Софи Ларк

Любовный контракт

ГЛАВА 1

Тео

Вечеринка начнется через десять минут, и это уже катастрофа, потому что только что привезли центральные композиции для столов, и они ярко-желтого, канареечного цвета.

Может, это и не кажется катастрофой эпических масштабов, но поверьте, в глазах моего босса это промах масштаба Гинденбурга^1.

Ангус ненавидит желтый цвет. Он ненавидит его с такой страстью, что можно подумать, будто он когда-то был женат на желтой палитре, а потом она изменила ему с его лучшим другом.

Никому из сотрудников «Галактики» не разрешается носить желтый. Желтые вещи нельзя приносить в корпоративные офисы. И самое главное ― желтый цвет запрещен на вечеринках.

Я выбирала желтые Skittles из тарелок с конфетами. Я сообщила нашей секретарше, что она не может припарковать своего желтого «Жука» на стоянке компании. Я даже выбросила банку горчицы в озеро на пикнике компании.

На данный момент я, кажется, ненавижу желтый цвет почти так же сильно, как и мой босс.

Но ничто из этого не поможет придать этим флуоресцентным цветам приятный, успокаивающий кремовый оттенок, который я заказала.

― Как это произошло? ― спрашиваю я Мартинику.

― Я не знаю! ― Она грызет ноготь большого пальца.

Мартиника ― моя помощница. Ассистент ассистента, потому что после того, как я подхватила пневмонию на Рождество, Ангус наконец согласился, что мои восьмидесятичасовые рабочие недели не жизнеспособны.

С тех пор она также стала моей лучшей подругой. И единственным человеком, который не дает мне сойти с ума, пока мой босс медленно пытается довести меня до безумия.

Она работает здесь достаточно долго, чтобы понять, какого масштаба эта трагедия. Раньше у Мартиники были красивые, ухоженные ногти. Она весила на двадцать фунтов больше. У нее была светская жизнь.

Но она была пережевана мясорубкой «Галактики» так же, как и я.

― Где еще мы можем раздобыть цветы? ― стонет она.

― Мы не можем. Нет времени.

Мартиника тихо всхлипывает, потому что знает: хуже этих желтых цветов может быть только то, что Ангус увидит их раньше, чем я успею от них избавиться.

― Что же нам делать?

В голове проносится тысяча безумных идей, в том числе опустошение декоративных ящиков с растениями вокруг отеля.

Даже если я побегу туда с ножницами, мне не хватит времени, чтобы соорудить из них центральные композиции для двадцати столов.

Я хватаю руки Мартиники и вытаскиваю их из ее рта, пока она не обкусала ногти до крови.

― Не могла бы ты раздобыть мне баллончик с краской?

Ровно через восемь минут Мартиника бежит обратно с двумя баллончиками краски в пластиковом пакете.

Я жду на заднем дворе у мусорных контейнеров, где наношу серебристую краску на центральные композиции, каждый листик и цветочек.

Когда все готово, они выглядят колючими и неорганичными, как будто на самом деле сделаны из металла. Это смотрится странно, но в то же время довольно круто. Или, по крайней мере, я надеюсь, что так подумает мой босс.

Теперь я вся покрыта пылью и потом, и от меня воняет краской из баллончика. Я также умудрилась испортить свою единственную пару хороших туфель ― эти маленькие серебристые крапинки на носках ни за что не ототрутся.

Это должно сработать, если только никто не станет их трогать. Им понадобится минута, чтобы высохнуть.

Запах рассеется на открытой крыше. Вечеринка уже заполняется гостями, и все возбужденно обсуждают большое объявление Ангуса. Он раскручивал его несколько недель.

Даже я не знаю, о чем речь. Ангус любит хранить свои секреты.

Все, что я знаю, ― эта новость почти наверняка приведет к еще большему количеству работы и хаоса для меня.

Я не создана для того, чтобы быть личным помощником.

Собственно, я никогда и не собиралась им быть.

Я подала заявку на совершенно другую работу в «Галактике», и меня взяли именно на нее, но Ангус получает то, что хочет, а он решил, что хочет, чтобы я была у него под рукой двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

Мимо проходит официантка с подносом красиво уложенных пирожных.

Я чувствую безнадежное желание.

Не к слоеным пирожным, хотя они выглядят очень аппетитно.

Мне хочется последовать за официанткой на кухню, туда, где мое место. Где я могла бы надеть уютный пиджак шеф-повара, а не это ужасное платье и туфли на каблуках, и насладиться жаром, паром и мерцающими ароматами масла, шафрана и орегано.

Я училась в Le Cordon Bleu. Я училась кондитерскому делу у величайших мастеров Парижа.

А теперь я сдаю вещи в химчистку.

И мне хочется, чтобы это было худшим из того, что мне приходится делать…

Толпа начинает нагреваться, жужжа, как пчелы. Они ждут, что Ангус появится с минуты на минуту.

Но Ангус будет модно опаздывать ― это значит, что он может появиться через десять минут или два часа после того, как мы договорились, или вообще не появиться, если его внимание привлечет что-то более интересное. Такое уже случалось.

― У нас заканчивается шампанское, ― сообщает мне Мартиника.

― В холодильнике еще пять ящиков.

― Я скажу официантам. А ты знаешь, что у тебя на носу краска?

Этот день может стать еще хуже?

― Да, Мартиника, я прекрасно знаю, что у меня на носу краска. Она подходит к центральным композициям.

Мартиника смотрит на меня, медленно моргая.

― Правда?

― Нет! Где здесь туалет?

После двух минут оттирания мой нос избавился от краски, но стал ярко-розовым.

Я спешу выйти из уборной, но сталкиваюсь лицом к лицу с высоким и очень крепким незнакомцем.

Или, по крайней мере, я думаю, что он незнакомец.

Пока он не хватает меня за руки, чтобы поддержать, и не говорит:

― Тео! Давно не виделись.

Этот низкий, глубокий голос посылает электрический разряд по моему позвоночнику еще до того, как я встречаюсь взглядом с темными, дьявольскими глазами Салливана Риваса.

Каким-то образом я знаю, что это он, а не его брат, хотя не видела ни того, ни другого уже более десяти лет.

Все говорят, что их невозможно отличить друг от друга, но я никогда так не считала.

Во-первых, Риз Ривас на самом деле довольно милый. В то время как Салливан съел бы ваше сердце на завтрак, если бы посчитал его вкусным.

Когда-то мы вместе учились в средней школе. И, скажу я вам, есть причина, по которой я не хожу на встречи выпускников.

Одна из них заключается в том, что я надеялась никогда больше не встречаться с этим человеком. И уж точно не тогда, когда я потная, растрепанная и воняю краской из баллончика.

― Оу… интересный парфюм, ― говорит Салливан, его красивые губы складываются в злобную ухмылку.

Я не буду спорить и сразу признаю, что Салливан великолепен. Я не говорю о нормальном уровне привлекательности, с которым я могу справиться. Я живу в Лос-Анджелесе. Я вижу красивых людей каждый день.

Кинозвезды тускнеют рядом с Салливаном. Еще в школе у него была густая копна чернильно-черных волос, телосложение как у супермодели, лоснящаяся смуглая кожа и глубокие темные глаза, которые заставляли падать в обморок каждый раз, когда он смотрел в твою сторону. При условии, что ты была достаточно красива, чтобы удостоиться его взгляда.

Я не была. Но я видела, как он влияет на остальных.

С тех пор мало что изменилось.

Более того, в качестве доказательства полной несправедливости вселенной, Салливан, похоже, каким-то образом стал еще красивее.

На нем сшитый на заказ костюм, покрой которого наглядно демонстрирует, что чем бы Салливан ни занимался последние десять лет для поддержания формы, он не пропустил ни одного дня. Его волосы такие же густые и блестящие, как и прежде, в них нет ни единого седого волоса. А эти полные, чувственные губы расположены над челюстью, которая стала еще более точеной.

Серьезно… да пошел он.

― Что ты здесь делаешь? ― спрашиваю я.

Салливан прижимает руку к груди, изображая, что он обижен. Даже если я знаю, что он притворяется, есть что-то ужасно эффектное в том, как его густые черные брови сходятся домиком, а темные глаза под ними смотрят на меня с проникновенным упреком. Может, его брат и актер, но не стоит забывать, что Салливан ― его однояйцевый близнец.

― Кажется, ты не очень-то рада меня видеть, Тео.

Мое имя звучит на его губах невыносимо интимно. Температура возле уборной поднимается на несколько градусов.

Я приказываю своим щекам не краснеть, что бы ни случилось. Неважно, сколько раз он произнесет «Тео» именно таким тоном.

― Я бы сказала, что немного озадачена. ― Я скрещиваю руки на груди. ― Поскольку тебя нет в списке гостей.

Я уверена ― сама его составляла.

Салливан ухмыляется.

Его смех низкий и порочный, как и его голос. Он вызывает ассоциацию с растопленным шоколадом, темным и насыщенным, с легким оттенком горечи.

Я чувствую, как моя кожа становится все горячее, каждый обнаженный дюйм.

Он говорит:

― Ты ничуть не изменилась.

Это не комплимент. В старших классах я была угрюмым, нервным изгоем, неудачницей, которая едва могла позволить себе проезд на автобусе до школы, в то время как большинство моих одноклассников ездили на Бумерах и Гелендвагенах.

― А ты да. ― Я поднимаю подбородок. ― Твои волосы сильно поредели.

В ответ Салливан смеется гораздо искренней, чем в первый раз, как будто я удивила его и спровоцировала естественную реакцию.

Он проводит рукой по волосам, откидывая их назад, как в рекламе шампуня.

― Думаю, я могу не беспокоиться о своей внешности еще пару лет.

Уверена, что так и есть. Он, наверное, доживет до семидесяти и будет выглядеть как Джон Стэймос, в то время как я уже обнаружила четыре седых волоска в зрелом возрасте двадцати восьми лет.

Ангус ответственен за всю мою седину, не говоря уже о мешках под глазами и изжоге, которая может перерасти в язву.

И она действительно появится, если я не вернусь на вечеринку.

― Так что ты здесь делаешь? ― повторяю я.

― Я бы хотел поговорить с твоим боссом.

― Не получится.

Ангус ни с кем не встречается без договоренности, к тому же он ― гермофоб^2. Он даже руки не пожмет, если человек, которому принадлежит эта рука, не прошел проверку у его штатного врача.

К тому же я не собираюсь делать Салливану одолжение. Зачем? Ему уже и так повезло с волосами.

― Ты не можешь сделать исключение для старого друга?

― Мы не друзья, ― говорю я категорично. ― И никогда ими не были.

Хотела бы я сказать, что мы были врагами, но я не была достаточно крута для этого. В школе я была никем. Как и сейчас. Я удивилась, что Салливан вообще помнит мое имя.

Что изменилось?

Я наклоняю голову, пытаясь понять. Он выглядит отполированным и собранным, что уже довольно странно. Тот Салливан, которого я знала, пропускал больше занятий, чем посещал. Непревзойденный спортсмен, который занимался тремя видами спорта, но его выгнали из всех трех команд за драки.

Вот почему он совершенно не похож на своего близнеца. Риз выглядит так, словно цель его жизни состоит в поисках радуги. Поза Салливана напоминает боксера, который вечно готов к бою.

Поэтому я немного вздрагиваю, когда он подходит ближе, чтобы коснуться моего локтя.

― Я бы хотел это изменить.

Его рука грубая и мягкая одновременно. Это заставляет меня замереть.

Мое сердце бешено колотится. Боже, как хорошо он пахнет.

Это несправедливо. Если Салливан так выглядит, то он должен хотя бы пахнуть старыми носками, а не красным деревом. Где же справедливость?

Я отдергиваю локоть.

― Ангус ни с кем не встречается без предварительной записи.

― Даже на вечеринке?

― Особенно на вечеринке.

Ангус делает все возможное, чтобы между ним и его гостями всегда было не менее десяти футов, за исключением избранных, допущенных в его ближний круг.

Салливан оскаливается на меня улыбкой, какую можно подарить соучастнику по ограблению банка.

― Уверен, ты сможешь уговорить его сделать исключение.

― И зачем мне это делать?

― Чтобы я не рассказал Ангусу о том, что ты солгала на собеседовании.

Жизнь во мне замирает, даже сердце ― словно камень в груди, останавливается, как заклинивший двигатель.

Воздух слишком густой, чтобы вдохнуть. Пот стекает по позвоночнику.

― Что ты сказал?

Салливан поднимает бровь, сохраняя каменное лицо.

― Полагаю, ты не сказала ему, что на самом деле не закончила кулинарную школу. Или в «Галактике» теперь нанимают отчисленных?

Мой желудок уменьшается до размера горошины, а во рту становится сухо, как в Сахаре.

Черт.

Откуда он это знает?

― Я не знаю, о чем ты говоришь.

Мои слова звучат так же убедительно, как у пятилетнего ребенка, у которого все лицо в крошках от печенья.

Салливан вздыхает.

― Я говорю о том, что самый доверенный помощник Ангуса солгал ему… Я слышал, он это просто ненавидит.

Ангус действительно ненавидит это.

На самом деле, если бы он знал правду, он бы не просто уволил меня.

Он бы меня уничтожил.

Он уже делал это раньше. Мстительность Ангуса Тейта хорошо известна, особенно когда он чувствует себя преданным.

― Ты ублюдок, ― шепчу я.

Теперь Салливан улыбается.

― Я же говорил тебе, Тео, все, чего я хочу, ― это чтобы мы были друзьями. Старыми друзьями, такими, которых ты представляешь своему боссу.

Я пытаюсь просчитать в уме все способы, которыми он может меня обмануть, и все способы, которыми это может уничтожить меня.

Но на самом деле просчитывать нужно только одно: астрономическую арендную плату за мою маленькую дерьмовую квартирку и то, в какой жопе я окажусь, если меня уволят.

― Отлично. ― Шиплю я. ― Но на этом все, я тебя только представлю.

Он жестом указывает мне дорогу.

ГЛАВА 2

Тео

Салливан выбрал безупречный момент ― мы возвращаемся на вечеринку одновременно с прибытием Ангуса.

Ангус спускается в своем маленьком стеклянном вертолете, который полностью прозрачен по всему периметру, так что три раза, когда я в нем летала, мне приходилось дышать в ладони, стараясь не смотреть ни в какую сторону.

Даже несмотря на то, что он приземляется на площадку на другом конце крыши, ветер от лопастей все равно умудряется отправить в полет салфетки и испортить множество тщательно уложенных причесок. Не у Салливана, конечно, ― он просто проводит по ним рукой, и они возвращаются на место.

Мои же волосы, похоже, не так покладисты. Выражение лица Салливана подтверждает это ― я гражданин Whoville^3.

― Не дергайся, ― говорит он, приглаживая их.

Нет, нет, нет! Я не собираюсь наслаждаться тем, что Салливан трогает мои волосы и смотрит мне в глаза, пока делает это. Не сейчас, когда он шантажирует меня!

― Хватит, ― рычу я. ― Давай покончим с этим.

Салливан хватает меня за запястье и тянет назад.

― Еще нет.

― О чем ты говоришь? Ты только что сказал…

― Я сказал… ― он притягивает меня ближе так, что его губы касаются моего уха, ― …не сейчас.

Ангус выходит из вертолета. На нем бордовый костюм из змеиной кожи и одна из тех ковбойских шляп с зубами аллигатора на ремешке. Мой босс не отличается утонченностью. Он также не является сторонником PETA^4.

Он выглядит подтянутым и загорелым после месяца пребывания на нашей базе на мысе Канаверал во Флориде. Вероятно, там же он приобрел шляпу.

Он так полон энергии, что сразу же выскакивает на сцену и занимает свое место на подиуме, не дожидаясь всей этой помпы и церемоний, на подготовку которых он заставил нас потратить три дня.

― Здравствуйте, друзья мои! ― кричит он в микрофон.

Толпа аплодирует ему в ответ, словно невероятно благодарна за то, что он только что превратил крышу в ни с кем не согласованное место для сушки волос.

― Спасибо всем за то, что вы здесь! Я только что вернулся с нашей базы во Флориде и рад сообщить, что мы еще никогда не были так близки к коммерческим космическим полетам! Менее чем через два года, друзья мои, вы сможете потягивать мартини на Луне!

Ангус хорошо известен своими дикими обещаниями и возмутительными амбициозными планами. Половина того, что он говорит, никогда не происходит, но даже в этом случае вторая половина впечатляет.

Я не думаю, что Салливан настолько наивен, чтобы полагать, что в ближайшее время он будет потягивать лунный мартини, но, тем не менее, он выглядит довольным этим заявлением. Он пытается это скрыть, но я вижу, как улыбка касается краешка его губ.

― На самом деле, ― говорит Ангус, ― дела идут настолько хорошо, что мы собираемся открыть второй кампус прямо здесь, в Лос-Анджелесе!

Толпа замирает. Даже я ошеломлена ― не говоря уже о том, что напугана. Это грандиозный проект, и я знаю, кто будет выполнять всю грязную работу.

Странно, но единственный человек, который не выглядит удивленным, ― это Салливан. Когда он слушает моего босса, его губы подергиваются так, что видно блеск зубов.

У меня появляется очень плохое предчувствие.

― Ты знал об этом? ― шиплю я.

― Шшш, ― говорит Салливан.

― Как только мы найдем подходящий участок земли, мы начнем строительство, ― объявляет Ангус. ― И через год вы увидите эти прекрасные, яркие галактические ракеты, мчащиеся по небу!

Толпа в экстазе, но не от перспективы выпить мартини на Луне, а от огромного пирога, который предлагает Ангус. Будь то журналист, изобретатель или инвестор, каждый из присутствующих лихорадочно думает, как урвать свой кусок… включая человека, стоящего рядом со мной.

― А теперь давайте начнем вечеринку! ― кричит Ангус.

― Пойдем потанцуем. ― Переплетя свои пальцы с моими, Салливан тянет меня в толпу.

Он кладет руку мне на поясницу, достаточно высоко, чтобы не показаться вульгарным, но достаточно низко, чтобы его мизинец упирался в верхнюю часть моей задницы.

Конечно, он хорошо танцует. Черт его возьми.

Это ужасно странно.

Салливан пахнет почти так же, как и раньше. Но выглядит он по-другому ― волосы короче по бокам и длиннее сверху. Щетина на его челюсти темнее, сама челюсть стала шире и тяжелее.

Он весь стал массивнее. Меньше мальчика, больше мужчины. Его спина напрягается под моими пальцами.

Я наступаю ему на ногу.

― Ты сделала это специально?

― Да.

Нет, просто я неуклюжая.

Я никогда не танцевала на вечеринках Ангуса. Это кажется шокирующим. Я кручу головой, пытаясь проверить состояние бара и фуршетного стола и одновременно следя за самим Ангусом, который, должно быть, недоумевает, почему я до сих пор не стою рядом с ним.

― Расслабься, ― говорит Салливан. ― Все идет хорошо.

― Откуда ты знаешь?

― Потому что все улыбаются. Слышишь? ― Он кружит меня, быстро и эффектно, легко управляя мной, как йо-йо. Моя юбка развевается. Пожалуйста, скажите мне, что я не продемонстрировала всем свое нижнее белье. ― Это гул счастливой вечеринки.

Он прав ― звон бокалов, болтовня гостей и тихая музыка ― это звуки гармонии. Даже Ангус выглядит довольным, хотя и бросает любопытные взгляды в мою сторону. Наверное, ему интересно, кто пригласил Ченнинга Татума.

― Я не должна танцевать, ― шиплю я.

― Почему? ― говорит Салливан. ― У тебя хорошо получается.

Я не очень хорошо танцую, но Салливан создает впечатление, что это так. Он так уверенно ведет, что мне не остается ничего, кроме как следовать за ним, его рука прижата к моей спине.

Он не смотрит на Ангуса. Салливан не отрывает от меня взгляд, будто пришел сюда, чтобы увидеть только меня. Как будто остальных участников вечеринки не существует.

Это смущает и волнует, и я продолжаю заставлять себя не краснеть. Меня не привлекает этот мужчина, и мне все равно, как хорошо он пахнет.

Я твержу себе это, когда он притягивает меня ближе, наши сцепленные пальцы прижимаются к его груди. Хотя я знаю, что все это ― часть какого-то странного спектакля, трепет в моей груди кажется слишком реальным.

Я не влюблена в Салливана.

Я никогда не была влюблена в Салливана.

Да, я часто пялилась на него на уроках математики. Но с чистой ненавистью, уверяю вас.

Он был угрюмым, агрессивным, высокомерным, требовательным… и, очевидно, ничего не изменилось.

Этот трепет в моем животе ― просто нервы. И смятение. Он ведет себя очень странно. Вот и все.

― Почему мы танцуем? ― бормочу я. ― Я думала, ты хочешь встретиться с Ангусом?

― Несомненно, ― говорит Салливан с совершенным спокойствием.

В этот самый момент рядом со мной появляется мой босс.

― Ангус! ― пищу я.

― Тео… ― Он с любопытством смотрит на нас с Салливаном. ― Ты никогда не танцуешь. Кто этот счастливчик?

― Салливан Ривас. ― Салливан протягивает руку.

К моему шоку, Ангус действительно пожимает ее. Должно быть, он отвлекся, пытаясь разгадать загадку, почему его помощница вдруг решила потанцевать, как Джинджер Роджерс под руку с Фредом Астером.

― Он старый друг, ― говорю я.

― Ну же, Тео… ― Салливан обхватывает меня за талию и крепко прижимает к себе. ― Ты можешь ему рассказать.

― Что рассказать? ― спрашивает Ангус, еще больше заинтригованный.

― Что мы встречаемся, ― спокойно отвечает Салливан.

Я поворачиваюсь и смотрю на него, надеясь, что он сможет прочитать молчаливое ― КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ДЕЛАЕШЬ? ― которое я транслирую своим взглядом.

Я совершенно уверена, что он все понимает, но игнорирует меня.

― Она не хотела вам говорить, ― объясняет Салливан. ― Она боялась, что вы подумаете, что это отвлечет ее от работы. Но, очевидно, это не так. Посмотрите на эту вечеринку…

― Мне нравятся цветы… ― Ангус безмятежно кивает. ― Очень футуристично.

Затем он с упреком поворачивается ко мне.

― Но, Тео! Не могу поверить, что ты не сказала мне, что у тебя есть парень!

― Вы же знаете, что эта работа значит для нее все… ― Салливан сжимает мое бедро, чтобы напомнить мне об этом.

― И как давно? ― Ангус грозит мне пальцем, словно я его непослушная дочь-подросток.

― Шесть месяцев, ― отвечает Салливан. ― Лучшие шесть месяцев в моей жизни.

Если бы не знала, что это ложь, я бы ему поверила. Он пугающе убедителен.

Ангус проглатывает все это, крючок, леску и грузило.

― Я очень рад это слышать. ― Он кладет руку мне на плечо. ― Я беспокоился о тебе, Тео. Она совсем одна, с тех пор как…

― Я рада, что ты не сердишься, ― перебиваю я. ― Прости, я должна была сказать тебе раньше. Ты же знаешь, как это бывает, когда все только начинается, и ты не уверен, как все сложится.

Я бросаю убийственный взгляд на Салливана.

― О, все получится. ― Он притягивает меня ближе. ― Тео бесценна. Мне действительно повезло.

― Она — сокровище, ― соглашается Ангус.

Мой босс никогда раньше не называл меня сокровищем.

Однажды он назвал меня несносно пунктуальной, а в другой раз сказал, что у меня аккуратный почерк. Это все.

― Ну, ― говорит Салливан, ― не буду вас задерживать, я просто заскочил, чтобы поцеловать Тео.

― О, — говорит Ангус, немного удивленный.

Никто никогда не заканчивает разговор с Ангусом первым.

Даже я удивлена. Я думала, что все это шоу затевалось, чтобы у Салливана появилась возможность что-то обсудить с моим боссом.

Но теперь он ведет себя так, как будто весь смысл был в этом танце.

― Увидимся вечером, милая, ― говорит он.

И прежде чем я успеваю подумать или отреагировать, он обхватывает меня за талию, притягивает к себе и целует в губы.

Его рот опускается на мой, мягкий, уверенный и теплый. Его запах окутывает меня, как одеяло.

Это целомудренный поцелуй, без языка, и мой босс наблюдает за ним с расстояния в фут.

И все же, когда Салливан отстраняется, мои ноги подкашиваются, и единственное, что меня удерживает, ― это его рука на моей талии.

Что. Здесь. Происходит.

Ангус наблюдает за происходящим со странным выражением на лице.

― Знаешь, ― резко говорит он, ― тебе стоит пригласить его на яхту на следующей неделе. Что скажешь, Салливан? Хочешь отправиться на остров Каталина?

― Я бы с удовольствием присоединился, ― говорит Салливан, прежде чем я успеваю моргнуть. ― Приятно познакомиться, Ангус.

Он дарит Ангусу еще одно крепкое рукопожатие.

Ангус выглядит почти таким же ошеломленным, как и я.

Мое плохое предчувствие только усиливается.

― Я провожу тебя, ― хриплю я.

Как только мы оказываемся вне поля зрения моего босса, я хватаю Салливана за рукав модного костюма и тащу его к растению в горшке.

― Что это было, черт возьми? Мы так не договаривались.

― Я знаю. ― Салливан пожимает плечами. ― Но ― старый школьный друг не настолько важен. Кроме того, это займет больше времени, чем один разговор. Ты будешь часто со мной видеться.

― Что потребует больше одного разговора? ― прошептала я. ― И нет, нет, я ни за что не буду этого делать! Я не собираюсь притворяться, что ты мой парень! Я уже влипла в эту историю из-за того, что солгала Ангусу. Если он узнает, что я протащила в его круг какого-то афериста, он перережет мне глотку! С профессиональной точки зрения, конечно, но, честно говоря, было бы лучше, если бы он буквально перерезал мне горло. Потому что после этого я не смогу устроиться на работу даже в Макдоналдс.

Салливан качает головой, изучая мое лицо.

― Не помню, чтобы ты была такой драматичной.

― Я драматична?! Ты вел себя как гребаный Дэниел Дэй-Льюис, изображающий, что влюблен… Я счастливчик… Это жутко, чувак! Как тебе это удается?

― Это называется самоконтроль, ― спокойно заявляет Салливан. ― Тебе стоит как-нибудь попробовать. И это не любовь… просто приятное, пьянящее шестимесячное увлечение.

― Ты когда-нибудь влюблялся? ― Мои брови, должно быть, взлетели вверх.

― Нет, ― отвечает Салливан, не задумываясь ни на секунду. ― Но, когда я влюблюсь, ты не услышишь от меня подобной чепухи. Мне будет что сказать, потому что она изменит мою жизнь.

Ладно. Это не то, что я ожидала от него услышать.

Я думала, что Салливан будет высмеивать даже саму концепцию влюбленности. Я предполагала, что такой парень, как он, назовет это оковами или заявит, что вообще не верит в это.

Но вместо этого он… кажется задумавшимся.

― Почему она изменит твою жизнь?

Он ухмыляется.

― Потому что в противном случае я не влюблен ― я просто развлекаюсь.

Этот мужчина флиртует все время?

Не могу поверить, что снова позволила ему использовать себя.

― Забудь все, что я сказала! ― огрызаюсь я. ― Хватит меня отвлекать.

― Это ты задаешь личные вопросы.

― Ответь на этот вопрос: что за гнусный план у тебя в отношении моего босса?

― С чего ты взяла, что он гнусный?

― С того, что это твой план.

Салливан обиженно фыркает.

― Не знаю, почему у тебя сложилось такое мнение обо мне. Я помню, что мы не переспали в старших классах, и из всех людей, которые издевались над тобой, я, наверное, даже не десятый в списке.

Это настолько верно, что я могу ему поаплодировать. Первые девять были девушки.

У меня есть причины плохо думать о Салливане, и он прекрасно об этом знает, но я не собираюсь позволять ему снова увести меня от темы.

― Забудь о старшей школе. По-моему, достаточным доказательством является то, что первое, что ты сделал, когда наши пути снова пересеклись, ― начал шантажировать меня.

― Ничего личного. Ты ― мой самый близкий контакт с Ангусом.

Вот оно. Мои глаза прищурились.

― Чего ты хочешь?

― Я скажу тебе, потому что мне нужна твоя помощь. Я собираюсь стать посредником в сделке по продаже земли, которая нужна ему для строительства нового кампуса. И у меня уже есть идеальное место.

― Конечно, есть. ― Я закатываю глаза.

― Оно произведет на тебя впечатление, когда ты увидишь его.

Я фыркаю.

― Ты же знаешь, что у меня нет ни малейшего желания заключать с тобой эту сделку, верно?

Салливан смеется, и я в шоке чувствую, как мои губы дергаются в ответ, потому что у него действительно заразительный смех, такой, который пробирает до костей, безудержный и возбуждающий.

Когда он смотрит мне в глаза, я вижу, что прежний Салливан все еще там, живой и здоровый, танцующий, как демон в темноте.

― Тео, мне не нужно, чтобы ты убеждала его… Я сделаю это сам. Все, что мне нужно, ― это доступ.

Его уверенность ошеломляет, но в то же время он ошибается. За эту сделку будут бороться сотни разных брокеров. Ангус не отдаст ее моему так называемому парню. Он даже не повысит мне зарплату.

Кроме того, я ни за что не соглашусь на это. Меня тошнит от одной мысли, чтобы подделать свои налоговые декларации, не говоря уж о таком.

Ситуацию с кулинарной школой отложим в сторону, я действительно ненавижу врать. На самом деле я действительно училась в Le Cordon Bleau ― просто не закончила.

Я была в отчаянии, когда подавала заявку на работу в «Галактику». В отчаянии, на дне и просто…

Настолько глупа, что думала, будто ложь забудется через мгновение.

Это не так. Она следует за тобой и растет, распространяя свои щупальца повсюду.

Раньше, когда мы с Ангусом не знали друг друга, это не имело значения. Но сейчас я работаю на него уже четыре года.

Он будет в ярости, если узнает, что я лгала ему все это время.

Черт бы побрал Салливана за то, что он поставил меня в такое положение, заставив скрывать свою ложь еще большей ложью…

Мой желудок сжимается.

― Нет. ― Я качаю головой. ― Я не буду этого делать.

― Почему?

― Подумай, сколько мне придется врать! Это не только мой босс, это и Мартиника, и поставщики, и инвесторы, и все остальные люди, с которыми мы столкнемся… Ангус, наверное, уже всем рассказал.

Салливан пожимает плечами.

― Ну и что. Это игра, Тео, это просто игра власти.

― Я не играю в игры.

Салливан подходит ближе, загоняя меня в крошечную нишу, увитую лианами и уставленную папоротниками в горшках, его широкая фигура блокирует выход, как пробка в бутылке. Листья щекочут мне руки, как и его дыхание, вихрем проносящееся по моей обнаженной коже, пока он неотрывно смотрит на меня.

― Но ты уже сделала это, Тео… потому что ты родилась в этой игре. Все мы рождены, чтобы играть. Ты можешь закрыть глаза, можешь отказаться изучать правила, но все вокруг тебя играют. И они уничтожат тебя.

Мое сердце бьется о ребра. Я чувствую себя так, словно вступила в спор с дьяволом за свою душу.

― Подумай об этом, Тео, ― говорит Салливан, а я все еще не могу подавить дрожь каждый раз, когда он произносит мое имя. ― Твой босс ― миллиардер. За три минуты он зарабатывает больше денег, чем твоя зарплата за весь год. Подумай, насколько ты для него незаменима. Почему бы ему не платить тебе двести или триста тысяч? Для него это будет меньше, чем карманные расходы. Это будет тринадцать минут его заработка. Чтобы полностью изменить твою жизнь.

Мой желудок скручивает еще раз.

― Я скажу тебе, почему он этого не делает… ― Темные глаза Салливана поглощают мои. ― Потому что тогда ты не будешь нуждаться в нем. Дай угадаю, ты получаешь около семидесяти двух тысяч?

― Шестьдесят восемь, ― шепчу я.

― Ровно столько, чтобы выжить в Лос-Анджелесе и не накопить достаточно, чтобы уехать.

Слова Салливана ― это стальные цепи, сковывающие мои конечности. Холодные, давящие и неотвратимые… потому что это правда.

― Он держит тебя там, где ему нужно. ― Салливан не перестает давить, он цепко смотрит на меня своим мрачным взглядом. ― Ты даже не собиралась быть помощницей. Ты претендовала на должность его личного повара. Сколько блюд ты приготовила в последнее время?

Я облизываю губы.

― Откуда ты все это знаешь?

― Я провожу исследования, ― серьезно говорит он. ― Тебе тоже стоит. Ангус много обещает и мало выполняет.

Он прав.

За эти годы Ангус дал мне много обещаний. Одно из них, в частности, начинает казаться яркой, блестящей приманкой, которую постоянно держат перед моим носом.

Прежде чем я успеваю остановиться, я признаюсь:

― Он сказал, что поможет мне открыть ресторан.

Я даже не просила. Ангус просто пообещал это однажды, после того как я приготовила ему самые невероятные яйца бенедикт.

Но это было два года назад.

А сейчас у меня вообще нет времени на готовку.

― Первый бизнес-урок. ― Салливан поднимает вверх указательный палец. ― Обсуждай условия заранее и оформляй их в письменном виде. ― Он тычет пальцем мне в грудь, словно стреляет в меня. ― Вот почему Ангус не вложился в твой ресторан и никогда не сделает этого.

Его слова попадают в меня как пули.

Я не хочу признавать, как сильно эта мечта подпитывала меня последние два года. Работая поздними ночами и выполняя унизительные требования, я твердила себе ― все это того стоит, Ангус поможет тебе…

Мой голос слабеет.

― Ты не можешь этого знать.

Голос Салливана, наоборот, набирает силу.

― Я знаю, что люди делают то, что им выгодно. Ангусу выгодно, чтобы ты была бедной и голодной, рядом с ним.

Я смотрю на него и медленно качаю головой.

― Ты циничный.

― Я реалист.

― Ну, я тебе не доверяю. Ты шантажировал меня и уже изменил условия нашей договоренности прямо на глазах у моего босса.

― Понимаю. ― Взгляд Салливана ровный и немигающий. ― Но думаю, ты поймешь, что я человек слова. В отличие от Ангуса.

Он смотрит на меня.

Его лицо спокойно и бесстрастно.

Я замечала в нем вспышки искренних эмоций ― когда он смеялся над моей критикой его волос. Когда он излучал чрезмерную уверенность в себе. И, как ни странно, когда он говорил о любви ― тогда он казался самым искренним.

Но в остальное время я не доверяю ему ни на йоту.

― Я не буду этого делать, ― говорю я. ― Говори Ангусу все, что хочешь.

И ухожу от Салливана.

ГЛАВА 3

Салли

Я позволяю Тео уйти, потому что сейчас ей нужно время, чтобы остыть, а потом время, чтобы все обдумать.

Это противоречит ее натуре, я знаю.

Она такая же, какой была в школе, ― все эмоции на лице. Вот почему злые девчонки любили ее мучить ― так легко было заставить эти большие голубые глаза наполниться слезами, а бледные щеки ― раскраснеться.

Удивительно, как ей удалось солгать Ангусу на собеседовании. Должно быть, он отвлекся, пытаясь украдкой заглянуть в ее декольте.

Тео одевается как монахиня, но это только больше интригует мужчин, которые привыкли, что женщины падают к их ногам.

Признаюсь, даже я наслаждался изгибом ее спины под моей ладонью. Никогда бы не подумал, что окажусь танцующим на крыше с маленькой заучкой Тео Махони, но вселенная все время подбрасывала сюрпризы.

С тех пор она повзрослела. В ней стало больше огня.

Меня позабавило, когда я стал копать под нее и обнаружил, что даже у хорошей девочки Тео есть грязный секрет. Правда, у нее он относительно скромный, но все равно полезный.

Она вернется. Мне просто нужно дать ей время.

На барной стойке зазвенел телефон. Я пришел в «Золотого суслика», чтобы отметить успешный старт первой части моего плана. Номер на экране ― какой-то двенадцатизначный винегрет, который может принадлежать только моему брату.

Я оставляю свой напиток, чтобы выскользнуть наружу и ответить на звонок.

― Ты жив, ― говорю я в качестве приветствия.

― К сожалению, ― отвечает Риз.

Его голос звучит издалека, его сопровождает треск плохой связи, но при этом он такой знакомый и теплый, будто я говорю с самим собой. Или, по крайней мере, с той половиной себя, которая является милым идиотом.

― Съемки идут не очень хорошо?

― Можно так сказать, четырнадцать потных чуваков в набедренных повязках, сидящих на высокобелковой диете и живущих в одной ночлежке… Я скоро задохнусь во сне. Намеренно. Чтобы спастись от запаха.

― Уверен, найдется какая-нибудь симпатичная визажистка, которая утешит тебя, когда закончит рисовать тебе пресс.

― Нет, ― хмуро говорит Риз. ― Единственные, кто хочет здесь прижаться ко мне своим ртом, ― это комары. А мой пресс не нужно рисовать, спасибо тебе большое, единственное, что здесь можно делать без ограничений, ― это скручивания.

Мой брат сейчас снимает на Суматре какое-то шоу с мечами и сандалиями. По его словам, это гибрид Спартака и Игры престолов.

Риз находится в постоянном поиске «одной великой роли», которая возродит его карьеру. Он любит перечислять примеры ролей, которые сделали это для других актеров, как будто это означает, что для него это лишь вопрос времени.

Он забывает, что ни один из этих актеров не стал известным благодаря роли подростка-мечтателя в пятничном ситкоме. Сериал «Rocko Rocks!» шел всего три коротких сезона, но стал культовой классикой среди женщин в возрасте от четырнадцати до «слишком взрослой, чтобы влюбляться в подростка».

Риз засветился на обложках журналов Seventeen и US Weekly. Ему прочили стать следующим Леонардо Ди Каприо.

К сожалению, с тех пор его карьера больше похожа на карьеру третьего брата Хемсворта.

Но он клянется, что это шоу ― его большой прорыв.

― Я говорил тебе, что его показывают на HBO?

― Только двенадцать или тринадцать раз.

― Ну, и сколько точно? Я думал, что ты ― брат-пунктуальность.

― Тогда тринадцать. Я был неточен ради комедийного эффекта.

― Спасибо. Я знаю, что это противоречит твоей природе.

― Комедия ― это высший закон.

Если ты не умеешь смеяться над жизнью, ты будешь плакать. А я точно не собираюсь этого делать.

Риз спрашивает:

― Чем ты занимался?

― Сегодня я встречался с Тео Махони.

― Тео… о, я помню ее! Она всегда рисовала на уроках математики. ― Риз хихикает. Он тоже рисовал на уроках математики. ― Чем она сейчас занимается?

― Работает на самого Ангуса Тейта.

Мой брат мгновенно настораживается.

― Салли…

― Не волнуйся, я был очень вежлив. Ласков и дружелюбен, и даже…

Риз стонет.

― Я вообще хочу знать?

― Наверное, нет.

Риз действительно хороший брат. Мягкосердечный. Именно поэтому его заживо съели в Голливуде.

― Не волнуйся, ― говорю я. ― Я помогаю ей.

Риз застонал.

― Именно этого я и боюсь.

― Если хочешь остановить меня, тебе лучше вернуться сюда.

― Еще пару недель.

― Хорошо.

Я скучаю по брату, когда он уезжает на несколько месяцев.

Не то чтобы я когда-либо говорил ему об этом.

Но мне и не нужно ему говорить. Он и так знает.

― Как папа? ― спрашивает он, как всегда перед тем, как мы заканчиваем разговор.

― Все так же.

Это значит, что ему не хуже. И это, пожалуй, лучшее, что Риз может услышать.

― Хорошо, ― говорит он мне в ответ.

Если бы вы записали два наших «хорошо» и сравнили, они звучали бы совершенно одинаково.

Это немного жутковато, даже для меня.

Мы заканчиваем разговор, не прощаясь. Потому что это не прощание, а просто пауза до следующего разговора.

Через две секунды Риз отправляет мне сообщение:

Ты знал, что Роберту Дауни-младшему отказывали в страховке до «Железного человека»? Даже фильм не мог снять.

Я отвечаю:

Отписка.

В ответ мой брат набирает емкое и точное:

Ты не можешь.

Ризу повезло, что я его люблю, потому что едва я вернулся на свое место в баре, как сидящий рядом со мной крупный мускулистый парень мрачно прищуривается и говорит:

― Эй… ты выглядишь знакомо…

― У меня просто такое лицо.

Я смотрю прямо перед собой, надеясь, что он отстанет. Но этого не происходит.

― Нет… ― Парень продолжает рассматривать меня, нетерпеливо постукивая крупным пальцем по барной стойке. ― Я знаю, кто ты…

Я слышу это уже тринадцать лет. Это раздражало бы, если бы я на самом деле участвовал в этом телешоу. Но в роли невинного стороннего наблюдателя это просто невыносимо.

― Ты не знаешь. ― Я хватаю свой напиток и встаю с табурета.

― Я знаю! ― Он хватает меня за плечо. ― Ты тот парень из шоу! Он показывает мне на лицо, ухмыляясь от удовольствия. ― Роко Родригес!

Я бы отдал что угодно, чтобы больше никогда не слышать это имя.

Я слышал его в барах, продуктовых магазинах и на собеседованиях всю свою взрослую жизнь. Это не сделало мою карьеру проще, спасибо тебе большое, Риз, потому что я не строю карьеру красавчика-актера.

То, что казалось забавным старших классах, сейчас беспокоит меня больше, чем его.

― Скажи это! ― Мускулистый парень требует, как и многие до него. ― Скажи свою коронную фразу!

Самое ужасное, что Роко никогда не произносил ее ― это была вовсе не его реплика, а название шоу. Но они всегда просят об этом.

Это уже настолько надоело, что я даже не злюсь. Просто устал.

Я говорю парню в последний раз:

― Я ― не он.

Но он все равно кричит, подняв кулаки вверх:

― ROCKO ROCKS!

Если это будет последнее, что я услышу перед смертью, я буду знать, что отправляюсь в ад.

Он шлепает меня по спине, и этот удар срывает мои тормоза, как резиновая лента, ударившая по моей коже. Я стискиваю зубы, и во мне поднимается старая ярость. Пока я не проглатываю ее.

Следующей ко мне подходит женщина, взволнованная и возбужденная.

― О Боже, это ты! ― Она наклоняется так, что ее грудь касается моей руки. ― Прости, я никогда так не поступаю, но я должна была подойти поговорить с тобой… Мне так нравилось твое шоу, оно было моим абсолютным фаворитом…

Судя по количеству людей, которые мне это говорили, можно подумать, что у «Rocko Rocks!» было сто миллионов зрителей.

Она хихикает.

― У меня даже висел твой постер на стене…

Держу пари, я знаю, что это был за постер ― нахмурившийся Риз, волосы спадают на глаза, в джинсовой куртке с обрезанными рукавами.

― Я была так влюблена в тебя… ― вздыхает она, хлопая накрашенными тушью ресницами.

Эта женщина на самом деле довольно привлекательна. Она, наверное, лет на десять старше меня, но это удивительно часто встречается в среде любителей Роко. У нее есть все признаки «горячей разведенки», которые могут означать ночь чудесного секса.

Но я еще никогда не опускался до того, чтобы притворяться своим братом, чтобы заполучить женщину. Это мост, который я не перейду.

Я осторожно убираю руку дамочки со своей.

― Мне неприятно говорить вам это… но я не Риз Ривас.

Выражение ее лица мгновенно меняется с обожания на раздражение.

― Лжец! ― шипит она и, развернувшись, уходит прочь.

Когда я возвращаюсь домой, в доме совершенно темно, и в домике у бассейна тоже, но это меня не обманет. Не может быть, чтобы папа уже спал.

Я стучу в дверь домика у бассейна и, не получив ответа, вхожу.

Он лежит на диване в темноте, телевизор молчит. Бутылка водки на журнальном столике пуста лишь на треть, но кто знает, какая она по счету.

― Привет, пап. ― Я опускаюсь в мягкое кресло рядом с диваном.

― Привет, Салли.

Некоторое время мы сидим молча, каждый думает о своем.

― Я болтал с Ризом, ― говорю я через некоторое время.

― Да, мне он тоже звонил.

― Говорит, что вернется через несколько недель.

― Ага.

Когда Риз в городе, он живет со мной в главном доме. Он достаточно большой, чтобы мы все могли жить в отдельных крыльях, не мешая друг другу, но наш отец не хочет спать под этой крышей. Это слишком болезненно для него. Но и продавать дом он не хочет.

― Хочешь посмотреть кино? ― спрашиваю я, когда молчание затягивается.

― Конечно, ― отвечает отец, хотя я знаю, что ему абсолютно все равно, что показывают на экране.

На двадцатой минуте «Охотников за привидениями» я оглядываюсь на него. Он смотрит в потолок. Он даже не улыбнулся во время первой сцены с Биллом Мюрреем.

― Ты в порядке, папа?

― Конечно. ― Его глаза ненадолго встречаются с моими, а затем скользят к экрану телевизора.

Но и устремленные туда, они остаются такими же пустыми.

Что бы ни происходило в фильме, мой папа никогда не смеется.

ГЛАВА 4

Тео

На следующий день я нервничаю и думаю, действительно ли Салливан расскажет Ангусу, что я не закончила обучение и наврала на собеседовании.

Ангус хвастался в какой школе я училась около сотни раз ― практически каждый раз, когда я готовила для его гостей. И хотя сейчас это уже почти не относится к той работе, которую выполняю, я знаю, что такие вещи его очень злят.

Он суперпараноик, как и все богатые люди. То есть, наверное, это не совсем паранойя, потому что на самом деле все вокруг пытаются их использовать. Но они и сами используют всех остальных ― вот откуда они знают, как это работает.

Деньги искажают все.

Посмотрите в какой крендель я сама себя скрутила, и все потому, что ничего не могу себе позволить, и это ощущается так, как будто я все время тону.

Я не хочу быть лгуньей. Но я уже соврала. И теперь я в ловушке…

Как раз в тот момент, когда думаю об этом, я поднимаю чашку в раковине, и самый огромный таракан, которого я когда-либо видела, выпрыгивает оттуда и мчится по столу. Он ныряет в плиту и каким-то образом пробирается внутрь, пока я кричу и пытаюсь убить его лопаткой.

― Неееет, ― стону я, понимая, что никогда не смогу найти его во внутренностях своей духовки, а значит, навсегда останусь параноиком, что теперь он живет там и строит со своим потомством какую-то ужасную тараканью империю.

Я опускаюсь на липкий линолеум, лопатка все еще зажата в кулаке, кулак прижат ко лбу. Я делаю крошечные, неглубокие вдохи, стараясь не закричать.

Я действительно не могу представить, что Салливан просто забудет об этом. Он такой пугающий, что американские горки кажутся по сравнению с ним детской каруселью.

Я ненавижу американские горки.

И я не могу существовать не зная, когда будет следующий спуск.

Лучше я поеду к Ангусу и расскажу ему правду.

Ангус живет в доме, похожем на гигантскую бетонную солонку, на краю бухты Парадайз в Малибу. Его соседка ― Бейонсе, и нет, я с ней не знакома. Если когда-нибудь встречу, то смогу простить Ангусу еще пару гадостей.

Приходить сюда раньше 10 утра немного рискованно. Ангус ― сова, и не любит рано вставать, и я уже была свидетелем того, как женщины в помятых вечерних платьях уходили из его дома ближе к полудню.

Однако сегодня утром я застаю его одного в приподнятом настроении за приготовлением огромного смузи, на нем распахнутый халат и влажные плавки.

― Тео! ― восклицает он, настолько обрадованный моим появлением, что я сразу же понимаю, что Салливан не успел меня сдать. ― Выпей смузи!

Это приказ, а не просьба.

Я осторожно сажусь на один из его барных стульев, потому что на самом деле предпочитаю находиться на противоположной стороне кухонного острова. Ангусу нельзя доверять еду. Кроме всего прочего.

Когда он наливает смузи, он серый и выглядит отвратительно. Он наполняет два стакана размером с танкер.

― Что в нем? ― спрашиваю я, стараясь незаметно принюхаться.

― Попробуй на вкус и угадай! ― радуется Ангус.

О, Боже!

Я улыбаюсь ему, чтобы выиграть время. Я не могу не выпить этот коктейль. Не тогда, когда я здесь, чтобы признаться в своем обмане.

Я должна выпить его весь?

Не думай об этом… сосредоточься на том, чтобы хотя бы попробовать…

Ангус следит не отрываясь, его карие глаза расширены от слишком сильного предвкушения.

Я делаю осторожный глоток.

Терпкий, склизкий, с… острыми, пряными кусочками?

― Ммм… ― Нет ни единого шанса, что я смогу придать своему лицу соответствующее выражение. ― Это… гвоздика?

― Черт! ― Ангус шлепает ладонью по столешнице. ― Ты хороша.

Он берет свой собственный танкер и отхлебывает из него столько, что на его прежде плоском животе появляется небольшая выпуклость.

Ангус подтянутый, загорелый, с копной лохматых каштановых волос. Он довольно симпатичный, и по крайней мере половина женщин, которые с ним встречаются, сказали бы «да», даже если бы он был не миллиардером, а просто миллионером. Если только миллиардер не будет проходить мимо в этот момент.

Он также может быть очаровательным, когда полон энергии, сияет как солнце и извергает умные идеи. Его планы всегда грандиозные и удивительные. Когда они не полностью безумные.

Он также может быть яростным засранцем. О его вспыльчивости ходят легенды, и все знают, что нужно бежать и прятаться, пока все не уляжется. Кроме меня, потому что я не могу.

Его танкер пустеет, Ангус хлопает себя по животу и рыгает. Выпуклость исчезает.

― Я знаю, почему ты здесь, ― говорит он, снова грозя мне пальцем.

Мое горло сжимается.

― Правда?

― Не волнуйся, я тебя прощаю.

В груди разливается тепло, и горло расслабляется настолько, что я начинаю лепетать.

― Боже, спасибо тебе, потому что, клянусь, я сразу же пожалела об этом…

― Но в следующий раз, ― перебивает Ангус, ― не скрывай от меня ничего подобного, Тео! Я знаю, что ты мой сотрудник, но мы еще и друзья. Я ожидал, что ты будешь делиться со мной подобными вещами, особенно парнем, с которым ты встречаешься уже полгода! Который кажется очень преданным…

Фраза повисает в воздухе, и он приподнимает бровь, а я снова напрягаюсь, понимая, что мы говорили не об одном и том же.

Ангус сурово продолжает:

― Я не хочу, чтобы между нами были какие-то секреты, Тео. Ты одна из тех редких людей, кому я могу доверять.

О, Боже.

Он злится, что я не рассказала ему о фальшивом парне.

Он разозлится намного сильнее из-за моего несуществующего диплома.

― Мне жаль, ― шепчу я.

― Я прощаю тебя, ― великодушно отвечает Ангус. А потом, сияя, добавляет: ― Эй, раз уж ты здесь, не хочешь быстренько приготовить мне блинчики?

― Конечно, ― говорю я, благодарная за отсрочку и возможность снова воспользоваться ультрасовременной кухней Ангуса.

Нет ничего быстрого в приготовлении блинов, особенно таких, какие любит Ангус: с лимонным соусом Мейера, взбитыми вручную сливками и карамелью на коричневом масле.

Но меня это вполне устраивает. Я предпочитаю готовить, чем делать что-либо еще, и сейчас мне это нравится гораздо больше, чем пытаться исправить беспорядок, который я устроила.

К тому же Ангус будет гораздо снисходительнее, когда съест мои блинчики.

Ты не можешь уволить того, кто готовит такие блинчики.

Пожалуйста, скажите мне, что нельзя уволить того, кто готовит такие блинчики…

Пока я готовлю, Ангус пытается расспросить меня о Салливане, причем совсем не деликатно.

― Итак, где вы познакомились?

― Мы вместе учились в средней школе, ― коротко отвечаю я.

― Школьные возлюбленные? ― ворчит Ангус.

Я не хочу, чтобы он так думал, поэтому отвечаю:

― Нет, вовсе нет. Мы почти не общались в школе.

Я, наверное, могла бы рассказывать об этом каждый раз.

Вспышка темных глаз в переполненном коридоре, когда нас толкнули друг к другу. Этот низкий, насмешливый голос у моего уха.

― Осторожнее, Махони. Это была вторая база…

Я пытаюсь изгнать Салливана из своего мозга. Все его версии.

― Он был популярен? ― спрашивает Ангус, как будто очевидно, что я не была. ― Наверное, был.

― Он и его брат практически правили школой.

С чувством вины я вспоминаю, когда это прекратилось. Тот ужасный случай, который все изменил…

Риз, кажется, справился с этим. Но Салливан стал другим ― легкомысленная жестокость превратилась в самый мрачный гнев…

― Как вы снова вышли на связь?

Черт. Ангус хочет подробностей, а у меня их нет. Я не хочу лгать, но моя взятка еще не готова ― этому соусу нужно еще минут десять, не меньше.

Я тяжело сглатываю, снимая карамель с огня.

― Вообще-то, Ангус, мы никогда…

Он перебивает меня:

― Я забыл сказать тебе, мне нужно, чтобы ты поработала в эти выходные. Я очень хочу начать работу над кампусом в Лос-Анджелесе!

Ангус ― просто мастер прерывания, его мозг прыгает с одной темы на другую, как кузнечик. Никогда еще время не было таким неудачным.

У меня не было выходных уже два месяца.

Ангус обещал, что я смогу посетить кинофестиваль. Я уже купила билеты.

Но, конечно, он об этом не помнит. Или притворяется, что не помнит.

В любом случае, у меня нет выбора. Если Ангус хочет, чтобы я работала в эти выходные, я буду работать.

Внезапно огромная, сверкающая кухня вызывает клаустрофобию, а вид на океан уменьшается до размеров почтовой марки.

Я в ловушке.

― Спасибо, Тео, ― говорит Ангус, не дожидаясь моего согласия. ― О чем ты говорила?

― Я говорила, что еда готова.

Я ставлю перед ним тарелку с блинчиком, начиненным лимонным соусом и кремом, политым еще не до конца готовой карамелью.

Ангус отрезает кусочек и кладет его на язык, закатывая глаза.

― Ммм! ― стонет он в оргазмическом блаженстве.

Это мой единственный шанс.

Я делаю глубокий вдох и начинаю говорить, пока его рот полон, и он не может перебить меня.

― Ангус, я очень скучаю по готовке. Я бы с удовольствием вернулась к этому занятию. Или, возможно, я могла бы открыть свой ресторан, как мы уже обсуждали. Может быть, я смогу сделать это в новом кампусе?

Мое сердце бешено колотится. Тишина на кухне просто оглушительная.

Пауза кажется бесконечной, пока Ангус жует, глотает и наконец говорит:

― Безусловно! То есть не сразу, конечно. Это не будет первоочередной задачей. Но очень скоро!

Его ответ бодрый и веселый, но в улыбке есть что-то пластмассовое.

Я произношу тихо.

― Например… когда?

― Когда это будет иметь смысл! ― весело отвечает Ангус. ― Мы сейчас делаем невероятные вещи, меняющие мир! Ты же не хочешь это упустить. Готовить может каждый, Тео. Со мной ты творишь историю! Держись рядом, и у тебя будет целая сеть ресторанов на Марсе!

Он смеется, ожидая, что я к нему присоединюсь. Но ничто и никогда не казалось мне менее смешным.

Ангус говорит о ресторанах на Марсе. В то время как мы сидим в его особняке на отвесной скале, приобретенном за девятизначную сумму.

Когда я ехала сюда, мой двигатель дребезжал так, словно он полон попкорна. На мне все те же забрызганные краской туфли, потому что у меня нет другой пары. В моей плите живут тараканы.

В этот момент я почти ненавижу его.

А потом понимаю, что Ангус меня не ненавидит.

Он просто использует меня.

Я слабая фигура в игре с очень высокими ставками. Вокруг меня короли, слоны, кони… Стоит ли удивляться, что они используют меня как пешку?

Ангус сказал, что мы друзья, но уволил бы он меня со словами: «Это просто бизнес».

Салливан пытался мне объяснить.

Все мы рождаемся в игре за власть…

Он держит тебя там, где ему нужно…

Наконец-то я вижу это ясно, как дневной свет, льющийся в окна, ― Ангус никогда не поможет мне открыть ресторан.

Это ложь, фантазия. Ангус использует меня ― продает мне мечту, чтобы я помогала ему осуществить свою.

Салливан сказал мне правду.

Она уродливая и болезненная, но все равно ― это услуга. Он вернул меня в реальность.

А реальность у меня чертовски хреновая.

Ангус набрасывает список дел, которые, по его мнению, я должна выполнить в эти выходные, вместо того, чтобы сидеть в первом ряду на новом шедевре Греты Гервиг.

Я не слышу ни слова из того, что он говорит. Я смотрю на его лоб, а в ушах бьется мое сердце.

У тебя никогда не будет ресторана…

У тебя никогда не будет ресторана …

У тебя никогда не будет ресторана …

ДА, БЛЯДЬ, БУДЕТ.

В этот момент я принимаю решение.

Я устала быть верной тому, кто не выполняет своих обещаний. Я устала играть по правилам в игре, где все куплено.

Салливан не пытается навредить Ангусу ― он просто хочет заключить сделку.

А если в любви и на войне все средства хороши… то, черт возьми, это должно быть справедливо и в бизнесе.

Возможно, с точки зрения морали, ― это неправильный выбор.

Но это также кажется… справедливым.

Я киваю Ангусу, пока в голове роятся собственные планы.

ГЛАВА 5

Салли

Тео звонит мне на целых два дня раньше, чем я ожидал. Ангус, должно быть, совершенно невыносим.

Я стараюсь не слишком радостно ухмыляться, когда беру трубку.

― Привет, незнакомка.

― Я думала, мы старые друзья.

Тео звучит сердито, и в ее голосе слышится низкое рычание. Мне это даже нравится.

― Дай угадаю… он предложил тебе повышение на 2000 долларов?

― Он вообще не предлагал мне прибавку, ― фыркает она. ― Он сказал, что я должна работать в эти выходные, но пообещал мне права на франшизу ресторана на Марсе.

Я не могу удержаться от смеха. Ангус делает это таким легким.

― Хорошо, что я никогда не произнесу слова «я же тебе говорил»…

― Думаю, ты только что это сделал.

Ее слова наполнены такой горечью, что мне хочется увидеть ее хмурое выражение лица.

Я смотрю на свои часы. Моя следующая встреча состоится не раньше, чем через час.

― Где ты? ― спрашиваю я. ― Приезжай, пообедаем вместе.

Тео подъезжает к пиццерии на Кэмри, которой место в музее. Она такая разбитая, что я поражаюсь, как собрано и шикарно она выглядит, когда выходит из машины.

Прежняя Тео была мягкой, нервной девушкой. Сегодняшняя Тео более дерзкая. Она идет к ресторану, подняв голову и решительно расправив плечи. В темном костюме, с черными волосами, собранными в хвост, она выглядит почти пугающе.

В школе я бы так не сказал.

Но когда она опускается на сиденье напротив меня, слегка задыхаясь, я вижу, что она не повзрослела ни на день ― щеки порозовели, большие голубые глаза широко раскрыты и невинны, несмотря на то, что она собирается сделать.

― Я согласна, ― говорит она. ― Но у меня есть условия.

Я уверен, что она репетировала эту речь всю дорогу.

Я откидываюсь на спинку сиденья, чтобы послушать ее, и слегка улыбаюсь.

― Я не ожидал ничего меньшего.

― Прежде всего… ― она садится прямо, принимая позу балерины, ― я не собираюсь помогать тебе делать что-то сомнительное. Единственное, что я буду делать, ― это изображать, что ты мой парень. Если ты попытаешься, например, украсть файлы или что-то в этом роде…

― Украсть файлы? ― Я скорчил гримасу. ― Пожалуйста, Тео, немного доверия. Я сказал тебе, что собираюсь сделать.

― Просто идеально чистая сделка с землей?

― Настолько чистая, насколько это вообще возможно.

Она хмуро смотрит на меня, и это та реакция, которую я ожидал увидеть. Из-за этого между ее бровями появляется очаровательная морщинка, но в остальном она совсем не пугает.

― Это не успокаивает.

Я смотрю ей в глаза и говорю совершенно искренне:

― Обещаю, я не сделаю ничего противозаконного.

― Это обещание мне или общее правило?

― Общее правило — только люди без фантазии нарушают закон. Кроме того, ― усмехаюсь я, ― я не стремлюсь в тюрьму.

― Там нет мусса для волос салонного качества?

― Ты действительно неравнодушна к моим волосам, не так ли?

Глаза Тео устремляются к оскорбленной части моей головы, затем опускаются на столешницу, и она стремительно краснеет.

― Я не хочу попасть в тюрьму, вот и все.

― Хочешь потрогать? ― поддразниваю я ее.

― О, заткнись, ― шипит она. ― Ты такой самовлюбленный.

Это всего лишь очередное оскорбление Тео, но моя улыбка сползает с лица.

― Ты ошибаешься.

Ее глаза встречаются с моими. Она вздрагивает, озадаченная.

― Прости, ― бормочет она.

― Не за что извиняться. ― Я машу рукой.

Ее руки лежат на коленях. Она извиняющимся тоном говорит:

― У меня стресс. Я не создана для того, чтобы быть шпионом, и я определенно не актриса.

― Ты могла бы быть мимом… ты чудесно выражаешь эмоции.

Ее щеки пылают, как закат, когда она смотрит на меня.

― Ненавижу то, как легко я краснею и плачу. Одна из причин, по которой я люблю работать на кухне, ― это то, что там все краснеют и плачут от лука и пара.

― А вторая?

Она моргает, иссиня-черные ресницы, словно веером, обмахивают веснушки, которыми усыпаны ее щеки.

― Наверное… мне нравится ощущение от готовки. В этом процессе есть ритм… ― ее руки рисуют в воздухе невидимые фигуры, ― …баланс и время. Это тонко, как танец. Весь шум и хаос ― это волны в океане, а я плыву прямо по ним.

― Это имеет смысл.

― Да? ― Она удивлена.

― Конечно. Я люблю работать руками.

― В каком смысле? ― Она разрывается между недоверием и любопытством.

― В основном, работаю с деревом.

― О… ― вздохнула она. ― Я была права!

― В чем?

Теперь румянец заливает ее щеки полностью.

― Когда мы танцевали, мне показалось, что от тебя пахнет красным деревом.

Это вызывает у меня улыбку.

― Ты что, одна из супернюхачей?

― Возможно. ― Она морщит нос. ― И это не всегда хорошо. Особенно в моем районе.

Неожиданно она берет мою руку и переворачивает ее. Она проводит пальцами по ладони, нащупывая мозоли.

― Ха! Не такой уж и нежный мальчик, в конце концов.

― О, я такой, ― рычу я, обхватывая ее руку своей. ― Но я также знаю, как пользоваться токарным станком.

Тео смеется, и этот звук словно капли дождя стекают по моему позвоночнику. Она убирает руку. Моя ладонь кажется пустой и холодной без ее руки.

― К тому же я люблю кормить людей, ― говорит она. ― Может, это не соответствует современному феминизму, но мне нравится заботиться о людях.

― Чтобы быть феминисткой, нужно быть бессердечной? ― Почти невозможно не поддразнить Тео.

― Ты знаешь, о чем я. ― Она пожимает плечами. ― Я знаю, что должна быть амбициозной и стремиться покорить мир, но на самом деле я просто хочу ресторан, достаточно маленький, чтобы могла выглядывать и видеть лица людей, когда они пробуют еду.

В моей голове возникает образ крошечного кирпичного помещения, уютного и теплого, с живыми растениями вокруг. Тео в черном фартуке, нож в руке, ее темные волосы собраны, щеки розовеют от пара.

― Ладно. ― Я отодвигаю эти мысли в сторону. ― Какие у тебя еще условия?

Она садится чуть прямее, вспоминая свою отрепетированную речь.

― Во-вторых, никаких подшучиваний.

― Я бы никогда. Я очень серьезно отношусь к бизнесу ― в нем нет ничего смешного.

― Я серьезно, ― Тео смотрит на меня своими большими, ясными глазами. ― Ты не флиртуешь со мной и не морочишь мне голову. Я знаю, что на самом деле я тебя не интересую, и я никогда не буду тебе доверять. И это подводит меня к последнему пункту…

― Подожди, ― перебиваю я. ― Почему ты думаешь, что никогда не будешь мне доверять?

― Мы это уже проходили. ― Тео скрещивает руки.

― Я уже не тот, что был в школе. — Даже близко нет. ― И ты выглядишь не так, как раньше.

― Нет, ― говорит она, решительно качая головой. ― Я стала другой.

― Так что пусть прошлое останется в прошлом ― включая то, что я выкрутил тебе руки на днях. Я надавил на тебя, но не собираюсь тебя трахать. В любом смысле этого слова.

Тео позволила себе небольшую улыбку. Затем стала серьезной.

― Я собираюсь убедиться в этом ― оформи все в письменном виде.

Я киваю.

― Очень мудро.

