Была бы каменная россыпь или еще что-нибудь способное прикрыть спину в случае нападения хищников… но камней не нашлось, и пришлось устраиваться на первом попавшемся бугорке.

Некоторое время Рихард лежал, напряженно ожидая ночных гостей, потом все-таки уснул. Спать было мягко, сухо, тепло, а вот просыпаться весьма прискорбно.

Комбинезон, что должен был предохранять от местных паразитов и прочей мелочи, оказался безнадежно испорчен. Собственно, никакого комбинезона уже не было: там, где синтетическая ткань соприкасалась с шелковистой травой, зияли огромнейшие дыры, в которых белело ничем не прикрытое тело. Фактически оставшиеся лохмотья ничего не защищали, а только мешали двигаться. Вот, значит, кто занимает тут вершину пищевой цепочки… Хотя нет. Трава безропотно позволяет себя есть, а сама потребляет только мертвые вещества. Хорошо, что на этом лугу не нашлось какой-нибудь росянки, которая успела бы к утру обглодать его косточки. Но пока защитный костюм сожран, а на коже ни малейшего раздражения. Пластиковое покрытие шлема также пошло на корм траве, оптика, позволявшая глядеть вдаль и видеть в темноте, скончалась, уцелел только тонкий металл, предохранявший голову от зловредных излучений.

Соорудить из оставшихся лоскутов подобие одежды не удавалось, жесткая ткань не желала слушаться. Из обрывков белья, которое также пострадало, получилась набедренная повязка, в результате чего Рихард сразу начал напоминать белого дикаря. Но вскоре новая беда отвлекла Рихарда от забот о приличном одеянии. Выяснилось, что прожорливая травка с неизменным аппетитом жрет и оборудование. Портативный гравитатор, позволявший Рихарду парить в воздухе и быстро перемещаться на десятки километров, не работал. Кожух, выполненный из пластика, который можно было сутками безрезультатно кипятить в смеси серной и плавиковой кислот, к утру был напрочь изъеден. Кое-где отверстия оказались сквозными, внутри приборчика, рассчитанного на успешное функционирование в самых агрессивных средах, что-то брякало, и ни на какую работу надеяться уже не приходилось. Микроанализатор был съеден полностью, не удалось найти даже металлических частей. Рация, встроенная в шлем, тоже сгинула без следа.

Уцелел пеленгатор, который из-за своей малой величины висел на шее наподобие медальончика и потому травы не коснулся. Жаль, проку от пеленгатора – чистый ноль. Помаргивает зеленый огонек, сообщающий, что корабль туточки, километрах в трех, не больше. Оглянись – и увидишь. Если отойти километров на десять, огонек станет желтым и появится стрелочка, указывающая направление к дому. А при еще большем удалении огонек покраснеет, но стрелка будет мигать, покуда пеленгатор не потеряет связь с системами корабля.

Зеленый огонек сообщает: есть связь, жив корабль и исправен, стоит где-то совсем рядом. Но где? Трава такую махину за несколько часов съесть не может, какой бы едучестью она ни обладала.

Последним, что уцелело, был нож десантника. Универсальный инструмент: в него кроме вибромолекулярного лезвия вмонтирован фонарик, зажигалка, крошечный лазер, при помощи которого можно испарить пробу горной породы. Только зачем ее испарять, если анализатор все равно погиб?

С таким небогатым багажом Рихарду предстояло начать робинзонаду. А что робинзонады не избежать, сомнений не оставалось. Чуждый разум или природное явление, но корабля оно так просто не вернет. На Земле Рихарда хватятся довольно быстро, но тут все зависит от множества факторов. Прежде всего, цел ли звездолет? Может быть, пеленгатор просто-напросто испортился и врет. Тогда на Земле, не получив ежедневного автоматического сигнала, уже всполошились. Но тут такая закавыка: где именно искать пропавший корабль? За сутки галактический разведчик может улететь очень далеко. Десятки, даже сотни звездных систем – кто скажет, куда именно занесло разведчика? А если украденный звездолет продолжает успокоительно пикать в автоматическом режиме, на Земле забеспокоятся дня через три, когда станет ясно, что пилот на связь не выходит.

Опять же, спасателям предстоит летать, искать… у вылетевшего на поиски экипажа пеленгаторы и вся аппаратура посерьезней, чем была у Рихарда, но в лучшем случае его найдут не раньше чем через месяц. А это уже робинзонада.

Значит, надо находить пристанище поближе к воде, желательно родниковой, подальше от нехорошей травы. Надо озаботиться питанием, потому как хочется уже не есть, а жрать. Легко было рассуждать о всеобщей съедобности разнопланетных организмов, но растительные и животные токсины всюду свои и действуют исправно. Хорошо бы найти птичьи гнезда: яйца вроде бы ядовитыми не бывают.

– Печеные яйца вкусны и полезны, – пробормотал Рихард, старательно оборачивая вокруг чресл обрывки белья. – Каждое яйцо содержит белки, желтки и углеводы.

С яичницей пришлось обождать, а воду Рихард нашел довольно быстро. Где находится река, он знал. А там было делом техники отыскать впадающий в реку ручей, а следом и родник, этот ручей питающий. Сходство всех миров во Вселенной и здесь играло ему на руку: еще никто и никогда не встречал ручья, который бы тек в гору, а значит, исток найти нетрудно.

У самого родника обнаружилась песчаная проплешина, на которой Рихард начал устраиваться. В кустарнике нарезал веток. Совсем сухих не нашлось, но и те, что были, удалось поджечь и вскипятить воды в испорченном шлеме. Попил пустого кипятка и отправился искать, что в этом кипятке можно было бы сварить. Слишком долго поститься не хотелось, а лопать сырое не позволяла элементарная осторожность.

Гнезд Рихард не нашел, да и птиц, которых вчера было множество, при взгляде с земли значительно поубавилось. Так обычно и бывает: если смотреть с высоты, окружающее представляется иным. Мелькнула мысль о вчерашнем стаде. Раз животные подпускают вплотную, можно зарезать одного и запастись мясом, но этот вариант Рихард отбросил, вернее отложил на потом. Вряд ли он сумеет справиться с кровавой работой, да и не стоит прежде времени размахивать ножом. Хозяева где-то поблизости и явно наблюдают. В том, что хозяева есть, Рихард не сомневался: такие экосистемы сами по себе не возникают.

Попробовал искать моллюсков, рассчитывая, что вряд ли пресноводные ракушки окажутся ядовитыми. Ни ракушек, ни улиток не нашел, зато обнаружил, что обувь протекает, словно рваное сито. Хождение по всеядной траве не прошло для нее даром. Еще пара дней, и придется ходить босиком.

Не обошлось и без добрых находок. Похожие на камыш растения, которыми густо заросло устье ручья и часть речного берега, при ближайшем рассмотрении оказались ближе к сорго или дикому рису. Во всяком случае, в пушистых метелках скрывалось множество довольно крупных зерен. Следовало помнить, что даже на Земле далеко не все зерна годятся на кашу – взять хотя бы кофе или мышиный горошек, – но тут уже выбирать не приходилось. Рихард решил рискнуть. Он натрусил полный котелок зерна (шлемом называть эту посудину уже не имело смысла), потом долго протирал зерно между ладонями, отдувая кострику, пока не получил пригоршни две крупы. Залил ее водой из ручья и, вновь раскочегарив костер, поставил котелок на угли. Крупа быстро разварилась, увеличившись в объеме раза в три, так что Рихард похвалил себя, что не пожалел воды, поскольку принести новую и добавить в котелок было бы не в чем.

Заранее выстроганной палочкой Рихард помешивал варево, потом решился попробовать. Получилось вполне съедобно: что-то среднее между пшенкой и гороховой кашей. Еще бы соли – и стало бы совсем хорошо. Рихард сдвинул котелок с углей и стал ждать, пока его стряпня остынет. Он не китаец, палочками есть не научен, придется обходиться пальцами, а совать их в горячее – больно.

Поначалу Рихард хотел лишь попробовать кашу, чтобы выяснить, съедобна ли она, но потом вошел во вкус и с трудом заставил себя оставить немного на утро.

Настоящий Робинзон все свои дни проводил в трудах, что и позволило ему не свихнуться в первую же неделю. Собирал вдоль линии прибоя сундуки со всяческими пожитками, что-то мастерил, строил дом, делал запасы – и вообще старательно изображал куркуля. А чем бы он занимался здесь? Никаких сундуков из безбрежной дали не приплывет, а то немногое, что удается смастерить собственными руками, немедленно съест ненасытная мурава. Хорошо хоть самого отшельника она не трогает… Рихард оглядел себя: точно, даже волосы на ногах не объедены, значит, за себя любимого можно не опасаться. Вот с хозяйством выходит полный швах: никаких запасов, никакого инструмента, жить придется по принципу «будет день, и будет пища». Жаль, что никто этой пищи чужаку не гарантировал.

В такой ситуации остается лежать пузом к солнцу и ждать, когда на горизонте покажется спасительный парус. Единственная предосторожность: лежать следует не на травке, а на песочке.

Хотелось бы, пока светло и обувь не напрочь съедена травой, побродить по кустарникам, разведать, что там есть полезного либо же опасного, но топать в заросли, держа в руках котелок с остатками каши, было по меньшей мере глупо, а вываливать кашу и напяливать котелок на голову казалось не многим умнее.

По здравом размышлении Рихард остаток дня посвятил рассматриванию травы, выкапыванию корней и безуспешным попыткам понять, как мирная растительность умудряется едва ли не мгновенно растворять всякую неживую органику.

На ночевку новоявленный Робинзон устроился все на том же песчаном пятачке, где единственно мог чувствовать себя в безопасности.

Безопасность оказалась очень относительной. Рихард проснулся толчком, почувствовав чей-то взгляд, сел, сжимая нож, который не выпустил даже во сне.

Взгляд не почудился. В нескольких шагах от Рихарда стояла здоровенная птица. Склонив голову набок и раззявив клюв, она рассматривала человека. Вид у птички был бы комический, если бы не размеры. Росту в ней было метра два с половиной, и длинный клюв казался достаточно острым. Хотя нападать птица, кажется, не собиралась: ей просто было интересно, и она разглядывала незнакомый объект. Аборигенку можно было понять, поскольку Рихард представлял собой презабавное зрелище. Взъерошенный и помятый после сна на песке, который только курортникам кажется мягким, совершенно голый, лишь на ногах жалкие опорки, в которые превратились несокрушимые десантные ботинки. И конечно, нож в руке, по длине вдвое уступающий птичьему клюву.

– Смешно? – произнес Рихард, поднимаясь на затекшие ноги.

– Смешно! – повторила птица.

Говорила она, как говорят попугаи, безо всякой артикуляции. Хриплые звуки рождались в глубине горла и вылетали из распахнутого клюва, напоминая скорее работу допотопного механизма, чем живую речь. Вопросительные интонации тоже пропали, поэтому казалось, что птица отвечает на вопрос, хотя разума в сказанном слове проглядывало не больше, чем у попугая. Рихард успокоился, поняв, что пересмешница нападать не станет.

– Милости прошу в наши пенаты, – произнес он, сделав широкий жест рукой. – У меня тут уютненько.

В горле у птицы клекотнуло, но, видимо, повторить длинную тираду она не смогла. Зато, словно приняв приглашение, шагнула вперед, искоса глянула на шлем-котелок со вчерашней кашей и звонко клюнула, зацепив несколько разваренных зерен.

– Вкусно? – спросил Рихард.

– Вкусно, – ответила птица.

Очень происходящее напоминало народную сказку, и Рихард не удержался, сказал:

– Извини, кума, больше потчевать нечем.

Птица клекотнула, видимо соглашаясь, в три длинных шага разогналась, взметая песок, распахнула огромные крылья и взлетела. На Земле птицы такой величины не летают.

Рихард доел вкусную, хотя и несоленую кашу, сполоснул котелок, нахлобучил его на голову и отправился в заросли на разведку. Оставлять что-либо на месте ночевки не хотелось. Если уж звездолет пропал, то бывший шлем и подавно сгинет.

В мокрых зарослях вдоль реки росло более чем достаточно псевдориса, из которого Рихард варил себе еду. Причем некоторые метелки цвели, а часть стояла осыпавшись, – значит, зерно можно будет найти круглый год. А вот птичьих гнезд Рихард не сыскал, чем втайне был доволен. Было бы неловко разорять дом существу, с которым так содержательно беседовал. Но и так он не пропадет. Углеводов и белков в зерне довольно, а без желтков, то бишь без жиров, как-нибудь проживем. Солью бы разжиться, и вовсе стало бы неплохо.

Соли, разумеется, в мокром царстве не было, зато кроме риса встречались и другие растения, потенциально съедобные. Жирные напластования зелени, кем-то погрызенные или поклеванные, казалось, сообщали о съедобности. Рихард обломил листок, понюхал обильно выступающий сок, но, хотя запах был совершенно не выразительный, попробовать не решился. Невысокие кустики были сплошь усыпаны семенными коробочками. Часть коробочек раскололась, и можно было видеть зеленоватую желеобразную массу, нашпигованную мелкими черными зернышками. Скорей всего, это лакомство тоже было съедобным, но каждую треснувшую коробочку густо облепляли мелкие букашки, так что всякое желание отведать желе пропадало.

Домой на песчаную проплешину Рихард вернулся во второй половине дня, изодранный кустами и абсолютно голый. Легкие прикосновения трав сначала обратили его набедренную повязку в ветошь, а потом она и вовсе улетела легкими прядями корпии. Несокрушимые башмаки окончательно слетели с ног, попросту развалившись.

Во всяком случае, теперь можно было не беспокоиться об имидже – внешний вид у Рихарда стал вполне законченным и органичным: босиком, без штанов, с ножом, зажатым в кулаке, и каской на голове. Вернее, титановые останки шлема красовались не на голове, а были свободной рукой прижаты к груди, поскольку их наполняло зерно. В ближайшее время шлему предстояло превратиться в котелок, а потом в миску. Таковы пути прогресса: вещи узкоспециальные, упрощаясь, превращаются в универсальные.

Целый час Рихард изображал из себя крупорушку, превращая зерно в крупу и отвеивая мякину. А когда окончил свои труды, увидал, что из-за недалекого леса, что на другом берегу реки, поднимается густо-лиловая туча. Там отчетливо погромыхивало, обещая грозу, о силе которой Рихард мог лишь гадать. Но в любом случае жечь костер было нельзя. Откуда нехитрая истина сельской жизни открылась космическому разведчику, он сам не мог сказать. Конечно, забытые прапрабабки уверяли, что ни костров нельзя жечь, ни печь топить в грозу оттого, что Илья-пророк, увидав такое непотребство, осердится и саданет в негодника молнией, а грамотные прапраправнуки знали, что и над трубой, и над костром вместе с дымом поднимается столб ионизованного воздуха, который притягивает молнии лучше любого громоотвода. Объяснения разные, а итог один, и мораль одна: не жги в грозу костер, не топи печь, не дразни электрическую погибель.

Прятаться было негде, Рихард свернулся на песке, пережидая непогоду. Гроза скоро перешла в мелкий непрестанный дождь, все более холодный. Впервые Рихард почувствовал, что пленившая его планета может быть негостеприимной. Через пару часов Рихарда начал бить озноб, а к тому времени, как стемнело, он уже думал только о том, как бы согреться.

К утру сжавшийся в комок Рихард впал в забытье – не то сон, не то последствия переохлаждения. В какую-то минуту он открыл смутные глаза. Было уже светло, но нескончаемый ледяной дождик продолжал сеять. В двух шагах от Рихарда стояла птица и, вытаращив круглый глаз, рассматривала человека.

– Смешно, – сказала птица. Широко шагнув, она оказалась у котелка, тюкнула клювом, ухватив несколько зерен.

Рихарду почудилось, что сейчас она скажет: «Вкусно!» – но, видать, твердая крупа, лишь слегка смоченная дождевой водой, оказалась не слишком лакомым угощением, потому что птица промолчала.

Следом на Рихарда вновь начало накатывать беспамятство. Казалось бы, температура воздуха явно плюсовая, хотя пар изо рта вроде бы идет. И все же ночь в голом виде под дождем – и человека больше нет. Замерз насмерть при плюс пяти. Страшная штука – переохлаждение.

Человек засыпает, и ему кажется, что стало тепло и сухо. Пахнет пылью и мускатным орехом, как дома в кладовке, где так славно сиделось в детстве.

Люди могут летать по Вселенной, посещать другие галактики, но на Земле останутся старые дома, неизменные в течение столетий, и там, в пыльных кладовках, где в жестяных банках хранятся специи, будущие покорители космоса станут мечтать о волшебных странах.

Сладкие, теплые сны чудятся не замерзающему, а умирающему от переохлаждения. Жаль, что проснуться от такого сна не получится.

Рихард не мог сказать, сколько времени продолжалось полукоматозное состояние, но, вопреки очевидному, он пришел в себя. Было тепло и сухо, пахло мускатным орехом, и словно бы древние ходики стучали рядом, торопясь наверстать столетия, что отделяли ретромеханизм от нового времени. Часы отстукивали триста ударов в минуту, заставляя вернуться к жизни и открыть глаза.

Рихард открыл глаза.

Совсем рядом качалась в воздухе птичья голова. Птица сидела, прижавшись к Рихарду телом, обхватив его широкими крыльями. Птичье сердце стремительно колотилось, его удары и пробудили Рихарда к жизни.

– Спасибо… – произнес Рихард.

Что еще он мог сделать или сказать? Ведь ясно же, что птица спасла его, согрев своим теплом. Случайно такие вещи не происходят.

– Не за что, – ответила птица. – Не бросать же тебя прежде времени на смерть.

Рихард, полностью уверовавший, что птица механически повторяет последнее слово, едва не икнул от неожиданности.

– Я тебя не учил этим словам, – проговорил он, сам поражаясь нелепости сказанного.

– Пока ты был без памяти и едва не ушел к траве, – размеренно выговорила птица, – ты научил меня многим словам.

Это называлось контактом, встречей с иным разумом. Человечество изучило десятки тысяч планет, на сотнях из них была жизнь, в некоторых случаях ученые спорили, можно ли считать инопланетных обитателей хотя бы полуразумными, но еще ни разу людям не пришлось встретиться со столь несомненным доказательством разумности иной жизни.

Рихард хотел хотя бы встать, но жесткое крыло не пустило его.

– Лежи. Снаружи еще слишком холодно для тебя.

И Рихард, герой космопроходец, очутившийся голым и босым на этой курортной с виду планете, остался лежать в позе эмбриона. Но не это было самым невыносимым. Мучительно вспоминалось, как ходил он и мечтал найти гнездо с яйцами, устроить праздник живота, шикарное пиршество, зажарив огромную яичницу из найденных яиц. А птица, оказывается, все слышала и понимала, каждую его каннибальскую мыслишку. И все же прилетела его спасать – ни для чего, просто потому, что человеку холодно.

Так Рихард и лежал, не зная, что сказать, как благодарить и просить прощения. Ничего придумать не успел, птица резко поднялась на ноги, распахнула крылья, разогналась в три скользящих шага и улетела.

Рихард встал с песка, размял затекшие ноги.

Надо было что-то делать, но можно было только варить кашу. Никакое иное человеческое занятие было здесь невозможно. Нельзя выстроить никакого укрытия – оно будет развалено в тот же день; нельзя заготовить дров хотя бы на пару дней – их съест всеядная трава. Бессмысленно искать пропавший корабль: искал уже, а теперь ясно, что и корабль «ушел к траве». Остается ждать, когда прилетит птица и скажет нечто. Если, конечно, она захочет прилететь и говорить. А самому тем временем можно варить кашу себе и чтобы угостить птицу. Как сказано в старинной сказке: «Ты еще мал на войну идти, дома сиди, кашу вари».

Каши Рихард наварил на славу, а костер жег много дольше, чем нужно для готовки, стараясь как следует прогреть песок, чтобы он хотя бы часть ночи сохранял тепло.

Птица вечером не прилетела, а погода после дождя установилась теплая, так что кострище Рихард прожигал напрасно.

Хотя мерзнуть не пришлось, ночь выдалась не из лучших. Не оставляла не мысль даже, а зримое представление, как птица с омерзением вспоминает встречу с ним. А как еще она может реагировать? Спасти – да, спасла, у разумных это в крови, но когда услышала грязные мысли… любой нормальный человек на ее месте долбанул бы клювом.

За всеми моральными проблемами совершенно не думалось, как птица может быть разумной (не та у нее голова, чтобы вместить соответствующий мозг) и как вообще может существовать разум на планете, где напрочь отсутствуют следы его деятельности. Хотя здешняя экология настолько необычна, что на нее можно списать что угодно, кроме желания залетного хищника жрать.

Вторая ночь также выдалась теплой, а наутро птица прилетела.

Мощные крылья шумно шурхали по воздуху, а когда птица приземлилась, песок фонтаном брязнул из-под голенастых ног.

– Привет, Рики!

Казалось бы, после быстрого полета голос должен быть запыхавшимся, но он звучал с прежней механической невозмутимостью.

– Я Рихард, Рики – это ты, – фраза сорвалась с языка сама, прежде чем Рихард осознал всю ее неуместность. Рики – так звала его мать, и юный Рихард Матвеев со всей мальчишеской непримиримостью ненавидел это беличье прозвище. И когда кто-нибудь, подслушав или сам придумав, называл его так, Рихард немедленно парировал:

– Рики это ты!

– Рики это ты… – произнесла птица с некоторым сомнением. Видимо, ей трудно было разобраться с местоимениями. – Рики это мы!

– Рики это мы, – согласился Рихард.

Опять нахлынуло ощущение вины за свое непригожее хищничество.

– Тебе просто хочется есть, – сказала птица. – Каши тебе мало. Идем. Или летим… Как правильно?

– Сейчас, к сожалению, – «идем». Летать больше не могу.

– Прежде ты летал.

– Я не сам по себе летал. Для этого нужно специальное приспособление, особый предмет…

Клюв птицы звонко щелкнул по котелку.

– Это предмет?

– Да. Только, чтобы летать, нужен другой предмет, много сложней этого. Он у меня был, но ушел к траве.

– Смешно. У нас нет предметов. Но раз ты не можешь лететь, то пошли.

Птица вышагивала, высоко вздергивая ноги, словно шла по мелководью. Рихард с ножом в одной руке и бывшим шлемом в другой с трудом поспевал за ней. Нахлобучить котелок на голову он не мог: жаль было остатков каши.

С поймы реки они вышли в степь. Совсем недавно Рихард летел над колышущимся океаном трав и представить не мог, что зеленые растения – единственное плотоядное существо в окружающем мире. Не хищники, а скорей санитары, утилизирующие все отжившее или попросту чуждое. Хотелось бы знать, как травка умудрилась переварить звездолет, если даже титановая основа шлема оказалась ей не по зубам. Хотя при чем здесь зубы? Зубов у травы нет, титановый котелок оказался ей не по корням, или чем она утилизирует…

– Вот, – сказала птица останавливаясь. – Мясо для тебя.

На земле, на небольшой проплешине, почти лишенной растительности, какие случаются там, где долго пасется стадо, лежал джейран или антилопа… в общем, один из тех красавцев, среди которых Рихард прогуливался в самый первый день по прилету. Животное было живо, оно подняло голову и взглянуло в лицо Рихарду.

Спокойный, чуть отрешенный взгляд существа, знающего, что его ждет.

– Мясо, – повторила птица.

– Погоди, – ошарашенно выдавил Рихард. – Я же вижу, он все понимает… Как его можно на мясо? Ведь он понимает, я правильно сказал?

– Понимает, – голос Рики оставался безучастным. – Все живое наделено разумом, даже трава немножко понимает. Но тебе надо есть, а он старый и все равно скоро уйдет к траве. А так польза будет не только траве, но и тебе.

– Нет, ты что? Так нельзя. Это же людоедство, и неважно, что мы непохожи: мысль всюду одинакова, невозможно есть того, кто наделен разумом.

Где-то на задворках сознания мелькнуло воспоминание о детской сказочке, и Рики тотчас повторила его как контраргумент:

– Колобок-колобок, я тебя съем.

Джейран лежал, кажется не очень вслушиваясь в спор. Он был готов отдать свою плоть пришлому пожирателю, остальное его не интересовало. Наверное, эта жертвенность обусловлена отсутствием в здешнем парадизе борьбы за существование. Ничей зуб или коготь не угрожает жизни, всякий рождается, размеренно живет и в свой срок не умирает, а уходит к траве.

– Я не знаю, как тебе объяснить… У меня просто слов таких нет. Изначально невозможно съесть того, кто подобен тебе самому. А разум – самое великое подобие живых существ. Погоди, Рики, я, кажется, понял, что надо делать. Я знаю, ты умеешь читать у меня в голове, понимать мысли, так загляни, прочти, может, ты поймешь, о чем я так бессвязно говорю, – Рихард ударил себя по голове, даже не заметив, что рассек лоб рукояткой ножа.

Птица невыносимо долго молчала, потом произнесла как всегда бесцветно, отчего сам собою родился менторский тон:

– Мне было непонятно, почему при таком способе питания вы не съели сами себя. Теперь понятно. У вас существует жесткий императив, запрещающий пожирание себе подобных.

«Жесткий императив», – сам Рихард никогда не употребил бы эти слова, хотя в принципе знал, что они значат. А полчаса назад Рики путалась в глаголах, именах и местоимениях. Видно, не так просто длилось молчание.

– Пусть будет императив, я согласен. Иначе было бы бесчеловечно. Смешно, правда?

– Не смешно. Когда правильно, то бывает грустно или весело, но не смешно.

Рихард присел возле джейрана, погладил мягкий бок.

– Мы можем ему помочь?

– Зачем? Трава поможет, завтра или даже сегодня. А нам пора идти. Надо отыскать тебе полноценный заменитель мяса.

Полноценного заменителя мяса найти не удалось. Они долго бродили по мокрой пойме. Рики порой вытаскивала из раскисшей почвы какие-то коренья, перемалывала их клювом, производя громкий треск, точь-в-точь как аист, прилетевший по весне на старое гнездовье. Кое-что давала попробовать Рихарду. Вкус у корней был жгучий и не слишком съедобный.

– Не сезон… – вздохнул Рихард.

Видимо, Рики покуда плохо разбиралась в идиоматических выражениях, потому что спросила:

– Что значит «не сезон»?

– Значит, сейчас ничего подходящего нет, но потом, может быть, вырастет.

– Потом вырастет, – эхом откликнулась Рики.

К месту своих ночевок Рихард вернулся с пучком ворсистых черешков, вкусом напоминавших ревень. Да и все растение с лопушистыми листьями было на ревень похоже. Растение показала Рики, сам Рихард не решился бы попробовать его на вкус: вид волосатых черешков не вызывал аппетита. Набрать местного ревеня можно было целую охапку, но Рихард уже усвоил нехитрое правило: не брать ничего больше чем на один раз. Никакие запасы здесь не сохраняются, все будет изничтожено травой.