― Да, один старый друг дал мне несколько деловых советов… ― Она строго показывает на меня пальцем. ― Вот, что мне нужно, в письменном виде и с твоей подписью: когда ты заключишь сделку с Ангусом, я хочу получить десять процентов от суммы.

― Ооо… ― Все вокруг становится немного ярче, немного резче. ― Вот и тигр выходит наружу.

― Не думай, что тебе удастся меня обмануть, ― говорит она категорично. ― Это семизначная сделка. Я хочу десять процентов, и ни пенни меньше. И это щедро ― я могу попросить половину.

― Ты можешь попросить, ― говорю я низким и угрожающим тоном.

Тео вздрагивает, ее бледная рука дергается на столешнице. Я чувствую порыв снова накрыть ее руку своей, чтобы успокоить.

Может быть, это потому, что я постоянно вспоминаю мягкость ее кожи на тыльной стороне ладони и на боковой стороне руки ― тех немногих местах, которых я касался, ― такую шелковистую, что она каждый раз удивляет меня. Мне хочется, чтобы мои пальцы задержались…

Нет. Прикосновение к ней сейчас подаст неверный сигнал. Я вообще не должен об этом думать.

Сейчас мы заключаем сделку.

Именно ту сделку, которую я хотел, но с десятипроцентным откатом. Все в порядке, я уважаю торг. Более того, она мне даже больше нравится из-за ее условий.

― Договорились, ― соглашаюсь я, не споря.

Тео недоверчиво прищуривается.

― В письменном виде, ― настаивает она.

― Нотариально заверенное юристом, ― соглашаюсь я. ― А теперь давай приступим к работе.

― Прямо сейчас? ― Ее брови поднимаются, как вопросительные знаки.

― Нет времени лучше настоящего. ― Тео даже не представляет, насколько это правда, эта сделка ― бомба замедленного действия, причем не одна. ― Что ты можешь рассказать мне о вечеринке на яхте?

― Практически все. Я ее организовала.

Приносят нашу пиццу. Я заказал пепперони и халапеньо. Тео попросила грибную. Не грибы и что-то еще ― просто целую кучу грибов.

― Ты стала вегетарианкой?

― Нет. ― Она откусывает огромный кусок. ― Я просто люблю грибы.

Должен признать, что выглядит это довольно вкусно.

― Дай мне попробовать.

― Только если ты дашь мне один из своих.

― Обменяемся одновременно… ― Я меняю кусочек своей пепперони на ее грибы, в стиле Индианы Джонса.

Тео смеется. Пицца немного расслабила ее. Еда руками уменьшает уровень формальности, поэтому я и выбрал пиццу.

Остаток обеда я провожу, расспрашивая ее о списке гостей, будущих мероприятиях и любимых заведениях Ангуса. Кое-что я уже знаю. Как уже говорил, я провожу свои исследования. Но у Тео глаз наметан на детали и отличная память. Она заполняет пробелы всевозможной информацией, о которой Ангус наверняка даже не подозревает.

Она не сообщает мне ничего личного ― только описывает характер и привычки основных игроков.

Мне нужно знать, на что обращать внимание.

Потому что, когда знаешь, что искать… можешь увидеть все.

И именно Тео стала настоящей загадкой.

Она изменилась. Я не могу объяснить, но сейчас она кажется… не такой жизнерадостной. Но и более стойкой, в ней появились кусочки кремня. Раньше она была такой пугливой, что можно было заставить ее выпрыгнуть из окна, просто рявкнув на нее.

Я был впечатлен тем, что она дала мне отпор на вечеринке. И еще большее впечатление произвело то, что она изменила свое мнение, когда трезво взглянула на факты.

Ангусу на нее наплевать. Если бы ему было не наплевать, он бы никогда не позволил ей ездить в этой смертельно опасной Кэмри. Он бы не изводил ее до тех пор, пока темные круги под глазами не стали бы глубокими, как отпечатки больших пальцев.

Я помню, как он разговаривал с ней на вечеринке ― снисходительно, как с дерьмом.

Да, мне действительно не нравится этот парень.

На самом деле, я с удовольствием заберу его деньги.

Но не сейчас. Ангус не дурак, люди каждый день пытаются засунуть руки в его карманы. Здесь потребуется деликатный подход.

Вот почему я не раздражаюсь на Тео. На самом деле, я рад, что у нее появился хребет. Я уже вложил в эту сделку месяцы работы, не говоря о каждом гребаном пенни, которым владею. Я не могу рисковать тем, что все это рухнет при первом же признаке давления.

― Ты уверена, что готова на все это? ― Я смотрю на нее через стол. ― Я не хочу, чтобы ты сломалась на полпути…

Тео откладывает недоеденный кусочек и хмурится.

― Я хочу этого так же сильно, как и ты. Возможно, даже больше.

Я в этом очень сомневаюсь.

― Отстойно работать на Ангуса? ― Спрашиваю я, улыбаясь.

― Ты даже представить себе не можешь.

― Ты уверена? У меня неплохое воображение…

Я на мгновение опускаю глаза, убеждаясь, что да, Тео все еще выглядит как суровая деловая балерина, и это чертовски горячо. Когда я возвращаюсь к лицу, ее щеки снова украшает милый розовый румянец, что заставляет меня желать сделать его еще ярче.

Она говорит:

― Однажды я описалась, потому что он заставил меня четыре часа записывать его сны.

Это ужасно, но я не могу удержаться от смеха. Слава богу, Тео тоже в конце концов улыбается.

― Я не могу решить, что хуже… описаться или слушать чьи-то сны?

― Не просто слушать… делать заметки. Страницы записей… ― Тео очаровательно надувается, выпятив нижнюю губу. ― Ну и ладно. Стул, который я испортила, был его любимым, так что в итоге я посмеялась последней.

Я фыркаю. Тео на мгновение выглядит испуганной, а затем довольной тем, как сильно она меня рассмешила. Непослушный локон выскальзывает из ее хвоста, коснувшись края брови.

Я не тянусь через стол и не поправляю его ― приберегу это дерьмо для случая, когда Ангус будет смотреть. Но желание сделать это не покидает меня.

― Ангус уже смотрит участки, ― предупреждает меня Тео.

― Я все улажу, не говори ему, чем я занимаюсь, и уж точно не упоминай о земле.

Тео хмурится на меня, ее очаровательная версия хмурого взгляда пугает не больше, чем рассерженный котенок.

― Ты всегда так ведешь дела?

Я пожимаю плечами.

― Каждая сделка уникальна. Это чертовы джунгли; единственное постоянное условие ― нужно все время импровизировать. Выигрывают те, кто умеет быстро реагировать, когда что-то идет не так, потому что именно это всегда и происходит. То же самое будет и с тобой, когда ты откроешь свой ресторан ― знаешь, восемьдесят процентов из них закрываются в первые пять лет.

Тео поднимает подбородок.

― Только не мой.

Снова этот огонь, такой хрупкий, что кажется, будто дуновение может его погасить, но он всегда вспыхивает снова.

Я поднимаю свой бокал, чтобы произнести тост.

― За победу над трудностями.

По лицу Тео пробегает искренняя улыбка. Не так уж много таких улыбок я от нее добился. Она начинается медленно, но уверенно становиться ярче, обнажая ряд красивых зубов и крошечную ямочку с правой стороны.

Тео поднимает свой бокал и чокается с моим.

― За победу над трудностями.

ГЛАВА 6

Тео

Утром в день вечеринки на яхте я обнаруживаю под дверью заляпанный грязью конверт, в котором сообщается, что управляющая компания услышала многочисленные жалобы на огромных тараканов и наконец-то проведет дезинфекцию.

Это кажется хорошей новостью, пока я не понимаю, что они ожидают, что мы освободим квартиры на целую неделю.

Черт.

Снять отель мне не по карману. Я могла бы спросить Мартинику, могу ли я остановиться у нее, но она живет в студии еще меньше, чем моя. Ее кухня, спальня и ванная ― это одна комната, с пластиковой занавеской и примерно двумя футами пространства, разделяющего душ и кровать.

Я испытываю то самое горькое чувство, которое возникает, когда вспоминаю, что кроме Мартиники у меня действительно никого нет. Никого, к кому я могла бы обратиться в крайнем случае. Никого, на кого я могла бы положиться, если заболею или получу травму. Даже если бы у меня были действительно хорошие новости… нет человека, с которым я могла бы поделиться радостью.

Как я стала такой одинокой?

Эта работа точно не помогает. Я уже несколько месяцев не ходила на свидания.

Возможно, именно поэтому мои гормоны были чрезмерно активны, когда я вспоминала о Салливане.

Он, вероятно, даже не так хорош собой, весь такой угрюмый и брутальный. Если бы у меня недавно был секс, он был бы всего лишь… вздох. 12/10.

Он заедет за мной сегодня утром, и мы вместе отправимся на причал. Знаете, как делают парень и девушка.

На мне то, в чем я обычно посещаю яхту, ― длинные джинсовые шорты и топ в морском стиле. То есть это футболка с красными полосками, так что, возможно, я больше похожа на гондольера, но это все равно подходит.

По крайней мере, я так думаю, пока Салливан не стучит в мою дверь на двадцать минут раньше.

Я удивлена, увидев, что у него в руках два кофе, а также бумажный пакет с жирными пятнами и чем-то райски пахнущим внутри.

Я уже не помню, когда в последний раз кто-то приносил мне кофе. Это даже более странно, чем то, что я собираюсь на яхту.

― Спасибо. ― Я глотаю слюну. ― Ух ты, как вкусно пахнет.

― Подожди, пока не попробуешь сэндвич. ― Салливан всовывает бумажный пакет в мою свободную руку. ― Это всего лишь забегаловка, но они делают лучший круассан с беконом и яйцом во всем чертовом городе.

― Во всем городе? ― Я смеюсь, пока не откусываю кусочек. Я мгновенно преображаюсь. ― О, боже!

― Я же говорил. ― Салливан ухмыляется. ― Почти уверен, что перепробовал их все, бегая по встречам с утра пораньше.

― Ты работаешь в агентстве или что-то в этом роде?

― Работал. ― Салливан хмурится. ― Теперь я сам по себе.

― Похоже, все закончилось не очень хорошо.

― Нет, ― коротко отвечает он. ― И начиналось все тоже не очень хорошо; мой босс не переставал называть меня Роко на протяжении всего собеседования.

Я хихикаю, выплевывая крошечный кусочек круассана на рукав Салливана.

― О, Боже. ― Я смахиваю его. ― Прости. Но это действительно смешно.

― Это происходит примерно каждый раз, ― устало говорит Салливан.

― Я удивлена, что кто-то вообще помнит это шоу.

― Мне бы очень хотелось, чтобы о нем все забыли.

Я улыбаюсь, понимая, что приятно знать, что не все в жизни Салливана абсолютно идеально. Так он кажется чуть более человечным.

― Чем Риз сейчас занимается?

― Снимается в каком-то шоу HBO на Суматре.

― О, ничего себе! Так он все еще снимается?

― Везде, куда его приглашают, — и я имею в виду буквально везде. — Его последний пилот снимался в Северной Канаде. Кажется, он назывался «Горцы и лоси». Или «Горцы на лосях»? Не могу вспомнить. Очевидно, его отменили. Их все отменяют.

― Бедный Риз.

― Не жалей его. Он делает то, что любит. И у него неплохая роль в следующем фильме, так он мне сказал.

― Ты тоже хотел круассан? ― С чувством вины я протягиваю Салливану то, что не успела съесть.

― Я уже съел свой. ― Он смотрит на оставшийся крошечный кусочек. ― К счастью.

― Извини, ― я засовываю его в рот. ― Просто он очень вкусный.

Он оглядывает мою мрачную квартиру.

― Отличное место, между прочим.

― Ты действительно лжец.

― Я не вру, ты хорошо поработала. ― Он кивает в сторону пестрых занавесок, которые я сшила на окна, чтобы скрыть тот факт, что они выходят на кирпичную стену здания напротив, и на винтажную стеклянную посуду, которую я раздобыла в магазинах, выстроив ее на открытых полках так, чтобы солнце светило сквозь нее и создавало цветные пятна на противоположной стене. ― Красиво.

Я думаю о том, чтобы упомянуть о тараканах, но они отвратительны, а я уже выплюнула круассан на рукав Салливана.

Вместо этого его взгляд останавливается на моем наряде.

― Тебе нужно переодеться?

― Нет. ― Я хмурюсь. ― Это то, в чем я поеду.

― Я боялся, что ты это скажешь.

Он протягивает мне последний пакет, который принес, похожий на сумку шоппер, но такую объемную и тяжелую, с таким количеством ароматизированной бумаги внутри, что я понимаю, она не из обычного магазина, вроде Forever 21.

― Что это? ― Я осторожно беру пакет, как будто он протягивает мне бомбу.

― Одежда получше, ― прямо сообщает мне Салливан. ― Если хочешь плавать с акулами, нельзя одеваться, как мелкая рыбешка.

― Ты даже не знаешь мой размер!

Его темные глаза останавливаются на моем теле.

― Я почти уверен, что не ошибся.

Я выбегаю из комнаты, прижимая к груди пакет с покупками. Проклятье, из-за этого вечного румянца я выгляжу как девственница из викторианского романа.

Я не девственница. Если только полгода без секса не сбросили все до заводских настроек.

И я не ханжа-викторианка, просто меня очень легко смутить. Мне никогда не нравилось внимание. Вот почему я предпочитаю работать на кухне, а не в зале ресторана.

На самом деле, если бы знала больше об Ангусе, я бы никогда не подала заявку на работу в «Галактике». Если бы знала, насколько он знаменит и сколько времени я буду проводить рядом с ним, окруженная камерами, я бы, наверное, сбежала из ЛА.

Признаюсь, было очень интересно путешествовать с ним, заглянуть в мир, о существовании которого я даже не подозревала. Но это все равно, что прижиматься носом к витрине булочной ― пиршество для глаз, но желудок все еще урчит.

Я устала смотреть. Я хочу есть.

Я проскальзываю в свою спальню, которая находится в двух шагах от кухни. Я все еще слышу, как Салливан передвигается по комнате, рассматривая мой хлам. Надеюсь, он не возьмет что-нибудь в руки и не обнаружит там таракана.

Когда я открываю пакет, до меня доносится запах дорогих духов. Я разрываю упаковочную бумагу и обнаруживаю не один, а несколько нарядов, аккуратно сложенных внутри.

Один из этих «нарядов» ― цельный купальник с глубоким декольте и струящийся халат с тем же принтом в стиле джунглей.

Я возвращаюсь на кухню, держа в руках купальник.

― Это на сегодня?

― Думаю, да, ― говорит Салливан. ― Если только у тебя не запланирована другая вечеринка на яхте в конце недели.

― Я не собираюсь надевать это при своем боссе.

― Почему?

― Потому что это неуместно!

― Поверь мне, Тео, ― покачал головой Салливан. ― Эта футболка совершенно неуместна. Ты должна ее сжечь.

― Ну, я не собираюсь носить этот купальник при Ангусе. Он подумает, что я пытаюсь его соблазнить или что-то в этом роде.

― Во-первых, ― говорит Салливан, ― это больше одежды, чем носит большинство женщин в окружении Ангуса. А во-вторых, ты не должна так бояться провоцировать его. Тебе нужно вернуть свою власть. Ты была слишком предсказуемой, слишком покладистой. Сейчас ты ― его маленькая мышка. Ты должна показать ему, что он имеет дело с тигром.

Салливан уже второй раз называет меня тигром.

Ничто не может показаться менее подходящим.

Я никогда не была тигром. На самом деле, я не возмущаюсь, даже когда кто-то обходит меня в очереди.

― У него возникнут подозрения, ― говорю я в последней попытке не привлекать внимания.

― Нет, не возникнут. ― Возражает Салливан. ― Он будет ошеломлен.

Час спустя мы на борту «Кракена», глянцевой черной яхты Ангуса, похожей на ту, которую суперзлодей использовал бы для доставки ядерных боеголовок в Антарктиду.

Ангус одет по случаю: черные шелковые плавки, пара блестящих очков, серебряные цепи на шее и столько же колец на пальцах.

Во вторую встречу Салливан не делает никаких попыток подойти к Ангусу. Вместо этого он сливается с толпой и начинает общаться с друзьями Ангуса. За несколько минут он сближается с несколькими ключевыми игроками.

Я наблюдаю за ним, растерянная и встревоженная.

Люди всегда тянулись к близнецам Ривас, но Риз был очаровашкой, которого все любили. Салливан был угрюмым и пугающим.

Сейчас он нацепил улыбку, почти такую же, как у Риза, и болтает так, будто собирается баллотироваться в мэры океана. Вы никогда не догадались бы, что это тот самый парень, которого шесть раз отстраняли от занятий в выпускном классе.

Думаю, он действительно изменился. Или стал лучше скрывать кто он есть на самом деле.

Наблюдать за его работой впечатляет. Он вписывается в обстановку лучше, чем я, а я была на этой яхте дюжину раз.

По крайней мере, Мартиника всегда заставляет меня чувствовать себя крутой.

― Боже мой! Ты выглядишь потрясающе! ― Она трогает пальцами материал халата, который сшит словно из ангельских крыльев.

― Спасибо, ― говорю я, не задумываясь. ― Салливан купил его для меня.

Мартиника взволнованно визжит.

― Ангус сказал, что у тебя появился парень! Почему ты мне не сказала?

Конечно, он сказал, этот сплетник.

― Мы не так давно встречаемся. ― Я стараюсь не углубляться в детали, что, конечно, невозможно.

Мне кажется, что это дерьмово — врать Мартинике, особенно когда она так рада за меня.

― Где он? ― Она оборачивается, сканируя толпу.

― Вон там. ― Я показываю.

Салливан стоит с группой венчурных инвесторов. Должно быть, он пошутил, потому что остальные мужчины смеются.

― Он? ― Мартиника говорит с нелестным недоверием.

Салливан использует этот момент, чтобы снять рубашку и остаться в плавках. Это как медленный удар по лицу — наклон и перекатывание мышц, обнажение загорелой кожи, завершающееся рывком головы, когда он стягивает рубашку, и его густая черная грива развевается на ветру…

― Святые угодники, ― шепчет Мартиника.

Все, что я могу сказать, это:

― Да.

Тело, которое хорошо смотрится под костюмом, должно быть признано вне закона без одежды. На самом деле, оно должно быть запрещено, потому что сейчас оно меня убивает.

Салливан похож на Капитана Америку, если бы Капитан Америка был гораздо более смуглым. Назовите его Капитан Италия. Или Капитан Испания. Откуда вообще происходит фамилия Ривас?

― Он что, модель или что-то в этом роде? ― бормочет Мартиника.

― Он занимается недвижимостью.

― Тогда мне срочно нужно купить дом… ― Она с трепетом смотрит на Салливана. ― Где вы познакомились? Там еще есть такие?

― Мы вместе учились в средней школе. И вообще… ― Я смеюсь. ― У него есть брат-близнец. Так что есть еще один такой же, как он.

― Замолчи немедленно! ― Мартиника прижимает руку к груди. ― Почему ты не привела второго на вечеринку?

― Очевидно, он снимает пилот на Суматре.

Она опускает руку, расстроившись.

― Второй — актер? Ты же знаешь мое правило насчет актеров.

Цитирую:

― Хуже свидания с актером может быть только свидание со стендап-комиком.

― Именно так. ― Мартиника решительно кивает. ― Никаких актеров, никаких музыкантов и уж точно никаких комиков.

― Ты же знаешь, что это половина одиноких парней в Лос-Анджелесе?

― Половина бездомных.

Я смеюсь.

― Ты тоже на мели!

― Не так, как они. По крайней мере, я оплачиваю счета раньше, чем у меня заканчиваются деньги.

― Брат Салливана снимался в том сериале, знаешь, в старом, где все дети учатся в школе?

― Degrassi High? ― гадает Мартиника. ― Saved By the Bell?

― Нет, в другом.

― О, «Rocko Rocks!»

― Шшш!

Слишком поздно ― его уши летучей мыши настроены на эти три слога, Салливан устремляет на Мартинику мрачный взгляд.

Она закрывает рот руками.

― Он посмотрел на меня!

― И теперь он идет к нам.

― Ик! ― Мартиника буквально произносит «ик» вслух, прижимая руки к щекам, как ребенок из «Один дома».

― Ты раскрываешь мои секреты? ― Салливан говорит своим низким, возмутительно сексуальным голосом. Он обхватывает меня за талию, а его пальцы ложатся на мое бедро.

Я не знаю, как он делает это так естественно.

Но я не могу не реагировать. Все мое тело поворачивается к нему, как цветок к солнцу. Внезапно мои ладони оказываются на его обнаженной груди, и я смотрю ему в лицо.

― Привет, красавица. ― Он слегка целует меня в губы. ― Я скучал по тебе.

Тепло и мягкость губ Салливана ― это мгновенная лоботомия. Единственное, что я могу ответить, это ошеломленное и пьяное:

― Привет.

Мартиника смотрит на это с открытым ртом.

Мне бы очень хотелось, чтобы она не удивлялась так сильно, словно это обычный для меня парень, с которыми я регулярно встречаюсь.

Вот только нет других парней, которые бы так выглядели. Кроме Риза, наверное.

― Я Мартиника, ― говорит она, когда поцелуй окончен. ― Ассистентка ассистентки.

Салливан смеется.

― Это как помощник регионального менеджера?

― Да, ― вздыхает Мартиника, глядя ему в глаза, словно не слышала ни слова из того, что он только что сказал.

― Тео рассказывала о тебе, ей очень повезло, что она работает с такой хорошей подругой.

Забавно, но из всех подробностей, которыми я поделилась с Салливаном за обедом, я не сказала ему, что Мартиника стала моей самой близкой подругой. Он догадался об этом сам.

― Тео — лучшая! ― Мартиника бросает на меня взгляд заговорщика. ― Если бы у нас не было друг друга, мы бы убили Ангуса.

― Сначала застрахуй свою жизнь, ― советует Салливан. ― Но потом… подожди немного.

Мартиника смотрит на него с минуту, а потом смеется слишком сильно.

― Боже мой! Ты не говорила, что он шутник.

― Ну, я только что сказала тебе, что он вообще существует.

― Почему? ― поддразнивает Салливан. ― Ты меня стесняешься?

― Ни в коем случае! ― Мартиника бросается на мою защиту. К сожалению, ляпнув дальше, ― Она, наверное, просто боялась, что ты ее бросишь, как Трент.

― Мартиника… ― шиплю я.

― Ой! ― Она снова закрывает рот рукой.

― Забудь об этом, ― говорю я. ― До конца вечеринки.

― Нет, я собираюсь все выяснить… ― Салливан улыбается ей. ― Расскажи мне побольше об этом Тренте.

Мартиника переводит взгляд с одного на другого, взвешивая свою лояльность. Обаяние Салливана побеждает год дружбы менее чем за две секунды.

― Он был таким козлом! Он бросил Тео за неделю до Рождества.

Когда у меня была пневмония.

Я провела Рождество в больнице, одна.

Я чертовски ненавижу больницы. Ненавижу приглушенные голоса и тихое шарканье, нарушаемое специфическим писком аппаратов мониторинга. Ненавижу запах, безвкусную еду и антисептики. И больше всего… я ненавижу воспоминания.

Мартиника приехала ко мне на следующий день и привезла целую корзину маминого пирога из сладкого картофеля, булочек и остатков индейки. Мы использовали булочки, чтобы сделать сэндвичи с индейкой.

Но в остальном это была худшая неделя в моей жизни.

Ну… вторая худшая.

Мартиника тогда была просто секретаршей. Мы были едва ли чуть больше, чем знакомые. Тем не менее, она была единственной, кто навещал меня. Ангус нырял с аквалангом на Мальдивах.

― Эти отношения были обречены, ― говорю я. ― Хорошо, что мы расстались.

― Хорошо для меня. ― Салливан переплетает свои пальцы с моими.

Я знаю, что он говорит это из самых эгоистичных побуждений, но даже так его рука приятно сжимает мою.

И взгляд, которым он смотрит на меня, удивительно сочувствующий.

― Его потеря, ― говорит он слишком тихо, чтобы Мартиника могла услышать, и это только для меня.

Ого.

Салливан, дарящий подарки, ― опасное существо. Сначала кофе и сэндвич, потом одежда, а теперь он еще и любезен со мной?

Ни за что, сестренка. Я на это не куплюсь.

Мы не встречаемся, и Салливан не добрый человек.

Я отдергиваю руку.

― В любом случае, ― говорю я. ― Я пойду проверю Ангуса.

― Я пойду с тобой, ― вздыхает Мартиника, с таким же хмурым лицом, как если бы она сопровождала меня на расстрел. Я не думаю, что она нервничает из-за встречи с Ангусом ― она просто не хочет расставаться с Салливаном.

Мы находим Ангуса в задней части яхты, спорящим о прочности нержавеющей стали на разрыв. Ангус принимает самое активное участие в разработке своих ракет, и там он такой же контролер, как и везде, постоянно спорящий со своими инженерами.

Конечно, на этой яхте нет никаких инженеров ― только богатые люди, которые пытаются стать еще богаче.

Человек, с которым спорит Ангус, ― инвестор по имени Коргус Брент.

― Тео! ― кричит Ангус, подзывая меня поближе. ― Пойди и скажи Коргусу, что это полное дерьмо, что мы не можем сделать корпус на три миллиметра толще. Я сказал ему… ― он прерывается, уставившись на меня. ― Вау. Ты выглядишь… хорошо.

То, как он смотрит на мое тело в этом купальнике, вовсе не мило. На самом деле, это заставляет меня чувствовать себя крайне неловко.

Но тут он говорит:

― Позволь я угощу тебя, ― и в мою ладонь вкладывают прохладный фужер с шампанским.

Ангус никогда раньше не предлагал мне выпить.

Коргус тоже смотрит на мое тело, но не так, будто считает его красивым ― скорее, он хочет выбросить его за борт, чтобы оно перестало мешать ему вести деловую беседу.

― Мы можем вернуться к…

― Позже, ― перебивает Ангус. ― Мне нужно поговорить с Тео.

Ангус отмахивается от него. Буквально машет рукой, как французский принц.

Коргуса прогнали.

Чтобы остаться со мной.

Такого еще никогда не случалось.

Очень хочется, чтобы сейчас это происходило не из-за купальника.

Мартиника смотрит на меня широко раскрытыми глазами, пока Коргус уходит.

― Вот дерьмо! ― шепчет она.

Мое лицо горит. Салливан сделал это специально? Просто чтобы показать мне, насколько иначе будет относиться ко мне Ангус? Или это как-то способствует его игре…

Ангус еще раз медленно окидывает меня взглядом сверху-вниз, и у меня сводит живот.

Если Салливан думает, что собирается подложить меня моему боссу, то он не просто сумасшедший ― я выбью ему все зубы.

Но Салливан появляется рядом со мной раньше, чем Ангус успевает затащить меня в уютный уголок для беседы.

― Тео, ― говорит он. ― Я принес тебе выпить.

Он забирает у меня из рук шампанское Ангуса и отставляет его в сторону.

Мой новый напиток ― коктейль «Грязная Ширли»5, который, как оказалось, мне очень нравится. Хотя я не знаю, откуда, черт возьми, Салливан узнал об этом.

Я бы не хотела, чтобы он это знал. Это не самый крутой коктейль. Но, черт возьми, он вкусный.

Я делаю огромный глоток, и все вокруг становится немного ярче. Морской воздух бодрит. Материал моего великолепного нового халата скользит по бедрам как масло.

А Салливан… ну, можно считать, что его окунули в золото.

Ветерок перебирает его роскошные темные волосы. Он улыбается мне, на его точеном загорелом лице появляется белоснежная вспышка зубов.

Даже Ангус пялится.

Не на меня, скажу прямо, а на моего парня, который выглядит так, будто вся эта вечеринка была организована для того, чтобы кто-то мог сфотографировать его для рекламы яхты.

Он чертовски великолепен: плавки низко сидят на бедрах, кожа гладкая, переливается от загара, и словно светится изнутри.

Ангус ― миллиардер. Он мог бы купить спортивную команду для развлечения. Он мог бы изобрести лекарство от какой-нибудь болезни. Но сейчас он напуган. И, возможно, немного завидует.

Салливан, несмотря на всю свою привлекательность, не выглядит счастливым. На самом деле он выглядит немного раздраженным.

Это потому, что Ангус только что положил свою ладонь на мою руку в собственнической манере. Я даже не знаю, осознает ли он, что делает это.

― Тео собиралась рассказать мне о том, как проходит вечеринка, ― говорит Ангус.

Это намек уйти. Тонкий жест «дай мне поговорить с моим сотрудником», чтобы поставить Салливана на место.

Салливан совершенно игнорирует его.

Вместо этого он с благодарностью смотрит на ослепительный солнечный свет, сверкающую воду, куски креветок на льду и говорит:

― На Марсе у вас ничего подобного не будет.

Волосы на моем затылке встают дыбом. Мартиника издает придушенный писк.

Если и есть одно единственное правило в общении с Ангусом, то оно гласит: «Никогда не сомневайся в миссии на Марс».

Это его основная движущая амбиция. Цель, которая стоит выше всех остальных: колония на Марсе. Великий страховой полис мужчины. От женщины. Которая должна его убить.

Именно об этом я думаю, осторожно наступая на ногу Салливану.

― Конечно, будет, ― говорит Ангус, убирая свою руку с моей.

Спокойно и уверенно Салливан говорит:

― Не так.

Его уверенность заставляет Ангуса мгновенно заволноваться.

― Все, что есть на Земле, можно иметь и там.

― Не-а. ― Салливан обнимает меня за талию и притягивает к себе. ― Я так не думаю.

У меня слегка перехватывает дыхание.

Почему он спорит с Ангусом? О том, что интересует Ангуса больше всего?

Должно быть, это техника продаж, о которой я никогда раньше не слышала ― оскорбить клиента как можно быстрее.

Но Ангус не выглядит раздраженным. Совсем. Он скорее взбодрился, в смысле приготовился к битве. Он вспоминает все свои лучшие аргументы, чтобы объяснить Салливану, как со временем и с помощью терраформирования Марс может стать пригодным для жизни.

Это продолжается больше часа.

Остальные гости вечеринки игнорируются, пока Салливан и Ангус обсуждают реальное качество жизни на второй планете.

Мы с Мартиникой обнимаемся на диване, все больше напиваясь «Грязной Ширли». Я игнорирую всех гостей и все дела, которые должна делать. Это не имеет значения ― Ангус полностью поглощен разговором.

Я наслаждаюсь солнцем и невероятным загаром. Я съедаю неимоверное количество креветок. И наконец, ближе к двум часам, Салливан заканчивает спор.

Он так и не дал ему разгореться. Но он и не сдался.

В конце концов он говорит Ангусу:

― Вы почти убедили меня. Но есть кое-что, чего на Марсе никогда не будет.

― И что же это? ― говорит Ангус, веселый и полупьяный от «Грязной Ширли».

Салливан смотрит прямо на меня и подмигивает.

― Там никогда не будет Тео.

ГЛАВА 7

Салли

Когда мы бросаем якорь у острова Каталина, на борту кипит бурная деятельность. Тео помогает собрать гостей, хотя, возможно, и не с обычной эффективностью, так как она находится на глубине примерно четырех «Грязных Ширли». Ангус, похоже, этого не замечает, потому что выпил уже не меньше шести.

Я же выпил всего одну, поэтому остаюсь практически трезвым.

В многочисленных драмах, разворачивающихся на яхте Ангуса, есть за чем понаблюдать.

Во-первых, я познакомился со своими конкурентами. По меньшей мере еще шесть человек здесь пытаются заполучить эту земельную сделку с Ангусом, независимо от того, признают они это или нет. Самой большой угрозой на данный момент является Коргус. Он владеет миноритарным пакетом акций «Галалктики», и совершенно очевидно, что он пытается влезть в проект поглубже.

Это крупный лысый мужчина с руками размером с бейсбольную перчатку и глубоким, рокочущим голосом. Между ним и Тео существует некая антипатия, хотя я так и не понял, почему ― предполагаю, что его возмущает ее близость с Ангусом.

Как и все круги власти, люди, окружающие Ангуса Тейта, напоминают вельмож при королевском дворе. Каждый стремится увеличить свое богатство и влияние.

Ангус сидит в центре, как король-солнце Людовик, а игроки вращаются вокруг него.

И так же, как у короля, образ неуязвимости — это иллюзия.

У Ангуса, как и у всех, есть свои слабости. Мне просто нужно их найти.

Я уже нащупал одну — маленькая мисс Тео.

Не нужно было долго копаться, чтобы понять, как сильно Ангус на нее полагается. Теперь, когда здесь, я могу убедиться в этом сам. Он постоянно спрашивает мнение Тео, хотя прислушивается к ее советам не больше, чем к советам Коргуса.

Его привязанность к ней выходит далеко за рамки ее полезности. Она больше похожа на его уютное одеяло.

Если Тео пропадает из его поля зрения больше чем на десять минут, Ангус обязательно ищет ее, а если проходит двадцать минут, начинает спрашивать, куда она делась. Даже если он послал ее выполнить какое-то задание, которое явно займет больше двадцати минут.

Мартиника делает все возможное, чтобы заполнить пробелы, но Ангус в основном использует ее для передачи Тео инструкций, с которыми Мартиника могла бы легко справиться сама.

― Скажи Тео, чтобы приготовила снаряжение для подводного плавания, ― приказывает он Мартинике, когда опускают якорь.

Я нахожу Тео в задней части лодки, она выглядит слегка позеленевшей.

― Что случилось? ― спрашиваю я, предполагая морскую болезнь.

― Ангус заставит меня поплавать, ― бормочет она.

― А что в этом плохого?

Она смотрит вниз на темную воду, ее лицо бледнее, чем когда-либо.

― Там же акулы… помимо всего прочего.

Я сопротивляюсь желанию поддразнить Тео, рассказав, что еще может плавать в океане и пугать даже больше, чем акулы.

Тео все еще тревожный человек, хотя она и смогла справиться с большей частью страхов, повзрослев. Эта ситуация, которую я создал, не помогает ― она на взводе с того момента, как я забрал ее из крошечной квартирки.

Она была права, когда говорила, что она не актриса ― она болезненно очевидна в своей нервозности, стрессе и желании угодить. К счастью для меня, все это вписывается в ее роль ― неловкой девушки в новых отношениях, которую я заставляю ее играть.

Может быть, если бы Тео знакомила его с предыдущим парнем, Ангус заметил бы разницу, но я уже выудил из Мартиники, что, несмотря на то, что Тео встречалась с этим Трентом почти год, Ангус с ним так и не познакомился.

Мартиника виделась с ним дважды и не впечатлилась.

― Люди используют Тео, ― пробормотала она мне после нескольких глотков «Грязной Ширли». ― Она не умеет постоять за себя.

Она прищурилась и тихонько икнула.

― Ты ведь не причинишь ей вреда, правда? Не думаю, что она переживет еще одно разбитое сердце.

Я улыбнулась Мартинике своей самой искренней улыбкой.

― Сердце Тео в безопасности со мной.

Что бы ни случилось между нами, наши сердца не будут принимать в этом участие.

И если все пойдет по плану, я оставлю Тео богаче и счастливее, чем, когда нашел ее.

Это выигрыш для всех, даже для Ангуса, что может пойти не так?

Я бросаю взгляд на Тео, которая все еще смотрит на воду с крайне озабоченным выражением лица.

Тем временем Ангус подкрадывается к ней сзади, выражение его лица комически злодейское.

Прежде чем я успеваю что-то сказать или сделать, он сильно толкает ее в спину, сталкивая за борт, и она летит с серьезной высоты в воду, крича на протяжении всего падения.

Ангус разражается хохотом, уперев руки в колени.

Моя реакция несколько иная ― ослепительная, мать ее, ярость.

Я прыгаю вслед за Тео, ныряю вниз головой и оказываюсь под ней, в мельтешащем хаосе ее голых ног. Она борется, отплевывается, задыхается и барахтается так, что, будь здесь акулы, она бы точно привлекла их внимание.

― Шшш, ― говорю я ей на ухо, обхватывая руками, чтобы успокоить, и прижимаю к своей груди, поддерживая нас на поверхности движениями ног. ― Расслабься, я здесь.

Она дрожит в моих объятиях, адреналин бурлит в ее крови, она покрыта мурашками от холода.

― Этот у-у-у-ублюдок! ― заикается она, ее губы посинели.

― Не злись, Тео! ― кричит Ангус под смех остальных подхалимов на палубе. ― Ты обгорела на солнце!

Тео смотрит на него, смаргивая морскую воду с ресниц. Дрожание ее губ переходит в дрожание подбородка.

― Он т-т-такой урод! ― заикается она, и я понимаю, что она вот-вот расплачется.

― Да ладно тебе, большой ребенок, это была всего лишь шутка! ― кричит Ангус.

Он делает шаг с яхты, стопы вытянуты, руки прижаты к бокам, так что он падает вниз, как копье.

Я не знаю, что на меня находит.

Последнее десятилетие своей жизни я провел, тренируя свое тело в спортзале и столь же неустанно тренируя свой разум. Это были десять лет изнурительных усилий, ежедневной борьбы за то, чтобы сделать из себя человека, которым я хочу стать.

Сейчас я не делаю ни одного шага, если он не спланирован на три дня вперед. Прежде чем подойти к Тео на той вечеринке, я несколько недель разрабатывал стратегию, что именно я скажу ей и Ангусу.

Но когда Тео смотрит на меня большими голубыми глазами, смаргивая слезы и морскую воду с ресниц, она выглядит как прежде, и я вдруг становлюсь прежним Салливаном.

Когда Ангус прыгает в воду, я действую без раздумий.

Я подплываю к нему, и в тот момент, когда он выныривает, чтобы вдохнуть полной грудью, я снова погружаю его под воду. ГЛУБОКО.

Я заталкиваю его под поверхность и держу там, пока он борется за воздух. Раз, два, три раза он пытается всплыть, и я толкаю его обратно под воду.

И только когда он начинает паниковать, когда его руки и ноги начинают дергаться, как у Тео, я, наконец, позволяю ему выплыть.

Он втягивает воздух, хрипя и задыхаясь.

― Какого черта? ― выплевывает он, когда восстанавливает дыхание.

― Просто помогаю, ― говорю я с самой фальшивой улыбкой, на которую способен. Затем я перестаю улыбаться, и мое лицо становится пустым. ― Ты обгорел на солнце.

Ангус смотрит на меня, багровый от шока и гнева, а не от солнца.

Еще несколько человек прыгают в воду, надевая ласты, трубки и маски. Коргус подплывает к нам с дополнительным комплектом для Ангуса.

Я плыву обратно к Тео.

― Что это было? ― шепчет она, ее губы все еще синие и она тяжело дышит. ― Ты пытался его утопить?

― С ним все будет в порядке, ― говорю я пренебрежительно.

Тео пристально смотрит на меня.

― Я действительно не понимаю твоей стратегии.

― Не беспокойся об этом, я знаю, что делаю.

Полная и абсолютная чушь.

Я сам не понимаю, что только что устроил.

Какого хрена, Салли?

Это не было частью плана. Вообще-то, если кому интересно, план был прямо противоположным.

Вздернутые брови Тео не демонстрируют особой уверенности.

― Думаю, мне просто придется довериться тебе.

― Спасибо, ― отвечаю я примерно с той же степенью уверенности.

Меня беспокоит не Тео ― впервые за много лет я беспокоюсь о себе.

Я больше не действую импульсивно. Никогда. Особенно, когда это может разрушить мои тщательно продуманные планы.

Когда Ангус собирает свою маленькую вечеринку для сноркелинга, он берет Коргуса и еще трех парней и отправляется на риф. На нас с Тео он даже не смотрит.

― Он в бешенстве, ― замечает Тео, когда они уплывают.

― Похоже на то, ― соглашаюсь я.

― Зачем ты это сделал? ― Она плывет, оставляя между нами небольшое расстояние, и, наклонив голову, изучает меня.

Я не хочу признавать правду, которая заключается в том, что меня одолела одна сильная эмоция, которая пронеслась сквозь меня, захватив контроль над моим телом и мозгом.

Поэтому я говорю только:

― Я не люблю тех, кто обижает слабых.

Тео издает тихий звук.

― Ха…

Между ее бровями снова появилась маленькая морщинка.

― Что такое?

― Ничего, ― смущенно отвечает она, опуская взгляд.

Я держусь рядом, мое сердце все еще сильно бьется.

Даже в прохладной воде мое тело горит от злости. На себя, а не на Ангуса.

Я не контролировал себя. И я догадываюсь, о чем подумала Тео: «Ты еще хуже, чем он».

Тео вздыхает, глядя на полузатопленный риф, где только что исчез ее босс.

― Ну, по крайней мере, это означает, что мне не придется заниматься сноркелингом.

― Думаю, нет. Хотя… ты уже в воде. Может быть, стоит посмотреть на рыбок.

Мартиника плюхается рядом с нами, предпочтя медленный спуск по лестнице более быстрому, но более тревожному пути вниз. Она захватила два дополнительных комплекта для нас.

― Ты не хочешь? ― говорит она Тео, одевая свою маску.

― Я не планировала… ― Тео тянется, чтобы ухватиться за нижнюю часть лестницы.

Она смотрит на оставшихся на палубе гостей и морщит нос. Вероятно, она понимает, что если она поднимется наверх, то ей придется развлекать всех, кто остался на борту, а если останется в воде, то ей некого будет ублажать, кроме меня и Мартиники.

― Оставайся с нами, ― уговариваю я. ― Я смогу защитить тебя от акул.

Тео одаривает меня небольшой улыбкой, в которой мелькают ее красивые зубы.

― Ты их распугал, когда надрал задницу Ангусу.

― Что он сделал? ― Мартиника оживилась. До этого она была занята снаряжением для сноркелинга.

― Пытался его утопить, ― бесстрастно отвечает Тео.

― Надо было стараться лучше, ― бормочет Мартиника.

Наконец она натягивает маску так, как ей нравится, и закрепляет трубку.

― Вперед! ― кричит она в трубку и, взмахнув ластами, ныряет под воду.

― Готова? ― спрашиваю я Тео, протягивая руку.

Она бросает еще один нервный взгляд на темную воду, а затем переплетает свои мокрые пальцы с моими.

― Не отпускай меня.

Мы с Тео плывем прямо по поверхности воды, держась за руки. Поначалу я держусь за нее, чтобы оставаться рядом и соответствовать ее скорости ледокола. Мартиника ― наполовину дельфин и уже оставила нас далеко позади.

Вскоре Тео ослабляет свою смертельную хватку, и мне кажется, что она больше не нервничает так сильно. Я продолжаю держать ее за руку, потому что плыть вот так, в нагретых солнцем верхних слоях океана, удивительно… приятно.

Мы смотрим вниз, на диораму из рыб, кораллов, ежей и крабов, длинные ленты водорослей тянутся к нашим ногам.

Когда Ангус занят и вокруг никого нет, не о чем беспокоиться, никаких планов и стратегий. Это один из редких моментов, когда я могу расслабиться.

Темные волосы Тео развеваются вокруг ее лица грозовым облаком. Ее конечности вспыхивают серебром, когда она проплывает сквозь полосы солнечного света, а купальник с низким вырезом облегает каждый изгиб.

Я старался не рассматривать ее тело в этом купальнике, но должен признать, что Тео скрывала гораздо больше, чем я ожидал… Форма ее груди настолько естественна и красива, что я уже десять раз представлял ее обнаженной, каждый раз сурово напоминая себе, что это загадка, на которую я никогда не узнаю ответа.

Под водой невозможно разговаривать. Мое общение с Тео превращается в пантомиму ― она трогает меня за плечо, чтобы показать самую яркую рыбу, а я тяну ее за руку, чтобы аккуратно направить туда, куда хочу.

Когда мы опускаем лица под воду, открывается совершенно другой мир, полный жизни и движения, невидимый с поверхности.

Каждый человек ― это океан с неизведанными глубинами. В сердцах одних скрыты сокровища, а в глубине других обитают чудовища…

Что я найду в Тео?

Она была для меня загадкой еще в школе. Ученица, попавшая в школу случайно, по результатам приемной лотереи^6, что было легко определить по ее форме, дешевизне рюкзака и обуви. Ее оценки были посредственными, и я никогда не видел, чтобы она поднимала руку на уроке. На самом деле Тео делала все возможное, чтобы избежать внимания, но я все равно замечал ее.

Даже тогда в ней была какая-то тайна. Я наблюдал, как она читает, рисует или пишет в своем маленьком блокноте. Я ловил ее улыбки, которые предназначались только ей самой, и задавался вопросом, что такого интересного она нашла в очередном нудном школьном дне.

Сейчас она смотрит на меня, широко раскрыв глаза за маской, и указывает на ската, рассекающего воду крыльями-плавниками словно темный ангел, с длинным тонким хвостом сзади.

Тео пускается в погоню, осторожно следуя за скатом на расстоянии, пока тот плавно движется над песком.

Мы плывем за ним вместе, ее рука в моей.

Есть что-то неземное в этом чернильно-темном скате. Этот мир под водой кажется другой планетой. Я уже занимался сноркелингом, но никогда так, медленно и спокойно, с кем-то еще рядом.

Смотреть на этот мир глазами Тео ― совсем другое дело, она дышит неторопливо и спокойно через трубку. Она сама похожа на морское существо, ее длинные волосы развеваются за спиной, как у русалки.

Нам не обязательно говорить. Да это и не нужно.

Странным образом это напоминает мне время, проведенное с Ризом. Это спокойно, естественно… не требует ничего, кроме гармонии.

Мы заплыли далеко от места, где остановилась яхта, в открытую воду, подальше от острова и рифа.

Песок под нами уходит в сторону, а скат плывет в сторону обрыва. Темная вода спиралью уходит в темные глубины, и Тео замирает, словно может упасть с этого края, хотя, конечно, мы все еще держимся у поверхности.

Ощущение головокружительное, как будто смотришь в небо и понимаешь, что нет конца тому, как глубоко ты можешь упасть.

Тео цепляется за меня, ее руки лежат на моих плечах, а ноги болтаются над темной глубиной.

Я осторожно тяну ее назад, пока мы снова не оказываемся над ярко-золотым песком.

― Спасибо! ― вздыхает она, когда мы поднимаем головы над водой. ― Боже, как жутко!

― Хочешь вернуться? ― Я киваю в сторону стоящей на якоре яхты, крошечной, как игрушка, с такого расстояния.

― Наверное, стоит, ― говорит Тео, ее зубы начинают стучать. ― Пока я совсем не замерзла.

― Иди сюда. ― Я снова заключаю ее в объятия и прижимаю к груди, делясь с ней частичкой непрекращающегося огня внутри меня, который разгорается еще сильнее от нашего плавания. И немного от того, как этот купальник облегает ее изгибы…

― Почему ты такой теплый? ― спрашивает Тео, заглядывая мне в лицо.

У нее на лбу красные следы от маски для подводного плавания.

Тео, возможно, единственный человек на планете, кому идет маска. Даже пластик толщиной в дюйм не может притупить сияние ярко-голубых глаз или скрыть эти возмутительно длинные ресницы.

Она выглядит милее, чем когда-либо, маска сдвинута назад, как корона, мокрые волосы прилипли к щекам, улыбка демонстрирует жемчужные зубы, ее сердце бьется о мое.

Я вспоминаю слова Тео о том, почему она так любит готовить…

Мне нравится заботиться о людях…

Я понимаю.

Мне приятно заботиться о Тео, защищать ее, оберегать…

Но у меня уже есть два человека, о которых я должен заботиться.

И ни один из них не Тео.

Поэтому я мягко отстраняюсь от нее, хотя она еще не успела согреться.

― Давай, ― говорю я хрипловато. ― Пора возвращаться на лодку.

ГЛАВА 8

Тео

Спустя несколько часов, когда отвариваю моллюсков на пару на пляже, я не могу перестать думать о сноркелинге с Салливаном.

Я никогда не умела расслабляться и получать удовольствие от океана. В голове постоянно звучит саундтрек к фильму «Челюсти», а каждое прикосновение водорослей к моей ноге кажется зубами Большой Белой, пробующей меня перед Большим Укусом.

Но с Салливаном рядом казалось, что мне ничто не угрожает.

Это иронично, учитывая, что раньше Салливан пугал меня больше, чем любая акула. В старших классах о его вспыльчивости ходили легенды. И, судя по всему, она до сих пор скрывается под поверхностью. Может, он и научился очаровывать людей, но, когда он держал Ангуса под водой, он выглядел точно так же, как и тот парень, которого я знала раньше ― чертовски пугающе.

Ангус до сих пор злится на него за агрессивное поведение в воде. Я знаю это, потому что он и со мной-то почти не разговаривает, разве что фыркнул, что я забыла прихватить «одну из этих свиней на палочке». Неважно, что Ангус сам попросил моллюсков.

Честно говоря, когда он меня игнорирует, это даже лучше. Это значит, что будет меньше назойливых просьб. Ангус, кажется, наслаждается тем, что требует невозможного, а потом наблюдает, как я пытаюсь справиться.

Уверена, это позволяет ему чувствовать себя могущественным.

А я чувствую себя придворным шутом.

Боже, не могу дождаться, когда стану сама себе начальницей. Тогда, если что-то пойдет не так, по крайней мере, это будут действительно мои проблемы. И когда все исправлю, я сделаю это для себя.

Я счастлива, что сегодня буду готовить. Моллюски отлично пропарились на углях, а сейчас я нарезаю свежую папайю для салата.

Мартиника помогает мне. Она любит готовить почти так же, как я. Мы так хорошо научились работать вместе, что это похоже на шестое чувство.

― Передай мне морскую соль, ― прошу я, когда она бросает мне ее не глядя.

― Уже!

К сожалению, навыки метания Мартиники не дотягивают до ее навыков владения ножом. Соль пролетает над моей головой.

Салливан ловит ее в воздухе.

Он ловит ее одной рукой, точным движением за моей спиной, отчего мой живот сворачивается сам собой.

― Держи, красавица, ― урчит он, вжимая солонку в мою ладонь. Его низкий голос щекочет волосы у моего уха. Его пальцы касаются моих.

Я осознаю, что сильно вспотела и, вероятно, пахну моллюсками.

― Спасибо, ― хриплю я.

― Всегда рад помочь.

Салливан присаживается у костра и завязывает разговор с Коргусом. Время от времени он смотрит на меня и улыбается. Каждый раз, когда он это делает, мой желудок выполняет сальто назад.

― Боже, он просто мечта, ― вздыхает Мартиника.

― Я знаю.

И это совсем не хорошо.

На самом деле, сексуальность Салливана ― это большая проблема, потому что это только усложняет ситуацию.

Он не мой парень, как бы хорошо он ни играл эту роль.

И каждый раз, когда он смотрит на меня, называет каким-нибудь милым именем или, что еще хуже, обнимает меня, заставляя все мое тело дрожать, он лишь подпитывает желание, которое и так уже выходит из-под контроля.

Особенно когда он защищал меня от Ангуса.

Что это вообще было?

Салливан говорит, что не любит хулиганов.

Это иронично, учитывая то, как он вел себя в школе.

Эта его новая версия сбивает меня с толку. Очаровательный, предусмотрительный, сдержанный ― пока не теряет контроль.

Однажды я уже видела, как Салливан потерял контроль. Это было чертовски страшно.

На выпускном вечере. Последний раз я видела его около одиннадцати лет назад…

Салливану повезло, что он не оказался в тюрьме.

Он отправил моего спутника в реанимацию со сломанным носом, тремя сломанными ребрами и вывихнутым плечом.

Это произошло без видимой причины. В начале вечера Салливан и Дэвис вместе выпивали из карманной фляжки Салливана. Два часа спустя он напал без предупреждения, избив его до полусмерти за школьным спортзалом.

Я спросила Дэвиса, что произошло, во время нашего шестичасового ожидания в отделении скорой помощи. Он ответил:

― Просто Салливан такой, у него вспыльчивый характер, особенно когда он выпьет.

Я заметила, что Салливан почти не пьет, он часами тянул одну и ту же «Грязную Ширли», когда все остальные были уже навеселе.

Но он все равно набросился на Ангуса, когда тот толкнул меня с яхты.

Может, люди меняются. А может, им просто лучше удается это скрывать.

Я снова бросаю взгляд на Салливана. Словно почувствовав его, он поворачивается, ловит мой взгляд и улыбается.

Я не улыбаюсь в ответ.

― Мартиника… ― Я придвигаюсь к ней поближе, чтобы Салливан не услышал. ― Могу я пожить у тебя на следующей неделе? В моей квартире будет проводиться дезинфекция.

― Конечно! ― От того, как быстро она отвечает, мне хочется ее обнять. ― Но ты же знаешь, у меня только одна кровать.

― Нет проблем, я захвачу надувной матрас.

― Что за дезинфекция? У тебя же нет клопов? ― Она немного отстраняется от меня. ― У моей мамы однажды были клопы, и мне до сих пор снятся кошмары о жутких ползучих тварях, карабкающихся по моим ногам…

― Никаких клопов, ― уверяю я ее. ― Просто самые отвратительные в мире тараканы.

― Никогда не думала, что услышу это с облегчением, ― хмыкнула Мартиника. ― А почему ты не поживешь у Салливана?

Действительно, почему?

― Он… храпит. ― Я смущаюсь даже от этой жалкой лжи.

Мартиника, кажется, не замечает.

― Рада слышать, что он не совсем идеален.

― О чем вы, девчонки, шепчетесь? ― перебивает Ангус.

Он хватает палку и начинает тыкать в моллюсков, что меня очень раздражает, потому что он выпускает весь пар.

― Ни о чем, ― говорю я, выхватывая у него палку.

― Мы с Тео планируем недельное совместное проживание, ― сообщает ему Мартиника, как всегда выбалтывая все подряд. ― В ее квартире будет дезинфекция.

Ангус притворно морщит нос.

― Ну, это объясняет запах…

― Они начнут только на следующей неделе, ― говорю я с максимально возможным достоинством, учитывая, что в руках у меня грязная, покрытая песком палка и, вероятно, от меня пахнет дымом, потом, моллюсками и рыбьими кишками.

― Разве ты живешь не в студии? ― спрашивает Ангус у Мартиники. Его глаза устремляются к Салливану, затем возвращаются ко мне. ― Можешь остановиться у меня, Тео, у меня есть четыре свободные комнаты.

Я смотрю на Ангуса, а Мартиника смотрит на меня.

Я никогда не оставалась на ночь в доме Ангуса. И не думаю, что он пригласил бы меня сейчас, если бы не пытался отомстить Салливану хоть как-то.

Словно по вызову, Салливан материализуется у моего локтя.

― Нет необходимости, ― спокойно говорит он. ― Она поживет у меня.

На его лице не видно гнева, но подбородок напряжен, а в темных глазах мерцают отблески огня.

― У тебя нет места… ― пищу я.

Понятия не имею, правда ли это, но мысль о том, что мы с Салливаном останемся наедине у него дома, сразу же приводит меня в ужас. Что, если я буду храпеть? Что, если я пукну во сне? Что, если он войдет, когда я буду надевать капу?

Нет, не бывать этому.

Но Салливан отмахивается от меня.

― Конечно у меня есть место, не глупи. Не могу допустить, чтобы моя девочка жила в доме своего босса… ― Его глаза слегка прищуриваются в сторону Ангуса. ― Или даже у лучшей подруги. Не тогда, когда я смогу обнимать тебя всю ночь напролет.

Несмотря на то, что скорее всего я буду спать на диване, образ, который всплывает в моей голове, заставляет меня покраснеть до самых кончиков пальцев ног.

Каково это, спать в объятиях Салливана?

Как в чертовом раю…

Как будто качаешься в гамаке из мускусов и самого манящего в мире одеколона…

Честно говоря, даже его диван, наверное, достаточно неплох, если он хоть чем-то похож на мягкие кожаные сидения в его BMW.

По крайней мере, у Салливана есть диван. У Мартиники есть только два шатких складных стула.

― Хорошо, ― нерешительно говорю я, ― спасибо.

Ангус не выглядит довольным.

― Где ты живешь? ― задирает он Салливана. ― Я не хочу, чтобы Тео снова опаздывала на работу.

Это заставляет меня покраснеть по совершенно другой причине. За все время работы на Ангуса я опоздала лишь дважды, и оба раза из-за поломки машины. Вообще-то, он слишком быстро забыл, что я до безобразия пунктуальна…

Салливан говорит:

― Я живу на Мермейд-лейн.

― На Мермейд-лейн? ― Ангус фыркает. ― Где это, черт возьми, находится?

Салливан отказывается заглотить наживку.

― В десяти минутах от твоего офиса. И я буду подвозить Тео на работу по утрам, так что тебе не придется ни о чем беспокоиться.

Я уверена, что он сказал это только для того, чтобы досадить Ангусу. В конце концов, у меня есть своя машина, и я вполне способна сама себя возить. В те дни, когда она заводится.

― Отлично, ― говорит Ангус сквозь стиснутые зубы.

Глаза Мартиники мечутся туда-сюда между двумя мужчинами, которые смотрят друг на друга, а я нахожусь посередине в мерцающей дымке пара с запахом моллюсков.

― …Хорошо… ― медленно произносит она. ― Тогда, наверное, в моей коробке из-под обуви останусь только я.

― Не волнуйся, ― подмигивает ей Салливан. ― Ты можешь навещать меня и Тео.

Он не приглашает Ангуса.

ГЛАВА 9

Тео

Вот так, поздно вечером я оказалась сидящей в машине, направляющейся в место под названием Мермейд-лейн, после короткой остановки в своей собственной квартире, кишащей тараканами. Этим тараканам стоит насладиться своими последними днями на земле. Их царствование в моей духовке подходит к концу.

― Ты действительно не должен этого делать, ― говорю я Салливану, наверное, уже в двадцатый раз.

― Я уже говорил тебе, что это не проблема. Я живу один в огромном доме. Ну, почти один ― Риз тоже живет там, когда он в городе. Но он вернется только через несколько недель.

― Хорошо…

Мысль о том, чтобы остаться в особняке Салливана, не приводит меня в восторг. Его богатство уже заставляет меня чувствовать себя неуютно. Красивая деревянная приборная панель его машины похожа на внутренности старомодного самолета, а одежда, которую он так небрежно купил мне, наверняка стоит больше, чем я зарабатываю за месяц.

Наверное, я должна была привыкнуть к роскоши за время моей работы с Ангусом, но на самом деле это только заставило меня лучше осознать разницу между мной и очень богатыми людьми.

Я успела испытать на себе все прелести социального неравенства еще в школе. Моя мама была так рада, когда я выиграла в лотерею место в школе Piedmont Prep, что ни за что не позволила бы мне отказаться. Но я никогда не вписывалась в это место, и борьба за существование среди богачей сильно подпортила мне чувство собственного достоинства, которое и так не было таким уж высоким.

Может быть, это было что-то подсознательное, когда я подала заявку на работу с Ангусом, может быть, в глубине души мне нравилось мучить себя. Быть рядом с деньгами и успехом, которых я сама никогда не добьюсь…

Но нет, я не собираюсь так думать.

Хватит с меня быть второсортной неудачницей, милой девочкой, которая всегда финиширует последней.

Я добьюсь богатства и успеха. У меня будет свой ресторан. И Салливан поможет мне в этом.

Ну и что, что мне придется неделю пожить в его роскошном особняке, разве это может быть плохо? По крайней мере, у него нет тараканов…

У меня перехватывает дыхание, когда мы выезжаем на Мермейд-лейн.

Особняк Салливана нельзя назвать роскошным.

На самом деле, он просто разваливается.

Если бы дом Салливана был кораблем, то это был бы старый грузовой корабль, который пятьдесят лет трепали шторма, а потом он вернулся, словно призрак.

Крыша покосилась, краска облупилась, а двор зарос, как джунгли: сорняки высотой по пояс, деревья, покрытые мхом, и плющ, цепляющийся за стены. Портик так зарос глицинией, что почти невозможно разглядеть большинство окон на главном этаже.

Остальная часть улицы выглядит не лучше.

Мермейд-лейн представляет собой мешанину из обветшавших особняков, которые явно пережили свои лучшие времена. Те из них, которые были отремонтированы, демонстрируют уровень вкуса, который можно мягко охарактеризовать как «эксцентричный», и стоят рядом с вычурными особняками, в которых творится настоящее безумие. Дом рядом с домом Салливана выкрашен в ярко-фиолетовый цвет, а через два дома от него стоит что-то чудовищное среди леса сверкающих ветряных колокольчиков, газонных гномов и пластмассовых розовых фламинго.

― Ух ты… ― говорю я, потому что не умею держать язык за зубами.

― Не совсем то, что ты ожидала? ― Салливан одаривает меня кривой ухмылкой.

Он вылезает из машины, берет мою сумку из багажника и поднимается по ступенькам. Эта сумка, в основном, набита одеждой, которую Салливан только что купил мне.

Теперь мне кажется, что вместо этого ему следовало бы потратить деньги на новый светильник над крыльцом. Или на краску для этой двери…

Салливан заходит внутрь, не утруждая себя поиском ключа.

― Ты не запираешь входную дверь?

― Воровать особо нечего.

Это правда. Огромное помещение выглядит странно пустым. Внутри темно и гулко, большинство стен голые, на полу нет ковров.

― Вот гостиная… ― Салливан зажигает свет.

В гостиной стоит единственный потрепанный кожаный диван перед телевизором и больше ничего.

― А вот кухня…

Кухня Салливана очень чистая, но, опять же, почти пустая. На столешницах нет ни одного прибора, а в тарелке для фруктов лежит один-единственный апельсин.

В раковине стоит кофейная чашка, наполовину наполненная водой. Когда я открываю холодильник, молоко, яйца, масло и йогурт выглядят так, будто они никогда не встречались друг с другом ― спутники, движущиеся по орбите в бесплодном, освещенном флуоресцентным светом пространстве.

― Завтра я куплю еще продуктов. ― Салливан окидывает взглядом скудное содержимое холодильника.

― Я так понимаю, ты редко готовишь…

― Иногда… ― Он словно немного защищается. ― Когда мой отец трезв… то есть, дома.

Салливан кивает подбородком в сторону кухонного окна, выходящего на задний двор, еще более заросший, чем передний. Вдалеке, за потрескавшимся и пустым, заросшим сорняками бассейном, виднеется домик для бассейна, утопающий в глициниях.

― Не волнуйся, ― говорит Салливан. ― Он никогда не заходит в главный дом, так что ты его не увидишь.

― Я не против познакомиться с твоим отцом.

― Этого не произойдет, ― отвечает он.

― Хорошо.

Я не могу разобрать выражение лица Салливана ― он выглядит несчастным и, возможно, даже немного смущенным, что не имеет для меня смысла, потому что даже если его дом обшарпанный и пустой, он все равно огромный и в десять раз лучше, чем моя помойная квартира.

Я могла бы кружиться вокруг себя, раскинув руки, и ни к чему не прикоснуться в этом доме. Я могла бы носиться по коридорам вверх и вниз, и вы бы даже не услышали меня из дальнего крыла.

Я могу прожить здесь неделю, не столкнувшись с Салливаном или его отцом.

― Хотела бы ты остаться у Мартиники? ― спрашивает Салливан.

― Нет! Почему ты так думаешь?

Его темные волосы падают на глаза. Он демонстративно откидывает их назад, прямо заметив: ― Здесь не так хорошо, как ты ожидала.

― Неееет! ― Я даже не могу правильно произнести это слово. Звучит, как будто я растягиваю его.

Салливан качает головой.

― Ты ужасная лгунья. Одна из худших, которых я когда-либо видел. Если бы я знал это заранее, у меня были бы серьезные сомнения по поводу нашего плана.

― Твоего плана, ― напомнила я ему. ― И я предупредила тебя, что не умею играть.

― Да, предупредила, ― честно подтверждает Салливан.

― И мне жаль, что я была… гм… удивлена. Ты ввел меня в заблуждение своим видом. Я решила, что ты богат.

Салливан фыркает.

― Жаль разочаровывать. Теперь ты знаешь грязную правду — я не богат.

Хотя был. Еще в школе. Я уверена.

Его родители, должно быть, были богаты, когда купили этот дом. Но это было двадцать лет назад, по крайней мере.

И, боюсь, я догадываюсь, когда именно начался упадок…

Мой желудок медленно и недовольно сжимается. Я смотрю в заднее окно на темный и далекий домик у бассейна.

― Каждый мой пенни вложен в эту землю, ― говорит Салливан. ― Я вложил все в эту сделку с Ангусом, так что, либо пан, либо пропал.

Думаю, это хорошо. Это значит, что у него такая же сильная мотивация, как и у меня.

― Ну… ― Я наклоняю голову, неубежденная. ― Ты все еще вроде как богат. У тебя есть этот дом. И машина. И все твои модные костюмы…

Салливан пожимает плечами.

― Внешний вид имеет значение. Главное, что я сделал на свою первую зарплату, ― купил нормальный костюм. Иначе никто не будет воспринимать тебя всерьез.

― И поэтому ты купил мне всю эту одежду?

― Именно поэтому. И посмотри, насколько иначе к тебе отнесся Ангус.

Я прикусываю край ногтя большого пальца. ― Мне не понравилось, как он вел себя сегодня.

― Тебе никогда не нравится, как он себя ведет. По крайней мере, сегодня у тебя было преимущество.

Я хмурюсь, скрещиваю руки на груди и прислоняюсь спиной к кухонной стойке Салливана. ― Не уверена, что согласна с такой оценкой.

Он напоминает мне:

― Он же отпустил тебя на полдня…

Это так. И я была благодарна, но вряд ли это пройдет без последствий. Или будущих осложнений…

― Да, но теперь Ангус ведет себя как сумасшедший и ревнует. Что, если он начнет приставать ко мне?

― Не начнет. ― Салливан усмехается. ― Помни, он думает, что у тебя есть парень.

Боже, эта улыбка невероятно преображает его лицо. Она освещает его и вызывает во мне жгучее желание рассказать анекдот, или приготовить еду, или попрыгать на скакалке, или еще что-нибудь, ― что угодно, лишь бы увидеть ее снова.

Вместо этого я качаю головой, заставляя себя сосредоточиться.

― Разве это не усложнит твой план?

― Вовсе нет. Это ключевая часть моего плана.

Мое лицо вспыхивает, и я распрямляю плечи, устремляя на Салливана суровый взгляд.

― Я не собираюсь флиртовать с Ангусом, чтобы получить то, что ты хочешь.

― То, что мы хотим, ― напоминает мне Салливан. ― Это и твой билет с дерьмовой работы, не забывай.

― Мне все равно. Я не собираюсь флиртовать с ним, чтобы добиться этого. Или еще что-нибудь похуже…

― Тебе и не придется, ― уверяет меня Салливан. ― Трахаться с Ангусом не входит в планы ни одного из нас.

Я фыркнула.

― Ты уверен? Химия была неоспоримой…

― Я имею в виду, что сделаю то, что должен сделать, ― отрезает он, ― но давай пока придерживаться плана А.

― Рада слышать, что ты такой целеустремленный.

― Так и есть, ― говорит Салливан, все шутки отброшены в сторону. ― Но я не буду заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь. Ты мне доверяешь?

Он ждет, лицо открытое, глаза честные.

Салливан выглядит искренним.

Он говорит искренне.

Но я уже знаю, насколько убедительным он может быть.

― Не знаю, могу ли я тебе доверять, ― говорю я наконец. ― Все, что мы делаем, ― это ложь.

Я ожидаю, что он обидится на это заявление, но он воспринимает мои слова спокойно, медленно кивая головой, словно обдумывая их.

― Понятно, эта игра дезориентирует. Тем более, что я справляюсь лучше. ― Он слегка улыбается. ― Тогда как насчет такого, Тео… независимо от того, что мне придется сказать или сделать с другими, я обещаю никогда не лгать тебе.

― Никогда?

На мгновение он замирает, обдумывая всю тяжесть обещания. Затем твердо говорит:

― Никогда. Я отвечу на любой твой вопрос, полностью и честно.

Эта мысль вселяет в меня странное чувство силы. Я могу спросить Салливана о чем угодно… и он ответит?

Это создает между нами связь, тонкую и мерцающую, как стальная нить.

― Но… ― Глаза Салливана темнеют, когда он делает шаг ближе. ― Я жду от тебя того же. Это несправедливо, если я буду честен с тобой, а ты будешь что-то скрывать от меня.

Сердце колотится в груди. Эта огромная кухня вдруг кажется очень маленькой и очень теплой, когда Салливан вторгается в мое пространство. Он прижимается ко мне, пока моя задница не упирается в столешницу, и отступать больше некуда.

― Ну что? ― Его бедра касаются моих. Мне приходится поднять голову, чтобы посмотреть на него. ― Мы договорились?

― Я ― открытая книга.

Салливан тихонько хихикает.

― Я в этом очень сомневаюсь. Я хочу услышать, как ты это скажешь… Ты клянешься говорить мне правду, Тео? Несмотря ни на что?

Его глаза смотрят на меня, темные и проницательные. Как будто он видит меня насквозь.

― Конечно, ― безрассудно обещаю я. ― Только правда и ничего, кроме правды, да поможет мне Бог.

При этом я поднимаю руку, словно приношу присягу в суде.

Я сказала это легкомысленно, но в темных глазах Салливана отражается что-то торжественное. Атмосфера на кухне становится тихой и серьезной.

― Хорошо, ― мягко говорит он. ― Когда мы наедине, мы будем абсолютно честны друг с другом.

Такое ощущение, что я только что дала клятву… которая будет иметь последствия.

ГЛАВА 10

Салли

Я предложил Тео остановиться у меня, потому что был вынужден. Я точно не мог позволить ей остаться с Ангусом, а отправлять ее к Мартинике было слишком рискованно. Тео наверняка расколется и все расскажет, если будет проводить слишком много времени наедине со своей лучшей подругой, а особенно если будет ночевать у нее дома.

Теперь, когда она здесь, я вспомнил, почему никогда никого не приглашаю к себе.

Этот дом похож на призрак. Так было всегда.

Или, по крайней мере, последние десять лет.

Я размышляю, куда ее поселить ― в восточное или западное крыло. Восточное крыло сейчас пустует ― там обычно останавливается Риз, когда бывает в городе. Но мне кажется странным размещать Тео так далеко от себя. Что, если ей понадобится больше полотенец? Или она не сможет включить кондиционер?

Я веду ее в западное крыло.

― Это моя комната… ― Я указываю на ту, что в конце коридора. ― Ты можешь занять любую из этих.

Три двери ведут в почти одинаковые спальни. Мои родители думали, что заполнят это крыло дома детьми. Первые двое появились так легко, что они думали, их будет гораздо больше.

Но так уж устроена жизнь. Она дает тебе то, чего ты никогда не хотел, и отказывает в том, что ты надеялся получить.

Жизнь ― жестокая и коварная сука, которой доставляет удовольствие мучить нас. Именно поэтому существует понятие иронии — чтобы мы могли делать вид, что смеемся над всеми ее изобретательными поворотами.

Но на этот раз я твердо решил выйти победителем. Как только я понял, что правой рукой Ангуса Тейта является не кто иной, как Тео Махони, я понял, что это судьба.

Должна уже наступить моя очередь, чтобы что-то пошло как надо.

Поэтому я проглотил свою гордость и позволил Тео увидеть, насколько запущенным и обшарпанным стал этот дом. И теперь я смотрю на него ее глазами.

Иисус. Почему я не повесил ни одной картины? Или не покрасил… что-нибудь?

Я знаю, почему.

Потому что тогда отец решит, что я двигаюсь дальше.

Это может его разозлить. И он слетит с катушек.

Или, или, или…

Когда тебе страшно, и ты не знаешь, что делать, кажется, что безопаснее всего ничего не делать. Даже когда вся твоя жизнь рушится вокруг тебя, это кажется безопасным. Потому что, по крайней мере, ты к этому привык.

― Пожалуй… я остановлюсь тут. ― Тео выбирает самую маленькую спальню, самую дальнюю от моей.

― Тебе нужен шампунь или что-нибудь еще?

Она качает головой.

― Я захватила свое.

― Хорошо.

Мы стоим в неловком молчании. Уже довольно поздно ― мы провели весь день на яхте с Ангусом и почти весь вечер на пляже, поглощая моллюсков Тео.

Все это время между нами ощущалась связь ― секрет, который мы разделяем. Наши отношения ненастоящие, но они все равно связывают нас, так что, притворяясь ее парнем, я думаю о Тео, слежу за ней, куда бы она ни пошла, веду себя так, как вел бы себя, если бы был влюблен. Убеждаюсь, что она счастлива и в безопасности.

Думаю, именно послевкусие заставляет меня задержаться в коридоре, размышляя, не предложить ли ей выпить перед сном. Мне кажется, что я все еще должен заботиться о ней.

Но я не хочу, чтобы у нее сложилось неправильное впечатление ― будто я пытаюсь напоить ее, чтобы воспользоваться ею или что-то в этом роде. Она, вероятно, недоумевает, почему я вообще пригласил ее остаться здесь.

― Хочешь… воды или чего-нибудь еще?

― Я в порядке. ― Тео стоит босыми ногами на ковре, украдкой бросая на меня быстрый взгляд. ― Спасибо. И… спасибо, что отвлек Ангуса сегодня. И за то, что уговорил меня поплавать. И за купальник… он был великолепен, даже если я чувствовала себя в нем дурой.

― Ты не выглядела как дура.

По ее бледным щекам, словно акварель, растекается этот красивый, нежный розовый цвет.

Кожа Тео действительно самая мягкая из всех, к которым я когда-либо прикасался. Я придумываю причины, чтобы снова дотронуться до нее, когда рядом будут другие люди, когда у меня будет повод.

Но сейчас у меня нет оправдания.

Я не должен этого делать.

Я не должен даже думать об этом.

Потому что, если бы я поцеловал ее по-настоящему или прикоснулся к ней по-настоящему, здесь, в моем доме… я бы пересек серьезную черту.

Я шантажировал эту женщину, чтобы она оказалась здесь. Я раскопал ее самый болезненный секрет и пригрозил рассказать его мстительному боссу с явной целью добиться ее увольнения.

Стал бы я когда-нибудь делать это на самом деле?

Ни за что. Если бы Тео сказала мне отвалить, я бы никогда не сдал ее Ангусу ― я бы нашел другой способ.

Но она этого не знает, и в этом весь смысл. Пока я угрожаю ей этим, с моей стороны было бы просто подлостью поцеловать ее или даже заставить ее подумать, что я могу это сделать, пока она живет у меня дома.

Есть вещи, которые я могу заставить сделать шантажом, но есть границы, которые я никогда не пересеку. У меня есть принципы.

Кроме того, я знал, что Тео не пошлет меня, и поэтому это нечестно.

Я знал, что сделает Ангус, а именно будет эгоистичной задницей, что является самым предсказуемым поведением человека. Я знал, в какое положение это поставит Тео. И я воспользовался этим, я оказал давление. И я буду продолжать это делать, пока не получу то, что хочу.

Поэтому я не могу сейчас коснуться шелковистой мягкой кожи Тео, как бы сильно я этого не хотел.

Это только бизнес. У меня есть план, и я собираюсь, черт возьми, придерживаться его, не обращая внимания на Ангуса.

Единственная проблема ― это… сама Тео.

Она еще не ушла в свою спальню. Вообще-то она осталась в коридоре, прислонившись плечом к дверному косяку.

И Тео в этот момент… выглядит чертовски мило. Она весь день провела на солнце, так что нос и плечи обгорели, но только настолько, чтобы стать розовыми. Ее губы пухлые, в форме сердца, и лицо тоже в форме сердца, с большими голубыми глазами, смотрящими на меня, уязвимыми и мягкими…

Та самая дерзкая прядь волос выбилась из более беспорядочного, чем обычно, пляжного пучка на ее голове. Она как будто провоцирует меня заправить ее за ухо.

Волосы Тео гладкие и темные, но этот маленький локон стал волнистым и диким от соленого морского воздуха.

Ветер, дующий из открытых окон во всем доме, треплет его.

Как будто мы снова на той лодке, под солнцем, когда у меня были все оправдания в мире, чтобы прикоснуться к ней…

Но это не так.

Мы здесь. Одни в этом большом пустом доме.

Поэтому я засовываю обе руки в карманы и прикусываю губу.

― Спокойной ночи.

Тео моргает и выдыхает, ее лицо пустеет.

― Конечно, ― говорит она, уходя в свою комнату. ― Тебе тоже.

Я стою в коридоре и смотрю на ее закрытую дверь.

Такое ощущение, что Тео не пошла дальше. Как будто она стоит по ту сторону двери также, как и я.

Господи, я схожу с ума.

Я поспешно ухожу по коридору.

Около двух часов ночи я слышу звуки на кухне.

Это не настолько шумно, чтобы разбудить меня, но я не спал. Я просто лежал, ворочаясь в темноте.

Я знаю, что это Тео, и тот факт, что она проснулась, меня радует. Обычно, когда у меня бессонница и я один, я уже не сплю до утра.

Я натягиваю треники и топаю на кухню, по пути приглаживая волосы ладонью.

Тео как раз разворачивается, в руках у нее то, что она нашла в моем холодильнике. Она вскрикивает, и продукты разлетаются. Ей удается спасти коробку с яйцами, поймав ее на уровне колена, но кусок сыра падает на ее ногу.

― Ой! ― вскрикивает она, прыгая на другой ноге, все еще прижимая к себе яйца.

Я поднимаю руки.

― Это всего лишь я, а не грабитель.

― Грабителей не будет, ― говорит Тео. ― Я заперла дверь.

― Жаль. Я надеялся, что кто-нибудь утащит этот дерьмовый диван.

Тео кладет яйца на стойку и поднимает сыр.

― Я собиралась сделать скрэмбл, ― извиняется она. ― Когда я выпиваю, мне потом хочется есть.

― Мне тоже.

Ее лицо светлеет.

― Хочешь немного?

― Если ты готовишь.

Я ненавижу готовить. Я стараюсь делать это хотя бы два раза в неделю, чтобы быть уверенным, что папа питается не только фаст-фудом, но чаще всего у меня ничего не выходит. И целый час уходит на то, что мы оба едва можем проглотить.

Тео передвигается по кухне с легкой грацией, как будто она уже ориентируется здесь лучше, чем я. Я заметил то же самое, когда она готовила моллюсков и салат из папайи ― Тео становится балериной, когда готовит. Все ее тревоги улетучиваются, и она почти танцует.

Она разбивает яйца в миску одной рукой, аккуратно выбрасывая скорлупу в мусорное ведро, а затем взбивает их венчиком, и желтая жидкость поднимается до края миски, не разбрызгивая ни капли.

Она бросает на сковороду щедрую порцию масла и ждет, пока оно зашипит, прежде чем вылить яйца. Я наблюдаю, как она перемешивает яйца, снимая сковороду с огня, пока они еще выглядят сырыми.

― Как-то… сыровато, да? ― говорю я с опаской.

Тео смеется.

― Все пережаривают яйца. Я снимаю их с огня, чтобы добавить сыр.

Она посыпает блюдо щедрой порцией тертого сыра, а также солью и перцем.

― А теперь смотри… ― говорит она.

Она переворачивает все, что в сковороде, одним движением, чтобы сыр оказался внизу, а затем снова ставит ее на огонь, чтобы расплавить.

― Яйца закончат готовиться, ― объясняет она. ― Но сыр не даст им подгореть.

Как раз в это время появляются готовые тосты.

Тео вынимает ломтики из тостера и намазывает их маслом.

― Вот так… ― Аккуратным движением сковородки она переворачивает порцию яиц так, что расплавленный сыр оказывается снова сверху, и яйца пролетают по воздуху, чтобы приземлиться на мою тарелку рядом с тостами.

Когда Тео готовит… она чертовски крута. Это совершенно другой уровень уверенности.

Я набрасываюсь на яичницу и тосты.

― Ни хрена себе… ― говорю я с набитым ртом. ― Это невероятно!

Тео смеется.

― Это просто скрэмбл.

― Да, но это лучшие яйца, которые я когда-либо пробовал. Как тебе удалось сделать их такими вкусными?

Она фыркает.

― Думаю, все дело в сливочном масле, которое я использовала.

― И почему они такие пушистые? ― Я уничтожил всю порцию за четыре движения.

Тео снова розовеет, но выглядит довольной. Я учусь различать ее многочисленные оттенки румянца ― когда она расстроена, все ее лицо краснеет, а глаза наполняются слезами, но, когда она счастлива или только немного смущена, цвет остается только на щеках.

― Скрэмбл был первым блюдом, которое я научилась готовить, ― говорит она. ― Я готовила его для мамы, когда она работала в ночную смену.

― В какую ночную смену?

― Она была медсестрой, ― уточняет Тео.

― Да? А где она сейчас?

Я ожидал, что она скажет ― в Боке или где-нибудь еще, куда медсестры уезжают на пенсию. Но я должен был уловить легкое движение ее плеч и дрожь в голосе.

Слишком поздно я понимаю свою ошибку.

― Она умерла, ― тихо говорит Тео. ― Четыре года назад.

Четыре года, которые не притупили ее боль.

Это можно услышать… тоску в ее голосе. Настоящее горе.

Не понимаю, как, черт возьми, я мог это пропустить. Казалось бы, я должен был обратить на это внимание.

Но потом до меня доходит кое-что гораздо, гораздо худшее…

Четыре года назад Тео бросила Le Cordon Bleu. Чтобы срочно вернуться сюда. Прямо перед выпускным. Из престижной школы, которую она любила.

Это бьет по мне, как молот — Я. ПОЛНЫЙ. ПРИДУРОК.

И она даже не говорит мне об этом. Она вообще никак не связывает для меня эти события: смерть матери и ее отчисление из школы. Я даже не знаю, что произошло раньше — она вернулась домой, чтобы позаботиться о маме? Или она сначала потеряла ее, а потом впала в депрессию и бросила учебу?

В любом случае, я использовал смерть ее матери против нее. Потому что я, блядь, пропустил это.

Я не могу просто проигнорировать ее слова — как бы мне этого ни хотелось, я сгораю от вины.

― Так вот почему ты не закончила школу?

Глаза Тео поднимаются и встречаются с моими, она сильно прикусывает губу.

― Ну… да, ― признается она. ― Она не хотела, чтобы я бросала учебу, сказала, что все будет хорошо, и я смогу доучиться последние несколько месяцев. Она должна была прожить еще два года. Но… рак ― сука.

Тео смотрит на свои руки. Две быстрые, горячие слезы катятся по ее щекам.

― Она умерла через месяц. ― Яростно вытирая щеки, она говорит: ― Я не жалею, что бросила учебу. Тот месяц — это то, что позволяет мне жить дальше, я бы не променяла его ни на что.

Я тяжело сглатываю.

― Я ничего об этом не знал. И в любом случае… я вел себя как мудак, когда шантажировал тебя. Я знаю, ты, наверное, мне не веришь, но я бы не стал ничего говорить Ангусу. И не скажу, если ты откажешься мне помогать. Я не должен был заставлять тебя. Прости меня.

Тео садится чуть прямее, расправляет плечи и делает глубокий вдох. Ее глаза красные и мокрые от слез, но она выглядит спокойной и решительной.

― Мы уже ввязались в это. И, в любом случае, ты был прав насчет Ангуса ― он использует меня и держит на коротком поводке. Я не замечала этого, потому что хотела верить, что он мне поможет. Что все мои труды окупятся.

― Так и будет, ― говорю я. ― Но не с ним. Это окупится, когда ты будешь работать на себя.

― Работать на тебя, ты имеешь в виду, ― говорит Тео с небольшой улыбкой.

― Нет, я не это имею в виду. ― Я качаю головой и отвечаю серьезно. ― Мы партнеры. Ты работаешь на меня не больше, чем я на тебя. Мы вместе завершим эту сделку, и ты получишь свою долю и откроешь свой ресторан. Твой контракт у меня, вот здесь.

Я достаю его из кухонного ящика и протягиваю ей, нотариально заверенный юристом, как я и обещал, с ее десятипроцентной долей комиссионных, зафиксированной в документе черным по белому.

Тео внимательно читает его, прежде чем подписать.

Ее имя, написанное красивым почерком, радует меня ― еще одно связующее звено между нами, скрепляющее этот договор.

Мне нравится быть связанным с Тео. Мне нравится работать с ней. Она находчивая и решительная. Она храбрая, даже когда ей страшно.

И она делает это одна. У Тео нет братьев и сестер, и я еще со школы помню, что у нее нет отца. Когда она потеряла маму, она потеряла все.

Я могу ей посочувствовать.

У меня все еще есть Риз и мой отец, но, когда умерла моя мама, это лишило сердец всех нас. Больше мы никогда не были прежними.

Тео может убедиться в этом сама.

Она смотрит в окно кухни на неосвещенный домик у бассейна, увитый зеленью.

Она тихо говорит:

― Я знаю, что ты тоже потерял маму.

Она знает, потому что мы вместе учились в школе, когда это случилось. Все знали. Об этом писали все газеты и журналы:

Звезда убита преследователем…

Актриса застрелена в собственном доме…

Моя мать умерла на переднем крыльце нашего дома. Мужчина застрелил ее, когда она открыла дверь.

Я был там. Я нашел ее.

Мой желудок сжимается, и вся кровь, кажется, отливает от головы. Пол на кухне словно прогибается под моими ногами.

― Ага, ― говорю я. ― Это было чертовски хреново.

Тео кладет свою прохладную, мягкую руку на мою.

― Да, так и было.

Ее рука, как якорь, удерживает меня в сознании.

Пол приобретает свою прежнюю форму, все становится на свои места, ровно и неподвижно.

Я переворачиваю свою руку и соединяю наши пальцы, сжимая один раз.

Это хорошо, этот момент связи, общей боли и утешения.

На самом деле, это настолько хорошо, что за пульсацией тепла сразу же следуют волны вины и страха. Страха, что мне лучше не привыкать к этому, и вины, потому что я этого не заслуживаю.

Я отталкиваюсь от стола, и стул скрипит подо мной.

Избегая взгляда ясных голубых глаз Тео, я говорю:

― Еще раз спасибо за яичницу ― мне лучше пойти лечь спать.

ГЛАВА 11

Тео

Следующий день ― воскресенье, поэтому я ожидаю, что Салливан проспит, но к восьми утра он уже на кухне в одном из своих элегантных темных костюмов.

― Куда ты идешь? ― спрашиваю я, протирая глаза от сна.

― Я ― не офисный работник с фиксированным графиком, ― отвечает он, отхлебывая кофе и добавляя вторую пустую кружку к той, что уже стоит в раковине. ― У меня есть другие сделки.

― Я думала, ты сказал, что все вложил в эту?

― Да… но мне нужно оплачивать счета.

Полагаю, один из этих счетов ― закладная на этот большой, пустой особняк ― или, по крайней мере, налоги на недвижимость, которые сами по себе должны быть разорительными. У меня складывается впечатление, что Салливан живет здесь по необходимости, а не потому, что ему нравится это место.

Он машет мне рукой, что больше похоже на приветствие, а не прощание, и торопливо выходит за дверь.

― Устраивайся поудобнее… ешь, что хочешь, делай, что хочешь. В десять приедет доставка продуктов.

Когда он уходит, в доме воцаряется почти невыносимая тишина.

Все это огромное пустое пространство пугает. Здесь, наверное, двадцать комнат, которые предназначались для друзей и семьи, для вечеринок, которые так и не состоялись…

Я начинаю исследовать дом, потому что не хочу чувствовать себя посторонней. Я хочу знать, где что находится и ориентироваться.

Вскоре я понимаю, что дом по форме напоминает гигантскую птицу: два длинных крыла простираются на восток и на запад, а ее тело ― это большое центральное пространство, включающее в себя вход, кухню, гостиную и официальную столовую.

Сначала я осматриваю восточное крыло и нахожу спальню Риза ― беспорядочную и захламленную, заваленную сумасшедшим количеством вещей, хотя, судя по всему, он живет здесь только эпизодически.

Рядом находится музыкальная комната, полная всевозможных инструментов, включая целую стену электрогитар. Некоторые из них подписаны, но все выглядят потрепанными и долго используемыми, особенно барабанная установка в углу. Есть пианино, саксофон и даже автоарфа, на которой меня когда-то учила играть мама.

Затем тренажерный зал, которым тоже активно пользуются, судя по запаху пота и пятнам на зеркалах.

А дальше, дальше… главная спальня.

Я поняла, что сам Салливан не живет здесь. Его спальня ― обычная комната, как и моя.

Главная спальня, наверное, в три раза больше остальных комнат, она красивая, почти королевская, с большими эркерами, выходящими на то, что когда-то, должно быть, было впечатляющим розовым садом.

Но почти сразу после того, как я открываю двойные двери, я закрываю их снова, даже не заходя в отделанную мрамором ванную или гардеробную, которая больше, чем вся моя квартира.

Я не вхожу, потому что вижу несколько сверкающих платьев, все еще висящих в шкафу. А рядом ― огромный портрет женщины в свадебном платье, ее тонкое лицо так до боли знакомо, что я слегка задыхаюсь, когда мои глаза встречаются с ее глазами, и быстро закрываю двери в смущении.

Мать Салливана, Стелла Ривас. Я видела ее фотографии раньше, как и все. Она была очень знаменита двадцать лет назад. Темноволосая и темноглазая, как ее сыновья, элегантная, как Одри Хепберн, но с налетом шарма, как у Эммы Стоун.

Это была ее комната. А второй человек, который должен жить здесь… очевидно, остается в домике у бассейна и даже не заходит внутрь.

В голове промелькнула картинка, которую я видела в каком-то давнем журнале ― мать Салливана стоит на красной ковровой дорожке, одетая в ослепительное, украшенное драгоценными камнями платье…

Я пытаюсь вспомнить мужчину рядом с ней, высокого, широкоплечего, с песочными волосами, улыбающегося, обнимающего ее за талию…

Я не могу вспомнить его лицо, но помню, как прекрасно они дополняли друг друга, молодые, здоровые, счастливые и сияющие, как звезды.

Я знала Салливана, когда его семья была на пике популярности, известности, успеха, парила в небе…

И я знала, когда с ними случилась эта трагедия…

Но я никогда не видела последствий их падения.

Вот они, окружают меня… темный и молчаливый дом. Крайняя запущенность имущества. Изоляция оставшихся членов семьи…

Они не в порядке и не были в порядке с тех пор.

Я видела глаза Салливана вчера вечером на кухне, когда мы говорили о наших матерях. Его лицо было зеркальным отражением того, что я чувствую каждый раз, когда думаю о своей маме.

Салливан такой великолепный и пугающий, что мне и в голову не приходило, что он может чувствовать боль, печаль или безнадежность, как обычный человек. Он казался таким неприкасаемым.

Но теперь я понимаю, что он так же уязвим, как и я.

От этой мысли немного кружится голова.

Салливан не казался мне опасным, когда я думала, что он просто придурок, использующий меня в своих интересах. Я могла обижаться на него, сопротивляться ему или строить планы против него.

Сейчас все гораздо сложнее.

Я крадусь по западному крылу к его спальне в конце коридора.

Я сомневаюсь, протягивая руку к дверной ручке.

Осматривать комнату Салливана кажется гораздо более бесцеремонным, чем исследовать остальные части дома. Он сказал, что я могу делать все, что захочу, но я не уверена, что он имел в виду именно это…

С другой стороны, тяга заглянуть в его личное пространство почти непреодолима. Я иногда вижу проблески настоящего Салливана, но он осторожен и скрытен. Я должна знать, кто он на самом деле, если хочу доверять ему… не так ли?

Убедив себя, я открываю дверь его спальни и заглядываю внутрь.

Запах Салливана окутывает меня. Это как открыть флакон духов, но это запах его кожи, его пота, его дыхания, его простыней… Я улавливала его и раньше, когда мы танцевали, когда целовались, когда я садилась в его машину, но теперь я вхожу в его комнату и пропитываюсь им, делая полные, глубокие вдохи, от которых кружится голова.

В отличие от спальни брата, в спальне Салливана царит порядок. Его кровать убрана, подушки взбиты, а покрывало заправлено. На тумбочке лежат несколько книг, сложенных стопкой. Если я хочу что-то узнать, мне придется не просто осмотреться.

Я подхожу к кровати и изучаю корешки книг. События «Черного лебедя», биография Стива Джобса и «Атомные привычки»…

Я пролистываю последнюю, отмечая, что почти на каждой странице Салливан выделил отрывки разноцветными маркерами.

― Ботаник… ― шепчу я, улыбаясь про себя, когда закрываю книгу и кладу ее на место.

Я бы не назвала Салливана любителем подчеркивания. Но, тем не менее, он неплохо учился для человека, который делал вид, что ему наплевать.

Стоять так близко к кровати ― все равно что стоять рядом с самим Салливаном. Я могу сказать, какую подушку он использует чаще всего, потому что она более плоская.

Импульсивно я откидываю покрывало и проскальзываю на его простыни. Я опускаю голову на его самую используемую подушку и натягиваю одеяло на голову.

Черт возьми, как же здесь опьяняюще пахнет.

Голова кружится, как будто я надышалась краской.

Запах Салливана ― дикий, теплый и восхитительный. Он вызывает в памяти карусель образов: глубокие темные глаза, медленное движение его волос, когда он откидывает их назад, его сильные предплечья, когда он подворачивает рукава, блеск его зубов, когда он улыбается мне…

Мои бедра сжимаются под одеялом.

На мне футболка большого размера и свободные шорты.

Легко просунуть руку под пояс этих шорт и опустить ее вниз, туда, где все нагрелось и пульсирует…

Это неправильно во многих смыслах, я это осознаю.

Я не должна была приходить в комнату Салливана. Я не должна лежать в его постели.

Но теперь, когда я здесь, его запах на подушке ― это чистая эйфория. Я могу вдыхать его снова и снова, и никто не узнает.

И кому будет плохо, если я слегка прикоснусь к себе?

Я не голая, не пачкаю его простыни…

Я просто слегка надавливаю пальцами в том месте, где это ощущается лучше всего, в то время как моя киска сжимается, а бедра слегка покачиваются…

Я вообще почти не двигаюсь, в основном просто лежу здесь.

В конце концов, Салливан сказал, что я могу делать все, что захочу…

Я вдыхаю и выдыхаю, закрыв глаза, вспоминая, как его губы касаются моих волос, как его дыхание щекочет мне ухо…

Держи, красавица…

Он просто передавал мне соль, но от этого все мое тело воспламенилось.

Прошло много времени с тех пор, как кто-то называл меня ласково, касался моей руки или приглашал на танец…

Что плохого, если я притворюсь, что все по-настоящему, хотя бы на мгновение?

Мои губы приоткрываются, когда я вспоминаю два наших поцелуя. В первый раз я едва успела ощутить тепло и мягкость его губ, как все закончилось. Во второй раз, когда он наклонил голову ко мне, я напряглась, беспомощно замирая от предвкушения. И даже тогда меня снова поразило, что чьи-то губы могут прижаться к моим менее чем на секунду и украсть все мое дыхание.

Это был целомудренный поцелуй.

Я представляю себе то, чего на самом деле никогда не было: его рот открывается, его язык касается моих губ… и я стону, лаская себя, мои пальцы влажные и скользкие…

Я думаю о том, как его взгляд прошелся по моему телу, когда я сказала, что он не знает моего размера.

Я уверен, что знаю…

А потом я вспоминаю его вспышку раздражения от того, что рука Ангуса коснулась моей…

Оргазм удивляет меня, расцветая в животе, словно цветок, мои легкие полны запаха Салливана.

Я не хотела заходить так далеко, но так легко кончила.

Как только это начинается, остановиться уже невозможно. Наслаждение заливает мое тело. Я впитываю его до последней капли, пока оно не улетучивается…

Смущаясь, я выскальзываю из кровати и поспешно поправляю постель, тело все еще горячее, голова легкая и плывет.

Ух ты. Давно такого не испытывала…

Что ж, это хорошо. Теперь будет легче выбросить его из головы. Я могу успокоиться и перестать вести себя как влюбленный подросток.

У меня есть подписанный контракт с Салливаном.

И хотя условия этого договора немного нестандартны… тем более я должна помнить, что все это иллюзия.

Неважно, насколько приятны некоторые аспекты нашего общения или какие моменты неожиданной близости могут возникнуть, Салливан хочет от меня одного и только одного ― доступа к Ангусу.

Я не могу позволить себе забыть об этом.

Салливан не забывает.

Каждый раз, когда мы оказываемся слишком близко друг к другу, например, в коридоре или на кухне, он резко обрывает разговор.

Мне нужно делать то же самое. Мне нужно охранять свои границы, как дамбу, иначе волна, вызванная удивительной способностью Салливана притворяться, что он обожает меня, смоет меня, и когда все это закончится, я останусь одна, выброшенная на сушу, тоскуя по тому, чего никогда не существовало.

Пока я даю себе это обязательство, я пробираюсь в ванную Салливана, чтобы изучить его туалетные принадлежности и даже аптечку за его зеркалом.

Когда я нахожу капу в пластиковом футляре, меня трясет от смеха. Еще одно доказательство того, что великолепный Салливан ― обычный человек.

Это действительно успокаивает.

Наконец, я заглядываю в его шкаф и обнаруживаю небольшой выбор дорогой одежды. У него три костюма, включая тот, что был на нем сегодня, и две пары парадных туфель. Это на одну больше, чем у меня, но все же…

В старших классах казалось, что у него есть все, что угодно, что его жизнь похожа на сказку. Когда я встретила его снова, казалось, что он излучает уверенность и успех.

Теперь я вижу, насколько хрупка его жизнь. Его BMW уже довольно старый, хотя он поддерживает его в идеальном состоянии. Вчера вечером я заметила, что экран его телефона треснул.

Могу поспорить, что он прикладывает немало усилий, чтобы покрыть свои расходы на беспощадном рынке недвижимости Лос-Анджелеса, где, то густо, то пусто. Особенно если он оплачивает счета брата и отца…

Каким-то странным образом это наполняет меня решимостью сделать все, что необходимо, чтобы обеспечить Салливану эту сделку с Ангусом.

Он усердно работает, я это вижу. И он не так удачлив, как я думала.

На самом деле, мне даже жаль его.

Вот уж чего я никогда не думала, что скажу о Салливане Ривасе.

ГЛАВА 12

Тео

Продукты привозят в десять, как и обещал Салливан. У меня уходит двадцать минут на то, чтобы занести все пакеты и выгрузить их в холодильник и кладовку ― он купил столько еды, что хватит на небольшую армию.

Это не обычные продукты. Это еда для гурманов, те ингредиенты, на которые я пускаю слюни в продуктовом магазине, но никогда не могу себе позволить.

Я прихожу в восторг при виде всех этих хрустящих, сияющих перцев и яблок, ярких и кровавых пачек мяса, буханок не нарезанного хлеба и упаковок ароматных, фантастических сыров.

Я могла бы приготовить столько всего вкусного…

Кухня Салливана, возможно, немного устарела, выдержанная в стиле начала 2000-х годов, как и все в этом доме, но она все равно большая и хорошо спроектирована. Единственная проблема ― дерьмовое качество его кастрюль и ножей, явно купленных человеком, который понятия не имеет, как готовить.

Эти великолепные буханки хлеба и упаковка мясного бекона помогают мне решить, что приготовить. Я срываю помидоры с ветки, которая держит их вместе, как шесть пачек газировки, и приступаю к приготовлению поистине эпического BLT^7.

Мне нечего делать и некуда идти, поэтому я провожу целых два часа, взбивая домашний майонез с чипотле^8, тщательно туша бекон в коричневом сахаре и обжаривая толстые ломти многозернового хлеба.

Я даже кипячу масло в кастрюле и нарезаю два огромных клубня, чтобы приготовить свой собственный картофель фри.

Когда я заканчиваю, у меня есть две тарелки, которые выглядят так, будто им самое место на прилавке элитной закусочной, сэндвичи нарезаны треугольниками и закреплены зубочистками с флажками на концах.

Если подумать, то закусочная для гурманов ― очень крутая идея…

У меня в голове начинают крутиться все блюда, которые я могла бы там приготовить.

Жареные цыплята и вафли с домашними солеными огурцами, свиные отбивные с грушевым соусом, а может быть, эти сумасшедшие молочные коктейли с возмутительными украшениями, вроде бенгальских огней или целого куска торта, насаженного на край стакана…

Раньше я постоянно придумывала идеи для ресторана. Я проводила все выходные, составляя меню в блокноте, хранящемся под матрасом.

Но в последнее время я почти не занималась этим. Наверное, в глубине души я понимала, что в этом нет смысла.

Сейчас я снова чувствую воодушевление. Мой мозг полон идей, заряжен на полную мощность, как батарейка, и шипит, словно моя кровь газированная.

Я приготовила две тарелки, потому что надеялась, что Салливан вернется домой, пока я буду готовить. Но теперь у меня есть этот потрясающий сэндвич и никакой компании.

Разве что…

Мой взгляд устремляется на кухонное окно, выходящее на домик у бассейна.

Крошечное здание по-прежнему темное и безжизненное, увитое зеленью.

Я все время думаю об отце Салливана.

То, как Салливан говорил о возможности нашей встречи (Этого не произойдет…), не располагало к этому.

Но с другой стороны… мы живем в тридцати футах друг от друга. По крайней мере, на этой неделе. Наверное, я должна хотя бы представиться…

И кто откажется от бесплатного сэндвича?

Я накрываю тарелку перевернутой миской для смешивания и несу ее на задний двор.

Заросли поглощают меня. Когда-то это, должно быть, был невероятный сад, а теперь половина деревьев засохла и заросла сорняками, а кусты роз выглядят так, будто за ними скрывается замок Спящей красавицы.

Особенно печально выглядит бассейн ― целые кусты проросли сквозь потрескавшийся цемент, который, возможно, когда-то был выкрашен в голубой цвет, но уже облез до серой основы.

Запущенность этого места выглядит умышленной.

Учитывая, какой порядок в спальне Салливана, могу поспорить, что ему не все равно.

И все же он ничего не делает.

Причина в том, что он слишком много работает? Или в том, что отец ему не разрешает?

Моя нервозность растает по мере того, как я приближаюсь к двери домика у бассейна. Домик крошечный, дверь похожа на дверь хоббита с круглым маленьким окошком и большой латунной ручкой.

Я стучу тихонько, потом громче, хотя сомневаюсь, что он мог меня не услышать.

После второго стука дверь распахивается. Передо мной стоит мужчина, совсем не похожий на ту давнюю фотографию в глянцевом журнале.

Этот человек ― дикий зверь.

Его русые волосы торчат во все стороны, глаза налиты кровью, а лицо раскраснелось. От спиртного, испаряющегося из его пор, слезятся глаза, не говоря уже о запахе человека, который сегодня еще не принимал душ. Да и вчера, наверное, тоже.

― Кто ты, черт возьми, такая?

Уровень агрессии в этом вопросе находится где-то между «столкновением со свидетелем Иеговы на своем крыльце» и «угрозой грабителю».

Тем временем уровень моей храбрости стремительно снижается с «любопытного искателя приключений» до «бабушки, которую поймали на Коачелле^9». Я жалею о своем решении и хочу сбежать.

― Я Тео, ― еле слышно произношу я. ― Я друг Салливана.

― Салливан живет вон там. — Он дергает головой в сторону главного дома, пытаясь закрыть дверь перед моим носом.

Я должна позволить ему. Но моя нога не выдерживает ― вылетает вперед блокирует дверной проем.

Его глаза опускаются к моему кроссовку, затем возвращаются к моему лицу.

У отца Салливана голубые глаза, удивительно яркие, как Тихий океан в солнечный летний день. Но если вы думаете, что они добрее, чем у его сына, подумайте еще раз ― в данный момент они так налиты кровью, что могли бы принадлежать Куджо^10. А их владелец выглядит примерно так же довольным моим присутствием на его территории, как настоящий бешеный сенбернар.

― Я остановилась у Салливана, ― продолжаю лепетать я, ― потому что мою квартиру дезинфицируют. Я приготовила обед. Я повар… то есть обычно я повар, но не сейчас… В общем, я приготовила слишком много и подумала…

Я замолчала, чувствуя себя глупо.

Он проводит рукой по волосам, почти так же, как это делает Салливан. Но на этом сравнение заканчивается, потому что если Салливан безупречно ухожен и безмерно обаятелен, то его отец полуодет, небрит, слегка покачивается на ногах и, кажется, не способен улыбаться.

На самом деле, судя по глубоким морщинам, вырезанным на лбу и прочерченным по краям рта, я не уверена, что этот человек вообще когда-либо улыбался.

― Итак, позволь мне прояснить ситуацию… ― произносит он грубым голосом, который звучит так, будто он не прочищал горло лет сто. ― Ты иногда бываешь шеф-поваром… но не сейчас… и поскольку ты приготовила обед, то сочла необходимым прийти сюда, постучать в мою дверь и разбудить меня, чтобы рассказать об этом.

― Ну… не только для того, чтобы рассказать об этом. ― Я протягиваю тарелку с куполом в виде чаши для смешивания. ― Я принесла немного.

Он рассматривает тарелку и через мгновение позволяет мне всунуть ее ему в руку. Он как бы вынужден это сделать, потому что я настойчиво пихаю ее в его сторону.

Теперь крышка миски для смешивания выглядит нелепо. Я жалею, что не использовала вместо нее полиэтиленовую пленку.

Поэтому я снимаю ее, пытаясь спасти ситуацию, говоря «Та-дам!», когда появляются сэндвич и картофель фри.

Отец Салливана смотрит на тарелку. Его лицо бледнеет ― я вижу, как это происходит, ― цвет уходит, пока его глаза не становятся почти такими же темными, как у сына.

― Зачем ты это приготовила?

― Ч-что? ― заикаюсь я.

Он смотрит на меня, и цвет возвращается на его лицо, оно становится красным, как кирпич, и яростным.

― Кто сказал тебе приготовить это?

Рука, не держащая тарелку, сжалась в кулак. Он так зол, что, кажется, вот-вот швырнет всю еду мне в лицо.

― Я… я сожалею… ― заикаясь, отвечаю я. ― Я не хотела…

― Убирайся.

Ему не нужно повторять дважды.

Я поворачиваюсь и бегу к дому, оставив тарелку и сэндвич, потому что я ни за что не рискну забрать их из его рук.

Час спустя я сижу на кухне у Салливана, стараясь прийти в себя после продолжительных, основательных рыданий.

Я не люблю конфронтацию. Я не люблю расстраивать людей. Особенно когда я не знаю, что сделала не так.

Почему отец Салливана вдруг так разъярился?

Неужели только потому, что я его разбудила?

Конечно, был уже полдень, но он никого не ждал… может, он работает по ночам, и для него это было равносильно полуночи. Я даже не спросила Салливана, чем занимается его отец.

Может, мне стоит спросить его прямо сейчас? Может, мне стоит рассказать ему, что случилось… наверное, будет лучше, если он узнает об этом от меня, а не от своего отца…

Обычно в таких случаях я звоню Мартинике, но сейчас я опасаюсь, что не смогу ответить на ее вопросы. Ей будет интересно, почему Салливан не познакомил меня со своим отцом с самого начала, и даже более того, почему отец не был поставлен в известность о моем присутствии в доме.

К тому же не хочется просить совета у Мартиники, когда я не могу рассказать ей, что происходит на самом деле. Даже самая маленькая ложь моей лучшей подруге заставляет меня чувствовать себя дерьмом.

Я бросаю взгляд на телефон, представляя, как Салливан здоровается со мной, как он это обычно делает, как будто мы уже в середине разговора, словно он ждал моего звонка…

Поддавшись импульсу, я беру телефон и набираю его номер.

Он отвечает на втором звонке.

― Привет, ― говорит он, слегка задыхаясь, ― все в порядке?

― Да, — отвечаю я автоматически, хотя это совсем не так, ― все отлично.

― Продукты привезли?

― Да, я положила их в холодильник.

― Надеюсь, не мороженое…

― Мороженое в морозилке ― это я еще в школе поняла, когда выбросила его первый раз.

Салливан смеется, и мне кажется, что кто-то положил грелку на центр моей груди.

Вдалеке раздается сердитый голос:

― Не торопись, Салливан…

Мои плечи напрягаются, и я прижимаю телефон к уху.

― Тебе нужно идти?

― Нет, — говорит Салливан. ― Я могу поговорить.

― У меня, блядь, нет целого дня…

― Ты уверен?

― Поверь мне, ― говорит он, и я слышу стук ботинок о тротуар, когда он отходит чуть подальше, ― будет лучше, если он воспользуется передышкой, чтобы остыть. Мы не совсем понимаем друг друга в этой сделке.

― Похоже, твоя работа такая же веселая, как моя.

Усмешка Салливана ― это кончик пальца, гладящий мой позвоночник.

― Ты не единственная, кто пытается выбраться из дерьма, Тео.

Я никогда особенно не любила свое имя ― оно мальчишеское, а единственный известный Теодор ― это пухлый бурундук. Плюс Тедди Рузвельт, наверное.

Дело в том, что только один человек когда-либо заставлял мое имя звучать сексуально.

Салливан говорит «Тео» с пьянящей интимностью, как будто знает обо мне все, как будто мы всегда были друзьями.

Хотя это совсем не так.

Мы никогда не были друзьями. Мы и сейчас ими не являемся ― это деловая договоренность.

Но если бы мы стали друзьями… это было бы не так уж плохо.

Салливан может быть высокомерным и требовательным, с моральными принципами, как у серого шлакоблока, но еще он ― забавный и удивительно внимательный.

Такие мелочи, как то, что он взял трубку, как только я позвонила, и что он разговаривает со мной прямо сейчас, пока этот засранец на заднем плане постукивает ногой…

Он принес мне завтрак и самый красивый купальник, который я когда-либо одевала. Он без колебаний предложил мне пожить у него и заказал прекрасные продукты для моего развлечения…

Салливан относится ко мне как к другу.

Я это очень ценю, потому что у меня их было не так много.

Мне нравится, как он произносит мое имя. И мне стало легче, когда позвонила ему, хотя я еще не рассказала о том, что произошло.

На самом деле я думаю, стоит ли вообще об этом говорить. Если у Салливана и так плохой день, ему не нужна еще одна драма. Я могу рассказать ему о случившемся позже, когда он вернется домой.

― Я не знала, что ты в дерьме, ― признаюсь я. ― Думала, что твоя жизнь идеальна.

Смех Салливана немного резкий.

― Поэтому я тебе никогда не нравился?

Я рада, что он не видит моего лица, гарантирую, оно пылает.

― Кто сказал, что ты мне не нравился?

― Тео… ― Его голос низкий и строгий. ― Я уверен.

― Не будь смешным. Мы едва знали друг друга.

Технически ― это правда, но ложь во всех смыслах. В моем мозгу проносится сотня раз, когда я видела Салливана в коридорах, классах и переполненном спортзале. Наши круги общения редко пересекались, потому что в его кругу были все, кто из себя что-то представлял, а в моем ― я и еще несколько недотеп.

Но не было и дня, когда бы я не думала о Салливане Ривасе.

Между нами всегда была какая-то нить, невидимая, но тянущаяся ко мне ― зрительный контакт, который длился слишком долго. Несколько слов, сказанных мимоходом, которые заставляли мое сердце биться сильнее на протяжении нескольких дней…

Я наблюдала за ним.

И, похоже, иногда… он наблюдал за мной.

― Мне всегда было интересно, что происходит в твоей голове, ― говорит Салливан. ― Ты была такой тихой. Но ты всегда читала, писала, рисовала что-то…

― Ты меня пугал, ― признаюсь я. ― Я боялась тебя.

Мой желудок скручивается, когда я вспоминаю выпускной вечер — именно тогда я увидела самую уродливую сторону Салливана.

― Я был засранцем, ― говорит он.

― Может быть, немного… ― Или чертовски много… ― Но сейчас ты не так уж плох.

― Ты так думаешь? ― Я слышу, что он улыбается, и это заставляет меня представить его улыбку, эту вспышку потрясающей белизны на его сильно загорелом лице. ― Ну, ты можешь стать первым членом моего фан-клуба. Я немного завидую Ризу.

На заднем плане я слышу, как раздраженный спутник Салливана что-то кричит. Это звучит как:

― Тащи свою гребаную задницу сюда, или я ухожу….

― Не думаю, что он собирается составить тебе компанию.

Салливан смеется.

― Ни за что, особенно после того, как я скажу ему об окончательном предложении от моего клиента.

― Я должна отпустить тебя…

― Возможно, ― говорит он, почему-то не задаваясь вопросом, зачем я вообще позвонила. ― Но знай, Тео, я не собираюсь проводить так все свои воскресенья. Мы выберемся из этого дерьма. Ты и я, вместе.

Теперь тепло в моей груди ― как одеяло только что из сушилки. Я окутана теплом его слов с ног до головы.

Салливан больше, чем друг.

Он партнер.

А такого у меня не было… вообще никогда.

Завершив звонок, я оглядываю кухню. Я не убрала грязную посуду после обеда, поэтому все еще вижу жирную сковороду с беконом и разбросанные зубочистки ― воспоминания об оскорбительном BLT.

Но вместо того чтобы видеть в этом свидетельство моего провала, еще один пример того, как я всегда умудряюсь все испортить, я слышу голос Салливана в своей голове:

Мы выберемся из этого дерьма… Ты и я, вместе…

Я задвигаю этот инцидент на задворки сознания, заменяя его образами того, как именно может выглядеть это будущее.

Я представляю себе виниловые кабинки в ретро-стиле, старомодный музыкальный автомат, может быть, постеры в стиле пин-ап на стенах…

Ингредиенты, разложенные на столешнице, снова становятся живыми и яркими, они словно взывают ко мне, словно умоляют взять их в руки и придать им форму чего-то нового…

Вместо неудачи я вижу возможность.

И я надеваю фартук и приступаю к работе.

ГЛАВА 13

Салли

Проходит еще несколько часов, прежде чем я завершаю одну из самых неприятных сделок в своей жизни. От того, как этот парень обсуждает каждую незначительную деталь, мне хочется поднять его на последний этаж здания и показать ему вид, а потом как следует толкнуть.

Когда он, наконец, подписывает договор аренды, отправляю Тео смс, чтобы она знала, что я скоро буду дома, но, когда выезжаю на дорогу уже почти восемь вечера.

Поскольку сегодня вечер воскресенья, я ожидаю застать ее в трениках с бокалом вина, смотрящей телевизор или наслаждающейся хорошей книгой, если она вообще дома.

Вместо этого я вхожу в помещение, которое выглядит так, словно тут готовится эпический ужин из десяти блюд. На плите и столешницах расставлены десятки кастрюль, сковородок и мисок, некоторые из них еще кипят и булькают, в воздухе витают смешанные ароматы сладкого и соленого.

Сама Тео мечется, как ураган. Фартук завязан на талии, волосы скручены в узел на голове, на щеке ― полоса чего-то темного. Ее лицо раскраснелось и блестит от пота, глаза яркие и увлеченные.

― О, хорошо, что ты здесь! ― кричит она. ― Попробуй!

Она сует мне в рот ложку.

Обычно я против того, чтобы меня кормили, еще с тех времен, когда Риз предложил мне ложку арахисового масла, которое оказалось веджимайтом. Однако то, что Тео только что засунула мне в рот, стало для меня откровением.

― Что это? ― спрашиваю я, когда снова обретаю дар речи.

― Мой деревенский бранч на сковородке, ― с гордостью говорит Тео. ― Что думаешь?

― Я думаю, наложить его в тарелку, а потом немедленно съесть.

Тео довольно смеется.

― О, у меня есть еще много чего интересного для тебя!

Она ведет меня на экскурсию по моей собственной кухне, демонстрируя плоды своих трудов.

― Вот здесь у нас сыр с грудинкой на гриле, а это слайдеры с перепелиными яйцами… попробуй это, это попперсы из халапеньо с мексиканским чоризо… а это яблочный пирог с жареной карамелью и домашним мороженым…

Возможно, это лучшее возвращение домой в моей жизни. Я проголодался после целого дня на ногах, последний раз я ел восемь часов назад, и времени мне хватило только на то, чтобы перекусить одним жирным куском пиццы у уличного торговца. Мой желудок урчит от одного только запаха, и как только Тео начинает кормить меня образцами своих творений, я полностью теряю контроль над собой, набивая рот обеими руками.

― О Боже! Что, ты сказала, здесь?

― Грудинка! ― радостно говорит она. ― Тебе нравится?

― Тео, ― говорю я с предельной искренностью, ― я как будто всю жизнь сидел на тюремном пайке. Пока не встретил тебя, я, кажется, даже не знал, что такое еда.

Она смеется и качает головой.

― Ты просто добр ко мне.

Я бросаю в рот один из попперов с халапеньо и хрумкаю, наслаждаясь фиестой специй.

― Я много кто, но точно не добрый.

― Расскажи мне, что тебе понравилось больше всего! ― требует она, пока я пробую каждое из блюд.

― Как я могу выбрать? ― Я откусываю огромный кусок яблочного пирога, затем уничтожаю два слайдера. ― Это все равно что пытаться выбрать между Моной Лизой и Тайной вечерей.

Тео подпрыгивает от удовольствия.

― Тебе правда нравится?

― Разве ты не видишь, как много я ем?

Я наберу десять фунтов, если Тео проживет у меня неделю.

Не говоря уже о том, что я не возвращался с работы к освещенному дому и теплой еде уже… слишком долго, черт возьми. Лучше бы мне не привыкать к этому.

― Для чего все это? ― спрашиваю я, откладывая вилку.

― Сегодня днем мне в голову пришла идея, ― объясняет Тео. ― Это высококлассная закусочная. Я экспериментировала с блюдами, которые могла бы там приготовить…

Она показывает мне меню, написанное ее очаровательным витиеватым почерком на отдельном листе бумаги. Я вижу, что она уже подправила несколько блюд, основываясь на своих сегодняшних опытах, вычеркивая ингредиенты и делая пометки на полях.

― Почему ты подумала о закусочной?

― Было одно место, которое мы с мамой часто посещали в Старом Голливуде. Это был ресторан в стиле 50-х годов, его владелец был кантонец, поэтому в меню были все эти крутые блюда ― теплые булочки с ананасами, конги с беконом и яйцами… и все в таком духе. Когда готовила BLT на обед, я начала задумываться, какие новинки я могла бы привнести в такую еду, если бы хотела сделать ее модной…

― Я люблю BLT. ― Я снова беру вилку, чтобы поесть еще немного из деревенской сковороды. Одна вилка превращается в шесть, я просто не могу остановиться.

― Не думаю, что твой отец тоже, ― с горечью говорит Тео.

Я опускаю сковороду, и мой желудок сжимается.

― Что ты имеешь в виду?

― Ну… ― Тео морщится. ― Я приготовила порцию для твоего отца и отнесла ему. Но он очень расстроился.

― О, черт…

― Прости, я не должна была его будить.

― Дело не в этом. ― Я осторожно поставил сковороду обратно на плиту.

― А в чем дело? ― Тео прикусила губу. ― Что я сделала не так?

― Ничего. ― Я качаю головой. ― Это просто неудачное стечение обстоятельств. BLT был единственным блюдом, которое моя мама умела готовить.

― О… ― Руки Тео падают по бокам, а плечи опускаются.

― Она была отличной актрисой, но ужасно готовила. Она даже иногда сжигала бекон, но моему отцу было все равно. ― Мое горло сжимается, и слова выходят с трудом. ― Он считал, что все, что она делала, было… абсолютно идеальным.

― О Боже. Он, наверное, подумал, что я специально это сделала… вот, пожалуйста, любимое блюдо вашей жены. ― Тео закрывает лицо руками.

― Я поговорю с ним. ― Я делаю шаг к задней двери кухни, но Тео преграждает мне путь, упираясь обеими ладонями мне в грудь.

Я смотрю на ее руки, и она поспешно опускает их.

― Пожалуйста, не делай этого… Я правда не хочу, чтобы ты что-то ему говорил, это не так уж важно.

― Он был груб с тобой?

― Нет! ― кричит она, явно лжет. ― Нет, нет, он просто… — Она отступает к двери, чтобы убедиться, что я не смогу пройти мимо нее. ― Наверное, я его удивила.

Я переминаюсь на месте, размышляя, что именно мне следует сказать.

― Это моя вина. Я сказал ему, что ты поживешь здесь, но он был… ― (пьян), ― уставшим в тот момент.

― Да, да, я все понимаю… ― говорит Тео, прижимаясь спиной к двери, ее тело ― баррикада, ― но мне не следовало идти туда и будить его.

Мы смотрим друг на друга, все невысказанные слова витают в воздухе. Тео не дура, она понимает, что происходит.

― Наверное, будет лучше, если ты не будешь его навещать, ― наконец говорю я. ― Ему не очень хорошо.

Это преуменьшение десятилетия.

Но Тео понимает.

― Конечно. Я просто позволю ему побыть наедине с собой.

― Спасибо. ― Я выдыхаю, и давление в груди ослабевает. ― Спасибо за понимание.

Тео кивает. Через мгновение она тихо говорит:

― Мой отец пил. До того, как бросил нас.

Я быстро вздергиваю подбородок, осознавая ее слова, хотя мое сердце отвергает мысль о том, что мой отец может поступить так же, как ее.

― Мой отец не бросил бы нас. И я его не брошу.

Тео смотрит на меня пристально, не мигая, не осуждая.

― Так вот почему ты все это затеял?

Взмах ее маленьких рук, кажется, охватывает мой дорогой костюм и поношенные туфли, часы на стене, показывающие поздний час, и саму Тео, живущую в моем доме как часть этого продуманного плана.

― Да, ― соглашаюсь я просто и твердо. ― Я собираюсь выплатить все, что мы должны за этот дом, чтобы он навсегда остался у моего отца, даже если он утонет на дне бутылки. Я продолжу помогать Ризу, когда у него будут перебои с деньгами, даже если он опустится до чтения телеграмм. Я заработаю столько денег, что мне будет наплевать, когда в следующий раз кто-то назовет меня Роко Роксом, потому что я буду смеяться до упаду. И я открою тебе ресторан, Тео, будь то забегаловка или шикарный французский дворец, потому что я, может, и не очень милый, но я упорный. Я не сдаюсь. Я не ухожу. И я держу свое слово.

― Я верю тебе, ― мягко говорит Тео. ― И ты можешь верить в меня. Мы в этом деле вместе.

Нетрудно поверить в Тео, когда вокруг меня полно доказательств ее гениальности. Не говоря уже о том, что большая часть из них уже в моем животе.

И хотя знаю, что она повторяет то, что я ей сказал, мне приятно это слышать.

Я не одинок. По крайней мере, сейчас.

― Хорошо, ― говорю я. ― Тогда дай мне еще кусочек этого пирога, потому что это лучшее, что случилось со мной за день.

Теплый, маслянистый пирог действительно исключительный.

Но пока Тео накладывает мне на тарелку очередной кусок, я не могу отделаться от мысли, что по-настоящему лучшей частью моего дня, моментом, который запомнился ярче всего, была Тео, когда она открыла мне дверь, с лицом, раскрасневшимся от пара и темной полоской под одним глазом.

― Чему ты улыбаешься? ― говорит она.

― Ты похожа на бейсболиста.

Тео смотрит в ближайшее зеркало и раздраженно морщится.

― Почему ты не сказал мне, что у меня на лице грязь?

Я не сказал ей, потому что не хотел, чтобы она ее стирала, что она и делает, вытираясь полотенцем, пока не становится снова чистой.

ГЛАВА 14

Тео

Салливан настаивает на том, чтобы отвезти меня на работу в понедельник утром, несмотря на то, что моя машина прекрасно завелась.

― Не то чтобы я жаловалась, ― говорю я, опускаясь на его мягкое кожаное пассажирское сиденье. ― Видит Бог, я всегда мечтала о собственном водителе. Но я не совсем понимаю, как это нам поможет?

Салливан заводит двигатель и спокойно выезжает на дорогу.

― Позволь спросить тебя, Тео… как ты думаешь, чего хочет Ангус?

― Полететь на Марс, ― моментально отвечаю я.

Все это знают.

― А что еще? ― говорит Салливан.

Я пожимаю плечами и отвечаю:

― Не знаю… Может, девушку, которая встречается с ним не ради денег? Или родственника, который не подаст на него в суд… или электролиз спины^11? Все остальное у него есть.

― Именно, ― говорит Салливан со странным удовлетворением. ― И именно поэтому он чертовски несчастен.

― Бедняга! ― Я усмехаюсь. ― Это я несчастна. Жизнь Ангуса похожа на мечту.

― Мечты не приносят удовлетворения, ― отвечает Салливан. ― Нами движет стремление добиться чего-то. Ангусу так чертовски скучно, что он придумал целую планету, чтобы развлечься.

― Ангус всегда был одержим Марсом.

― Может быть, ― говорит Салливан, меняя полосу движения. ― А может, это единственная вещь, которую он не может купить, проведя кредиткой. Люди хотят того, чего не могут получить… Лучший способ заставить Ангуса отчаянно захотеть мою землю ― это заставить его думать, что она ему ни за что не достанется.

― И как ты собираешься это сделать?

Салливан отрывает взгляд от дороги, чтобы одарить меня умопомрачительной улыбкой.

― Увидишь.

Он подвозит меня до работы, даже не пытаясь устроить встречу с Ангусом. Такими темпами Салливан завершит свою сделку лет через двести.

К сожалению, для нас, Ангус не собирается ждать так долго.

Я едва успеваю войти в офис, как он кричит:

― Тео! Надеюсь, ты захватила удобную обувь, нам нужно осмотреть участки.

Я не взяла удобную обувь, с чего бы? Все, кроме Ангуса, одеты в обычную офисную одежду. Однако у меня под столом припрятана пара кроссовок, потому что Ангус уже не в первый раз устраивает мне приключения на свежем воздухе.

Пока я переобуваюсь, Мартиника просовывает голову в мой кабинет размером с телефонную будку.

― Салливан подбросил тебя до работы?

― Да, ― осторожно отвечаю я.

― Что случилось? ― Она бросает на меня лукавый взгляд. ― Не могла сама сесть за руль после ночного трах-марафона?

― Мартиника! ― Я затаскиваю ее внутрь и закрываю дверь. ― Не говори «трах-марафон» в офисе; ты уже получила два предупреждения от отдела кадров.

― Пфф. ― Она пренебрежительно машет рукой. ― Только одно из них было обоснованным.

― А когда ты шлепнула нашего бухгалтера по заднице, оно не было обоснованным?

Мартиника пожимает плечами.

― Я подумала, что она ― это ты, в тот день, когда она покрасила волосы. Ну, вообще-то, наверное, на следующий день… Я полагаю, она не красила их утром. В любом случае, перестань менять тему ― зачем мы говорим о взбалмошной Лианне из бухгалтерии, когда могли бы обсудить Салливана?

Она произносит его имя так, будто в нем восемь слогов и несколько разных интонаций.

Я понимаю, что уже краснею, хотя и не по той причине, о которой думает Мартиника.

― На самом деле все не так, ― говорю я, удивляясь, как я смогу выдержать хотя бы один такой день. ― Мы не так давно встречаемся.

― Подожди… ― Мартиника наклоняет голову в сторону, так что ее глянцевое черное каре почти касается одного плеча. ― Ты хочешь сказать, что еще не переспала с ним?

― Э-э… ― Почему, черт возьми, я не подумала, что отвечать на эти вопросы до того, как пришла на работу? ― Не совсем.

― ЧТО? ― взвизгивает Мартиника.

Я зажимаю пальцами уши.

― Как это возможно? ― недоумевает она. ― Я бы не продержалась дольше первого свидания. Например, если бы он выбрал меня в Тиндере, я бы явилась на ужин в нижнем белье и на каблуках.

― Это потому, что у тебя было больше парней, чем у Тейлор Свифт. ― Я пожевала краешек губы. ― Салливан меня пугает.

― Даже несмотря на то, что он явно без ума от тебя? ― Мартиника толкает меня локтем. ― Да ладно… Я видела, как он смотрел на тебя на яхте.

Я знаю, что Салливан притворялся, но в моей груди все равно вспыхивает маленький огонек надежды. Мартиника зоркая, как ястреб. Она все замечает.

― И он топил Ангуса из-за тебя, ― напоминает она мне. ― Я бы переспала с ним только поэтому.

― Я испытывала искушение.

― Тогда чего ты ждешь?

Мартиника улыбается мне, ее темные глаза светятся от предвкушения.

Как бы я хотела просто сказать ей правду. Тогда я смогла бы получить от нее настоящий совет. Но Салливан заставил меня пообещать, что, в первую очередь, я не проболтаюсь Мартинике.

И не зря ― ее умение хранить тайны похоже на решето. Мартиника — это «сначала говори, потом думай».

Поэтому все, что я говорю:

― Я хочу, чтобы все шло своим чередом.

― Тогда не торопись, но помни… ― она поднимает предостерегающий палец, ― такой парень не привык ждать.

― Тео! ― Ангус стучит в дверь моего кабинета. ― Пошевеливайся! Машина уже у входа!

Я запихиваю туфли в сумочку.

― Мне пора, ― говорю я Мартинике.

Но когда я открываю дверь, вместо нетерпеливого лица Ангуса меня встречает курьер с гигантским букетом лиловых роз.

― Тео Махони? ― говорит он.

Аромат свежих цветов наполняет мой кабинет. Букет занимает почти весь мой стол, когда он ставит их рядом с компьютером.

Между стеблей вложена открытка…

Уже скучаю по тебе.

― С

― Видишь? ― триумфально заявляет Мартиника. ― Совершенно одержим.

Я не думаю, что эти цветы имеют ко мне какое-то отношение. Но, оглянувшись, я замечаю, что они чертовски сильно раздражают Ангуса. Он вышагивает возле входа, взволнованно бросая взгляды на возмутительно огромный букет, по крайней мере, трижды.

Почему это его беспокоит?

Он никогда так не реагировал, когда я встречалась с Трентом.

Но ведь и Трент никогда не присылал мне сотню лиловых роз.

Очевидно, я ничего не понимаю в мужской психологии.

А вот Салливан понимает. Он пробирается Ангусу под кожу, как клещ. Впивается в него.

Как только мы забираемся в машину, Ангус говорит:

― Вы двое, похоже, отлично провели выходные.