Рихард сидел на стократ надоевшем песочке, счищал со стеблей мохнатую кожицу и хрустел кислой сердцевиной. Нужно было думать, что делать дальше, но думалось плохо. Не получалось вспомнить даже, сколько дней он провел в костюме Адама на ладонях у травы. Может быть, он и сам потихоньку превращается в траву, чтобы в конце концов уйти к ней навсегда. Пока рядом Рики, еще можно жить, а когда она улетает по своим птичьим делам, существование становится вовсе негодячим.

Долизав остатки каши вприкуску с ревенем, Рихард улегся на песке в позе эмбриона. Спать рано, но что еще делать? Непонятно, как здешние обитатели сохраняют разум при таком дефиците впечатлений. Философским беседам вроде не предаются, искусствами не занимаются. Надо будет расспросить Рики. Раз она слово «императив» знает, то, возможно, сумеет развеять недоумение.

Ночью пошел дождь, холодный, но не ледяной. Рихард мерз и с тревогой размышлял, есть ли здесь зима. Пока он был на орбите, корабельная автоматика произвела соответствующие наблюдения, но Рихард не посчитал нужным с ними ознакомиться. Не думал, что этот вопрос может быть важен. Зиму под крылышком у Рики не избудешь, особенно если Рики птица перелетная и, распрощавшись, усвистит на юг.

Надежда, что через пару недель появится спасательная экспедиция, стала совсем призрачной.

Рики прилетела на рассвете. Увидав Рихарда, который пытался найти для костра не слишком отсыревшие ветки, прижалась к нему, обхватив крыльями.

– Да ты совсем холодный! Почему ты спишь на песке? На траве теплее.

– Трава отнимет мои вещи, – сказал Рихард, кивнув на нож и котелок. – Без них я пропаду.

– А ты скажи, чтобы она их не трогала.

– Как сказать?

– Не знаю. Просто скажи – и все. Ты умеешь разговаривать с травой?

– Нет, не умею. Вернее, я никогда не пробовал.

– Ты попробуй. Вдруг получится.

Когда Рики снова улетела, Рихард отправился шелушить зерна на крупу и выискивать травы, на которые Рики указала как на съедобные. Целый день ему не давала покоя фраза: «А ты попробуй!» Такое легко сказать, а если лишишься ножа или котелка – это верная гибель. Но ведь есть еще один предмет: брелок пеленгатора, висящий на золотой цепочке. Зеленый огонек мерцает на нем, издевательски сообщая, что корабль цел и невредим, ждет своего капитана. Совершенно ненужный брелок, олицетворяющий призрачную надежду.

Вечером, перед тем как улечься измятыми боками на песок, Рихард подошел к самому краю домашней проплешины, опустился на колени, уложил брелок среди зеленых стебельков и, прижав ладони к траве, сказал:

– Не трогай эту вещь. Конечно, я не погибну без нее, но мне будет очень плохо.

Ночью ему так и не удалось уснуть, но характер Рихард выдержал и проверять свою укладку пошел только утром. Брелок лежал целым на том месте, где Рихард оставил его. А ведь золотой была только цепочка, корпус же изготовлен из пластмассы, которая легко поддавалась действию травы.

Как обидно! Он мог бы быть сейчас в комбинезоне и обуви, с портативным гравитатором и кучей мелких приборчиков, позволяющих выжить на незнакомой планете. Да что комбинезон! Если бы знать заранее, что сразу после посадки достаточно было припасть ладонями к траве и попросить: «Травка, не тронь мой кораблик!» – и все было бы цело и исправно. Ведь он никому не навредил, ничего не измял, не сломал, не испортил. Если бы знать заранее…

На следующую ночь Рихард устроил себе постель на траве. Оказалось, что там действительно не то чтобы тепло, но теплее и, всяко дело, мягче, чем на песке. Но сыро. Рихард проснулся весь в поту и первым делом побежал к реке мыться. То был хороший признак: прежде поутру Рихард был озабочен тем, чтобы размять кости и сыскать что-то съестное.

Что такое зима, Рики не знала, а когда он спросил о перелетах, она удивилась: «Зачем?» Рихард начал рассказывать о Земле, временах года, перелетных птицах. Рики слушала внимательно, потом заключила:

– Смешно.

По-видимому, это любимое слово означало у нее все странное и удивительное.

Рихарду тоже многое казалось странным, хотя и не смешным. Если Рики поначалу недоумевала, как люди умудряются не сожрать сами себя, то Рихард, хотя и не был биологом, задумывался, почему травоядные не размножаются сверх меры и не вытаптывают пастбища напрочь, ведь рост их популяции не сдерживается хищниками. Однако стадо джейранов было невелико, семья еврашек, обжившая одинокий, похожий на курган холм, не распространялась вширь, хотя недостатка корма никто не ощущал. А Рики так и вовсе оставалась единственной крупной птицей в обозримом пространстве. С удивлением вспоминалось, что, когда в самый первый день он, еще полностью экипированный, летал над этими местами, птиц было множество, десятки по крайней мере. Даже прозвище вспомнилось, которое он им дал: марабушки.

На прямой вопрос – а иных с Рики и быть не могло – он неожиданно получил уклончивый ответ:

– Они перелетные. Откочевали на юг.

– Ты же сама говорила, что зимы у вас нет.

– Зимы нет, а птицы есть.

– А ты как же?

– Я не перелетная, я осталась.

Вот и понимай как хочешь.

Предупредив Рики, Рихард переселился на пару дней к кургану. Рики не возражала, но показалось, что она была не слишком довольна.

Как и все остальные животные, еврашки ничуть не боялись человека. Поначалу могло показаться, что они просто не обращают на Рихарда внимания. Зверьки сновали из нор наружу и снова скрывались в норах. Никаких сторожей выставлено не было, что и неудивительно. Норы, насколько понял Рихард, служили им защитой от непогоды, к тому же там, под землей, добывались корешки, которыми по преимуществу питались еврашки. Плотоядная трава норы разрушать не пыталась, что в первую очередь и интересовало Рихарда.

Говорить обитатели нор, разумеется, не могли, не считать же разговором легкие пересвистывания, а телепатический ответ если и был, то невнятный – на этот раз по вине Рихарда, который совершенно не годился в телепаты. Он чувствовал, что ему что-то сообщают, но разобрать почти ничего не мог. Не удалось даже понять, обладает ли индивидуальностью каждая еврашка или вся община представляет собой коллективный разум. Во всяком случае, какой-то отклик был: один из зверьков вынес из укрывища и положил перед Рихардом несколько корешков. Корешки были мучнистыми, но показались малосъедобными. Рихард пожевал один на пробу, остальные с благодарностью вернул. Сам же он предложил еврашке немного зерен, запас которых принес в котелке. Зерна были немедленно прибраны в защечные мешки. Рихард не знал, есть ли такие мешки у еврашек или они бывают только у хомяков, тем не менее название зверькам не сменил, обитателей нор он по-прежнему называл еврашками.

Экспедиция к кургану вместе с дорогой заняла три дня, кормиться в степи было особенно нечем, домой Рихард вернулся усталым и голодным как волк, что не водился в здешних местах. Еще три дня Рики не появлялась, так что Рихард начал всерьез подумывать, что она на что-то обиделась. Но потом раздалось знакомое шорханье крыльев, и Рики, вздыбив ногами песок, приземлилась и как ни в чем не бывало произнесла:

– Пошли.

Идти пришлось недалеко. На одной из песчаных кос, где Рихард уже бывал, обнаружился ряд невысоких кустов, густо покрытых желтыми стручками. Ничего подобного здесь прежде не росло, и трудно было представить, чтобы кусты успели за такой короткий срок вымахать почти в рост человека и покрыться плодами.

– Вот, – сказала Рики. – Наступил сезон.

Рихард сорвал один стручок. Пахло ветчиной, и вкус был ветчинный и наконец-то солоноватый. Можно не сомневаться: плоды колбасного куста сбалансированы по солевому и аминокислотному составу, хотя Рики, а это наверняка ее работа, и слов таких не знает.

– Когда плоды перезреют, то станут несъедобны, – сказала Рики. – Бери только молодые, желтые стручки.

– Спасибо, – с чувством произнес Рихард.

– Эти растения было непросто вырастить, – согласилась Рики. – Трава не понимала, что от нее хотят и зачем это нужно. Это тебе не еврашкины корешки.

Рихард осторожно провел ладонью по жестким перьям, стремясь вложить в одно движение всю благодарность, что переполняла его сердце. Благодарность не за растительные копчености, без них Рихард как-нибудь обошелся бы, а за бескорыстную заботу о беспомощном чужаке. Ведь ясно, что Рики – такая же птица, как и все остальные, но все улетели на неведомый здешний юг, а она осталась, чтобы заботиться о незнакомце, который иначе погибнет в первую же прохладную ночь.

– Меня не будет несколько дней, – предупредила Рики, – но, если начнется холодный дождь, я прилечу.

– Я буду ждать, – ответил Рихард.

Прошло… Рихард не мог сказать, сколько времени прошло. Дни отличались один от другого только тем, прилетала Рики или нет. Казалось совершенно непонятным, как можно сохранять разум при таком отсутствии впечатлений.

Рихард навестил стадо джейранов, желая узнать о судьбе старика, который предназначался ему в жертву. Ответ, как и все телепатические ответы, был смутен. Удалось разобрать, что старый джейран ушел к траве, и случилось это давно. Если Рихард верно понял, то понятие времени у полуразумных существ оказалось весьма примитивным, что и неудивительно при такой скудости событий. «Только что» значило «сегодня»; «вчера» так и было вчерашним днем; «давно» – более одного дня назад, но при жизни данного существа, и наконец, «всегда» – то, что сохраняет общая память. Ксенопсихологи были бы в восторге от бесед с джейранами и еврашками, поскольку полуразумные с других планет вступали в контакт неохотно, но Рихард-то не был ксенопсихологом, и ему остро не хватало крох информации, которые удавалось выудить у телепатов.

Был у похода и практический интерес. Убивать джейранов Рихард не мог, да и не нужно это теперь было, а вот разжиться молоком казалось заманчивым. Но и здесь Рихарда ожидало полное разочарование. Животные, так похожие на земных, оказались не млекопитающими. Телят они выкармливали полупереваренной жвачкой. Когда Рихард попытался объяснить, что он хочет от джейранских маток, ему с готовностью отрыгнули кучку дурно пахнущей зелени. И очень сочувствовали, когда Рихард не сумел скрыть разочарования.

Ни на что особо не надеясь, Рихард еще раз сходил в гости к еврашкам. Идти туда было далеко, поход занимал несколько часов, но уж очень необычным казался сам курган. Не избавиться было от ощущения, что он искусственно насыпан. Еврашки сновали повсюду, выкапывая норки, нагребали холмики земли, но страшно было представить, сколько тысячелетий маленькие зверьки должны были рыть землю, чтобы воздвигнуть подобный холм.

Еврашки Рихарда узнали и даже сообщили, что он был у них давно. По поводу кургана сказали, что он нужен, чтобы в нем жить, и был он здесь всегда. Когда Рихард поинтересовался, что у кургана внутри, ему выгребли горстку рыхлой земли, а потом один из зверьков принес тяжелое кольцо белого металла. Кольцо было явно искусственное, этакий овал с большим диаметром примерно пятнадцать миллиметров и малым около двенадцати. Металл – платина, иридий или какой-то их сплав – не поддавался коррозии и блестел, так что возраст находки было не определить. Скорей всего, колечко было частью какого-то прибора, но какого именно, Рихард сказать не мог. Ни в одном из механизмов, которые Рихарду приходилось разбирать, он не видел такой детальки.

Еврашки объяснили, что кольцо здешнее, никто его не делал, ниоткуда не приносил и оно было всегда. Оба объяснения казались маловероятными. Сами по себе такие кольца не образуются, значит, его все-таки кто-то сделал и откуда-то принес. Курган находился почти в десяти километрах от места посадки галактического разведчика и больше чем в пятнадцати километрах от тех мест, где погибло взятое с собой оборудование. Перетащить тяжеленькую деталь на такое расстояние для еврашек было непосильной задачей, да и не нужно им было делать это. Еще больше сомнений вызывало слово «всегда». Так или иначе, по здешним меркам Рихард прилетел давно, но до понятия «всегда» должно было пройти еще немало времени.

Второго кольца или чего-то в этом роде у еврашек не было. Находка так и осталась дразнящим воображение артефактом.

Рики тоже ничем не прояснила вопрос с белым кольцом. Она сразу определила колечко как «предмет», то есть признала его искусственное происхождение, но сказала, что видит такое впервые, а о предназначении его не может и догадываться.

Кольцо Рихард повесил на цепочку рядом с таким же бессмысленным пеленгатором.

Сама Рики порядком изменилась за последнее время. Прилетала она реже, чем в первые дни, и только по делу. Впрочем, прежде она тоже прилетала по делу, но тогда Рихард был полностью беспомощен, а теперь со многими делами он справлялся без помощи птицы. На вопрос, чем она занимается во время своего отсутствия, Рики отвечала:

– Думаю.

– О чем?

– О тебе. Мне трудно это объяснить, но, не обижайся, ты слишком мало знаешь о себе самом, и у меня не хватает слов, чтобы рассказать понятно для тебя. Беда в том, что ты трудно вписываешься в мир травы. Ты уникален, у тебя совсем иная наследственность, чем у джейранов, еврашек, водных и иных животных. С виду ты такой же, как все, но на глубинном уровне все устроено по-своему. А для травы уникум не существует. Трава не станет тебя убивать, но и заботиться о тебе не будет, несмотря на весь твой разум. С этим надо что-то делать.

– Только не надо во мне ничего менять! – взмолился Рихард. – Я совершенно не хочу превратиться в колонию еврашек или что-то в этом роде.

– Даже если бы я захотела, это было бы невозможно. Взрослые организмы не мутируют.

О чем можно думать в такой ситуации, Рихард представить не мог. Генетика не изменится, как о ней ни размышляй.

Один раз, рыская в болотистых зарослях, Рихард наткнулся на Рики. Та стояла на одной ноге, уткнувши клюв в грудь. Рихард вспомнил долгое молчание подруги, когда она решала сложные проблемы, и пятясь отошел, не желая мешать.

В какой-то из дней Рихард запоздало вздумал вести счет времени. Выстругал палочку и начал делать на ней зарубки. Однако оказалось, что трава не воспринимает деревяшку как предмет, неприкосновенность которого можно оговорить, и, когда в одну из ночей самопальный календарик был выпущен из рук, трава немедленно съела все Рихардовы резы.

Минуло несколько несосчитанных дней, и вечером, в неурочное время, когда уже было нечего делать, объявилась Рики.

– Пошли быстро.

Рихард вскочил на ноги, схватил нож и котелок, с которыми не расставался, даже зная, как следует общаться с травой, и почти бегом последовал за Рики. Расплескивая воду, та направилась в самую болотистую часть поймы.

– Куда мы бежим? – задыхаясь, спросил Рихард.

– Сейчас пойдет ледяной дождь, а я не могу быть одновременно в двух местах.

Над окоемом и впрямь поднималась туча – даже не лиловая, а беспросветно-черная. Вторая часть фразы стала понятна через пяток минут, когда Рики резко остановилась и, раскинув крылья, заставила остановиться Рихарда.

Перед ними было гнездо, какое Рихард искал в первый день своей робинзонады. Вездесущая трава не потерпела бы ни пуховой подстилки, ни сухих былинок, но она же предоставила для гнезда лучший материал. Тончайшие зеленые травинки были завиты и уложены так, что получилось подобие широкой корзины, в которой лежали четыре больших яйца. Не таких огромных, как страусиные, но гораздо крупнее гусиных, что доводилось видеть Рихарду.

– Вот, – сказала Рики. – Белки, желтки и углеводы.

– Дети, – строго поправил Рихард.

– Извини. Я сейчас стараюсь понять природу юмора, но это, кажется, вышла не лучшая шутка.

– Да уж…

Рики уселась на гнездо, став уморительно похожей на курицу. Одно крыло она откинула в сторону, чтобы Рихард мог примоститься рядом.

– Устраивайся. Дождь вот-вот начнется.

Рихард осторожно припихнулся сбоку, стараясь не нарушить совершенство гнезда, не повредить яйцам. Странное чувство переполняло его. Он вдруг понял, что ревнует и к зародышам, что созревают под белой скорлупой, и к виновнику их грядущего появления на свет. Казалось бы, Рики – птица, к тому же инопланетная, в ней нет ничего, что роднило бы ее с человеком. Земной воробей ближе к Рихарду, чем Рики. И все же было мучительно от сознания, что у Рики есть своя жизнь, которая называется личной. Где-то порхает долговязый птиц, марабуш, самец, к которому Рики испытывает особые чувства. Нельзя же заводить птенцов, не испытывая нежных чувств, просто по повелению травы.

Дождь был холодный, и холодно было на душе у Рихарда. «Смешно», – как сказала бы Рики в самом начале их знакомства.

Когда дождь малость поутих, Рихард поднялся и отправился по самым болотистым местам собирать зелень, которую, как он знал, ест Рики. Вернулся через полчаса, поставил перед Рики котелок, полный тины и ряски.

– Спасибо, – сказала Рики. – Иди грейся. Все-таки еще слишком холодно.

Рихард пригрелся и, как ни странно, успокоенный, уснул. Плевать на перелетного марабуша, улетел – и пусть его. Главное, что Рики в это непростое время не осталась одна.

Подобно древнегреческому мудрецу, Рихард все свое носил с собой, и чтобы переселиться ближе к гнезду, было достаточно выбрать относительно сухое место. Целыми днями Рихард добывал пропитание для Рики. Не так просто голыми руками набрать достаточное количество тины. Казалось странным, как можно есть всю ту зелень, что он притаскивал к гнезду. Кашу Рики тоже клевала с удовольствием, и лишь от плодов колбасного куста отказалась категорически.

Время шло и рассчитывалось теперь неделями. Для нового поколения еврашек и народившихся джейранчиков Рихард уже был всегда. Рики высиживала яйца, ни на минуту не отлучаясь от гнезда. На вопрос, когда появятся птенцы, она отвечала, что скоро. Рики прекрасно владела понятиями времени – и теми, что оперировали полуразумные, и теми, что были привычны Рихарду, и, кажется, еще какими-то. Кто скажет, как воспринимает время трава?

Яйца раскололись через два дня. Рихард явился с миской каши и увидел, что Рики не сидит на гнезде, а стоит рядом и, склонив голову набок, искоса смотрит вниз.

– Гляди. Вот они.

Птенцы лежали, сбившись в плотную кучку, так что ничего нельзя было понять. Даже пересчитать их не удавалось, не то чтобы рассмотреть. Они были голыми, без единого перышка, не пищали и не разевали ртов, хотя, по мнению Рихарда, пищать и разевать рты птенцы обязаны.

– Замечательные детишки, – почти искренне сказал Рихард, поставив перед Рики котелок. – Поздравляю. Я был уверен, что все получится как нельзя лучше.

Рики искоса, как до этого смотрела на птенцов, взглянула на кашу.

– Не сердись, но кашу я сейчас есть не смогу. Она грубовата для детишек.

– А чем ты их будешь кормить?

– Травой. Я знаю, что такой способ вызывает у тебя отвращение, но у нас другого способа нет. Ты погоди, кашу-то не выбрасывай, тебе тоже надо кушать, а я сейчас сытая, и дети накормлены.

Рихард уселся и принялся за кашу. Выглядело это, прямо скажем, не интеллигентно. Уже давно Рихард бегал как заправский нудист, вспоминая об отсутствии одежды, только когда начинал мерзнуть. Кашу ел пригоршней; умывался, встав у ручья на колени. То есть в плане бытовом все достижения цивилизации оказывались излишними. В холодное время бывший косморазведчик прятался под крыло Рики и не чувствовал себя ущербным. Для душевного спокойствия не хватало одного: разведчик, когда он привязан к одному месту, не может быть счастливым, какой бы эдем вокруг ни цвел.

Рики молча смотрела, как человек ест, потом спросила:

– Я понимаю, зачем тебе нож и котелок, хотя теперь ты мог бы обойтись и без них. А предметы, которые висят у тебя на шее, – зачем они? Я чувствую, что ты очень ими дорожишь, но не могу понять почему.

Рихард облизал пальцы, снял с шеи и расстегнул цепочку, подбросил на ладони кольцо.

– Это тайна. Если это деталь от моего корабля, то как она попала к еврашкам и отчего они говорят, что кольцо было у них всегда? А если это не мое кольцо – значит, здесь был кто-то кроме меня, а земные звездолеты, насколько известно, этот сектор Галактики не обследовали.

– И ради этого стоит носить кольцо на шее, не снимая ни днем ни ночью?

– Конечно. Смысл жизни в познании, в раскрытии тайн.

– Мне казалось, смысл жизни в самой жизни и больше ни в чем. Странно, что ты считаешь иначе. А второй предмет, что ты носишь на шее, – в нем тоже заключена жгучая тайна?

– В некотором роде так оно и есть. Это пеленгатор, единственный уцелевший у меня прибор. Он поддерживает связь с кораблем и говорит, что мой звездолет цел и ждет меня. А тайна в том, что корабля нет, во всяком случае, я не могу найти его.

– Зачем он тебе? Он был нужен, чтобы ты мог прилететь сюда, а теперь, когда ты здесь, он напрочь бесполезен. Ты сумел вписаться в наш мир и сможешь нормально жить, даже когда я уйду к траве. Единственное, что тебе угрожает, – холод. Но ты сможешь греться у джейранов, они пустят тебя в стадо и согреют своими боками. Ты сможешь вырыть нору: не такую, как у еврашек, а большую. Трава поймет, что ты делаешь, и твоя нора никогда не обвалится, в ней будет тепло, и туда не просочится вода.

– Хорошенькое будущее ты мне пророчишь, – усмехнулся Рихард. – Но, даже отвлекаясь от меня, остается еще один фактор. Ты забыла, что меня ищут другие люди и рано или поздно, пусть через год или два, но найдут.

– И ты улетишь с ними, хотя мир признал тебя своим?

– Не оставаться же навсегда в этом болотистом раю…

Рики наклонилась, ворохнула клювом птенцов.

– Дети сыты и спят. Идем, я должна тебе кое-что показать.

Шли быстро, словно хотели поспеть до начала ледяного дождя. Рики пару раз порывалась взлететь, но приноравливала шаг к маломощной побежке человека. Миновали пойму и песчаную косу с ветчинными кустами, выращенными для Рихарда. Еще немного, и открылась степь. Сейчас она была пуста, стадо джейранов спешно уходило вдаль.

– Смотри, ты этого хотел.

Совсем рядом, в двух сотнях шагов, зашевелилась земля. Рихард покачнулся и с трудом устоял на ногах, на все его чувства обрушился мощный телепатический удар. И хотя Рихард был практически глух к телепатии, но сейчас он не мог остаться безразличным. Невозможно понять, кто действовал в этот миг: Рики, трава или весь нелепый, но завершенный в своей нелепости мир.

Земля – рыхлая плодородная почва, уходящая на неведомую глубину, – вздыбилась горбом, вниз посыпались комья. Земляная гора оседала, разравниваясь на глазах. Еще пара минут – и на свежевскопанном поле выросла девяностометровая башня галактического разведчика. Рихард спотыкаясь побежал к ней. Даже издали он видел, что звездный странник в полном порядке и готов к полету.

Через сотню шагов перехватило дыхание, Рихард остановился на самом краю взрыхленного участка. Земля здесь была пронизана множеством тончайших корней и уже начала порастать нежной зеленью. Несколько часов – и следа не останется от титанических подвижек, что происходили здесь.

– Улетай.

Рихард обернулся и увидел, что Рики подошла и стоит сзади него.

– Улетай, – повторила Рики. – Мир признал тебя своим, но ты не признал его, поэтому – улетай и не возвращайся.

– Я непременно вернусь, и очень скоро. Твой мир чудесен, его нельзя так просто бросить. И еще… сейчас, когда корабль поднимался из глубины, я, хотя и не владею телепатией как следует, многое почувствовал. Курган, где живут еврашки, не пуст, там что-то есть, огромное и непонятное. Его непременно надо достать, только так, чтобы не повредить еврашкам.

– Зачем?

– Ради знания. Люди так устроены, нам обязательно надо знать.

– Знание о мертвых вещах не имеет смысла, но, если это так важно для тебя, я расскажу. Меня в ту пору не было, это память травы, так что не обессудь, что рассказ будет бессвязным. Когда-то давно сюда прилетел корабль. Там были не люди, а совсем другие существа, не похожие ни на тебя, ни на нас. Их корабль был много больше твоего, и существ там тоже насчитывалось много. Опустившись, они выжгли все на сотню шагов вокруг своего звездолета, а потом поставили… сейчас я скажу, как это на твоем языке… да, они поставили силовое поле. Так они хотели отгородиться от мира, в который прибыли. И добро бы они оставались под своим колпаком, но они начали выходить за поставленную ими же границу и убивать. До этого мы не знали такого понятия. Они убивали животных и птиц, выдирали с корнем растения, причем делали это не для еды, а ради мертвого знания. Они полагали, что понять живое можно, только умертвив его. Впрочем, может быть, все было не совсем так – все-таки это память травы, а трава многое не способна понять. Но в любом случае незваные гости нарушили течение жизни, и с этим надо было что-то делать. Пришельцы не слышали или не хотели слышать, когда к ним мысленно обращались, но легко поддавались внушению. Их заставили выйти из корабля всех разом, после чего их звездолет утонул. Они пытались вытащить его наверх, но их мертвая техника тоже тонула или ломалась, одежда и приборы в два дня были съедены травой. Вскоре они остались без своих мертвых вещей, один на один с миром. Но и тогда они продолжали убивать, на этот раз – для еды и из страха. Трудно поверить, но трава вспоминает, что они убивали даже самих себя. Ни одно из этих существ не было убито нами. И ни единое из этих существ не сумело вписаться в мир. Один за другим они переставали жить и уходили к траве. И трава не стала сохранять их генокод. Память – самое прочное, что есть на свете; то вторжение крепко запомнилось траве, поэтому, когда появился ты, твой корабль был сразу утоплен, а ты раздет. Птицы и большинство животных откочевали из этих мест, поскольку опасались, что ты начнешь убивать. А я поверила в тебя и пришла помогать. Теперь ты знаешь все и можешь улетать и не возвращаться.

– Нет уж, теперь я точно вернусь, и очень скоро. Такое сокровище не должно пропадать в земле.

– Ни ты, ни твои соплеменники ничего не найдут. Я попрошу траву, и, хотя это будет непросто, очень скоро в земле не останется ничего, кроме ржавчины.

– Но почему? – выкрикнул Рихард.

– Ты мог бы жить здесь, ведь в небе у тебя нет ни семьи, ни друзей, ни настоящего знания – ничего, что составляет суть жизни. Недаром же ты в одиночку мотался между звезд. Но и этот мир, ставший для тебя своим, оказался тебе не нужен. Как ты недавно мысленно назвал сам себя? Перелетный марабух? Ну, так и улетай. А наших детей я выращу одна.

Рихард попятился и сел в рыхлую землю. Только теперь он понял, кого напоминают сбившиеся в комок птенцы.

Спасти человека

Спасатель был красавцем. При всем старании я не мог бы достать и до колена его экзоскелета. Броня на груди отливала синью перекаленного железа, хотя это был и вовсе не металл, а материал куда более прочный. Две мощные руки (рук у человекоподобных механизмов традиционно было по две штуки) и дюжина иных приспособ, умеющих сверлить, резать, сваривать, стрелять и не знаю, что еще. Были там и электрические разъемы, хотя большинство выводов находилось в голове. Собственно, кроме всевозможных контактов, в голове и не было ничего – ну, может быть, какие-то сенсорные выводы, которые конструкторам хотелось поднять повыше. Короче, спасатель выглядел очень совершенной машиной, куда там моему Карьеру. Только Карьер, несмотря на наличие имени, и есть машина, в меру умелая, в меру тупая, а спасатель был человеком.

На меня внимания он не обратил, а сразу подключился к Карьеру, чтобы получить вводную от местных систем слежения. Я тоже втихаря подключился, мне же любопытно, чего ради такой важный индивид заявился в мои владения. То, что я разобрал, заставило меня присвистнуть и крепко задуматься. Оказывается, где-то у самого излучателя грохнулась пассажирская капсула с человеком, причем пассажир оказался особой настолько значительной, что для его спасения были призваны лучшие силы.

Честно говоря, я не помню, чтобы из такой глубины удавалось кого-нибудь вытащить живым. С окраин – да, бывало, я тому пример, но чтобы из-под самого излучателя… Думается, любого спасателя порвет на части на полпути к искомой точке. Конечно, если спасателем управляет человек, то заранее ничего сказать нельзя. Возможно, он погибнет еще раньше, а быть может, дойдет до конца. Этот явно вознамерился дойти.

– Простите, – громко спросил я, – по какому маршруту вы собираетесь идти?

Спасатель не повернулся, но я прямо-таки шкурой ощутил, что меня просканировали всего как есть: рост и вес, состав пота и слюны. Но и потом последовал не ответ, а контрвопрос:

– Кто таков?

– Маугли, – ни на секунду не замешкавшись, ответил я.

Не знаю, стоит ли этим гордиться, но спасателей на свете сколько угодно, а я – один. И невежливый собеседник, конечно, знает обо мне. Если не в собственной памяти, то в машинной такая информация есть.

– Ты там не пройдешь, – коротко ответил спасатель и, развернувшись, зашагал прочь. Еще два километра он мог безопасно лететь, но предпочел двигаться пешком. Разумная предосторожность.

Некоторое время я смотрел ему вслед, затем пошел собираться. Мне было интересно посмотреть, как далеко уйдет спасатель и как он собирается вытаскивать спасенного, если тот, вопреки всему, окажется живым.

Никаких экзоскелетов, генераторов защитного поля и лазерных пушек у меня не было. Чтобы пользоваться ими на уровне инстинкта, надо учиться начиная с первого дня жизни, а меня нашли, когда мне было больше двух месяцев. Слишком большой возраст, чтобы стать полноценным членом общества. Амма, которая подобрала меня среди обломков пассажирского модуля, принесла в логово и выкормила вместе со своими котятами, учила меня чему угодно, но не пользованию ментальным приводом. Мягкая, теплая и удивительно нежная, она умела мгновенно обратиться в стальную, до предела сжатую пружину. Иначе было бы невозможно выжить в окрестных лесах, которые и не леса вовсе, а густые кустарники, перемежаемые раскисшими болотинами. Благодаря Амме я чувствую себя дома в этом не слишком привлекательном краю. Интересно, кем бы я стал, если бы меня не нашли люди? Но меня хоть и поздно, но нашли, и я благодарен спасателю, который забрал меня из логова, но не тронул Амму и моих подросших братьев и сестер, которые отчаянно пытались вернуть меня домой.

Потом меня учили человеческим умениям и даже чему-то выучили. Кое-чем из арсенала спасателя я умею пользоваться, но только на уровне осознанных действий, то есть с запаздыванием на две десятые секунды, а это в современных условиях целая вечность. Что касается всего комплекса оборудования – методов расчета и вообще жизни, – то он мне попросту недоступен. Я не смог нормально ориентироваться в современном городе, и мне пришлось жить на станции возле излучателя, где живые люди появляются не чаще чем раз в полгода. Не так это мало, между прочим. Любое появление человека обрушивает на меня лавину впечатлений, а станция занимает целую планету, пусть и без постоянного населения.

Я давно привык, что в зарослях лучше быть одетым, поэтому облачился в комбинезон и выбрал спортивную обувь. В заплечный мешок сложил кое-что из лекарств, простейший инструмент и запас еды на первое время. В зарослях всегда можно себя прокормить, но я подозревал, что у меня не будет времени на охоту.

На сборы ушло минут пять, за это время спасатель успел скрыться из виду. Ничего страшного, просеку в зарослях он проложил такую, что и слепой не заблудится.

Я взял палку, с которой обычно отправлялся на экскурсии, и пошел по следам. Догнать спасателя я предполагал на второй день. Это сейчас он мчит быстро и не разбирая дороги. Когда начнутся трудности, ход его непременно замедлится.

Сверху сеялась морось. Не дождь – настоящий ливень начинается, когда в зону излучателя попадает большой корабль, межзвездник, из тех, что летают с экипажем, а такое случается от силы раза два в год. А морось происходит от грузовых капсул, они гибнут без счета, и возле излучателя всегда сеет водяная пыль.

Воздух наполнился запахами гниющих трав. В здешних болотцах можно встретить произрастания миллиона миров и бесконечное разнообразие гибридов, образовавшихся за время работы излучателя. Хорошо еще, что действие излучателя не влияет на живых существ и представителей киберфауны, а то было бы не протолкнуться от мутантов. Мне казалось, что местные заросли должны быть раем для биологов, но сами биологи относились к обитателям зарослей скептически, утверждая, что любой генетик выведет в лаборатории куда больших уродцев с интереснейшими свойствами, поэтому здешняя живность никому не нужна. Изучать следует только естественные биоценозы.

Наверное, я плохой биолог, потому что, когда я выращивал небывалые растения или зверей и пытался поселить их в зарослях, все они тут же бывали съедены, забиты, погублены. А это, как я полагаю, верный признак, что биоценоз зарослей давно стал явлением самодовлеющим. Другого вывода я сделать и не мог, ведь я сам продукт местного биоценоза.

Когда кустарник перешел в болото, движение спасателя, как я и предугадывал, замедлилось. Я-то двигался по знакомой тропке, а он пер прямиком, доблестно ступая по самым топким местам. Повредить искусственной плоти там ничто не могло, а затормозить шагающую громаду было нетрудно.

На ночевку я остановился на Каменном бугре, есть среди топей такое место, свободное от пиявок. Комарье, впрочем, донимает и там. Хорошо было Амме: ее густой мех не прокусывал ни один москит. Амма умерла несколько лет назад, я ее похоронил там же, в зарослях. С тех пор я называл аммами своих братьев и сестер и всех зверей этого рода, удивительно красивых и хищных. Черный мех с серебристой остью, клыки, которым позавидует тигр, лапы, равно пригодные для бега по камням и болоту. Откуда они родом, как попали в заросли – не мог сказать никто, хотя никто этим вопросом не занимался специально. В научной литературе аммы упоминаются только в статьях, посвященных Маугли, то есть мне. Там написано, что, возможно, пару тысяч лет назад здесь разбился передвижной зоопарк или погибла экспедиция, отлавливающая редких зверей, а аммы случайно выжили. Конечно, это ерунда, ведь ни на одной из планет в освоенной части Галактики подобных зверей не водится. Скорей всего, аммы – одичавшие и до неузнаваемости изменившиеся потомки какого-нибудь зверька, любимца погибшей команды.

Меня аммы принимали за своего, даже те, что никогда меня прежде не видели. Странно, ведь запах логова давно должен был выветриться.

На Каменном бугре имелась удобная расщелина, где можно было развести костер, что я и сделал. Дым слегка отгонял кровососов, а огонь надежно защищал от клыкастиков – тварей мелких, но кусачих и очень надоедливых.

Проснулся затемно и с первыми проблесками скрытого в мокрой мгле солнца отправился в путь. За ночь спасатель вновь сильно оторвался от меня – ему-то спать не нужно, знай себе шагай к далекой цели. Он бы и вовсе мог лететь, но поблизости от излучателя делать это не рекомендуется: сам разобьешься и того гляди можешь разбить какой-нибудь звездолет, причем не здесь, а в другом секторе Галактики. Я много читал на эту тему, но так и не разобрался до конца. Одни исследователи считают, что обратная связь есть, другие им возражают. Но в любом случае рисковать такими вещами нельзя.

За Каменным бугром начинают попадаться лягвы и чипсовая пыль. Пыль пролетала бы и дальше, достигая самой станции, но ее осаждает водяная завеса, конца которой нет. Отяжелевшая пыль падает в мох, где очень быстро ржавеет. Вода в болоте густо-ржавого цвета, пить ее нельзя. По всей остальной Земле – так я называю мою планету – дождей не бывает никогда. Земля полностью аридная планета, единственный источник воды на ней – работающий излучатель, и, если бы не ветер, который подсушивает заросли, окрестности излучателя давно превратились бы в одну большую хлябь. А так в зарослях не очень мокро, а лишайники расползлись уже на сотню километров от источника воды. Лишайники тоже неплохо задерживают чипсовую пыль, которая в результате превращается в пыль обычную. Иначе не знаю, что могло бы образоваться в зоне пустынь.

Лягвы были всякой земноводной мелочью, которую объединяло то, что у каждой тварюшки в основании черепа торчал чип. Кто их туда вставлял и зачем, к чему эти чипы подключались – я не знал, и, честно говоря, не очень меня это интересовало. Мое глубокое убеждение: живое должно быть живым, а механическое – механическим. Возможно, я так считаю оттого, что во мне тоже нет ни единого чипа.

Чем ближе к излучателю, тем чаще встречались смешанные существа и киберустройства местной сборки. Чипсовая пыль скрипела на зубах. Вообще-то следовало бы говорить: «чиповая пыль», но мне больше нравится «чипсовая», а поскольку кроме меня никто этим явлением не занимается, то пыль будет называться так, как нравится мне.

Кроме ядовитых гадов, здесь не было серьезной опасности, для меня во всяком случае. А каково придется спасателю, я не знал. Пару раз мне чудились вспышки в глубине зарослей, но я не был в этом вполне уверен, а потом мне стало не до того, чтобы прислушиваться. Сверху безо всякой видимой причины хлынул дождь, загремел гром. Я поспешно выдернул и активировал зонт.

Зонт – вовсе не приспособление для защиты от дождика. Дождь мне не страшен, не растаю. Зонтом называется гравитационный колпак, предохраняющий от падающих обломков. Я таскаю его в наглухо закрытом мешке, чтобы его не попортила чипсовая пыль. Теперь его придется менять, доверять использованному зонту нельзя: никто не может сказать, куда проникла пыль и какие изменения внесла в программу зонта.

Выдержать падение лайнера с командой в пятьсот человек зонт, конечно, не может, но подобных катастроф на моей памяти не было ни одной, а удар грузовой капсулы зонт выдерживает, это я проверял.

На этот раз зонту не пришлось демонстрировать свои защитные свойства. Капсула, объявившаяся среди дождевых струй, рухнула почти в полукилометре от меня. Вязкая почва под ногами дрогнула, донесся грохот взрыва. Ливень немедленно сменился привычной моросью, словно в небесах завернули кран.

Падение грузовой капсулы – дело обычное. В день их падает иной раз до полутора десятков. Галактика огромна, многие миллионы рейсов осуществляются каждую секунду, а излучателей на всю Галактику двадцать семь штук. Остается удивляться, как редко мне на голову падают потерявшие управление корабли.

Излучатели вовсе не отлавливают и не роняют космических путешественников. Напротив, они прокладывают маршруты и ведут большие и малые суда со сверхсветовой скоростью из точки старта в пункт назначения. Именно так пишут в школьных задачниках. Но иногда, поскольку закон больших чисел никто не отменял, стартовавший звездолет неожиданно вываливается в риманово пространство не там, где хотелось, а возле ближайшего излучателя. Но даже при этом большинство заблудившихся не погибает. Включив стартовые двигатели, они успевают уйти на безопасную орбиту, где их подбирают спасатели. Излучателям при этом достается только отброшенное рабочее тело, которым во всех типах двигателей является вода. Именно поэтому вокруг работающего излучателя всегда, сильней или тише, идет дождь, хотя выстроены излучатели исключительно на безжизненных, сухих планетах. Во всяком случае, такими они были когда-то. Теперь вокруг каждого излучателя образовалось влажное пятно, достаточно большое, чтобы занесенные с погибшими кораблями животные и растения могли жить и размножаться.

Излучатель обязан стоять на планете со значительной массой, иначе первый же заблудившийся лайнер собьет ему ориентацию, заставив кувыркаться в пространстве. И без того вращение планеты вокруг своей звезды и движение светила в галактике создает столько возмущений, что никаким птолемеевским эпициклам не снилось. Потому и случаются сбои с прокладыванием маршрутов.

Большинство попавших в передрягу кораблей заправляются топливом и водой, стартуют вторично и благополучно попадают куда им хотелось. Лишь мизерный процент неудачников падает и разбивается. Из многих миллионов рейсов – один-два. Что делать, абсолютной безопасности нет нигде.

Только что упавшая капсула лежала полузатонув в болоте. Корпус ее раскололся, груз был раскидан на большом расстоянии. Поначалу я испугался, увидев кровавые пятна и разливы красного месива. И только сильное фруктовое благоухание заставило меня успокоиться. Капсула перевозила груз свежей малины, и теперь ягоды были раскиданы по всей округе. То-то будет радости полукибернетическим лягвам и нормальному зверью!

А потом семена, разнесенные в сотнях тысяч желудков, прорастут, и на земле, прежде не знавшей этой благодати, начнет созревать малина. Хотя возможно, она и не вызреет под вечным дождем. Естественный отбор строг, и особенно безжалостен он в искусственных биоценозах.

Я наскоро прикинул, и получилось, что стандартная капсула перевозит двадцать тонн нежных ягод. Это ж сколько людей останется без изысканного десерта! Зато мне удастся полакомиться – не все же съедать лягвам. Я нашел уцелевший контейнер, взломал, переложил в рюкзак пару упаковок со зрелыми ягодами. Одну упаковку вскрыл и пошел дальше, время от времени кидая в рот горстку ароматных малинин.

Пакет вскоре пришлось герметизировать и убрать, поскольку хрустящая на зубах чипсовая пыль портила все удовольствие. Да и зубы следовало поберечь, механические зародыши – преизрядный абразив, так что сам не заметишь, как останешься без зубов.

Когда-то, обучаясь человеческим премудростям, я был сильно встревожен, узнав, что пыль является зародышами кибернетических систем. А вдруг эти зародыши прорастут во мне чипами? Скорей всего, именно так появились на свет лягвы. Потом оказалось, что у меня успел выработаться иммунитет к этой заразе, так что, как ни старались мои земные воспитатели, ни одного чипа вживить мне не смогли. Где уж тут управиться какой-то пыли!

Между тем впереди снова ощутимо погромыхивало, и это был не рев падающей капсулы, а грохот сражения. Спасатель встретил противника.

Пару часов спустя я вышел к месту битвы. Сторукий киберспрут вздумал напасть на спасателя, был разбит, и теперь его самого разбирали на части мелкие крабики. Вычислительный центр спрута был безжалостно раздроблен, внутри кишели трупоразборщики. Каждый тащил к себе в норку какую-то деталь, которую, может быть, удастся использовать для наращивания собственной мощности. Киберживность зарослей почти нацело состояла из взаимозаменяемых блоков. Принцип этот рожден человеческой мыслью, так что оборудование упавших кораблей не пропадает втуне, все идет в дело. Щупальца спрута, обладавшие некоторой автономией, еще шевелились, хотя их тоже старались разобрать на отдельные блоки. Получится – будет много запчастей, не получится – щупальце нарастит координационный центр, и в зарослях появится новый, пока не слишком большой спрут.

На меня механическая орава не обратила внимания: во мне нет нужных деталей, я им не интересен. А что касается обычных хищников из плоти и крови, то я нахожусь на самой вершине пищевой цепочки: я их съесть могу, они меня – нет. Если, конечно, всегда быть настороже.

Далее след спасателя уже не был ровным. То ли он начал петлять, выбирая дорогу, то ли спрут сумел повредить одну из ног, и спасатель начал прихрамывать.

Вскоре этот важный вопрос разрешился сам собой. Спасателю пришлось сделать остановку и приводить в порядок правую ногу. Но спрут оказался ни при чем: сустав повредила чипсовая пыль. Уж не знаю, как она проникла туда, но раз пробравшись, принялась перенастраивать все датчики и системы управления. Нога начала жить собственной жизнью, а это не способствует быстрой ходьбе. Трудно сказать, как спасатель решал эту проблему, но вроде бы справился. Камни вокруг были густо покрыты пылью, не проявлявшей никаких признаков активности. Теперь это была просто пыль, которая не годилась местным киберсистемам ни в какую переработку. Ее уделом было ржавление и скорое превращение в болотную руду. Потом надо будет узнать, как спасатель это сделал. Не люблю чипсовую пыль и с удовольствием уменьшил бы ее количество в зарослях.

Издалека вновь донесся грохот пальбы. Ну, с кем тут можно воевать? Не понимаю.

Заинтригованный, я поспешил на шум. То, что я увидел, не лезло уже ни в какие ворота. Спасатель умудрился сцепиться с медмехом. Это образование столь громадно, что практически не способно двигаться. При желании от него легко можно уйти. Но, если медмех уже приступил к разборке добычи, рыпаться бесполезно. Все сказанное относится к кибернетическим и полукибернетическим системам.

Несмотря ни на что, спасатель рыпаться продолжал. Одна из его конечностей, вздетая высоко вверх, то и дело окутывалась синим плазменным свечением, и удары молний полосовали необъятную тушу медмеха. Но даже они не могли серьезно повредить зверю, состоящему из миллиардов взаимозаменяемых блоков. Задача медмеха проста – схватить и усвоить. Спасатель был стократ универсальней, но именно поэтому не обладал таким запасом прочности. Несомненно, спасатель проанализировал примитивное строение противника, но что толку от этого знания? Несколько чудовищных шрамов от лазерной установки доказывали, что спасатель пытался применить оружие, развалившее спрута, но в данном случае оно не сработало: медмех срастался быстрее, чем его жгли. Так же мало вреда причиняли и плазменные шнуры, хотя наверняка они били в наиболее активные точки. Но вместо сожженных немедленно активизировались соседние области, и медмех продолжал жрать. Он сумел опрокинуть спасателя, которого подвели поврежденные ноги, и медленно втягивал его голову в пасть. Собственно, никакой пасти у зверя не было, как не было и головы у спасателя. У обоих механизмов были разъемы, вполне совместимые друг с другом. Основная борьба шла там: невидимая битва за управление, война электрических цепей. Если бы у медмеха был четко обозначенный центр, пусть даже многократно дублированный, его можно было бы физически уничтожить, но что делать, если любая часть необъятной туши является таким центром? Если бы спасатель был просто машиной, управление им давно было бы перехвачено, но человек, скрытый в недрах спасателя, продолжал сражаться.

А что мог сделать я? Абсолютно ничего. Подбежать к медмеху и быстренько отпаять у него что-нибудь? Так у меня даже паяльника нет. Если бы я шел вместе со спасателем или, скажем, сидел у него на плече, я бы предупредил, что это место лучше обойти стороной. А теперь оставалось стоять и смотреть, как спасателя разбирают на запчасти.

Погас и безвольно опустился манипулятор, генерирующий плазму, обездвижели руки, пытавшиеся разорвать контакт и оттащить изувеченное тело от медмеха. Одна за другой отваливались пластокерамические броневые плиты с груди и боков. Было не избавиться от ощущения, что поверженного спасателя едят. Хотя, конечно, его всего лишь разбирали. Разборка как модель пожирания.

На меня медмех не обращал внимания: скорей всего, его органы чувств не различали биологических объектов. А спасатель, если и видел что-то, уже ничего не мог сделать.

Я подошел к манипулятору, генерировавшему плазму. Он был полностью выгрызен изнутри: ни управления, ни источников энергии. А ведь они, если не ошибаюсь, были дублированы. Сам излучатель цел, да и что с ним могло приключиться? Если постараться, его можно навести вручную. Оставалось неясным, есть ли в накопителе заряд: датчики были съедены. Но даже если излучатель заряжен на сто процентов, я мог произвести только один выстрел – новой энергии взять неоткуда, обкушенные цепи теперь питают медмеха. Хотя много палить я и не собирался: спасатель палил без счета, а толку с того ноль.

Я проверил ручное управление, уселся на мертвый сервомотор и принялся ждать.

Начинка спасателя, открытая теперь прямому взору, впечатляла. Не представляю, как можно управлять всей этой прорвой одновременно. Человек, заключенный в машине, был истинным профессионалом. И все же тупая мощь медмеха сломила его. Должно быть, страшно чувствовать себя парализованным, слепым, глухим и ощущать лишь, как подбирается к тебе всепожирающая сила. Самосознание-то никуда не делось, биология продолжает работать до самого конца, а оператор оборудования такого уровня, как спасатель, чувствует машину, как собственное тело. Я это знаю теоретически, испытывать подобные ощущения я не способен.

Туловище спасателя обратилось в гору мелкого мусора: металлических и пластиковых деталек, заглушек, прокладок, ненужных медмеху. Потом кое-что будет переработано, а пока кибернетическое чудовище неуклонно подбиралось к святая святых – центральному отсеку, где находился человек. Он был несовместим с кристаллическим интеллектом медмеха, и перехватить управление человеком зверь не мог. А значит, задание не выполнено, битва продолжается. Добыча должна быть усвоена до последнего микроблока.

Я знал, что у медмеха тоже есть какие-то манипуляторы и движители, при помощи которых он достает удаленную добычу и даже способен на чрезвычайно медленное передвижение, но прежде я не видел их в действии. Во время сражения все они были глубоко упрятаны, ведь их спасатель отсек бы в первую очередь. Теперь из бесформенной массы выдвинулось что-то вроде многосуставчатых конечностей, или щупалец, наподобие тех, что имелись у спрута. Они живо справились с запорами и потащили наружу то, что скрывалось в кабине.

В первый миг я застыл от удивления. И это называется человеком? Нечто мелкое, бело-розовое, с немощными ручками и ножками, оно извивалось и отчаянно верещало, стараясь избавиться от жесткой хватки манипуляторов. А те, не обращая внимания на трепыхание протоплазмы, неспешно выдергивали из розового тельца вживленные чипы.

Медлить было нельзя. До комочка органического вещества медмеху нет дела, но, охотясь за разъемами, он может запросто замучить человечка.

Сектор обстрела я вывел на минимум, прицелился и дал импульс. Заряд в накопителе был неполным, но его хватило на приличную вспышку. Все манипуляторы, занятые вивисекцией, были разом рассечены, человечек оказался свободен. Бежать ему надо было, и, наверное, он посылал мысленную команду такого рода, только выполнять ее было нечему, а собственные его ноги для бега не годились. Подозреваю, что он и спал если не в экзоскелете, то в специальном костюме. Анализируя записи городской жизни, я видел, что едва ли не все население городов носит нечто подобное.

Медмех выдвинул несколько псевдоподий, пытаясь нащупать, кто произвел выстрел. Я оставил бесполезный излучатель, кинулся к лежащему человеку, ухватил его под мышки и поволок прочь от медмеха и останков спасателя. Пересек большую лужу и, выбрав место посуше, остановился. Человечек – назвать его человеком язык не поворачивался – хныкал; из ссадин на пятках, что волочились по земле, сочилась кровь. Разъемы от выдернутых чипов напоминали открытые раны.

Кажется, спасенный пытался рассмотреть меня, но я был дальше, чем обычно расположены обзорные экраны, и он не мог как следует сфокусировать взгляд. Не знаю, что ему удалось увидеть, но спросил он, словно обращался не ко мне, а к программе распознавания речи:

– Кто таков?

Просканировать меня, как при нашей первой встрече, он не мог, но я ответил, как и тогда:

– Маугли.

– Да, знаю.

Надо же, что-то отложилось в его собственной памяти!

– Идти сможешь?

Он попытался встать, но тут же со стоном повалился набок. С ним все было ясно: без информационной поддержки он ничего не знал и не умел, без механической – не мог. Придется вытаскивать его на себе. Я вытряхнул из заплечного мешка барахло, отрегулировал ремни и сам мешок, чтобы незадачливого спасателя можно было посадить внутрь.

Подняв голову от своего рукоделья, я обнаружил дивную картину: спасатель с безумным видом разглядывал свою руку, на которой, наливаясь кровью, сидел москит. Рука взбухала буквально на глазах, как бывает только при острой аллергической реакции. Должно быть, спасателю было очень больно, но он даже не пытался защититься, а только тягуче ныл сквозь сжатые зубы.

Кстати, никогда не мог понять, откуда в зарослях взялись кровососущие насекомые. Пиявки, рыбы и земноводные – с ними все ясно. Едва ли не на каждом корабле имеются аквариумы, террариумы и иные уголки живой природы. Но чтобы кто-то перевозил на космолете комаров – это выше моего понимания.

В зарослях комарам особо некого кусать, так что и комариные самки давно перешли на вегетарианское питание, но сосущий аппарат сохраняли и при случае наливались кровью до отвала.

Москитами я называл ублюдочный гибрид комара с чипсовой пылью. Именно такая мошка сидела сейчас на распухшей ручонке спасателя.

Я щелчком сбил раздувшегося паразита, раскрыл мешок и велел спасателю:

– Лезь.

Тот без слов залез в мешок, завозился там, устраиваясь, потом произнес с теми же интонациями, с какими обращаются к программам:

– Не вижу контактов.

– Их там и нет, – не без ехидства ответил я.

Я передал спасателю тюбик с заживляющим кремом, велев мазать больные места, и плотно закрыл клапан, чтобы ни единый комар или москит не пролез в мешок. Не скажу, кто из них был бы опаснее для человечка. Клапан мешка был сделан из тончайшей сетки, через которую спасатель мог дышать, смотреть и говорить. Короче, ехать ему предстояло с максимально возможными удобствами.

Из остатков материи я слепил небольшую торбу, упихал в нее те вещи, что могли пригодиться в дороге, взвалил на спину мешок со спасенным спасателем, и мы отправились в путь.

– Не туда, – донесся через минуту голосок захребетника. – Надо в другую сторону.

– И что тебе там делать? – спросил я, не сбавляя темпа.

– Там гибнет человек. Я должен его спасти.

– Ты себя сначала спаси. Ты без своей машинерии шагу ступить не сможешь. Я с двумя тоже не управлюсь. Вот отнесу тебя и отправлюсь за ним.