Я уверена, что выгляжу виноватой, хотя и не по той причине, по которой думает Ангус. Я бормочу:

― Салливан очень заботливый.

Ангус ведет машину слишком быстро, он входит в повороты на такой скорости, что мое плечо прижимается к двери со стороны пассажира. Он всегда так ездит, так что цветы тут ни при чем. Но в его голосе слышится упрек, когда он говорит:

― Я видел, он подвез тебя сегодня утром.

― Ага.

Ангус рывком пересекает две полосы, не включая сигнал поворотников.

― Ты же не переезжаешь к нему насовсем? Шесть месяцев ― не такой уж большой срок, чтобы принимать такие решения.

Ангус, который уже трижды был женат и разведен, и ни один из этих браков не продлился дольше года, говорит мне это.

Его лицемерие раздражает меня настолько, что я отвечаю:

― Ну, у Салливана огромный особняк, а ты знаешь, в какой дыре я живу. ― Затем, чтобы добить его окончательно, я добавляю: ― К тому же это ближе к офису. Я знаю, как ты ненавидишь, когда я опаздываю.

Пальцы Ангуса сжимаются на руле.

― Значит, все серьезно?

Он действительно не хочет такого развития событий.

Я украдкой бросаю на него взгляд, и по моей шее ползет тепло. Обычно во время таких поездок Ангус болтает о работе, о поручениях, которые я должна выполнить, и обо всех своих блестящих планах, которыми я должна впечатлиться.

Вместо этого он нервничает и раздражается, ковыряясь в этой истории с моим парнем, как в ране.

Неужели Салливан прав? Это может сработать?

Безрассудно я говорю:

― Да, все очень серьезно. Салливан невероятный ― такой чуткий и внимательный. И он очень умный. Мне кажется, он ― самый умный человек, которого я когда-либо встречала.

Я знала, что это будет больно. Ангусу нравится верить, что это он самый умный человек в моей жизни.

Его челюсть сжимается, и он делает поворот, от которого скрипят колеса.

― Это правда?

― О, да… ― Я действительно переигрываю. ― Он мог бы принять участие в Jeopardy^12. Каждый раз, когда мы смотрим шоу, он знает все ответы первым.

Ангус обожает Jeopardy. Он плакал, когда умер Алекс Требек.

Под его загаром расцветает ярко-красный румянец. Он выглядит таким злым, что думаю, не перешла ли я черту.

Но потом он говорит:

― Ну, если все так серьезно, мне стоит узнать его получше. Почему бы нам всем не сходить на ужин в эти выходные?

― Конечно. ― Я отворачиваюсь и смотрю в окно, чтобы Ангус не увидел мою улыбку.

Мы с Ангусом осматриваем участок в Ирвайне, который представляет собой около пятидесяти акров незастроенной земли. Здесь есть все, что нужно Ангусу с точки зрения площади и доступа к коммуникациям, но на протяжении всей экскурсии он выглядит рассеянным и раздраженным.

Он срывается на Коргуса, который пытается петь дифирамбы застройщику и не замечает, что Ангус не слушает ни слова.

― Что ты думаешь, Тео? ― наконец спрашивает меня Коргус из чистого отчаяния.

Я бросаю взгляд на Ангуса, пытаясь представить, что сказал бы Салливан.

Если я буду критиковать этот участок, это будет слишком очевидно, и это разозлит Коргуса. Это его выбор, поэтому он и показывает его первым.

Но если я соглашусь, что он идеален, Ангус может купить его не задумываясь, и тогда у Салливана не будет возможности сделать свое предложение.

Немного подумав, я отвечаю:

― Мне нравится! Я удивлена, что Джефф Безос упустил его.

― Правда? ― Ангус мгновенно включается в разговор. У него любовь-ненависть к единственному человеку на планете, чье состояние превосходит его собственное.

Недовольно вздохнув, Коргус говорит:

― Он мельком рассматривал это место для объекта Amazon, но я не думаю, что там были какие-то серьезные намерения…

Он бросает на меня убийственный взгляд, но я уже нацепила на лицо милое невинное выражение.

― Ну и дурак же он, что упустил его! ― весело говорю я. ― Что для одного мусор — сокровище для другого.

― Хм, ― говорит Ангус, поджав губы.

Думаю, если бы он сейчас отвернулся, Коргус задушил бы меня.

К счастью, Ангус не отворачивается.

― Пойдем, Тео, ― говорит он. ― Мы оставим его в списке.

Когда мы отходим от Коргуса, я практически подпрыгиваю от радости.

Оказывается, я тоже могу быть хитрой.

ГЛАВА 15

Тео

Когда мы с Ангусом закончили наше сафари по объектам, было уже намного больше шести часов.

― Я подброшу тебя домой, ― говорит он самодовольно.

― К Салливану, ― напоминаю я ему.

― Точно, это я и имел в виду.

Когда мы подъезжаем к дому, я вижу, как на лице Ангуса отражается мое собственное удивление и замешательство, которые я испытала нескольких дней назад.

Только теперь, почему-то, я нахожу это оскорбительным.

― Что, черт возьми, случилось с этим местом? ― фыркает Ангус.

Я помню, что сама именно так и подумала, но когда он это произносит, то звучит как осуждающий засранец.

Ангус понятия не имеет, что здесь произошло.

И я не собираюсь ему рассказывать.

― Я думаю, что Салливан немного эксцентричный.

Ложь вылетает из моего рта легче, чем когда-либо. На самом деле, меня немного беспокоит, как быстро я привыкаю лгать.

Не то чтобы я стеснялась дома Салливана ― вовсе нет. На самом деле, чем дольше я здесь нахожусь, тем больше он мне нравится. Но я не могу выносить это выражение лица Ангуса, как будто он имеет право демонстрировать свое превосходство.

Салливан здесь только потому, что заботится о своем отце. Это я знаю наверняка.

Я вижу это по его лицу, по тому, как он защищает людей, которых любит.

Когда-то я чувствовала то же самое, когда мне было кого любить.

Я никому не позволю смотреть на Салливана пренебрежительно, как и на то, что он сумел защитить.

― Увидимся завтра, ― говорю я Ангусу, закрывая дверь машины.

Я уже написала Салливану, что ему не нужно забирать меня с работы.

Как только захожу в дом, я понимаю, что опередила его. В доме стоит полная тишина, которая может означать только то, что я одна.

Проголодавшись из-за пропущенного обеда, я сразу же направляюсь на кухню и начинаю доставать продукты из холодильника. При виде стейков я превращаюсь в оборотня: желудок урчит, а во рту собирается слюна.

Я разжигаю гриль на заднем крыльце, нарезаю овощи и нанизываю их на бамбуковые палочки, смазываю ананасовые дольки маслом и коричневым сахаром.

Готовить на кухне Салливана ― это просто удовольствие, гораздо веселее, чем в моей крошечной квартире. Так приятно разложить все на столешнице, использовать его набор посуды, практически нетронутый.

Я включаю музыку на колонках ― «На подъеме» Стивена Санчеса, потому что именно так я себя сейчас чувствую.

Стресс, накопленный за день, отступает. Я кружусь в этом пространстве, летая по большой, светлой кухне.

Я могу заниматься готовкой бесконечно, когда под рукой есть эти чудесные продукты…

Если рай ― это когда у тебя есть все, что ты хочешь, и все происходит так, как ты хочешь, то на ближайший час ― я в раю.

Маленький аккуратный хибачи^13 дымится. Вскоре по двору разносится аромат жареного мяса и карамелизированных ананасов.

Салливан выходит из задней двери, нюхая воздух, как один из тех мультяшных персонажей, который следует за вкусным запахом, задрав нос.

Я вспыхиваю, когда вижу его. Я как ребенок, горжусь тем, что мне есть что показать и рассказать ― вся эта еда и хорошие новости.

Он ослепительно улыбается мне своей белоснежной улыбкой.

― Тео, если ты будешь продолжать в том же духе, я никогда тебя не отпущу…

Обещания, обещания.

― Я никуда не собираюсь. ― Я отправляю в рот кусочек ананаса. ― Я переезжаю в твой холодильник.

Было бы преступлением уехать, не попробовав этот инжир. Или этот сыр эспрессо…

Я протягиваю Салливану последний кубик ананаса. Это просто идеальный кусочек. Когда я подношу его к солнцу, видно, что он полностью пропитан золотистым соком.

Прикосновение его губ шокирует меня, когда он выхватывает ананас из моей руки. Я задыхаюсь от внезапного тепла на кончиках моих пальцев.

Все мои внутренности плавятся, а бедра сжимаются вместе от неожиданного жара между ног. Почему я принимаю одно за другое, что за странная реакция? Мое лицо горит.

Салливан раздавливает ананас на языке. Все его лицо озаряется удовольствием, и в моей груди вспыхивает тепло от этого завораживающего зрелища.

― Ну, если это не лучший чертов ананас, который я когда-либо ел…

― Ты его купил.

― Я отлично справляюсь с покупками. ― Он подмигивает мне. ― Но мне нужен кто-то, кто не позволит мне все испортить.

Почему он флиртует со мной дома?

Может, он просто не может переключиться?

Это все равно, что просить птицу не летать или пчелу не жалить. Салливан сексуальный.

А я ― нет.

Я слишком неловкая. И слишком честная.

― Испортить рибай^14 довольно сложно. ― Я поднимаю крышку и переворачиваю куски, делая несколько быстрых вдохов, пока у меня есть такая возможность.

Почему здесь, у гриля, кажется прохладнее?

― И все же мне это удается. ― Салливан бросает на меня озорной взгляд. ― Наверное, я должен это сказать… я могу чем-то помочь?

Я не могу удержаться от смеха. Эта его улыбка ― он знает, что неотразим.

― После такого заявления? Как я могу отказать?

― Думаю, я справлюсь… под присмотром профессионала.

Я и есть профессионал. Чертов профессионал.

Я найду своего внутреннего Гордона Рамзи. Он бы точно устоял перед обаянием Салливана.

― Тогда вымой руки и возьми фартук.

Оставив гриль, я следую за Салливаном на кухню.

До моего переезда у Салливана не было ни одного фартука, поэтому он взял один из двух, которые я привезла с собой. К его несчастью, это фартук, который мама сшила для меня, когда я только начинала готовить, поэтому он розовый и с рюшами. Да ладно, мне тогда было всего восемь.

― Розовый ― твой цвет, ― дразню я.

― Правда? ― Он поворачивается ко мне, чтобы потрясти своей задницей. ― Я боялся, что он немного откровенный.

Она, конечно, прикрыта брюками, но с фартуком, обрамляющим ее розовыми оборками, совершенно невозможно игнорировать тот факт, что у Салливана Риваса фантастическая задница.

Когда он снова поворачивается, мои глаза все еще устремлены ниже пояса. Это невероятно очевидно, когда я поднимаю их и встречаюсь с ним взглядом. Салливан смеется надо мной.

Это возмутительно. Я должна быть здесь шеф-поваром.

― Хватит мельтешить этой штукой и приступай к работе. Можешь нарезать помидор?

― Конечно. ― Салливан ухмыляется. ― Если не возражаешь против кусочков пальцев в нем.

Я вынимаю нож из кухонного блока.

― Ты заставляешь меня нервничать…

Он подходит ближе, чтобы взять его у меня из рук.

― Правда? ― рычит он прямо у моего уха.

Его рука тяжело ложится на мою. Я чувствую его дыхание у ворота моей футболки. Все волоски встают дыбом на моей руке, и я знаю, что он это видит.

Салливан никогда не играет честно.

Я смотрю, как он режет помидоры, на что уходит больше сил, чем нужно, потому что его ножи затупились.

Он правда не умеет этого делать. Я должна научить его, на это больно смотреть.

― Вот так… ― Я кладу свою руку поверх его, на рукоятку. ― Поварским ножом нужно раскачивать лезвие…

Салливан уже снял пиджак и бросил его на спинку стула. Тепло его тела проникает сквозь тонкую рубашку, как будто ее нет.

Его запах смешивается с запахом жареного мяса и сладкого ананаса. Должно быть, я все еще нахожусь в режиме оборотня, потому что мой рот наполняется слюной…

Я думаю о его постели, о том, как ощущались его простыни.

Я вспоминаю, каково это ― быть окутанной его запахом…

Если Салливан будет продолжать возить меня на работу, когда я смогу пробраться в его спальню еще раз?

Боже, я гребаная извращенка.

Он не стал бы пробираться в мою комнату. Он же джентльмен.

Или нет?

Его задница прижимается к моим бедрам. Каким-то образом наши тела слились, моя рука обнимает его спину.

Чувство такое же, как когда мы танцевали, как будто ощущения не ограничиваются моим телом, а проникают в его руку. Двое движутся как одно целое. Это ощущение вызывает привыкание, потребность испытать это еще раз. Невидимая грань между двумя живыми существами стирается…

Мой подбородок лежит на его плече, его густые черные волосы мягко касаются моей щеки.

Я чувствую только его запах. Если бы он повернул голову, наши губы могли бы соприкоснуться…

Я отпускаю его и делаю шаг назад, задерживая дыхание. На кухне слишком жарко, у меня кружится голова.

Салливан смотрит на меня своими глубокими темными глазами.

Я отошла, но не очень далеко. Я все еще достаточно близко, чтобы видеть его черные, длинные ресницы и крупицы золота, сияющие в глубине его глаз. Его лицо приближается, в то время как остальная часть кухни расплывается от пара. Что за пар? У меня даже кастрюля не кипит!

― Ты хороший учитель. ― Его голос низкий и хриплый. Он шероховатый и царапает мою кожу…

Мое сердце бьется так сильно, что он не может не услышать его в тишине кухни, в долгом молчании, повисшем между нами.

Я спрашиваю:

― Что ты делаешь?

Салливан наклоняет голову, улыбаясь.

― Я ничего не делаю.

― Нет, делаешь.

Он поднимает брови так, что это должно выглядеть невинно, но не обманывает меня ни на секунду… Я знаю, что его все это забавляет. И только.

― Что я делаю?

― Ты… ― Как я могу сказать это, чтобы не показаться глупой? ― …сексуально режешь помидоры.

Ну вот. Я это сказала.

Салливан повторяет это, чтобы я услышала из его уст, насколько глупо я звучу:

― Я… сексуально режу помидоры?

Я скрещиваю руки на груди.

― Да.

Его губы дергаются, но он подавляет улыбку.

― Зачем мне это делать?

― Потому что тебе нравится издеваться надо мной. Тебе нравится чувствовать… — Скажи это, киска… ― …что ты меня привлекаешь.

Салливан подходит ближе, слегка опускает подбородок, чтобы мы смотрели глаза в глаза.

― Что ж, это проблема, Тео. Что мы будем с этим делать? Потому что я должен сказать тебе… что ты меня тоже привлекаешь.

Что?

Я делаю крошечный вдох.

Я думала, что, возможно, иногда… может быть. Немного. Некоторые части меня. Ему нравятся.

Но сейчас Салливан выглядит не так, словно я ему немного нравлюсь. Он выглядит так, будто хочет съесть меня целиком. Как будто он достаточно голоден, чтобы сделать это.

И это очень опасно.

Потому что то, чего я хочу… и то, что на самом деле хорошо для меня… это две противоположные вещи.

Каждый удар моего сердца я ощущаю, как сжатие кулака.

― Мы не будем ничего с этим делать… это было бы катастрофой.

― Правда? ― мягко говорит Салливан. ― Почему?

― Потому что все это не по-настоящему. Мы не встречаемся. И если мы займемся сексом…

― То, что? ― Он снова стоит очень близко, наши тела почти соприкасаются. Он протягивает руку, кончики пальцев касаются изгиба моего бедра. ― Что ужасного произойдет, если мы займемся сексом?

Ничего.

Все.

― Мне будет больно.

Я говорю это тихо, чуть громче шепота. Но Салливан отдергивает руку.

― Ты права, ― говорит он. ― Я был жадным.

Даже это слово… жадность… ощущаются как укус на моем затылке. Мои колени слабеют и дрожат.

Я не могу заняться сексом с Салливаном Ривасом, как бы сильно мне не хотелось. Потому что я знаю себя. Я не сторонник случайных связей ― за всю мою жизнь у меня был секс только с четырьмя парнями, и с каждым из них у меня были отношения.

Я никогда не отделяла секс от эмоций, и сейчас не время пытаться, потому что я уже и так полностью потеряла контроль из-за Салливана. Когда он рядом, меня бросает то в жар, то в холод, словно у меня климакс. Я говорю то, что не должна говорить. Он убеждает меня сделать то, что я никогда не стала бы делать.

Салливан, наверное, занимался сексом с миллионом женщин. Наверное, он относится к этому как к жевательной резинке.

Он бы не придал никакого значения нашему сексу, это ничего бы не изменило.

Но для меня это будет означать падение последних осколков моей брони. А моя защита от Салливана и так слаба — она из мокрого картона, из лапши для спагетти.

Я должна защитить себя.

Поэтому я скрещиваю руки на груди и говорю:

― Мы не можем заниматься сексом. ― Я говорю это для нас обоих.

Салливан вздыхает. Он снова берет нож и прижимает его к кожице свежего помидора.

― Это правда… мы не должны заниматься сексом.

Это то, что я только что сказала, и все равно испытываю разочарование.

Я бегу обратно к хибачи, чтобы снова окунуться в дым.

Прекрати это, идиотка. Ты ставишь себя в неловкое положение.

Это влечение к Салливану никуда не денется. Более того, все становится только хуже.

Я никогда не испытывала таких чувств к Тренту, а ведь мы встречались больше года.

Трент мне нравился. Секс был достойным. Но я никогда не зацикливалась на нем. Я никогда не бросала на него взгляды, не вдыхала медленно и неглубоко его запах, не падала в обморок каждый раз, когда он проводил пальцами по своим волосам…

Это какая-то магия.

Уровень притяжения, который, на самом деле, вызывает беспокойство.

Даже сейчас я не могу перестать наблюдать за Салливаном через кухонное окно. Я не могу оторвать взгляд от него, нарезающего наш салат.

Что это? Почему все мое тело ноет от одной только формы его плеч? Что такого особенного в пропорциях этого мужчины, в том, как он стоит, как наклоняет голову, линии его челюсти, что зовет меня, шепчет: только этот и никто другой…

Уже сейчас его движения стали более плавными, нож лежит в руке как надо. Он быстро учится.

Его рукава закатаны до локтя. Каждое движение посылает зыбь по его рукам, по венам и мышцам, по гладкой смуглой коже…

Капелька пота скатывается между моих грудей и падает на гриль.

Салливан поднимает взгляд, и наши глаза встречаются через окно. Он не сердится на мои слова — улыбается так, будто я их вообще не произносила, правая сторона его рта чуть выше, чем левая.

Его кривая улыбка — единственный его недостаток.

Конечно, это вовсе не недостаток.

Именно это делает его улыбку такой, какая она есть, ― моей любимой.

Вместо того чтобы улыбнуться в ответ, как все нормальные люди, я отворачиваюсь, словно меня поймали с поличным.

Моей любимой?

Нет, нет, нет, нет, нет.

Салливан не может быть твоим любимым ни в чем.

Потому что он не останется с тобой. И ты не сможешь пережить еще одну потерю.

Вот оно. Ясно как день. Я не хотела этого говорить, но придется.

Ты в полном дерьме, Тео, и ты не выдержишь еще один удар. Хоть раз в жизни защити себя…

Я украдкой бросаю взгляд на Салливана.

Он слегка хмурится, проверяя на морковке свою новую технику нарезки. Когда он сосредотачивается, кончик его языка касается центра нижней губы.

Запах подгоревших перцев напоминает мне о том, чем я вообще-то должна тут заниматься.

― Черт! ― Я начинаю переворачивать шампуры так быстро, как только могу.

Дверь домика у бассейна открывается. Отец Салливана выходит в угасающие сумерки, моргая так, будто сейчас полдень и светит солнце.

Он выглядит немного лучше, чем вчера, в том смысле, что его волосы не такие грязные, а глаза меньше налиты кровью. Но его одежда все еще выглядит так, будто ее подняли с пола, а щетина уже на пути к полноценной бороде.

Пока он шагает через двор, я подумываю о том, чтобы сбежать обратно на кухню. Замереть на месте ― это скорее реакция оленя в свете фар, чем настоящая храбрость.

― Тео, верно? ― говорит он, когда подходит ко мне.

― Д-да…

Он не улыбается, ни капельки. Выражение его бледно-голубых глаз пугает. Я жду, что он снова накричит на меня.

Вместо этого его рот делает судорожное движение, что-то вроде болезненной гримасы, и он ворчит:

― Прости за тот день.

Я понимаю, чего ему стоило это сказать.

Он как я… печальная, открытая книга. Которую никто не хочет читать.

― Это была моя вина. ― Я скажу что угодно, лишь бы его лицо стало менее мрачным. ― Я не должна была вас будить.

― Я съел сэндвич. ― Он заставляет себя сказать это. ― После того, как ты ушла. — Затем, еще более неохотно: ― Это был лучший BLT, который я когда-либо ел.

― Правда? ― От облегчения мне кажется, что я сейчас просто упаду. ― Я рада, что вам понравилось.

Я действительно рада. Еда ― это магия, она питает тело и душу. Вот почему одиночество кажется таким тягостным.

Салливан ухмыляется, выходя через заднюю дверь.

― Почувствовал запах жарящихся стейков и решил, что тебе стоит извиниться?

Его отец хмыкает:

― Я собирался извиниться в любом случае. — Затем признает: ― Стейки просто приблизили этот момент.

Он смотрит, как я мажу их маслом.

Салливан гораздо больше похож на свою маму, чем на отца, если говорить о цвете кожи. У нее были темные миндалевидные глаза, волосы цвета вороного крыла и смуглая кожа, а у его отца ― лохматые волосы серфера, которые можно встретить только у мужчин, родившихся и выросших в Калифорнии, и невыносимые голубые глаза.

Но когда он смотрит на меня, то выглядит точно так же, как его сын.

Этот взгляд пронзает меня насквозь. Когда каждый из них складывает руки на груди и прислоняется к ближайшему дереву, такое впечатление, что у Салливана появился еще один близнец.

― Тео останется с нами на неделю, ― напоминает Салливан отцу.

― Я помню. ― Сомнительно. ― Кстати, я Меррик. — Он отталкивается от ствола дерева и делает шаг вперед, чтобы пожать мне руку.

― Приятно познакомиться, Меррик. ― Я сжимаю его ладонь, шершавую и мозолистую. ― Формально.

Мне немного неловко называть его Мерриком, но «мистер Ривас» звучало бы еще хуже.

Тем более что отец Салливана не выглядит старым. Он печальный и изможденный, но, должно быть, дети у него появились рано ― сомневаюсь, что ему вообще есть пятьдесят.

― Так вы двое…? ― Меррик оставляет вопрос открытым.

― Мы просто друзья, ― спокойно отвечает Салливан.

Я бросаю на него взгляд ― у меня сложилось впечатление, что мы притворяемся парой для всех, просто для надежности.

Салливан отвечает на мой взгляд небольшой улыбкой, которая означает… понятия не имею, что. Наверное, мы поговорим об этом позже?

― Ладно, ― говорит Меррик, как будто не верит нам.

А может, ему все равно. Его взгляд скользит в сторону дома. Он смотрит на окна восточного крыла, где у него была спальня с женой. Вдруг я понимаю, что через окно виден портрет Стеллы Ривас, и она как будто смотрит на нас.

― Где ты хочешь поесть? ― спрашивает меня Салливан, пока я перекладываю стейки с гриля на тарелку с помощью щипцов.

Меррик спускается с крыльца, как будто собирается вернуться в домик у бассейна.

Недолго думая, я говорю:

― Я надеялась, что мы сможем поесть здесь ― погода просто великолепная.

Я киваю в сторону старого стола для пикника с рассохшимися сиденьями.

Салливан бросает на него сомневающийся взгляд. Он зарос сорняками.

Но Меррик делает шаг вперед и начинает обрывать лианы, обвивающие его ножки.

― Я принесу свечи, ― говорит Салливан и бежит в дом. Через минуту он появляется с пестрым набором полурасплавленных огарков и быстро зажигает их, пока солнце опускается за линию горизонта.

Я несу тарелки к столу, ананасовые дольки красиво подрумянены в глазури из коричневого сахара, шампуры с овощами повернуты так, что слегка обугленная сторона не видна.

Салливан триумфально ставит на стол свой салат.

― Это я приготовил, ― сообщает он отцу.

― Спасибо, что предупредил, ― ворчит отец. ― Теперь я могу его не есть.

― Тео контролировала.

― Насколько тщательно?

― Достаточно, чтобы быть уверенной, что в нем нет его пальцев. ― Я улыбаюсь Салливану, накладывая себе большую порцию салата в знак доверия.

Салливан и его отец полностью игнорируют салат и набрасываются на то, что я приготовила.

Я смеюсь.

― Вы даже не собираетесь его попробовать?

― Если у меня останется место после всего остального. ― У Салливана рот набит стейком.

― Салли хищник, ― замечает Меррик. ― Первые десять лет своей жизни он не ел ничего зеленого.

Салли.

Мне это нравится. Это ему подходит.

Или, по крайней мере, этой его части.

Салливан улыбается отцу.

― Надеюсь, с тех пор я немного повзрослел.

― Да? ― Меррик смотрит на кусочки перца, которые Салливан снял с шампура и отложил в сторону.

― Перец не в счет. Но смотри… ― Салливан выхватывает из салата кусочек огурца и бросает его в рот. ― Впечатлен?

Я фыркаю.

― Показушник.

Меррик с подозрением смотрит на ананасовые дольки.

― Горячий ананас?

― Это вкусно, ― уверяет его Салливан.

Его отец пробует кусочек. Затем наполняет свою тарелку.

Салливан смеется, хотя в смехе слышится обида.

― Ты никогда не съедаешь даже треть того, что я готовлю!

Меррик усмехается:

― И ты тоже! Как ты додумалась до этого, Тео?

Я говорю Меррику правду.

― Однажды я попробовала его на одном из бразильских грилей, ну, знаете, где к столу приносят мясо на шампурах? Ананас принесли только один раз, и это было лучшее, что было во всем заведении. Так что мне пришлось придумать, как приготовить его самой.

― Где ты взяла рецепт?

― Рецепта нет, я сегодня впервые попробовала их приготовить.

― Тео очень талантлива, ― говорит Салливан.

― Я вижу. ― Меррик запихивает в себя еду с такой скоростью, будто не ел месяц. А может, и не ел ― одежда на нем висит так, будто он когда-то был крупнее.

― Чем вы занимаетесь, мистер Меррик? ― Я немного спотыкаюсь на его имени.

Он делает вид, что не замечает.

― Раньше я был каскадером.

― Так мои родители познакомились, ― объясняет Салливан.

Меррик бросает взгляд на дом. Уже слишком темно, чтобы разглядеть спальню, но я, как и он, знаю, что портрет все еще там.

В этом доме Стелла Ривас ощущается повсюду. Как будто Меррик живет рядом с ее могилой.

А Салливан живет прямо в ней.

Я сглатываю ком в горле.

― Как вы стали им?

Меррик не отвечает, но потом я вижу, что он из вежливости вытирает рот бумажной салфеткой, прежде чем заговорить.

― Сначала я был гонщиком. Но не настолько хорошим, чтобы пробиться наверх. Чтобы свести концы с концами, я несколько раз сыграл водителей на съемочных площадках. Однажды каскадер, которого наняли для прыжка с крыши, не пришел. И я сказал, что могу попробовать.

― Вы смелый. ― Мне стало нехорошо, как только я представила эту сцену.

― Скорее, безрассудный и глупый. ― Меррик откусывает чудовищный кусок от своего стейка. ― Я понятия не имел, что делаю. Но с большей частью работы справлялась гравитация.

Я заметила, что он сказал, что был каскадером, в прошедшем времени.

Я бросаю взгляд на Салливана, который явно нервничает. Наверное, он боится, что я спрошу Меррика, чем он занимается сейчас.

Кажется, я уже стала свидетелем того, как он медленно уничтожает свою жизнь, день за днем. Пока Салливан пытается удержать своего отца от саморазрушения.

― Не знаю, смогла бы я спрыгнуть с крыши, ― говорю я. ― Даже ради миллиона долларов. Даже если бы чек ждал меня внизу.

Меррик издает захлебывающийся звук, который я в конце концов распознаю как смех.

― Миллион долларов! Они заплатили мне сорок восемь баксов.

Мы все смеемся над этой жалкой цифрой и пониманием того, что, если бы это было действительно важно… каждый из нас совершил бы такой прыжок.

Я бы прыгнула, если бы мне пришлось. Я бы прыгала каждый раз.

Глаза Салливана встречаются с моими. Он улыбается мне, показывая, что наконец-то расслабился и отбросил все заботы на сегодня.

Я улыбаюсь ему в ответ. Я не могу помочь его отцу. Но, возможно, я смогу его откормить… Меррик наполняет еще одну тарелку.

Пустые шампуры Салливана сложены, как хворост на тарелке.

Я получаю глубокое удовлетворение от того, что кормлю этих двух мужчин.

Это первобытная потребность, потребность быть нужной.

Это настоящее, еда, которую я готовлю, удовлетворение, которое она приносит, красота ночи, которую невозможно игнорировать, когда наши животы полны и все улеглось.

От свечей поднимается дым. Бледные, ночные мотыльки кружатся вокруг пламени.

Прошло много времени с тех пор, как я сидела за столом в кругу семьи. Эта семья маленькая и сломленная, но семьи ― как книги… те, которые используются и потрепаны, ― это те, в которых любили.

В моей семье были только я и моя мама. Я бы отдала все, все, что угодно, за еще один ужин с ней. Я бы стерпела все занозы, вонзающиеся в мою задницу, весь дым от гриля. Даже если бы она выглядела больной, как отец Салливана. Даже если она была больна, как в самом конце.

Может, это и милосердие, когда люди покидают нас, чтобы не испытывать боль. Но это не милость для тех, кто их теряет.

Я думала, что готова. Даже близко не была. Я и предположить не могла, как сильно буду скучать по ней. И каково это ― быть одной… ни одного человека на планете, который бы тебя любил. Кто даже знает твое второе имя.

― Давай, ешь… ― Меррик подталкивает ко мне блюдо с последним куском мяса. ― Нужно немного подкормить тебя.

― Кто бы говорил, ― фыркает Салливан.

― Я старик. Неважно, что я усох.

Меррик отнюдь не старик, но в его движениях есть какая-то усталость и обреченность, словно каждая часть его тела болит.

Когда он двигает блюдо, я замечаю выцветшие татуировки на его руке ― такие не делают ни в одной студии. Они похожи на те, что бывают у моряков… или заключенных.

Небо становится пурпурным, появляются слабые звезды. Свечи потухли, один бедный сгоревший мотылек утонул в воске.

― Можно было бы развесить здесь фонарики… ― Я бросаю взгляд на голую беседку. ― Было бы очень красиво.

Чтобы двор стал красивым по общепринятым меркам, нужно проделать гораздо больше работы, но мне нравится его дикость. Если его немного подправить, убрать сорняки и сухостой, он может стать естественным, а не безысходным, как сейчас.

Когда приходит время убирать со стола, Салливан несет увесистую стопку посуды на кухню и тут же наполняет раковину, закатывая рукава рубашки и принимаясь за работу, чтобы отмыть все дочиста.

Меррик остается снаружи, убирая крошки со стола и подбирая бумажные салфетки, которые разлетелись от ветра.

Когда я присоединяюсь к Салливану, он пытается меня прогнать.

― Тебе не нужно убираться! Ты все приготовила.

― Я могу помочь вытереть.

Он косо улыбается мне.

― Ладно, я не хочу ссориться.

Звук воды расслабляет. Наши руки соприкасаются, когда он передает мне ополоснутые тарелки.

Я говорю:

― Спасибо. За цветы.

Я ожидаю, что Салливан спросит, видел ли их Ангус, но он только улыбается.

― Не за что.

Я сообщаю ему хорошие новости:

― Ангус спросил, можем ли мы поужинать вместе в эти выходные.

― Да? ― Салливан ополаскивает еще одну тарелку и передает ее мне. ― Это хорошо.

Я предполагаю, что он доволен, но, поскольку он уже был в расслабленном состоянии, трудно сказать.

― Лиловый ― мой любимый цвет, ― рискую я.

― Я знаю.

Я быстро поднимаю на него глаза.

― Откуда?

― Это был цвет твоего выпускного платья. И тех кроссовок, которые ты всегда носила. И блокнота, в котором ты делала наброски…

Он прав.

Если бы вы спросили меня десять лет назад, я бы ответила, что Салливан Ривас едва ли знает о моем существовании.

Теперь я улыбаюсь про себя, думая, что, возможно, цветы все-таки были не только для Ангуса.

ГЛАВА 16

Салли

Еще долгое время после того, как отправился спать, я лежу без сна.

Образ отца стоит перед моими глазами, когда он говорит, что ему заплатили всего сорок восемь баксов за прыжок с крыши, ― он говорит это, задыхаясь от смеха, его глаза прищурены.

Он никогда раньше не рассказывал мне эту часть истории.

Он всегда говорил, что это был самый лучший день в его жизни.

― Нужно верить в судьбу. У такого грубияна, как я, не было другого способа встретить такого ангела, как твоя мама.

Я давно не слышал, чтобы он так смеялся. И не видел, чтобы он так ел. Еда Тео просто неотразима.

В свете свечей она выглядела, словно картина, написанная маслом ― кожа мягко светится, бесконечная глубина этих проникновенных голубых глаз…

Она заставляет тебя почувствовать то, что чувствует она, просто глядя в глаза. Это нервирует. И опьяняет.

Я уверен, что она нравится моему отцу. А ему почти никто не нравится.

Мне нравятся люди на расстоянии.

Тео другая. Она проникает под кожу.

Она отбрасывает в сторону все наше притворство. Не хочет играть со мной в игры.

Я ничего не делаю…

Нет, делаешь.

Я потею под простынями, просто думая об этом… о том, как она смотрела на меня. Ощущение, что меня поймали с поличным.

Я не могу перестать флиртовать с Тео.

Я хочу прекратить, когда она просит меня об этом. Но потом она говорит что-то своим мягким, музыкальным голосом или дарит мне одну из своих застенчивых, мимолетных улыбок, и я ничего не могу с собой поделать. Я хочу заставить ее смеяться, хочу заставить ее краснеть. Я хочу сократить расстояние между нами.

Но потом я вспоминаю ее уязвимость, болезненную честность, когда она сказала: мне будет больно…

И я чувствую себя куском дерьма из-за того, что надавил на нее.

Потому что я действительно не хочу причинять боль Тео.

Чем больше я узнаю ее, тем больше понимаю, что этого не должно случиться. Ей и так достаточно тяжело.

И самое главное…

Она этого не заслуживает.

Тео добрая, трудолюбивая, талантливая, творческая, искренняя… Что бы ни происходило между нами, чем бы не завершилась эта история со сделкой, когда все закончится, ей будет лучше, чем, когда мы встретились. Это обещание я даю себе прямо сейчас. А я всегда выполняю свои обещания.

Я переворачиваюсь, мне слишком жарко, чтобы спать. Мне нужен стакан воды.

Выскользнув из-под простыней, я пробираюсь по коридору, без рубашки и босиком, в одних боксерах. Уже далеко за полночь, Тео, должно быть, спит.

Но когда прохожу мимо ее двери, я слышу звук ― низкое, пульсирующее жужжание.

Я замираю, босые ноги погружаются в ковер.

Мягкий стон Тео слышится над гулом. Звук то нарастает, то затихает длинными, ленивыми очередями, а ее вздохи и стоны звучат в одном ритме с гулом.

Боже мой. Она использует вибратор.

И использует его… чертовски активно.

― Пожалуйста… ― стонет Тео. ― О Боже, пожалуйста…

Святое дерьмо.

Это самое горячее, что я когда-либо слышал, находясь в десяти футах, по другую сторону двери.

Если бы Тео знала, что я это слышу, она была бы в ужасе… Я должен развернуться и пойти обратно в свою комнату.

Но тут она издает еще один стон, и волна жара накатывает на меня, увлекая за собой, словно приливная волна, пока мое ухо не оказывается прижатым к двери.

― Ооо… ― стонет она. ― О, да-а-а…

Господи боже, это несправедливо.

Я хочу быть хорошим парнем, правда хочу… но я просто не могу уйти. Не тогда, когда Тео стонет по ту сторону двери.

Жужжание усиливается. Не знаю, что у нее там, но клянусь, она только что прибавила мощность.

Ее стоны громкие, отчаянные и глубоко эротичные. Они проникают в основание моего черепа и спускаются дрожью по позвоночнику…

Я бы все отдал, чтобы увидеть, как выглядит ее лицо сейчас. Открыты или закрыты ее глаза. Как она лежит на кровати…

А еще лучше… я бы отдал свою машину, чтобы узнать, что она представляет.

― О! ― Тео всхлипывает. ― О!

Жужжание звучит, как десять тысяч разъяренных шершней.

Я трогаю свой член через трусы. Он пульсирует, как в лихорадке, тяжелый, набухший и ноющий.

Я собираюсь уйти. Через пять секунд…

Стоны Тео становятся все чаще. Вибратор издает циклический звук, как будто она водит его кругами в каком-то очень интересном месте. Никогда еще дверь не вызывала у меня такого отвращения. Пока я прижимаюсь к ней всем телом.

Вибратор издает короткий, судорожный звук и резко замолкает.

― Черт! ― произносит Тео, удивительно четко за стеной.

Я подавляю смех. Я изо всех сил молюсь, чтобы у Тео был еще один комплект батареек. Она не может оставить меня в таком состоянии. И себя тоже, надеюсь…

Мое сердце стучит в ушах, а член жаждет продолжения. Возможно, именно поэтому я не замечаю, что Тео не роется в ящиках, а пересекает комнату и открывает дверь. Я узнаю об этом, когда чуть не падаю на нее.

― О, Боже! ― вскрикивает она. ― Что ты здесь делаешь? Боже мой!

На ней только огромная футболка, а к груди она прижимает две половинки ярко-розового вибратора. Ее лицо стремительно окрашивается в тот же цвет.

Я стою, как идиот, член натягивает трусы.

Я не могу это скрыть. Нельзя притвориться, что это не то, чем кажется.

― Прости. Я проходил мимо и услышал… ― Ухмылка растягивается на моем лице, и я не могу ее остановить. ― Ну, это было довольно весело.

Глаза Тео опускаются на мой член, и каким-то образом ее румянец становится еще ярче. Думаю, большая часть крови в ее теле теперь прилила к ее лицу.

― Что ты слышал? ― слабо спрашивает она.

― Почти ничего, ― заверяю я ее. ― Только… может, тебе нужны новые батарейки?

Тео делает несколько медленных вдохов с закрытыми глазами.

― Можно ли умереть от смущения?

― Не смущайся. Это были лучшие десять минут в моей жизни.

Ее глаза распахиваются.

― Ты слушал десять минут?!

― Ну, может быть… ― Я останавливаюсь и говорю правду. ― Да, слушал. Десять минут, как минимум.

Как магнитом, глаза Тео тянет вниз. Невозможно скрыть, какой эффект она произвела на меня. Ее стоны были… чрезвычайно возбуждающими. От ее взгляда становится только хуже.

Или лучше, в зависимости от точки зрения… Мой член пульсирует, а тело нагревается.

Тео заставляет себя посмотреть мне в глаза. Она прикусывает губу и очень тихо говорит:

― Тебе понравилось то, что ты услышал?

Я наклоняюсь вперед, опираясь рукой на верхнюю часть дверной коробки.

― Чрезвычайно.

Глаза Тео снова опускаются, задерживаясь на явных очертаниях моего члена в трусах.

― Господи, ― бормочет она.

Признаюсь, мне приятно убедиться, что мой член больше, чем розовая штучка в ее руке.

Если Тео издавала такие звуки со своим вибратором, интересно, какие звуки я смогу заставить ее издавать…

Не спеши, Салли. Вы только что говорили об этом ― буквально два часа назад. Вы не будете заниматься сексом.

А это значит… что мне придется довольствоваться вторым вариантом.

― У меня на кухне есть запасные батарейки, ― предлагаю я. ― Я не хочу, чтобы ты ложилась спать неудовлетворенной.

― Как щедро. К сожалению, ― говорит Тео с достоинством, ― он сломан.

Неееееееет…

― Хочешь, я посмотрю?

Она раздумывает, затем сует мне в руки две половинки вибратора.

Должно быть, она в отчаянии. Или это ее любимый.

Силикон все еще теплый от ее тела, что очень отвлекает. Я осматриваю моторчик, корпус.

― Он сломался. ― Я показываю ей трещину. Но не могу удержаться и добавляю, ― Слишком сильно надавила, да?

Она смотрит на меня.

― Не усугубляй ситуацию.

Я передаю ей вибратор, глубоко разочарованный.

― Не думаю, что смогу это исправить.

Я действительно сожалею. Чего бы я не отдал, чтобы услышать финал этого шоу…

И тут меня осеняет безумная мысль.

― Знаешь… я мог бы помочь тебе кончить.

Плечи Тео опускаются, она прижимает вибратор к груди.

― Мы не должны заниматься сексом. Мы только что говорили об этом.

Я знаю.

― Это не секс. Это просто… рука помощи.

Уголки ее рта опускаются, но мне кажется, что она прячет улыбку, а не хмурится.

― Ты невозможен.

― Я гибкий. И совершенно незаметный… никто не узнает, что ты позволяешь своему фальшивому парню прикасаться к тебе по-настоящему.

Мы одни в доме. Тишина полная, ощущение изоляции одновременно безопасное и заманчивое. Спальня Тео ждет, кровать со смятыми простынями уже теплая и пахнет ею…

Я считаю удары ее пульса во впадинке горла.

― Хорошо, ― шепчет она.

Возбуждение вспыхивает во мне, горячо и стремительно. Я подавляю его, скользнув рукой по ее талии.

― Пойдем, приляжем.

Я не был здесь с тех пор, как Тео распаковала вещи. Мне нравится, как она обустроила пространство ― книги на тумбочке, веточки лаванды в керамической кружке. Комната пахнет свежестью, как живое существо.

Футболка Тео почти ничего не прикрывает, под ней мелькают голые ноги. Ее волосы спускаются по спине. Когда она утром собирается на работу, то скручивает их в аккуратный пучок у основания шеи. Распущенные, они черные как смоль и удивительно дикие. Ее бедра бледные в свете луны.

В комнате царит полумрак. Тео скользит сквозь тени, грациозно, как лань. Она доходит до кровати и поворачивается, широко раскрыв глаза и нервничая, словно потеряв уверенность в себе.

Но аромат возбуждения поднимается от ее кожи и от каждой складки простыней… Он дразнит мои ноздри и проникает в легкие, мед и пряности, сладкий, животный запах Тео…

Я обнимаю ее челюсть своей ладонью, и мы вместе падаем на кровать. Ее рука касается моей обнаженной груди. Ее ладонь такая мягкая, что в тот момент, когда она прикасается ко мне, вся остальная кожа трепещет в надежде почувствовать больше.

Я провожу кончиками пальцев по ее лицу, по телу, по старой хлопковой футболке, по ее рваному подолу. Моя рука задерживается на границе ткани и гладкого, бледного бедра.

Я знаю, я чертовски уверен, что под ней нет нижнего белья.

Я в нескольких дюймах от самого чувствительного, самого уязвимого места Тео.

Я смотрю вверх, нахожу ее глаза, когда моя рука останавливается.

― Я могу?

― Да, ― говорит Тео низким, мягким и четким голосом. ― Заставь меня кончить.

Я поднимаю подол ее футболки, как бархатный занавес. То, что я обнаруживаю под ним, лучше любого бродвейского шоу…

У Тео самая красивая киска, которую я когда-либо видел.

Она уже теплая, влажная и набухшая от вибратора, губки розовеют… Она нежная, как чайная роза, мягкие лепестки и робкий маленький узелок клитора.

Я раздвигаю ее бедра и слегка провожу тыльной стороной ладони по ее шелковистому бугорку. Тео испускает долгий вздох, ее бедра приподнимаются…

Я переворачиваю руку и провожу кончиками пальцев по губам ее киски, возвращаясь большим пальцем вверх, чтобы погладить ее клитор…

От каждого прикосновения по ее ногам пробегают мурашки. Тео откидывается на подушку, спина выгибается, подбородок вздернут. Ее соски как камушки натягивают футболку.

― Ты такая мягкая… ― бормочу я, поглаживая большим пальцем ее клитор. ― Ты такая нежная, хорошая девочка…

Тео прижимается ко мне в тепле своей кровати. Ее лицо уткнулось в мою шею, и она делает глубокие, медленные вдохи.

Я провожу большим пальцем вверх-вниз, нащупывая влагу внизу, и массирую ею ее клитор.

Ее кожа похожа на лепестки роз, на свежие, мягкие листья…

Я прижимаюсь к ней, впитывая ее запах и мягкость Тео рядом со мной, ее простыни и обнаженные конечности, а больше всего ― эту тающую киску под моей рукой…

Мои пальцы скользят вверх и вниз, ее маленький розовый клитор зажат между ними. Я нажимаю и тру, дразню и массирую, наблюдая за реакцией на ее лице.

Тео чутко реагирует, ее стоны и вздохи ― как музыка для меня. Не знаю, кто из нас ближе, но ни один не собирается останавливаться.

Ее щеки раскраснелись, ресницы трепещут. Когда ее глаза открываются и встречаются с моими, я тону в синеве.

― Не останавливайся, ― умоляет она.

― Даже ради миллиарда долларов.

Я ввожу в нее палец. Все ее тело сжимается, руки напрягаются, киска пульсирует вокруг моей руки. Она задыхается, как будто я облил ее холодной водой.

Импульсивно я целую ее.

Я знаю, что не должен этого делать ― это не часть «руки помощи». Но вкус ее рта восхитителен ― теплый, голодный и сладкий. Она целует меня в ответ, обнимает за шею, путаясь руками в моих волосах.

Целовать ее мягкие губы, поглаживая рукой ее бедра, ― это новый вид нирваны.

Я словно лежу в кровати, сделанной из Тео, заворачиваясь в нее, окунаясь в ее мягкость…

Тео прижимается ко мне, издает нежные, отчаянные звуки, трется о мою руку.

Я чувствую, как нарастает ее кульминация, как учащаются ее стоны. Я узнаю темп, который слышал через дверь.

Ее волосы растрепаны, а глаза сверкают. Ее ногти впиваются в мою руку. Я открыл что-то внутри нее, и теперь полон решимости выпустить это наружу.

Мое желание заставить ее кончить всепоглощающее ― кажется, это важнее, чем вылечить рак или решить проблему мира во всем мире. Единственное, что сейчас имеет значение, ― это заставить Тео взорваться.

Я ввожу в нее два пальца, а большим пальцем натираю круги на ее клиторе.

Поцелуи Тео становятся все более влажными и дикими. Я чувствую по вкусу во рту, насколько она близка к краю…

Этот вкус сводит с ума, он заставляет биться мое сердце втрое быстрее. От ее кожи исходит аромат. Я чувствую его в ее волосах, на шее, во рту, в киске, эти феромоны, которые означают только одно…

Я рычу ей на ухо:

― Скажи мне, что тебе хорошо…

Она поворачивается и смотрит на меня, омывая меня океаном голубого цвета.

― Это похоже на плавание, ― шепчет она. ― Когда мы плавали вместе…

Только теперь мы плывем в наслаждении, как в освещенной солнцем воде, соединенные везде, где мы соприкасаемся…

Я целую ее в губы, а потом не могу удержаться, опускаюсь между ее бедер и зарываюсь лицом в эту сладкую, мягкую киску. Я заставляю ее кончить теплыми, влажными движениями языка, от которых она вскрикивает и выгибается, ее ноги на моих плечах, ее бедра сжимают мои уши.

Я поглощаю ее сладость, лаская ее киску, обхватив руками ее попку, пока не вылизываю все до капли, и Тео не падает на кровать, расслабившись.

Я слизываю ее вкус с губ и провожу рукой по рту, последний раз ощущая ее запах на пальцах, на коже.

Я приподнимаю одеяло, укладываю ее, взбиваю подушки и убеждаюсь, что она удобно лежит на кровати.

Тео так расслабилась, что выглядит немного одурманенной, с сонной улыбкой и тяжелыми веками.

― Как это было? ― Я убираю волосы с ее лица.

Она закрывает глаза и испускает вздох, который говорит гораздо больше, чем слова.

― Чертовски идеально…

Пора уходить, но я все еще сижу на краю кровати.

Тео после оргазма ― зрелище, на которое стоит посмотреть. Румянец на ее лице позорит восход солнца, волосы слегка потные, а губы нежные и припухшие.

Она поднимает ресницы и улыбается мне.

― Знаешь… это действительно несправедливо, как хорошо ты во всем разбираешься.

Я ухмыляюсь, в груди становится тепло. ― О, тебе понравилось?

― Ты посрамил мою любимую игрушку.

Я с ухмылкой смотрю на сломанный вибратор, как будто он знает, что я выиграл.

― Рад быть полезным.

― Но знаешь… — Тео пытается быть строгой, но у нее ничего не получается, потому что она улыбается мне, раскрасневшаяся и сияющая. ― Это только разовая акция.

― Да, конечно.

Я говорю это серьезно.

Но через несколько мгновений после того, как я выхожу из комнаты Тео, мне уже хочется пробраться туда снова.

ГЛАВА 17

Салли

Во вторник у меня поздняя встреча, поэтому Тео едет на работу сама. Когда я возвращаюсь домой, она уже на заднем дворе с моим отцом, стол для пикника уставлен тарелками с лососем в лимонном соусе, арбузным салатом и спаржей на гриле.

Мой отец выглядит так, будто принял душ и, возможно, даже причесался. По крайней мере, пальцами.

Трапеза проходит в спокойной и расслабленной обстановке. Мы с Тео украдкой поглядываем друг на друга, сдерживая улыбки. Воспоминания о том, чем мы занимались прошлой ночью, нагревает атмосферу между нами. Теперь я даже сидеть рядом с ней не могу спокойно, чтобы у меня не покалывало кожу. Я не могу передать ей салфетку, чтобы между кончиками наших пальцев не проскочили искры.

Мы договорились, что это будет один раз, но я уже знаю, как тяжело будет лежать сегодня в своей постели, зная, что она всего в двух шагах от меня.

Тео так чертовски неотразима.

Она такая нежная и чувствительная… но, когда я прикасаюсь к ней, под поверхностью бурлит река.

Прошлой ночью я едва окунулся в этот поток.

Там намного больше, я знаю. Чертовски намного больше.

И я хочу этого.

Весь день на работе я представлял, как стрелки часов показывают полночь. Я выскальзываю из-под простыней, пробираюсь по коридору… костяшками пальцев тихонько стучу в ее дверь… Тео стоит в дверном проеме, ее темные волосы распущены, грудь мягкая без лифчика, футболка едва прикрывает бедра…

Нет, я не могу сделать это снова. Это создаст прецедент. Будто теперь это будет происходить каждую ночь. Ей может показаться, что она должна сказать «да», потому что накануне она сказала «да».

То есть, я надеюсь, ей понравилось говорить «да» накануне…

Но это неважно. Я не должен был спрашивать ее сразу после того, как мы договорились, что не будем трахаться.

Обычно я гораздо лучше держу свое слово.

Черт побери, Тео не упрощает мою задачу…

Посмотрите на нее сейчас, в этом темно-синем топе, как он спускается с ее плеч…

У Тео потрясающая кожа. Свет касается ее, как перламутра, высвечивая сотню тончайших оттенков голубого, зеленого, золотого и розового среди кремового.

Она создана для свечей, для ужинов во дворе, для соленого вечернего воздуха, который заставляет завиваться волосы вокруг ее лица. Она разговаривает с моим отцом, смеется, ее голос звучит в воздухе, мягкий, успокаивающий и мелодичный.

Тео испекла булочки с медовым маслом. Она уже съела четыре из них. Я съел шесть, так что осуждать не берусь.

Пока она намазывает маслом пятую, я говорю:

― Ты выглядишь голодной…

Она смотрит на меня из-под ресниц.

― Я умираю от голода.

Она отрывает кусочек булочки и макает его во взбитое масло. Когда она отправляет его в рот, то задерживает на мне взгляд, а ее язык слизывает немного масла с края большого пальца.

Вот дерьмо.

Может, Тео все-таки не будет возражать против моего визита…

Я не могу перестать вспоминать мягкость губ ее киски.

Как только прикоснулся к ней, я понял, что должен попробовать ее на вкус…

Пути назад уже не было, я словно спрыгнул с крыши. Момент, когда я сказал: «К черту!», и зарылся лицом в ее киску… вкус ее бархатистой сладости на моем языке…

Я знаю, что она тоже об этом думает. Она продолжает жевать краешек губы, а ее колени сжимаются под столом.

Мой отец должен понимать, что между нами что-то произошло. Не думаю, что он сегодня пил или, по крайней мере, не так много, как обычно, ― у него ясные глаза, и он наблюдает за нами с Тео слишком пристально.

― Вы вместе ходили в школу?

― Точно. ― Тео кивает.

― Хм… ― Он берет пальцами копье спаржи и перекусывает его пополам. ― Тогда почему я никогда не видел тебя здесь с остальными хулиганами?

― Папа…

― Я была ботаником, ― легкомысленно говорит Тео. ― И до сих пор им остаюсь, на самом деле.

― Ты не была ботаником. ― Не знаю, почему это прозвучало резко, как будто я на нее злюсь.

Тео смотрит на меня, приподняв бровь.

― Меня это не беспокоит, Салли.

То, что она назвала меня сокращенным именем, выводит меня из равновесия ― никто не называет меня так, кроме брата и отца. И мамы, раньше.

Мне нравится, как оно звучит на губах Тео. Оно мягче, чем Салливан, ― игривое и ласковое.

Тео не обижается на то, что ее считают ботаником.

А вот я ― да.

― Ты не была ботаником. Ты была просто… собой.

― Спасибо, ― говорит она без особого энтузиазма.

― Я имею в виду… в старшей школе все так отчаянно пытаются произвести впечатление, проявить себя, вписаться в компанию… ты, кажется, никогда не стремилась ни к чему из этого.

Тео покачала головой.

― Я просто не умела этого делать.

Помню, как в обеденный перерыв я наблюдал, как она читала роман в кафетерии, положив раскрытую книгу на колени, пока ела лапшу, разогретую в микроволновке. Она ни разу не подняла глаз, не отреагировала на шум или грохот подносов вокруг, полностью поглощенная историей.

Я наблюдал за эмоциями на ее лице ― волнение, интрига, беспокойство, облегчение… и завидовал тому, что Тео каким-то образом удалось сбежать, в то время как все мы все еще торчим в школе.

― Ты выделялась, ― говорю я. ― Даже не разговаривая. Вот почему те девчонки не оставляли тебя в покое.

То, что я говорю, ― правда. Некоторые тихие люди сливаются с фоном. Но было невозможно проигнорировать присутствие Тео в комнате. По крайней мере, я никогда не мог.

― Стелла часто говорила, ― замечает мой отец, нанизывая на вилку кубик арбуза и отправляя его в рот. ― Что некоторые люди обладают некой притягательностью, которая заставляет наблюдать за ними.

Я удивленно смотрю на него. Мой папа редко говорит о маме. Да он вообще мало о чем говорит ― ужинать со мной два вечера подряд ― это редкость. А болтать все это время? Беспрецедентно.

Блюда Тео вызывают желание задержаться. Они требуют, чтобы их смаковали, просили добавки, наслаждались ими за разговорами. Когда мы заканчиваем, чувство удовлетворения настолько сильное, что все, что мы можем сделать, ― это откинуться на спинки стульев и смотреть на звезды.

Мой отец спокоен и расслаблен, его руки свободно лежат за головой. Тео опирается подбородком на ладонь. Ее глаза глубокие, как ночное небо, а щеки сияют, как луна.

Она мягко говорит:

― Невозможно было оторвать глаз от Стеллы на экране.

По моей коже пробегает дрожь. Но отец только кивает.

― Она была лучшей.

Обычно, когда речь заходит о моей маме, у отца появляется опустошенное, лишенное эмоций выражение лица. Как будто ее имя ― это ветер, который задувает свечу за его глазами.

Но сегодня свет свечи пускает блики по его коже. Отец достает из кармана кусок мыльного камня и переворачивает его в руке, растирая его подушечкой большого пальца.

― Режиссеры всегда просили ее что-нибудь есть во время сцен. Потому что, что бы она ни делала, это завораживало. Она брала в руки какую-то вещь, и что бы это ни было… оно приобретало новый смысл.

Он переворачивает камень, потирая его большим пальцем, как будто это кусок стекла, и он очищает поверхность, чтобы увидеть что-то под ним.

— В «Безлунных ночах» режиссер дал ей гранат. Она разломила его, и красный сок потек по ее рукам… Фильм запретили в Китае, сказав, что сцена слишком провокационная… ― Мой отец ухмыляется, качая головой. ― Они не могли объяснить, почему. Но в этом была ее сила… она заставляла людей чувствовать.

У меня в груди что-то щемит и дрожит.

Я смотрю на Тео, на эмоции, захлестывающие ее. Ее глаза встречаются с моими, огромные и сияющие от невысказанных мыслей и чувств.

Некоторые люди ― это пустой колодец. А некоторые ― переполненная чаша.

― Я помню эту сцену… ― Тео улыбается. ― Я полюбила ее после этого фильма. Могу только представить, что вы чувствовали.

― У меня не было ни единого шанса, ― говорит мой отец. ― Ее невозможно было не полюбить.

Он перекидывает ноги через сиденье скамейки и собирает стопку тарелок.

― Спасибо, Тео. Я ждал этого весь день.

― Придете поужинать с нами завтра? ― спрашивает она. ― Я приготовлю лазанью.

― Ты умеешь готовить лазанью? Я думал, она бывает только замороженной.

Тео смеется.

― Будьте готовы к удивлению.

Мой отец несет тарелки на кухню и ставит их у раковины. Он не задерживается, чтобы помыть посуду, но я все равно ошеломлен. Он впервые за много лет переступил порог дома.

― Спокойной ночи, Салли. ― Проходя мимо, он говорит мне тихо, чтобы Тео не могла услышать: ― Если ты еще не встречаешься с ней, то ты дурак.

Я начинаю думать, что он, возможно, прав.

Встречаться с Тео по-настоящему звучит неплохо…

Но это может сильно запутать нашу ситуацию.

Я собираюсь сделать следующий ход с Ангусом. Наш ужин в пятницу вечером станет нашей первой встречей без его прихлебателей ― идеальная возможность направить его в нужную сторону.

Я не могу отвлекаться на отношения с Тео. Эмоции затуманивают рассудок. Я не могу создать ситуацию, когда мне придется выбирать между ней и этой сделкой.

Умом я понимаю, что правильный выбор ― сохранить профессиональные отношения, пока Ангус не поставит свою подпись на контракте.

Проблема в том, что… она мне нравится.

Чем больше времени я провожу с Тео, тем сложнее мне это отрицать.

Когда она приезжает домой раньше меня, а я въезжаю на подъездную дорожку к светящемуся дому, как только я открываю дверь и до меня доносятся запахи готовящейся еды и музыка, и это нарастающее предвкушение внутри меня, когда я с замиранием сердца иду на кухню, представляя, как она повернется, как улыбка озарит ее лицо…

Я уже с ужасом думаю, что она уедет в конце недели.

Тео оживляет дом.

Она открыла все ставни и обрезала глицинию, закрывающую окна. Она положила ветки в старую лейку, и пурпурные цветы рассыпались, как фонтан, текущий в обратном направлении. По утрам она читает новости за чашкой кофе, а как только я вхожу в комнату, сразу же заваливает меня сообщениями о событиях дня.

Я могу привыкнуть к этому.

Но я не должен к этому привыкать. Я должен воспринимать это как временное явление — через пять дней она вернется в свою квартиру с тараканами. А через несколько недель после этого мы расстанемся навсегда.

Но это не значит, что я не могу насладиться ее лазаньей.

Тео уже опускает руки в мыльную воду. Я отпихиваю ее в сторону движением бедра.

― Я мою.

― Я уже начала!

― Ни за что ― моя мама убила бы меня, если бы я позволил тебе готовить и мыть посуду.

Тео бросает на меня быстрый взгляд.

― Ничего, что я сказала раньше? О твоей маме?

― Все нормально. ― Наши плечи соприкасаются, когда она занимает свое место рядом со мной. Наши руки встречаются, когда я протягиваю ей миску для вытирания. ― Тебе нравились ее фильмы?

Она кивает.

― Я смотрела «Затерянные в снегах» каждое Рождество.

У меня в груди снова щемит.

Риз, наполняющий кружку зефиром больше, чем какао, мои родители, играющие в криббидж, мамин смех, когда она переворачивает карты, я, потеющий перед камином, потому что умолял включить его, хотя на улице шестьдесят шесть градусов^15. На экране телевизора, украшенного мишурой, молодая версия нашей мамы кружится по заснеженному Центральному парку…

― Мы тоже, ― говорю я.

― Твой отец не расстроился? Я не должна была…

― Он не расстроился. То, что ты здесь, пошло ему на пользу. Ему нравится с тобой разговаривать.

― Правда? ― Кончики ее ушей становятся розовыми.

Я знаю, что ей это необходимо, она откровенно призналась мне, что ей нравится заботиться о людях.

Я мог бы предположить, что она попытается позаботиться о моем отце. Но совершенно не верил, что это сработает.

― Ты должна была заметить, что сегодня он выглядел лучше. ― Я прочистил горло. ― Я благодарен тебе.

Тео опускает голову.

― Я ничего не сделала.

― Он точно не надевает чистую рубашку ради меня.

Она смеется.

― Мне нравится твой отец. Он честный.

― Это точно. ― Я бросаю на нее сердитый взгляд. ― И почему в этой фразе я слышу упрек?

Ее выражение лица дерзкое.

― Угрызения совести?

― Я честен. ― Я подхожу ближе. ― С тобой.

Она вздергивает подбородок, складывая руки на груди.

― Тогда поделись со мной, что сказал твой отец, когда уходил.

Я заведен.

― Откуда ты знаешь, что мы говорили о тебе?

Она пожимает плечами.

― Ты не такой уж хитрый. Так что? Я думала, мы притворяемся, что встречаемся?

― Не для него.

― Я думала, ты сказал для всех?

― Мой отец не знает Ангуса. Они никогда не встретятся.

Она хмурится.

― То есть правила не для всех? Ты так много говорил об этом ― о том, что мы не можем никому рассказать правду.

― Ну, ты не можешь.

― Но ты только что это сделал!

― Я сказал ― ты не можешь.

Тео возмущенно смотрит на меня.

― Разве это справедливо?

― Потому что моя лучшая подруга — не Мартиника.

Она из всех сил старается сделать вид, будто не понимает, что я имею в виду.

― Мартиника ничего бы не сказала…

Это так неубедительно, что я бросаю на нее долгий осуждающий взгляд и качаю головой.

― Тео. Я знаком с ней.

― Она бы никогда…

― Я говорил с ней. Она рассказала мне все о тебе за десять секунд. Это она дала мне твой номер социального страхования; я получил его даже не в результате своих исследований.

Тео прекращает попытки убедить меня и закрывает лицо рукой. Она делает вид, что сердится, но я на сто процентов уверен, что это потому, что она улыбается.

― Послушай, ― говорю я. ― Я понимаю, что она твоя лучшая подруга. Лично я нахожу ее восхитительной. Но, пожалуйста, давай не будем рисковать нашим временем, деньгами и, возможно, единственным шансом на эту сделку из-за неспособности Мартиники держать язык за зубами.

Тео вздыхает и опускает руку.

― Ладно.

Она соглашается, но мне не нравится, что она выглядит побежденной. Это расстраивает меня. Ее плечи ссутулились, а голова понуро опущена.

― Что не так?

― Ничего.

― Ну же. Выкладывай.

Она вздыхает, а потом выдает.

― Это отстой!

― Что?

― Лгать ей! Я не хочу звонить ей только для того, чтобы сказать неправду. Теперь мы меньше разговариваем, и это странно и несправедливо! Ты можешь нормально общаться с отцом, а мне не с кем поговорить о… всякой ерунде.

― Ты можешь поговорить со мной.

Она закатывает глаза.

― Не обо всем.

― О, я понял, в чем проблема… ты хочешь посплетничать обо мне.

― Или выпустить пар. ― Тео хмурится.

Нет ничего менее пугающего, чем хмурый взгляд Тео. Мне хочется обнять ее и поцеловать в нос, но это не поможет нашей нынешней ситуации. Более того, скорее всего, именно об этом она и хочет рассказать Мартинике: Мой фальшивый парень дарит мне снисходительные поцелуи, когда я на него обижаюсь.

― Почему ты улыбаешься? ― сердится она.

― Я не улыбаюсь.

― Ты же понимаешь, что я смотрю прямо на твое лицо?

― Хорошо. ― Ухмылка прорывается наружу. ― Ты меня поймала.

― Что, черт возьми, смешного?

― Ты мне скажи ― ты тоже улыбаешься.

― Нет, не улыбаюсь! ― Тео кричит, и при этом действительно улыбается.