– За это время терпящий бедствие человек умрет с голоду. В капсуле есть вода, но очень мало питания. Оставь меня здесь и беги за ним.

А парень-то, оказывается, с характером. В такую минуту думать не о себе, а о том, кто ждет помощи. Настоящий спасатель остается спасателем, даже лишившись всей машинерии. Хотя, конечно, сказанул он преизрядно: «терпящий бедствие умрет с голоду». Надо же такое придумать… Если пассажирская капсула разбилась, он уже два дня как мертв. А если она цела, пускай путешественник попостится недельку, вреда от этого не будет.

– Не туда идем, – скрипуче повторил спасатель.

– Не привык поворачивать на полпути, – отозвался я. – К тому же я не знаю, где упала пассажирская капсула. Координат у меня нет. У тебя они есть?

– Были в дополнительной памяти, но она погибла.

– То-то и оно. В любом случае надо возвращаться на станцию и заново брать координаты.

– Плохо, – произнес заплечный ездок и надолго умолк.

Я двигался спорым шагом и сделал всего одну остановку там, где на листьях гигантской манжетки скопилась чистая дождевая вода. Я наскоро перекусил и попытался покормить спасателя, но оказалось, что ни сухарей, ни сублимированного мяса он есть не может. Попил водички, поклевал чуток малины – и все. Я растер ноющие плечи, и мы повлеклись дальше.

На Каменный бугор пришли в темноте. Я разжег костер и заставил спасателя выбраться из мешка. То, что я обнаружил, не поддается никакому описанию. Прежде всего, захребетник обмазался заживляющим кремом с ног до головы, разом стравив весь наличный запас. Но самое прискорбное, что он полагал, будто в мешке, словно в скафандре, имеются системы жизнеобеспечения, позволяющие не снимая спецкостюма справлять большую и малую нужду. С малины беднягу прослабило, и он обгадил весь мешок и себя самого заодно.

Мешок пришлось застирывать в луже, а в соседней луже отмывать самого спасателя, который мужественно тепел экзекуцию, лишь однажды жалобно проговорил:

– Я же не знал…

«Что ты вообще знаешь», – хотел сказать я, но промолчал, вспомнив, как меня возили на одну из населенных планет, в небольшой по нынешним меркам город. Там все мелькало, двигалось, говорило с невероятной скоростью. Я не успевал ничего понять, как окружающее менялось, и новые реалии были столь же невнятны, как и предыдущие. Я не сумел просуществовать там и полчаса, меня эвакуировали домой, и с тех пор я безвыездно живу возле излучателя. Так что не стоит задирать нос и хвалиться своей исключительностью. Спасатель не побоялся сунуться в заросли, где его очень быстро схарчили, а вот рискну ли я поехать в какой-нибудь мегаполис, еще неизвестно.

Спал спасатель в мешке, наглухо закрывши горловину. От завтрака отказался, так что вышли мы, едва начал брезжить тусклый свет.

Я почти бежал, хотя и понимал, что бегать по зарослям не стоит даже в тех местах, где бывал сотню раз. Захребетник твердил что-то про степени допуска, мол, Карьер не выдаст мне всей информации, поскольку она недоступна рядовым пользователям. Ха-ха! Это мне он что-то не выдаст? Я думаю чрезвычайно медленно, но в запасе у меня было несколько лет, чтобы обойти все степени защиты. Мои воспитатели полагали, что Карьер будет следить за мной, а на самом деле я давно слежу за Карьером. Неважно, что машина стократ быстрее человека, управлять все равно будет человек.

Еще передо мной стоял вопрос, куда девать спасателя. Не может же он храниться в мешке, пока я буду совершать второй поход в заросли. Потом меня осенило: ведь на станции есть колыбель, в которой я лежал, когда мне было два месяца от роду. Колыбель достаточно просторна, чтобы туда поместился миниатюрный спасатель. Там есть простейшие разъемы, которыми я так и не научился пользоваться, а вот спасателю они очень пригодятся. Но главное, спасатель будет накормлен, напоен, подлечен и надежно укрыт от всего, что может прилететь из зарослей. А то не хватает, чтобы его инфицировала чипсовая пыль, отчего он превратится в человекообразную лягву. Кроме того, колыбелька предложит ему обучающие программки для новорожденных детишек. Почему-то последнее соображение заставляло меня тихо умиляться.

Спасатель тоже размышлял на эти темы – во всяком случае, он непрерывно бормотал, нечленораздельно обращаясь не то ко мне, не то к несуществующим информационным массивам. Объединяла этот бред рефреном повторяемая мысль, как бы нам отправиться в заросли вместе, раз уж он один не смог дойти.

Наконец я не выдержал.

– Что тебе неймется? Видишь же, там нет дороги для таких, как ты. Зачем тебе обязательно идти?

Ответ заставил меня удивиться.

– Потому что я мужчина.

Сказанное ничуть не походило на логические диалоги с Карьером. На вопрос «Зачем?» спасатель ответил: «Потому что». Значит, это не столько ответ мне, сколько результат его собственных долгих размышлений. Уж такие вещи я понимаю.

– Я много читал древней литературы, и современную хронику я тоже смотрю, хотя и с десятикратным замедлением. Мужчина должен быть сильным, а ты даже среди изнеженных современников будешь слабаком. Сам подумай: ты не смог есть малину, которой лакомятся все кто угодно. Твой удел – питательные кашки. Какой же ты мужчина? Мужчина это я.

Кажется, он засмеялся. Не знаю, как иначе интерпретировать звуки, которые он издал.

– Сила вовсе не в том, чтобы поднимать тяжести. Любой автопогрузчик делает это лучше, чем ты. Сила во владении информацией, в способности воспринимать, перерабатывать ее и принимать решения. Для этого приходится многим поступаться, в том числе способностью переваривать малину и бегать босиком.

– И много тебе помогла твоя информация? Тупой медмех слопал тебя вместе со всеми твоими знаниями.

– Я столкнулся там с неизвестным, неизученным явлением. К сожалению, результаты погибли. Из-за того, что неподалеку работал излучатель, я не смог передать их в центр. Но я помню, что там было неизведанное, а это самая важная информация. Частности можно будет легко восстановить. Настоящая беда в том, что я не смог выручить человека. Значит, я должен идти снова. Потому, что я мужчина.

Ничего не скажешь, характер у человечка был железный. Вот только железо в зарослях ржавеет очень быстро.

– Мужчина должен знать границы своих возможностей и не мешать тому, кто может больше. А я могу больше. Я пойду к месту катастрофы один и доберусь туда, хотя и не владею всей информацией. Как ты только что сказал: «Потому, что я мужчина».

– Да какой ты мужчина? Даже с точки зрения биологии, мужчина – это не переразвитые мышцы, а первичные половые признаки, о которых твоя любимая древняя литература стесняется писать. В своем нынешнем состоянии я не могу судить, что тебе известно по этому поводу, но должен тебя огорчить: ты не мужчина.

Это был удар ниже пояса. Очень хотелось встряхнуть мешок, чтобы захребетник умолк, но я лишь сжал зубы и ускорил шаг.

Станцию уже было видно. Последние полкилометра я преодолел рысью, стараясь только не слишком растрясти нежного мужчинку. Еще на ходу стащил с плеч мешок, а оказавшись в изолированном помещении, не раскрывая поставил его в угол. Словно там не живое существо, а добытые в зарослях образцы растений. Дал задание Карьеру, затем активировал колыбельку, много лет пребывавшую в забвении, подогнал ее к мешку. Отлепил клапан, выпуская спасателя на волю. Указал на створки колыбели:

– Полезай.

– Сначала надо получить координаты…

– Как ты их получишь? У тебя ни одного разъема не осталось целого.

– Осталось. И потом, можно голосовой связью воспользоваться.

– Ишь о чем вспомнил… А маршрут тоже будешь голосовой связью прокладывать? Полезай. На станции это единственный механизм, с какими ты привык иметь дело. Здесь тебе хотя бы первичный набор чипов восстановят.

Спасатель вздохнул и, по-червячьи извиваясь, заполз в колыбель.

Вот так. Колыбель не выпустит его наружу, пока не залечит все травмы, не восстановит и не протестирует все контакты. Колыбель действует основательно и неторопливо, она запрограммирована на обслуживание младенцев, а не пострадавших спасателей.

Пять минут ушло на сборы, еще столько же – чтобы выделить и переписать на отдельный носитель массив информации, касающийся недавней катастрофы. Координаты я уже получил, остальное будет адаптироваться к моему режиму восприятия по дороге к месту аварии. Даже если пыль сожрет носитель прежде, чем я узнаю все, что там записано, координаты мне известны, и их из моей памяти не выест никакой медмех.

Уходя, я оглянулся на колыбель. Спасатель что-то призывно бормотал, но я не стал вслушиваться. Обида слишком сильно жгла грудь. Тоже мне, мужчина нашелся, с первичными половыми признаками… Это что, висюлька, что у него промеж ног болтается, – первичный признак? Как же, пусть кому другому рассказывает.

Прежде мне не доводилось идти по зарослям и одновременно считывать не предназначенную мне информацию. Но ничего, вроде бы справлялся.

Дорога практически совпадала с той, по которой я шел в прошлый раз: ведь тогда я следовал за спасателем, который пер прямиком к цели. Пару раз я обходил неприятные места – прямой путь не всегда самый быстрый, – да крюк ради малины не пришлось делать. Ночь, уже третью подряд, провел на Каменном бугре. Этак скоро там хворост кончится, придется сидеть без огня, греясь возле одинокого термопатрона. В прошлые ночи термопатроны тоже пришлось тратить, иначе хворост не разгорится, поскольку из облаков продолжало моросить. Эх, кончится спасательская эпопея – вернусь домой, высушусь как следует и все экскурсии буду совершать только в пустыню. Целый месяц в заросли носа не покажу.

Информационный блок тем временем нашептывал в ухо данные об упавшей капсуле. Нет чтобы сначала сообщить все, что известно о пассажире. Пассажирская капсула – это не лайнер и не космолет. Величиной она меньше даже стандартной грузовой капсулы и рассчитана на одного человека. Ею пользуются, если надо очень срочно пройти каким-то непопулярным маршрутом, где и один пассажир – редкость. Путешественник ложится в капсулу и засыпает или смотрит фильм с эффектом присутствия, а часа через три оказывается там, куда нужно попасть. Хотелось бы быстрее, но нуль-транспортировки покуда не изобрели и, судя по всему, вряд ли изобретут в обозримом будущем.

Но эта капсула разительно отличалась от обычной транспортной. Вместо стандартных систем жизнеобеспечения в ней имелась прорва дополнительного оборудования, в котором я при всем желании не мог бы разобраться. Вернее мог, но на это ушли бы годы. Поэтому всю мусорную информацию я пропускал мимо ушей, стараясь вычленить главное. И я понял, в чем там дело! Это была медицинская капсула для перевозки тяжелобольных людей!

Человеческий организм невероятно сложен, сложнее всех спасателей и медмехов, вместе взятых. В нем случаются поломки, с которыми тяжело справиться ординарной медицине. Таких больных отправляют в специализированные центры. Казалось бы, три часа – и ты там… Но вмешивается катастрофа – и больной, если он жив, лежит запертый в медицинском отсеке.

Вот об этом спасатель мог бы сообщить. Хотя бы предупредить, какие лекарства взять с собой. А он только порадовал, что пассажир может умереть с голоду. И я тоже хорош: разглагольствовал черт знает о чем – о долге, о мужестве, но не о деле. И ушел не дослушав, а ведь спасатель кричал мне вслед что-то. Мало ли что тихо кричал – громко он не умеет, глотка не так устроена.

Возвращаться назад поздно, остается идти и быть готовым ко всему на свете. В том числе и к тому, что больной может умереть с голоду.

Характеристик пассажира я так и не узнал. В наушнике защелкало, затем включилась и тут же оборвалась музыка. Пара тактов, по которым невозможно угадать мелодию. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, в чем дело. Инфоблок не вынес непрерывных атак кибернетической мелочи, произошла разгерметизация разъемов – и теперь всякая лягва могла считывать с блока информацию и записывать туда свою, несомненно весьма интересную, но совершенно неосмысленную. Невооруженный глаз не мог различить места разгерметизации, но я увидел, что на коробочке инфоблока устроился москит. Кажется, он подключился прямо на корпус и теперь вдохновенно транслировал отрывок чего-то, некогда доставшегося ему от давно погибшего прибора. Не исключаю, что это и впрямь было нечто музыкальное, и москит делился со мной двумя тактами песни, что была популярна лет триста назад. Но мне была нужна не музыка, а диагноз пострадавшего и способ лечения!

Чертыхнувшись, я отключил инфоблок и зашвырнул его в кусты на пожрание лягвам.

Никогда мне не приходилось двигаться по зарослям с такой скоростью. Здесь уже не было никаких тропинок, так что я бежал по прямой и даже место гибели спасателя не стал огибать. Разумеется, на кучу мусора, что еще была видна среди выжженных кустов, я не полез, но пробежался по краю медмеха, хотя обычно такие образования стараюсь обходить.

Капсула упала километрах в двух от края медмеха, то есть спасатель не дошел до цели совсем немного. Не хотелось бы представлять, что было бы, спикируй капсула прямо на киберзверя. А так местность оказалась относительно спокойной: медмех выел всех мелких разборщиков.

Долго искать капсулу не пришлось, так или иначе эта штуковина полсотни метров длиной и в диаметре почти десять метров. Такую в зарослях не спрячешь – видна издалека. Сразу было видно, что капсула не разбилась, а совершила посадку достаточно мягкую, чтобы защитные гравитационные поля спасли пассажира от удара. Значит, жив. Представляю, сколько он натерпелся, лежа в замкнутой камере. Ведь четвертые сутки идут. А человек тяжело болен, иначе полетел бы в обычной пассажирской капсуле.

Вода, воздух – все это в любой капсуле имеется в избытке, а вот с едой напряженно даже в капсуле медицинской. Лететь ей два-три часа, не больше. На такой срок серьезных запасов не нужно даже особым больным.

Очутившись на месте катастрофы, я порадовался, что погибший инфоблок успел познакомить меня с устройством капсулы. Бегал бы сейчас кругами и не знал, как проникнуть внутрь. А так через пять минут я уже подключил сохраненный коммуникатор к выводам медицинского оборудования. Сразу лезть к человеку я не решился. Не зная диагноза, больного можно убить просто по неосторожности. И без того я из-за ненужной торопливости натворил дел.

Здесь не было данных об оборудовании, сразу пошла информация о больном.

Вместо имени стоял прочерк, а затем какой-то идентификационный номер. Пол – мужской. Возраст – семь дней. Диагноз: отторжение основного набора чипов, обеспечивающих социальную адаптацию. Показана срочная операция по насильственному вживлению чипов…

Последние слова я воспринимал на автомате, просто потому, что не мог выдохнуть и отключиться от проклятой машины.

Возраст – семь дней! Из них четверо суток ребенок заперт в этой душегубке. Да, его чистят, дают водички, поворачивают с боку на бок… какое-то время кормили, пока не кончился скудный запас питания. Но он был заперт совершенно один, а это понимает даже недельный младенец.

Удивительно, сколько мыслей может просквозить в голове, пока руки спешно вскрывают медицинский бокс. Сейчас не мешало бы иметь чип, позволяющий открыть бокс автоматически. Но чего нет, того нет.

Ребенок был жив. Кажется, он спал, но, едва створки бокса раскрылись, он открыл глаза. Он не плакал, он ждал.

Я выдернул из гнезда баллончик с водой, кинул в мешок. Затем взял на руки малыша, прижал к себе, спрятав его под куртку. Там, во всяком случае, тепло и не проникает надоедливая сырость.

Младенец завозился, тыркаясь в меня мордашкой. Зря стараешься, малыш, ничего там не найдешь, одна видимость. Спасатель отказал мне в праве называться мужчиной, но и женщиной он меня не назвал. На руках у женщины ребенок не будет голодным, а у меня… зачем мне грудь, если в ней ничего нет?

На этот раз в заплечном мешке были не только самодельные сухари и пеммикан, но и несколько брикетов с питательной смесью, которой можно было бы накормить малахольного спасателя. Но для новорожденного такая смесь не годится, даже если разболтать ее в воде.

Заросли тянулись нескончаемой чередой. Где посуше, где совсем топко. Всюду прорва съедобных растений. Съедобных для меня, но не для ребенка.

Ржавая вода расплескивалась под ногами, дыхание начало сбиваться, в боку закололо. А ведь пройдена ничтожно малая часть пути. Туда, двигаясь налегке, мне пришлось потратить тридцать часов. Сколько времени я буду бежать обратно?

Несколько тяжеловесных церосидов заметили меня и, проламывая кусты, кинулись наутек. Если постараться, одного из них можно завалить, но мальчика не накормишь ни жеваным мясом, ни теплой кровью. Ему нужно молоко, которого у меня нет.

Малыш снова завозился, тихонько захныкал.

«Не донесу, – мелькнула мысль. – Просто не успею».

Под ногами неглубоко, всего по колено, но вязкое месиво не позволяет бежать. Чуть в стороне – каменные увалы, расщелины, непролазные кусты. Пройти там почти невозможно, а ноги сломать – запросто.

Но именно оттуда потянуло острым, издавна знакомым запахом.

Узкая расщелина, нависающий карниз, образующий подобие пещеры, тьма, в которой непривычный взгляд ничего не различит. Но мне было видно все. Из глубины логова медленно поднялся зверь. Белоснежные клыки, черная с серебром густая шерсть, глаза с вертикальным зрачком отблескивают изумрудом. Хозяин зарослей. Единственный, кто здесь сильней меня.

Я опустился… нет, я опустилась на колени, протянула малыша:

– Амма, накорми. Он умрет без тебя.

Долгую секунду амма стояла неподвижно, потом тяжело повалилась набок. Острой мордой растолкала своих котят, освободив набрякший сосок. Малыш сразу вцепился в него, громко зачмокал. Амма осторожно лизнула нового котенка.

Я стояла на коленях, смотрела и думала, что с этой минуты моя жизнь обрела смысл. Я никому не отдам этого ребенка, мы с аммой сами вырастим его. Собственных родителей у него нет: слабосильные человечки, умеющие прекрасно обращаться с информацией, не способны сами родить ребенка – зачать и выносить его. Малыша зачали в пробирке и вырастили в инкубаторе, и значит те, чьи гены он носит в себе, не слишком в нем заинтересованы и легко утешатся. Делать операцию по насильственному внедрению чипов я тоже не позволю. Мой сын будет таким же, как и я.

И еще. Я постараюсь найти настоящего мужчину, а если таких в мире не осталось, я обойдусь без него, но у меня непременно будут дети. Им никто не посмеет в первый день внедрять в мозг чипы, зато в гости к амме они будут ходить как к себе домой.

Спасатель сказал, что я не мужчина. Что же, он прав, тут не на что обижаться. Но пусть только он попробует сказать, что я не женщина.

Градиент

– Вы что себе позволяете, лейтенант? – полковник Крайт был взбешен и не пытался скрывать чувств. – Это рапорт офицера или поэтические сопли? Что вы тут пишете? «Сильные опасения вызывает изменение градиента нейтринных потоков». Вы офицер или нервная барышня, чтобы какие-то там градиенты вызывали у вас сильные опасения? Вы еще в обморок упадите! И потом… какое отношение нейтринные потоки имеют к вашим служебным обязанностям? Вы, вообще, свою должностную инструкцию читали или нет?

– Так точно!

– Что «так точно»? Так точно читал или так точно в глаза не видел?

– Читал.

Крайт с отвращением оглядел долговязую фигуру подчиненного. Солдат должен быть рослым, а вот штафирка рослым быть не может, штатский разгильдяй в лучшем случае бывает долговязым.

– Так может быть, вы скажете, в чем заключаются обязанности офицера внешнего наблюдения?

– Сканирование пространства с целью обнаружения кораблей потенциального противника, – уныло процитировал опальный лейтенант.

– А вы чем занимаетесь? Нейтринами? Градиентами всякими?

– Но ведь это действительно очень важно! – в отчаянии вскричал лейтенант. – Я связывался с институтом астрофизики, послал им предварительные данные своих наблюдений, и в институте очень встревожились. Они обратились за консультацией к специалистам с Лексона, и те подтвердили мои результаты. Подобные возмущения нейтринных пото… – лейтенант икнул и замолк на полуслове, увидав, что в лоб ему уставилось дуло бластера.

– Что?! – свистящим шепотом произнес Крайт. – Знаешь, что полагается за передачу секретных данных противнику?

– Лексон – нейтральная планета! Даже во время войны они соблюдали нейтралитет… – проблеял лейтенант.

– Молчать! Оправдываться будешь перед трибуналом! На передовой нет нейтральных планет, тебе это втолкуют, прежде чем расстрелять.

Крайт вдавил кнопку звонка и приказал вошедшему ординарцу:

– Срочно конвой. Лейтенант Свенсон арестован. Поместить на гауптвахте в одиночную камеру. И чтобы ни с кем ни полусловом не перекинулся, шпион поганый.

– Неправда! – крикнул побледневший лейтенант. – Я ничего Лексону не передавал. Только на Землю…

– Разветвленная шпионская сеть, – резюмировал полковник.

Конвойные увели слабо упирающегося лейтенанта.

– Подготовьте к старту дежурный звездолет, – приказал Крайт ординарцу. – Похоже, мы разворошили серьезное шпионское гнездо. Этим делом должна заниматься не армейская разведка, а люди из госбезопасности. Арестованного придется отправить на центральную базу.

Дежурный козырнул и отправился выполнять приказание.

Только теперь полковник Крайт позволил себе расслабиться и даже улыбнуться. Конечно, лейтенантишка никакой не шпион, а просто переучившийся дурак, но особисты при желании слепят из него демоническую фигуру. Впрочем, это их заботы. Полковника Крайта куда больше волновало иное.

Опорный пункт под командованием полковника располагался на крошечном планетоиде, который болтался вокруг такой же никчемной звездочки. Никакой ценности данный объект не представлял, гарнизон тут находился только благодаря косности армейской мысли. Во время отполыхавших в прошлом веке войн здесь проходила первая линия обороны, но даже в ту пору враг не счел нужным атаковать бесполезный планетоид. Тем не менее граница должна быть на замке, и полковник Крайт со своими солдатами стерег пустое место.

Чрезвычайно скучное занятие.

А в штабе флота тем временем шла настоящая жизнь. Полковник Моррисон по спецсвязи сообщил приятелю, что на центральную базу завезли партию хорошего коньяка. Нетрудно догадаться, что, когда старенький фотонник, осуществлявший снабжение дальних гарнизонов, доберется во владения Крайта, весь коньяк будет выпит. А чтобы послать на базу единственный звездолет, имевшийся в распоряжении Крайта, нужны серьезные основания. Поимка лексонского шпиона должна была оправдать недельный прогон боевого корабля.

Если очень хочется выпить, обстоятельства непременно сложатся в твою пользу.

А что касается растяпы лейтенанта, то таким, как он, в армии совершенно нечего делать. Посадят дуралея – туда ему и дорога. На службе надо заниматься службой, а не изучением нейтринных потоков.

Два дня прошло в спокойном ожидании. В космосе всегда так. Расстояния большие, скорость света мала; сегодня стрельнешь – послезавтра смотришь, куда попал.

На третий день полковник был поднят с постели сигналом тревоги. К охраняемым границам приближался лексонский корабль.

Больше всего полковнику Крайту хотелось влепить в борт незваному гостю из главного калибра, но правила предписывали прежде вступить в переговоры. Вместо боевой рубки пришлось садиться к передатчику. Но и без того сладостное чувство победы заполняло полковничье сердце. Опоздали, милашечки! Небось думали подкрасться незаметно, благо что на дежурстве должен находиться предатель Свенсон. Думали, перебежчик прикроет вас. Как бы не так! Скоро Свенсон будет давать показания военным следователям. А ваш корабль у меня на прицеле, и прежде чем сжечь его, осталось лишь выполнить некоторые формальности.

– Внимание! – голос полковника заполнил подпространство. – Вы подходите к границе земных владений. Приказываю немедленно затормозить и отойти в нейтральную зону. В противном случае ваш корабль будет уничтожен!

Засветился экран, на нем возникла сплющенная физиономия лексонского космонавта. Звуки, которые он начал издавать, казались совершенно нечленораздельными, но очевидно, автоматический лингвист что-то разбирал в этом кряканье, поскольку из динамика послышались понятные, хотя и лишенные человеческих интонаций слова:

– Мы исследовательский корабль нейтральной цивилизации. Мы изучаем нейтринные потоки ближайших звезд. Последнее время у вашего светила наблюдается сильное изменение градиента…

– Достаточно! – прервал инопланетянина полковник. – Все это нам известно, ситуация под контролем, и я требую, чтобы вы немедленно покинули пространство, в которое вторглись в нарушение всех междупланетных конвенций! Через десять минут я отдам приказ открыть огонь.

– У нас мал запас активного хода! – запротестовал лексонец. – Если мы будем уходить на форсаже, то потом не сможем вернуться сюда в случае нужды!

– И прекрасно! – отрезал Крайт. – Учтите, время идет, и вы уже давно на прицеле наших орудий.

– Но мы только хотим помочь! Гуманитарная миссия, не более того…

Если и были у полковника Крайта какие-то сомнения, после этих слов их как ветром сдуло. В ту пору, когда полковник сам был лейтенантом, ему дважды приходилось участвовать в гуманитарных миссиях, и он отлично знал, что этими словами прикрывается особо циничное ограбление того, кто не может себя защитить от гуманитарной помощи.

На мгновение притопив кнопку переводчика, чтобы лексонец не понял сказанного, он скомандовал:

– Предупредительный залп!

В идеальном вакууме залп аннигиляционных орудий не должен быть виден, только где взять идеальный вакуум в реальном пространстве? Всегда найдется и межзвездный газ, и щепотка пыли, которые, погибая, дадут световую вспышку. Пространство в опасной близости от чужого звездолета нестерпимо засияло, недвусмысленно подсказывая, что будет с чужаком, если он немедленно не изменит траекторию.

– Мы уходим! – поспешно сказал сплющенный лексонец.

– Скатертью дорожка! – напутствовал полковник потухший экран.

Теперь картина происходящего стала предельно ясна. Сыграть на испуге, подкинув дезу об этих самых дурацких градиентах. Что бы они ни означали, но информация с предупреждением об опасности пришла разом из двух источников: от самих лексонцев и от их тайного агента. Если бы командир прислушался к предупреждению и эвакуировал хотя бы часть личного состава, то космическая крепость перешла бы в руки противника без единого выстрела. А так нападение лексонского флота, благодаря прозорливости полковника Крайта, успешно отбито. Для победы потребовался один предупредительный залп. Ничего не скажешь, лексонцы всегда были трусоваты, недаром во всех конфликтах они соблюдали нейтралитет.

Теперь надо написать рапорт, хорошенько, по-умному доложить о произошедшем, особо подчеркнув свою роль в раскрытии заговора и пресечении провокации. Тут уже пахнет не коньяком, который должен привезти патрульный звездолет, а серьезными наградами и, не исключено, даже повышением в должности.

Рапорты полковник Крайт писать умел и любил, даже об ошибках и провалах докладывая словно о величайших победах, одержанных лично им. Главное, с какой позиции взглянуть на событие. Головотяпство может обернуться мудрой прозорливостью, трусость – осторожностью, бегство – маневром, приведшим к победе. А сейчас мечты о хорошем коньяке привели к раскрытию межпланетного заговора. О коньяке в рапорте не будет ни слова, а вот о заговоре…

Крайт сосредоточенно трудился над фразой: «Пресечена попытка захвата опорного пункта силами потенциального противника», – когда загудел зуммер срочного вызова. Другие офицеры порой ставили вместо зуммера всевозможные развлекалочки, так что связь с начальством предварялась грохотом пальбы или же, напротив, нежным девичьим голоском, произносившим что-нибудь вроде: «Дорогой, генерал вызывает тебя на ковер. Готовь задницу к порке». Полковник Крайт таких шуток не понимал, в его кабинете был установлен штатный гундосый звонок.

Не промедлив ни секунды, Крайт включил связь. Пусть начальство видит, что он на боевом посту, делом занят, а не астероиды хвостом разгоняет.

Командующий словно не заметил усердия Крайта, а сразу перешел к делу:

– Слушайте, полковник, в вашем секторе выявлены аномальные возмущения нейтринных потоков.

– Да, я в курсе, – подтвердил Крайт.

– Тем лучше. Надеюсь, патрульный звездолет у вас на ходу. Срочно грузите весь личный состав и все наиболее ценное из оборудования. Кстати, неподалеку от вас должен находиться исследовательский корабль с Лексона. Попытайтесь связаться с ним.

– Я говорил с ним пять минут назад.

– Отлично! Думаю, они не откажут вам в помощи.

– Простите, генерал, что случилось?

– Я же сказал: изменение градиента нейтринных потоков. Ваша звезда орет в нейтринном диапазоне на пол-Галактики. Ученые говорят, что через два дня она рванет и превратится в сверхновую, а от вашего планетоида не останется даже воспоминания. Хорошо, что вы в курсе событий и уже принимаете меры. Когда закончите эвакуацию – доложите мне лично.

Генерал отключился.

Полковник Крайт обвел смутным взором кабинет.

Через два дня звезда, вокруг которой вращается станция, взорвется. А патрульный звездолет сейчас подлетает к центральной базе, увозя от опасности мерзавца Свенсона. И лексонского капитана полковник только что очень невежливо выгнал. Вернуться тот не сможет, даже если взять назад все грубые слова.

Взгляд полковника упал на недописанный рапорт: «Пресечена попытка захвата опорного пункта силами потенциального противника…»

«А в штабе сейчас, должно быть, пьют коньяк», – подумал полковник.

Там, где растут цветы

Деревце за деревцем, кустик за кустик – так следует ходить по напоенному солнцем сказочному лесу, где нет никого ужаснее серого волка, панически боящегося одного упоминания об охотнике. А охотнику бояться вовсе нечего, когда речь идет о сказочном лесе. Этот лес был очень похож на сказочный, но Изот знал, что сказка ложь: если сделаешь малейшую ошибку, не поможет ни скафандр высшей защиты, ни лучемет, способный работать как парализатор и как аннигиляционный бластер.

Лучшей экипировки люди пока не придумали, а планета с красивым названием Азалия придумала солнечный лес, способный разнести земную экипировку вдребезги.

Такие намеки у лесной сказки.

Во Вселенной полно планет на любой вкус, но человеку отчего-то хочется лететь туда, где все непонятно, даже если там можно запросто сломать свою единственную шею.

Всякая с виду самая гостеприимная планета прежде всего исследуется с орбиты. Именно тогда Азалия получила свое цветочное имя. Кто-то из наблюдателей в сверхмощную оптику разглядел поляну, сплошь заросшую розовыми и лиловыми цветами. Никто не мог гарантировать, что это именно азалии, но название мгновенно прижилось, особенно после того, как выяснилось, что планета смертельно опасна.

Уже при дальнем наблюдении Азалия не казалась раем земным. Здесь гремели грозы и громыхали вулканы, лесные и степные пожары опустошали целые районы. Ураганы, песчаные бури, наводнения повторялись с завидной регулярностью, но столь же неизбежно опустошенные области начинали зеленеть, из-под земли выползала схоронившаяся живучая мелочь, откуда-то являлись травоядные, а следом хищники или кто-то очень похожий на их земных собратьев. Жизнь бешено набирала обороты.

Разумеется, перед лицом земной техники самая зубастая росомаха или самый палящий самум казались ничтожными, и потому подготовка к первой высадке напоминала праздник. Команда просила даже отменить тяжелое оружие и изолирующие скафандры, но руководитель экспедиции был неумолим. Первая двойка исследователей отправилась вниз во всеоружии. Пробыли на поверхности они около тридцати секунд и не заметили ничего угрожающего. Затем последовал ряд вспышек – таких сильных, что с орбиты их можно было видеть невооруженным глазом.

Доморощенные эксперты, которых всегда много, немедленно объявили, что десантники сами перестреляли друг друга. Разумеется, так не могло быть, связь с высадившимися сохранялась до последней миллисекунды, и было ясно видно, что атака шла извне, а разведчики лишь безуспешно отбивались. Вернее, отбивалась техника – люди не успели даже понять, что происходит.

Новые высадки были немедленно запрещены, в ход пошла автоматика. Дело это привычное, да и не жалко, когда сгорает типовая машина. Зонды и автоматические лаборатории бороздили верхние слои атмосферы, принося информации не больше чем при наблюдении с орбиты. При попытке спуститься вниз и взять пробы чего бы то ни было следовал удар и уничтожение аппарата. Создавалось впечатление, что планета не желает, чтобы ее изучали. При этом иная станция слежения могла опуститься совсем низко и висеть в нескольких сантиметрах над землей довольно долго, если, конечно, она не пыталась брать образцы или проводить анализы.

Так ни шатко ни валко тянулись работы, которые пристойным словом и назвать было нельзя. А потом в дело вмешался Каштан Паторин.

Собственно, Паторин был еще в самой первой группе исследователей, но он не занимался удивительной флорой и еще более удивительной фауной Азалии. Паторин был климатологом, изучал неоправданно сильные грозы и катастрофические пожары неприветливой планеты.

Гроза не прыщ, чтобы выскочить на голом месте: грозовой фронт, особенно такой чудовищный, как на Азалии, готовится загодя, и с орбиты его было бы легко обнаружить. Пожары тоже не возникают сами по себе, не говоря уже о вулканических извержениях. Но Азалия и здесь была исключением: только что в округе царили тишь да гладь – и вдруг ни с того ни с сего ад кромешный.

Первым делом Паторин объявил, что никто на Азалии не злоумышляет против людей. Да и странно было бы полагать, что миллионы лет эволюция готовилась отражать высадку человечества. Просто-напросто земная техника и сами люди запускают какой-то механизм, заточенный для других нужд.

Гипотеза Паторина была изящной и не вызывала возражений, но она не имела предсказательной силы и ничуть не помогала исследовать планету. Поэтому на нее никто не обратил особого внимания. Мало ли что может напридумывать климатолог.

Но климатолог Паторин не сдавался. Он продолжал развивать свою гипотезу, упорно превращая ее в теорию. Скучнейшая статистика для климатолога – оружия любимейшего род. Это завтра может быть то ли дождик, то ли снег, а вчера что было, то было. Бесчисленные таблицы: когда что было и где. Карты, расчерченные кривыми, в которых сторонний и не поймет ничего. В результате – парадоксальные выводы: погодные аномалии зависят от чего угодно, но не от климата. Больше всего вычерченные Паториным планы напоминали карты военных действий. Наступление войск тоже немножко зависит от погоды, но совсем немножко. Вот только войск на территории Азалии не наблюдалось ни в каком виде. Впрочем, для климатолога такие мелочи не существенны.

На очередной конференции Каштан Паторин огорошил собравшихся еще более радикальным сообщением, которое не то что теорией, но даже спекуляцией назвать было неловко.

Предполагалось, что внизу нет отдельных существ: животных и растений, а есть экологические конгломераты, иногда небольшие, а порой занимающие огромные площади. У каждого конгломерата есть особый центр, от которого зависят все остальные псевдоживотные и какбырастения. Конгломераты отчаянно враждуют друг с другом за ресурсы: землю, воду, воздух. Некоторое время они умудряются жить мирно, лишь толкаются боками, а потом их прорывает, и следует катастрофа, с точки зрения климатологии ничем не обусловленная, но на деле – неизбежная.

Далее Паторин переходил в область чистейшей спекуляции. По его мнению, каждый конгломерат управлялся единым центром – существом или растением, – который Паторин назвал странным словосочетанием «Великий Мафиози». Именно оттуда поступает сигнал, по которому начинается атака. Достаточно нейтрализовать Мафиози, и на территории конгломерата можно будет находиться.

Доклад был встречен дружным смехом ученой братии, но стал популярен среди работников среднего звена: техников, пилотов и всех тех, кто изнывал на станции без серьезной работы. Именно эти люди и помогли Каштану Паторину осуществить его безумный эксперимент.

Руководство станции могло хвататься за голову, беспомощно наблюдая, как исследовательский модуль идет на посадку. Следом густым роем шли автоматические лаборатории, зонды и пяток спасательных капсул. Все это богатство зависло в километре над выбранной точкой, дальше Каштан пошел один.

Посадочный модуль замер, чуть не коснувшись травы; Паторин шагнул наружу. Будь на его месте самый совершенный и неуязвимый автомат, он не успел бы сделать ни одного движения, отснять ни единого кадра. Но у первых высадившихся людей было в запасе тридцать секунд. По мнению Паторина, это было то время, за которое Мафиози получит сигнал от подчиненных и примет решение, что делать с неизвестной опасностью. На эти полминуты и рассчитывал Паторин, использовав их на полную катушку. Он не пытался что-то выяснять или изучать, а сделал три широких шага и не колеблясь всадил плазменный заряд в брюхо гигантского ленивца, мирно объедавшего листья с верхушки одного из деревьев.

Лаборатории, которая должна была взять пробу из туши убитого Мафиози, было нечего делать: ленивца разнесло на молекулы. Взрыв, разметавший рощицу, был не соразмерим ни с зарядом бластера, ни с тем, что, казалось бы, может накапливаться в цветущем лесу.

Только что кругом была тихая жизнь, но с гибелью повелителя каждый лист, всякая травинка начали действовать самостоятельно и бестолково. Что-то стреляло, по большей части в никуда, что-то вспухало взрывом, поляну заволокло не то дымом, не то тяжелым газом, счетчик, измерявший радиоактивный фон, заходился в экстазе. Если бы все это было направлено на человека, никакой скафандр не спас бы его. Но координирующий центр погиб, и это позволяло Паторину уцелеть. К тому же после первого выстрела бластер в самостоятельном режиме продолжал поливать все, что было в округе живого и неживого, препаратами, вызывающими паралич у всех видов животных и растений, что известны людям. Трудно сказать, действовали или нет парализующие вещества, но прежде чем это можно было бы выяснить, с неба посыпались десятки исследовательских зондов. Половина из них сгорела в воздухе, но уцелевшие падали на добычу, выхватывали первые попавшиеся образцы и что есть мочи улепетывали на безопасную высоту. Следом и Паторин метнулся в модуль и исчез в безмятежной голубизне.

Говорят, что победителей не судят. Судят, и еще как! Скандал получился всем на загляденье. Какими только карами не грозили несчастному климатологу! Отстранение от работы и немедленная отправка на Землю – самое малое, что ему грозило.

Кончилось все тем, что прямое исследование Азалии было решено продолжить, а Паторина назначили руководителем группы и включили в состав ученого совета.

Случайно нахапанная коллекция трав и мелких животных порождала больше загадок, чем ответов на вопросы. Набранные с бору по сосенке образцы оказались чем угодно, но не травой и цветами, которые на Азалии росли повсюду, не насекомыми и прочей мелкой живностью, а совершенно непонятными образованиями небелковой природы. С точки зрения земной биологии они и живыми не могли считаться.

Пока не иссякала способность к сопротивлению, образцы сохраняли внешний вид, напоминающий земные произрастания, но потом являлось нечто ни на что не похожее.

Однозначного ответа, почему в спокойном состоянии внизу можно наблюдать совершенно земную флору и фауну, получить не удалось. Выдвинули ничем не подкрепленное объяснение: мол, не только люди наблюдают за Азалией, но и странная жизнь планеты чувствует присутствие людей, боится их и старается замаскироваться, представляя картины самые мирные и безобидные, за исключением тех моментов, когда у них начинаются междоусобицы. На вопрос, почему с расстояния в триста километров видны те же бабочки и цветочки, следовал ответ: значит, обитатели Азалии чуют людей и исходящую от них угрозу на таком расстоянии.

Следующая высадка была проведена через два месяца на противоположной стороне планеты, где никак не могли сказаться последствия первого удара. Вновь на острие атаки шел Каштан Паторин.

Как и первый раз, центр конгломерата, который по привычке назывался «Великий Мафиози», уничтожили в первое же мгновение. На этот раз богатство собранных образцов превышало самые смелые ожидания, и третья высадка была назначена уже через пару недель. К несчастью, удача не бывает постоянной: что-то пошло не так, и, хотя уцелевшие зонды вернулись с добычей, сам Каштан Паторин погиб.

Давно известно, что больше всего людям надо лезть туда, где можно лишиться своей драгоценной жизни. Сразу после первого похода Паторина выстроилась очередь добровольцев, мечтающих о покорении Азалии. Гибель первопроходца ничуть не проредила эту очередь. Разумеется, были отборочные испытания и всяческие комиссии, отбраковывающие добровольцев, но никто уже не предлагал свернуть исследования. Следующим на негостеприимную поверхность цветущей планеты должен был ступить Изот. Полгода подготовки ради тридцати секунд смертельного риска, в результате чего, может быть, удастся добыть горстку новых сведений, прежде человечеству неизвестных.

Эта локация отличалась от других тем, что в центре ее была мутная зона: пятно метров двадцать в поперечнике, которое не просматривалось, как бы ни старались наблюдатели. А в остальном там зеленел лесок, молодые березки и рябинки, неизбежные полевые цветы, зайки, белочки, мелкие птички. Красота, тишина, никакой угрозы. Возле самого мутного пятна – малинник со спелыми ягодами. А это значит, что под непроницаемым пологом может скрываться медведь. Скорей всего, он и есть Великий Мафиози, управляющий своим конгломератом. Задачей Изота было выявить его и уничтожить, а потом уйти живым.

Лететь над поверхностью нельзя: собьют сразу. Бежать тоже не следует: резкие движения будут восприняты как агрессия. Эти несложные правила были сформулированы в результате наблюдений над схватками локаций между собой. Оставалось осторожно идти, памятуя, что в запасе всего полминуты, высматривать мафиозного шефа и следить, чтобы не наступить на какую-нибудь особо ценную сороконожку, которая рванет под каблуком не хуже противотанковой мины и вызовет цепную реакцию остальных обитателей полянки.

Десять секунд прошло. Пока не видно ничего похожего на Мафиози, хотя Изот уже вошел в мутную зону.

И тут из-за кустов вышла девочка. Обычная девчушка лет семи, босая, в зеленом платьице и с зеленой шапочкой на голове. Шапочка была похожа на фригийский колпак, что украшает Марианну. В руке корзинка – кажется, пустая.

Не было и тени сомнения: это и есть Мафиози, страшная повелительница конгломерата, способная спустить с цепи чудовищные силы, которые вмиг испарят человека со всей его техникой.

Нужно стрелять, немедленно, пока еще есть пара секунд, но Изот не мог этого сделать. Мало ли кем окажется мафиози в реальности, сейчас перед ним ребенок.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Изот, не думая, что сквозь скафандр его голос может быть не слышен.

– Ягоды собираю, – девочка махнула пустой корзинкой.

– Тут опасно. Ты не боишься ходить одна? – сказал Изот, хотя и понимал, как глупо звучит его вопрос. Кому другому, а хозяйке здешних мест нечего бояться, кроме пришлого человека.

– А ты боишься? – спросила девочка.

– Нет, – соврал Изот. – Я охотник. Охотники никого не боятся.

– А!.. – протянула девочка, развернулась и пошла прочь.

Тридцать отпущенных секунд давно прошли.

Изот попытался двинуться, но не смог шевельнуть и пальцем. Невидимая сила держала его, словно муху в янтаре.

«Дуралеи… – подумал Изот. – Мне вовсе не обязательно нажимать гашетку. Я умею стрелять одним усилием воли. Но по детям я стрелять не готов».

Девочка остановилась и, пристально глядя на Изота, пошла к нему. Изот представил, как сейчас она изменится, спадут ребячьи черты, проглянет страшная личина, какой нет названия в языке. Или еще хуже: внешность останется прежней, но руки с пальчиками, перемазанными ягодным соком, сомнут, раздирая, сверхпрочную ткань скафандра, выломают ребра и вырвут бьющееся сердце…

– Слушай, охотник, – сказала девочка. – Я провожу тебя к твоей летушке так, чтобы тебя никто не съел. Ты улетишь домой и скажешь своим, чтобы они больше не приходили сюда. Им нечего тут делать. Здесь не любят охотников.

Ужас Вселенной

«Ужас Вселенной» и впрямь мог привести в ужас пусть не всю Вселенную, но тех, кто понимает в межзвездных кораблях, – наверняка. И не потому, что это был самый наглый и опасный пиратский корабль, а просто своим видом. Дыра на дыре, заплата на заплате… Все оборудование на «Ужасе Вселенной» было устаревшим, некомплект царил во всем, и ничто не работало в штатном режиме. Как эта развалина умудрялась летать, не сказал бы никто, включая Брундитича, сидевшего в командирском кресле.

Команда у Брундитича была собрана самая разношерстная. Объединяло ее то, что члены команды, все до одного, были законченными негодяями.

Выражение «все до одного» подразумевает, что кто-то один негодяем может не быть. Этот один – прославленный в сонме галактик головорез Дырошубов. Всякий раз, когда «Ужас Вселенной» нападал на пролетающих, Дырошубов оказывался смертельно пьян и негодяйство свое проявить не мог.

Остальные злодействовали каждый по-своему, что и неудивительно для такого экипажа.

Вооружения на судне было больше, чем можно представить. Самопалы всех видов и калибров, начиная с телепатической глушилки и кончая такими орудиями, что ни на каком линкоре не сыщешь. Оружейника на «Ужасе Вселенной» не было, отчего весь могучий арсенал был проржавевшим и изломанным до последней степени. Из такого и захочешь – не выстрелишь. Лишь однажды, когда Брундитич, находясь в самом мирном расположении духа, вздумал выпить чашечку кофе по-венериански и нажал нужную кнопку кофейного автомата, в ответ грохнула планетарная пушка. Выстрел в щебень разнес некстати подвернувшийся планетоид, впрочем, необитаемый.

Больше Брундитич кофе не пил. Не пиратское это дело.

По торговым судам Брундитич тем более не стрелял. Вольному пирату нужна добыча, а не обломки каботажного флота.

Из-за этого до обидного многим беззащитным грузовозам под управлением безоружного гражданского экипажа удавалось скрыться. Едва абордажная команда приготовится приступить к грабежу и убийствам, как головной компьютер пиратского судна вместо того, чтобы вскрывать обшивку торговца, разражается матерной тирадой, отключает абордажные магнитокрючья и объявляет переучет винтов и гаек, которых вечно оказывалась недостача. Головорезы ревут от ярости, а негоциант, не веря свалившемуся счастью, отползает на самой малой скорости.

Последнее время неудачи преследовали «Ужас Вселенной» с упорством полицейского крейсера. Дошло до того, что Брундитич распорядился перед каждой атакой выдавать злодею Дырошубову двойную норму рома, тройную кальвадоса и пятикратную граппы, но даже это вернейшее средство не помогало.

В этот раз на пиратский зубок попался маленький, но на редкость аккуратный кораблик. Размерами он походил на прогулочную яхту, но при виде пиратов даже не пытался бежать, а принялся предлагать какие-то услуги.

Потребные услуги Брундитич привык брать сам, отнимая их силой, но тут и двигатели у жертвы выключены, и люк гостеприимно распахнут. Как такого брать на абордаж? Разбойники тем не менее привычно взревели и ринулись на штурм. Сопротивления они не встретили, команда захваченного кораблика оказалась безоружной. Коротышки, составлявшие команду микрокорабля, были настолько беззащитны, что резать их ни у кого рука не поднялась. Дырошубов, возможно, и отыгрался бы на пленниках, но он спал, и храп его сотрясал «Ужас Вселенной», а также пространство на протяжении пятнадцати астрономических единиц в любом направлении.

Космолетчиков согнали в кают-компанию их лодчонки, а агрессор занялся грабежом. Очень скоро оказалось, что грабить нечего. Отсеки оказались забиты приборами и инструментами неясного назначения, причем все они активно использовались, и значит, не были предназначены для продажи.

– Как это понимать? – возмутился Брундитич. – Чем вы вообще занимаетесь в космосе?

– Мы ремонтная бригада, – ответил один из коротышек. – Чиним все, что может сломаться на земле и в небе.

– И что же, – нехорошо усмехнувшись, спросил Брундитич, – сможете вы, скажем, исправить оборудование камбуза, чтобы он варил пивной суп, а не пудру для ваших хвостов?

И хотя хвостов у коротышек не было и в помине, но их бригадир, вздев многопалую ручонку, решительно объявил:

– Это для нас как шесть пальцев об асфальт!

Через полчаса разбойная команда – даже часовые, выставленные караулить ремонтников, – наслаждалась пивным супом, ростбифом в красном вине и пьяной вишней в шоколаде.

– Что еще можете починить? – сыто икнув, спросил Брундитич.

– Все!

– Валяйте!

Как известно, после сытного обеда полагается тихий час. Но для космических пиратов закон не писан. Послеобеденный отдых у них был не тихим, а до жути громким. Храп отобедавших сотрясал межзвездный вакуум уже не на десятки астрономических единиц, а на сотни парсек вокруг.

Зато ремонтники, дорвавшиеся до любимого дела, отдыхать не собирались. Никогда прежде им не доставалась столь изломанная развалина. Во всей метагалактике не нашлось бы мастерской, где могли бы повторить чудеса, вытворяемые шестипалыми коротышками. Вскоре «Ужас Вселенной» засиял пуще нового. Все приборы были отлажены, орудия начищены. Ни единой заплаты или пробоины не виднелось на обшивке. А уж что творилось в каютах, рубке и кают-компании, не мог бы сказать даже видавший это на личном экране. Говорят, будто в одной далекой метагалактике все пиратские корабли выглядят так же щеголевато, но мало ли кто, где и о чем говорит. У них там одно, а у нас совершенно другое.

Брундитича призвал к жизни вопль Дырошубова, который традиционно напился и уснул еще прежде нападения на корабль ремонтников, зато и продрал глаза прежде всех.

– Полундра! – орал головорез. – Фараоны захватили корабль! Мы в плену!..

– Ты чего взбредил? – в тон Дырошубову возопил Брундитич. – С чего ты решил, будто мы в тюряге?

– Соображать надо. Только на зоне может быть такая чистота и порядок.

– Ты, я вижу, умен не по годам, а по месяцам. Захват ремонтников и вовсе проспал. А мы их тем временем в плен взяли. И чтобы ты ни одного коротышки пальцем не смел тронуть!

– Я пальцем никого не трогаю. Только секирой.

– Ничем не трогай. Я уже все решил. Шестипалые будут у нас авральной командой: стюардами, слугами, уборщиками и механиками. А слуг убивать нельзя, их можно только наказывать.

– Это по-нашему! Уж я им придумаю наказаниев. Говоришь, у них пальцев много? Вот, за каждую провинность буду палец отрубать. Они у меня косого взгляда бросить не посмеют.

– Но-но! Так мы без слуг останемся. Куда они годны будут, беспалые? Нет уж, пальцы трогать не следует. Непокорным станем урезать языки… или чем они там болтают.

– Точно! Языки резать еще лучше, чем пальцы!

– Но наказания буду назначать я, а ты только исполнять.

– Эх, капитан, тебе бы с такой любовью к дисциплине старшим помощником на линкоре служить.

– Когда я стану адмиралом, ты у меня каждый день будешь гальюн драить. А пока пошли смотреть, чем наши пленники развлекаются.

Оказалось, что шестипалые никак не развлекаются. Корабельный карцер был пуст, в грузовых отсеках никто не заперт. Оно и неудивительно: ведь когда Брундитич и вся его банда так беспечно дрыхли, пленники воспользовались свободой, взявшись чинить все, что попадет в их шестипалые руки. В результате «Ужас Вселенной» начал внушать ужас своим хозяевам. Все сияло чистотой и исправностью. А на таких прелестных кораблях карцера быть не должно.

Одно дело – вкушать за обедом пивной суп, совсем иное – управлять абсолютно исправным галактолетом. При взгляде на такой порядок хочется его рушить и ломать, а не управлять им.

– Полундра! – воскричал Брундитич. – Свистать всех сюда!

Единственным, что по-прежнему оставалось неисправным на «Ужасе Вселенной», была его ужасная команда. Мучимые похмельем пираты с трудом собрались на зов.

– Искать! – приказал Брундитич. – Где они попрятались? Сбежать они никак не могли: их шлюпку я передал нашим ремонтным роботам, а эти железяки умеют только разбирать добычу на запчасти и металлолом.

– Найдем! – пообещал Дырошубов. – И урежем языки и все, что у них вместо языков имеется.

Богохульствуя, пограбливая и портя починенное, пиратская команда ринулась по звездоходу, ставшему для них совершенно незнакомым. Шестипалых коротышек не было нигде. Зато в командной рубке, куда не преминул заглянуть Брундитич, обнаружился непонятный предмет: тончайшая белая пластинка, испещренная таинственными знаками.

Собралась вся команда. Джентльмены удачи чесали затылки, но что за артефакт подброшен в командную рубку, сказать не могли. Лишь Плюгавый Херц, общавшийся некогда с провинциальной аристократией, объявил, что им подбросили пипифакс. Что такое пипифакс тем более никто не знал, но Плюгавому Херцу на всякий случай дали по шее, чтобы не произносил таких слов в приличном обществе. Но и это не помогло продвинуться в познании единственной улики.

Брундитич обвел банду нехорошим взглядом и очень тихим и оттого особо страшным голосом произнес:

– Предпоследний раз спрашиваю: что это за штука и зачем она здесь? Кто ответит?

– Если мне будет позволено говорить, то я мог бы разрешить ваш вопрос, – раздался мелодичный голос.