Мы оба ухмыляемся как идиоты, с наших рук капает мыльный раствор.

― Соберись, ― я брызгаю в нее пеной. ― Ты нас выдашь.

Она смахивает полотенцем пену, посылая целое облако прямо мне в лицо.

― Я — Мата Хари секретов.

― Ты знаешь, что Мату Хари застрелили?

― Вот черт, ― кухонное полотенце Тео замирает в ее руках.

Ненавижу то, что я ей сказал.

Этой ночью я лежу в постели, борясь с желанием прокрасться по коридору в комнату Тео.

Каждый раз, когда ворочаюсь, я думаю, делает ли Тео то же самое. Интересно, ей жарко и неспокойно, как мне, ее мучают воспоминания о прошедшей ночи… или она уже давно спит.

Однажды я даже выскользнул из кровати и встал в коридоре, прислушиваясь. Но без жужжания вибратора невозможно понять, спит она по ту сторону двери или нет.

Я возвращаюсь в свою комнату, проклиная себя за слабость.

Забудь о Тео. Ложись спать.

Но я не могу перестать думать об этой свободной, старой футболке, которая каким-то образом стала самым сексуальным предметом одежды, когда-либо обтягивавшим женскую фигуру…

Я думаю, как ее грудь двигается под тканью.

Я еще не видел ее грудь обнаженной.

Когда я наконец засыпаю, мои сны чертовски непристойные.

В среду я приезжаю домой и вижу, что мой папа возится с грилем, а Тео смешивает кувшин свежего лимонада. Это удивительно еще и потому, что мой папа не умеет готовить, и кроме всего прочего, на нем розовый фартук с оборками.

― Это мой, ― говорю я ему.

― Кто-то теряет, кто-то находит, ― ворчит он.

Он сжег чесночный хлеб, но Тео все равно съедает его, чтобы подбодрить.

― Ты не должна этого делать, ― говорю я ей. ― Тебе станет плохо.

Она наступает мне на ногу под столом и шепчет:

― Будь милым.

― Нет… ― шепчу я в ответ, достаточно громко, чтобы отец услышал. ― Он должен знать; он сжег все это дерьмо…

― Наверное, я установила слишком высокую температуру, ― говорит Тео. ― Дома я готовлю его на решетке.

― Не ищи для меня оправданий. ― Мой отец откусывает от самого обугленного куска тоста. Он издает ужасный хрустящий звук, и черные хлопья сыплются вниз.

― Вы не должны себя наказывать! ― Тео со смехом вырывает его и заменяет менее подгоревшим.

От ее лазаньи мне хочется основать какую-нибудь религию в духе Гарфилда. Это так вкусно, что я начинаю относиться к ней с подозрением.

― Как у тебя получается приготовить лучшую версию всего, что я когда-либо ел?

Тео трудно принимать комплименты. Она хочет их, она нуждается в них, но, когда она их получает, для нее они словно горячие, обжигающие угли. Ей приходится шипеть и терпеть.

Она вскидывает руку, словно это может охладить ее лицо.

― Я попробовала новый ингредиент — творожный сыр вместо рикотты.

― Получилось. ― Я наклоняю тарелку, чтобы съесть последние кусочки.

В четверг я прихожу домой и вижу двор, освещенный сказочными огнями. Огоньки вьются по всей беседке, золотят листья, освещают двор. Кто-то подстриг живую изгородь и подтянул лианы, чтобы освободить место вокруг стола для пикника. Даже кострище расчистили.

Тео высовывает голову.

― Я подумала, что после ужина мы можем сделать печенье с зефиром!

Я хватаю ее за локоть, когда она несет тарелки из кухни.

― Это ты все сделала?

Она яркая и жизнерадостная, скачет по двору в туфлях на плоской подошве.

― Это все твой папа! Он зажег фонарики, когда я вернулась домой. Я помогла ему с местом для огня.

Это безумие. Они оба ведут себя так, будто это совершенно нормально, но нет, я помню последние десять лет и знаю, что за все это время мой отец не сделал ни одного движения, чтобы навести здесь порядок.

А теперь он устраивает гребаные вечеринки в саду.

Вместе с Тео.

Это настоящее чудо. А моя волшебница… кажется, даже не понимает этого.

Тео только ухмыляется.

― Я же говорила, что здесь может быть красиво.

― Намного красивее, чем я представлял.

Я случайно смотрю на нее, когда говорю это, и она случайно замечает это.

― Тебе лучше не говорить этого обо мне.

Я знаю, что она шутит, но все равно качаю головой.

― Извини, но нет. Я всегда считал тебя сексуальной.

― Не считал.

― Откуда ты знаешь?

― Потому что ты был мудаком со мной!

― Я был мудаком со всеми.

― А со мной больше всех.

Я подхожу к ней вплотную. Ночь кажется опасной ― во дворе мерцают огоньки свечей.

― Может, я просто больше с тобой разговаривал.

Тео смотрит на меня снизу-вверх. Раньше, когда я подходил достаточно близко, чтобы заглянуть в эти большие голубые глаза, она отшатывалась от меня. Поворачивалась и убегала.

Эта Тео выглядит сильнее. Она говорит:

― Тебе стоит сходить на терапию, Салли. Мне это очень помогло.

Уф. Пуля в сердце, вот это снайпер.

Она подмигивает мне, проходя мимо. Ее рука скользит вниз по моей руке, ее ногти слегка касаются моей кожи.

Каждый дюйм моего тела пылает.

Я не доживу до конца недели…

ГЛАВА 18

Тео

Я не хочу ехать на ужин с Ангусом.

Во-первых, мне не нравится оставлять Меррика одного. Он ужинал с нами каждый вечер на этой неделе.

Салливан пытается убедить меня, что мне не нужно ничего готовить для его отца.

― Он не ждет этого, он действительно может выжить сам, он уже делал это раньше, неудачно, но ты видела, он до сих пор жив… ― Салливан улыбается мне. ― Это уже и так лучшая неделя в его жизни, если говорить о еде, так что можно сделать перерыв.

Он спорит изо всех сил, хотя знает, что я полна решимости поступить так, как считаю нужным.

В данном, случае я уже сделала это. Ужин греется в духовке.

Я прервалась только для того, чтобы надеть это великолепное платье. Салливан видит его впервые. Точнее, он впервые видит меня в нем.

Эффект меня очень радует.

Он ухмыляется и качает головой, румянец поднимается по шее.

― Черт возьми, Тео. Как мне с тобой разговаривать в этом платье?

Оно темно-синее и блестящее. В основном темно-синее, лишь немного мерцает, когда я двигаюсь. Но настоящая сила платья в том, как хорошо в нем выглядит моя задница. Оно помогает всем местам, к которым прикасается, но здесь… оно делает что-то особенное.

― Ты сам его купил, ― говорю я как бы с упреком.

― Ну… я не ошибся.

Пауза, которую он сделал, заставляет меня рассмеяться, а его лицо выражает радостное удивление. С легкой ноткой беспокойства, как будто его творение чуть не ускользнуло от него. Как будто все еще может.

Салливан заставляет меня смеяться. Он действительно заставляет меня ― как сказал Меррик, тут уж ничего не поделаешь.

Я искренне боюсь, что вся эта история с Ангусом вот-вот ударит меня по лицу, но смех ― это атомная бомба, которая уничтожает все мои волнения, по крайней мере, на время. Я не чувствую себя настолько напряженной.

Судя по тому, как Салливан смотрит на меня, я выгляжу довольно сексуально. А это не то состояние, которого я часто достигаю.

Это весело. Это делает все похожим на игру.

Салливан постоянно флиртует, это его зона комфорта.

Я знаю, что платье горячее, потому что вижу, как оно его возбуждает, словно бензин бурлит в его жилах. Он не может перестать ухмыляться.

― Как же мне работать сегодня вечером?

― Я думала, ты учитываешь подобные риски…

― Я тоже так думал. Но теперь… я увидел тебя. Кто мог предположить, что ты будешь выглядеть так сексуально? Я сказал, оденься красиво, а не доводи сотню людей до сердечного приступа. Теперь вокруг будут падать тела…

― Прекрати. ― Я шлепаю его по плечу. ― Не смейся надо мной.

― Я и не смеюсь. ― Он берет меня за руку и заставляет посмотреть на него. ― Я никогда не был таким серьезным. Ты выглядишь потрясающе. Я ошеломлен.

Моя улыбка ускользает.

― Не удивляйся так сильно.

― Я не могу. Ты постоянно удивляешь меня.

Что-то горячее и яростное растет в моей груди. Сила этого чувства поражает меня.

Он смотрит на меня, восхищенный и даже… заинтересованный.

Салливан подшучивает надо мной, что я не умею скрывать эмоции, но и он тоже, когда мы остаемся наедине. Все, чего он хочет, написано у него на лице.

Или, по крайней мере, мне так кажется.

Я опасаюсь более вероятной возможности…

Салливан просто очень хорошо умеет притворяться.

Какой из этих вариантов?

То, как он смотрит на меня сейчас, кажется настоящим.

То, что произошло в моей постели прошлой ночью, было самым реальным из всего, что когда-либо случалось со мной.

Но именно это меня и пугает…

Что, если это только мне так кажется?

Салливан замечает, как я хмурюсь. Наверное, это похоже на тучу, пронесшуюся над моим лицом.

― Что случилось?

Я формулирую вопрос, который хочу задать ему.

― Мне интересно… почему ты так и не вернулся в мою спальню.

Он отвечает так быстро, что это должно быть правдой.

― Ты просила меня не делать этого.

В его взгляде столько тепла, что я не пытаюсь анализировать, серьезно ли он говорит. Я задаюсь вопросом, какого хрена я просила его не приходить.

― Ну… я ошибалась.

Салли откидывает назад голову и смеется. Звук прокатывается по мне, как чистый золотой солнечный свет.

― Слава богу, Тео. Это была чертова пытка! Я никогда не прилагал столько усилий, чтобы вести себя хорошо.

Моя грудь наполняется жаром. Это правда, его смех ― настоящий, то, как он хватает меня, чтобы поцеловать хотя бы мимолетом, прежде чем нам придется уйти ― все настоящее.

Я несу ужин его отцу.

Салливан идет со мной, когда видит, что все уже готово.

Я иду босиком по высокой траве во дворе, избегая каблуков, пока могу. К тому же мне нравится прохлада под ногами.

― Лучше бы мы его не оставляли…

― С ним все будет в порядке. ― Салливан останавливает меня. ― Тео, послушай, я невероятно благодарен тебе за то, что ты делаешь…

― Это пустяки.

― Для меня — нет. ― Он берет меня за руку и смотрит в глаза. ― Это не пустяк. Он сто лет не переступал порог дома. Не сидел, не ужинал и не смеялся со мной. Но я не хочу, чтобы ты думала… не хочу, чтобы ты расстраивалась, если завтра… он снова станет обычным.

В напряжении его тела, в суровости его лица я отчетливо читаю страх Салливана, что именно это и произойдет. Если не завтра, то послезавтра. Или еще через день.

И, возможно, так и будет. Горе Меррика большое и неизбывное.

Но я знаю, что после того, как потеряла маму, мне помогло то, что я снова начала есть.

Я пошла в кафе у океана и заказала хлеб. Мама научила меня печь фокаччу. Ей хорошо удавались любые блюда, в которых можно было экспериментировать. Она добавляла в свой хлеб самые безумные ингредиенты, и он почти всегда получался лучше, чем мой.

В хлебе, который я ела в кафе, был только розмарин. Но это было первое, что я съела с тех пор, как ее не стало, и что действительно оказалось вкусным. Соль, хрустящие края, пропитанные маслом, сладость в сочетании с пряной травой…

Я откусила кусочек, соль попала мне на язык, ясный, чистый свет океана передо мной был прекрасен, и я ожила. Даже если мне этого не хотелось.

Такова сила еды. Она напоминает, что есть для чего жить. А еще о том, что кто-то беспокоится о тебе.

― Что это? ― говорит Меррик, когда я протягиваю ему накрытую посуду. ― Я думал, ты уходишь?

Но я замечаю, что он все равно надел чистую одежду. А через его плечо я вижу жилое пространство, гораздо более опрятное, чем в мой последний визит.

Я не хочу делать преждевременные выводы еще больше, чем Салливан. Но, черт возьми, я надеюсь, что с его отцом все будет в порядке. Я приготовлю ему тысячу блюд, если это поможет.

― Да, ― говорю я. ― Но я бы хотела, чтобы мы остались здесь — у Ангуса отвратительный вкус.

Меррик фыркает.

― Не похоже, он же нанял тебя.

Я смеюсь, потому что часто думала о том же.

― Это похоже на то, когда ты встречаешься с кем-то, а все бывшие еще хуже. Кажется, именно так мы оказались вместе.

― У Ангуса плохой вкус, ― говорит Салливан. ― Это его фатальный недостаток.

― Что тебя натолкнуло на эту мысль? Шляпы из крокодила?

― Это тоже… ― Салливан улыбается со странным удовлетворением. ― И он ошибается в важных вещах.

― А почему именно Салли идет на ужин с твоим боссом? ― спрашивает Меррик. ― Учитывая, что вы двое не встречаетесь.

― О, для него мы встречаемся, ― не стесняясь говорит Салливан. ― Это все часть игры, папа, чтобы провернуть кое-что.

Меррик качает головой.

― Это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал.

― Уверяю тебя, это блестяще работает.

― Всегда работает, ― говорит Меррик. ― Пока не перестает.

― Он — убийца радости, ― Салливан показывает большим пальцем в сторону отцовской двери. ― И всегда им был.

― Салли… ― Я прижимаюсь к нему, сердце колотится от осознания того, что мы должны быть в ресторане через двадцать минут. ― Успокой меня. Скажи мне, что ты собираешься делать.

― Все просто. Я собираюсь поговорить с Ангусом и выяснить, что его на самом деле волнует в этой сделке.

― Например?

― Пока не знаю. Но я уверен, что это внутри него ― черный лебедь.

― Что за черный лебедь?

― Что-то неизвестное и очень важное. То, что является ключевым фактором, решающим судьбу переговоров. Это может быть что угодно… мечта, желание, предмет гордости, укоренившаяся привычка… но обычно это эмоциональный триггер.

Для меня в этом нет никакого смысла.

― Ангус довольно рационален, когда дело касается бизнеса.

Салливан смеется.

― Наверняка он так думает. Но мы все ― просто животные, Тео, нами движут наши страсти. А логические объяснения нашим действиям мы придумываем потом.

― Тогда в чем моя задача?

― Участвуй в разговоре, заинтересуй его. И расслабься… за ужином будем только ты, я и он.

Но, минутой позже, это первое, что идет не так.

ГЛАВА 19

Тео

Мы встречаемся с Ангусом в «Бёрч», претенциозном ресторане на Мелроуз, одержимом идеей добавлять в блюда пену. Декор ресторана должен напоминать лес, поэтому мы пробираемся к нашему столику через чащу светящихся белых пластиковых деревьев.

Только вот когда мы подходим к кабинке Ангуса, он оказывается не один.

Я шепчу:

― О нет…

Спутница Ангуса поворачивается и дарит мне улыбку, которая лишь слегка изменяет черты ее застывшего от ботокса лица.

― Тео. Какой сюрприз.

Я заметила, что она не сказала, что это приятный сюрприз.

Вообще-то, я не уверена, что это вообще сюрприз ― полагаю, Ангус сказал ей, что мы составим им компанию.

Но, может, и нет. Потому что он точно не сказал мне, что снова встречается с Джессикой Кейт.

― Я Салливан… ― Салли протягивает руку.

Джессика протягивает ему свою, словно делает одолжение, и опускает в его ладонь. Но ее глаза внимательно изучают его лицо, костюм, часы, вплоть до туфель.

Джессика — акула. Пусть вас не обманывают дерзкие сиськи, трехдюймовые ногти или хвост длиной в километр — она умна и безжалостна. То, что она сейчас здесь, — огромная проблема.

Джессика может развалить все наше дело.

И что хуже всего, она с удовольствием это сделает.

Потому что Джессика Кейт ― чистое зло.

Ангус тоже это знает. Джессика превращает его жизнь в ад уже около трех лет. Он сталкивается с ней на вечеринке или набирает ее номер по пьяни, снедаемый желанием, и они начинают хаотичные брачные игры, которые длятся в среднем от двух до шести недель, пока все не заканчивается эффектным разрывом. И все начинается сначала.

Вот почему Ангус сейчас смотрит на меня взглядом, в котором смешались вина, волнение и самодовольство с примесью ужаса. Он осторожно обнимает Джессику за плечи, когда они прижимаются друг к другу в угловой кабинке.

Я могу сказать, что все будет плохо, потому что она уже заставила его одеться в похожую одежду. Блестящая зеленая рубашка Ангуса из того же материала, что и ее мини-платье космической эры. Кроме того, он пьет мартини. Джессика держит свой, но не пьет. Как и наряд Ангуса, я уверена, что его единственная цель ― соответствовать ее платью.

― Джессика только что вернулась в Лос-Анджелес, ― говорит Ангус.

― А где ты была до этого? ― вежливо спрашивает Салливан.

― В Дубае, ― говорит Джессика своим скучающим, тягучим тоном. ― Но там было жарко.

― В Дубае было жарко? ― Я не собиралась язвить, но это вырвалось наружу. Может быть, потому, что Джессика бросает на Салливана второй и третий взгляд, пересаживаясь так, чтобы продемонстрировать все свои изгибы и длинные вытянутые ноги.

К сожалению, у Джессики очень чувствительный барометр на малейшие оттенки тона. Она поворачивает голову, и ее бледно-зеленые глаза прищуриваются, глядя на меня.

― Полагаю, ты там не бывала. Не припомню, чтобы Ангусу требовалось забрать вещи из химчистки с Ближнего Востока.

Салливану это не нравится. Это незаметно, но я улавливаю, как напрягается его улыбка. Он перемещается в кабинке, его рука опускается мне на плечи.

Но меня это не трогает.

Уколы в адрес моей работы ― один из любимых приемов Джессики. Признаюсь, обычно это меня расстраивает. Но сегодня не так сильно, как обычно. Тепло и тяжесть руки Салливана очень успокаивают. И я не могу не заметить, как взгляд Джессики задерживается на руке Салливана, обхватывающей мое обнаженное плечо, на том, как его большой палец гладит мою кожу.

Между бровями Джессики, в месте, которое обычно гладкое и невыразительное, как свежевыпавший снег, появляется крошечная линия.

Вид этой маленькой, запретной морщинки вызывает у меня дьявольский прилив ликования.

Не обращая на нее внимания, я говорю Ангусу:

― Не знаю, куда я смогу сдать эту рубашку… она что, сделана из воздушных шариков на день рождения?

Ангус смеется.

― Да хрен его знает. Ее купила Джессика.

― Я вижу. ― Когда она бросает на меня ядовитый взгляд, я добавляю: ― Потому что она такая стильная.

Я опускаю руку на бедро Салливана.

Его тело теплое, твердое и надежное под моей ладонью. Я чувствую, как он снова смещается, и, даже не глядя на его лицо, понимаю, что его это забавляет.

Джессика смотрит на мою руку. Ангус тоже. Похоже, это их раздражает каким-то неуловимым образом или служит вызовом.

Ангус притягивает свою девушку ближе и целует ее в шею. Джессика позволяет это, наклоняя голову в сторону, чтобы обеспечить лучший доступ, но в остальном не выказывает никакого удовольствия от его губ на ее коже.

Ладно. Как насчет этого…

Я прижимаюсь ближе к Салливану и упираюсь головой в его грудь. Я играю с пуговицами на передней части его рубашки, что выглядит нелепо и не похоже на то, как я бы вела себя в общественном месте. Но все в порядке; я сейчас не обычная Тео ― я та версия Тео, которая зацепила такого парня, как Салливан. И она может делать все, что захочет.

Джессика смотрит с подозрением.

Она знакома с нормальной Тео. Она знает, что я не играю в игры.

И она знает, что у меня точно никогда не было такого сексуального парня.

― Салливан… ― говорит она. ― Чем вы занимаетесь?

― Приобретаю недвижимость.

Ее глаза вспыхивают.

― Разве это не удобно… Ангус как раз сейчас ищет недвижимость.

Именно этого я и боялась. Как человек, построивший карьеру на выкачивании денег из богатых мужчин, Джессика крайне чувствительна к тому, что кто-то еще пытается доить ее любимую дойную корову. Она уже нас раскусила.

Но Салливан лишь произносит мягкое:

― Я наслышан.

Бледно-зеленый взгляд Джессики мечется между нами. Она невероятно красива, но в ее неподвижности и холодности, в гладком блеске ее кожи есть что-то от рептилии.

Она знает, что здесь что-то нечисто.

Я начинаю потеть.

― И вы двое встречаетесь уже… четыре месяца?

― Шесть, ― поправляет ее Салли.

― Так странно, что Тео никогда не упоминала о тебе.

Она определенно знает. Черт!

Салли ничем не выдает себя. Его спокойствие несокрушимо.

― Тео — закрытый человек… ― Он проводит пальцами по моим ключицам. ― Она полна сюрпризов.

Ангус выпивает мартини и жестом просит официанта принести еще один.

― Не для меня, я могу читать Тео как книгу. — Он фыркает. ― С иллюстрациями.

Иллюстрация на моей текущей странице ― это большой средний палец, направленный в сторону Ангуса. Но, видимо, он не так хорош в чтении моих мыслей, как ему кажется, потому что, когда я изо всех сил сосредотачиваюсь на этой картинке, Ангус лишь улыбается мне.

Я заказываю официанту напиток. Салливан делает то же самое. Ангус просит еще один мартини, но Джессика, как и Салли, просит бурбон.

― Звучит восхитительно, ― воркует она мягким чувственным голосом, который обычно придерживает, чтобы попросить Ангуса об одолжении.

― Так и есть. ― Салливан длинными, медленными движениями пальцев убирает волосы с моего затылка.

Его прикосновения невероятно расслабляют. Мне нравится сидеть в изгибе его руки, в тепле нашей стороны кабинки. Я чувствую себя в безопасности и защищенной от Джессики, несмотря на то что она смотрит на меня с расстояния всего двух футов.

Не знаю, чем она так раздражена, но предполагаю, что это связано с Салливаном. В мире много красивых девушек, особенно в Лос-Анджелесе. Но не так много красивых мужчин ― особенно таких, как он. Салливан выделяется, как единорог. Держу пари, Джессика считает оскорбительным, что такой красавец, как он, встречается с таким ничтожеством, как я.

Конечно, на самом деле Салливан вовсе не со мной.

Но она этого не знает.

Она только подозревает это.

И это, похоже, сводит ее с ума.

Сжав рот, как анус, она говорит:

― Ангус сказал мне, что вы съехались?

― Не совсем, ― говорю я. ― Я живу у него, пока мою квартиру дезинфицируют.

― Фу. ― Джессика сморщила свой маленький идеальный носик. ― В твоей квартире завелись тараканы? Это отвратительно.

― Ага. ― Моя новая мысленная иллюстрация ― целая шеренга жуков, выбрасывающих Джессику в ближайшее окно. ― Огромные, отвратительные тараканы.

Джессика морщит верхнюю губу. Большинство ее выражений включает в себя только одну эмоцию, потому что, как мне кажется, ей приходится очень сильно напрягаться, чтобы двигать мышцами лица.

― Не могу поверить, что ты ведешь такой образ жизни.

Официант приносит мой напиток. Я делаю большой, агрессивный глоток.

― Мне все нравится. ― Я опускаю бокал со стуком. ― На самом деле, я буду скучать по этим маленьким ублюдкам, когда они покинут меня.

Салливан фыркает.

Ангус тоже смеется, когда понимает, что я шучу.

― Тео не такая дива, как ты, ― говорит он Джессике. ― Она не боится пачкать руки.

― Я вижу, ― усмехается она в ответ, бросив презрительный взгляд на мои короткие, неполированные ногти и костяшки пальцев, обожженные грилем.

Я это заслужила. В конце концов, я критиковала рубашку Ангуса, и у меня действительно руки как у двенадцатилетнего мальчишки.

Пытаясь сгладить ситуацию, я спрашиваю:

― Ты все еще работаешь моделью, Джессика?

Джессика успела побывать дизайнером интерьеров, телеведущей, режиссером музыкальных клипов и организатором вечеринок, но я уверена, что больше всего ей нравится стоять на месте, чтобы люди могли ее фотографировать.

― Нет. ― Она перекидывает свой длинный блестящий хвост через плечо, не замечая, что он попадает Ангусу в лицо. ― Теперь я музыкант.

― Это потрясающе! ― И почти невероятно. ― Я не знала, что ты играешь на каком-то инструменте.

― Не играю, ― холодно отвечает она.

― Но она очень хорошо поет, ― встает на ее защиту Ангус. ― И вообще, в наше время все поют под фонограмму.

― Как удачно. ― Салливан каким-то образом сохраняет невозмутимое лицо. ― У тебя выходит альбом?

― На этой неделе. ― Джессика поднимает подбородок. ― Он называется «Позолоченная душа».

― Я бы с удовольствием послушал его. ― Пальцы Салливана двигаются по моей шее, выражая его веселье там, где никто другой не видит.

Джессика, которая обычно чувствует сарказм, как ищейка, ослеплена красивым лицом.

Она наклоняется вперед, чтобы рука Ангуса соскользнула с ее плеч, и упирается локтями в стол, выставляя на всеобщее обозрение свою грудь. Она смотрит на Салливана из-под полуопущенных век.

― Приходи на мою вечеринку на следующей неделе.

Мое лицо розовеет, а желудок болезненно сжимается.

Кажется, невозможным, чтобы взгляд Салливана не упал на эту роскошную грудь. Ведь она практически вывалила ее на стол. Даже я взглянула.

Но Салливан обладает сверхчеловеческими способностями к самоконтролю. Его взгляд не опускается ни на миллиметр, твердо фиксируясь на лице Джессики.

― Звучит заманчиво, ― говорит он. Но при этом он не берет на себя обязательств посетить мероприятие.

Между бровями Джессики снова появляется маленькая черточка. Она откидывается назад в кабинке, скрестив руки на груди.

Я впечатлена.

Джессика сногсшибательна, десять из десяти во всех отношениях, которые, по моему мнению, имеют значение для мужчин. Я точно знаю, как бы повел себя Трент, если бы увидел, что она проходит мимо. Я бы побоялась оставить их в комнате вдвоем.

Но Салливан заставляет меня чувствовать себя единственной женщиной в мире. Или, по крайней мере, единственной, кто имеет для него значение.

И даже если это притворство… он все равно проявляет ко мне уважение.

Моя рука скользит по его бедру.

Его пальцы сжимаются на моем плече, и он притягивает меня к себе, прижимаясь губами к моему виску.

Ангус наблюдает.

Он уже допил свой второй мартини, ни разу не поставив бокал на стол.

― Может, мне стоит нанять тебя, ― резко говорит он Салли. ― Чтобы ты помог мне найти то, что я ищу.

Я стараюсь держаться очень спокойно и даже не дышать.

― Конечно, ― говорит Салливан, как будто он оказывает Ангусу услугу. Как будто для него это не имеет никакого значения. ― Что ты ищешь?

Пока Ангус рассказывает о том, каким он видит новый кампус, Джессика берет меню и просматривает его так, что становится ясно, насколько скучным кажется ей этот разговор.

― Ты обещал, что не будешь говорить о бизнесе… ― жалуется она.

― Детка, наша жизнь — это бизнес. ― Ангус снова пытается обнять ее за талию. ― Если ты не работаешь, ты умираешь.

― Если это все, о чем ты собираешься говорить, я пойду посижу с Тео.

Ух ты.

Джессика пересаживается в кабинке по другую сторону от меня, как раз когда официант подходит, чтобы принять наш заказ. После этой минутной передышки мы оказываемся тет-а-тет, всего в нескольких дюймах друг от друга, достаточно близко, чтобы ее сладкий цветочный парфюм заполнил мои ноздри, а ее блестящий увлажняющий крем перекочевал с ее ног на мои.

― Так как вы познакомились? ― спрашивает Джессика, давая понять, что цель ее визита ― дальнейший допрос.

― В средней школе.

― Хм. ― Это уже отметка в мою пользу, галочка в графе «это абсолютно реальные отношения». ― И вы поддерживали связь все это время?

― Мы столкнулись на вечеринке. Он пригласил меня на танец, и в следующий момент… ― мои глаза встречаются с глазами Салливана, ― …мы стали встречаться.

Салли ухмыляется. Он болтает с Ангусом, но слушает нас. Я поняла это по его положению тела.

― Это серьезно? ― Джессика поднимает бровь, ее тон недоверчив.

― О, да, ― говорю я. ― Очень серьезно. Он совершенно одержим мной.

Салли прикусывает губу, не сводя глаз с Ангуса.

У Джессики снова появляется морщинка. Мне начинает нравиться эта морщинка. Она такая решительная. Ей приходится бороться со многим.

― Ух ты, ― говорит она, как будто ни на секунду не поверила в это. ― То есть он знает о тебе все? Все твои любимые блюда, любимые песни, любимое место для педикюра?

Я прекрасно понимаю, к чему она клонит.

Она хочет поймать нас, прямо здесь и сейчас, на том, что мы лживые обманщики.

К сожалению… она права.

Хуже того, мы с Салливаном не нашли времени, чтобы запомнить список того, что нам нравится. Сейчас я понимаю, что это было довольно большим упущением.

Я бросаю взгляд на Салливана. Он занят с Ангусом и не дает мне ни малейшего намека, что я должна делать.

Я пытаюсь схитрить.

― Ну, вообще-то я никогда не делала педикюр, так что…

― Ты никогда не делала педикюр?

Джессика смотрит на меня так, будто я гость с планеты неудачников. Она была бы шокирована, узнав, что я также никогда не принимала звуковую ванну и не засовывала во влагалище нефритовое яйцо за две тысячи долларов.

― Нет, не делала. Но в остальном, конечно, Салливан очень внимателен.

― Это здорово! ― говорит Джессика с самой большой и фальшивой улыбкой, которую я когда-либо видела. ― Это так мило! Значит, я могу проверить его прямо сейчас, как в «Игре молодоженов»?

― Ну, наверное. Но…

― Ладно, Салливан, ― прерывает она его разговор на полуслове. ― Когда у Тео день рождения?

― Двадцать пятого сентября, ― моментально отвечает он.

Слава богу, что у Салливана хорошая память и он провел свои исследования.

Я не знаю, когда его день рождения. Но, к счастью, Джессика не спрашивает. Она слишком занята расспросами моего фальшивого бойфренда.

― Какое у нее второе имя?

― Клементина.

Черт, он хорош.

― Какую пиццу она любит?

Вспомнит ли Салливан?

― Грибную, ― говорит он. ― Но она не против пепперони.

― Я тоже мог бы это сказать, ― говорит Ангус.

Он выглядит раздраженным этой игрой, а может, просто соперником.

Когда Джессика спрашивает:

― Какую книгу Тео читает сейчас?

Ангус кричит:

― Сияние! ― как будто он наконец-то получил свой шанс в Jeopardy. Он слишком доволен тем, что правильно ответил, чтобы заметить убийственный взгляд своей девушки. Ухмыляясь, он говорит мне: ― Я видел ее у тебя на столе.

― Вообще-то, ― говорит Салливан, ― она закончила эту книгу на прошлой неделе. Сейчас она читает «Молчание ягнят». ― С чуть более тонкой ухмылкой он говорит: ― Я видел ее на тумбочке.

Теперь он создал монстра. Ангус намерен доказать, что знает меня лучше, чем Салливан, благодаря четырем годам совместной работы двадцать четыре на семь.

― Любимая песня? ― спрашивает Джессика.

― «Вечеринка в США», ― говорит Ангус.

― Я бы сказал «Подсолнух», ― говорит Салливан.

― Салливан прав. ― Я улыбаюсь ему. Эта песня не слишком сложная ― я пою ее всю неделю, пока готовлю. Но я также слушала ее в своем кабинете миллион раз, и, видимо, Ангус никогда этого не замечал.

― Как зовут маму?

― Э-э… ― Ангус выглядит смущенным, что пропустил этот вопрос. Как, блядь, и должно быть.

― Диана, ― говорит Салливан.

― Отпуск мечты?

Теперь Ангус просто выпаливает.

― Токио?

― Италия, ― говорит Салливан. ― За настоящей грибной пиццей…

Он тоже не знает, но это довольно хорошее предположение.

Джессика потеряла контроль над этой игрой; все складывается совсем не так, как она планировала. Она задает вопросы быстрее, а Салливан отвечает с легкостью.

― Чего она боится?

― Акул, недосоленной еды и подвести людей.

― Что ее больше всего раздражает?

Салливан улыбается.

― Отсутствие благодарности.

― Жизненные амбиции?

― Открыть свой собственный ресторан.

Сквозь стиснутые зубы Джессика говорит:

― Влюбленность в знаменитостей?

― Я знаю это! ― триумфально восклицает Ангус. ― Адам Драйвер!

― На основании чего? ― смеюсь я.

― На основании того, сколько раз ты смотрела этот дурацкий фильм про динозавров.

Я не утруждаю себя тем, чтобы ответить ему, что одна ходила смотреть как Адам Драйвер сражается с гигантскими космическими ящерами целых три раза, потому что была в глубокой депрессии.

Салливан торжественно качает головой.

― Извини, Ангус, но в этом случае мне придется выбрать Риза Риваса.

Джессика говорит:

― Кто, черт возьми, такой Риз Ривас?

Салливан открывает строку поиска в интернете и показывает результат.

― Он исключительно в ее вкусе.

Он поворачивает телефон, чтобы показать фотографию Ангусу и Джессике.

Ангус разражается хохотом. Джессика выглядит растерянной.

― О, Боже! ― говорит Ангус. ― Ты выглядишь точно так же, как он.

Салливан кивает.

― Так выглядят близнецы.

Нам приносят еду, и Джессика возвращается на свою сторону кабинки, глубоко недовольная.

Я же, напротив, чувствую себя потрясающе.

Ангус официально нанял Салливана.

И кто-то в этом мире знает мою любимую песню и мое второе имя.

ГЛАВА 20

Салли

Ужин стал большим успехом.

Я знал, что это хороший знак, когда увидел, что Ангус привел свою фальшивую девушку, чтобы показать мою фальшивую девушку. Это значит, что он считает нас соперниками.

Это стало очевидно, когда он попытался доказать, насколько лучше он знает Тео, несмотря на то, что почти не знаком с ней.

Мне было почти стыдно за него, насколько плохо он отвечал на эти вопросы. После четырех лет работы с ней? Готов поспорить, что уборщик более наблюдателен.

Ангус знает о Тео то, что для него важно. Он просто не задумывается о том, что важно для нее.

А жаль, ведь сделать Тео счастливой не так уж и сложно.

Она не простой человек, но чистый. Чиста сердцем, чиста в своих желаниях. Она любит свежие фрукты, теплое солнце, прогулки по пляжу, живую музыку, посиделки с друзьями, крепкий сон после долгого дня…

Она не пытается никого трахнуть.

Именно поэтому я не являюсь поклонником Джессики. Она не прекращала нападать на Тео весь вечер. Хорошо, что мы пропускаем десерт, потому что это начинает действовать мне на нервы.

Перед тем как покинуть ресторан, я захожу в туалет. Когда выхожу, Джессика уже ждет меня.

― Привет, Салливан.

Фу.

Она располагает свое тело в тесном пространстве так, что я не могу пройти мимо, не коснувшись ее или не попросив подвинуться.

Она красива, но такая красота мне нравится меньше всего ― та, которая больше обязана лезвию хирурга, чем природе. У нее все самые модные апгрейды ― лисья подтяжка глаз, филлеры в губах и скулах, скульптурный трамплин на носу и, возможно, даже пластика челюсти, если она летала в Корею, где такие вещи разрешены.

Ее хирург был художником ― работа безупречна. Но именно это и придает ей вид как у андроида, слишком гладкий и мертвый, чтобы выразить хоть какую-то реальную эмоцию.

Глаза Тео большие и проникновенные на ее лице, похожем на сердечко, и это лицо всегда в движении: румянец с нежными оттенками цвета, ресницы трепещут, губы дрожат, эмоции проносятся как призраки, так быстро, что мне приходится постоянно следить за ней, чтобы уловить их.

Их просто нельзя сравнивать.

Но если бы мне пришлось… мне не нужно думать дважды.

Однако я должен придумать, как отделаться от этой девушки с минимальным количеством драмы.

― Тебе понравился ужин? ― говорю я, пытаясь проскользнуть мимо.

Насколько я могу судить, Джессика не съела ни кусочка, вместо этого передвигая его по своей тарелке. Это типичная диета модели: отговорки и воздух.

― Не особо, ― говорит она. ― И ты так и не ответил на мой вопрос.

― Я думал, что ответил на все твои вопросы, пока ты исполняла роль ведущей игрового шоу.

― Это был тест, ― говорит она, приближаясь, и не позволяя мне пройти. ― Чтобы проверить, действительно ли тебя может заинтересовать девушка на побегушках Ангуса.

Я знаю, что она пытается вывести меня из себя. Это действует лучше, чем следовало бы ― я с трудом сохраняю спокойствие, когда говорю:

― Тео не девушка на побегушках. Она чрезвычайно талантливый шеф-повар. Ангус просто дурак, если не позволяет ей выполнять ее настоящую работу.

― Я передам ему твои слова.

― Так и сделай.

Мы смотрим друг на друга, и иллюзия флирта, которую Джессика пытается создать, приближается к грани дозволенного.

― Так что? ― говорит она.

― Что?

― Ты придешь на мою вечеринку?

― Конечно. С Тео в качестве моей пары.

Она закатывает глаза.

― Ты можешь перестать изображать преданного бойфренда. ― Она перебирает пуговицы на моей рубашке, кокетливо поглядывая на меня. ― Такой мужчина, как ты, не свяжет себя с одной женщиной, особенно с той, которая проводит время в фартуке.

― Джессика… ― Я беру ее руку и убираю со своей груди. ― Может, ты не часто это слышишь, а может, просто не хочешь слышать, но мне это неинтересно.

Ее нос морщится от ярости, насколько он способен морщиться. Я использую эту возможность, чтобы вытолкнуть ее из тесного пространства.

Когда я возвращаюсь к столику, Тео уже ждет, сумочка перекинута через плечо. С того места, где она стоит, ей хорошо видны туалеты, а значит, она почти наверняка видела, как Джессика прикасалась к моей груди. Ангус, по-прежнему сидящий в кабинке, ничего не замечает.

― Я лучше закажу еще выпить, ― шутит он. ― Женщинам требуется целая вечность, чтобы пописать.

― Еще раз спасибо за ужин, ― говорю я, пожимая ему руку. Ангус устроил целое шоу из оплаты чека.

― Мне не терпится увидеть, что ты подберешь для меня на следующей неделе. ― Затем он обращается к Тео, как будто оказывает какую-то большую услугу, ― Можешь взять выходной, я уезжаю на Бали.

― Повеселись, ― сдержанно отвечает Тео, не давая мне ни малейшего намека на ее нынешнее настроение.

Только когда мы остаемся одни, идем к моей машине, я могу затронуть тему неловкого момента с Джессикой.

― Я не знаю, что ты видела, но…

― Я все видела, ― перебивает Тео.

Она прижимает меня к кирпичной стене ресторана и яростно целует.

Я целую ее в ответ, запустив руки в ее волосы и ощущая сладость вина на ее губах.

Когда мы отрываемся друг от друга, Тео говорит:

― Ты был идеален.

Я смеюсь.

― Не думаю, что Джессике нравится, когда у нее есть конкуренты в деле облегчения карманов Ангуса.

― Нет, не нравится. ― Тео хмурится. ― Джессика предпочитает, когда она единственная, кто железной хваткой держит его Amex. Она хитрая и скрытная, и я ей никогда не нравилась, Салли… Нам нужно быть осторожными.

Каждый раз, когда Тео использует мое прозвище, я чувствую, будто теплая рука прижимается к моей груди.

Я не удивлен, что Джессика недолюбливает Тео ― люди, которые избегают реальной работы, всегда опасаются угрозы со стороны тех, кто действительно трудится.

― Итак, как я понимаю, у тебя нет особого желания идти на вечеринку Джессики…

Тео смеется.

― Разве что, только для того, чтобы услышать, насколько все плохо.

― О, в этом вся моя мотивация ― я должен знать, что за тексты льются из позолоченной души Джессики. Как ты думаешь, сколько стоит душа из чистого золота на открытом рынке?

Тео говорит загадочно:

― Я никогда не видела, чтобы она слушала музыку.

― Как ты думаешь, она танцует? Или будет видео?

Тео смеется.

― Боже, я надеюсь на это.

По дороге домой я не могу перестать смотреть на ноги Тео.

С тех пор как произошел инцидент с вибратором, я вел себя невероятно хорошо. Я ни разу не постучал в ее дверь, хотя боролся с этим желанием около сотни раз.

Не знаю, как мне удастся сдержаться сегодня. В этом платье Тео выглядит просто сногсшибательно. Поцелуй у ресторана все еще горит на моих губах. Я найму Джессику, чтобы она каждый раз поджидала меня в туалете, если после меня будут так целовать.

Я стараюсь не отвлекаться от дороги, но взгляд то и дело возвращается к Тео. Примерно на седьмой или восьмой раз она улыбается и спрашивает:

― Что такое?

― Ничего… просто любуюсь видом.

― Видом?

― Ага. Он очень гладкий и… стройный.

Ямочка Тео бросается в глаза. Она сдвигается на своем сиденье, отчего ее юбка поднимается чуть выше по бедрам. Маленькая распутница…

Она говорит:

― Я люблю ездить этой дорогой.

― Я тоже.

Я выбираю длинный путь домой, чтобы мы могли проехать по Тихоокеанскому побережью. Почти нет разницы между лунным светом, отражающимся от глубокого океана цвета индиго, и этим темно-синим сверкающим платьем на кремовых бедрах Тео.

Ее рука лежит на сиденье между нами, маленькая, тонкая и немного неухоженная ― талантливая рука, способная выполнять всевозможные сложные и замысловатые задачи.

Рука, которая весь вечер напролет скользила по моему телу, дразня грудь, поднимаясь по бедру, запутываясь в волосах, ― все эти маневры были призваны отвлечь и вывести из себя Ангуса, но настоящей их жертвой был я. Мой член испытывал приливы и отливы в течение нескольких часов, пока Тео вилась вокруг меня.

Мне хочется вложить свою руку в ее и соединить наши пальцы.

Такой простой поступок, но странно значимый.

В каком-то смысле мне кажется, что это было бы более решительным шагом, чем когда я погрузился лицом между ее бедер.

Держаться за руки ― это интимно. Это значимо.

Я мог бы заниматься этим всю ночь напролет, пока Ангус наблюдал за нами, но сейчас я не должен этого делать.

Я не могу перестать смотреть на ее руку. Я не могу перестать смотреть на ее ноги. Я не могу перестать глубоко вдыхать духи Тео, которые пахнут ванилью и корицей с примесью чего-то более озорного.

Она должна вернуться домой через два дня.

Всего через два дня.

Предвкушает ли она покой и уединение в собственной квартире? Или она будет скучать по нашим ужинам, по утреннему кофе, когда мы оба еще сонные и расслабленные, по нашим совместным поездкам на работу?

Я точно буду скучать по ним.

На самом деле, насколько сильно я буду по ним скучать — это вопрос.

Последние десять лет я выкладывался на полную, чтобы никогда больше не утонуть в этом чувстве потери, пустоты, беспомощности…

А теперь, всего через несколько недель после начала отношений с Тео, я уже отклоняюсь от своего плана. Где моя дисциплина? Где мое планирование? Где мой самоконтроль?

Это якоря моего существования, а они тают, словно и не были прочным железом, а всего лишь хрупкими мыльными пузырями.

Во время ужина я почти не обращал внимания на Ангуса. Весь смысл был в том, чтобы докопаться до сути и выяснить, что же на самом деле заставит его принять решение при покупке недвижимости. Вместо этого я погрузился в игру ревности и отношений, получая огромное удовольствие от того, как мне хорошо сидеть на моей стороне кабинки с Тео, свернувшейся под моей рукой, доказывая, что только я знаю, что на самом деле двигает ей.

Я был небрежен на ужине. Не следовал стратегии. Я мог сделать гораздо больше, чтобы завоевать Ангуса, и сделать из Джессики союзника, а не врага.

Я совершил ошибки, потому что был эмоционально отвлечен.

Из-за Тео.

― Ты выглядишь напряженным, ― говорит она.

― Я не напряжен.

Ее бровь выгибается, как черный знак вопроса.

― Я думала, мы обещали не лгать друг другу?

Черт побери. Почему я придумал это правило?

― Ладно. ― Я выдохнул. ― Я немного напряжен.

― Почему? ― Тео приподнялась на своем сиденье. ― Ангус нанял тебя! Он хочет, чтобы ты нашел ему участок.

― Это правда, он сказал, что хочет, чтобы я сделал это. Но мы еще очень далеки от подписания договора.

Тео изучает мое лицо.

― Ты не думаешь, что это было реальное предложение?

Я смотрю на нее, поражаясь тому, как быстро она учится.

― Ты мне скажи… как он это сформулировал?

Тео задумывается, вспоминая.

― Он сказал «может быть, мне стоит нанять тебя»… Думаешь, он проявлял доминирование? Пытался создать динамику сотрудник-начальник?

― Мы привлекли его интерес и создали эту милую соревновательную атмосферу, которая его заводит, но это работает только до тех пор, пока он чувствует, что у него есть преимущество и он получает то, что хочет.

Именно поэтому я должен быть очень, очень осторожен, когда дело касается Тео…

Ангус считает ее своей собственностью. Это сработает только в том случае, если он будет думать, что выиграл…

Есть сотня вещей, которые могут пойти не так, даже если я сыграю идеально. А я не играю идеально, даже близко, ― моя голова занята девушкой, сидящей рядом со мной. Даже в этот самый момент мой взгляд неудержимо падает на эти прекрасные ноги.

Мне нужно взять себя в руки. Перестать относиться к Тео как к моей настоящей девушке и использовать ее по назначению: как партнера в деликатной операции.

Я не могу защитить ее от Ангуса или Джессики и не могу позволить себе отвлекаться, когда мы вместе проводим время. Да и вообще, я не должен сейчас отвлекаться. Не держаться за руки и не смотреть на ноги Тео.

Я фиксирую свой взгляд на дороге.

До тех пор, пока примерно через пять секунд он снова не соскальзывает в сторону…

― Ну… ― говорит Тео, бросая на меня неожиданно дьявольский взгляд. ― Если ты чувствуешь себя напряженно, не протянуть ли мне тебе руку помощи?

Добрые намерения, которые я вынашивал, исчезают в мгновение ока.

― Да, блядь, ― рычу я, выкручивая руль, чтобы съехать с дороги при первой возможности.

ГЛАВА 21

Тео

Салливан останавливается у смотровой площадки над водой. Я вдруг начинаю нервничать, хотя только что сама попросила его об этом.

Он поворачивается и смотрит на меня, его рука легко лежит на руле, рубашка распахнута у ворота, глаза темные и блестящие в лунном свете. Форма его губ так прекрасна, что мне с трудом верится, что я их целовала.

Верх машины опущен, но все равно кажется, что мы находимся в своем собственном маленьком воздушном пузыре. Все, что я слышу, ― это стук моего сердца в ушах, а все, что я вижу, ― это Салливан.

Он обхватывает мое лицо ладонями и целует меня. Поцелуй кажется запретным, украденным и от этого еще более восхитительным. Наше уединение в машине, вдали от Ангуса, вдали от дома, кажется изолированным даже от наших собственных обещаний.

Все причины, по которым я должна была защищать себя, быть осторожной, оберегать свои чувства, кажутся принадлежащими другому времени и месту. Здесь и сейчас мы только вдвоем, над нами ― звезды, снизу ― шум прибоя. Салливан прижимается к моим губам, его руки исследуют мое тело…

Я расстегиваю пуговицы на его рубашке и просовываю руку внутрь, касаясь его теплой, обнаженной груди. Мои пальцы нащупывают пояс его брюк. Но Салливан останавливает меня.

― Подожди.

Я уже задыхаюсь, словно от бега.

― Что случилось?

― Ничего, все в порядке. Только… ― Салли слегка морщится, как будто ему приходится делать что-то, чего он очень не хочет. ― Я не хочу причинять тебе боль, Тео.

― Тогда не надо. ― Я снова целую его в губы, в шею, в тот кусочек теплой кожи, где я распахнула его рубашку…

― Но ты сказала…

― К черту мои слова. Разве ты не хочешь этого?

― Больше всего на свете, ― стонет Салли, и я слышу, что он искренен. По позвоночнику пробегает дрожь, по коже рассыпаются искры. Я целую его и целую, снова расстегивая пуговицы на его брюках.

― Тогда перестань говорить.

Именно так он и поступает, он не отрывается от меня, его глубокий, теплый и влажный поцелуй длится, пока я не пьянею от его вкуса и не схожу с ума от его прикосновений.

― Ты имела в виду то, что сказала? ― бормочет Салли. ― О том, чтобы помочь мне расслабиться…

― Конечно. Будет справедливо, если я отплачу тебе тем же… ― Я уже почти освободила его член из брюк. Он зажат под молнией, большой и возбужденный.

Но Салли снова останавливает меня, положив руку мне на запястье.

― Как бы мне это ни было приятно, есть кое-что, чего я хотел бы больше.

― Что? ― нервно спрашиваю я.

― Я хочу еще раз попробовать тебя на вкус…

Салли закидывает мои ноги себе на плечи, так что мои икры свисают ему на спину. Юбка задирается почти до талии, и он ныряет между моих бедер, засовывает один палец под ластовицу трусиков и оттягивает их в сторону. Прохладный воздух обдает мою голую киску. Мгновение спустя горячий, влажный язык Салливана проникает в меня, заставляя меня задыхаться от восторга.

― Мой рот наполняется слюной каждый раз, когда я думаю об этом…

Он проводит языком по моей киске, и я испытываю такой взрыв удовольствия, что мои глаза закатываются, а голова откидывается в открытое окно машины.

Я обхватываю ладонями его затылок, ощущая густую мягкую щетину там, где его волосы коротко подстрижены, и более длинные шелковистые пряди, которые пропускаю через пальцы. Мои ноги раздвинуты, бедра прижаты к его голове. Тепло и удовольствие от его рта настолько всепоглощающие, что кажется, будто он съедает меня заживо.

Он поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом, его губы припухли и стали влажными.

― Мне чертовски нравится твой вкус.

Он чуть опускает голову, все еще глядя мне в глаза, и медленно проводит языком по моей киске.

― Мм… ― рычит он. ― Чертовски вкусно.

Я никогда раньше не видела, как мужчина ест мою киску. Я всегда немного стеснялась секса в целом, предпочитая заниматься им в темноте. И Трент не горел желанием зарыться у меня между ног, независимо от освещения.

Но если я что-то и знаю, так это выражение лица мужчины, когда он наслаждается тем, что ест.

Салли поглощает мою киску так, будто это самая райская еда, которую он когда-либо пробовал.

Его стоны наслаждения, дикий энтузиазм и агрессивность его рта сметают любые остатки сомнений. Настолько очевидно, что ему это нравится, что у меня не остается места для нервозности и уж точно для скромности ― и вот я уже пою, как певчая птица, вскрикивая снова и снова, пока Салли сводит меня с ума своим языком.

Помолитесь за мой бедный, покинувший этот мир вибратор, потому что его полностью заменили ― я кончаю так, как никогда не кончала даже с моей любимой игрушкой. Волны наслаждения обрушиваются на меня сильнее, чем волны внизу, снова и снова, пока красивое платье, которое купил мне Салли, не пропитывается потом, а мои бедра не начинают дрожать на его плечах.

Наконец он поднимает голову, губы распухли, темные глаза сверкают триумфом.

― Теперь я расслабился.

Я смеюсь громко и счастливо, ошеломленная доставленным удовольствием.

― Ты хочешь сказать, что на самом деле предпочитаешь отдавать, а не получать?

― В ста случаях из ста.

Я бы назвала его лжецом, но он только что это доказал.

К тому же Салли сдержал свое обещание быть честным со мной, как и я с ним.

Вот почему, когда он спрашивает:

― Ну и как все прошло?

Я должна сказать ему правду:

― Это был лучший час в моей жизни.

Когда мы возвращаемся в дом, уже далеко за полночь, но мы с Салли полны сил, и никто из нас не готов ложиться спать.

― Я не устал, ― говорит Салли.

― Я тоже. ― Я сажусь на кухонную столешницу и слегка стучу каблуками по шкафам.

― Что ты обычно делаешь, когда не можешь уснуть?

― Читаю, ― говорю я. ― Или готовлю себе что-нибудь перекусить. А ты?

― Иду в гараж.

Я улыбаюсь.

― Это тайный код, означающий курение косяка?

Салли смеется.

― Нет, хотя могло бы быть… Но в гараже курить нельзя, там я храню всю свою технику.

Я оживляюсь.

― Для обработки дерева?

― Точно. ― Салли выглядит довольным, что я помню. ― Я не заходил туда всю неделю. Кое-кто отвлекал меня…

Мне нравится отвлекать Салливана. Мне нравится, когда я в центре его внимания. Именно это было так невероятно соблазнительно с того момента, как он пригласил меня на танец, ― эти темные глаза, устремленные на меня и только на меня.

― Покажи мне свою мастерскую? ― прошу я.

Он ведет меня за дом к гаражу на три машины, который, как я поняла, никогда не открывается, потому что Салливан паркуется на подъездной дорожке. Он вбивает код, и дверь с грохотом распахивается.

Внутри ― целая столярная мастерская, такая же аккуратная и чистая, как комната Салли. Каждый инструмент либо убран в ящик, либо висит на предусмотренном месте для гаечных ключей и молотков.

Несколько тяжелых станков стоят у стены, но я не смогла бы определить назначение ни одного из них.

― Хочешь что-нибудь смастерить? ― говорит Салливан.

― Я? ― пищу я. ― Я даже не знаю, что это такое!

― Ты научила меня резать помидоры, уверен, что смогу научить тебя пользоваться токарным станком.

― Ладно… ― Я набираюсь храбрости, пытаясь воспринимать инструменты не более устрашающими, чем поварской нож или кастрюля, а станки ― как еще одну разновидность духовки. ― Что мы можем сделать?

― Для начала что-нибудь простое, может, ручку?

Я понятия не имею, как мы собираемся делать ручку из дерева, но уверена, что Салли знает.

Сначала он помогает мне выбрать брусок из массива на своей полке. Я выбираю темный орех с извилистым рисунком. Салли помогает мне установить его на место на ленточной пиле. Он кладет свои руки поверх моих, уверенно и твердо, так что визг пилы кажется терпимым, а открытая режущая лента ― не такой пугающей.

Опилки летят вверх, когда мы распиливаем блок пополам, наполняя воздух сладким, жгучим запахом ореха, и попадают на мое платье.

― Я должна была переодеться…

― Не смей, ― рычит Салли мне в ухо. ― Я еще не закончил любоваться тобой в этом платье.

Уверена, он чувствует, как я дрожу перед ним. Уверена, он видит мурашки на моих руках и соски, проступающие сквозь платье.

Мне все равно, что он видит. Мне все равно, что он чувствует мое возбуждение ― я хочу, чтобы он почувствовал. Я прислоняюсь спиной к теплому телу Салли, позволяя его рукам направлять мои.

Он проводит меня через невозможное количество сложных этапов: сверление отверстия в блоке, вклеивание латунного корпуса, отрезание лишней древесины и, наконец, обточка ручки на токарном станке. Даже после этого шлифовка и отделка занимают еще час.

Мы все время разговариваем, Салли рассказывает о механизмах и процессах, описывает некоторые из своих любимых выполненных проектов.

― Думаю, больше всего мне нравится делать миски. На их шлифовку уходит целая вечность, но именно это я и люблю: ощущение дерева, то, как можно передать цвет, структуру, сияние…

Я рассказываю Салли о том, как я люблю готовить блины: вымешиваю тесто до гладкости, кручу его на горячей сковороде, отделяю идеальный тонкий диск и переворачиваю его на тарелку, мягкий и шелковистый.

― Это очень приятно, этот идеальный золотисто-коричневый цвет…

― Как дуб, ― говорит Салли, ухмыляясь.

― Сладко пахнущий, как ваниль…

― Как кедр и вишневое дерево.

― Из-за тебя мне хочется съесть эту ручку. ― Я подношу ее к носу, чтобы вдохнуть запах свежеотшлифованного дерева, чтобы потереть его шелковистую гладкость о верхнюю губу.

Но я никогда не съем ее, не отдам и не потеряю. Эта ручка останется у меня навсегда, потому что я сделала ее своими руками, в объятиях Салли, головы вместе, его губы прижаты к моему уху.

Он помогает мне сделать последний шаг ― установить на место стержень.

― Вот, держи, ― мягко говорит он, протягивая мне ручку.

― Я никому ее не отдам. ― Я смеюсь. ― Не после всей этой работы.

По сравнению с деревообработкой готовка кажется простой ― даже в таком элементарном проекте, как ручка, больше шагов, чем в самом сложном кише.

Салли пожимает плечами.

― Все всегда пытаются увильнуть от работы, но это все равно что пытаться не есть овощи. Работа полезна для души, как мясо, как картошка. Нельзя жить только развлекаясь, как нельзя жить на чипсах и сахарной вате.

― Согласна, ― говорю я. ― Но нужно любить свою работу.

Салли оглядывает мастерскую, которую он уже привел в порядок: подмел опилки, вернул инструменты на свои места. Его глаза темные и отстраненные.

― После того как мы потеряли маму, я погрузился в работу, потому что так было нужно. Это спасло меня. Вместо того чтобы еще больше злиться, еще больше горевать, еще больше терять себя, я должен был стать сильнее. Я начал жить по расписанию. Я начал читать каждое утро и заниматься спортом. Я взял себя в руки, потому что это единственное, что я мог контролировать.

Он несколько раз медленно вдыхает. Я вижу огонь в его глазах и понимаю, как упорно он старается сдержать его, использовать как топливо, а не позволить ему вырваться на свободу, поглощая все на своем пути.

Это демоны Салли ― гнев и ярость.

Мой ― холодный, темный океан.

Когда я теряю себя, я тону в глубине, и печаль затягивает меня на дно.

Мои мечты спасли меня. Но мечты не приносят удовлетворения, как и сахарная вата, если они никогда не становятся реальностью.

Салли продолжает:

― Сначала я работал с агентством, кажется, я уже говорил тебе. Мой босс стал для меня наставником, вернее, я так думал. Мы должны были вместе заключить сделку с землей, у нас был покупатель. Я вложил в нее все свои сбережения. А потом он кинул меня.

Я поморщилась от боли на его лице ― предательство, которое, очевидно, все еще причиняет боль.

― Мне очень жаль, Салли.

― Это не имеет значения. ― Он тяжело качает головой. ― Но я должен сказать тебе, Тео, я не смогу справиться с платежами, не в одиночку. Мы должны закрыть эту сделку с Ангусом.

― Мы это сделаем, ― обещаю я.

Возможно, мне не стоит давать обещание, которое так трудно выполнить.

Но я как никогда решительно настроена не подвести Салли.

ГЛАВА 22

Салли

Воскресенье должно было стать последним днем пребывания Тео в моем доме. Ее квартира снова пригодна для проживания, и у нее нет причин оставаться здесь.

За исключением того, что я хочу, чтобы она осталась.

И не из-за отца. Нет, я гораздо более эгоистичен. Это я боюсь возвращения к тишине, к пустому холоду дома, к его гулкому пространству. Я буду ужинать один или с отцом, обычно перед телевизором. Он не захочет продолжать ужинать на улице за столом для пикника, когда мы останемся вдвоем, и моя стряпня точно не привлечет его.

И дело не только в компании, которую можно устроить, пригласив любых знакомых. Дело в особом присутствии Тео, в том, как она включает музыку, едва войдя в дверь, как танцует на кухне, пока готовит, и проносится по коридорам. Она не поет под музыку при мне, но она поет в душе, очаровательно выбиваясь из мелодии.

Мне нравится, как она звонит Мартинике после работы, хотя они только что провели вместе восемь часов, чтобы поспорить о том, как тяжело Мартинике добираться на работу, и о ее развратных соседях, которые не дают ей пройти мимо их двери, не услышав их страстные крики.

Мне нравится находить разбросанные повсюду книги Тео, потому что она почти никогда не бывает без книги в руках, таскает их из комнаты в комнату, забытые книги в мягких обложках постоянно оказываются между диванными подушками, на качелях на крыльце и даже на заднем сидении моей машины.

Мне нравится наблюдать за тем, как она читает, как хмурится или иногда громко вздыхает, как кусает ноготь большого пальца, переживая за вымышленных персонажей больше, чем большинство людей за своих друзей в реальной жизни.

И я люблю, на таком глубоком уровне, что у меня щемит в груди, слушать ее разговоры с моим папой. Тео любит рисовать в гамаке во дворе. Мой папа занимается резьбой по дереву на ступеньке перед домом. Когда их занятия совпадают, они болтают друг с другом по часу и больше о кино, музыке, политике и документальных фильмах о Второй мировой войне.

Со мной он так не разговаривает, как и с Ризом.

Тео другая.

Она слушает, действительно слушает, а не просто ждет, когда к ней повернутся, чтобы заговорить. Ее лицо открытое и чуткое, и хотя она редко дает советы, все, что она говорит, произносится с такой добротой и сочувствием, что кажется, только от ее слов все уже становится лучше.

Сейчас они вместе на заднем дворе, мой отец вернулся к грилю, чтобы использовать второй шанс испортить ужин, а Тео готовит фахитас.

Я должен нарезать помидоры, но это совсем не так весело, когда рука Тео не лежит поверх моей.

― Не дай ему испортить мясо! ― Кричу я через открытую заднюю дверь.

― Он отлично справляется! ― Отзывается Тео, чему я совершенно не верю.

― Беспокойся о своих помидорах, ― ворчит мой отец. ― И почему бы тебе не сделать лимонад, пока ты там?

Тео говорит:

― Я уже сделала чистый мохито!

Она не подавала алкоголь к ужину. Мой папа пьет исключительно в одиночестве в домике у бассейна, так что для него это, наверное, не имеет никакого значения. Но я не думаю, что на этой неделе он пил много. Его глаза намного меньше налиты кровью, а движения более четкие.

Не то чтобы я возлагал на него большие надежды ― прошла всего пара дней. Но это на пару дней больше, чем обычно.

Сегодня утром я увидел в мусорном ведре несколько бутылок из-под спиртного, которые не были пустыми.

Это ничего не значит.

Но также это означает все.

Едва мы сели за стол, уставленный едой, во дворе, освещенном сказочными огнями, как раздался знакомый голос:

― Что еще за вечеринка? Это я собирался вас удивить!

Риз стоит на заднем крыльце, небритый, волосы чуть длиннее, чем обычно, выглядит помятым после, я уверен, очень долгого перелета, но, тем не менее, в восторге от вида нашего заднего двора.

― Кто тут навел порядок?

― Меррик! ― говорит Тео в то самое время, когда мой отец пытается уклониться от похвалы.

― Это была Тео.

Я встаю, чтобы обнять брата.

Он притягивает меня к себе и хлопает по спине. Я чувствую экзотический запах в его волосах и ощущаю мускулы, которые он нарастил за время отсутствия. В остальном это самые привычные объятия в мире.

― Скучал по тебе, брат, ― говорит он. ― Привет, пап!

Он подходит к отцу, чтобы обнять и его.

Тео улыбается Ризу.

― Добро пожаловать домой!

― О нет, так просто ты не отделаешься… ― Следующая остановка Риза ― конец скамейки, где сидит Тео. ― Давай, обниму и тебя!

Тео, сияя румянцем, встает. Риз поднимает ее в воздух, что он делает практически всегда, когда обнимает кого-то меньше себя.

Видя, как маленькую Тео обхватывают мощные руки моего брата, я испытываю странное чувство. Это как смотреть со стороны, как я сам ее обнимаю, но в то же время я испытываю ревность.

Папа говорит:

― Я думал, ты вернешься домой только через две недели.

― Съемки закончились раньше, ― бодро отвечает Риз. ― Не думаю, что я когда-нибудь говорил это! Честно говоря, я думаю, что режиссер просто хотел побыстрее убраться оттуда. Он подхватил малярию и ленточного червя.

― О, Боже! ― восклицает Тео. ― Ты тоже болел?

― Нет! ― Риз хлопает себя по плоскому животу. ― Здоров, как лошадь. Меня даже не тошнило больше двух-трех раз. Кто голоден?

― Уже никто. ― Мой отец кривится.

― Мне больше достанется. ― Риз ухмыляется, накладывая себе на тарелку тортилью и мясо.

― Итак, когда выйдет твое шоу? ― спрашивает папа. Несмотря на свое отвращение к манерам Риза за столом, он все равно откусывает огромный кусок фахитос. Даже мой брат не может испортить еду Тео.