Пираты вздрогнули. Голос был незнаком, но главное, что и как он сказал. На всяком межгалактическом драндулете установлен корабельный мозг, который умеет разговаривать, если у него не отбить это умение. Считалось, что мозг, некогда внедренный в «Ужас Вселенной», говорить умеет, но умение это ограничивалось способностью виртуозно материться. И динамик у мозга был хриплый, под стать его лексике. А тут вдруг такое… Еще бы «извините» сказал.

– Валяй рассказывай, – приказал Брундитич, первым оправившийся от неожиданности.

– Перед вами лист целлюлозы, – лекторским тоном начал навигатор, – в просторечии называемый бумагой. Черные значки на поверхности бумаги – записка, несущая информацию, которую оставили вам ремонтники. Чтобы получить эту информацию, записку надо прочесть.

– Они что же, – фыркнул Брундитич, – думают, я читать умею? Эй, бездельники, кто из вас умеет читать по слогам и буквам?

– Шутишь, капитан… – отвечали джентльмены удачи.

– Я умею читать, – вновь встрял корабельный мозг.

– С каких это пор?

– С тех пор, как меня починили и внесли в меня множество новых знаний и умений.

– Ишь ты, умный какой. Читай, раз так.

– Глубокоуважаемые бандиты! – принялся декламировать навигатор…

– Слыхали? – воскликнул Брундитич. – Уважают – следовательно, боятся!

– …величайшее счастье и наслаждение, – продолжал отремонтированный мозг, – чинить, возвращать к жизни испорченную вещь. В этом плане ваш замечательный корабль оказался истинным сокровищем. Никогда прежде нам не выпадала подобная удача: ремонтировать все, начиная от обшивки и заканчивая навигационным оборудованием. Будьте уверены: мы справились со своей работой и покидаем ваше судно с чувством выполненного долга. Еще раз благодарим вас за доставленное наслаждение.

Из всего словоблудия Брундитич безошибочно вылущил единственное зерно смысла.

– Покинули? Сбежали? Кто позволил? Я же приказал их корыто на запчасти пустить, а самих запереть в трюме! Эй, Дженни Драное Ухо, ты выполнил приказ?

– Так точно! – рявкнул громила, ничуть не похожий на девочку, но зато вовсе лишенный ушей.

– Врет, – съябедничал корабельный мозг. – Пару раз дубинкой по навигационной системе саданул – и все. А такую поломку даже вы можете исправить. А уж они в пять минут все починили и улетели.

– В погоню! – скомандовал Брундитич. – Полный вперед… или назад. В общем, куда они удрали…

– По моим данным, – доложил поумневший кибермозг, – бригада ремонтников направилась в систему Индезит-5.

– Хо-хо! – возликовал Брундитич. – Я давно собирался проведать это мякотное местечко. За мной, орлы!

Обычно «Ужас Вселенной» набирал скорость, поражая окрестности грохотом неотрегулированных двигателей. Рев корабельных моторов глушил все на три парсека в округе, а выхлоп от двигателя содержал такое количество недожженной антиматерии, что попавшие в инверсионную струю звездолеты примитивных цивилизаций сгорали, словно мотыльки в пламени свечи.

Зато теперь сами пираты не могли расслышать бархатистого гула работающих двигателей, а линкоры галактической полиции, неустанно идущие по следу загрязнений, оставленных «Ужасом Вселенной», впервые не знали, куда направился Брундитич со своей командой.

Курортная планета Индезит-5 привычно жила шикарной жизнью. Толстосумы нежились на курортах, прочие добывали им богатства. Окрестные звездные системы были сплошь освоены сумчатыми существами, но лишь немногие их жители могли считаться толстосумами, прочие звались пустобрюхими, потому что в их сумках не было ничего ценного. Такое положение вещей очень удобно для пиратов, поскольку грабить имеет смысл только Индезит-5, где собрались толстосумы, а на остальные планетки и планетоиды можно махнуть абордажным крюком – все равно там не осталось ничего ценного: то, что достойно грабежа, толстосумы взяли с собой.

«Ужас Вселенной» стремительно приближался к обреченной планете. Брундитич обходил отсеки и боевые рубки, проверяя готовность команды к очередным зверствам. Пираты были заняты делом, но все же что-то было не так.

– Как ваши делишки? – на всякий случай поинтересовался Брундитич у командира абордажной команды Барла О’Маллея, который мирно точил именной тесак.

– На ту же букву, – лаконично ответствовал злой разбойник, слышавший о существовании букв «Б», «Г» и «Ё» и полагавший свои знания филологии исчерпывающими.

– Что так?

– Дырошубов трезв, а значит, толковой драчки не получится.

– Выдать двойную порцию… – что там Дырошубов пьет? – зелена вина – и готовиться к атаке.

«Ужас Вселенной» в мрачном молчании мчался к беззащитной планете. Вой, рев и богохульства были слышны лишь на внутренних палубах, наружу не проникало ничто. Давненько вольным пиратам не приходилось грабить целую планету. Это вам не торговый флот щипать и даже не потрошить круизный лайнер. Тут пахнет серьезным заработком, ради которого даже сонный головорез Дырошубов, хотя и выдул два штофа зелена вина, но не удрых, как обычно, а зорко всматривался в глубины подпространства.

И он увидал то, что меньше всего хотел бы встретить на пути. Из-за ничтожной, не стоящей упоминания туманности выползал полицейский крейсер, не первый год гонявшийся за «Ужасом Вселенной». Его обводы были отлично знакомы всем бандитам, которые вовсе не горели желанием сцепиться с полицией.

– Шухер! – просипел недоперепившийся Дырошубов. – Sauve qui peut!

Последний выкрик произнесен на одном из инопланетных языков, но любому проходимцу так знаком, что не требует перевода.

– Спокуха на спейсе! – ответствовал непреклонный Брундитич. – Орудия к бою!

Было время, когда «Ужас Вселенной» во время атак мог рассчитывать лишь на твердость абордажной команды. Бесчисленные орудия пиратского судна не то чтобы не работали, но при стрельбе более всего представляли опасность для самого пирата, поскольку могли пальнуть не так и не туда. Конечно, во время сражений «Ужас Вселенной» стрелял, но после каждого выстрела у Брундитича прибавлялось седых волос, которые приходилось закрашивать хной. Зато теперь все было починено и отдраено до немыслимого блеска.

На мелочи Брундитич решил не размениваться и с ходу положил руку на гашетку планетарной пушки.

– Прощайте, копы!

На «Ужасе Вселенной» разом распахнулись орудийные порты, явив urbi et orbi несчетные стволы вакуумных пушек, среди которых жутко выделялось планетарное орудие. Однако выстрела, способного раскрошить средних размеров планету, не последовало. Пушка устало сказала: «Пух», – и на этом все кончилось.

– Что за дела? – возопил Брундитич.

Хотя вопрос был риторическим, ответ последовал немедленно.

– В соответствии с постановлением межгалактического реестра, – промурлыкал корабельный мозг, – судно вашего класса не может нести тяжелого вооружения, посему во время ремонта все артиллерийские орудия были заменены на нестреляющие модели в натуральную величину.

– Что? Это не ремонт, это вредительство! Давай деру! Полный куда подальше!

– Невозможно, – ответствовал навигатор, прежде изощренно матерившийся, но беспрекословно исполнявший любой приказ. – Это было бы нарушением одного из законов Ньютона. Я забыл, какого закона, но нарушать его не позволю!

– Плевать на все законы разом!

Брундитич видел, как на крейсере открываются порты, скрывающие вакуумные пушки – далеко не столь мощные, как на пиратском судне, зато настоящие. С лязгом сработали абордажные магниты, намертво приковав «Ужас Вселенной» к дурацкому патрульному крейсеру. Когда-то такое уже бывало, тогда «Ужас Вселенной» ушел, оставив врагу кусок обшивки. Но сейчас этого не позволяли ничтожные законы природы, с которыми профессиональный нарушитель законов привык не считаться.

– Огонь, черт подери! – вскричал Брундитич, саданув кулаком по гашетке планетарной пушки.

В ответ хрипло захлюпал кофейный автомат, и голос перевоспитанного навигатора произнес:

– Успокойтесь, капитан. Выпейте лучше кофейку и приготовьтесь к сдаче.

Я никуда не пойду

– Боюсь, что с этой девицей мы огребем кучу неприятностей, – заметил Пауль.

– С чего ты решил? – не согласилась Месс. – Обычная выемка. Отличия от прошлых раз не превышают допустимой погрешности.

– Во-первых, это девочка. С ними всегда трудней.

– Всего наша служба провела больше полусотни выемок, и никаких особенностей в гендерном распределении не было. Мальчиков и девочек почти поровну. И ничего, обходимся без эксцессов, справляемся и с теми и с другими.

– Девчонка должна устроить истерику и к нашему приезду полностью выплакаться, а эта спокойно объявила, что никуда не поедет, и больше не добавила ни слова. Меня это тревожит.

– Ничего страшного. Чуть побольше повизжит, когда мы будем ее забирать. Не вижу серьезных отклонений. Или ты чего-то боишься?

– Мне-то чего бояться? Я отвечаю за автоматику, нашу и инопланетную, которую в случае чего можно и уничтожить, а тебе придется иметь дело с ребенком, которому ни в коем случае нельзя причинить вреда.

– Вот уж это – самое простое, – усмехнулась Месс. – Что я, девчонок не видала? Они все одинаковы.

– Эта – нет. Взгляни, какое у нее имя.

– Вполне обычное. Инопланетники порой дают детям чудовищные имена, так что нам приходится их переименовывать, а у этой имя нормальное.

– Нормальное было бы Бетси, а у этой – Бесси. Попомни мое слово, задаст этот бесенок нам жару.

– Хорошо-хорошо, только мы уже прилетели. Где будешь садиться?

– Где обычно, – в голосе Пауля исчезли сомнения. – Перед входом в коттедж – посадочная площадка.

– Не боишься, что она будет заминирована? – голосом, исполненным сарказма, спросила Месс.

– Ничуть.

Действительно, жители древнейших инопланетных колоний не пытались оказывать вооруженное сопротивление. Они срочно откочевывали куда подальше, иной раз в соседнюю галактику, оставляя освоенные планеты с заводами, космодромами, домами и школами. Ничего не портили, ничего не пытались эвакуировать – просто кидали нажитое и бежали в неизвестность.

А еще они бросали детей. Подростков, если такие были, забирали с собой, младенцев, видимо, тоже. Инопланетники знали о прилете землян за два-три года, и возможно, за это время у них просто не рождались дети. Что можно знать о бывших своих соплеменниках, если вас разделяют тысячи лет во времени и тысячи световых лет в пространстве?

Не знали даже, всех ли детей от двух до пяти лет инопланетники оставляли на пустой планете или такая судьба постигала только избранных. По сравнению с многомиллиардным населением Солнечной, инопланетники казались щепоткой пыли, но эта щепотка не желала иметь с бывшей родиной ничего общего, и бывшей родине это было обидно. Одну за другой разведотряды обнаруживали колонии внеземлян, основанные в те времена, когда люди еще не владели сверхсветовыми скоростями, пытались вступить с ними в контакт, но получали пустую планету, на которой порой прятались два-три малыша, оставленных неясно по какой причине. Были ли это все дети внеземлян или покидали только избранных, сказать не мог никто.

Дети были не просто покинуты, а оставлены на попечение автоматики. Умные машины их кормили, купали, чему-то учили, но конкретно чему – неизвестно. У разведчиков руки не доходили до подобных тонкостей, а быть может, более сложные программы не обнаруживали себя и не поддавались расшифровке.

Такие сложности – и ради чего?

Разумеется, вторично бросать уже брошенных детей никто не собирался. Схроны выискивались, дети изымались и вывозились на Землю. О дальнейшей их судьбе не знал почти никто: тайна личности священна. Возможно, их передавали специально обученным семьям или воспитывали в интернатах, которых на Земле тоже было довольно. Во всяком случае, Пауль и Месс, как и вторая пара сотрудников, занимавшаяся выемкой детей, представления не имели, что с этими детьми было впоследствии.

Детский схрон, к которому они подлетали сейчас, не был особо спрятан. Городов на этой планете не имелось, до эвакуации люди жили в крошечных поселках или скорее хуторках на два-три домика. Сейчас все они опустели, но не так трудно специалисту определить, какие коттеджи подключены только к электричеству и воде, а какие еще и к линии доставки продуктов. Причем определить это можно было в центре, которых насчитывалось по одному на каждом из трех материков планеты. Именно в полностью подключенном коттедже и обитает брошенный своими малыш.

Земляне не знали, как называли свой мир его прежние обитатели, и тем более не собирались давать ему свое название. Говорили просто «планета», а в случае надобности добавляли номер по каталогу. На этой планете был оставлен всего один ребенок – пятилетняя девочка Бесси. Ее и предстояло вывезти на Землю.

Прямо с заброшенного космодрома Месс сделала вызов. Девочку надо было предупредить, чтобы она успела свыкнуться с мыслью, что скоро уедет отсюда. Техника инопланетников отличалась от земной непринципиально, так что Пауль и Месс, побывавшие на сорока чужих планетах, прекрасно умели ею пользоваться.

Ответа не было, но Месс знала, что ее слышат.

– Здравствуй, Бесси, – сказала она. – Меня зовут тетя Месс, почти как тебя. Я прилетела с Земли, планеты-матери, откуда родом все люди. Это самое прекрасное место в мире, мы поедем туда вместе, и ты сама все увидишь…

Изображение так и не включилось, но из динамика донесся детский голосок:

– Я никуда не пойду.

В целом ответ был ожидаемый. Ребенок не верил, что незнакомая тетка, собравшаяся забрать ее из дома, может принести что-то хорошее. Очевидно, сбежавшие родители пугали ребенка страшными пришельцами, которые ухватят дитятку за бочок и утащат неведомо куда, за широкие реки, за высокие горы. Поэтому обычно за первой же фразой следовала истерика, вызванная нежеланием уезжать. Если же незваные гости являлись неожиданно, не предупредив о своем приходе, с испуганным ребенком и вовсе мог случиться серьезный припадок. Так что Месс действовала строго в соответствии с методичкой. Только ответ на этот раз был не вполне стандартный. Ни крика, ни плача, а спокойный, уверенный голос:

– Я никуда не пойду.

Дом, который определил Пауль, ничем не отличался от остальных домов. Если бы пришлось шерстить их все, поиски заняли бы не одну неделю. А так через полчаса Месс и Пауль уже были на месте. Как обычно, никаких хитрых замков не встретилось, дверь покорно открылась перед Паулем. На планете водилось мелкое зверье, в том числе хищники, и все запоры были заточены против них, чтобы зверьки не проникали внутрь и не вздумали селиться в человеческом жилье. О том, что хищником может быть человек, автоматика не догадывалась и беспрепятственно пропустила пришельцев внутрь.

Умный дом, рассчитанный на одну небольшую семью. Любой землянин мог бы жить в таком, испытывая лишь одно неудобство: слишком мало соседей. Точно так же инопланетник, если бы вдруг попал на Землю, страдал бы от ужасной скученности. Но это же не причина отказываться от контактов и бежать куда глаза глядят, бросая дома и детей.

Прихожая, в которой, конечно же, пусто, лишь на низкой вешалке красуется детская курточка. Гостиная, в ней идеальный порядок, какой только машине под силу навести, даже цветы политы – разумеется, не маленькой хозяйкой, а умными механизмами. Хотя, возможно, цветами занимается Бесси – вон леечка с водой стоит. Из гостиной ведут несколько дверей: в столовую, спальню, пару кабинетов и детскую. Любители готовить, а такие есть всегда, устраивают в доме кухню, полную вычурной техники, у любителей мастерить своими руками можно встретить мастерскую с кучей древних станков, но в целом помещений в доме слишком много не бывает, хотя для Бесси может найтись несколько укромных уголков.

На этот раз долго искать не пришлось. Первая же комната оказалась детской, и пятилетняя хозяйка была на месте. Бесси сидела на полу в обнимку с большим мохнатым медведем, каких обычно называют плюшевыми.

На планете не водилось существ, хотя бы слегка напоминавших земных медведей, да и нигде они не водились. Но дети на всех планетах продолжали играть с мишками, подтверждая неразрывную связь с бывшей родиной.

– Здравствуй, Бесси, – произнесла Месс ласково. – Я к тебе.

– Я никуда не пойду, – твердо ответила Бесси.

– Конечно, не пойдешь! – подтвердила Месс, ловко подхватив девочку на руки. – Я тебя понесу.

Бесси не пыталась вырваться. Казалось, она закаменела, так что держать ее приходилось, словно неживую вещь. Впрочем, женщину это ничуть не смутило.

– Поехали! – радостно объявила она, выдернула из рук Бесси мишку и кинула на диван. – Брось каку, на Земле у тебя будет много замечательных игрушек!

Последнее также было оговорено методичками, которые запрещали брать на Землю что бы то ни было из личных вещей. Мало ли что может скрываться в безобидной на вид игрушке. На этот раз мудрые инструкции оказались правы. Брошенный медвежонок резво подскочил, прыгнул и вцепился Месс в лицо. Он не пытался царапаться или кусаться, да и чем мог кусаться мягкий игрушечный медвежонок, но Месс нелепо изогнулась и, выпустив ребенка из рук, свалилась на пол. Мишка подхватил девочку, не позволив ей удариться, и тут же вновь кинулся на инспектора.

Бесси вскочила и выбежала в ближайшую дверь. Пауль одной рукой ухватил медведя за загривок, оторвав от жертвы, другой распахнул аптечку, которую непременно носил при себе, и прижал к шее Месс инъектор с антидотом.

Все дозы в аптечке были рассчитаны на детский организм (предполагалось, что с инспектором ничего случиться не может), но лучше такая доза, чем ничего.

Медвежонок не проявлял в отношении Пауля никакой агрессии. Обычная игрушка, какие есть в каждом доме.

Месс со стоном открыла глаза. Первыми ее словами были:

– Где девчонка?

– Найду. Никуда она не денется. А тебе надо на корабль в медотсек. Током тебя шарахнуло хорошо.

– Вот и встретились с оружием…

– С оружием тоже разберусь. Это уже по моей части. А пока – пошли, если, конечно, можешь.

Пауль помог Месс подняться, свободной рукой подхватил медвежонка, и оба инспектора вышли из негостеприимного дома.

На корабле Пауль уложил напарницу в медицинском отсеке, а сам занялся трофеем. Дело оказалось не слишком трудным, через полчаса Пауль появился у Месс.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я себя чувствую прекрасно, а вот твой дурацкий диагност меня не выпускает и требует, чтобы я не вставала с койки.

– Диагност знает лучше. У тебя сильная контузия и подозрение на сотрясение мозга. Ты помнишь, как ударилась затылком? Нет? Вот и лежи, раз сказано лежать.

– Что с девчонкой? Ты ее поймал?

– Поймаю. Никуда она не денется. Она в одиночестве несколько месяцев прожила, проживет и еще пару дней.

– Она за это время еще каким-нибудь оружием обзаведется, ты и не узнаешь каким, пока она его в ход не пустит.

– Не подозревай ребенка в коварных планах. Нет у нее никакого оружия и не было.

– А мне, значит, показалось, что меня ударило. Почему в таком случае меня здесь держат?

– Потому что у тебя серьезная контузия. Ты упала и ударилась головой. Медведь тебя поймать не мог, он страховал Бесси. К тому же вес у тебя изрядный, игрушке не по силам. А током он тебя стукнул не слишком сильно.

– Но ведь стукнул!

– А ты что хотела? Здесь, в отличие от прочих планет, водятся хищные звери, мелкие и для взрослого человека не опасные. А на ребенка такой зверек может и напасть. Чтобы этого не случилось, у Бесси есть защитник.

– Я, кажется, не слишком похожа на мелкого хищника.

Пауль в сомнении пожевал губами, а потом все же ответил:

– Это с какой стороны посмотреть. Ты схватила Бесси, вырвала у нее игрушку, а саму Бесси хотела куда-то утащить. Вот медведь и кинулся спасать.

– Я действовала в соответствии с правилами.

– Это ты медвежонку объясни или тому, кто будет защищать ее в следующий раз.

– В следующий раз никакая игрушка до меня не достанет, уж об этом я позабочусь. А пока девчонку надо срочно искать. Так что командуй своим медприборам, чтобы они выпустили меня отсюда.

– Погоди. Ты же сама только что говорила, что правила надо исполнять.

– Так это правила работы, а не валяния в постели!

– Вот что, дорогая, – жестко объявил Пауль, – ты отвечаешь за свою часть работы, а я – за свою. Это не только эксплуатация техники, но и безопасность и здоровье экипажа. Выпускать тебя в таком виде на чужую, да еще и опасную планету – нельзя. Изволь лежать и лечиться. А Бесси я найду сам, может быть, на день позже, чем бы тебе хотелось.

– Кто тебя подстрахует, когда очередное плюшевое чудовище вцепится в тебя?

– Придется постараться, чтобы не вцепилось.

– И как ты это сделаешь?

– Тебе хочется знать? – Пауль присел на край больничной койки. – Хорошо. Но, чур, не обижаться. Ты работаешь строго по инструкции, улыбаешься, говоришь ласковые слова, но для тебя это не ребенок, а объект выемки. Медвежонок это чувствует и воспринимает тебя как врага. Боюсь, что Бесси это тоже чувствует.

– Ты хочешь сказать, что я плохо работаю?

– Я не хочу сказать ничего сверх того, что я сказал. Дальше думай сама.

– А теперь слушай ты! – Месс села на постели, сморщившись от приступа головной боли. – Ни один из детей, которых мы отвозили на Землю, не хотел туда ехать. Это был не просто каприз, они сопротивлялись отчаянно, что есть сил.

– Знаю.

– Но оставлять их на брошенных планетах нельзя – не только потому, что у нас вырастет чудовищный космический Маугли. Эти детишки, такие милые внешне, – инопланетники, они несут угрозу Земле. Мы изымаем этих детей не столько ради них, сколько ради спокойствия Земли.

– Я знаком с этими рассуждениями и не верю в них. Так или иначе, это наши люди, хоть их предки и улетели с Земли тысячу лет назад и теперь не хотят иметь с нами дела. Но если бы они желали нам зла, они бы нашли другой способ, чем подкидывать нам своих детей. Поэтому я в первую очередь работаю ради детей. А Земля как-нибудь сама сумеет себя защитить.

– Все это глубокая философия на мелких местах. Сейчас нам надо найти беглянку, как ее ни называй: бедной сироткой или объектом выемки.

– Согласен. С утра я этим и займусь. Девочка проголодается, а еды ей взять негде, кроме как в старом доме.

– Давай, давай… Посмотрю, как у тебя получится.

С этим напутствием Пауль и отправился на поиски беглянки.

Бесси перебралась в другой коттедж, и транспортная система, взломанная Паулем, точно указала, где именно спряталась девочка.

Коттедж был окружен садом – или, верней, огородом, потому что вместо цветов здесь были высажены ягодные кустарники, травянистые, наподобие земляники, и повыше, вроде ежевики и малины. Сорта Пауль определить не умел, но был уверен, что ягоды, те, что созрели, съедобны. Видимо, они и составляли вчерашний ужин Бесси.

Здесь, возле рдеющей ягодной гряды, Пауль и устроил засидку.

Бесси появилась через полчаса. Было видно, что ночь она провела кое-как: платье не менялось, и сама девочка выглядела замарашкой. Она двинулась было к ягоднику, но замерла, увидав, что на дорожке, расставив лапы, сидит ее мишка, утащенный чужаками.

– Ведмедь! – произнесла Бесси, схватив свое сокровище в охапку.

Включился простенький механизм, и мишка произнес единственную фразу, которой был обучен:

– Я тебя люблю.

– И я! – закричала Бесси. – Я тоже люблю!

Потом она подняла голову и увидела, что на дальней скамейке с отсутствующим видом сидит Пауль. Он не собирался ее хватать и даже вовсе не смотрел на Бесси, думая о чем-то своем. Но на коленях у него примостился такой же точно мишка, как и обретенный Бесси Ведмедь. Этот второй мишка, конечно, Бесси заметил и приветственно помахал лапой. Бессин Ведмедь тоже помахал лапой в ответ.

Бесси осторожно подошла, остановилась в нескольких шагах, готовая бежать в любую секунду.

– У тебя тоже Ведмедь?

– Если твоего зовут Ведмедем, то и своего я буду так звать.

– Только я все равно никуда с тобой не пойду.

– А завтракать пойдешь или будешь тут ягодки клевать?

– Завтракать пойду.

– Вот и пошли, а то я ужас как кушать хочу.

– А злая тетка не придет?

– Прежде всего, не такая она и злая, просто привыкла сначала делать, а потом думать. А во-вторых, она не придет, потому что заболела.

– Тогда пойдем.

Бесси позволила взять себя за руку, и они отправились в первый дом, где работала линия доставки. Тут бы, по мнению Месс, самое время хватать девчонку и волочить на корабль, тем более что от щелчков током Пауль был надежно защищен, но вместо этого они уселись за стол, усадили рядом Ведмедей, и нерассуждающая линия доставки выдала им две детские порции каши и шоколадного молока.

После завтрака Бесси убежала в детскую комнату, а Пауль остался в столовой, сказав, что хочет повозиться с линией доставки, которая держит его впроголодь. На самом деле он хотел посмотреть, чем займется Бесси, оказавшись у себя дома в одиночестве. Для этого под потолком он прилепил скрытую камеру. Но узнать ничего не удалось: Ведмедь, когда Бесси отпустила его, повел изумрудным глазом, и вся шпионская аппаратура немедля отказала.

Почему-то Пауля совершенно не расстроил такой результат. Пауль пожал плечами и занялся линией доставки. Чужепланетная кухня была напрочь незнакома, названия блюд ничего не говорили ему, но у системы нашлась полезная функция: можно было не просто заказывать известное кушанье, но и самому придумать нечто и объяснить автоматике, как это готовить из имеющихся продуктов. Подобное развлечение было очень популярно, особенно среди космонавтов, которые, несмотря на сверхсветовые скорости, порой месяцами болтались среди звезд. Пауль не был в этом плане исключением и загрохал такой обед, что не снился инопланетникам, бывшим, насколько можно понять, в этом плане изрядными аскетами.

За этим приятным занятием застал его вызов Месс, наконец получившей от диагноста право звонка.

– Что у тебя там?

– Все нормально.

– Ты ее нашел?

– Конечно. Она в соседней комнате, играет. Сейчас будем обедать.

– Ты с ума сошел? Хватай ее под мышку и дуй на корабль!

– Нет, я никуда ее не буду тащить. Хватит уже, натаскались. Бесси должна прийти на корабль сама.

– Не строй из себя психолога. Психологи займутся девочкой на Земле. Наше дело доставить ее туда, а все остальное – глупые выдумки. Можно подумать, что контузия не у меня, а у тебя.

– Наше дело доставить ее здоровой, а не наносить травмы, с которыми неясно, как справляться.

– Покуда твоя девочка-одуванчик нанесла травму мне…

– Вот и лечись. А я пойду одуванчика кормить.

Первый раз в дружном коллективе произошла такая размолвка.