― Только через пару месяцев, ― говорит Риз с набитым ртом. ― Но на следующей неделе будет вечеринка в честь пилота^16. Я достал вам места в первом ряду! Тео, ты тоже должна прийти ― вечеринки пилотов самые лучшие, у всех отличное настроение, потому что ничего плохого еще не случилось.

Тео улыбается.

― А что может случиться?

― О, да что угодно… ужасные рейтинги, ужасный тайм-слот, режиссер увольняется, звезда уходит, телеканал разоряется, вся индустрия бастует… все то, что уничтожило мои последние шесть шоу.

Тео поднимает свой мохито.

― Ну, за то, чтобы ничего плохого не случилось…

Риз чокается с ней своим бокалом.

― По крайней мере, в течение сезона!

Мы все поднимаем тост, Риз осушает свой бокал одним длинным глотком.

― Боже, как хорошо, что у нас снова есть лед! ― Он прижимает свое предплечье к моему. ― По сравнению со мной ты бледный, как призрак!

Я бы не назвал цвет своего загара бледным, но моя рука выглядит светлой по сравнению с темно-коричневой Риза. Кроме того, он весь в царапинах и укусах насекомых.

― Итак… ― говорит он, бросая косой взгляд на нас с Тео. ― Почему Тео живет в гостевой спальне? Это часть плана по обведению вокруг пальца Великого Босса?

― Вроде того, ― отвечает Тео, яростно краснея.

― И как успехи?

― Отлично, ― говорю я. ― Мы перешли ко второй фазе.

― Вторая фаза, вау! ― Риз ухмыляется. ― Это та часть, где вы, ребята, притворяетесь, что поженились и завели ребенка?

― Нет, ― решительно отвечаю я. ― Никакой ребенок не понадобится.

― Ты уверен? Потому что я не думаю, что ты полностью отдался этой затее. Старый добрый живот был бы очень убедительным…

― Не подавай ему идей. ― Тео вздрогнула. ― Я вполне могу представить, как Салли заставит меня надеть один из этих фальшивых беременных животов, которые должны пугать подростков.

― Я тоже могу представить, как Салли это делает… ― говорит Риз, бросая злобный взгляд в мою сторону. От его внимания не ускользает, что Тео использует мое короткое имя.

Мало что ускользает от внимания моего брата, когда дело доходит до создания проблем и преследования людей. На самом деле, я начинаю думать, что, возможно, не так уж и хорошо, что он вернулся домой.

По крайней мере, мой отец выглядит счастливым. И я тоже. Хотя я не могу отделаться от ощущения, что Риз вернулся невовремя.

Риз ― агент хаоса. Ему нравится, когда все вокруг беспорядочно, непредсказуемо и захватывающе. А это совсем не то, что нужно для успеха моего плана.

К тому же я знаю, что он начнет мне давать советы насчет Тео. Риз всегда питал к ней слабость.

Он уже наблюдает за нашим взаимодействием с другого конца стола ― как Тео доливает мне напиток и как я передаю ей нарезанный авокадо, прежде чем она попросит, потому что я знаю, что она любит добавлять авокадо почти во все, что она ест.

― Так как вы это делаете? ― говорит Риз. ― Тео передает тебе внутреннюю информацию, а ты используешь ее, чтобы очаровать ее босса?

― Не совсем, ― говорит Тео. ― В основном, он раздражает Ангуса.

Риз смеется.

― Это новый подход.

Я говорю ему:

― Он работает блестяще, большое спасибо.

― Не сомневаюсь, ― говорит мой отец. ― Пока ее не уволили из-за тебя.

― Этого не случится.

Отец смотрит на меня, не улыбаясь.

― Ты не знаешь, что произойдет.

Чтобы снять напряжение, Тео говорит:

― На днях мы ходили на двойное свидание с Ангусом и Джессикой Кейт.

― Джессика Кейт! ― Риз ухмыляется. ― Я ее знаю.

Я стону.

― Пожалуйста, скажи мне, что ты с ней не спал.

― Ты что! У нее такой взгляд, будто она сначала откусит тебе голову, а потом выпьет всю кровь. Или сфотографирует тебя голым и продаст снимки папарацци.

― Ну, не тебя, наверное, ― говорю я. ― Кого-то более известного…

― Ха, ха. ― Риз поднимает подбородок. ― Смейся, пока можешь, потому что это шоу будет…

― Твоим большим прорывом, да, да. ― Мы с отцом можем закончить это предложение во сне.

― Так и будет! ― говорит Риз с безграничной уверенностью. В груди моего брата вечно горит надежда ― или заблуждение.

― Не могу дождаться, когда увижу пилот, ― любезно говорит Тео.

― А ты действительно будешь на экране в этот раз? ― Мой отец засовывает в рот чудовищный кусок фахитос.

― В прошлый раз, когда Риз заставил нас ехать в центр города на премьеру, его сцену вырезали из фильма, ― объясняю я Тео.

― Мне никто не сказал, ― хмурится Риз. ― Но это случается и с лучшими из нас. Ты знаешь, что Харрисон Форд играл директора школы в «Инопланетянине»? Вся его сцена оказалась на полу в монтажной.

― Это случается постоянно! ― говорит Тео. ― У Пола Радда вырезали самую смешную сцену из «Девичника в Вегасе» ― ее до сих пор можно посмотреть на YouTube.

― Правда? ― Риз с восторгом роется в телефоне.

― Не поощряй его, ― предупреждаю я Тео. ― Он будет делать это часами.

― Я не против, ― говорит Тео. ― Я люблю интересные истории со съемок!

― Я тоже любил. ― Я злобно смотрю на Риза.

Риз невозмутимо улыбается мне в ответ.

― У папы лучшие — каскадеры видят самое безумное дерьмо. Ты когда-нибудь скучал по этому, пап?

― Трудно скучать, когда я все еще чувствую последствия каждое утро. ― Отец прижимает руку к пояснице.

Мой отец сейчас подрабатывает в основном на стройке. Он нигде не работал в одном месте больше пары месяцев.

― Так как прошло двойное свидание? ― Риз оборачивается.

― Вообще-то, все было замечательно. ― Говорит Тео. ― Джессика не могла издеваться надо мной как обычно, когда рядом был Салли.

Она бросает на меня теплый и веселый взгляд, полный смысла и общих воспоминаний. Риз замечает его и пристально смотрит на меня, я в ответ старательно его игнорирую.

― Салли ― хороший парень, ― говорит Риз с излишней иронией. Теперь он добивается от меня злобного взгляда. ― И как долго ты пробудешь у нас, дорогая Тео?

― Завтра я уезжаю домой.

― К чему такая спешка? ― неожиданно вклинивается отец.

― Никакой спешки. ― Тео выглядит довольной и смущенной его замечанием. ― Просто дезинфекция закончена.

― Но может еще вонять, ― быстро говорю я. ― Могут остаться испарения. Это может быть токсично.

Риз ухмыляется. ―

Верно подмечено, брат. ― А потом, обращаясь к Тео: ― К тому же, я только что приехал! У нас даже не было времени поболтать.

Я говорю:

― Лучше останься еще на несколько дней, чтобы не сомневаться.

Тео смеется.

― Можешь не выкручивать мне руки — готовить на твоей кухне в сто раз веселее, чем на моей. Не говоря уже о том, чтобы спать на анатомическом матрасе с эффектом памяти.

В моей груди разливается тепло. Я чувствую нелепое облегчение, как будто мне только что отсрочили казнь. Тео останется еще на несколько дней… может быть, даже на неделю. Мое настроение поднимается, и я вижу, как моя улыбка отражается на лице Риза.

― Фантастика! ― говорит мой брат. ― В доме даже пахнет лучше — я сразу понял, как только вошел, что здесь живет девушка. Ты когда-нибудь замечал, что, когда в доме одни мужчины, пахнет мочой и тестостероном?

― В нашем доме не пахнет мочой, ― говорю я, обидевшись. ― За исключением твоей ванной.

Риз пожимает плечами.

― Все равно с Тео в нем пахнет лучше.

С этим я не могу спорить.

После ужина папа разжигает костер, чтобы мы могли снова приготовить печенье с зефиром. Благодаря сказочным огонькам, цветущему фиолетовому железному дереву и искрам от костра, взметающимся вверх, задний двор выглядит почти волшебным.

Риз достает свою гитару и настраивает ее.

― Почему бы тебе не взять свою, Салли?

― Я уже сто лет не играл.

― И что? Переживаешь, что потерял все свои мозоли?

Тео мягко говорит:

― Я бы хотела послушать, как ты играешь.

Свет костра ласкает ее лицо, делая кожу золотистой, а глаза ― сине-зелеными.

Я не могу отказать ей в просьбе. В самом деле, судя по тому, как она выглядит в этот момент, я бы, наверное, подписал дарственную на дом.

― Ну, если ты просишь…

― Ожидаемо, ― фыркает мой брат.

Когда возвращаюсь с гитарой, я в шоке вижу, что папа принес свою из домика у бассейна. Не помню, когда я в последний раз видел гитару в его руках. Ему требуется гораздо больше времени, чем Ризу, чтобы натянуть струны, но, когда он заканчивает, ноты получаются насыщенными, мягкими и идеально звучащими.

Он перебирает аккорды Golden Years. Риз подхватывает рифф. Я присоединяюсь, сначала тихонько, струны больно впиваются в кончики пальцев, потому что Риз прав, я утратил свои мозоли.

Мой отец поет куплет, его голос низкий, грубый и хриплый. Риз присоединяется к припеву. Ко второму куплету мои пальцы уже не кажутся такими неуклюжими. Гитара снова становится похожа на старого друга, а мои руки приспосабливаются к хорошо знакомой им форме.

Хворост вспыхивает, в воздухе витает запах дыма, искр и жженого сахара. Глаза Тео светятся. После работы она переоделась в такой топ, какой, наверное, носят доярки, ― свободный, белый и ворсистый. Ее темная коса свисает через одно голое плечо, а волосы вьются вокруг лица.

― Давай, ― говорит Тео мой отец. ― Ты должна знать эту песню, присоединяйся.

Она качает головой.

― Я не умею петь.

― Врешь, ― говорю я. ― Ты любишь петь.

Ее глаза расширяются, она сжимает губы, словно из них может случайно вырваться песня, и еще сильнее качает головой.

― Я ужасно пою.

― Ты не можешь петь хуже меня, ― уговаривает Риз. ― Давай, послушаем!

― Мы будем играть громко, ― говорит мой папа, сильнее ударяя по струнам. ― Мы тебя даже не услышим.

Подмигивая Тео, я говорю:

― Я уже слышал тебя в душе…

Тео снова краснеет, но при этом улыбается. Она не может долго сопротивляться нашему давлению и тяге подпевать Дэвиду Боуи.

Риз поет припев очень громко и очень не в такт. Тео, смеясь, присоединяется, сначала тихо, но постепенно ее голос крепнет, когда она видит, что ее никто не осуждает.

Ее пение — мягкое, мелодичное и протяжное, такое же успокаивающее, как и ее голос, которым она говорит. Она никогда не выиграет конкурс «Американский идол», но ее исполнение странно сочетается с грубым рыком моего отца и полным энтузиазма тенором Риза. Вскоре я тоже начинаю петь, чего почти никогда не делаю, но сегодня это кажется правильным.

Сегодняшний вечер кажется мне идеальным, таким, будто все в нашей жизни будет хорошо, таких ощущений я не испытывал уже очень давно.

Обычно я чувствую страх и давление. Обычно чувствую, что в моих внутренностях образовалась дыра, которую невозможно заполнить.

Тео не может заменить мне маму. Но каким-то образом она уравновешивает нас, позволяет нам быть похожими на тех, кем мы были раньше. Она — центр, вокруг которого мы можем вращаться. Причина быть здесь вместе, чувствовать себя счастливыми и живыми, хотя бы на одну ночь.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу, чтобы она возвращалась домой, потому что тогда чары разрушатся, и я стану таким, каким был раньше. Все будет как прежде.

По крайней мере, до тех пор, пока не будет заключена сделка с Ангусом.

Тогда все изменится навсегда.

Вместо того чтобы разориться и прозябать, я буду обеспечен. У моего отца будет страховка, и ему не придется устраиваться на стройку со своими дегенеративными тюремными дружками. Я смогу позволить себе отправить его на реабилитацию, если, конечно, он согласится. И Ризу не придется браться за любую дерьмовую работу, которая ему попадется, он сможет играть характерные роли в инди-фильмах или театральных постановках, или даже попробовать написать сценарий, о чем он постоянно говорит.

Это те мечты, которые двигали мной на протяжении многих лет. Но сейчас, когда так близок к этому, я не чувствую прежней уверенности.

Может быть, это потому, что отношения с Тео складываются не так, как я ожидал. Мои планы уже так сильно изменились… я больше не могу ясно видеть, чем все это закончится.

Я смотрю на Тео через огонь и начинаю беспокоиться, что это неизбежно: мне придется выбирать между тем, чтобы причинить ей боль и спасти свою семью. Потому что, если я чему-то и научился, так это тому, что нельзя получить все, что хочешь. Всегда придется идти на компромисс.

Меня не устраивает ни один из этих вариантов, я не могу причинить ей боль, и я не могу подвести отца и брата. Они зависят от меня. Я единственный, кто может все исправить.

А это значит, что я должен сделать так, чтобы все получилось.

Каким-то образом я должен справиться.

Риз ловит мой взгляд. Я не видел его три месяца, но мне кажется, что он уже снова в моей голове. Как будто он читает мои мысли, сидя у огня.

Он наклоняет голову в сторону нашего отца и поднимает бровь, как бы говоря: «Посмотри, как старик снова играет на струнах и поет… чем ты его кормишь?». Я ухмыляюсь Ризу и пожимаю плечами, что означает: «Я не знаю, что происходит, но давай не будем ничего делать, чтобы не испортить.»

Только позже, в доме, мы можем поговорить по-настоящему.

Мы с Ризом моем посуду, пока Тео принимает душ, что она часто делает по ночам, а также утром. Она говорит, что запахи от готовки въедаются в ее волосы, но, честно говоря, мне нравится, когда я улавливаю нотки мускатного ореха, розмарина или фенхеля, которые смешиваются с естественной сладостью ее запаха.

Риз едва дожидается, пока она выйдет из кухни, чтобы сказать:

― Так, что, черт возьми, происходит?

Чтобы не смотреть на него, я принимаюсь за серьезное дело ― вытираю кастрюлю.

― Я же сказала тебе, что происходит.

― Не с Ангусом, ― говорит Риз. ― С вами, двумя болванами.

Я бы хотел прикинуться идиотом, но с Ризом это не сработает, а его это очень разозлит. Мы не лжем друг другу.

Поэтому вместо этого я говорю:

― Все немного усложнилось.

Риз фыркает.

― Кто мог это предвидеть?

― О, заткнись. Я сказал «немного» усложнилось, мы все еще идем к цели.

― О, правда… что это за цель? Потому что я не помню части плана, где вы двое съезжаетесь и играете в семью.

Я скриплю зубами.

― Это было неожиданное решение, но все идет отлично. Ангус жутко ревнует, Тео здесь, где могу за ней присматривать, и я не слышал, чтобы ты жаловался, когда ел свое шестое тако.

― О, я не жалуюсь, ― весело говорит Риз. ― Я просто указываю на то, что ты сильно отклонился от плана. Тебе кажется, что ты следуешь ему, но на мой взгляд, все это начинает чертовски сильно походить на то дерьмо, которое обычно устраиваю я. И ты знаешь, чем это всегда заканчивается…

― Это совсем не похоже на один из твоих планов.

― И почему же?

― Потому что я полностью контролирую ситуацию.

― О, хорошо… ― Риз кивает и вытирает кастрюлю. ― Значит, вы с Тео не строили друг другу глазки весь вечер?

― Мы узнали друг друга получше. Мы очень хорошо работаем вместе.

― Вы очень хорошо работаете вместе? Господи, все еще хуже, чем я думал.

― Что это значит?

― Это значит, что ты бредишь, старший брат.

В отличие от большинства близнецов, Риз рад тому, что родился позже на целых четыре минуты. Ему нравится быть младшим братом, чтобы сваливать на меня всю ответственность.

Но теперь, видимо, он решил, что ему пора дать мне пару советов.

― Я брежу? ― Я бросаю на него язвительный взгляд. ― Напомни мне, кто провел последние три месяца, притворяясь центурионом в джунглях Суматры.

― Ага, ― говорит Риз с выражением превосходства, ― но разница в том, что я знал, что притворяюсь.

― Я тоже знаю, что притворяюсь. Тео тоже. На самом деле мы не встречаемся.

― Но вы трахаетесь? ― Риз переходит сразу к делу.

― Нет, не трахаемся.

Формально это правда, не считая того, что произошло прошлой ночью.

Риза не так-то легко одурачить. Он проницательно спрашивает:

― То есть совсем ничего, или просто еще не дошло до секса?

Я с остервенением оттираю терку для сыра, испытывая искушение сделать то же самое с рукой брата. Очевидно, прошло слишком много времени с тех пор, как я вправлял ему мозги.

― Мы немного пошалили, ― признаю я.

― Я так и знал! ― Риз просто невыносим, когда оказывается прав. Он задвигает локтем мне в ребра и шевелит бровями. ― Как все прошло?

Я не могу подавить улыбку, которая расползается по моему лицу.

Мой брат ворчит и бьет меня по плечу.

― Ты грязный пес! Баловаться с Тео Махони…

― Серьезно, заткнись, или я утоплю тебя в раковине.

― Попробуй! Я отжимаюсь по двести раз в день. Могу поспорить, что смогу перебросить тебя через дом.

Чтобы доказать это, он пытается схватить меня за шею. Риз действительно безостановочно тренируется с одним из лучших тренеров Голливуда, но и я не зря хожу в спортзал. Завязывается потасовка, в ходе которой мы заливаем грязной водой весь пол на кухне, пока пытаемся облить друг друга, и все заканчивается только тогда, когда мы оба промокли, рубашка Риза порвана, а Тео стоит в дверях и смотрит на нас.

― Чем вы тут занимаетесь?

― Приветствую его дома, ― говорю я, все еще удерживая Риза рукой за шею.

Риз вырывается из моей хватки и делает то, что мы любовно называем «ударом по мешку», что означает, что он бьет меня по яйцам.

― Ай, ты, маленький сучий ублюдок!

― Смотрите, кто говорит! ― Риз прыгает вокруг меня с поднятыми кулаками, как уличный боец. К несчастью для него, его нога вступает в лужу, он поскальзывается и падает на задницу.

Я смеюсь над ним и одновременно стону, обхватив руками яйца.

Он смеется надо мной с пола.

― Надеюсь, ты не хотел детей.

Тео качает головой, глядя на нас.

― Я не понимаю отношения между братьями.

ГЛАВА 23

Салли

Несмотря на уговоры Риза, я просыпаюсь в воскресенье утром, полный решимости оставить Тео здесь еще хотя бы на пару дней.

Я принимаю стратегическое решение заказать тонну продуктов, которые будут доставлены рано утром — все ее любимое, плюс целая куча новых соблазнительных ингредиентов.

Тео распаковывает пакеты, как будто это рождественское утро.

― Где ты нашел рамбутан? И посмотри на эту малину! Она практически размером со сливу!

Тео протягивает ладонь, полную малины, которая, должно быть, модифицирована по крайней мере одним геном, взятым у Арнольда Шварценеггера.

Я ухмыляюсь.

― Что мы приготовим на ужин? Не хочешь поэкспериментировать? У меня есть немного мяса бизона; я подумал, что было бы здорово попробовать приготовить бургер для гурманов или что-то вроде мясного рулета…

Тео смотрит на меня.

― Или открытый сэндвич! У меня есть потрясающий рецепт соуса для барбекю на основе уксуса…

Я никогда не думал, что смогу научиться готовить, но Тео — отличный учитель. С ее помощью я сделал довольно сносный гуакамоле на вечер фахитос. Даже моему отцу удалось поджарить говяжий стейк на гриле, не спалив его.

Тео превращает приготовление еды в удовольствие, и она никогда не относится к ней слишком серьезно: когда я что-то порчу, она умудряется сделать это снова съедобным или выбрасывает в мусорное ведро, пожимая плечами и говоря:

― Теперь мы знаем, что это не работает.

Когда она аккуратно укладывает продукты в холодильник, то бросает на меня робкий взгляд.

― Ты действительно думаешь, что мне стоит остаться еще на несколько дней?

― Ты окажешь мне огромную услугу, если сделаешь это. Это очень помогает моему отцу, все эти совместные ужины…

Это правда, даже если это не единственная причина, по которой я хочу, чтобы она осталась. И даже не та, которая для меня важнее всего.

― А Риз не против? ― Тео прикусила губу. ― Он, наверное, предпочел бы иметь свое собственное пространство…

― У него полдома, черт возьми! Он даже не слышит нас оттуда. Не то чтобы ему было что слышать.

Тео бросает на меня быстрый взгляд. Я не пришел к ней прошлой ночью, а она не пришла ко мне.

Я оставался в постели из чувства вины.

Возможно, Тео беспокоилась, что Риз что-то услышит, а может, она просто решила не приходить.

― Поверь мне, ― говорю я. ― Ему нравится, что ты здесь. Нам всем нравится.

― Хорошо. ― Лицо Тео расслабляется. ― Я останусь еще на пару дней.

Ликование, которое я испытываю, настолько быстрое и непреодолимое, что это немного пугает. Я не должен быть так взволнован.

И все же я нахожу в себе силы спросить:

― Какие у тебя планы на сегодня? В кои-то веки у меня нет ни одной встречи…

― Ангус на Бали, ― говорит Тео, улыбаясь. ― А это значит, что я тоже совершенно свободна и ничем не занята.

― Целый выходной день! Боже мой, что мы будем делать с такой свободой?

― Мы должны что-то придумать… ― Тео хлопает ресницами. ― Иначе мы потратим его впустую.

― Я знаю, что мы должны сделать. ― Риз заходит на кухню и откусывает огромный кусок от одного из свежеиспеченных черничных кексов Тео.

Я выхватываю у него из рук вторую половину кекса и отправляю ее в рот.

― Кто сказал, что ты приглашен?

Риз ухмыляется, энергично работая челюстью.

― Я, конечно.

Гениальный план Риза — провести день на пирсе Санта-Моники. Изголодавшись по нормальной еде за последние три месяца, он уничтожает два хот-дога, бургер, холодный лимонад и фанел-кейк^17, а затем сблевывает тридцать восемь долларов еды в ближайший мусорный бак после третьего катания на Pacific Plunge.

Я ожидал, что Тео испугается, но она удивила меня тем, что сразу же встала в очередь на самые высокие американские горки.

― Ты уверена? ― Спрашиваю я, глядя на конструкцию, которая выглядит так, будто ее спроектировал пьяный шарманщик задолго до появления современных стандартов безопасности.

― Я не боюсь. ― Тео подмигивает мне. ― На американских горках нет акул.

Несмотря на это, она выглядит немного нервной, когда мы приближаемся к началу очереди.

― Передумала?

― Ни за что! ― Она хватается за перила обеими руками. ― Я сделаю это.

Никто не давит на Тео, чтобы она прокатилась, но очевидно, что она пытается что-то себе доказать. Ее губы бледнеют, а колени трясутся, но она все равно забирается в кабинку.

Когда наша шаткая вагонетка взбирается на первый подъем, Тео бросает на меня обеспокоенный взгляд.

― Ты боишься?

Я бы не сказал, что боюсь американских горок, но они заставляют меня нервничать. Дело в полном отсутствии контроля, мне даже не нравится ездить в чужих машинах, не говоря уже о поезде из жестяных банок, мчащемся по деревянным рельсам.

Но боюсь?

― Конечно, нет.

― Я думала, ты обещал не лгать… ― поддразнивает Тео. ― У тебя костяшки пальцев побелели.

Я смотрю на свои руки, обхватившие поручень.

― Да ты их ломом отобьешь, запросто.

Тео смеется.

― Не волнуйся, со мной ты в безопасности.

Она обнимает меня в тот момент, когда наша кабинка переваливается через край и падает вниз.

Кто-то кричит. Подозреваю, что это я, пока не понимаю, что это Риз прямо за нами.

Кабинка кружится на крутых поворотах, взвизгивает и падает. Тео визжит от чистого, неподдельного ликования. Ее волосы ― черный вихрь, глаза ярко сверкают.

Когда мы делаем последнюю петлю, наступает момент, когда гравитация меняется, и мы парим в невесомости. Тео поворачивается, и время словно застывает, приостанавливается: ее волосы облаком окружают нас, ее губы приоткрыты, ее рука прижата к моей груди.

Желание поцеловать ее становится непреодолимым.

Но Риз находится в пяти футах от нас, и за это короткое колебание момент проходит. Кабинка разворачивается, и мы выезжаем из последнего поворота.

Тео не может перестать смеяться, задыхаясь и чувствуя слабость в коленях от поездки, которая оказалась почти самоубийственной.

― Они не затягивали болты на этой штуке по меньшей мере лет двадцать, ― бормочу я, с благодарностью покидая маленькую дряхлую вагонетку.

― Именно это и придает ей пикантности, ― говорит Риз. ― Тот факт, что примерно раз в четыре года одна из этих штук слетает с рельсов.

Далее мы отправляемся в зал игровых автоматов, где Тео оказывается на удивление искусным игроком в «Космические Захватчики», а мы с Ризом возобновляем наш древний поединок в роли Рю и Кена. Я восстанавливаю свое мужское достоинство, выиграв для Тео плюшевую панду в тире.

Тео не расстается с пандой ни на секунду, таская ее на бедре, как крайне ленивого черно-белого карапуза. Даже когда она стоит в очереди за лимонадом, она не позволяет Ризу взять мистера Пипса на руки.

― Мне можно доверить понянчиться с пандой, ― говорит Риз.

― Ты пять минут назад потерял свои солнечные очки в игровом зале, ― замечает Тео.

― Ладно, ― дуется Риз. ― Я выиграю свою собственную панду. Салли, одолжи мне двадцать баксов.

― Ни за что, ты уже потратил там тридцатку.

― Я почти сделал это! Если бы я поразил еще две мишени…

Воспользовавшись случаем, Тео ускользает к очереди за лимонадом, панда по-прежнему надежно сидит у нее на бедре.

Риз перестает жаловаться, чтобы заметить:

― Она превратилась в маленькую колючку, не так ли?

― Да, она сильно изменилась со школы. Мы все изменились… кроме тебя. ― Я возвращаю Ризу его удар локтем по ребрам.

Но Риз поворачивается и смотрит на меня с удивительно серьезным видом.

― Ты ей нравишься, Салли.

― Да, она мне тоже нравится.

― Тогда какого хрена ты делаешь?

По моей шее поднимается жар.

― Мы уже говорили об этом прошлой ночью.

― Да, и чем больше времени я провожу рядом с вами двумя, тем меньше думаю об этом так называемом плане. Это все плохо закончится, поверь эксперту по импульсивным решениям.

― В этом нет ничего импульсивного. Я потратил месяцы на планирование…

― Но ты действительно думал о последствиях?

― Конечно, думал.

― Тогда, повторяю, какого хрена ты делаешь?

Риз начинает меня раздражать, но я подавляю свой гнев. Я знаю, что он беспокоится обо мне, даже если сейчас он ведет себя как снисходительный мудак, не говоря уже о том, что он огромный лицемер.

― Я уже говорил тебе, ― выдавливаю я сквозь сжатые губы. ― У меня все под контролем.

― Ты не можешь контролировать это дерьмо. Даже близко нет!

― О чем ты говоришь?

― О, я не знаю, например, первое — она влюбляется в тебя, и ты разрушаешь ее жизнь. Или второе — она готовит всю эту вкусную еду для нашего отца, а потом он снова становится депрессивным алкоголиком, как только она уезжает. Или — Ангус узнает, уволит ее и сделает своей миссией разрушить остаток ее жизни… Мне продолжать?

― Нет, ― говорю я, но Риз все равно продолжает.

― Или как насчет того, что тебе каким-то образом удастся провернуть невозможное и действительно заключить эту сделку, но Ангус узнает, что произошло, и подаст на тебя в суд за мошенничество. Много чего может пойти не так, вы играете в русскую рулетку с миллиардером, склонным к судебным разбирательствам.

― Нельзя подать в суд на кого-то за то, что он притворяется, что встречается с твоей ассистенткой.

― Ну, тогда, наверное, все в порядке.

Я смотрю на Риза, а мое сердце бешено стучит.

Возможно, это первый раз в нашей жизни, когда мой брат читает мне лекцию о том, как правильно поступить. Тот факт, что даже Риз считает это опасным, заставляет меня задуматься.

Когда Тео возвращается, с трудом удерживая три замороженных лимонада и панду, настроение у нас явно напряженное.

― Что случилось? ― спрашивает она, растерянная из-за моей угрюмости и напряженной позы Риза.

― Ничего, ― ворчу я.

Тео бросает на меня обиженный взгляд, потому что это нарушает наше правило, запрещающее врать.

ГЛАВА 24

Тео

Не помню, когда мне было веселее, чем после обеда на пирсе, но атмосфера в машине по дороге домой была напряженной.

Вот уже второй раз я наблюдаю за ссорами Салли и Риза. Может, это привычное для них дело, но я не могу отделаться от ощущения, что это как-то связано со мной.

Когда я подошла с лимонадом, мне показалось, что они говорят обо мне. Они оба мгновенно замолчали и бросили на меня неловкий взгляд, словно беспокоились о том, как много я услышала. Салливан выглядел рассерженным, а Риз не смотрел мне в глаза.

Они оба расслабились за ужином, который мы съели на улице, во дворе, почти полностью очищенном от мусора после того, как мы с Мерриком провели большую часть субботы, вытаскивая четыре мусорных бака с сухими ветками и сухостоем.

Салли не понравилось бы, узнай он, сколько работы я проделала по дому, он сказал, чтобы я не напрягалась и отдохнула в свой редкий выходной. Но он лицемерит, потому что в субботу весь день был на встречах, и вообще, я люблю проводить время с его отцом.

Мой отец ушел, когда мне было восемь. Но он не был таким уж хорошим отцом. Честно говоря, когда его не стало, я почувствовала некоторое облегчение, потому что, по крайней мере, мне не приходилось так часто слышать, как мама плачет в своей комнате.

Когда мы остались вдвоем, мы были чертовски бедны, но в нашей квартире было тихо и спокойно. Если мама говорила, что может прийти на мой школьный спектакль, она приходила, а если ей нужно было работать, это тоже было нормально, потому что она хотя бы не обманывала меня.

Мой отец был просто чередой невыполненных обещаний: подарки на день рождения, о которых он говорил месяцами, но так и не дарил, прогулки, которые должны были быть веселыми и особенными, а на деле заканчивались тем, что я сидела в машине, пока он забегал в паб на минутку, чтобы выпить со своими друзьями.

Моя мама была единственным человеком, на которого я могла положиться. Она никогда не подводила меня, пока рак не лишил ее этой возможности.

Вы можете подумать, что меня должно беспокоить присутствие Меррика. Признаюсь, запах спиртного, исходящий от него, вызывает тошнотворную смесь ужаса и неприятных воспоминаний. Но вчера, когда мы работали во дворе, от него пахло только чистым потом и дымом. И во всех остальных отношениях он совсем не похож на моего отца.

Мой отец был хвастуном, лжецом, фантазером. Когда я была совсем маленькой, я обожала его, потому что он рассказывал совершенно невероятные истории. Он мог увлечь нас с мамой рассказом о том, как ему удалось избежать штрафа за превышение скорости, или о том, как он устроил какой-то розыгрыш с контейнером с ланчем своего приятеля.

Но позже я начала замечать признаки того, что он был неверен моей маме и, наверное, в какой-то степени и мне. После того как он ушел от нас, он снова женился и завел еще троих детей. Так мне сказала моя единственная тетя, которая до сих пор с ним общается.

Если не считать пьянства, Меррик совсем не похож на моего отца.

Он честен ― иногда до жестокости. Он молчаливый и мрачный, но, когда я обсуждаю с ним интересующую меня тему, он умный и проницательный.

И самое главное, я совершенно уверена, что он любит своих сыновей. То, как он говорит о Ризе и Салли, показывает, как близко он их знает, их сильные и слабые стороны, их увлечения и планы.

К тому же, он трудолюбив. Временами он может быть пьян, сломлен и недееспособен, но, когда он трезв, он работает как бобер, опустив голову, сгорбив плечи, выполняя геркулесовы задачи за день.

Я не хочу обманывать себя, что могу помочь ему, просто приготовив ужин, но я и сама вижу, что сейчас ему лучше, чем неделю назад.

Я почувствовала облегчение, когда Салли попросил меня остаться еще на несколько дней. Возможно, это ничего не изменит, не в долгосрочной перспективе. Хотя… может, и изменит.

Мне нужно выяснить, что происходит с Ризом. Если он не хочет, чтобы я здесь оставалась, то это нехорошо.

После ужина я загоняю Салли в угол, затаскиваю его в музыкальную комнату и закрываю дверь.

― Из-за чего ты поссорился с Ризом?

Он переминается с ноги на ногу, словно раздумывая, что именно мне сказать. Я смотрю на него, прищурившись, потому что, если он соврет, я буду в ярости. Мы заключили сделку. На самом деле, все происходящее было затеей Салливана!

Наконец он вздыхает.

― Риз устроил мне разнос, потому что беспокоится о тебе.

В моей груди разливается тепло. Мне всегда нравился Риз, даже больше, чем Салливан, хотя, конечно, теперь, когда ближе с ним познакомилась, я изменила свое отношение. Но я ценю, что Риз заботится обо мне.

Хотя на самом деле выражение лица Салливана тоже могло вызвать то теплое и волнующее чувство, которое я испытываю. Он выглядит таким обеспокоенным, что это даже восхитительно.

― Мне не будет больно, ― говорю я, в основном для того, чтобы он почувствовал себя лучше.

На самом деле я понятия не имею, что будет со мной. Мы уже столько всего сделали, что я даже не представляю… Я не могу предсказать концовку так же, как не могу предсказать, что будут носить люди на Родео Драйв в 2080 году.

Но я уже не чувствую такого ужаса.

Эта неделя была одной из лучших в моей жизни. Я приготовила несколько самых вкусных блюд за всю свою жизнь, и съела их под звездами в компании моих новых любимых людей. Мне не пришлось часами стоять в пробках в своей дерьмовой машине или даже посещать свою дерьмовую квартиру. Вместо этого я занималась с Салли в его спортзале, спала на матрасе с эффектом памяти, играла в криббидж с его отцом на ступеньках заднего крыльца, читала стопку старых триллеров Стеллы в мягкой обложке, пила вино и играла с Салли в Марио до двух часов ночи.

И что самое приятное, я ни разу не заплакала. Ни из-за разочарования в работе, ни из-за обиды на Ангуса, ни из-за неоплаченного счета, ни из-за дерьмового свидания.

Это была чудесная неделя, которая доставила мне больше радости, чем я могла себе представить.

Думаю, основное отличие заключалось в том, что я ни разу не почувствовала себя одинокой. Салливан всегда был рядом, через две двери в коридоре или на расстоянии телефонного звонка.

И, возможно, мне стоит быть в ужасе от того, что все, что у меня есть — это еще пара дней. У моего счастья есть срок годности; рано или поздно это закончится. И Риз, наверное, прав: когда это случится, я буду чертовски опустошена.

Но я уже была несчастна.

Теперь, по крайней мере, у меня будет одна невероятная неделя воспоминаний.

Я бы ни за что не отдала ее назад.

И я приму все дополнительные дни, которые мне подарят. Даже если я знаю, что это временно. Даже если будет чертовски больно, когда все закончится.

Теперь я смирилась с этим. Потому что это лучше, чем если бы это вообще не произошло.

Салливана не так легко убедить. У него все еще страдальческое выражение лица.

― Риз может быть прав. Если Ангус поймет, что ты ему солгала…

― Он не узнает.

Салли сжимает челюсть, размышляя, засунув руки в карманы.

Наконец он говорит:

― Ты ничего не сказала Мартинике?

― Нет, конечно, нет. Я обещала тебе, что не скажу.

― Хорошо.

Он выглядит напряженным и скованным, что кажется мне забавным. Салли совсем не волновался, когда мы ввязались в эту авантюру. Но теперь он беспокоится обо мне.

― Все будет хорошо, ― заверяю я его. ― Ты покажешь участок Ангусу на этой неделе. Ты так убедителен, что сможешь завершить все это дело к пятнице.

Салли разражается резким смехом.

― Не дави на меня!

Я пожимаю плечами и говорю:

― Я в тебя верю.

Салливан наклоняет голову, изучая мое лицо.

― Спасибо. Это очень много для меня значит.

― Я не тороплю тебя, но чувствую уверенность. Я никогда не видела Ангуса таким взволнованным. Когда мы начинали, я думала, что ты сошел с ума, но после того двойного свидания чувствую себя как никогда уверенной, что это действительно может сработать.

Салли наконец-то улыбается, эта улыбка, которая, кажется, согревает каждую клетку моего тела, когда она распространяется по его лицу.

― Ты меня убедила, как тебе удается так быстро поднять мне настроение?

Он делает шаг ко мне, словно хочет обнять меня, но останавливается.

Я пытаюсь скрыть, как сильно я обрадовалась и даже раскрыла объятия.

Теперь мы оба избегаем взглядов на друг друга.

Улыбка Салли исчезает.

― Нам, наверное, стоит завязать с нашими шалостями. Это может все… усложнить.

― Точно, ― говорю я, всей душой проклиная румянец на своем лице. ― Я думала о том же.

Это дерьмовая, блядь, ложь, которая нарушает наше соглашение.

― Ладно, я думала совсем не об этом, ― признаю я. ― Но ты, наверное, прав.

― Это к лучшему, ― расстроенно говорит Салливан.

Он смещается, его руки опущены по бокам, а кончики пальцев почти касаются моих.

Я смотрю ему в лицо, и желание дотянуться до густых черных волос, спадающих ему на глаза, почти непреодолимо.

Но я смогла устоять.

И он тоже.

Мы оба ложимся спать в одиночестве, как маленькие добрые заговорщики.

ГЛАВА 25

Тео

В понедельник утром Салли снова предлагает подвезти меня на работу, что быстро становится одной из моих любимых привычек. Я ненавижу водить машину, и мне нравится, когда меня возят, как принцессу. Это делает мое утро гораздо менее напряженным, особенно после мирного получаса чтения заголовков Салливану в солнечном кухонном уголке, пока он с помощью своей модной эспрессо-машины готовит лучший чертов латте, который я когда-либо пробовала.

Или, по крайней мере, все было спокойно, пока не вошел Риз в трусах-боксерах, с волосами, торчащими вверх, и примерно двадцатью процентами утренней эрекции.

― Риз, какого черта! ― кричит Салли.

― Упс, черт, я забыл, ― смеется Риз, открывая дверцу холодильника, чтобы скрыть нижнюю половину тела. ― Не то чтобы это было что-то, чего Тео не видела, да, Тео?

На самом деле я еще не видела оснащения Салливана, хотя не могу отрицать, что представляла его себе примерно девять тысяч раз.

На самом деле… я не особо сержусь на Риза за то, что он дал мне новую точку отсчета для моих ночных фантазий.

― Когда он на твоем теле, все немного иначе, ― замечаю я, выглядывая из-за пальцев.

― Совсем не отличается, ― торжественно говорит Риз. ― Мы измеряли.

― Хватит нести чушь, ― говорит Салливан. ― И иди надень штаны. И рубашку.

― И рубашку? ― Риз стонет так, будто его отправляют в ГУЛАГ.

― Извини за это, ― говорит Салли, пока его брат выходит из кухни, все еще ворча.

― Никаких проблем. — Я бросаю на него озорной взгляд. ― Тебе повезло, что Риз не вышел голым, похоже, он нудист. Тогда я знала бы все твои секреты…

Салливан хмурится.

― Не подбрасывай ему никаких идей.

― Хочешь кекс в дорогу? ― Сегодня утром я испекла банановый с шоколадной крошкой.

― Лучше не надо, ― Салливан похлопывает себя по животу, провожая кекс тоскливым взглядом. ― Если я не буду следить за тем, что я ем, то скоро превращусь в толстого близнеца.

― Не волнуйся, девушкам нравится крепкие задницы.

― Да ну? ― Он ухмыляется. ― В таком случае дай два.

Ангус возвращается в офис, он выглядит загоревшим и испытывающим похмелье.

― Тео! ― кричит он. ― Ты опоздала!

На самом деле я пришла на шесть минут раньше. Для Ангуса слово «опоздала» не имеет ничего общего с согласованным временем и имеет отношение к тому, пришел ли он раньше.

― Извини, ― говорю я, потому что это проще и эффективнее, чем спорить или, не дай Бог, указывать на время.

Но ему этого недостаточно. Ангус усмехается:

― Утренние обнимашки с Салливаном?

Раньше меня раздражало, когда он так себя вел. Но есть что-то невероятно воодушевляющее в том, что у меня есть свой собственный секрет. Ничто из того, что он говорит, не задевает меня так, как могло бы, потому что я знаю, что у меня есть козырь.

― Ага, ― говорю я беспечно. ― Салли любит поваляться утром в постели.

Хмурый взгляд Ангуса доставляет мне извращенное удовольствие. Мне действительно начинает нравиться злить своего босса.

― Ты пришел ни свет, ни заря, ― замечаю я. ― Полагаю, это означает, что Джессика не фанат утреннего секса?

Его лицо выглядит трагично.

― Не совсем, ― говорит он тихо.

Джессика так равнодушна к Ангусу, что мне почти жаль его, если бы я не помнила, каким ослом он был по отношению к остальным своим девушкам, не говоря уже о бывших женах.

Джессика и Ангус играют в одну и ту же игру, просто у нее это получается лучше.

Ангус спрашивает:

― Ты придешь на ее вечеринку?

― А когда она?

Я тяну время, пытаясь придумать оправдание, почему я не могу посетить это мероприятие. Салливан, может, и рад возможности поиздеваться над почти наверняка ужасным дебютным альбомом Джессики, но я бы предпочла держаться подальше от девушки Ангуса, когда они расстанутся. А это должно произойти с минуты на минуту.

― Воскресенье, ― говорит Ангус.

― О, я бы хотела, но…

― Ты нужна мне там, ― говорит он категорично. ― Чтобы убедиться, что все пройдет гладко. Джессика очень рассчитывает, что эта вечеринка привлечет внимание. Ее сингл не так хорошо продается на Spotify, как она надеялась.

― О нет… ― говорю я, делая мысленную пометку передать Салли, что ему даже не обязательно присутствовать на этой вечеринке, чтобы насладиться трепетной красотой «Позолоченной души» Джессики.

― Передай Мартинике, что она нужна мне к четырем часам, чтобы договориться с кейтерингом.

― Будет сделано.

Я спешу сообщить Мартинике дерьмовые новости, чувствуя себя виноватой, потому что это именно та работа, которую обычно поручают мне.

― Все в порядке, ― вздыхает она. ― У меня все равно нет никаких планов на эти выходные. Я рассталась с Рэймондом.

― С каким именно Рэймондом?

У Мартиники каждые две недели появляется новый парень. Я не так много знаю о последнем, потому что мы нечасто общаемся с тех пор, как я живу у Салливана. В основном потому, что я не могу сказать ей ничего из того, что хочу.

― Он ортодонт, ― говорит Мартиника. ― И в этом вся проблема ― он не переставал говорить мне, какой красивой я буду, если выпрямлю зубы.

У Мартиники резцы слегка повернуты внутрь, и они чертовски очаровательны. Мне хочется подъехать к кабинету доктора Рэймонда и написать на его окнах какую-нибудь гадость. Что-то вроде: «Как вы смеете пытаться улучшить мою безупречную подругу!». Но это, наверное, не подойдет, я не очень хороша в граффити.

― Ну, он явно ненормальный.

Мартиника смеется.

― На самом деле, они правда кривые.

― Ну и что? Кому нужны кафельные виниры вместо нормальных зубов? Твоя улыбка великолепна!

Мартиника обнимает меня сбоку и кладет голову мне на плечо.

― Могу ли я нанять тебя, чтобы ты ходила за мной по пятам и рекламировала меня?

― К сожалению, Ангус опередил тебя.

Она фыркает.

― Ему не нужна дополнительная реклама.

― И Джессике тоже. ― Я вздыхаю, думая о том, насколько невыносимой она станет, если действительно будет поп-звездой.

― Наверное, хорошо, что я иду одна на вечеринку, если мне нужно быть там в четыре. Жаль, что снова приходится искать кого-то в приложениях. Я так устала от переписки.

― Знаешь… ― говорю я. ― Близнец Салливана только что вернулся в город.

― Близнец? ― Глаза Мартиники загораются интересом.

― Единственный и неповторимый. ― Или, вернее… один из двух?

― Я в деле! ― сразу же заявляет Мартиника.

Я смеюсь.

― Я еще даже не сказала тебе, какой у нас план.

― Я предполагаю, что это должно быть связано с тем, что я трахаюсь с этим великолепным братом, чтобы отвлечься от моего парня-придурка.

― Я как раз собиралась пригласить тебя на вечеринку в честь его пилота, но, если секс каким-то образом случится… сомневаюсь, что кто-то будет жаловаться. Кроме, может быть, соседей.

― А разве соседи не вы с Салливаном?

Я сделала паузу.

― Да, вообще-то. Плюс их отец, Меррик, он живет в домике у бассейна.

― Да? И какой у него отец?

― Ворчливый, умный, веселый.

― Хорошо выглядит?

― Очень, вообще-то.

― Хм… ― говорит Мартиника, поднимая брови. Ей всегда нравились мужчины постарше. ― У тебя целый гарем, не так ли? Спасибо, что поделилась… А горячий папаша тоже придет на вечеринку?

― Возможно… ― отвечаю я, ежась от неловкости. Не думаю, что Салливан будет в восторге от того, что Мартиника будет флиртовать с его отцом. Кроме того, мне кажется, что я должна упомянуть тот факт, что Меррик — заядлый алкоголик, но я не хочу говорить так о нем, даже с Мартиникой. ― Но я не думаю, что он готов к переменам. Меррик… вдовец.

― О, я поняла. ― Мартиника сразу же отбрасывает эту идею. Ее отец умер, когда она была совсем маленькой, и мама тоже больше не выходила замуж. ― Ну, это прекрасно, если брат хоть чем-то похож на Салливана, он должен быть чертовски хорош. И я не совсем против актеров. По крайней мере, для секса.

― Ты такая великодушная.

― Я стараюсь. Но меня на всех не хватит… Кстати говоря… ты, наверное, уже сорвала свой куш с Салливаном. Как все прошло?

― Э-э-э…

― О Боже. Ты все еще не переспала с ним?

― Не могла бы ты кричать чуть тише? Возможно, в офисе еще осталось несколько человек, которые не слышат тебя.

― Извини, ― говорит Мартиника так же громко, ― но это возмутительно! Какого черта вы ждете?

Я очень, очень, очень ненавижу эту часть разговора.

Мартиника — моя лучшая подруга. Я никогда не лгала ей раньше. Это несправедливо, что Салливан заставляет меня это делать.

Тем не менее, я обещала не говорить ей правду.

Прикусив язык и проклиная Салли, я говорю:

― Мы немного подурачились…

― Это лучше, чем ничего, ― нехотя отвечает Мартиника. ― Хотя я все еще злюсь на тебя за то, что ты так долго не рассказывала мне! Как прошло? Я хочу знать все.

― Это как-то неловко… ― Я вспоминаю момент, когда я открыла дверь своей спальни, разгоряченная и возбужденная, сжимая свой вибратор, и столкнулась с Салливаном.

― Идеально. ― Мартиника с ликованием усаживается на мой стол, чтобы услышать детали. Могу поспорить, что сейчас она готова заплатить пятьдесят баксов за ведро попкорна.

Я рассказываю ей все, что мне позволено, а это в основном сексуальные подробности, в то время как Мартиника заходится от смеха.

― И он любит есть киску? ― вздыхает она. ― Он действительно идеален. Какого хрена ты не трахаешься с ним? Я знаю, что он тебе нравится…

Я поджимаю губы и киваю. Мне слишком сильно нравится Салливан.

― И я знаю, что он тебя привлекает…

― Чрезвычайно.

Нет смысла отрицать это. А мне и не нужно, я имею право испытывать влечение к своему фальшивому парню.

― Это нервы? ― говорит Мартиника. ― Ты волнуешься, потому что у тебя был секс только с четырьмя парнями, а он, наверное, переспал с шестью сотнями великолепных женщин?

― Ну, раньше не волновалась, а теперь волнуюсь, ты, засранка.

Мартиника хмыкнула.

― С таким лицом, волосами и телом? Наверняка у него трехзначное число жертв.

Я не собираюсь спать с Салливаном, но мысль о том, с какими женщинами он, должно быть, встречался, и какие они были красивые, успешные и умные, заставляет меня чувствовать себя дерьмом.

Меня бросил Трент Борджино. Трент — гребаный отстой. Если я недостаточно хороша для него, то не знаю, почему я думаю, что у меня есть хоть один шанс встречаться с Салли по-настоящему.

Мартиника замечает выражение моего лица и тут же раскаивается.

― Да кого это волнует! ― неубедительно говорит она. ― Да, какая разница! Салливан без ума от тебя. Ему понравится трахать тебя, даже если ты едва понимаешь, что делаешь, а твоя техника минета на четверку с плюсом.

― Тебе стоит устроиться на работу мотивационным оратором.

― Может, и стоит. ― Мартиника полирует ногтями рубашку, совершенно не замечая сарказма.

Я ценю поддержку, но Мартиника не может дать мне совет, потому что не знает, что происходит на самом деле. Она думает, что Салливан без ума от меня, потому что не знает, что все это — афера.

Чтобы спросить ее, что делать, мне пришлось бы сказать ей правду. А я обещала, что не скажу.

Так что я вернулась к тому, с чего начала, ― может, Салливан снова отстранился, потому что боится не своих чувств… а только моих.

ГЛАВА 26

Тео

Я чертовски нервничаю, потому что сегодня Салли впервые останется наедине с Ангусом. Он повезет его посмотреть несколько участков, но не тот, которым владеет сам Салливан. Он говорит, что приберег его напоследок.

Я понятия не имею, гениален или безумен план Салли, но Ангус сегодня в костюме, а это должно что-то значить. Любит ли он Салливана или ненавидит его, но Ангус явно видит в нем человека, на которого нужно произвести впечатление.

Все утро Ангус устраивает в офисе шоу, рассказывая всем, что мой парень теперь работает на него и что это большая услуга для меня.

― Что ты подаришь мне на Рождество за это? ― Он вздергивает брови.

― Не знаю. Могу я рассчитаться за подарок корпоративной картой?

― Я не знаю, как ты собираешься рассчитаться корпоративной картой за массаж ног.

От одной мысли о прикосновении к ступням Ангуса, которые по фактуре напоминают его крокодиловую шляпу, мне хочется блевать почти так же сильно, как от одного из его протеиновых коктейлей. Ноги Ангуса ― единственное, что может вызвать у меня сочувствие к испытаниям и несчастьям Джессики Кейт.

― Тебе придется дать Салли рыцарское звание, если ты хочешь, чтобы я прикоснулась к твоим ногам.

― Заметано! ― говорит Ангус таким тоном, который меня серьезно настораживает.

― Это была шутка, я не стану массировать твои ноги даже ради рыцарского звания.

Ангус надувается.

― Они не так уж плохи.

― Две твои последние педикюрши уволились.

― Сондра переехала.

― В Анахайм.

― Она сказала, что ей не нравится ездить по автостраде…

― Ей не нравится брить твои залысины.

С Ангусом так весело. Я должна была вести себя так с самого начала. Чего я так боялась? Увольнения? Нужно было уволиться самой.

Что бы ни случилось, когда все это закончится, я больше не буду работать на Ангуса Тейта. Если Салливан и научил меня чему-то, так это тому, что я стою большего. Даже если я лгунья, не закончившая учебу, и просто неумеха, я заслуживаю большего, чем Ангус.

Мартиника в плохом настроении, потому что Ангус заставляет ее работать непосредственно с Джессикой над планированием вечеринки.

― Она заставляет меня вручную выбирать зеленые M&M's! Я сказала ей, что можно купить все одного цвета, но она говорит, что они странные на вкус.

Джессика любит зеленый так же, как Ангус ненавидит желтый.

― Может, они и правда родственные души.

― Дьявол и любовница дьявола, ― мрачно говорит Мартиника.

― Не дай Ангусу услышать, как ты называешь его любовницей дьявола.

Она фыркает.

― Кстати, Джессика тебя ненавидит, она не перестает говорить о тебе гадости. Должно быть, ты очень разозлила ее за ужином.

Я вспоминаю тот момент, когда Салливан убрал ее руку с груди, и чувствую горячий прилив триумфа.

― Если бы Джессика Кейт была хорошего мнения обо мне, вот тогда бы я забеспокоилась. Меня волнует, что люди думают обо мне, только когда я ценю их мнение.

― Это касается и меня? ― Мартиника взмахнула ресницами.

― Тебя больше, чем кого-либо другого.

― Ну, я думаю, что ты замечательная. И я говорю это не только для того, чтобы ты помогла мне рассортировать M&M's.

― Но я помогу тебе.

― Слава богу, ― вздыхает она.

Салли приезжает в полдень, чтобы забрать Ангуса.

К этому моменту почти все в офисе вертятся вокруг своих столов, чтобы не пропустить моего парня.

― О Боже! ― говорит бухгалтер Лиэнн. ― Он выглядит так же, как тот актер! Ты не боишься, что он тебе изменит?

Меня больше волнуют шокированные выражения лиц, которые я вижу вокруг себя. Ни один человек не сказал: «Как повезло этому парню»…

Встречаться с Салливаном — не самое приятное испытание для самолюбия. Пока он не находит меня взглядом, и все его лицо не озаряется, и он не идет прямо ко мне через всю комнату. Теперь я чувствую себя на миллион долларов.

Он минует строй пристальных взглядов, не останавливаясь, пока не подхватывает меня на руки и не обнимает. Он дарит мне целомудренный поцелуй и ставит меня на пол со словами:

― Я сегодня очень скучал по тебе.

Вполне возможно, что все это — спектакль. Даже вероятно.

Но в этот момент я делаю опасный выбор: я притворяюсь, что все происходит на самом деле.

Я смотрю в глаза Салли и позволяю себе притвориться, хотя бы на минуту, что тепло на его лице, его волнение, его руки, все еще сжимающие мои, на сто процентов настоящие. Я притворяюсь, что Салливан отчаянно любит меня, и три часа разлуки действительно заставили его страдать от желания увидеть меня.

Я никогда не пробовала героин, но окситоцин, который заливает мое тело, пока я смотрю в его темные глаза, должно быть действует также. В тот момент, когда я поддаюсь, уже знаю, что проиграла. Скажите наркотикам нет, дети… всего одна доза может погубить вас навсегда.

Я говорю:

― Я тоже по тебе скучала.

И тут происходит нечто еще более ужасное — я понимаю, что не лгу. Даже не преувеличиваю.

Я соскучилась по Салли и безумно рада его видеть.

Запах его кожи и крема для бритья вызывает у меня прилив дофамина. Дьявольское выражение его лица превращает мой мозг в кашу. Я вдруг начинаю ревновать, что не иду на его прогулку с Ангусом, потому что мне нравится наблюдать за работой Салливана.

И хотя знаю, что весь чертов офис наблюдает за ним и это совершенно неуместно, я беру его лицо в свои руки и целую. Я целую его, потому что хочу. Потому что мне это нужно. И это может быть моим единственным шансом.

Салливан обхватывает меня сзади. Его руки скользят в мои волосы. Наши тела прижимаются друг к другу.

Это длится всего несколько секунд, но страсть, накал чувств не знают границ. Когда мы отстраняемся друг от друга, Салливан покраснел, мое сердце бешено колотится, а Мартиника улюлюкает.

― У вас двоих есть OnlyFans^18? Я готова подписаться.

― Простите, ― говорю я, смущаясь. Не уверена, извиняюсь я перед своими коллегами или перед Салливаном.

Выражение лица Ангуса трудно прочесть. Он выглядит задумчивым, расстроенным, но есть что-то еще в его взгляде… что-то, похожее на тоску.

Я не думаю, что Ангус увлечен мной, не в каком-то серьезном смысле — он всегда относился ко мне как к обслуживающему персоналу, а не как к перспективному сотруднику. Но я начинаю думать, что он ревнует. Не меня, конечно, а к тому чувству, что, по его мнению, существует между мной и Салливаном.

Это единственное, чего у него никогда не было — человека, который действительно его обожает.

― Вау. ― Салли делает вид, что вытирает лоб. ― Напомни мне почаще навещать тебя в обед.

― Я бы хотела, чтобы ты делал это почаще. ― Я кладу руки ему на грудь с нелепой сентиментальностью.

Я разыгрываю эту сцену ради Ангуса, но в то же время я прыгнула на самую глубину. Я говорю себе, что веду себя правильно, когда смотрю на Салли так, будто люблю его. Пока я глубоко вдыхаю его кружащий голову одеколон.

Все прекрасно. Все в полном порядке. Еще пара вдохов…

― Все, разойдитесь, ― фыркает Ангус. ― Пора идти.

― Увидимся вечером, ― говорит Салли, заправляя мне за ухо прядь волос и в последний раз быстро целуя меня в щеку. Только после этого он обращает все свое внимание на Ангуса. ― У меня есть на примете несколько отличных мест.

― Надеюсь, что так. Те, что Коргус мне показывал, были дерьмом. Небрежные остатки от Безоса? Лучше убей меня.

Салли ловит мой взгляд и одобрительно подмигивает. Я чуть не взрываюсь от гордости.

Когда они уходят, Мартиника хватает меня обеими руками.

― Да, я определенно встречусь с его братом. Идентичны, говоришь? Типа, полностью?

― Риз немного грязнее.

― Отлично, ― невозмутимо говорит Мартиника. ― Люблю испачкаться.

Салли предупредил меня, что, скорее всего, задержится с Ангусом допоздна, поэтому после работы я еду домой и начинаю планировать ужин для тех, кто остался, то есть для себя и Меррика, Риз ушел на кастинг.

Я нахожу Меррика на дне бассейна, он без рубашки и весь в грязи, а вдоль бортика лежит огромная куча сорняков. Я переодеваюсь в то, что не жалко, и спускаюсь вниз, чтобы помочь ему.

Меррик не пытается меня остановить, он прекрасно знает, что я люблю работать руками так же, как и он. Он передает мне пару садовых перчаток, и первый час мы работаем в дружеском молчании, единственным спутником которого является мягкий звук наших ворчаний, движений и капающего пота.

Меррик кажется медленнее, чем обычно, пот течет по его спине, руки трясутся, когда он вырывает очередной глубоко укоренившийся сорняк.

Но к тому времени, когда солнце опускается к забору, мы уже очистили весь бассейн.

― Вы собираетесь его отремонтировать? ― спрашиваю я. ― И наполнить его водой?

― А вы с Салли будете купаться, если я это сделаю?

― Конечно!

― Тогда отремонтирую. ― Он опирается на ручку лопаты и вытирает лоб тыльной стороной руки. Золотистые пряди его волос сверкают в лучах заходящего солнца. Волосы на руках тоже золотистые на фоне темно-коричневого загара. Его грудь и руки выглядят чуть крепче, чем неделю назад, чуть менее истощенными. Его голубые глаза абсолютно ясные.

А вот его лицо… его лицо полно печали.

Меррик тихо говорит:

― Я должен был сделать это давным-давно.

― Второй лучший момент для этого — сегодня.

― Нет, это не так. ― Он качает головой, испытывая стыд. ― Второе лучшее время было бы намного раньше.

Он оглядывает двор и дом, которые все еще нуждаются в огромном количестве работы: стены в пятнах, на крыше не хватает черепицы, плющ и кудзу растут повсюду, поглощая домик с бассейном.

― У меня нет оправданий, ― печально говорит он. ― Это гребаный позор. Стелле было бы стыдно за меня. Она бы никогда не поверила, что я допущу такое. Что я так поступлю с мальчиками…

Мое сердце разрывается, и я не знаю, что сказать, поэтому говорю то, в чем уверена:

― Эти мальчики любят вас. Салливан любит вас. Ему никогда не было стыдно за вас.

― Салли… ― Меррик произносит имя своего сына с такой огромной любовью, что у меня на глаза наворачиваются слезы, хотя я изо всех сил моргаю, чтобы их сдержать. ― Салли заслуживает гораздо лучшего.

Его руки сжимают рукоятку лопаты до белых костяшек, а плечи трясутся от эмоций, от того, что он так отчаянно пытается удержать внутри.

― Все это легло на плечи Салли. Я должен был быть рядом со своими мальчиками, я никогда себе этого не прощу.

Меррик опускает голову и роняет лопату, закрывая лицо руками. Не думая, даже не понимая, о чем он говорит, я обнимаю его, и Меррик теряет контроль.

Он падает на цемент, и я опускаюсь рядом, все еще обнимая, словно могу как-то удержать его, несмотря на рыдания, которые, кажется, разрывают его на части.

― Я никогда, никогда не прощу себя за то, что сделал. Я был им нужен. Они не должны были потерять нас обоих. Но когда я вернулся домой, доказательства того, как тяжело это было, как ужасно было то, что произошло… Я видел это повсюду, вокруг себя, и это было невыносимо. Мысль о том, чтобы попытаться отремонтировать дом, сделать его таким, каким он был раньше… казалась невозможной и даже неправильной. Потому что он никогда не станет таким, как был, без нее. Даже пытаться было ложью. Но я должен был, должен был… почему я позволил им жить так?

Я обнимаю Меррика, вдыхая аромат его кожи, немного похожий на запах Салливана и немного на запах моего отца из-за слабого намека на бурбон.

― Все хорошо, ― бормочу я, поглаживая его по спине. ― Все будет хорошо.

По кусочкам, которые я смогла соединить, а также по нечетким татуировкам на его пальцах я поняла, что Меррик провел некоторое время в тюрьме после смерти жены и чувствует себя чертовски виноватой за это.

― Стелла значила для меня все… но я потерял контроль… Не могу представить, каково было моим мальчикам, здесь, в одиночестве…

Может, мне не стоит спрашивать, но я должна знать.

― Что случилось?

Его голос звучит хрипло и сдавленно.

― Я поймал его и задушил… за то, что он забрал у меня Стеллу.

Теперь я понимаю… преследователь у двери. Меррик, судя по всему, убил его.

А это значит, что Салли потерял обоих родителей, когда ему было всего восемнадцать.

Я изо всех сил обнимаю Меррика.

― Вы не хотели бросать их. Вы вернулись домой, как только смогли. Мой отец никогда не возвращался домой. Он был алкоголиком. Он изменял моей маме, разбил ей сердце. Он лгал и подводил меня. И после всего этого, больше всего я его ненавижу за то, что он ушел. Он бросил нас, ему было все равно. Но я бы предпочла, чтобы он все равно был рядом, чем осознание того, что он бросил меня, потому что я была ему не нужна и он не любил меня.

― Но я же их бросил… ― стонет Меррик.

― Вы не бросали своих сыновей, вы отомстили за их мать. И они уже простили вас за это. Ваши мальчики сильные и талантливые, потому что вы со Стеллой любили друг друга и вырастили хороших мужчин. Они смогли справиться благодаря вам. Посмотрите, как хорошо вы их воспитали ― гордитесь своими сыновьями за вас обоих.

― Я не могу, ― всхлипывает он. ― Я подвел их. Я подвел их.

Я не знаю, что на меня нашло. Может быть, это стресс и боль, которые я видела на лице Салливана. Может, это надежда, которую он едва позволил себе почувствовать на этой неделе. А может, это моя обида на собственного отца.

Я хватаю Меррика за плечи и заставляю посмотреть мне в лицо, практически встряхивая его.

― Тогда перестаньте их подводить! ― рявкаю я. ― Салливану все равно, что было раньше, вы слышите меня? Он любит вас! Он любит вас так чертовски сильно! Единственное, что его волнует — это чтобы вы снова были в порядке и здоровы. Если он вам дорог, вы перестанете себя наказывать.

Меррик смотрит на меня глазами, которые сейчас определенно налиты кровью, но не от алкоголя, а от слез.

Он жалобно говорит:

― Я не могу этого сделать. Я столько раз терпел неудачу. Я слаб.

― Нет ничего слабого в том, что вы чувствуете к своим сыновьям. Сделайте это для них, если не можете сделать это для себя.

Мне больно это говорить. Мой отец не любил меня настолько, чтобы измениться. Он даже не любил меня настолько, чтобы остаться.

Но Меррик не такой, как мой отец. Я сама в этом убедилась.

Он действительно любит своих сыновей. А любовь — мощный мотиватор.

― Каждый может изменить в себе все, что захочет, если готов приложить к этому усилия. Посмотрите на меня. Я была маленькой испуганной мышкой, а теперь обманываю миллиардера. Я была нищей, но собираюсь открыть свой собственный ресторан. Я была одинокой неудачницей, а теперь я… дружу с самым горячим парнем из всех, кого знаю.

Даже с опухшим от слез лицом Меррик усмехается.

― Дружит она, ― фыркает он. ― Вы двое просто смешны.

В моей груди зарождается надежда, хотя мы должны были говорить о Меррике.

― Думаете, я нравлюсь Салли?

Я совершенно откровенна, но Меррик добр. Он встает, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться.

― Он без ума от тебя, малышка.

Теперь я сейчас расплачусь от восторга.

Услышать это от Меррика значит гораздо больше, чем от Мартиники. Меррик видит нас, когда мы не притворяемся.

И он знает своего сына. Так что, если Меррик не заблуждается… может быть, это правда?

Боюсь, что он увидит, как я счастлива. Я боюсь даже почувствовать это.

Поэтому пытаюсь строить из себя крутую, хотя я никогда, никогда не была даже близко похожа.

― Это хорошо, ― говорю я. ― Потому что, знаете… он мне тоже вроде как нравится.

Меррик издает тихий звук, который я через мгновение распознаю как смех.

― Я знаю, малышка. Ты довольно очевидна.

ГЛАВА 27

Салли

Первая встреча с Ангусом проходит даже лучше, чем я надеялся. Я вожу его по нескольким объектам, которые могут подойти. Если он решит купить один из них, я получу отличные комиссионные. Но настоящая цель ― продать ему мою землю. Если мне удастся поймать на крючок именно этого кита, я получу почти двенадцать миллионов долларов.

Земля досталась мне по дешевке, но мне пришлось использовать все средства, которые я мог выпросить, одолжить или украсть. Я вложил абсолютно все, и разорительные платежи не позволят мне долго держаться на плаву. Мне нужно закрыть дело с Ангусом в течение месяца.

Настоящая хитрость заключается в том, чтобы убедиться, что Ангус выбрал именно мою собственность, а не какую-либо другую, и вот тут-то и потребуется Тео. Мне нужно связать эту землю с ней, чтобы он почувствовал, что должен получить ее. В итоге ему будет казаться, что он получит все.

Это рискованная игра, но пока у меня получается направлять Ангуса в нужном направлении. Он не переставал задавать вопросы о наших с Тео отношениях все время, пока мы передвигались.

Меня это забавляет, и одновременно вызывает отвращение. Ангус заставлял Тео работать рядом с ним в течение четырех лет, и ему не было до нее никакого дела. Он стал одержим ею только сейчас, когда решил, что она потребовалась кому-то другому.

Это классический случай собаки на сене, и именно на это я рассчитывал, но это все равно выводит меня из себя. Только теперь, когда я вытащил Тео из грязи и отмыл ее, Ангус понял, что все это время топтал бриллиант под ногами.

Мне нравится позволять ей сверкать.

Я купил ей новое платье для премьеры Риза, хотя Ангуса там не будет. Это было специально для меня, чтобы увидеть улыбку на ее лице, когда она его наденет.

Тео вертится перед зеркалом в моей комнате, единственным в доме в полный рост, не считая старой комнаты моих родителей. Платье имеет силуэт 50-х годов, который ей так идет, с вырезом в форме сердца. На мне дедушкина рубашка на пуговицах, чтобы соответствовать ее платью.

― Мне нравится! ― Тео так ярко улыбается.

Так легко сделать ее счастливой. Я не могу перестать делать то, что заставляет ее улыбаться.

Я кладу на кровать свежую стопку триллеров.

― Кажется, ты уже прочитала все мамины.

― Не все… ― Тео бросает на книги виноватый, голодный взгляд. ― Но больше, чем я хотела бы признать для одной недели.

Она набрасывается на книги, поглощая аннотации.

― Убийственные домохозяйки! А этот о взломщике кодов… а этот про Аляску! Я не могу дождаться, когда прочитаю их! ― Она бросается ко мне и обнимает, прижимаясь щекой к моей груди и подставляя голову под мой подбородок. ― Ты меня балуешь.

Она идеально помещается в моих объятиях, мы как кусочки пазла, которые мечтают совпасть.

Я обнимаю ее, закрываю глаза, вдыхаю.

А потом…

Страх взрывается, забрызгивая все внутри меня блестящими черными чернилами.

Счастье опасно.

Оно заставляет все вокруг казаться ярким, сияющим и безопасным, хотя это совсем не так.

Именно прелесть Тео в этот момент, то, как она смотрит на меня, голубые глаза, лицо в форме сердца, как валентинка в моих руках, заставляет меня внезапно испугаться. Я знаю, что бывает, когда любишь кого-то так сильно.

Я отпускаю ее и отступаю назад. Это происходит неожиданно, она с любопытством смотрит на меня.

Я что-то говорю, что угодно, чтобы заполнить тишину.

― Очень мило, что ты согласилась пойти на эту вечеринку Риза. Должен предупредить, что это может быть плохо…

― Хуже, чем конные полицейские? ― Тео смеется.

От того, что она вспомнила эту дурацкую шутку, у меня на лице появляется неправильное выражение. Я должен был смеяться вместе с ней. Вместо этого я тяжело сглатываю.

― Нет, ты права ― ничего не может быть хуже, чем это, мы будем в порядке.

Тео берет меня за руку и идет со мной к машине.

Я — словно робот со сбоями, все мои системы замыкаются, мигают.

Это свидание…

Это не свидание.

Она моя девушка…

Она не твоя девушка.

То, что я чувствую — слишком много. То, что я могу сказать — слишком мало.

Я рад, что опустил верх машины, потому что знаю — иначе вспотел бы. Я меняю радиостанции и включаю первую с чистым звуком. Из динамиков льется Paradise. Тео откидывает голову на спинку сиденья и улыбается мне.

Моя рука опускается на ее шею. Тео медленно моргает, глядя на меня, как кошка, теплая и сонная. Я нежно массирую большим пальцем напряженную мышцу у основания ее шеи, пока она не расслабляется.

Мы едем по шоссе Тихоокеанского побережья, которое является самым великолепным шоссе в Америке; я бы предпочел его любому другому. Поезжайте на закате и увидите, как побережье купается в пастельных бирюзовых и сиреневых тонах, а затем вспыхивает тающими оттенками оранжевого и красного.

Кожа Тео отражает все цвета, как жемчуг, а ее глаза прозрачны, как океан. Я не могу перестать украдкой смотреть на нее, зная, что, как и небо, она будет выглядеть именно так только один раз.

Ее рука скользит в мою. Она переплетает наши пальцы и сжимает.

― Ты нервничаешь? Из-за Риза?

Я выдыхаю и признаю правду.

― Чертовски нервничаю. Если это опять будет провал…

― Не будет.

Она так уверена.

― Если не это, значит что-то другое, ― говорит Тео со спокойной уверенностью. ― Помнишь тот показ первокурсников, где Риз устроил импровизацию со всем реквизитом? Даже учителя чуть не обмочились, а он получил главную роль… Никто из нас не удивился, когда он попал в «Rocko Rocks!». Риз прав… он создан для экрана.

Тео заставляет почувствовать то, что чувствует она.

Она верит в Риза. Она верит в меня. Она думает, что сегодняшний вечер будет прекрасным, и, возможно, так оно и есть… потому что с моего места он точно выглядит прекрасным.

Побережье остается за спиной, темные волосы Тео развеваются на ветру. Соленый воздух в наших легких создает ощущение, что мы плывем, а не едем.

Я говорю:

― Мне кажется, я хочу, чтобы он преуспел, даже больше, чем он сам. Как это произошло? Я не хочу быть таким заинтересованным.

Я сказал это в шутку. Я сказал это как бы смеясь. Но Тео видит меня насквозь.

― Ты заботишься о нем, ― просто говорит она, ее пальцы сжимают мои.

К лучшему или к худшему, когда бы я ни встречался взглядом с Тео Махони, она всегда видела меня насквозь.

― Сегодня я чистила бассейн вместе с твоим отцом, ― тихо говорит она. ― Он рассказал мне, что случилось, когда его посадили. Как ты остался один…

― Со мной все было в порядке, ― резко говорю я. ― Мы были в порядке.

― Твой отец чувствует…

― Я знаю, что он чувствует, знаю, как ему чертовски плохо. Я думал, что чувство вины убьет его в тюрьме. Оно убивает его прямо сейчас, только медленнее.

Я не хотел так крепко сжимать ее руку. Увидев боль на ее лице, я отпускаю ее пальцы.

Я сжимаю руль, чтобы пальцы не дрожали.

― Вот почему я делаю то, что делаю, все, что делаю… чтобы показать ему, что я в порядке, мы в порядке, мы со всем справимся. Потому что если он увидит, что у нас все отлично, то ему не придется продолжать причинять себе боль…

Слова вылетают слишком быстро. Мои руки лежат на руле, все тело твердое, как дерево, болезненное, напряженное…

― Не я должен был заботиться обо всех. Я был мудаком, засранцем. Ты знала меня… ты знаешь, каким я был.

Мягкая рука Тео касается моего бедра.

И мне тут же становится легче, мое тело, которое казалось таким напряженным, расслабляется.

― Это случится, ― говорит она. ― Риз получит свое шоу. Твой отец выздоровеет. И ты никогда не был неудачником, Салли.

Тео знает, каким я был.

Агрессивным. Злым. Даже до смерти мамы.

Во мне всегда жил дьявол, который уравновешивал ангела на плече моего брата. В подростковом возрасте дьявол брал верх.

Мне стыдно за то, как я вел себя тогда. Я не мог себя контролировать.

Я беру Тео за руку, на этот раз осторожно.

― Мне очень жаль. Что в школе я так с тобой обращался.

Она смотрит на меня, ее глаза широко распахнуты и светятся. Она поднимает наши соединенные руки и прижимается губами к моей ладони, накрывая мою руку, словно пряча поцелуй.

― Спасибо, ― говорит она. ― Это было так давно, и это совсем неважно, но мне все равно приятно. Это глупо?

― Нет. ― Я качаю головой, улыбаясь ей.

― Разве это не забавно… ― тихо говорит Тео, ее кожа светится в серебристом свете, мерцающем на воде, а глаза глубокие и призрачные. ― Я боялась тебя. Но даже тогда я хотела, чтобы ты поговорил со мной…

Ее рука игриво гладит меня по бедру.

В полумраке, с откинутыми назад волосами, она выглядит юной и невинной и как никогда похожа на ту Тео, которую я знал, застенчивую, нежную и такую соблазнительную…

Я не могу не почувствовать себя немного прежним Салли.

Низким и хриплым голосом я говорю:

― Когда ты одевала тот сарафан, голубой с бретельками, я по часу смотрел на твою спину на тригонометрии.

Тео сдвигается в своем кресле, сжимая колени.

― В тот раз, когда ты столкнулся со мной в коридоре…

― Прости, ― перебиваю я. ― Но это ты налетела на меня.

― Кто бы это ни был… ― говорит Тео, улыбаясь. ― Ты помнишь, что сказал мне?

Я помню, как будто это было вчера. Запах пота, кроссовок и одеколона Abercrombie внезапно перебило чем-то другим — сладким, теплым и вкусным. Я столкнулся с ней, и пока она, путаясь в книгах и бумагах, краснела и дрожала в моих объятиях, я понял, что обнимаю мягкое и удивительно чувственное тело Тео Махони.

Она похожа на куклу, подумал я, пораженный фарфоровой чистотой ее кожи вблизи, густыми темными ресницами, розовым оттенком, окрасившим ее щеки. Некоторые люди поражают тебя с другого конца комнаты — Тео потрясла меня тем, насколько красивой она была на расстоянии увеличительного стекла.

Я отпустил ее, произнеся какую-то рычащую фразу.

― Осторожно, Махони, это была вторая база.

Это звучит точно так же, как и раньше, как будто и не прошло столько времени.

Тео вздрагивает, ее глаза блестят в последних лучах.

― Верно, ― говорит она. ― Именно так ты и сказал.

― Почему я был таким ослом?

В агрессии не было необходимости. Но теперь я снова слышу это в своем тоне… Осторожно, Махони… Это желание, которое она у меня вызывает…

― Могу я тебе кое-что сказать? ― говорит Тео.

Кончики ее пальцев скользят вверх и вниз по моему бедру.

― Позже той ночью, в постели… это был первый раз, когда я… ну, ты понимаешь.

Я ловлю ее блуждающие пальцы, крепко сжимая их в своей руке.

― Ты серьезно?

― О, да, ― говорит Тео, заливаясь румянцем.

― У тебя был самый первый… опыт… когда ты думала обо мне?

― Ну… думала о том, как твоя рука приземлилась на мою грудь.

― Эта рука? ― Я просовываю ее в декольте платья и обхватываю ладонью теплую, голую грудь. Это левая грудь, та самая, которую я трогал тогда.

И да, конечно, я помню то ощущение внезапной и дразнящей мягкости, безошибочной несмотря на то, что это было совершенно неожиданно, вдруг из ниоткуда в моей руке оказывается девичья грудь. Возбуждение обрушилось на меня, как удар молота. Кто знает, что бы я сделал, если бы мы не находились в переполненном коридоре…

А сейчас мы одни в машине. Сосок Тео твердый, горячий и напряженный, когда я провожу по нему большим пальцем.

Моя рука лежит на ее груди, прижимая ее к сиденью. Ее глаза встречаются с моими, словно мы сцепились в схватке. Я сжимаю ее сосок пальцами. Губы Тео раздвигаются, и она дышит быстро и неглубоко.

― Мы не можем, ― говорю я, пока ее глаза заволакивает желание, и она ерзает на сиденье.

― Определенно нет… ― говорит Тео, прижимаясь щекой к моему плечу, выгибая спину так, что ее грудь заполняет мою ладонь. ― Мы не должны.

Она прижимается ко мне, и моя рука скользит ниже, по мягкости ее тела, опускаясь к коленям…

Я не отрываю глаз от дороги, словно это означает, что я могу прикасаться к ней, где захочу. Как будто это не нарушает правил, пока не смотрю…

Кончики моих пальцев скользят по шелковистой мягкости ее внутренней поверхности бедра. Тео сдвигается на своем месте, ее колени слегка раздвигаются.

Мои пальцы пробираются чуть выше, и я обнаруживаю нечто очень интересное…

Хорошая девочка Тео Махони не надела нижнего белья.

Бархатная мягкость губок ее киски — самый изысканный сюрприз. Я провожу кончиками пальцев туда-сюда… влажность сочится, как масло.

― Мы точно не должны этого делать… ― Я провожу большим пальцем по мягкому, скользкому узелку ее клитора.

Голос Тео мягкий и мечтательный, выражение лица такое же.

― Это нормально, ― говорит она. ― Мы должны внести это в контракт: все, кроме секса…

Мой большой палец продолжает выводить мягкие круги по ее клитору.

― Все, кроме секса, тебя устроит?

Тео медленно кивает.

― Думаю, да. Никто не пострадает, если мы немного пошалим…

― Тогда лучше дать тебе кончить… — говорю я. ― На удачу…

Я нежно глажу ее, эту влажную и тающую киску, которая оживает под моими пальцами, дрожит, сжимается, рассказывая мне о том, что Тео нравится, когда ее трогают, прямо здесь, моей рукой…

И хотя мы оба знаем, что это не предусмотрено контрактом и, вероятно, не должно быть предусмотрено, я заставляю Тео кончить на пассажирском сидении, наблюдая за тем, как ее кожа краснеет, глаза стекленеют, бедра сжимаются, голова откидывается назад, и каждый дрожащий вздох проносится через нее, пока не появляется очень большая вероятность того, что мы окажемся в океане, потому что я не могу оторвать от нее глаз…

Когда я заканчиваю, она задыхается, обхватив мое запястье обеими руками. Ее щеки пылают, а волосы растрепались.

Она видит себя в боковом зеркале и смеется.

― Стоит только посмотреть на меня и всем все станет ясно.

― У тебя такой румянец, как у только что оттраханной, да?

Она начинает нервничать.

― Надеюсь, это пройдет…

― Тео… ― Я подношу ее руку к своим губам и целую ее. ― Ты выглядишь идеально.

Так и есть. Но мне не следовало этого делать, потому что это та же рука, которой я прикасался к ней, и она пахнет киской Тео. Теперь я еще больше возбудился, а через двадцать секунд мы должны войти в кинотеатр.

Тео тоже не ожидала, что мы приедем в кинотеатр так быстро. Она поспешно пытается поправить волосы.

Мигают вспышки камер. Знаменитых лиц гораздо больше, чем на шоу Mountie.

― Посмотри на это! ― говорю я. ― Настоящая красная дорожка.

― Может это оно? ― По лицу Тео расползается ухмылка. ― Может ли это быть…

― Не говори этого, ― прерываю я. ― Не сглазь.

Вместо этого Тео возвращает свою руку в мою.

Когда мы ступаем на ковер, нас ослепляют камеры.

Крики «Риз, Риз!» и «Роко!» говорят о том, что меня принимают за брата. Когда я присоединяюсь к нему, по толпе пробегает волна замешательства и удивления, а затем следует новый всплеск вспышек фотокамер.

Мой брат ухмыляется так, что его лицо скоро треснет. Если после этого ничего не выйдет, то, по крайней мере, я буду знать, что в этот момент Риз был счастлив.

Он подхватывает Тео на руки и обнимает ее.

― Ты можешь поверить во все это? Подожди, пока не увидишь пилот, Тео, он чертовски крут. У моего персонажа трагическая предыстория, о которой ты узнаешь только во втором сезоне, но это очень мрачные вещи, именно поэтому он так себя ведет, ну, знаешь, когда чувствует…

― Мы увидим его через две секунды, ― напоминаю я ему.

― Я знаю, я просто подготавливаю вас…

― Шшш, ― громко говорю я, когда в театре гаснет свет.

Риз занимает свое место, ликуя, как ребенок.

Я тоже чувствую возбуждение, пока не начинается фильм, и я не понимаю, что мой брат нашел способ в очередной раз эффектно меня трахнуть.

ГЛАВА 28

Тео

Свет гаснет, погружая зал в темноту, но не в тишину, потому что на премьере много народу, и большинство актеров все еще возбужденно болтают со своими гостями. Лишь когда начинается эпизод, шквал шиканья заглушает последние перешептывания.

Я сижу между Салли и Ризом, довольно подавляющей парочкой. Салливан достаточно пугающий сам по себе, и, хотя Риз более дружелюбен, то, как он похож и одновременно не похож на своего брата, может дезориентировать.

Мартиника была в ярости от того, что поручения Джессики не позволили ей прийти. Но поскольку Риз приглашен на презентацию Джессики, ей придется подождать еще несколько дней, чтобы встретиться с ним.

Меррик тоже отказался присутствовать, сославшись на плохое самочувствие. Салли, похоже, решил, что это отговорка, ведь заставить отца посетить даже самое незначительное светское мероприятие ― это все равно, что выдернуть зуб. Полагаю, шикарная премьера, худшее, что можно себе представить для него, она наверняка вызовет горько-сладкие воспоминания о посещении подобных мероприятий с женой.

Но я не думаю, что на этот раз это было оправданием. Он действительно выглядел измученным и больным, когда мы закончили чистить бассейн накануне.

Риз — полная противоположность: он так воодушевлен, что для того, чтобы испортить ему вечер, потребуется что-то близкое к зомби-апокалипсису.

Салли очаровательно нервничает. Думаю, он отдал бы почку, чтобы обеспечить второй сезон для шоу своего брата.

С первых же кадров у меня появляется ощущение, что донорство органов не потребуется. Пилот потрясающий.

Он яркий, кровавый и драматичный. Риз почти неузнаваем в своих римских доспехах, ему приходится подталкивать меня и указывать на себя на экране, прежде чем я узнаю его.

― Это странно… ― говорю я Салли едва дыша. ― Он похож на тебя.

― Почти идентичен, говорят некоторые.

― О, заткнись, ты знаешь, о чем я.

Я всегда была убеждена, что нельзя понять, красив ли человек, пока он не заговорит. Именно выражение лица, эти мгновенные вспышки мыслей и эмоций, по-настоящему формируют образ. Несмотря на то что внешне их сложно отличить, я никогда не считала, что Салли и Риз похожи друг на друга, потому что Риз выглядит дружелюбным и покладистым, в то время как Салли выглядит так, будто он замышляет что-то недоброе.

Но римлянин Риз на экране ― это совсем другой зверь. Он вовсе не выглядит легкомысленным. Он напряженный и решительный. Даже безжалостный. С этой железной челюстью и горящим взглядом он как никогда раньше похож на своего близнеца.

Даже немного жутковато. Я смотрю на экран, как завороженная.

Персонаж Риза — часть отряда, который захватывает деревню. Нападение кровавое и жестокое, гораздо хуже того, что я обычно смотрю. Я не переношу фильмы ужасов, и даже от Джона Уика у меня сводит живот.

Однако я не хочу обидеть Риза, поэтому стараюсь выглядеть заинтересованной обилием мечей, раскалывающих черепа, и топоров, отрубающих руки.

Салли, похоже, заметив мои сцепленные руки на коленях, а может, и слабый блеск пота на верхней губе, снова кладет руку мне на шею и легонько поглаживает.

Он словно нажимает на кнопку, которая снимает все напряжение в моем теле. Я прикрываю глаза, позволяя крови и крикам на экране расплыться, в то время как волны удовольствия прокатываются по моей спине.

Теперь персонаж Риза захватил какую-то варварскую жрицу. Это уже лучше, потому что это означает, что убийства прекратились. Однако не похоже, что можно расслабиться, потому что в палатке Риза, когда он приказывает жрице принять ванну, чувствуется определенная двусмысленная атмосфера. Ванна необходима, он выглядит как Кэрри после выпускного вечера, но я предполагаю, что у него есть скрытые мотивы…

Я украдкой бросаю взгляд на Салли, размышляя, должна ли я быть возбуждена. Секунду назад убивали кучу людей, а сейчас ― сексуальный свет факелов, и это HBO.

Римлянин Риз выглядит довольно сексуально в своей набедренной повязке. Более сексуально, чем я готова признать в данный момент.

Меня не привлекает брат Салливана. Я знаю, это звучит безумно, потому что они идентичны, но поверьте мне… это сахар и соль. Они не похожи.

А я, оказывается, люблю соль.

С этим напряженным, голодным взглядом на лице, пока жрица снимает с себя одежду, мужчина на экране выглядит как чертова соль. Его тело подтянутое, загорелое и мускулистое… в точности как у Салли.

Свет костра мерцает на его груди. Его темные глаза наблюдают за жрицей. Она бледная, с черными волосами, веснушчатая… под определенным углом зрения она немного похожа на меня.

Я украдкой бросаю еще один взгляд на Салливана.

Он шевелится в своем кресле. В линии его плеч чувствуется напряжение.

― Вот это хорошая часть… ― бормочет Риз.

Жрица обмывает центуриона губкой, вода скатывается по впадинам между его грудными мышцами. Брюшной пресс Риза занимает весь экран прямо перед моим лицом. Только он не похож на пресс Риза ― он похож на Салли, когда он выходит из спортзала и направляется прямо на кухню, чтобы наполнить бутылку водой, полотенце на шее, пот стекает по груди…

Теперь я ерзаю на своем месте, пытаясь устроиться поудобнее. В этом кинотеатре так жарко. Кто-то должен включить кондиционер.

Не знаю, насколько жрице нравилась ее прежняя работа в языческом храме, но, похоже, она очень заинтересована в своей новой должности. Она вытирает губкой каждый сантиметр Риза и не торопится. Она проводит тканью по мощным мышцам на его спине и останавливается у набедренной повязки.

Она жестом спрашивает, не снять ли ее.

Да, да, уберите эту штуку отсюда…

Салли прочищает горло.

Жрица развязывает набедренную повязку и снимает ее, обнажая круглую, аппетитную, великолепную бронзовую задницу Риза. Толпа аплодирует.

Я делаю медленные, неглубокие вдохи, стараясь не реагировать, не пялиться, не двигаться в своем кресле.

Я чувствую Салли рядом со мной, он напряжен, его руки вцепились в подлокотники сидения. Его дыхание вырывается короткими толчками через нос.

Камера скользит по телу Риза, запечатлевая каждую выпуклость, каждую впадину. Риз упорно трудился в джунглях, и упорный труд окупается… он выглядит впечатляюще.

Мой мозг сходит с ума. Он не перестает сравнивать Риза на экране и Салли в жизни.

Риз еще и играет лучше, чем я думала, его выражение, голос, манеры полностью изменились. Он не полная копия Салли, но похож настолько, что, когда он хватает жрицу и сжимает ее в поцелуе, мое сердце колотится от странной смеси восхищения, возбуждения и даже ревности…

Я знаю, что это Риз, но я не могу перестать видеть Салли. А когда он стягивает с девушки платье, обнажая пару молочно-белых грудей с бледно-розовыми сосками, я не могу не представлять на ее месте себя. Именно так выглядели бы наши тела вместе, обнаженные, переплетенные…

Мое лицо пылает, и я никак не могу это скрыть. Я не хочу смотреть на Салли и усугублять ситуацию, а значит, мне придется продолжать смотреть на экран.

Риз бросает девушку на груду шкур, полностью демонстрируя свой эрегированный член. Театр разражается оглушительными аплодисментами. Риз ухмыляется. Салли говорит, низко и яростно:

― Я собираюсь убить тебя.

Я не отрываю взгляда от экрана, запоминая каждый кадр.

Мне все равно, что это неправильно.

На самом деле, это определенно неправильно, но мне плевать. Это самое горячее, что я когда-либо видела, и я не упущу ни секунды.

Риз в образе римлянина трахает жрицу под звуки грохочущих барабанов. Это самая великолепная сексуальная сцена, которую я когда-либо имела удовольствие наблюдать, снятая без купюр, как будто HBO и режиссер заключили сделку во имя всего гетеросексуального женского сообщества.

Должно быть, режиссер был влюблен в Риза или мстит Салли, потому что я никогда не видела столько затяжных кадров потных грудных мышц и напряженных ягодиц. Кажется, что это продолжается целый час, и все же я не хочу, чтобы это когда-нибудь прекращалось.

Даже звуки, которые издает жрица, до извращения похожи на мои собственные. Эти кадры спутанных темных волос, бледных бедер, голодных губ и сжимающих рук вызывают головокружение. Все это удивительно знакомо, как будто лихорадочные сны, которые одолевают меня каждую ночь, достали из моей головы и транслируют на экране.

Салли сидит рядом со мной, испытывая мучительный дискомфорт. Я могу только представить, что он чувствует, когда целый кинотеатр разглядывает его обнаженное тело на экране.

Мне ужасно жаль его, но, видимо, этого недостаточно, чтобы вернуть мне самообладание, потому что я крайне возбуждена.

И я не имею в виду чуть-чуть.

Я с красным лицом, ерзаю, сжимаю колени, надеясь, что не промокну насквозь в кинотеатре, где полно народу, а по обе стороны от меня сидят мой ненастоящий парень и его брат.

Так что да, все плохо. И лучше не становится.

Риз взрывает экран. Он занимается сексом так, как я даже не знала, что люди могут заниматься сексом.

Салли погрузился в угрюмую задумчивость, когда он безразлично смотрит на экран, как будто время не имеет никакого значения.

Я предаюсь фантазии, в которой Салли забывает, что все это вообще происходило, и наряжается римлянином на Хэллоуин. А может, просто одалживает набедренную повязку у Риза…

Наконец, все заканчивается. На экране появляется римский царь, а жрице, предположительно, разрешают немного поспать.

Риз поворачивается к нам, ухмыляясь.

― Довольно круто, да? Актрису зовут Мэдди. Она подумывает открыть магазин смузи.

― Это здорово, ― говорит Салли сквозь стиснутые зубы. ― Тебе будет что поесть через соломинку после того, как я сломаю тебе челюсть.

― Ты выглядишь взбешенным, ― замечает Риз. ― Да и голос у тебя такой.

― Бинго, ― шипит Салли. ― Двойное попадание.

Ризу очень повезло, что в театре около четырехсот свидетелей, и он в безопасности по другую сторону от меня. Он откидывается на спинку кресла, явно нервничая.

― Я же сказал тебе, что это для HBO…

― Ты не говорил мне, что собираешься продемонстрировать наш член западному полушарию…

― Шшш! ― шикает кто-то сзади.

Салли бросает взгляд через плечо, исключающий возможность дальнейших шиканий. Или, возможно, этот человек будет сидеть на унитазе от испытанного страха в течение следующих трех дней.

Мне жаль его, правда жаль.

Но когда этот эпизод будет доступен для просмотра…

Я буду пересматривать эту сцену сотни раз.

ГЛАВА 29

Салли

Я знаю, что уже говорил это раньше, но на этот раз я серьезен как никогда… к завтрашнему утру я стану единственным ребенком.

Тео пытается успокоить меня, пока я иду к машине. Она слегка спотыкается на своих высоких каблуках, стараясь не отставать.

― Все не так уж плохо…

― Да, ты права. Это всего лишь обнаженка в полный рост, которую собираются транслировать на всю гребаную страну.

Несмотря на то, что мой мозг пылает, я все же не забываю открыть ей дверь.

Тео проскальзывает на пассажирское сиденье, добросовестно пристегивая ремень безопасности.

― Ты прав, ― тихо говорит она, когда я сажусь за руль. ― Это полный отстой; я была бы унижена.

Это неожиданно гасит весь мой запал.

Я вздыхаю и завожу двигатель.

― Я знаю, что он делает это не для того, чтобы подставить меня. Черт, я рад за него. Просто мне бы хотелось, чтобы он хоть иногда думал о том, как это дерьмо скажется на мне. Было бы здорово хотя бы предупредить.

Улыбка Тео снова засияла.

― Ты бы предпочел не узнавать об этом вместе с четырьмя сотнями других людей?

― Как ни странно, нет. Особенно не… — Я прерываюсь.

― Особенно не, что? ― быстро говорит Тео.

Я бормочу:

― Особенно не с тобой рядом.

Настроение в машине меняется. Голос Тео звучит ниже, чем обычно, когда она говорит:

― Почему нет?

По моей шее разливается тепло. Мне трудно смотреть на нее, хотя обычно я не могу удержаться.

― Мне было неловко, ― признаюсь я. ― Ненавижу это чувство.

На самом деле я испытываю отвращение к этому чувству. Я сделаю почти все, чтобы избежать его. От него у меня сводит кишки и пылает кожа. Мне хочется вытряхнуть свой собственный мозг из черепа, лишь бы избавиться от него.

А когда Тео рядом со мной… это невыносимо. Я бы выбежал из кинотеатра, если бы это не испортило момент Ризу.

Тео поворачивается ко мне лицом, ее голые ноги направлены в мою сторону, локоть опирается на открытый подоконник, темные волосы рассыпаются по плечам.

― Поверь мне, Салли… тебе нечего стесняться.

Я заставляю себя встретить ее взгляд. Он спокойный, пристальный и совсем не насмешливый. Тео не смеется надо мной. Ни капельки.

Она не смотрит на меня с пренебрежением.

Она выглядит… заинтересованной.

По моей шее и груди разливается тепло. Мое тело согревается и расслабляется. Моя рука разжимается на руле. В окно врывается прохладный ветерок с приятным ароматом магнолии.

Не знаю, как ей это удается, но Тео может быть более убедительной, чем я, даже если стараюсь изо всех сил.

Дело в ее уверенности. Она верит в то, что говорит, и заставляет поверить в это и вас.

И если Тео не считает, что я выглядел дураком… чье еще мнение имеет значение? Именно на нее я хочу произвести впечатление.

― Я бы не взял тебя с собой, если бы знал, что все будет… так.

― Почему? ― говорит Тео, ее голос все еще низкий и хриплый, от него по моей коже бегут мурашки. ― Потому что мне уже трудно вести себя прилично, хотя я только представляю, что у тебя под одеждой?

Она позволяет своим глазам блуждать вверх и вниз по моему телу. Впервые в жизни я думаю, что могу покраснеть.

Я ворчу:

― Это несправедливо. Ты видела меня полностью обнаженным, а я видел тебя только частично.

― Я никогда не видела тебя голым.

― Мы выглядим одинаково.

― Ты уверен? ― говорит Тео.

Она смотрит на меня взглядом, который совсем не похож на те, что были раньше. Это совсем другая Тео ― похотливые глаза, голодный взгляд… Она выглядит так, словно если бы не ремень безопасности, удерживающий ее, она нырнула бы через подлокотник и сожрала меня.

Может, мне не стоит так уж злиться на Риза?

Признаюсь, часть этой сцены была чертовски сексуальной. Риз нагнул свою жрицу, взяв ее сзади. Девушка была довольно симпатичной, но я не обращал на нее особого внимания до того момента, когда понял, что она немного похожа на Тео. Не лицом, но видом сзади… определенное сходство было. И Риз, конечно, выглядел почти так же, как я.

В тот момент я не чувствовал себя возбужденным, охваченный яростью и унижением, но сейчас эта сцена крутится в моем мозгу. Тео смотрит на меня хищным взглядом, а я вспоминаю, как ощущалось ее обнаженное тело, вкус ее рта, нежность ее кожи. Все это проносится у меня в голове, смешиваясь с графическими образами того, как мы могли бы выглядеть, трахаясь.

Но мы не можем.

Я пообещал Тео прекратить попытки, пообещал ей, что перестану даже думать об этом.

Мне не стоило давать второе обещание, оно совершенно невыполнимо. Но я могу хотя бы сдержать первое.

И хотя все внутри меня тянется к девушке рядом со мной, хотя все, чего я хочу — это снова прикоснуться к Тео, положить руку на ее бедро, поцеловать ее на следующем светофоре, даже… Я не отвожу взгляд от дороги и вместо этого включаю музыку.

Я говорю:

― Спасибо, что успокоила меня. Я действительно не хочу все испортить Ризу.

― Я знаю, что не хочешь. — Тео меняет свое положение так, что теперь она тоже смотрит вперед.

Она говорит это мягко, негромко, но в ее словах есть нотка разочарования.

Я не могу посмотреть на нее, чтобы убедиться. Я вообще не могу на нее смотреть, потому что мое самообладание на грани.

Даже не смотря на нее, я все равно чувствую запах ее духов. Я слышу ее мягкое дыхание. Я чувствую каждое ее движение.

Тысяча невидимых нитей, кажется, натягиваются между нашими телами, и каждый миг она тянет меня к себе.

Остаток пути до дома мы едем молча, но мой разум не успокаивается. Он кричит, чтобы я что-то сказал, сделал, удовлетворил это желание, даже если все, что я могу сделать это положить руку на ее колено, чтобы почувствовать нежность этой мягкой, как масло, кожи…

Не касаться ее — это пытка.

Я не знаю, о чем думает Тео. Она замкнулась и выглядит расстроенной.

Когда я подъезжаю к дому, она выскакивает из машины, не дожидаясь меня и не оглядываясь.

Я позволяю ей уйти, потому что устал скрывать свои чувства и сопротивляться тому, чего я хочу. Я чувствую себя подавленным и несчастным, недоумевая, как я вляпался во все это. Месяц назад мой план казался блестящим. Теперь, что его разработал мой злейший враг.

Я замираю перед закрытой дверью Тео, размышляя, стоит ли постучать. Но что я скажу?

Я представляю себе наш разговор:

Прости, что я так расстроился.

Прости, что не могу держать руки подальше от тебя.

Прости, что я собираюсь поцеловать тебя снова прямо сейчас…

Вот почему я не могу постучать. Потому что я не могу себе доверять.

Тео сделала правильный выбор. Она сразу же легла в постель, так что нам не придется повторять то, что мы только что видели на экране.

Мне следует поступить так же.

Я отправляюсь в свою спальню, чтобы почистить зубы и умыться, а затем лечь в постель в полном одиночестве.

Я разглядываю себя в зеркале с полным ртом зубной пасты, когда слышу тихий звук за дверью. Такой мягкий, что я вряд ли обратил бы на него внимание, если бы не ждал, не надеялся на то, чего не должно произойти.

Я открываю дверь.

Тео стоит за ней совершенно голая.

ГЛАВА 30

Тео

Поездка на машине домой была невыносимой борьбой с соблазном. Я понимала, что Салли расстроен, и хотела выразить ему все сочувствие, которого он заслуживал, но было трудно обвинять Риза в создании моего самого любимого произведения кинематографа.

Мне было ужасно жаль Салли, это правда, но стоило ему немного расслабиться, как вожделение снова нахлынуло на меня. Атмосфера в машине стала флиртующей, и мне показалось, что он приободрился…

Но потом он включил музыку и больше не сказал мне ни слова.

Теперь я лежу в постели, расстроенная и растерянная.

Может, я ему просто не нравлюсь? Или, по крайней мере, не так сильно, как он нравится мне.

А может, он слишком расстроился из-за случившегося, а я веду себя как эгоистичная задница.

Я перевернулась на другой бок, подбивая подушку, пытаясь устроиться поудобнее.

Он сказал, что я ему нравлюсь. Он хотел переспать со мной. Разве не так?

Это я сказала ему, чтобы он остановился.

О чем, черт возьми, я думала?

Я перевернулась на другой бок, горячая и возбужденная.

Салли ведет себя как джентльмен? Поэтому он меня отшил? Или я просто принимаю желаемое за действительное…

Я никак не могу найти удобное положение. Я не могу успокоить эти мечущиеся мысли.

Мое возбуждение должно было бы угаснуть, но это не так. Я возбуждена и еле сдерживаюсь, а у меня даже нет моего проклятого вибратора. Это ощущение пульсирующего желания не ослабевает. Более того, оно только усиливается.

Я скатываюсь с кровати, стягиваю с себя безразмерную футболку, в которой сплю, и планирую принять холодный душ.

Но мои ноги игнорируют то, что решил мой мозг. Они направляются не в сторону ванной. Вместо этого они идут к двери, и моя предательская рука распахивает ее. Я иду по коридору, голая, как в день своего рождения, не задумываясь о том, что Риз мог вернуться домой.

Когда я стучусь в дверь Салли, в моей голове нет никаких мыслей, только одна непреодолимая похоть.

Как только Салли открывает дверь, я набрасываюсь на него и целую.

Мы падаем на его кровать, и нас окружает его запах. На Салли только боксеры, и я стягиваю их, желая увидеть его целиком.

Это не имеет никакого смысла, потому что визуально все действительно почти одинаково, но вид обнаженного Салли возбуждает в десять раз сильнее, чем Риз. Тогда я чувствовала сомнение, чувство вины… теперь же я смотрю на настоящего, реального Салливана, и ничто не может сравниться с ним.

Он чертовски великолепен.

То, что я могу прикоснуться к его телу, к его груди, животу, спине, заднице… то, что он целует меня прямо сейчас, проникает мне в рот с этим низким стоном, в котором так восхитительно сочетаются удовольствие и тоска…

Это кажется таким невозможным и в то же время совершенно правильным. Именно здесь мне суждено быть, именно этого я хочу. Предложите мне пост президента, бассейн, полный золота, весь Тадж-Махал, и я бы выбрала это.

Его руки касаются моей груди. Он берет одну из них в рот, посасывая сосок так, что моя спина выгибается, а глаза закатываются.

― Боже мой, Тео… Боже мой…

Он останавливается на мгновение, наши ноги спутаны, его рука в моих волосах.

― Подожди, подожди… ― говорит он, создавая небольшое пространство между нашими ртами. ― Ты не хочешь этого делать…

― Хочу.

Он внимательно смотрит мне в глаза.

― Ты уверена?

― Салли, если ты не возьмешь меня прямо сейчас, я не переживу эту ночь. Ты мне нужен.

Я не знаю, кто эта девушка, которая вцепилась в Салливана и целует его так, будто пытается высосать душу из его тела, но она права — мне это нужно.

Мое вожделение к нему — это грозовые тучи, готовые пролиться. Мы не можем вернуться к голубым небесам, пока не пойдет дождь.

Это безрассудно и противоположно тому, чего, как я говорила, хочу, но мне уже все равно. Я хочу его. И если он отвергнет меня после этого, если все это закончится, это не имеет значения. Потому что правда в том, что мне и так будет больно. Я обманывала себя, когда думала, что могу не пострадать.

Я уже без ума от Салли.

Я была влюблена в него все это чертово время.

Это была ложь… притворяться, что все это не по-настоящему.

Я хочу его так сильно, что приму все, что смогу получить, даже если это всего лишь притворство еще на несколько недель. Я окунусь в свои фантазии и проживу их так полно, что у меня останутся хотя бы воспоминания после того, как он меня бросит.

Я могла бы годами жить, наслаждаясь воспоминаниями о том, как хорошо мне сейчас, его руками на моей груди, его губами на моей шее…

Это намного лучше, чем я представляла, чем когда-либо могла представить… пока эта страсть пылает на моей коже, в моих легких, бурлит в моем животе, я буду сгорать каждое мгновение.

Его горячий рот тянется к моей шее, его язык ласкает мою грудь. Наши ноги переплетены, раскаленный стержень его члена упирается мне в бедро. Я обхватываю его рукой и сжимаю. Все тело Салли напрягается, и он стонет, обнимая меня и захватывая мой рот.

Мы катаемся по его кровати, путаясь в простынях, которые так сильно пахнут им, что это сводит меня с ума.

― Однажды я пробралась сюда… ― признаюсь я. ― И мастурбировала в твоей постели.

― Какая грязная девчонка… ― рычит Салли, прижимаясь к моей шее. ― Когда это было?

― В мой первый день здесь.

Его возбужденный смех бурлит в моей крови.

― О чем ты думала?

― О выражении твоего лица, когда Ангус коснулся моей руки…

Салли издает низкий звук, он точно знает, о чем я говорю.

― Я ненавижу, когда он ведет себя так, будто ты принадлежишь ему… потому что ты принадлежишь мне. ― Что-то сжимается у меня в животе, горячее и волнующее.

― Скажи это еще раз… ― шепчу я.

― Что?

― Что я принадлежу тебе…

Салли обнимает меня, путаясь руками в моих волосах. Он смотрит мне в глаза и прижимает к себе.

― Ты моя, ― рычит он. ― Моя и ничья больше.

Его член прижимается ко мне, горячий и пульсирующий. Я раздвигаю бедра.

― Тогда возьми меня.

Не отводя глубоких темных глаз, Салливан проникает в меня. Он проталкивается внутрь, медленно и неумолимо, жар и трение настолько невыносимо интенсивны, что переходят грань между болью и наслаждением.

Он заполняет меня медленно, мучительно медленно, давая мне время растянуться вокруг него. Его глаза смотрят на меня, его губы касаются моего рта. Я дышу им, чувствую его вкус и вбираю его в себя.

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем наши тела полностью слились. Время словно растягивается. Воздух густой, как мед, восприятие плавится. Мое тело становится его телом, а его ― моим, соединенным вместе, одним существом, связанным этим всепоглощающим чувством.

Если это и есть секс, то, наверное, все, что я делала раньше, было лишь притворством. Потому что я никогда не испытывала ничего подобного.

Салли достаточно силен, чтобы раздавить меня, но он держит меня, как драгоценный фарфор. Он подхватывает меня на руки, как куклу, поднимает и опускает на свой член. Теперь я сверху, смотрю ему в лицо, но он все еще контролирует ситуацию. Его руки обхватывают мою талию. Наклон его запястий смещает мои бедра. Он раскачивает меня, заставляя оседлать его.

Его тело выгибается подо мной. Он приподнимает бедра, толкаясь в меня, и тянет меня вниз руками. Мои ладони лежат на его груди. Мои волосы свисают вокруг нас, как занавес.

Его руки исследуют мое тело, пробегая вверх и вниз по бокам. Он берет в руки мою грудь, приподнимает ее, играет с ней. Его большие пальцы скользят по моим соскам, дразнят их, вытягивают.

― Эта грудь, это тело, эти губы… ― Его горящие глаза смотрят в мои. ― Ты богиня, Тео. Я поклоняюсь тебе.

Я хорошо научилась понимать, когда Салли лжет.

Когда он смотрит на меня сейчас, его слова — чистая, неприукрашенная правда, он смотрит на меня и видит что-то неземное.

Оно там, отражается в его глазах, то самое лучшее и прекрасное, кем я могу быть, то, кем я являюсь сейчас, в этот момент, благодаря ему.

Когда мать Ахилла хотела сделать его бессмертным, она держала его над огнем. Я купаюсь в пламени Салли, в жаре его тела, в огне его глаз. Оно разливается по моим венам. И я сгораю в этом огне, зная, что, когда все закончится, я уже никогда не буду прежней.

Салли обхватывает мою талию, пальцы впиваются в нее. Он вонзается в меня, сильнее, быстрее, заставляя меня двигаться навстречу, заставляя мою грудь подпрыгивать.

Каждый толчок проносится сквозь мое тело. Каждый вдох воспламеняет меня.

Я все быстрее двигаюсь на нем, а он ласкает меня руками.

Затем я соединяю наши руки и наклоняюсь, чтобы поцеловать его, под пологом моих густых темных волос. Его руки сжимают мои, и он поворачивается, чтобы прошептать мне на ухо:

― Кончи для меня, малышка…

Я глубоко целую его, используя вкус его рта, чтобы перейти грань.

Я падаю вниз, вниз и вниз по лестнице из зеркал, тысяча ощущений рассыпаются и переплетаются, цветной калейдоскоп вращается вокруг меня.

Глубоко внутри я ощущаю прилив и извержение кульминации Салли. Его руки обхватывают меня, его рот сливается с моим.

Он — это я, а я — это он, один восхитительный момент удовольствия…

А потом я снова возвращаюсь в свое тело, завернутая в надежные и теплые объятия Салли.

Я просыпаюсь от стука в дверь и падаю с кровати, запутавшись в простынях, которые все еще пахнут Салливаном, хотя его нигде нет.

Странно, ведь я все еще в его комнате, и сейчас середина ночи.

Еще более странно, что, открыв дверь, я обнаруживаю вместо Салли Риза.

Его волосы в беспорядке, а сам он выглядит почти безумным.

― Ты можешь нам помочь? ― умоляет он. ― Папе очень плохо.

ГЛАВА 31

Салли

Появление Тео приносит такое облегчение, что я почти плачу. Папу трясет и рвет уже несколько часов, он так вспотел, что его матрас промок.

― Нужно вызвать скорую, ― бормочет Риз.

Отец хватает Риза за руку, впиваясь в нее пальцами, хотя его рука дрожит.

― Нет, ― цедит он сквозь зубы.

― Папа, ты в полном дерьме. Мы должны…

― Нет.

Тео бросает взгляд и, кажется, понимает, что происходит.

― Найди миску с водой и чистую тряпку, ― говорит она Ризу. ― А также несколько полотенец. Салли, пожалуйста, принеси с кухни кувшин с ледяной водой. У нас есть семечки?

― Э-э… может быть?

― Если есть, принеси. И несколько бананов.

― Зачем? ― спрашивает Риз.

― Они повышают уровень дофамина. Мой отец говорил, что это помогало, когда он пару раз пытался бросить.

Тео не упоминает, что они явно не помогли настолько, чтобы ее отец не скатился обратно в запой.

В любом случае, я благодарен за то, что мне есть чем заняться. Я бегу через темный двор на кухню, роюсь в кладовке, пока не нахожу пачку орехов, в которую входят семечки. Я бегу обратно к Тео с бананами, ледяной водой и чистыми стаканами в руках.

Она уже обтирает губкой лицо моего отца. Риз вышагивает рядом с кроватью.

― Мы должны отвезти его в больницу… ― Он пытается прошептать это, но мой отец начинает метаться, выбивая миску с водой из рук Тео.

― Нет! Никакой больницы! Если я умру, то умру прямо здесь.

Похоже, это случится раньше, чем позже. Волны дрожи сотрясают его тело, он дрожит так сильно, что стучат зубы. Его пальцы скрючены и прижаты к груди, ноги судорожно бьются о кровать, глаза закатываются.

― Держите его! ― кричит Тео. ― Попробуйте заставить его выпить воды.

Я держу отца, пока его трясет. Его тело горит изнутри, от его лихорадочного жара я тоже потею.

― Все будет хорошо… ― Я обнимаю его до тех пор, пока мои руки не начинают болеть. ― Все будет хорошо…

Когда дрожь ослабевает, Риз подносит к его губам чашку с ледяной водой. Мой отец делает несколько глотков, а затем его рвет на подушку.

― Перенесите его на диван, ― говорит Тео. ― Я здесь уберу.

Мы с Ризом осторожно переносим отца на диван, пока Тео меняет постель. Запасных простыней нет, поэтому она застилает кровать свежими одеялами, а на подушку кладет полотенце на случай, если его снова стошнит.

― Что происходит? ― шепчет Риз, широко раскрыв испуганные глаза.

― Отказ от алкоголя, ― говорит Тео.

― Отказ? ― Риз в замешательстве.

― Думаю, он бросил пить, ― говорю я. ― Или пытается.

― Нам действительно нужно отвезти его в больницу, ― бормочет Тео. ― Это может убить его.

Но это единственное, с чем мой отец не согласится. Когда мы с Ризом пытаемся поднять его еще раз, он яростно сопротивляется, и кажется, что это принесет больше вреда, чем пользы.

― Я не поеду, ― хрипит он. ― Я не оставлю ее.

Моя мать похоронена на кладбище Роуз-Хиллз. Но отец ведет себя так, будто она все еще живет в этом доме.

Я говорю:

― Тебе нужна помощь…

― Мне нужно остаться здесь.

Я беспомощно смотрю на Тео.

― Давай успокоим его и приведем в порядок, ― говорит она мне. ― А потом посмотрим.

Это была самая длинная ночь в моей жизни. Не знаю, что бы я делал, если бы Тео не было рядом. Она, очевидно, научилась кое-чему у своей мамы, медсестры, потому что ее не пугают ни пот, ни рвота, ни моча, которые мы убираем всю ночь, ни бесполезные сгустки ужаса и усталости, в которые превратились мы с Ризом.

Наконец с рассветом отец проваливается в тяжелый сон, с половиной банана в желудке, еще раз протертый мной и Тео со всем возможным достоинством и уважением к его обнаженному телу, и спящий на свежевыстиранных Ризом простынях.

Риз остается в домике у бассейна, дремлет на диване, чтобы присматривать за нашим отцом.

Я чувствую себя опустошенным.

Тео так устала, что едва может, пошатываясь, вернуться в дом. Я обнимаю ее за талию, чтобы помочь подняться по ступенькам.

Мы останавливаемся перед дверью ее спальни.

Я хочу поблагодарить ее, но слов не хватает.

Поэтому я заключаю ее в свои объятия и держу так, будто она самая ценная, самая дорогая вещь. Надеюсь, она сможет почувствовать, каким чертовски счастливым и недостойным я себя чувствую.

― Тео, ― хриплю я. ― Я… просто, спасибо тебе. Спасибо.

― С ним все будет хорошо, ― шепчет она мне на ухо.

Я поворачиваю лицо к ее шее. Вините в этом усталость, но именно в этот момент я ломаюсь.

Тео затаскивает меня в свою комнату и укладывает в кровать.

Я обхватываю ее руками и прижимаю к себе, ее спина у моей груди, голова под подбородком.

Такое ощущение, что Тео проскользнула внутрь меня, чтобы заполнить пустое, полое пространство. Ее тепло становится моим теплом. Ее дыхание — моим дыханием. Ее спокойствие становится моим мирным забвением.

И я погружаюсь в беспробудный сон быстрее, чем мог предположить.

ГЛАВА 32

Салли

На следующий день я отменяю все свои встречи, чтобы остаться дома с отцом. Тео не может пропустить работу, но она приезжает домой в обеденный перерыв, чтобы проведать нас, и настаивает на приготовлении домашнего куриного супа, хотя папа все еще слишком плохо себя чувствует, чтобы много есть.

Он съедает только половину миски, но кажется, что визит Тео его взбодрил. Остаток дня он проводит за чтением биографии Уинстона Черчилля, которую она одолжила у Мартиники, чтобы он мог насладиться ею.

К четвергу ему становится немного лучше, а в пятницу он встает с постели, выглядя бледным и изможденным, но с более ясным взглядом, чем я видел за последние годы.

Он выбросил абсолютно весь алкоголь в домике у бассейна, а в пятницу вечером он посещает свое первое собрание анонимных алкоголиков, хотя едва оправился настолько, чтобы самостоятельно встать на ноги. Риз идет с ним, чтобы поддержать физически и морально.

Тео поздно возвращается домой с работы. Когда к восьми вечера ее все еще нет дома, я борюсь с желанием поехать к ней в офис и наброситься на Ангуса. Клянусь, он специально задерживает ее перед выходными, просто потому что у него нет своих собственных планов.

Но когда она наконец приезжает, выясняется, что ее задержал вовсе не Ангус, а лохматый пушистый шарик на пассажирском сидении.

Тео расстегивает ремень безопасности, удерживающий самого огромного щенка сенбернара, которого я когда-либо видел. Она с трудом вытаскивает его из машины, все ее руки в шерсти, щенок ухмыляется, высунув язык.

― Новый парень? Вот так просто меня заменили.

Тео смеется, прижимаясь носом к уху щенка.

― Он не для меня. Хотя, если я подержу его еще час, то уже не смогу отпустить.

― Пожалуйста, скажи мне, что он не для Риза. Нельзя, чтобы за щенком ухаживала необученная собака.

― Вообще-то… ― немного волнуясь говорит Тео. ― Я планировала подарить его Меррику. Я читала книгу о зависимости, и там было написано, что можно заменить плохую привычку чем-то положительным.

― Хорошо… ― Меня немного беспокоит, как мой отец будет заботиться о щенке, когда он едва может позаботиться о себе. Но полагаю, что смогу подстраховать его, помогать с прогулками, кормлением и так далее. К тому же, это поможет занять его и составить компанию, когда мы с Ризом будем в отъезде. ― Как его зовут?

― Берни Сандерс, ― сразу же отвечает Тео. ― Видимо, он отзывается только на свое полное имя.

Я сомневаюсь, что он вообще на что-то отзывается. Этот пушистый шарик явно живет, чтобы есть и дремать.

― Где ты его взяла?

― У Лиэнн, бухгалтера, был сенбернар, который неожиданно заигрался с соседской собакой, бедняжка была так стара, что никто не думал, что такое возможно. У нее только один щенок, но он выглядит вполне здоровым.

― Он выглядит так, будто съел весь остальной помет.

― Берни никогда бы так не поступил, ― говорит Тео, прижимая его к груди.

Берни повезло, что его подарят моему отцу, потому что он уже отнимает слишком много внимания Тео. Я слегка ревную.

― А как же я? ― рычу, ― где мои объятия?

Тео поднимает подбородок, чтобы поцеловать меня над макушкой пушистой головы собаки.

Последние две ночи она спала в моей постели, не то чтобы мы много спали. Я почти благодарен отцу за то, что он так сильно заболел, потому что и речи не могло быть о том, что Тео вернется в свою собственную квартиру, и я не собираюсь поднимать эту тему.

На самом деле, с этим щенком она может остаться еще как минимум на неделю, просто чтобы помочь Берни освоиться. Я почесываю пса за ушами, готовый простить все, что угодно, если он обеспечит мне еще несколько дней с Тео.

― Где Меррик? ― спрашивает она, уже направляясь к дому.

― В домике у бассейна с Ризом. Они только что вернулись.

Я иду следом за ней, пользуясь возможностью полюбоваться задницей Тео в ее рабочей одежде. На ней темный костюм, который она надела в тот день, когда встретилась со мной в пиццерии, кажется, что это было сто лет назад.

Костюм тот же, но Тео выглядит по-другому, когда она оглядывается на меня через плечо. Она оставила волосы распущенными, и даже ее походка стала более флиртующей. Может, это для меня, ведь она знает, что я иду прямо за ней. Надеюсь, что для меня.

Из-за Берни она вся в собачьей шерсти, но Тео, кажется, это не волнует. Она подпрыгивает от возбуждения, без стука врывается в домик у бассейна и кричит:

― Меррик, я привела тебе нового друга!

Я должен был это увидеть. Я бы не сказал, что мой папа — человек, который любит сюрпризы или подарки. Я даже не уверен, что он любит собак.

Он выглядит слегка ошеломленным, когда берет на руки огромного пушистого щенка.

― Кто это?

― Берни Сандерс Второй, ― говорит Тео.

Мой отец с недоумением смотрит на собаку. В ответ Берни с энтузиазмом вылизывает ему лицо. Не один или два раза, а практически умывает все лицо.

Риз дуется.

― Ты никогда не разрешал мне завести щенка.

Я напоминаю ему:

― Ты не справился даже с золотой рыбкой.

― У меня два года был Джордж!

― Было шесть разных Джорджей, ― говорит наш папа.

― Что?

― Каждый раз, когда очередной Джордж всплывал брюхом кверху, твоя мама выпускала в аквариум такую же золотую рыбку.

Риз издает придушенный звук.

― О боже! Бедный Джордж.

Я спрашиваю:

― Который?

Риз закрывает лицо руками.

Тео бросает на меня взгляд, означающий, что она считает меня слишком жестоким по отношению к брату. Она не знает, как сильно он в этом нуждается, все остальные спустят ему с рук даже убийство.

Особенно убийство золотой рыбки. Шесть раз, мам?

― Лучше держись подальше от Берни, ― предупреждаю я Риза. ― Он такой только один.

― Но я хочу его подержать, ― тоскливо говорит Риз. ― Посмотри, какой он пушистый…

Папа отворачивается, когда Риз тянется к собаке.

― Ему и здесь удобно.

Берни Сандерс уже свернулся в клубок, большие карие глаза сонно моргают.

Отец гладит его по голове, медленно, как гипнотизер. Через несколько минут щенок уже храпит. Но папа все равно продолжает его гладить.

Тео старается не улыбаться слишком сильно, и от этого у нее появляются ямочки. Она выглядит довольной и гордой собой, так и должно быть. Мой отец смотрит на собаку с таким выражением лица, которое я никогда уже не думал увидеть. Бедняга уже влюбился.

― Как прошла встреча? ― спрашиваю я его.

― Хорошо, ― отвечает он. ― Я собираюсь вернуться завтра.

Мой близнец, способный найти развлечение где угодно, говорит:

― Я тоже! Истории, которые рассказывают эти парни, вдохновили меня на сценарий.

Я киваю вместе с ним.

― Я рад, что их боль может стать материалом для твоей работы.

Тео тихонько фыркает, но Риз не обращает на это внимания.

― Я знаю! И я могу подвезти папу, убьем двух зайцев одним выстрелом.

― Я бросил пить не для того, чтобы погибнуть в автокатастрофе, ― говорит отец. ― Я сам поведу.

― Немного отвык за все эти месяцы в джунглях. ― Ризу хватает ума выглядеть виноватым и не спорить. ― Я всего лишь забыл о поворотниках.

― И о торможении, ― говорит папа.

― Если бы у нас была Тесла, мне бы не пришлось ничего этого делать. Это первое, что я куплю, когда сериал продлят на второй сезон.

― Хорошая идея. ― Я шлепаю его по спине. ― Убедись, что ты тратишь всю свою зарплату и ничего не откладываешь на черный день.

― Я слышу сарказм, любимый брат?

― Это отставка.

― Посмотрим, кто первым доберется до двадцати миллионов. Тогда я буду оплачивать твои счета.

― Не могу дождаться. Ты все еще должен мне пятьдесят баксов, которые я тебе одолжил на свидание с какой-то девушкой из Тиндера. Не говоря уже о пятизначной сумме других твоих кредитов.

Риз только усмехается.

― Запиши это на мой счет. К следующему году…

― Да, да, я знаю, ты будешь потягивать май-тай на яхте Лео.

― В одинаковых плавках. ― Риз блаженно улыбается.

― Я встречал Лео, ― замечает папа. ― На вечеринке в Сан-Тропе. Он все время пялился на грудь Стеллы.

Несмотря на то, что она всю жизнь прожила в Лос-Анджелесе, а также четыре года на звездной орбите Ангуса, Тео питает удивительную слабость к сплетням о знаменитостях. Ее глаза расширяются.

― Ты разозлился?

― Нет. Я делал то же самое. Она так роскошно выглядела в купальнике, что мне пришлось бы драться с половиной яхты.

Смотрю на Тео, а она смотрит на меня, и понимаю, что мы оба вспоминаем, как я топил Ангуса.

Она прикрывает рот рукой, ее лицо раскраснелось и стало прекрасным. Мягкость ее пальцев, проводящих по губам, то, как ее глаза задерживаются на мне… Думаю, воспоминания доставляют ей удовольствие, и ей еще приятнее, что я тоже думаю об этом.

В тот момент я впервые потерял контроль над собой, впервые отклонился от плана. И с тех пор я больше не оглядывался назад.

Люди обманывают себя. Придумывают ложь, чтобы объяснить, почему не смогли что-то сделать или что это не их вина…

Я стараюсь трезво оценивать себя. Через призму того, что я делаю на самом деле, а не того, что намереваюсь.

И если задуматься, то становится совершенно очевидно… Что я все это время добивался Тео.

План? Какой, к черту, план… Я хочу ее.

В тот день я был парнем с самой шикарной женщиной на яхте. Тео выглядела сногсшибательно. Она потрясающая. А Ангус чуть с ума не сошел, осознав, какая девушка все это время была рядом с ним.

С тех пор я смеюсь над ним.

Но, может быть, это я чертов идиот.

Тео здесь, рядом со мной, и делает мою жизнь такой, какой она никогда не была — сияющей. Так зачем я продолжаю играть в игры?

Я хочу прекратить все это, притворство, шоу для Ангуса… даже сама сделка начинает казаться мне ошибкой. Если я встречался с ней ради своей выгоды, то настоящие отношения должны быть еще лучше, но это не так. Я не могу больше играть с Тео, не с тем, что я к ней чувствую. Я не могу использовать ее, чтобы обмануть Ангуса.

Это уже выходит за рамки манипуляций.

Я боюсь.

Боюсь, что если я все испорчу, то могу потерять ее.

У меня даже сейчас ее нет, не по-настоящему. Из-за этого проклятого контракта.

Вот он, написанный чернилами, подписанный нами обоими ― то, ради чего она здесь.

Для меня — безопасность и защита моей семьи. Способ взять эту чертову кучу травы, эту гребаную собственность, которая досталась мне в результате неудачной сделки, и превратить ее в золото, продав Ангусу.

Вон там сидит мой отец, у него на коленях щенок, и за плечами у него один прекрасный, драгоценный, сияющий день трезвости. Если бы он потерял дом сейчас, то скатился бы в еще большую депрессию.

Но он здесь только благодаря Тео. В глубине души я понимаю это.

Я годами заботился о нем.

Но именно Тео заставила его снова стать человеком.

Она заложила трещину в его сердце тем сэндвичем, а потом сломала его броню полностью. Хотя он знал, что боль от этого может почти убить его.

Она показала ему, что хорошее все еще здесь, не мама, а ужины во дворе, пот под солнцем и то, что теперь он держит на коленях, что-то мягкое, нуждающееся в нем.

И может быть, Тео сделала что-то одно, а может, и все, а может, просто наконец-то пришло время. Но какой бы ни была причина, без нее этого бы не случилось.

И что бы ни ждало меня завтра, если мой отец сорвется с катушек, если меня собьет автобус, я хочу, чтобы Тео была рядом со мной. Так же, как я хочу быть рядом с ней.

Мне нравится заботиться о ней, Боже, мне это чертовски нравится. Добиваться того, чего я хочу ― это здорово, но делать это для нее ― это бесценно. Она берет обычный момент и превращает его в нечто особенное, что я проигрываю в голове снова и снова, как любимый фильм… Свет в ее глазах, выражение ее лица, то, как она поворачивается ко мне…

Может быть, я смогу получить все — и Тео, и сделку…

Но если я чему-то и научился, так это тому, что всегда есть компромисс.

И я не могу обменять одно на другое.

ГЛАВА 33

Тео

Воскресенье начинается прекрасно, когда я просыпаюсь от звуков того, что Меррик играет с Берни на заднем дворе, но настроение быстро скатывается вниз, когда я вспоминаю, что сегодня вечером вечеринка поп-звезды Джессики Кейт.

Мартиника жаловалась всю неделю. Ее без всякого согласия назначили на единственную на планете должность ассистента, которая хуже моей.

Джессика — безжалостный руководитель, она гоняет Мартинику по всему городу, когда не выпытывает у нее информацию об Ангусе или, судя по всему, обо мне.

― Вчера она задала мне миллион вопросов, ― ворчит Мартиника, пока я помогаю ей затащить подносы с едой в холодильник Ангуса. ― И где ты училась, и как давно вы с Салливаном встречаетесь, и где ты работала раньше. Будь осторожна, Тео, она копает под тебя.

Мой желудок сжимается от беспокойства. Я невероятно рада, что так и не проболталась Мартинике, сколько бы раз меня ни искушали. Как бы я ни любила свою лучшую подругу, я уверена, что она не выдержала бы недельный допрос Джессики, если бы знала правду.

Однако я не смогла удержаться и не рассказать ей, что мы с Салли наконец-то переспали.

― Расскажи мне все! ― визжит она. ― Все до мельчайших подробностей!

― Не все детали… ― Я уже краснею.

― Все самые хорошие, ― настаивает Мартиника.

Я рассказываю ей все до мельчайших подробностей, пока мы обе не раскраснелись и не захихикали. Мартиника смотрит на меня решительно.

― Если он настолько хорош, то сегодня я точно пересплю с его братом. ― Ее мысли устремляются в далекое будущее. ― Может, мы выйдем замуж за близнецов! Разве это не потрясающе?