А пока Пауль и Бесси отправились обедать. Бесси смиренно ковырялась в том, что ей выдала умная техника, а Пауль устроил себе пиршество, какое и на Земле не вдруг закажешь.

– Что это? – спросила Бесси, кивнув на украшенную зеленью тарелку.

– Эта штука не простая. Котлета де-воляй с печеными бататами. Надо бы с печеным пастернаком, но он здесь не растет. Хочешь попробовать?

– Фу, гадость!

– А ты не фукай. Всякую вещь надо сперва попробовать, а потом уже говорить. Вот я на завтрак кашу ел, так разве фукал? Между прочим, отличная каша, хотя я никогда такой не пробовал.

– Да ну, обычная пулянка.

– Вот видишь, пулянка. А я не знал. Но попробовал, и мне пулянка понравилась. Все на свете надо сначала попробовать.

– Я никогда ничего не пробовала.

– Это тебе кажется. Просто маленькая была, вот и не помнишь.

– А теперь стала большая?

– А как же. Маленькие сами не живут. И котлеты не едят. А тебе можно.

– Тогда давай попробую. Но если она невкусная, я ее есть не стану.

– Конечно. Невкусное даже медведи не едят.

– Почему ты говоришь «медведь»? Он же Ведмедь.

– Ведмедем его зовут. А на самом деле он медведь. Вот ты – девочка, а зовут тебя Бесси. Так и он.

– А что значит вед… ой, то есть мед-ведь?

– Такой зверь на Земле живет. У вас тут звери есть?

– Есть. Марги. Они кусачие.

– Ну вот, у вас марги, а у нас – медведи. Так-то они не кусачие, если их не трогать. А если тронуть, то тогда не обессудь. За раз могут руку откусить.

– Как мой Ведмедь злую тетку кусил?

– Еще сильнее. Твой Ведмедь маленький, а медведь большой.

– Вот такой? – Бесси расставила руки.

– Еще больше. Во-от такущий!

– Ух ты! А ты мне привезешь медведя?

– Что ты. Это же дикий зверь, он боится летать.

– И я боюсь летать…

– Но ты же не дикий зверь. Ты взрослая девочка и можешь уже ничего не бояться.

– Я не боюсь, я просто не хочу.

– Давай мы знаешь как сделаем? Мне все равно надо отвезти тетю Месс к врачу. Вот мы ее вместе отвезем, потом погуляем по Земле – например, съездим в заповедник к медведям, – и, если тебе не понравится, сразу вернемся домой.

– Больная тетка меня хватать не будет?

– Она будет лежать в постели. И потом, у тебя есть Ведмедь. Он защитит.

– Ой, как здорово!

В результате через пару часов они, взявшись за руки, подходили к земному кораблю, стоявшему на инопланетном космодроме. Месс, запертая в медицинском отсеке, заметила их издалека.

– Ну, наконец-то… Постой, она что, со своим роботом? Отбери немедленно!

– Успокойся, – соврал Пауль. – Игрушку я давно подменил.

– Что она говорит? – спросила Бесси, заметившая, что Пауль о чем-то разговаривает, но не разобравшая подробностей.

– Она боится Ведмедя, – пояснил Пауль.

– И правильно боится. Не будет хватать.

Опасаясь, что Бесси передумает и запросится домой, Пауль немедленно поднял звездолет на орбиту. Подъем был плавный, без толчков, и не слишком быстрый, чтобы не вызвать возмущений в атмосфере. Поднимался на антигравитационных двигателях, так что ни о каких перегрузках, которых так боялись первые астронавты, и речи не было. Просто планета оказалась сначала внизу, а потом и вовсе в стороне.

– Смотри, это твой мир. Ты тут живешь.

– А где Земля? – сдавленно поинтересовалась Бесси.

– Она очень далеко, отсюда ее не видно. Когда-то давным-давно люди прилетели сюда. Они еще не умели летать быстро и добирались в эти места не знаю сколько лет. Никто из них не мог вернуться назад, да и не больно хотел. Сейчас мы можем долететь до Земли за пару часов, главное – точно выбрать конечную точку. И конечно, найти, куда лететь. Во Вселенной слишком много звезд и планет, поэтому так трудно найти друг друга. Но тебя я нашел и больше ни за что не потеряю…

Бесси слушала молча, со странным выражением лица, словно ей предлагали попробовать небывалую котлету.

– Садись в кресло, а то у тебя может закружиться голова. Ведмедя держи крепче. Через пять минут будем на земной орбите.

Чтобы пройти по уже хоженому маршруту, не требуется никаких расчетов. Переход мгновенный, разве что голова закружится с непривычки.

Звездный экран в рубке установлен скорей для порядка, чтобы создавать у навигатора иллюзию полета. Звезды на экране мигнули, и высветился земной шар, готовый принять путешественников.

– Вот она, Земля! – Пауль повернулся к Бесси.

Ответа не было. Девочка сидела неподвижно, бледное лицо, потухшие глаза.

– Что с тобой? Голова закружилась?

– Домой хочу… – чуть слышно прошептала Бесси.

Вид у Бесси был так нехорош, что Пауль перепугался.

– Что ты, не переживай. Сейчас поедем домой. Врачей вызовем для тети Месс – и поедем. Ты ведь выдержишь несколько минут?

Бесси судорожно кивнула.

Пауль бегом занес второго Ведмедя в свою каюту, вызвал медицинскую бригаду для Месс, снял блокировку с дверей медотсека. Теперь оставалось самое важное и неприятное: объясниться с начальством. Как доказать, что ребенок, за которым была послана специальная команда, должен остаться на родине, что Бесси не представляет никакой опасности для многомиллиардного населения Земли? Доказать это Месс не удалось, но Месс и не понимает ничего, кроме утвержденной инструкции. Руководство контактной службы должно быть не таким зашоренным.

Кабинет командора был заперт, на дверях горел красный огонек, означавший, что командор занят и входить к нему нельзя. Великая вещь самодисциплина: горит красный огонек – и никто в кабинет не войдет.

Пауль толкнул посильнее, дверь распахнулась. Командор был в кабинете один, перед ним на столе стоял стакан и большой сосуд с прозрачной жидкостью. Комнату наполнял сильный спиртовый запах.

– А, Пауль! Заходи. Выпьем за упокой.

– Командор, у меня дело!

– Какое может быть дело? Только что сообщили: Сежрик умер.

– Какой Сежрик? – зачем-то переспросил Пауль.

– Ты его не знаешь, его другая группа привезла. Единственный ребенок-инопланетник, который не умер в течение недели… Я уже надеялся, что он останется жив. Да, вот такая наша работа. Мы вывезли с разных планет пятьдесят шесть детей и получили в результате пятьдесят шесть трупов. Кто там говорил насчет слезинки ребенка? А целое кладбище – не угодно? Пятьдесят шесть! Или даже пятьдесят семь – вы же сегодня привезли эту, как ее… Бесси. Молодцы, отлично справились с заданием!

– Я как раз по поводу Бесси. Ее надо срочно отправить назад. Здесь она просто не выживет.

– Догадался, умница. А мы это знаем уже давно и всего лишь надеемся, что найдем способ их лечить. И вот последний умер, хотя продержался почти неделю. Теперь очередь за твоей Бесси.

– Я ее не отдам, а сейчас же отвезу назад.

– Поздно. Ее уже забрали из корабля и увезли в реабилитационный центр…. – Командор принялся, расплескивая свой напиток, наполнять стакан. – Представляешь реабилитационный центр, где нет ни одного выжившего?

– Как забрали? Вход на звездолет заблокирован. Кто смог?

– Твоя напарница. Вызвала команду и…

– Убью стерву! – прорычал Пауль.

– Ну-ну, потише. В этой истории уже довольно трупов. На вот лучше, выпей.

– Где Бесси?

– В ре-а-би-ли-та-ци-он-ном центре… – командор захихикал. – Увезли умирать.

– К черту название. Где этот центр?

– Я откуда знаю? Тайна личности, будь она неладна! Когда ребенок умрет, мне доложат, а до этого – ни-ни! А если бы ты и знал, где эта душегубка расположена, ничем бы это не помогло. Твоя Бесси уже впала в кататонический ступор, а из него еще никого из найденышей вывести не удалось. Через пару дней – кома, а там и смерть.

Дальше Пауль не слушал. Он вылетел из провонявшего спиртом кабинета и бросился к кораблю, благо что командный пункт находился внутри космодромного комплекса.

На корабле царил идеальный порядок. Можно было не сомневаться, что Месс, передав ребенка вызванным инспекторам, сама отправилась к врачу, как то и предписано правилами. В каюту Пауля никто не заглядывал, и один из двух Ведмедей мирно сидел на койке.

Когда Пауль мастерил вторую игрушку, он опасался, что Бесси вновь попытается убежать, и встроил в обоих Ведмедей маячки, указывающие дорогу. Теперь разумная предосторожность оказалась оправданной.

Пауль спешно экипировался, словно он не на Земле, а собрался вскрывать чужое жилище на одной из опасных планет, которым земляне не посчитали нужным дать имя. Ведмедя посадил на плечо, тот сразу уцепился лапами и шепнул на ухо: «Я тебя люблю».

Сигнал звучал четко, значит, Бесси никуда не увезли, она совсем рядом. Вот и хорошо, не придется никуда лететь.

Странное зрелище – человек в форме космонавта с игрушечным мишкой на плече. Хорошо, что деликатные прохожие не пытаются выяснить, что, собственно, происходит.

Маяк указал на двухэтажное здание без единого окна. Когда-то здесь находилась карантинная служба, именно поэтому дом закупорен со всех сторон. Теперь, значит, тут реабилитационный центр. Если бы командор захотел, он мог бы легко его найти. Но ему оказалось проще пить горькую и заниматься самобичеванием.

Дверь заперта. Пауль приложил ладонь к сенсорной панели, и женский голос сообщил: «У вас недостаточная степень допуска».

Замечательно! Степень допуска недостаточна, зато у него достаточная квалификация взломщика. Мастер, привыкший вскрывать запоры, сделанные инопланетниками, в полминуты разберется с любым земным замком.

Унылый коридор, ряды дверей безо всяких обозначений. Так… вот она, нужная дверь. Разумеется, заперта, и степень допуска у меня недостаточна. Ну, извини, обойдусь без допуска.

Бесси, облепленная датчиками, сидела в кресле. Кажется, ее пытались уложить в постель, но тело, сведенное судорогой, не желало распрямляться, и неведомые эскулапы обошлись креслом. Ведмедь был намертво зажат в руках.

Пауль разом оборвал провода.

– Бесси, вставай, поедем домой.

Девочка оставалась неподвижной: неживое лицо, потухший взгляд, чуть заметное дыхание. Ясно, что идти она не сможет, придется нести. Впрочем, весу в пятилетнем тельце всего ничего.

– Что вы тут делаете? – резкий голос заставил обернуться.

В дверях стоял пожилой мужчина в белом халате. Вид у него был самый решительный.

– Я забираю ребенка.

– Кто вам позволил? Девочка больна.

– Вот именно. И у вас она погибнет.

– Прекратите самоуправство и выйдите вон!

– Только вместе с Бесси.

– Вы хотите, чтобы я вызвал охрану и вас вывели силой?

Надо же, на Земле еще есть места, где дежурит охрана, готовая силой выводить нежелательных посетителей. Но, уж конечно, никто из сторожей не может предположить, что нарушитель станет сопротивляться.

Врач шагнул к креслу и хотел вновь подсоединить оборванные провода, но в этот миг Ведмедь, сидящий у Пауля на плече, соскочил на пол, устоялся на четырех лапах и прыгнул. Сухо затрещал электроразряд, медик покачнулся и упал, ударившись головой. Сила разряда была рассчитана так, чтобы не убить, а лишь обездвижить противника, но затылок с таким хрустом врезался в плитку пола, что было ясно – сотрясение мозга гарантировано.

Только что Пауль сам не мог определить, который из Ведмедей инопланетный, а которого он сделал день назад, но теперь вопрос разрешился сам собой.

Пауль взвалил бесчувственное тело на топчан, подключил диагност, который мгновенно переключился с детского организма на взрослый. Сейчас доктора погрузят в лечебную кому, и в течение двух ближайших суток он никого не вызовет.

Дверь палаты Пауль заблокировал, причем так, что никакая степень допуска не смогла бы ее открыть.

Если прежде на Пауля почти не оглядывались, то теперь, когда он нес на руках ребенка и двух игрушечных медведей, всякий встречный провожал его взглядом. По счастью, никто не пытался остановить, иначе трудно сказать, как отреагировал бы на такое вмешательство инопланетный Ведмедь. А так Пауль благополучно добрался к кораблю и немедленно стартовал.

В принципе современный звездолет может уйти в подпространство хоть из атмосферы, но исчезновение в плотном воздухе крупного объекта вызовет хлопок, сравнимый со взрывом вакуумной бомбы. Чтобы такого не случилось, звездолеты уходят в странствие с околоземной орбиты и так же точно они финишируют – и только затем приземляются, включив антигравитационные двигатели.

Опустился Пауль не на космодроме, а возле коттеджа, где жила Бесси. Занес девочку в спальню, как мог пристроил на кровать, хотя схваченное судорогой тело сохраняло прежнюю нелепую позу. Снял со своего плеча мягкую игрушку.

– Ну, Ведмедь, ты же умница. Ты знаешь, что делать, если хозяйка заболела. Помоги.

Ведмедь не шелохнулся, но глаза его налились красным светом. В изголовье кровати открылась дверца, о существовании которой Пауль не подозревал, оттуда выдвинулся какой-то прибор. Еще один аппарат въехал в спальню из соседней комнаты. Тело Бесси расслабилось, но лицо по-прежнему оставалось неживым.

Пауль присел рядом с кроватью, погладил девочку по голове.

– Бесси, пожалуйста, не умирай. Если ты умрешь, я никогда себе этого не прощу. Я страшный человек, Бесси, мне многое нельзя простить, но только не умирай, я очень тебя прошу.

Бесси лежала недвижно, и даже дыхания не удавалось заметить, хотя, возможно, это только казалось.

– Вот ведь как получилось, девочка, – негромко сказал Пауль то ли Бесси, которая не слышала его, то ли самому себе, – попала ты в историю, древнюю как мир. Не знаю, сколько лет назад – может быть, две тысячи, а быть может, еще раньше – твои предки покинули Землю, улетели на допотопных медлительных звездолетах, какие добирались до цели не пять минут, как сейчас, а десятки и сотни лет. Улетавшие знали, что никогда не сумеют вернуться обратно. Улетали только добровольцы, никого не гнали насильно, но как объяснить это не разуму, а инстинкту? У каждого переселенца в глубине души тлела обида на оставленную родину, которая с легкостью вытолкала их в неизвестность. Чувство это не могло оформиться в настоящую ненависть, по большому счету там не на что обижаться, но в результате сформировалась жесткая установка: не иметь ничего общего с планетой-матерью, потому что она хуже мачехи. Знаешь, Бесси, я все это придумал сам. Возможно, это ересь небывалая, а может быть, правда, хорошо известная тому, кто принимает у нас решения. И если бы я мог рассказать свои измышления командору, он бы ответил: «Умница, догадался!» – и принялся бы заливать горькой водкой горькую правду. Нам, рядовым исполнителям, втолковывают, что потомки первых переселенцев могут представлять опасность, что ты, Бесси, – слышишь? – ты не просто ребенок, а бомба, заложенная против проклятых землян. Твоим соплеменникам приписывают какие-то агрессивные планы. Ничего удивительного: каждый приписывает другому свои мысли и намерения. Мы на Земле тысячелетиями жили в тесноте и обиде, мы старались отнять у соседа все, что только могли, и в первую очередь – землю. И сейчас мы продолжаем неосознанно делать это, хотя земли и всяческих богатств вокруг более чем достаточно. И нам кажется, что, раз вы не хотите иметь дел с нами, значит, вы невесть какие злодеи, умышляющие против нас коварные планы, вас надо ущучить и привести к покорности. А твои соплеменники изначально жили среди непредставимого изобилия, жадность и агрессия им чужды. Им легче бросить освоенную планету, чем вступить в контакт с теми, кто им неприятен. Один раз мы выгнали вас с Земли, теперь выгоняем второй раз – уже из вашего собственного дома. Это неправда, Бесси, никто вас не выгоняет, но как объяснить это тому, кто не хочет понимать? Едва мы появляемся поблизости, твои соплеменники снимаются и уходят. Им есть куда отступать: Вселенная бесконечна, земель хватит всем. Всем, кроме тебя, Бесси, и твоих товарищей по несчастью, которым повезло еще меньше, чем тебе, потому что они погибли, не сумев найти себе места. Ты домоседка, ты не хочешь и не можешь никуда улетать: ни на старую Землю, ни на новую родину. Ты живешь здесь, и только здесь. Среди людей непременно встречаются открыватели, их еще называют колумбами. Но есть и другие – домоседы, которые скорее умрут, чем куда-то поедут. Они есть всюду, хотя обычно их не так просто заметить. Но если завтра придется эвакуировать все миллиарды землян, несколько тысяч детей придется оставить на попечение автоматики или потащить на верную гибель. Взрослые жестче, они могут зажаться и поехать, дети на такое не способны. Что тогда скажут те, кто сейчас требует доставить тебя на Землю, где ты не можешь жить?

Бесси не пошевелилась, но лицо ее уже не было таким безнадежным. Один из приборов, внешне никак не проявивших себя, отъехал в сторону, его место занял другой.

– Извини, Бесси, – сказал Пауль. – Мне сейчас надо заняться делами земными. Командор еще вряд ли протрезвел, и доктор-вивисектор не скоро из комы выйдет, но тебя уже наверняка хватились. Как ни верти, но доктор в умиральном центре не один. В палату не войти, врач пропал, – разумеется, в центре поднимется тревога. Я их напрасно вивисекторами обозвал, они помочь хотят, просто не знают, что делать. Но скоро разберутся и прилетят сюда по наши с тобой души. Значит, надо подготовиться к встрече.

Подготовка много времени не заняла. Камера, передатчик – и в рубке звездолета появилось голографическое изображение Пауля и кровати, на которой лежала бесчувственная Бесси. Создавалось полное впечатление, что беглецы находятся на космическом корабле. Прошло еще полчаса, и последовал сигнал вызова.

– Пауль, можешь не прятаться, – раздался голос командора. – Тут полно чужой техники, но твой корабль мы видим.

Пауль включил обзор и присвистнул. За ним прилетел не миниатюрный разведчик, рассчитанный на двух-четырех человек, а крейсер, на борту которого таких корабликов швартовалось не меньше десятка.

– Как дела, командор? – спросил Пауль. – Голова не болит?

– Ты лучше о своей голове подумай. Если мы возьмем тебя силой – будет хуже.

– Да, вас тут много, – Пауль включил изображение, чтобы его тоже могли видеть. – Сжечь меня вы можете хоть сейчас, но что вам это даст?

– Никто не собирается тебя жечь. У нас и боевых орудий нет. Верни ребенка и можешь убираться на все четыре стороны.

– Конечно, я вам неинтересен, вам интереснее убить девочку. Взгляните на нее, вот она на ваших экранах крупным планом. Она еще не пришла в себя, но ей много лучше, чем было в вашем центре. Так вот, Бесси вы не получите. Угодно – можете жечь нас вместе, из боевых орудий или из тех, что у вас есть. В любом случае Бесси умрет или останется жить под родным солнцем. Я никуда не пойду. Мы не пойдем никуда.

– Кто дал тебе право решать за ребенка?

– Я ее нашел. Я единственный с ней разговаривал, и она поверила мне. Я не могу ее обмануть и отдать в ваши руки.

– Ты знаешь, что, если оставить девочку здесь, она может стать опасна для всей Земли. Рисковать таким мы не можем, поэтому ребенка придется отдать. Ею займутся лучшие врачи, мы сделаем все, чтобы она осталась жива.

От крейсера отделилось несколько катеров – тик в тик, как корабль Пауля. Только разведчик был безоружен, а на этих, возможно, имелось вооружение, правда, Пауль не знал какое. Впрочем, он был уверен, что стрелять они не станут, – так же, как на крейсере знали, что Пауль не уйдет в подпространство. Результат и стрельбы, и бегства будет один: Бесси непременно погибнет.

Тем не менее Пауль дал команду, и обреченный разведчик стартовал, выйдя на планетарную орбиту.

– Пауль, рассуди спокойно, – донесся голос командора. – Сколько-то времени ты сможешь маневрировать на гравитационных двигателях, но потом мы расставим ловушки, и ты увязнешь. Пауль, ты знаешь, чем обернется группа ловушек внутри планетарной системы. Искажение орбит, глобальные катастрофы, жизнь на планетах погибнет. Пауль, не заставляй нас идти на такие меры.

– Я вижу, вы сильно напуганы, – с усмешкой произнес Пауль. – Или, напротив, жаждете устроить вселенский бабах, чтобы полюбоваться, как это будет, а заодно преподнести урок остальным, чтобы им неповадно было брать с меня пример. Успокойтесь, бабаха устраивать вам не придется. Но Бесси вы все равно не получите. Я уже сказал: она будет жить под родным солнцем, а если придется, то под родным солнцем она умрет!

На мгновение Пауль сам забыл, что находится в полной безопасности и управляет кораблем дистанционно с помощью внепространственной связи.

Для звездолета, движущегося с субсветовой скоростью, планетарная система, особенно в области внутренних планет, мала. Трудно сказать, выжила бы Бесси в районе дальних гигантских планет, аналогов Юпитера или Нептуна, до которых даже на субсветовых скоростях лететь часы, дни и недели, но от здешнего солнца, вернее безымянной звезды, которой не полагалось иметь имени, отделяло всего-навсего минут пятнадцать лета. Именно туда Пауль и бросил свой пока еще свободный корабль.

Командор первым понял, что происходит.

– Стой! – закричал он. – Ты с ума сошел! Стой, тебе говорят!

– Ребенка вы не получите! – азартно отвечал Пауль.

Словно специально, Бесси, лежавшая без сознания, открыла глаза и чуть слышно прошептала:

– Ах, как хорошо…

– Пауль, вернись! – кричал командор. – Я отзываю катера! Никто вас не тронет!

– Возможно, поначалу так и будет, но потом высшее начальство сочтет, что Бесси представляет опасность для их власти или чего-то еще, и ты, малость помучавшись, примешься исполнять свой долг. Ведь это я, дурак, только сегодня узнал, что отвозил детей на смерть. Ты это знаешь давно и успокаиваешь совесть стаканом спирта. Я не вернусь. Мы с Бесси останемся вместе до конца.

Догонять и останавливать несущийся разведчик было поздно да и практически невозможно. Любой из перехватчиков мог сбить его в одну секунду, но им-то был нужен живой пилот и девочка, хотя бы временно живая. Оставалось уговаривать, но и уговоры бесполезны, когда тебя не слушают и не слышат.

Мятежный разведчик летел к солнцу. Передатчик внепространственной связи работал на полную мощность, но больше не транслировал безрезультатные переговоры между взбунтовавшимся пилотом и командором, которому было нечего сказать. Вместо этого сжатыми пакетами отправлялись сообщения ко всем, кто может услышать его. Сообщения внепространственной связи отправляются узким лучом, они не могут уходить в белый свет как в копеечку: «Всем, всем, всем!..» Но и сотни адресов, которые нащупывает передатчик, вполне достаточно, чтобы засекреченная прежде информация расползлась по всему свету. Теперь закон о тайне личности не сможет прикрывать хладнокровное убийство детей.

– Пауль, остановись! – тщетно взывал командор.

Разведчик мог бы уйти в подпространство даже из хромосферы звезды, но он этого не сделал. Температура и плотность звездного вещества достигли предельных значений, последовал взрыв – и тишина в эфире. Уговаривать, хватать, останавливать больше было некого.

Пауль медленно отходил от эффекта присутствия. Было почти невозможно ощутить себя живым, понять, что он вместе с очнувшейся Бесси находится в безопасности. Погиб только корабль, честно выполнивший свой долг, что для пилота сравнимо с собственной гибелью.

В чувство его привел голос Бесси:

– Дядя Пауль, а кто тут кричал? Этот дяденька на нас сердился?

– Не обращай внимания. Он был недоволен, что я корабль без спроса взял. Теперь я корабль вернул, и он больше не ругается, а скоро и вовсе к себе домой улетит.

– А ты как же без корабля будешь?

Пауль запнулся на мгновение, а потом ответил:

– Я тут останусь, вместе с тобой. Не прогонишь?

– Нет, конечно! Наши Ведмеди дружить станут!

Как просто порой решаются проблемы между двумя цивилизациями! Пятилетняя девочка и два мохнатых игрушечных медвежонка – и вот сделан первый шаг к сближению. А как быть там, куда через несколько лет инопланетники прилетят за своими подросшими детьми и обнаружат, что детей нет в живых? Ни о каком сближении речи не будет.

А пока, оставив в стороне все далекоидущие планы, Пауль заставил Бесси встать на завтрак (или то был вчерашний ужин?), а потом снова уложил в постель под наблюдение приборов и Ведмедя, в работу которых он предпочитал не соваться.

Бесси уснула на этот раз здоровым детским сном, а Пауль, вооружившись стандартным набором, с каким прежде выходил на выемку, принялся прозванивать механизмы умного дома, в котором теперь предстояло жить. Потом, когда девочка окончательно придет в себя, можно приняться за серьезные сети: высокие технологии, внепространственную связь, строительство. Все это изучалось, когда планета только была открыта землянами и покинута жителями. Тогда работала команда специалистов, прилетевших на крейсере (возможно, том самом, что только что ловил Пауля). Поглядеть бы их отчеты, уж там-то все ясно, как на ладони, чужой техникой можно было бы пользоваться как своей. Единственное, что не удалось установить: инопланетники уничтожили всю информацию, по которой можно узнать, куда именно они улетели и на каких частотах разговаривали друг с другом. В остальном все пребывало в рабочем состоянии, такое же исправное, как Ведмедь, охраняющий Бесси. Жаль, но для ознакомления с результатами работы большой экспедиции требовалась такая степень допуска, о какой Пауль мог только мечтать. А хотелось бы спросить, какая тайна личности потребовала засекретить эту информацию…

Впрочем, отсутствие отчетов не принципиально. Подольше повозится – побольше узнает. Все-таки он не последний специалист, не лапой суп хлебает – так, кажется, говорит древняя пословица.

Бесси проснулась совершенно здоровой, и тут же разрешился вопрос, куда девать ребенка, пока Пауль будет взламывать и изучать системы управления техникой инопланетников. Бесси с легкостью согласилась поиграть в одиночестве и позволила Паулю заниматься своими делами.

– Взрослые всегда заняты работой, им не надо мешать…

Где только берут таких воспитанных детей? Не иначе на других планетах.

Но зато появился иной вопрос, на который когда-нибудь предстояло дать ответ. Пауля Бесси с первого знакомства принялась звать дядя Пауль, но ни разу она не помянула никого из тех, с кем жила прежде. Можно подумать, что рядом не было ни мамы, ни папы – вообще никого. Ох, уж эта психика инопланетников! Где в ней разобраться рядовому пилоту, привыкшему иметь дело с неразумными и псевдоразумными компьютерными сетями.