В голове всплывает образ кольца. Салли, ожидающий у алтаря. Возвращение домой, в свой красивый, обветшалый особняк, не на неделю, а навсегда…

Мартиника перестает смеяться, увидев выражение моего лица.

― Что случилось? Слишком рано говорить о свадебных колоколах?

― Нет…

― Потому что ты выглядишь, как влюбленная женщина.

Влюбленная?

Болезненный, тянущий на дно страх овладевает мной.

Я не могу быть влюблена в Салливана.

Я могу быть увлечена, ослеплена им… Но не влюблена. Это меня уничтожит.

― Я не влюблена, ― говорю я.

Есть только одна проблема. За последние несколько недель я стала гораздо лучше понимать, когда лгу. И это… было чертовски похоже на ложь.

Мартиника тоже не верит.

― Не влюблена? Или не готова в этом признаться?

― И то, и другое. Ни то, ни другое.

― Ой… ― Она смотри на меня с жалостью. ― У тебя все плохо.

― Нет. Все не так. ― Я тяжело сглатываю, быстро и нервно качая головой. ― Я не влюблена.

Ложь, ложь, ложь.

Мартиника понимает, что я страдаю, хотя и не знает, почему. Она кладет руки мне на плечи и заглядывает в лицо.

― Девочка, почему ты так расстроена?

Это больше похоже на панику, это давление в моей груди, которое все время увеличивается, пока не начинает казаться, что я вот-вот лопну.

Я не могу влюбиться в Салливана.

Потому что, как бы ему ни нравилось флиртовать со мной и даже трахать меня, он ни за что не позволит себе влюбиться в меня.

Но когда я представляю его прямо сейчас, тяга, которую чувствую, может отделить мою душу от тела.

Я хочу его. Он нужен мне.

Я люблю его.

― Я не расстроена, ― говорю я. И тут же разражаюсь слезами.

Час спустя я все рассказываю Мартинике.

Я знаю, что не должна. Знаю, что обещала. Но я больше не могла сдерживаться, мне нужен совет моей лучшей подруги.

― Вот дерьмо, ― таков ее первый блестящий ответ.

― Мне нужно немного больше, чем это.

― Это имеет гораздо больше смысла! Я так злилась на тебя за то, что ты не сказала мне, что у тебя есть парень, я должна была догадаться, что что-то происходит.

― Мне жаль.

― Я прощу тебя, если ты пойдешь со мной в караоке.

Мартиника до безумия любит караоке. Я точно знаю, о чем она просит, потому что уже несколько раз терпела это — шесть часов ужасного пения и еще худших порций желе, и Мартиника отказывается уходить, пока мы вместе не исполним Umbrella и Cheetah Sisters.

― Договорились, ― соглашаюсь я без колебаний.

Чувствуя свое преимущество, она наклоняется ко мне, чтобы добить.

― Три раза.

― Это шантаж!

― Я училась у лучших, а лучшим был твой парень.

― Ха, ха, ха.

― Это невероятно. Ты как шпион…

― Я не шпионю. Я должна была только познакомить их… а теперь все стало немного сложнее.

― Не то слово. ― Мартиника ухмыляется.

― Что мне делать?

― Скажи ему, что ты чувствуешь на самом деле, ― сразу же говорит она.

― Я не могу этого сделать.

― Почему?

От одной мысли об этом я чувствую себя так, будто ступила на край трамплина с бассейном в сотне футов внизу.

― Потому что я не знаю, чувствует ли он то же самое.

― А как ты узнаешь, если не спросишь? ― Мартиника говорит с убийственной практичностью.

― Я думала, что просто подожду и понаблюдаю, посмотрю, как все пойдет…

― Отлично. Это приведет тебя к цели как раз, когда вам обоим будет по восемьдесят.

Я вздыхаю. У Мартиники все кажется таким простым и очевидным. Но это не так, не для меня.

― Я не ты, Мартиника, парни не падают ниц, желая со мной встречаться…

― А этот хочет.

― Он притворяется.

― Он не притворяется.

― Я только что сказала тебе…

― Детка, никто не может быть настолько хорошим актером. Я видела, как он на тебя смотрит.

Я хочу в это верить. Боже, я хочу верить в это всей душой. Но Мартиника предвзята. Однажды она сказала мне, что я выгляжу сногсшибательно в том самом комбинезоне, который, по мнению Ангуса, делает меня похожей на малыша с обвисшим подгузником.

Мартиника видит, что я не убеждена.

― Он бы не стал с тобой встречаться, если бы ты ему не нравилась, ― настаивает она.

― Не то чтобы я думала, что совсем ему не нравлюсь… ― Я вздыхаю. ― Просто я не думаю, что он чувствует… то же самое, что и я.

Я не понимаю, как он может.

То, что я чувствую — это возмутительно, слишком сильно и неконтролируемо. Это слишком много, слишком рано, всеохватывающе и всепоглощающе.

Мне не просто нравится мой парень по контракту…

Я влюблена в него по уши.

ГЛАВА 34

Тео

Когда все готово к вечеринке, я оставляю Мартинику в доме Ангуса и еду к Салли, чтобы переодеться.

Салливан, как всегда пунктуальный, уже одет в серый костюм, его волосы еще слегка влажные после душа, кожа раскраснелась, а лицо свежевыбрито.

От его вида у меня в груди болезненно щемит, отчасти от удовольствия, отчасти от тоски. Это как последний день отпуска, никогда еще я так не ценила то, на что смотрю, и в то же время с болью думаю о том, как скоро я могу это потерять.

― Как дела у Меррика? ― спрашиваю я.

― Отлично, ― говорит Салли. ― Он съел все остатки супа и спагетти с прошлой ночи.

― Я собирался съесть это на завтрак, ― жалуется Риз, присоединяясь к нам на кухне.

― Тогда, может, тебе стоило проснуться раньше двух, ― говорит Салли.

Риз бросает на него безучастный взгляд.

― Но сегодня же воскресенье?

― Отличный наряд, ― замечаю я.

На Ризе дедушкины брюки и мокасины, расстегнутая рубашка с серебряными блестками, надетая поверх белой футболки, и несколько цепочек на шее.

Риз дарит мне улыбку, такую же яркую, как его блестящая рубашка, но слегка сдвинутую влево, в противоположность Салли.

― Я называю это — Диско-Слиз.

― Мартинике понравится, она без ума от винтажной одежды.

― А чем еще она увлекается? Я пытался посмотреть ее Instagram, но он закрыт.

Ответить на этот вопрос легко: моя лучшая подруга не может не говорить о своих предпочтениях. Я, наверное, могла бы написать для Риза пятидесятистраничный путеводитель по Республике Мартиника.

― Она любит моду и выпечку. Она делает самые милые торты на день рождения для всех своих знакомых с их любимыми вкусами — это достаточная причина, чтобы дружить с ней. А еще она очень любит плавать и заниматься серфингом…

― Подожди, подожди! ― Риз достает свой телефон и начинает делать заметки.

― Ты еще даже не познакомился с ней, ― говорит Салли.

― Я хочу быть подготовленным! Никогда не знаешь, когда свидание вслепую может превратиться в «ту самую».

― Лучше скажи ему, что ей не нравится, ― говорит Салли. ― А то он явится с букетом съедобного нижнего белья.

Я смеюсь.

― Это может прийтись ей по вкусу.

― Правда? ― Риз лучится. ― Потому что у меня есть несколько пушистых наручников…

― Видишь? ― Салли качает головой.

― Вещи, которые Мартиника ненавидит… — Я перечисляю их на пальцах. ― Людей, которые перебивают, людей, которые комментируют кино, людей, которые не закрывают дверь, когда выходят, маленьких собак, больших вонючих собак, дорогие авокадо, которые уже коричневые внутри…

― Ну, последнее должно быть незаконным, ― говорит Салли.

Риз судорожно набирает текст.

― Я думаю, мы можем быть родственными душами.

― Ты все время перебиваешь, ― замечает Салли.

― Когда это я тебя перебивал?

Салли смотрит на него прищурившись.

― Тебе нужен список в алфавитном порядке или…

― Вот видишь, никогда! ― кричит Риз.

Салли медленно качает головой.

― Не стоит так шутить на свидании.

Я не могу решить, полюбит ли Мартиника Риза или возненавидит его. С одной стороны, Риз — очаровательный дурачок. С другой стороны, Мартиника никогда не встречалась ни с кем дольше месяца. Причины, по которым она расставалась с мужчинами: слишком мало разговаривает со своей мамой, слишком много разговаривает со своей мамой, храпит и прочие похожие отговорки.

Большинство из них Ризу не угрожают, но мне понадобится месяц, чтобы перечислить остальные придирки Мартиники, а ехать до дома Ангуса всего двадцать минут.

Салли садится за руль, Риз устраивается на крошечном заднем сидении.

― Вот это да! ― говорит Риз, когда мы подъезжаем к дому Ангуса. ― Это настоящее логово злодея. Его дом выглядит так, будто он выбил бы все дерьмо из нашего дома и забрал бы его деньги на обед.

― Кто-то уже выбил дерьмо из нашего дома, ― говорит Салли.

― Ты не захочешь здесь жить, ― говорю я Ризу. ― Это все равно что бродить по музею.

Дом Ангуса холодный и безликий. Он не оживил ни одну из комнат своим присутствием, и это именно то, что чувствуется, декорация, всегда готовая к съемке в глянцевом журнале.

Но Риз отвергает мысль о том, что такой уровень роскоши может быть неприятным.

― Подумать только, какие вечеринки я мог бы здесь устраивать!

Салли оглядывается по сторонам, наблюдая за тем, что происходит вокруг.

― Да, все, что тебе нужно — это подружка-золотоискательница…

― Могу я подать заявку? ― говорит Мартиника, появляясь в поле зрения.

Мартиника похожа на крошечную петарду в своем облегающем красном платье и на каблуках, с блестящей копной черных волос.

Риз загорается при виде ее.

― Все, что мне нужно, чтобы начать копать — это немного золота.

Она улыбается ему в ответ.

― Пицца и Нетфликс для меня — чистое золото.

Я подавляю фырканье. Мартинике, должно быть, очень нравится внешность Риза, потому что она чуть не убила последнего парня, который привел ее во второсортный стейк-хаус. У нее вкусы «Тиффани» при бюджете «Таргет», и обычно ее бойфренды компенсируют разницу.

Я предупредила ее, что Риз действительно входит в девяносто девять процентов актеров, которые сидят на мели, но она все равно согласилась на свидание, основываясь в основном на сексуальности и смехотворно малой вероятности того, что мы выйдем замуж за близнецов.

Похоже, она не жалеет о своем выборе. Она обнимает Риза.

― Хочешь угостить меня бесплатной выпивкой?

― Столько, сколько сможешь выпить.

Послав нам воздушный поцелуй, Мартиника исчезает в толпе вместе с уже покоренным братом Салли.

― Отличная работа, ― говорит Салли. ― Ты собираешься подрабатывать профессиональной свахой?

― Посмотрим, что с ними будет к концу вечера, прежде чем я решу сменить профессию.

― Если повар и сваха не сработаются, ты можешь стать организатором вечеринок на полный рабочий день. ― Он восхищенно кивает в сторону сверкающих зеленых украшений, установленных по всему дому. ― Это невероятно.

― Это в основном Мартиника…

― Не пытайся скромничать со мной, я узнаю твою руку. ― Он указывает на перевернутый лес изумрудной мишуры, капающей с потолка и переливающейся сказочными огоньками. ― Я знаю, кто это придумал.

Я краснею от удовольствия, вызванного не только его взглядом, но и тем, что он узнал мою работу. Салли заставляет меня чувствовать себя особенной. Он заставляет меня чувствовать, что вещи, которые я создаю, имеют ценность, что я важна.

― Мы выложились по полной, если сегодня все пройдет хорошо, Джессика будет довольна, и тогда Ангус будет в еще лучшем настроении на завтрашней встрече.

В понедельник рано утром Салли наконец-то покажет Ангусу принадлежащую ему собственность. Все зависит от этой встречи — завтра Ангус должен влюбиться.

Салливан всегда казался уверенным в своем плане, но сейчас на его лице выражение беспокойства.

― Что случилось?

― Ничего. ― Он качает головой. ― Ты совершенно права. Сегодня вечером мы должны польстить Ангусу, а Джессика должна почувствовать себя королевой поп-музыки.

― Это не должно быть слишком сложно…

Но, окинув взглядом море лиц, я замечаю нечто странное: знакомое лицо, которого я не видела уже очень давно.

― Это Эмбер Паттерсон?

Салли смотрит туда, куда я указываю, его густые черные брови сходятся вместе.

― Да, это она.

Эмбер училась в Пьемонтской подготовительной школе в том же году, что и мы.

― Я не видела ее целую вечность. Интересно, что она здесь делает?

― Хм… ― Салливан осматривает толпу, хмурясь все сильнее.

Ангус хватает меня за руку.

― Вот ты где! Я искал тебя! Рад тебя видеть, Салливан.

Двое мужчин пожимают друг другу руки, Ангус держит Салли за руку, словно утопающий. Он выглядит так, будто уже навеселе, лицо раскраснелось, глаза остекленели. Судя по ухмылке шириной в милю, я полагаю, что Ее Величество пока довольна вечеринкой.

― Где Джессика? ― спрашиваю я.

― У бассейна.

Я вижу ее через окна, она лежит в зеленом бикини с блестками, очаровывая толпу поклонников, включая Коргуса, который изо всех сил старается сохранить натянутую улыбку на лице.

― Она выглядит счастливой.

― Так и есть, ― говорит Ангус с видимым облегчением. ― Я заплатил… то есть, мне удалось добиться того, чтобы ее сингл крутили по радио.

― Поздравляю, ― говорит Салли.

Он старательно маскирует сарказм, но выглядит встревоженным. Его плечи напряжены, и он все еще осматривает комнату.

Я касаюсь его руки, желая встретиться с ним взглядом, чтобы понять, что его беспокоит, но Мартиника прерывает меня.

― Ты не могла бы помочь мне с кейтерингом? Я завалила испанский в средней школе.

У меня только четверка с плюсом, но этого вполне достаточно, чтобы договориться с Консуэлой, представителем любимой закусочной Ангуса, где подают настоящие тако и уличную кукурузу.

Иногда я подозреваю, что Консуэла прекрасно говорит по-английски, но притворяется, чтобы не разговаривать с Ангусом. Это хорошая стратегия, и я не собираюсь разрушать ее прикрытие, как бы плохо я ни произносила слово «servilletas».

К тому времени, когда я возвращаюсь с кухни, Ангус уже утащил куда-то Салли, а на вечеринке собралось больше народу, чем когда-либо. Несмотря на высокие потолки и открытые двери, на главном этаже жарко. Я потею в своем платье.

Стайка подружек-моделей Джессики дружно хохочет, разглядывая худого веснушчатого парня, который кажется мне странно знакомым. Он похож на парня, который сидел рядом со мной на уроках математики.

― Тео? ― влажная рука касается моего локтя.

Я поворачиваюсь, чтобы встретиться взглядом с лицом, которое не видела одиннадцать лет — моим кавалером на выпускном, Дэвисом Вергером. Он стал крепче, чем раньше, больше мышц и шире в плечах. Его волосы немного поредели, а очки в роговой оправе он сменил на контактные линзы, но это определенно он.

― Дэвис? ― Я задыхаюсь, чувствуя странную неустойчивость, как будто время поворачивается вспять. ― Что ты здесь делаешь?

― Что ты имеешь в виду? ― смеется он. ― Ты меня пригласила!

Ошеломленная, я оглядываю толпу незнакомцев, смешавшихся с сотрудниками «Галактики», друзьями Ангуса и Джессики и другими знакомыми лицами… Здесь слишком много знакомых лиц.

Дэвис Вергер, Эмбер Паттерсон, Джоди Вестбэнк, тот парень с алгебры… Мой желудок сжимается все сильнее, когда я узнаю своих бывших одноклассников. Это не просто один или два из них… это целая чертова встреча выпускников.

― Что значит, я пригласила тебя?

Дэвис замирает, голубые глаза прищуриваются, образуя морщинки в уголках его глаз.

― Ты отправила мне письмо? В приглашении было твое имя…

― Да, конечно. ― Мое сердце колотится, а во рту пересохло. ― Прости.

― Что-то не так?

― Нет, все в порядке… — Мои глаза бегают по сторонам, отыскивая незваных одноклассников.

― Хорошо, ― с облегчением говорит Дэвис. ― Потому что я был очень взволнован, когда получил твое сообщение. Я давно хотел тебя разыскать…

― Ага…

Я едва слушаю, пытаясь понять, что, черт возьми, происходит. Мартиника никак не могла пригласить этих людей, и знаю, что это была не я. Остается только одна возможность…

― Какого черта? ― Яд в тоне Дэвиса заставляет меня вскинуть голову. Он смотрит через всю комнату на Салливана, который, как оказалось, наблюдает за нами. ― Что он здесь делает?

Я тяжело сглатываю, пытаясь прочистить горло.

― Я встречаюсь с Салливаном.

Дэвис оборачивается, пренебрежительно кривя губы.

― Этого не может быть. Ты встречаешься с Салливаном Ривасом?

― Неужели в это так трудно поверить? ― Тревога заставляет мой голос звучать напряженно, он словно пронизан чем-то еще, чем-то более глубоким и сжимающим.

Дэвис говорит со мной, как с прежней Тео. И смотрит на меня так же. И это заставляет меня снова чувствовать себя ботаником, фриком, вызывающим сочувствие… той, с кем Салливан никогда бы не стал встречаться.

― Это немного удивительно, ― говорит Дэвис.

― И почему же?

― Потому что он животное, Тео! Ты же видела, что он со мной сделал.

Я видела. Салливан схватил Дэвиса за воротник рубашки, сорвал его со стула, вытащил за спортзал и избил до полусмерти. Без единого слова. Даже без предупреждения.

Тогда я подумала, что это свидетельство того, что Салливан был таким же злым, как и выглядел. Это, конечно, соответствовало его грубости и вечно испорченному настроению.

Но это совершенно не вяжется с тем, что я знаю о нем сейчас.

― Что послужило причиной той драки?

Выражение лица Дэвиса становится шокированным и обиженным.

― Не было никакой причины, я же сказал! Он напал на меня ни с того ни с сего. Я думал, мы друзья!

Это не имеет смысла, хотя, если судить по взгляду, которым Салливан смотрит на Дэвиса с другого конца комнаты, кажется, что мы на пороге второго раунда избиения. Салли был хулиганом в школе. Но только один раз я видела, чтобы он напал на кого-то первым.

― Он ничего не сказал? Даже после?

― Нет! ― настаивает Дэвис. ― Мы больше никогда не разговаривали. Мои родители хотели возбудить дело, но я… ― Он делает паузу, поправляет себя. ― Я сказал им не делать этого.

― Почему?

― Потому что раньше мы были друзьями. И я решил, что у него и так все плохо после того, что случилось с… ну, ты понимаешь. ― Дэвис неловко пожимает плечами.

Мать Салливана только что убили. Может, поэтому он и сорвался. Но что-то все равно не так.

Жара в комнате продолжает нарастать. Пот струится по моему позвоночнику. Я вижу Карла Блайта, Маркуса Фергюсона, девочку из моего класса физкультуры… знакомые лица, отягощенные возрастом, весом и новыми прическами. Прошедшее десятилетие — это кривое зеркало, исказившее и деформировавшее моих одноклассников.

Почему они здесь? Что происходит?

Салливан сидит в ловушке на другом конце комнаты с Ангусом и совершенно не слушает, что говорит ему на ухо мой босс, его темный взгляд то и дело возвращается ко мне и Дэвису.

Он выглядит рассерженным.

Кажется, что комната сжимается… Я знаю, что это ловушка, но не представляю, когда она захлопнется.

― Как давно вы встречаетесь? ― Дэвис подходит ближе. ― Потому что если это несерьезно…

― Извини. ― Я только что заметила Мартинику. Пробившись сквозь толпу, я хватаю ее за руку.

― Привет! ― щебечет она. ― Ты…

― Здесь полно людей из моей школы.

― Что ты имеешь в виду?

― Она, она, он… ― Я указываю глазами, в то время как Мартиника, как всегда действующая незаметно, поворачивается всем телом и щурится, словно пытается прочитать тест на зрение.

― Я не приглашала никого из этих людей.

― Я знаю, ― шиплю я. ― Это была…

― Наслаждаешься вечеринкой? ― мурлычет Джессика, пробиваясь сквозь толпу, как ледокол.

Иногда я думаю, что Джессика — источник всех этих голливудских слухов о пожирании младенцев: чем злее она ведет себя, тем красивее становится. Сегодня она действительно превзошла саму себя, сделав макияж с блестками и нарастив волосы до пояса. В туфлях на платформе и халате-кимоно она похожа на космическую императрицу, словно ее должны нести на паланкине несколько мускулистых мужчин без рубашек.

Это пугает. Даже Мартиника выглядит испуганной.

― Я спросила Консуэлу, нет ли у нее еще…

Джессика прерывает Мартинику, словно ее не существует, ее бледные глаза смотрят только на меня.

― Я подумала, что тебя впечатлило, сколько твоих школьных друзей мне удалось разыскать.

― Я просто ошеломлена.

Если бы Джессика вкладывала в свою музыку столько же усилий, сколько в свою злобу, сингл, играющий на повторе по всему дому, мог бы быть терпимым, а не мучительным.

Она улыбается, как кошка, рот искривляется в ухмылке, зеленые глаза широко раскрыты и не мигают.

― Я разговаривала с ними всю ночь напролет… копала компромат на Тео Махони. Но это трагично, правда… половина из них даже не помнит тебя.

Она бросает на меня жалостливый взгляд, но в нем нет жалости, только веселье и презрение.

― Не могу сказать, что удивлена подтверждением того, что ты была занудой и неуклюжей неудачницей. Мало что изменилось, разве что кто-то научил тебя лучше одеваться.

Ее глаза опускаются к платью цвета океана, которое выбрал и оплатил Салли. Мое лицо горит.

Даже для Мартиники это перебор.

― Знаешь, что, Джессика…

Джессика мгновенно набрасывается на нее.

― Тебе лучше хорошенько подумать о том, что ты скажешь дальше. Ангус уже близок к тому, чтобы уволить тебя в следующий раз, когда ты опоздаешь. ― Она щелкает пальцами перед лицом Мартиники. ― Так что, если не хочешь изнашивать эти поддельные туфли в поисках работы, лучше верни свою задницу на кухню.

Мартиника замирает то ли от страха, то ли от ярости. Зная ее, можно уверенно сказать, что это последнее. Ее маленькие кулачки сжаты по бокам, и я готова поспорить, что ей бы не хотелось ничего больше, чем высказать Джессике все, что она о ней думает.

Но я также знаю, что моя дорогая, щедрая, буйная подруга чертовски ужасно умеет вести бюджет и, как правило, в конце месяца на ее счету остается пять баксов. Если ее уволят, она потеряет квартиру. Поэтому я ловлю ее взгляд и слегка качаю головой.

― Хорошо, ― цедит Мартиника сквозь зубы и уходит на кухню.

Джессика смотрит ей вслед, впитывая разочарование и унижение Мартиники, как самая поганая губка в мире. Только после этого она обращает свой яд на меня.

Она постукивает длинным блестящим зеленым ногтем по губам.

― На чем мы остановились? Ах да… на твоей удручающе унылой школьной жизни. Нет ничего удивительного в том, что ты была полным ничтожеством, и еще меньше удивительного в том, что ты была жалкой и слабой. Забавно то, что никто не помнит тебя с Салливаном?

У меня ощущение, что по всему моему телу прошлись наждачной бумагой, кожа содрана, обнажена.

― Я никогда не говорила, что мы встречались тогда.

― Вы даже не были друзьями.

― Мы знали друг друга.

― Я так не думаю. ― Ее голос низкий и мягкий, но он тянется ко мне, как когти. ― Не думаю, что ты вообще его знала. Думаю, он нашел тебя пару месяцев назад, когда понял, на кого ты работаешь. Думаю, он использует тебя, чтобы сблизиться с Ангусом. И я думаю, что вся эта история, где он притворяется, что влюблен в тебя — это большой гребаный спектакль, в который никто не верит, потому что посмотри на него и посмотри на себя…

Мой взгляд находит Салливана в другом конце комнаты, все еще запертого пьяным Ангусом. Он смотрит на нас с Джессикой и больше не выглядит сердитым… только грустным.

Его лицо неподвижно, глаза темные и глубокие, и я не знаю, выглядел ли он когда-нибудь более красивым. Слова Джессики шипят у меня в ушах…

― Ты неудачница, Тео. Ты была неудачницей в школе, такой ты и осталась. Потому что люди не меняются, на самом деле. Особенно такие, как ты. Ты не была нужна ему тогда, и ты не нужна ему сейчас. Он использует тебя, но ты слишком глупа, чтобы это понять.

Она словно вытаскивает самые мрачные мысли из самого отвратительного, самого грязного угла в моем мозгу. Все, чего я боюсь… все, о чем я думаю, когда сомневаюсь в себе. Что я не стала сильнее, умнее или храбрее… что я только обманываю себя.

С каждым выдохом я опускаюсь все ниже.

Все надежды и счастье, которые были во мне, умирают в груди и вытекают наружу в виде невидимого черного тумана, который Джессика втягивает в себя с каждым вдохом.

Она никогда не выглядела прекраснее. И я никогда не ненавидела ее сильнее.

― Просто подожди… ― Ее пластиковые губы кривятся в жестокой улыбке. ― Посмотришь, как быстро он бросит тебя, когда сделка будет заключена.

Она уходит, не оглядываясь, оставляя меня униженной и пустой, как скомканный бумажный пакет.

Отрывистые звуки сингла пронзают мой мозг, а роботизированный голос Джессики воет:

Самая яркая сцена, где исполняются мечты,

Космос дарит звезды и планеты,

Сквозь ночь, ставшую темной и холодной,

Сияет сверкающая позолоченная душа…

Моя душа твердая и черная, как смола. Я ничего не вижу, не слышу, не чувствую, пробираясь сквозь толпу, пока руки Салливана не хватают меня за плечи.

Он смотрит мне в лицо, его глаза темные и строгие.

― Ты рассказала Мартинике?

Мой желудок делает еще один тошнотворный кувырок.

― Да, — шепчу я. ― Но я…

― Ты обещала мне не делать этого.

Выражение лица Салли убивает меня, потому что он разочарован. Я нарушила его доверие. Я причинила ему боль.

Я запинаюсь и заикаюсь, пытаясь объяснить, что на самом деле я ничего не говорила Мартинике до сегодняшнего утра, что Джессика сама догадалась о правде…

Но потом понимаю, что это не имеет значения. Джессика так или иначе получила информацию от Мартиники, а я все равно нарушила свое обещание.

Я останавливаюсь и опускаю голову.

― Мне очень жаль.

Лицо Салли бледное, челюсть напряжена.

― О чем ты говорила с Дэвисом?

Я не хочу говорить ему, но не смею снова лгать.

― Мы говорили о выпускном вечере. Почему ты… подрался с ним.

Темные глаза Салли вспыхивают.

― Что он сказал?

― Он сказал, что ты напал на него без причины.

― И ты ему веришь?

― Нет! Я… ― Но Салли уже отворачивается, разъяренный.

Я хватаю его за руку и тяну назад. Он бросается ко мне, лицо пылает от ярости.

― Ты все еще думаешь, что я такой! Психопат, который избил друга без причины. Ты не доверяешь мне, хотя сама нарушила свое обещание. Я не лгал тебе с тех пор, как мы начали это. Я сдержал свое слово, я не подвел тебя. Но ты все еще не веришь в меня.

Слезы текут по моим щекам, горячие, заливающие.

― Это неправда! Я…

Нас прерывает Ангус, который обхватывает Салливана тяжелой рукой за плечи, не только, чтобы не упасть, но и продемонстрировать свое отношение. Он в стельку пьян.

Он пьяно дышит Салли в лицо.

― Надеюсь, это место, которое ты покажешь мне завтра, будет лучше, чем предыдущее…

Затем он моргает налитыми кровью глазами, заметив, в каком состоянии находится его заплаканная помощница.

― Что случилось с Тео? Ссора влюбленных?

― Слишком много сальсы в ее тако, ― холодно отвечает Салливан. ― Мы никогда не ссоримся.

― Консуэла — садистка, ― соглашается Ангус, вытирая мои щеки липкой салфеткой для напитков.

Когда он останавливается, Салливан уже скрывается в толпе.

ГЛАВА 35

Салли

Я всю ночь жду Тео, но она не возвращается домой. Я молюсь, чтобы она осталась у Мартиники.

Я десять раз пытался дозвониться до нее и писал ей смс, чередуя страх, ярость и холодное, тянущее на дно страдание.

К утру я уверен, что потерял ее.

Это все моя вина. Я потерял самообладание. Я видел выражение ее лица, то, как она отшатывалась от ядовитых уколов, нанесенных Джессикой, но вместо того, чтобы спросить ее, что происходит, я вспыхнул, дав волю горячей, расплавленной ярости, которая бурлила во мне, когда я смотрел на гребаного Дэвиса Вергера.

Это был шок, все наши бывшие одноклассники, все те же пристальные взгляды, что преследовали меня повсюду, где я бывал, шепча, за спиной: «Вот он, я слышал, его мать изменяла, я слышал, его отец сошел с ума, я слышал, он сам ее застрелил…»

А потом этот самодовольный ублюдок, шепчущий Тео на ухо, рассказывающий ей всю старую ложь, все старые слухи…

Я должен был ударить его только за то, что он пригласил ее на выпускной бал. Этот маленький червяк никогда ее не заслуживал.

А теперь и я не заслуживаю.

Какое мне, к черту, дело до того, что она рассказала Мартинике? Я знал, что это случится, они же лучшие подруги. Это было несправедливо с самого начала, и она сказала мне об этом. У меня был Риз и мой отец, а ей не с кем было поговорить.

Я должен ударить себя по лицу за то, как разговаривал с Тео, после всего, что она для меня сделала. Сейчас, в этот самый момент, мой отец сидит за кухонным столом и пьет со мной латте. Он не заходил в дом уже много лет, до приезда Тео.

Солнце светит в его ясные голубые глаза, на его спокойное и открытое лицо. Берни Сандерс крутится вокруг наших ног, покусывая нас за лодыжки. Папа рассказывает мне, что Риз устроил его на работу телохранителем.

― Это всего на пару дней, но платят гораздо лучше, чем за крышу…

― Это невероятно, папа. Ты молодец.

Он кладет свою руку поверх моей на стол. Наши руки почти одинакового размера, но его рука, потрепанная и побитая жизнью, с татуировками на пальцах. Моя — такого же ровного оливкового оттенка, как у Риза и нашей мамы.

― Тебе больше не нужно оплачивать счета, Салли. Мне жаль, что тебе пришлось это делать.

― О чем ты говоришь, я тоже здесь живу…

― И ты можешь жить здесь столько, сколько захочешь. Но я больше не собираюсь тянуть тебя вниз.

Я переворачиваю свою руку, чтобы сжать его.

― Ты никогда не тянул меня вниз, папа. Все хорошее во мне — от тебя.

Он крепко сжимает мою руку, глаза яркие и блестящие.

― А все замечательное — от твоей мамы. ― Он отпускает мою руку, чтобы взъерошить мои волосы. ― А где Тео?

Улыбка сползает с моего лица.

― Она вернулась домой.

Я не могу вынести сожаления в глазах отца, поэтому вместо этого смотрю на стол. Это не слишком помогает, его голубые лазеры прожгут мне всю душу.

― Как ты все испортил? ― спрашивает он.

Я вздыхаю, опускаясь на стул.

― Как обычно. Плохие идеи, худшие приоритеты, дерьмовое поведение.

― О. ― Он кивает, рассматривая меня всего целиком, весь знакомый, отвратительный беспорядок, который я из себя представляю. Мой отец знает меня вдоль и поперек, как лучшие, так и худшие стороны. В основном, худшие. ― И как ты собираешься это исправить?

― Не знаю, смогу ли.

Его фырканье пугает меня. Я вскидываю голову и вижу, как отец качает головой.

― Салли, нет ни одной чертовой вещи, которую ты не сможешь сделать, если приложишь к этому усилия. Ты хочешь сказать, что не сможешь вернуть девушку, которая влюблена в тебя по уши?

― Я не думаю, что она влюблена, папа. Я облажался. Я лажал все это время…

― И все это время ты ей нравился.

― Ты знаешь, мы просто…

― Да заткнись ты со своим дурацким планом! ― рычит отец, напугав Берни так, что тот взвизгивает и ныряет под мой стул. ― Единственное, что глупее, чем притворяться влюбленным, — это притворяться не влюбленным. Нельзя играть с любовью, нельзя относиться к ней как к игре, потому что это самое важное на всей этой гребаной планете. Это то, ради чего мы живем, ради чего работаем, что освещает все остальное… Это самая настоящая сила, которая только может быть, и, если ты испытал ее с Тео, ты никогда не должен ее отпускать.

Это, наверное, самое большое количество слов, которые я слышал от отца подряд.

Я смотрю на него, грудь распирает от эмоций.

― Спасибо, папа. Это хороший совет.

Он откидывается на стуле, раскрасневшись и глубоко дыша.

― Я не даю советов. Это просто правда.

Я наклоняюсь, чтобы обнять его и поцеловать в макушку.

― Увидимся вечером.

Когда я спешу к машине, чтобы встретиться с Ангусом, я в последний раз пишу Тео:

Мне очень жаль. Пожалуйста, позвони мне.

Сердце замирает, когда я вижу три точки, означающие, что она наконец-то ответит.

Но когда приходит сообщение, я снова опускаюсь на дно, тяжелый, как свинец.

Это не имеет значения, Салли. Я больше не хочу притворяться. Закончи с Ангусом и на этом все.

ГЛАВА 36

Салли

Последние два часа мы с Ангусом провели, прогуливаясь по моему участку. Он чертовски красив — восемьдесят акров роскошной, нетронутой земли с коммуникациями и даже далеким, сверкающим видом на океан.

Это действительно было бы идеальное место для кампуса Ангуса. Но сделки заключаются не по существу. Контракты подписываются под влиянием эмоций того, кто держит в руке ручку.

Вот почему мой первоначальный план состоял в том, чтобы притвориться, будто я собираюсь оставить эту землю себе. Я собирался раздразнить Ангуса ― показать ему землю, как будто собираюсь строить здесь свой собственный дом. И самый коварный ход — сказать Ангусу, что все это ради Тео, что я собираюсь сделать ей предложение… Я купил кольцо и все такое.

Смысл заставить Ангуса ревновать заключался в том, чтобы привлечь его внимание, разжечь его интерес и вызвать жгучее желание получить то, что есть у меня.

Это сработало лучше, чем я мог надеяться, он точно ревнует, и я вижу вожделение в его глазах, когда он осматривает все эти зеленые, уходящие вдаль акры.

Я нашел слабое место Ангуса. Дело не в Тео, не совсем, а в том, что она представляет собой: настоящую, реальную любовь другого человека.

Это единственное, чего у Ангуса нет. То, чего у него никогда не было.

Собственные родители судились с ним. Он трижды разводился. Он построил для себя целую блестящую империю, окруженный людьми, которые видят в нем лишь чековую книжку.

Я видел его лицо за ужином. Я видел, как он смотрел на Тео и как она смотрела на меня.

Он хочет того, что есть у меня, очень сильно. И поэтому им легко манипулировать.

Но я не могу заставить себя достать кольцо из кармана. Я не могу заставить себя лгать снова, только не о Тео.

Мое сердце словно распухло и болит в груди. Тео даже не хочет со мной разговаривать. От одной мысли о том, чтобы скормить Ангусу очередную ложь о нашей помолвке, снова использовать ее как приманку, мне становится дурно.

Поэтому я не говорю ему ничего из того, что планировал. На самом деле я вообще почти все время молчу, пока он осматривает этот прекрасный участок, который когда-то казался таким многообещающим, а теперь почти стал моей погибелью.

Когда Тео объяснила мне, что солгала Ангусу о своем дипломе только от отчаяния, я хорошо ее понял, потому что испытал нечто подобное на собственной шкуре.

Я был в нескольких неделях от банкротства после того, как мой бывший партнер нанес мне удар в спину. Я сохранил эту недвижимость только благодаря тому, что работал по ночам и выходным в течение нескольких месяцев, чтобы выплатить непосильные проценты.

Если я продам ее Ангусу, все мои проблемы будут решены.

Кроме той, которая волнует меня больше всего.

Мой телефон, тяжелый и молчаливый, лежит в кармане. От Тео больше нет ни сообщений, ни звонков.

Ее отсутствие — это пустота вокруг меня, которая заглушает запахи и виды. Голубое небо кажется тусклым, а пение птиц — пронзительным. Я просто хочу, чтобы все это закончилось.

― Ты тихий, ― замечает Ангус. ― Я знаю, что это значит.

― Хорошо, что хоть кто-то знает.

Ангус смеется.

― Тебе не удастся обмануть меня, Салливан, как бы ты ни притворялся. Ты хочешь, чтобы я купил именно этот участок.

Вздыхаю, и мне кажется, что я погружаюсь в грязь еще на дюйм.

― Ты прав.

Он поворачивается вокруг себя, расставив руки.

― И должен признать, здесь есть почти все, что мне нужно…

Сегодня Ангус одет в костюм, который делает его похожим на охотника на крупную дичь, только шорты у него светло-зеленые, а походные ботинки — ярко-оранжевые. Ни то, ни другое не помогает от тошноты.

― Здесь есть все, что тебе нужно. ― Я не хотел, чтобы слова прозвучали так резко, но это лучшее, на что я способен сегодня. Я хрупкий, пустой, жесткий.

Ангус перестает кружиться и бросает на меня острый взгляд.

― Правда. Это почти сверхъестественно… как будто этот участок все это время ждал меня.

Настроение изменилось. Это так же незаметно, как дуновение ветерка по верхушкам деревьев, но мы оба это чувствуем.

Ангус смотрит на меня прямо, вся его веселость и идиотизм исчезли. Теперь я смотрю на человека, который присваивал, рвал когтями и пробивал себе путь к статусу миллиардера.

Я тихо говорю:

― Может, и так.

Дрогнувшие губы выдают его удовлетворение.

― Я так и думал.

Мы стоим лицом к лицу, как на дуэли, и лес словно кружится вокруг нас. Мне следовало бы нервничать, но мое сердце все еще ноет в груди. Кажется, оно вообще почти не бьется.

Обманчиво непринужденным тоном Ангус говорит:

― Джессика, кажется, подозревает, что ты меня обманываешь.

Оцепенение, которое я чувствую, помогает мне не реагировать.

― У Джессики множество интересных мнений.

― Я тоже так думал. Но она привела несколько весомых аргументов. ― Глаза Ангуса скользят по моему лицу в поисках доказательств.

Я чувствую себя усталым столетним стариком. Трудно даже найти в себе силы для этого разговора.

― Дай угадаю… она думает, что я использую Тео, чтобы добраться до тебя.

Ангус выглядит удивленным, что я вообще произнес это вслух.

― Ну… а ты?

Вздох, который я издаю, вырывается из глубины моей души. Выдохнув, я чувствую себя пустым внутри, полностью очищенным. Нет места для лжи, только правда.

― Я без ума от Тео. На самом деле, я чертовски люблю ее.

Я должен чувствовать себя хуже, чем когда-либо, но на сама деле после этих слов у меня появляется первый яркий проблеск надежды. Мое сердце просыпается в груди, внезапно, как птица, порхающая у моих ребер.

Я люблю Тео.

Я люблю ее.

Это реально и это правда.

Даже Ангус это видит. Его брови сходятся вместе, и он беспокойно переминается с ноги на ногу.

― Я тебе не верю.

Я пожимаю плечами, пораженный и смирившийся.

― Неважно, во что ты веришь.

Он не получил реакцию, которую ожидал. Ангус привел меня сюда, чтобы противостоять мне, разоблачить меня. Возможно, в другой раз мы могли бы устроить эпическую битву умов и обмана. Но я больше не хочу лгать.

Рассерженный и растерянный, он шипит:

― Я тебе не верю! Но я все равно дам тебе то, что ты хочешь, если только я тоже получу то, что хочу.

― Что именно?

― Я хочу вернуть Тео. ― Он смотрит на меня, опустив подбородок. ― Я хочу, чтобы она вернулась в офис и работала, как раньше. Я куплю твою собственность, подпишу документы прямо сейчас. Но я хочу, чтобы ты порвал с ней.

Вот оно.

Решение, предложенное мне на блюдечке, как золотое яблочко.

Было бы так просто согласиться. Насколько я знаю, мы с Тео уже расстались. Черт, да мы вообще никогда не встречались. Было бы проще простого сказать» «Конечно, без проблем, давай я позвоню ей прямо сейчас…».

Пять секунд телефонного разговора, и у меня было бы все, о чем я мечтал.

Единственная проблема в том, что… это уже не то, о чем я мечтаю.

Теперь, когда я засыпаю, мне снятся глаза цвета индиго, перламутровая кожа, бледная как лунный свет, и река иссиня-черных волос. Я вижу ямочку, мерцающую, как звездный свет, и слышу голос, мягче и слаще любой музыки…

Я мечтаю о Тео.

И эта мечта для меня дороже всего, что мне принадлежит, включая каждый дюйм этой земли вокруг нас.

Я не предам эту мечту, ни ради Ангуса, ни ради чего бы то ни было.

Я не предам ее.

― Я не собираюсь расставаться с Тео. Я даже не собираюсь притворяться, что собираюсь это сделать.

Ангус моргает, его голова наклонена, как у робота, который не может понять, что ему говорят.

― Прости?

― Ты меня слышал.

Он действительно не может в это поверить. На те деньги, о которых идет речь, Ангус мог бы купить что угодно…

Кроме этого.

― Я люблю ее, ― говорю я. ― И я не собираюсь с ней расставаться, ни сейчас, ни когда-либо. Если она захочет продолжить работать на тебя, это ее выбор. Но я скажу ей, что она должна уволиться, потому что ты не ценил ее ни минуты, пока она работала на тебя. Я не собираюсь повторять твою ошибку.

Ангус тупо смотрит на меня. Он все еще не понимает.

Я поворачиваюсь к нему спиной и оставляю его там, на земле, которая была бы идеальна для мечты Ангуса, если бы он только мог это увидеть.

ГЛАВА 37

Тео

Всю ночь я проплакала на плече Мартиники. Утром я знаю, что должна сделать.

Сначала я напишу Ангусу заявление об уходе. Я дам Салли еще один день, чтобы заключить сделку, но после этого я уволюсь. Мне плевать, что я разорена и мне негде жить, я больше не буду работать на Ангуса.

Затем я отправляюсь на очень долгую прогулку. Я иду до пирса Санта-Моники, до самого конца, и сижу, свесив ноги над океаном, наблюдая, как волны разбиваются о сваи.

Я сижу так до тех пор, пока солнце не поджаривает мои плечи, а ноги не замерзают. Все это время я думаю, что сказать Салливану.

Когда я достаю телефон, чтобы отправить ему сообщение, он вибрирует в моей руке, так сильно меня напугав, что я чуть не роняю его в океан. Пальцы дрожат, когда я отвечаю.

― Салли?

― Где ты? ― спрашивает он.

Я говорю ему. Он отвечает:

― Уже еду, ― и кладет трубку.

Я встаю и медленно иду обратно по пирсу, сердце бешено колотится. Это мой шанс, возможно, единственный шанс рассказать Салливану правду.

Я вижу его темную фигуру, выходящую из залитой солнцем машины, и начинаю бежать. Он поворачивается. Взгляд, озаривший его лицо, все, что мне нужно, чтобы броситься в его объятия.

Он обнимает меня до тех пор, пока у меня не перехватывает дыхание, и наконец ставит меня на землю.

Я вырываюсь, и все, что я собиралась ему сказать, вылетает у меня изо рта со скоростью сто миль в минуту.

― Салли, мне так чертовски жаль, ты сможешь когда-нибудь простить меня? Я обещала тебе не рассказывать Мартинике, и, клянусь, я так старалась этого не делать, но в воскресенье утром я все-таки это сделала, и знаю, какая это была ошибка. Я нарушила твое доверие, но клянусь, что больше никогда этого не сделаю. Мне очень, очень жаль! Ты сдержал все свои обещания, ты этого не заслужил. И я ни на секунду не поверила Дэвису! Я знаю, что ты не бил его без причины, у тебя всегда есть причина, и что бы это ни было, я уверена, что он заслужил это. А если и не заслужил, то это неважно, потому что ты был ребенком и только что потерял маму, и тем более пошел он к черту за то, что он снова поднял эту тему!

Я смотрю ему в лицо, ожидая увидеть боль и гнев, но он только смеется.

― На то была причина, ― говорит он. ― И, вероятно, не очень хорошая. Дэвис продал фотографии моего отца, потерявшего сознание в куче бутылок, в таблоиды. Прокурор использовал это против него в суде.

Я думаю о предательстве, о фотографиях, сделанных в собственном доме Салли, в самый уязвимый, самый тяжелый момент для его семьи. И мне самой хочется ударить Дэвиса.

― Вот мудак, ― горячо говорю я.

― Согласен, ― говорит Салли. ― В любом случае, это было достаточным поводом, чтобы я не позволил ему залезть к тебе под юбку на выпускном вечере. Оглядываясь назад, могу сказать, что у меня были скрытые мотивы…

Не знаю, правда ли это, но воспоминания о том, как Салливан утащил моего спутника с выпускного, вызывают дополнительный трепет.

― Это все? ― говорит он, улыбаясь.

― Нет, ― задыхаюсь я. ― Есть еще кое-что. Я люблю тебя, Салли. Я знаю, что не должна этого делать, ты даже не мой парень, но это все равно уже случилось, я влюбилась в тебя. И я подумала, может… мы могли бы попробовать сходить на свидание по-настоящему?

Салли разражается смехом, похожим на всхлип, и подхватывает меня на руки. Он целует все мое лицо, ладонями обнимает мою челюсть, чтобы поцеловать лоб, щеки, губы…

― Я тоже люблю тебя, Тео. Я люблю тебя, ― говорит он с каждым поцелуем. ― Ты отведешь меня на тысячу свиданий, а я позову тебя еще на тысячу. Но ни одно из них не будет нашим первым свиданием, потому что каждое из наших свиданий было настоящим. То, что я чувствовал к тебе, было настоящим с того момента, как я пригласил тебя на танец.

Мое лицо мокрое от поцелуев и слез. Счастье, которое я испытываю, ослепляет, как солнце. Оно превосходит все, что я знала раньше.

― Ты любишь меня? ― пищу я.

Салли смеется и обнимает меня так, будто никогда не отпустит.

― Больше, чем я когда-либо смогу тебе рассказать.

Я не могу в это поверить. Я испытываю такую легкость, что могла бы улететь, если бы он не удерживал меня в объятиях.

― Это здорово, ― говорю я. ― Потому что я бы очень хотела и дальше жить у тебя дома… И думаю, мне нужно уволиться с работы.

Лицо Салли темнеет.

― Наверное, это хорошая идея.

Я снова начинаю нервничать и прижимаюсь к его груди.

― Что случилось с Ангусом?

― Он не купит участок.

Слова бьют по мне словно молотком. Я делаю шаг назад, подношу руку ко рту.

― Мне жаль, Салли…

― Это не имеет значения, ― уверяет он меня. ― Я уже продал его.

― Что?

― Не очень дорого, мне пришлось согласиться на то, что мне предложили. Но я заработал двести тысяч прибыли.

― Это невероятно! ― Я выдохнула. ― Этого хватит, чтобы расплатиться за дом твоего отца?

― Вообще-то, ― говорит Салли, ― я купил кое-что другое.

На его лице — интрига, но я могу сказать, что он доволен. Я проскальзываю обратно в его объятия, приподнимая губы для поцелуя.

― Расскажи мне все…

Он усмехается, глядя на меня.

― А еще лучше… может, я тебе покажу?

Он отвозит меня в маленькое заведение в Западном Голливуде. Я думаю, что мы приехали пообедать, но темные окна и треснувшая входная дверь заставляют меня опасаться, что они могут вообще не работать.

― Ты уже ел здесь раньше? ― говорю я, немного волнуясь. Я не против забегаловок и дайв-баров, но это место выглядит так, будто здесь даже мимолетно не знакомы со стандартами безопасности пищевого производства.

― Пока нет, ― говорит Салли.

Он достает ключ и отпирает входную дверь.

И тут до меня наконец доходит.

― Боже мой. Ты…

― Ага, ― ухмыляется он, распахивая двери. ― Заходи посмотреть на свой новый ресторан.

Мы входим в темное, мрачное помещение, загроможденное разнокалиберными столами и стульями. На окнах и столешницах тонны пыли, не говоря уже о нескольких разбитых бутылках, валяющихся на полу. В окне выдачи торчит мертвое растение, а три из четырех мышеловок, которые я вижу, уже заполнены.

― Салли… — шепчу я, прижимая руки к груди. ― Это прекрасно!

Он смеется.

― Сейчас да, когда ты стоишь здесь. Подожди… ― Он убегает на кухню и через минуту возвращается с двумя совершенно новыми, одинаковыми розовыми фартуками с рюшами. ― Один для меня, другой для тебя.

Никогда не думала, что фартук может заставить меня плакать. Но я не могу притворяться, что это просто от пыли — притворство закончилось.

― Салли, ― всхлипываю я. ― Я не могу поверить, что ты это сделал…

― Скажи мне правду, если оно тебе не нравится, потому что я еще могу отказаться от сделки. Мы можем найти что-нибудь другое, если это не то, что ты себе представляешь…

― Нет, нет, ― качаю я головой. ― Я же сказала, это идеально.

Салли берет мои руки в свои.

― Все будет идеально, мы вместе сделаем это идеальным.

― Ты поможешь мне?

― Боже, я надеюсь на это. Я так чертовски устал от недвижимости. Возьмешь ли ты меня в партнеры, Тео? Я хочу работать над тем, во что верю, а на этой планете нет ничего, во что бы я верил больше, чем в тебя.

Я уже говорю «да», со слезами и радостью, когда понимаю, что Салливан опускается на одно колено на грязном полу. В руках у него коробочка, в которой что-то мерцает ярче звезды.

― Возьмешь ли ты меня в качестве своего делового партнера и настоящего, реального жениха? Переедешь ли ты в мой дом и останешься ли там навсегда? Позволишь ли ты мне любить тебя, Тео? Сейчас и навечно?

― Да, да, да, ― всхлипываю я.

Он встает и надевает кольцо мне на палец. Оно ярко сияет в полумраке, словно все наши надежды на будущее сконцентрировались в одной сверкающей точке на моем пальце.

Салливан заключает меня в свои объятия. Он крепко прижимает меня к себе, касаясь губами моего уха.

― Любовь — единственное, что имеет значение, Тео. Единственное, на что можно рассчитывать. Трагедии приходят к каждому из нас, боль и несправедливость. Избегать их можно лишь до поры до времени. Когда это случается, единственное, что помогает — не оставаться одному. Когда произойдет следующая дерьмовая вещь, я хочу, чтобы ты была рядом со мной.

Он обнимает меня в нашем новом ресторане, грязном и полном хлама. Но все это временно и легко поправимо.

Настоящее — это его руки вокруг меня и тепло в моей груди.

Уже сейчас я вижу, каким ярким и прекрасным будет это место, когда мы выбросим мусор, отмоем и заполним новыми столами, новыми рецептами, новыми друзьями…

Это место будет расти и процветать, как и все остальное, когда ты проникаешься к нему любовью, вкладывая свое время и труд.

Я вижу наше будущее, и оно светлое и прекрасное, и так же реально, как и настоящее.

ЭПИЛОГ

Салли

25 сентября, в день рождения Тео, состоялось торжественное открытие кафе «Винил». Тео и Мартиника превзошли самих себя в оформлении, перекрасив кабинки в бордовый цвет и оклеив стены обложками старых альбомов. Пластинки без обложек свисают с потолка, украшенные лампочками как импровизированные люстры.

За эти три месяца подготовки Мартиника и Риз встречались и расставались три раза. Они оба называют совершенно разные причины, по которым они в конце концов расстались навсегда, но при этом соглашаются, что это к лучшему.

― Я должен сосредоточиться на своей карьере, ― говорит Риз. ― Сейчас не самое подходящее время для отношений.

― Он такой чертовски безбашенный, ― жалуется Мартиника. ― Я из-за него выгляжу приличной. А еще он надел на ужин с моей мамой футболку с изображением голой утки и надписью ― Don't Look At My Butt-Quack^19.

― А разве не все утки голые? ― говорит Тео, фыркая в свои руки.

― Не оправдывай его. ― Мартиника качает головой.

Отношения моего брата — не единственная потеря этого лета: Ангус и Джессика Кейт тоже расстались. Тео узнает об этом, когда видит фотографию Джессики и ее нового бойфренда на TMZ^20.

― Ангус будет в бешенстве от того, что она встречается с футболистом, ― замечает она. ― Но, если бы она действительно хотела его разозлить, ей бы стоило начать встречаться с Джеффом Безосом.

― Уверен, он следующий в списке. Я подумываю включить «Позолоченную душу» на музыкальном автомате, чтобы вспомнить старые времена, но не хочу отпугивать клиентов.

Кафе переполнено, все кабинки заняты, а зашедшие пообедать выстроились вдоль барной стойки. Мартиника выложила фотографию «взрывающихся коктейлей» Тео, которая стала вирусной и привлекла всех местных гурманов.

Каждый коктейль — это произведение искусства, украшения словно вырываются из стакана в неподвластных гравитации направлениях. Сейчас Тео подает восхищенному клиенту «Завтрак в постель» — блинчики на шпажках и бекон украшают коктейль со вкусом клена, а ободок бокала обвален в Cheerios^21.

На ней фартук, который я ей купил, а волосы закручены в беспорядочный пучок на голове. Ее щеки раскраснелись от счастья, а карманы набиты чаевыми.

Это не так много, как Ангус предлагал ей, если она вернется на работу, но Тео наотрез отказалась.

― Никакая прибавка не сравнится с работой на себя.

― Ты уверена? ― поддразнил я ее. ― Потому что если ты когда-нибудь соскучишься по Ангусу, у меня есть кое-какие сны, которые нужно задокументировать…

― Для тебя я сделаю исключение, ― сказала Тео, потянувшись губами за поцелуем. ― Но в остальном я записываю только свои сны.

Мечты — забавная штука… иногда то, о чем мы мечтаем, не так хорошо, как то, что мы получаем.

Я хотел выплатить ипотеку отца, но гораздо приятнее наблюдать, как он сам ее выплачивает. Он вернулся на работу на полный рабочий день и уже три месяца трезв.

Риз посещает большинство собраний анонимных алкоголиков вместе с ним, хотя он больше не коллекционирует трагические истории в поисках, подходящих для сценария. Вместо этого он пошел на курсы по написанию сценариев в местном колледже.

Больше всех, пожалуй, изменился Берни Сандерс. Ему еще нет и года, а он уже представляет из себя 160 фунтов^22 волос и слюней. Мой папа учит его трюкам и командам, но единственное, что он пока освоил — это засасывание их обоих в неожиданную дремоту.

Если бы мой папа еще не любил Тео всем сердцем, Берни стал бы решающим фактором. Он так привязался к этому галопирующему пушистику, что теперь таскает домой стокилограммовые мешки с собачьим кормом и строит для Берни собственный домик у бассейна, чтобы тот мог поспать в теньке.

У меня тоже были свои проекты, в том числе строительство шкафов для новой кухни Тео и двойных книжных полок для нашей комнаты. У Тео было не так много одежды и мебели для переезда, но у нее было около сотни книг в мягких обложках, валявшихся в старых ящиках из-под молока. Теперь они выставлены на всеобщее обозрение, и она может расставлять их по своему усмотрению, проводя целые субботы за перестановкой и сортировкой по цвету и размеру.

Я никогда не знал, что могу так полюбить возвращаться домой. Самое приятное, когда я зову Тео, и она бежит ко мне, раскрыв объятия.

Мы все еще едим на открытом воздухе за столом для пикников, но мой папа приходит в дом, чтобы поесть с нами, если идет дождь.

Ну, может быть, это не самая лучшая часть моего дня…

Наверное, лучшая часть — это когда мы с Тео ложимся ночью в постель, измотанные многочасовой работой, но в лучшем смысле этого слова. Потому что работать на себя — это совсем другое, это создавать что-то, а не просто получать зарплату.

Мне чертовски нравится то, что я работаю вместе с Тео. Я никогда ничем так не гордился, как нашим кафе. Мы вычистили и украсили каждый сантиметр этого места. Мы вместе разрабатывали его дизайн, от маркетинговых материалов до меню.

Мартиника и Тео уже обсуждают расширение за счет соседнего помещения. Рядом старая типография, которую Мартиника хочет превратить в пекарню.

Она продержалась с Ангусом всего неделю, после того как Тео уволилась. Тео нанимает ее на субподряд для приготовления утренней выпечки, но у Мартиники грандиозные планы по производству свадебных тортов, для которых понадобится гораздо больше места.

Судя по тому, как идут дела, мы достаточно скоро сможем позволить себе расшириться. Звенит колокольчик над дверью, и внутрь вваливается еще одна группа взволнованных поклонников, которые уже делают снимки винтажного музыкального автомата и красивых расписных стульев.

Позже, когда все ушли, а мы с Тео вытерли последний стол и подняли последний стул, я присоединяюсь к ней на кухне.

Она выглядит уставшей, очаровательной и очень счастливой. А еще у нее на носу сахарная пудра.

― Ты вся в сахаре…

― Ты тоже, ― говорит она, стряхивая немного на меня.

Мы еще не закончили уборку на кухне, поэтому я не задумываясь хватаю горсть пудры и швыряю в нее. Тео визжит от смеха, забрасывая меня малиной. Одну я ловлю ртом, но остальные отскакивают от моего лица и плеч, разлетаясь повсюду.

― Ты устраиваешь беспорядок, ― рычу я, подхватывая ее и поднимая на прилавок.

― Как насчет этого? ― говорит она, размазывая шоколадный соус по моему лицу.

― Ты маленький дьявол… ― Я целую ее самым нежным из поцелуев, ощущая вкус шоколада, сахарной пудры и медово-сладких губ моей любимой.

Поцелуй становится глубже. Ноги Тео обхватывают мою талию. Она смотрит мне в глаза, и я понимаю, что она помнит о том, что мы еще не окрестили это помещение.

― Я так чертовски горжусь тобой, ― говорю я, касаясь губами ее рта, края челюсти, шеи…

― Не могу поверить, что мы сделали это. ― Руки Тео гладят мои волосы. ― Ты осуществил мою мечту, Салли.

― Ты сама воплотила свою мечту в жизнь. Я просто помог.

Я целую ее снова, расстегивая пуговицы на ее рубашке, развязывая ее фартук, разворачивая ее как подарок.

Она и есть подарок, чудо, сокровище…

Я вспоминаю тот день, когда впервые начал изучать Ангуса и увидел фотографию Тео, стоящей рядом с ним.

Я сразу же узнал ее, какой-то странный электрический ток пронесся по моей крови. То же самое чувство я испытывал, когда видел ее в школе.

Не знаю, верю ли я в судьбу. Но что я знаю точно, так это то, что я не был бы там, где сейчас, как и Тео, если бы что-то свыше не свело нас вместе.

Она — то, чего не хватало в моей жизни. И я точно знаю, что ей нужно для счастья.

Жизнь может быть жестокой и несправедливой. Но она преподносит нам и такие подарки: людей, которые нам нужны, и тех, кому нужны мы…

Я распахиваю ее рубашку, обнажая прекрасную грудь, которую я так долго мечтал увидеть. Как обычно, мне не хватило воображения. Реальность гораздо лучше…

― Чему ты улыбаешься? ― спрашивает Тео.

― Тебе. ― Я касаюсь ее груди, целую ее, ласкаю… ― Я улыбаюсь благодаря тебе. Я счастлив благодаря тебе.

Соски Тео напрягаются, и ее кожа вспыхивает. Каждая ее часть краснеет по-своему, даже грудь. Аромат, исходящий от ее кожи, по-прежнему сладкий, но в нем появилось что-то более порочное…

Мой член поднимается в ответ. Я стягиваю с нее трусики под юбкой, спускаю их по ногам и прячу в карман. Затем я расстегиваю молнию и погружаюсь в нее.

Тео задыхается, откидывает голову назад, бедра плотно обхватывают мою талию. Я хватаю ее за волосы и оттягиваю голову еще дальше назад, облизывая и посасывая шею.

Она берет малину и кладет ее между губами. Я забираю ее ртом и раздавливаю языком, целуя ее с ярким вкусом терпкой сладости.

Она обнимает меня за шею и прижимает свое тело к моему, сжимая мой член внутри, словно рукой. Я стону и целую ее глубже, а руки проскальзывают под ее задницу, чтобы приподнять ее.

Мы трахаемся стоя, штаны болтаются где-то у моих лодыжек. Тео прижимается к моему телу, обхватывая меня икрами за бедра. Я вколачиваюсь в нее короткими, резкими толчками удовольствия и сладости. Ее дыхание пахнет малиной, ее кожа мягкая и кремовая везде, где мы соприкасаемся.

Тео начинает кончать, скользя по мне вверх-вниз, создавая трение в ее любимом месте. Как это часто бывает, ее кульминация провоцирует мою. Я не знаю, что это ― ощущение того, как она сжимается вокруг меня, или высокие, мягкие звуки, которые она издает, или аромат, который исходит от ее кожи…

Все, что я знаю, это то, что, когда Тео кончает, я беспомощно следую за ней, уносясь в небытие оргазма, как я делаю всегда и везде. Куда бы она ни пошла, я хочу быть там. И я никогда не хочу быть без нее.

Мы вместе убираем на кухне устроенный беспорядок, а когда возвращаемся домой, я купаю Тео.

― Ты тоже работал весь день! ― протестует она.

― Не так тяжело, как ты.

Это правда, я никогда не видел, чтобы кто-то кружился быстрее Тео, пока она управлялась с грилем, собирала сэндвичи и смешивала коктейли.

Кроме того, мне нужно, чтобы она отвлеклась, чтобы я мог прибраться в доме. Риз устроил жуткий беспорядок, и я не хочу, чтобы Тео это видела, иначе она захочет помочь.

Я иду по следам обуви, рубашек и пустых тарелок в его комнату, где вываливаю все дерьмо на его кровать. Я приберусь для Тео, но я не собираюсь быть горничной Риза. Не тогда, когда он все еще должен мне пятьдесят баксов.

Наводя порядок на кухне, я нахожу контракт, который подписал с Тео, засунутый в ящик.

Мне кажется, что это документ из другого времени. И принадлежит другому человеку.

Я смотрю на то, что я там написал, на то, что считал важным, и смеюсь над собой, над тем, каким я был идиотом.

Все мои грандиозные планы оказались ерундой. То, что я считал важным, не имело никакого значения.

Есть одно и только одно, что я должен был указать в том контракте:

Позволь мне любить тебя.

Любовь — это мечта, это цель, это то, ради чего мы здесь. Это то, что исцеляет, то, что мотивирует, то, что удовлетворяет…

Мы делаем для других то, что никогда не сделали бы для себя, так и должно быть. Потому что мы растем душой, когда мы с любимыми.

Эгоист — это голодный человек. И только любовь способна утолить голод.

Notes

[←1]

Авиационная катастрофа с дирижаблем «Гинденбург». При попытке посадки дирижабль загорелся и рухнул на землю, полностью сгорев за 34 секунды.

[←2]

Боязнь микробов

[←3]

Город, в котором происходит действие мультфильма «Гринч». В переводе на русский — Ктоград.

[←4]

Американская организация «Люди за этичное обращение с животными»

[←5]

В состав коктейля входит: водка, гранатовый сироп гренадин, газированная вода со вкусом лайма и лимона, колотый лед

[←6]

Метод приема в школу, при котором организовывается электронная лотерея, в ходе которой случайным образом выбираются заявления тех, кто будет принят. Применяется в случаях, когда мест меньше, чем желающих.

[←7]

Сэндвич с беконом, салатом и помидорами

[←8]

Копченый красный перец халапеньо (чили)

[←9]

Популярный трехдневный фестиваль музыки и искусств. Проходит в США в одноименной долине штата Калифорния.

[←10]

Кличка сенбернара из фильма ужасов, снятого по одноименному произведению Стивена Кинга.

[←11]

Электроэпиляция волос

[←12]

Американская телевизионная игра-викторина на общую эрудицию

[←13]

Мангал, переносная печь

[←14]

Говяжий стейк из толстого края без кости

[←15]

Около 19 градусов Цельсия

[←16]

Пилотная серия сериала, пробный эпизод для продажи каналам для дальнейшей трансляции

[←17]

Американский десерт, для приготовления которого тесто через воронку выливается в горячее масло и поджаривается. Подается с клубничным соусом.

[←18]

Платный сервис для фанатов, куда выкладывается контент интересующих их звезд

[←19]

Не смотри на мою задницу

[←20]

Онлайн-таблоид

[←21]

Марка хлопьев для завтрака

[←22]

Приблизительно 72,5 кг

Content

Софи Ларк
Любовный контракт

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ЭПИЛОГ