Зато компьютерные сети открывались с готовностью. Их создателям в голову не могло прийти, что какая-то информация может быть закрытой. Все на виду, все просто и понятно. Добыча полезных ископаемых: никаких шахт и огненного производства, месторождения разрабатываются биохимическими методами, изобретенными на Земле задолго до той поры, когда переселенцы начали собираться в путь. Транспорт… главным образом, грузовые потоки – тут Паулю оставалось только восхищенно трясти головой, в логистике он ничего не понимал. Сельское хозяйство на девяносто процентов основано на гидропонике – нетрудно догадаться, что это следствие многовекового путешествия, когда приходилось хозяйствовать в закрытых корабельных объемах. Искусство – вот где следовало пристально покопаться: здесь наверняка найдутся истоки нынешнего неприятия внеземлянами материнской планеты и той легкости, с которой они бросили свою новую родину. Остается надеяться, что весь этот блок был скопирован, когда здесь работала комплексная экспедиция, и сейчас он изучается серьезными специалистами. А одному Паулю одолеть такой массив не по силам.

И наконец, нашлось самое интересное, то, в чем Пауль был профессионалом: внепространственная связь и межгалактические перелеты. Здесь тоже зияли лакуны: бывшие хозяева озаботились, чтобы никто не сумел определить, куда именно летали инопланетники и на каких частотах переговаривались. Случайно наткнуться на такое практически невозможно, а подсмотреть негде. Зато частоты земных передатчиков и приемников у Пауля были. Получив возможность выйти в эфир, Пауль первым делом начал слушать новостные ленты и обнаружил, что разговоры о его безумном поступке очень быстро утихли. Конечно, событие не бог весть какое, но обращение Пауля по сотне разных адресов должно было оставить след, и оно его оставило, только почти незаметный. В эфире поднялись разговоры, и Пауль мог лицезреть, как изящно власти их пресекли. Никто ничего не замалчивал и не запрещал. Было объявлено, что один из пилотов космической разведки (имя деликатно не сообщалось), прикомандированный к ювенальной службе, сошел с ума и покончил с собой, заодно убив найденного инопланетного ребенка, которого должен был отвезти на Землю. Отчаянный крик командора: «Я отзываю корабли, никто вас не тронет!» – на некоторое время стал чрезвычайно популярен. Кроме того, руководство космической разведки и ювенальная служба сообщили, что все найденные неземные дети живы и здоровы, но назвать их имена и места жительства не позволяет закон о тайне личности. А чтобы подобные трагедии больше не повторялись, пилоты, работающие с детьми, будут проходить специальную психологическую подготовку. Что еще предполагалось присовокупить к имеющейся подготовке, Пауль, как ни старался, придумать не мог.

Все было настолько правильно и логично, что Пауль сам был готов признать себя чудовищем и убийцей, если бы не воспоминание о Бесси, скрюченной в приступе кататонии.

В скором времени общественное мнение вполне успокоилось, если не считать нескольких маленьких групп, куда входили в основном старушки, которые полагали, что детей надо оставлять на родных планетах. При этом сами бабушки собирались лететь туда воспитательницами. На волонтерок никто не обращал внимания, но, как выяснилось, ставить их в известность о новооткрытых планетах тоже никто не собирался.

А Пауль и Бесси преспокойно жили в мире, который Бесси называла домом. Бесси, поначалу с подозрением относившаяся к любым поездкам за пределы нескольких окрестных домов, оставила свои страхи и объездила с Паулем все закоулки родной планеты. Сначала они пользовались для путешествий сохранившимися транспортными линиями, а потом Пауль разобрался, как осуществляется производство самых сложных аппаратов и конструкций, и на посадочной площадке возле жилого домика появился внеземной космический корабль. Это новшество изрядно перепугало Бесси, но потом она привыкла и обращала на звездолет не больше внимания, чем на дождевальную установку, что должна была поливать сад в засушливый период.

Сам Пауль ежедневно по нескольку часов осваивал незнакомую технику. Спасало то, что корабли инопланетников имели сенсорное управление, никаких рычагов и кнопок нажимать не приходилось, а чувство полета у Пауля было развито как нельзя лучше.

Вечерами, забросив взрослые и детские дела, они пили местный аналог чая и степенно беседовали на взрослые и детские темы.

– Зачем тебе корабль? Ты же говорил, что всегда со мной будешь жить.

– Мало ли зачем? Может, нам на Луну захочется съездить. Ты на Луне была?

– Нет.

– И я – нет. А Луна, кажется, совсем близко. Вон, ее в окошко видно. А на самом деле – далеко, без корабля туда не попасть. У нас Луна маленькая, а у Земли раза в три больше.

– Вот такущая? – Бесси расставила руки, словно показывая живого медведя.

– Еще больше. А вообще, все зависит от того, откуда смотреть. Зато на нашей Луне сила тяжести малюхонькая, можно до потолка прыгать. Хочешь, съездим. Оттуда наш дом видно, если в телескоп смотреть.

– Нет, потом как-нибудь. Сейчас не хочу.

– Не хочешь – как хочешь. А захочешь – съездим, дело нетрудное.

– Еще зачем нужен корабль?

– Еще для очень важного дела. Ты видела ночью, сколько на небе звезд. У некоторых есть планеты, и, может быть, на какой-нибудь из них живет мальчик или девочка, совсем так же, как жила ты. И если ее найдет злая тетка Месс, то силком утащит на Землю, и ты знаешь, что будет.

– Ты говорил, что она не очень злая.

– Верно. Она не злая, она глупая, а это еще хуже. Отдавать ей детишек нельзя ни за что на свете.

– Ты потом останешься жить с этим мальчиком или девочкой?

– Нет. Я останусь жить с тобой. А тетку Месс я просто прогоню.

Легко было обещать такое, сделать гораздо труднее.

Прошло чуть больше месяца, жизнь маленькой колонии наладилась, и казалось, никаких неожиданностей уже не будет, когда Пауль получил сообщение от настороженной связи, следящей за переговорами космической разведки. Обнаружена еще одна колония внеземлян; ее жители немедленно переселились, не оставив никаких следов, по которым их можно было бы найти.

Колония оказалась крупной, здесь жили первопоселенцы. Гигантский межзвездный мастодонт, рассчитанный на полторы тысячи пассажиров, по окончании перелета был опущен на поверхность планеты и превращен в музей.

У крейсера, обнаружившего планету, было свое задание: он должен был обследовать обширный сектор Галактики, выискивая планеты, годные для колонизации. Те планеты, что были прежде заселены, а затем покинуты потомками землян, для повторного заселения не подходили. Никто не мог гарантировать, что прежние хозяева не объявятся вдруг и не предъявят права на свое имущество. Поэтому, сделав самое приблизительное описание и предположив, что на планете, скорей всего, оставлен ребенок, крейсер со всей своей армадой отправился дальше, предоставив заниматься малышом, если он действительно существует, специалистам ювенальной службы. А это значило, что бывшие коллеги Пауля явятся искать и изымать ребенка дня через три, каковое время следовало использовать на полную катушку.

Разведчик с командой из двух человек накручивал положенные круги по орбите. Механизмы древнего дредноута, не износившиеся за тысячу лет, пристально следили за ним и держали на прицеле. Они могли в щепки разнести всю планету, но, конечно, ни в коем случае не стали бы стрелять. Во Вселенной вообще не с кем воевать, просто пару тысяч лет назад этого еще не знали.

Открутив свое, разведчик опустился на космодроме возле главного узла вычислительного центра. Инструкция уверяла, что именно там можно получить самую полную информацию о том, что происходит на брошенной планете. Основные пункты этой инструкции некогда писались Паулем, и кому, как не Паулю, было проще всего обойти правила, подсунув бывшим коллегам сугубую дезу. И теперь Пауль с удовольствием следил, чем кончится работа инспекторов.

Когда двое ювенальщиков появились в центре, Пауль не мог удержаться от злорадного смеха. На задание вылетела Месс со своим новым напарником. Молодой человек не был знаком Паулю, но можно было прозакладывать все и вся, что Месс выбрала для совместной работы такого же неукоснительного исполнителя инструкций, как и она сама. Дурить таких специалистов все равно что обманывать младенца, но никаких угрызений совести при этом не наблюдается.

Всего на планете было оставлено двое детей – мальчики трех и пяти лет. Они жили далеко друг от друга и, судя по всему, не были знакомы. После того, как Пауль поколдовал со справочными данными, инспектора получили сведения, не имеющие никакого отношения к истине.

Молодой человек совершил все положенные манипуляции и сообщил Месс результат:

– На планете всего один ребенок, мальчик. Он находится тут, совсем рядом. Имя у него странное: Ведя.

– Нормальное имя. Переименуем в Федю, он и сам не поймет, что произошло. Будет считать, что он всегда Федей был. Поговорить с ним можно? Связь есть?

– Есть. Включаю.

– Здравствуй, Ведя, – пропела Месс самым медоточивым голосом из всех возможных. – Меня зовут тетя Месс, я прилетела с Земли – планеты-матери, откуда родом все люди. Это самое прекрасное место в мире, мы полетим туда вместе, и ты сам все увидишь…

Экран оставался темным, зато раздался отчетливый смешок, и детский голос произнес:

– Вы, охотнички, скачите,

На мой хвостик поглядите.

Я не ваш, я ушел.

– Это что-то новенькое, – произнесла Месс, обращаясь к напарнику.

– Может быть, он решил поиграть в прятки?

– Хорошо, если так. В любом случае мы его предупредили. Пойдем знакомиться ближе. Точные координаты получены?

– Да, это совсем рядом.

До дома, который выбрал Пауль, можно было дойти пешком, но правила требуют лететь, и полукилометровый перегон был преодолен на межгалактическом разведчике. Дверь дома услужливо распахнулась, Месс со словами «А вот и мы!» шагнула внутрь квартиры, на которую указывал индикатор. Потом она сказала: «Ой!» – и попятилась. В первом же помещении за обширным обеденным столом сидел на высоком детском стульчике слишком хорошо знакомый Месс лохматый медвежонок. Перед ним дымилась паром тарелка каши.

При виде инспекторов Ведмедь поднял от еды кудлатую голову и отчетливо произнес:

– Я никуда не пойду.

– Вот как? – процедила Месс, сразу сменив тон. – Значит, поиздеваться захотелось… Хорошо. Борис, выясни, где прячется мальчишка, а я займусь этой дрянью.

Месс шагнула вперед, намереваясь ухватить медвежонка за шкирку, но в этот момент тот прыгнул.

После недавней травмы в инструкции по технике безопасности были внесены дополнения. Месс была надежно защищена от поражения током. Даже вольтова дуга ничего не могла бы с ней поделать. Но Ведмедь-III и не умел бить током. Зато его прекрасно обучили какать. И он обгадил тетю Месс жидким пометом от макушки до самых пяток.

К чести Месс, она сначала дала напарнику указания и лишь потом ринулась отмываться. На корабле имелась душевая кабинка, и в этот раз она работала в режиме дезинфекционной камеры. Когда отмытая и дезодорированная Месс явилась из душа, дисциплинированный Борис предоставил ей результаты своих исследований, а вернее, весь блок дезинформации, подготовленный Паулем.

– Никакого мальчишки на планете нет. Здание, в котором мы были, подключено к системе доставки, но кроме сегодняшней тарелки каши в дом ничего не доставлялось. Больше ни одно здание на планете к системе доставки продуктов не подключено. То есть за последний месяц тут никто ничего не ел. Транспортная система исправна, но, опять же, давно не включалась. Значит, никаких детей, да и взрослых тоже, здесь нет.

– Почему в таком случае первая экспедиция предположила, что дети есть, причем двое?

– Не знаю. Возможно, ошибка… либо инопланетники позже вернулись и забрали детей. Два месяца – достаточный срок.

– А кто заказал эту кашу, будь она неладна?

– Мы.

– То есть как?

– Наш вызов мальчику Веде активизировал игрушку и послужил сигналом к заказу. Простенькая программка, я такую могу за две минуты сварганить.

– Что же, – Месс потерла отмытый лоб. – Кое-что проясняется. Прежде всего, здешние обитатели знают, что мы изымаем детей, и знают, как мы это делаем. Значит, у отдельных колоний существует комплот и постоянная связь друг с другом. То есть мы имеем дело не с разрозненными поселениями, а с хорошо организованной силой. Неприятно, но, как говорится, кто предупрежден, тот вооружен. Думаю, искать нам здесь больше нечего, осталось доложить о результатах поиска и поскорей убираться отсюда подальше. Ты знаешь, мне неуютно под прицелом этого допотопного драндулета, что торчит неподалеку. Полагаю, у него заряды пострашнее медвежьего говна. Зачем, спрашивается, поселенцы его сохраняют? В отчете сказано: музей. Как бы не так! Десантный корабль, вот что это! У нас нет ничего сравнимого по огневой мощи с этой рухлядью. Мы слишком разнежились, полагая себя в безопасности. А следовало бы постоянно помнить про инопланетников. Не следует доверять внешнему миролюбию. Я говорю это для тебя, Борис, пожалуйста, усвой эти простые истины. Твой предшественник не смог этого понять, и где он теперь?

Пауль выключил связь, позволявшую подслушивать монолог Месс, и лишь потом сказал:

– Я здесь и счастлив, а ты в дерьме с ног до головы.

Бесси визжала от восторга, и Пауль сто раз похвалил себя, что настроил передачу так, чтобы самому слышать, что скажет Месс, но к ней не донеслось бы ни звука.

Когда веселье улеглось, Пауль сказал:

– Теперь займемся делом. Тетку Месс мы прогнали, но там остались два мальчика: Люша и Крапот. Люша большой, он почти как ты, а Крапот совсем малыш, ему трех лет нету.

– Ты возьмешь их сюда?

– Нет, конечно. Они никуда не пойдут, потому что они должны жить у себя дома. Но я знаю добрую бабушку, которая пойдет жить к ним. Сейчас я с ней поговорю, а ты послушай, тебе будет полезно.

Контактная частота доброй бабушки была объявлена во всеуслышание, и очень скоро связь удалось установить. Удивительно, что при такой схожести быта и техники две ветви человечества не могли наладить эмоционального контакта.

– Здравствуйте, тетушка Анни, – произнес Пауль. – Нам стало известно, что вы выражали желание отправиться на один из покинутых миров инопланетников, где остались дети, чтобы заниматься ими.

– Да. Меня обещали поставить в известность, когда такая планета появится.

– Такая планета появилась, на ней два мальчика: трех и пяти лет. Но никого из добровольцев в известность не поставили, а, как обычно, послали двух инспекторов, чтобы произвести выемку. Проще говоря, отправить детей на смерть.

– То есть мне и всем нам солгали? А вы, простите…

– Я – тот безумец, что так красиво покончил с собой и заодно угробил инопланетную девочку Бесси. Вот она, можете взглянуть.

Бесси сидела, прижавшись к Паулю, и строго, без улыбки смотрела на женщину.

– Вот как… Право, я не знаю, что и сказать…

– Только не надо поднимать шум и требовать справедливости. Вы добьетесь, что за Бесси пришлют еще одну команду, и на этот раз я не смогу от них уйти. Всякая хитрость удается только один раз.

– И что же вы предлагаете?

– Я могу незаметно забрать вас с Земли и отвезти к Люше и Крапоту. Вам придется знакомиться с ними, что будет непросто, и заслужить их доверие. Придется, если возможно, знакомить мальчиков друг с другом. Сейчас они живут раздельно, и, наверное, этому есть причина. В конце концов, вам придется налаживать собственный быт на чужой планете. Тут я постараюсь помочь, хотя слишком часто прилетать не смогу. Но главное, вам надо неприметно исчезнуть с Земли, чтобы вас не бросились искать родственники и подруги. Ведь если вас найдут, то детей попросту изымут, а сами вы перейдете в разряд инопланетников. Не знаю, какие ограничения это наложит на вас. Планета считается чужой, жить на ней не дозволено. Устраивает вас такое положение вещей?

Лицо бабушки стало растерянным, но ответила она твердо:

– Устраивает. Когда надо быть готовой?

– Чем скорее, тем лучше. Я могу прилететь хоть послезавтра. Только выберите площадку где-нибудь в тихом месте. Там, где нет обязательной регистрации, но и глазеть на звездолет народ не сбежится.

– Я поняла. Послезавтра утром буду готова.

С первыми лучами солнца звездолет Пауля, не шелохнув травы на посадочной площадке, опустился неподалеку от небольшого городка. Тетушка Анни уже ожидала его. Багаж был собран в контейнер, вид которого заставил Пауля присвистнуть.

– Слишком много? – переполошилась Анни. – Так половину можно бросить.

– Ничего страшного. Просто у меня грузовой люк не по размеру.

– Вроде бы контейнер стандартный…

– У меня корабль нестандартный, – улыбнулся Пауль, – не беспокойтесь, сейчас контейнер распотрошим и загрузим все по частям. За десять минут управимся.

Из распахнутого люка выбежали два странной конструкции погрузчика, и работа закипела. Но именно эти десять минут чуть было не выдали беглецов. К кораблю подошел молодой человек, один из обслуживающего персонала космодрома.

– Простите, что у вас за система корабля? Я прежде такой не встречал.

– И не встретите. Это авторская разработка.

Врать ужасно не хотелось, но деваться было некуда. Единожды соврешь – уже не остановишься.

– Можно посмотреть устройство? – спросил любознательный юноша.

Вот ведь невезуха! На большом космодроме таких любопытствующих не бывает. Зато там и неприметной посадки не осуществить.

– Как-нибудь в другой раз, – отказал Пауль и похлопал себя по левому запястью универсальным жестом, означающим катастрофическую нехватку времени. – Нам надо срочно стартовать.

Люк захлопнулся перед самым носом юноши, корабль начал подъем.

– Чуть не влипли, – произнес Пауль, когда Земля оказалась внизу. – От каких, получается, мелочей все зависит. Привязался парень, что колючий репей: покажи да покажи устройство космолета. Прямо хоть кулаком его в лоб бей промеж честных глаз.

– Зачем же так? – попеняла тетушка Анни. – Лучше по-хорошему.

– Когда от этого зависит жизнь троих детей, можно и кулаком. Но вот что интересно. Наши деятели из космической безопасности непрерывно твердят об угрозах, которые представляют инопланетники. Мы выискиваем их колонии, изымаем и уничтожаем детей, но вся эта деятельность бушует только в верхних эшелонах власти. Только что инопланетный корабль, вот этот, совершил посадку на Земле, забрал пассажира и благополучно улетел. Никто меня не остановил, не досмотрел. Меня вообще не заметили, если не считать любознательного молодого человека! Да если бы у инопланетников были злобные намерения, они бы с легкостью разнесли Землю в клочья. В конце концов, они, скорей всего, знают, где находится Земля, а мы о них ничего толком не знаем. По счастью, звездные войны идут только в воспаленных мозгах деятелей из космической разведки. Обычные люди живут, не ожидая из космоса ничего дурного. Надеюсь, эти настроения скоро достигнут и властей предержащих.

Звезды на бутафорском экране мигнули, объявилась планета и чистое пространство вокруг, где была крохотная Луна и ни единого звездолета.

– Вот он, мир девочки Бесси. Как он называется на самом деле, я не знаю, а своего названия придумывать не хочу, чтобы потом не пришлось отвыкать. Здесь задержимся на день, введу вас в курс дела, а потом полетим к вашим мальчикам. Заодно с Бесси познакомитесь. Кстати, не стоит ждать от нее ласкового приема. Опыт общения Бесси с земными дамами, мягко говоря, негативный.

Так и вышло. При виде незнакомой женщины Бесси заслонилась медвежонком и предупредила:

– Ведмедь кусается.

– Зачем меня кусать? – спросила тетушка Анни. – Я невкусная.

Бесси рассмеялась, но на всякий случай отбежала подальше.

Совместный обед несколько примирил Бесси с новым человеком, хотя она устроилась поближе к Паулю и подальше от Анни. Зато потом она решительно отменила тихий час и играть не пошла, а осталась внимательно следить за уроком, который Пауль давал пожилой женщине.

– Это зачем? – лишь один раз спросила она.

– Понимаешь, – ответил Пауль, – бабушка Анни поедет к мальчикам, о которых я тебе рассказывал. И ей надо научиться со всей домашней техникой управляться. Техника там немножко не такая, как была на Земле.

– А она мальчиков не утащит на Землю?

– Вот еще! – фыркнула тетушка Анни. – Делать мне больше нечего.

В результате, когда Анни, закончив в первом приближении курс обучения, собралась лететь дальше, Бесси подошла к ней и, прикрывшись для верности Ведмедем, сообщила скорей Ведмедю, чем Анни:

– Бабушка хорошая.

Звездолет с Анни и Паулем улетел, Бесси осталась одна; взрослым не надо мешать, когда они занимаются взрослыми делами.

Пауль высадил тетушку Анни возле дома, где ютился Крапот. Огромное здание, рассчитанное на множество семей. Одну пятикомнатную ячейку занимал сейчас малыш со взрослым именем Крапот, остальные пустовали. На этой части планеты наступал вечер. Анни сказала, что все складывается удачно.

– Смотрите, малыш, увидев незнакомого человека, наверняка устроит истерику, а в ряде случаев может начаться припадок, из которого ребенка неясно как выводить.

– Надеюсь, все окончится хорошо. Я зайду, когда он будет спать, и никакой истерики не получится. Если понадобится, я попрошу помощи, а вы возвращайтесь к себе. Девочка там одна.

– Она привыкла.

– Все равно. Ребенок не должен быть один. Я же вижу, как она к вам льнет. Не надо ее надолго оставлять.

У дома Крапота наступила ночь, а у Бесси лишь недавно минул полдень. Бесси примостилась рядом с Паулем, который наладил связь с тетушкой Анни. Беспокойно было на душе: как-то пожилая женщина справится с непривычной задачей.

Тетушка Анни сидела возле кроватки, на которой раскинулся трехлетний бутуз, и негромко пела:

– Спи, моя радость, усни,

В доме погасли огни,

Дверь ни одна не скрипит,

Мышка за печкою спит…

Замшевая мышка, которую крепко сжимал Крапот, решив, что гостья не представляет опасности, притушила рубиновые точки глаз. Крапот повернулся на бок и сонно зачмокал: возможно, просил соску, от которой пора отвыкать, а быть может, вспомнил мамкину титьку; кто их знает, инопланетников.

– Глазки скорее сомкни,

Спи, моя радость, усни.

Пауль отключил связь. Настанет утро, и в большом доме все будет хорошо и даже еще лучше: все будет человечней.

Бесси, завороженно слушавшая колыбельную, уснула в кресле, прижавшись к Паулю. Пауль осторожно встал, отнес Бесси в спальню, уселся рядом с кроваткой, попробовал петь:

– Спи, моя радость, усни…

Нет, ничего не получится, ему разом два Ведмедя на уши наступили. Придется обходиться презренной прозой: «Спи, моя радость…»

Время крутилось со скоростью малой Луны, проносящейся по небосклону. Бесси выучилась читать: поначалу – земные тексты. Собственные программы, в которые Пауль, не чувствуя себя специалистом, не решался соваться, обучать девочку грамоте не торопились. Пауль и Бесси слетали на Луну, ту, что маячила на небосклоне, но ничего не могла толком осветить. Бесси вдоволь напрыгалась при малой силе тяжести, и оказалось, что в зоне прямой видимости от дома она чувствует себя превосходно.

Пауль собрался с духом и свозил Бесси в гости к тетушке Анни. Поездка удалась, хотя уезжать домой пришлось спешно через каких-то полчаса. Грозные симптомы были слишком хорошо знакомы Паулю.

И вот, наконец…

Странных очертаний звездолет стоял на лужайке около лесничества. Бесси сидела в траве и с интересом наблюдала, как Ведмедь сбивает искрой пикирующих комаров. Пауль разговаривал с лесничим.

– Сами подумайте, как я могу это сделать? Уже то, что вы совершили здесь посадку, нарушает все мыслимые правила. Вы должны были просто написать заявку на посещение заповедника, и через пару недель, когда наберется группа, вас бы включили в состав экскурсии. Мы непременно проводим экскурсии, но они должны быть организованными, а не самодеятельными, как вам хотелось бы.

– Организованная экскурсия нам не подходит, – пояснил Пауль, – вы же видите, девочка не здорова, она не выдержит скопления людей.

– Тем более. У нас тут дикие места. Если вдруг что-то случится, врач сможет приехать в лучшем случае через полчаса.

– Приступ, в случае чего, я купирую. А попасть сюда девочке очень надо. Это ее самая большая мечта. Может быть, я неправ, но детская мечта обязательно должна исполниться.

Лесничий помолчал немного, потом, махнув рукой, сказал:

– Что с вами делать? Идем. Только никому ни слова. Здесь заповедник, прогулки запрещены.

Старенький гравилет осторожно пробирался вдоль реки.

– Он где-то здесь, – шепотом предупредил лесник. – Осторожней, не вспугните… Вон он, видите, посреди реки.

Бесси тихо ахнула при виде сидящего в воде зверя.

– Он купается?

– Он ловит рыбу.

– А где удочка?

– Он прямо лапами ловит.

Словно подтверждая слова егеря, медведь взмахнул лапой, и здоровенная рыбина вылетела на берег. Медведь выбрался следом и захрустел добычей.

– Ну что, посмотрела?

– Да. Он такой громадный и замечательный.

– Давай вырастай скорее и приходи к нам в заповедник работать.

Вся экскурсия заняла чуть больше двадцати минут. Уже подходя к звездолету, Пауль сказал:

– Вы самый лучший доктор на свете. Смотрите, она идет сама, а без вашей прогулки у нее давно бы начался припадок. Спасибо вам.

Путешествие на другой край Галактики заняло еще десять минут, и никаких следов кататонии не сумел бы обнаружить самый опытный диагност.

Звездолет плавно пошел на посадку, и почти у самой земли Пауль заметил, что место перед входом в коттедж занято. Там стоял еще один корабль инопланетников, уж это Пауль определил с полувзгляда.

Они приземлились метрах в двухстах от привычной площадки и, взявшись за руки, побежали к дому.

Дверь распахнулась. В давно обжитой гостиной стояла женщина и с растерянным видом смотрела на вошедших.

– Мама! – закричала Бесси, кинувшись навстречу. – Ну, где же ты была? Мы ходили смотреть настоящего ведмедя, а ты ничего не видела!

Content

Святослав Логинов
Звездный волк. Истории о космосе

Истории о космосе

Дорога, изобильная водой

Взгляд долу

Долететь до Эпсилон Тукана

Звездный волк

Адреналин

Статуя великой богини

Гарнизон

Голландский сыр

Зеленый купол

Охота

Землепашец

Клинок и перстень

Оазис

Чем бы дитя ни тешилось

Свой мир

Спасти человека

Градиент

Там, где растут цветы

Ужас Вселенной

Я никуда не пойду