О'Коннор Фланнери

Рассказы, не вошедшие в сборники

ПРАЗДНИК В ПАРТРИДЖЕ

Кэлхун поставил свою пузатенькую машину, не доезжая дома тетушек, и вылез, опасливо озираясь по сторонам, словно побаивался, что буйное цветение азалий окажется для него губительным. У старых дам вместо скромного газона были густо, тремя террасами, посажены красные и белые азалии; они поднимались от тротуара и подступали к самым стенам их внушительного деревянного дома. Обе тетушки ждали его на веранде, одна сидела, другая стояла.

— А вот и наш малышка! — пропела тетушка Бесси так, чтобы расслышала сестра, которая находилась в двух шагах, но была глуховата.

На звук ее голоса оглянулась девушка у соседнего дома, которая, положив ногу на ногу, читала под деревом. Она пристально посмотрела на Кэлхуна, потом очкастое лицо ее снова склонилось над книгой, но Кэлхун заметил на нем усмешку. Хмурясь, он проследовал на веранду, чтобы поскорей покончить с церемонией приветствий. Тетушки, должно быть, расценят его добровольный приезд в Партридж на праздник азалий как знак того, что он исправляется.

Квадратными челюстями старые дамы напоминали Джорджа Вашингтона с его вставными деревянными зубами. Они носили черные костюмы с широкими кружевными жабо, тусклые седые волосы были собраны на затылке. Кэлхун, дав каждой из них себя обнять, устало опустился на качалку и глуповато улыбнулся. Он приехал только потому, что его воображение поразил Синглтон, но тетушке Бесси сказал по телефону, что хочет поглядеть на праздник.

Тетушка Мэтти, та, что была глуховата, прокричала:

— То-то твой прадед бы порадовался, что тебя наш праздник привлекает! Это ведь была его затея.

— Ну а что вы скажете о добавочном развлечении, которое было тут у вас недавно? — завопил он в ответ.

За десять дней до начала праздника человек по фамилии Синглтон предстал перед потешным судом на площади у муниципалитета за то, что не купил значок праздника азалий. Во время суда ему набили на ноги колодки, а по вынесении приговора заточили в «тюрьму» вместе с козлом, осужденным ранее за такой же проступок. «Тюрьмой» служила уличная уборная, позаимствованная для этого случая. Десять дней спустя Синглтон с бесшумным пистолетом проник боковым входом в муниципалитет и застрелил пятерых видных чиновников и по ошибке одного из посетителей. Ни в чем не повинный человек этот получил пулю, предназначавшуюся мэру, который в ту минуту наклонился, чтобы подтянуть язык башмака.

— Досадный случай, — сказала тетушка Мэтти. — Это портит праздничное настроение.

Кэлхун услышал, как девушка захлопнула книгу. Она приблизилась к живой изгороди и, на мгновение повернув к ним маленькое свирепое лицо на вытянутой вперед шее, направилась обратно к дому.

— Не похоже, что портит! — прокричал Кэлхун.— Я видел, когда ехал по городу, — полно народу, и флаги все подняты. Мертвых Партридж похоронит, а выгоды своей не упустит.

На середине этой фразы дверь за девушкой с шумом закрылась.

Тетушка Бесси ушла в дом, но вскоре возвратилась с небольшой кожаной шкатулкой.

— Очень ты похож на нашего отца, — сказала она и придвинула свое кресло поближе к внучатому племяннику.

Кэлхун нехотя поднял крышку шкатулки — при этом на колени ему посыпалась ржавая пыль — и вынул миниатюру с изображением прадеда. Ему демонстрировали эту реликвию всякий раз, как он приезжал. Старик — круглолицый, лысый, совершенно заурядного вида — сидел, уперев руки в набалдашник черной трости. Лицо его выражало наивность и решительность. «Отменный торгаш»,— подумал Кэлхун и передернулся.

— Интересно, что сказал бы сей почтенный муж о сегодняшнем Партридже? — проговорил он с кривой усмешкой. — Застрелено шесть граждан, а праздник в разгаре.

— Отец был человеком передовым, — заметила тетушка Бесси. — Партридж не знал, пожалуй, столь дальновидного

коммерсанта. Он мог оказаться среди тех видных людей, которые были убиты, или обуздал бы маньяка.

«Долго я этого не выдержу», — подумал Кэлхун. В газете были напечатаны фотографии Синглтона и его шести жертв. Привлекало внимание только лицо Синглтона, широкоскулое, но худое и сумрачное. Один глаз казался круглее другого, и в этом более круглом глазу Кэлхун прочел хладнокровие человека, который знает, что ему предстоят страдания, и готов выстрадать право быть самим собой. Сметливость и презрение притаились в другом глазу: но, в общем, это было измученное лицо человека, доведенного до безумия окружающим его безумием. На остальных шести лицах отпечатался тот же штамп, что и на физиономии его прадеда.

— С годами ты станешь еще больше похож на нашего батюшку, — предрекла тетушка Мэтти. — Вот и румянец у тебя такой же, да и выражение лица почти то же.

— Совершенно ничего общего, — сказал он холодно.

— Ну просто кровь с молоком,— захохотала тетушка Бесси. — Уж и животик появляется. — И она ткнула его кулаком в живот. — Сколько годочков нашему малышу?

— Двадцать три, — пробурчал он, думая о том, что долго ведь так не может продолжаться, ну, немного помучают да и отстанут.

— А девушка у тебя есть? — спросила тетушка Мэтти.

— Нет, — ответил он устало. — Надо полагать, — продолжал он о своем, — что Синглтона считают здесь просто сумасшедшим.

— Да, — сказала тетушка Бесси. — Со странностями. Он всегда не хотел жить по правилам. Он не такой, как все мы.

— О, это страшный порок, — заметил Кэлхун.

У самого Кэлхуна глаза, правда, не разные, зато лицо такое же широкое, как у Синглтона, а главное, между ними, несомненно, есть духовное сходство.

— Раз он ненормальный, то не отвечает за свои поступки, — заметила тетушка Бесси.

Глаза у Кэлхуна загорелись. Он подался вперед, пронзая старую даму прищуренным взглядом.

— А кто же тогда истинный виновник?

— У нашего батюшки к тридцати годам на голозе был один пушок, как у новорожденного, — сказала она. — А ты

бы лучше, пока не поздно, подыскал себе девушку. Ха, ха! Чем ты намерен сейчас заняться?

Он вынул из кармана трубку и кисет. Их ни о чем нельзя спрашивать всерьез. Обе они добропорядочные протестантки, но у них порочное воображение.

— Собираюсь писать, — заявил он и принялся набивать трубку.

— Что ж, — сказала тетушка Бесси, — превосходно. Может, из тебя выйдет вторая Маргарет Митчелл.

— Надеюсь, ты воздашь нам должное! — прокричала тетушка Мэтти. — Не то что другие!

— Уж непременно воздам, — сказал он мрачно. — Я начал всту…

Он замолчал, сунул в рот трубку и откинулся назад. Просто смешно говорить все это им. Вынув трубку, он закончил:

— Ну, не стоит вдаваться в подробности. Вам, женщинам, это неинтересно.

Тетушка Бесси многозначительно склонила голову.

— Кэлхун, — сказала она, — нам не хотелось бы в тебе разочаровываться.

Они так разглядывали его, словно их вдруг осенило: а ведь ручная змейка, с которой они играли, может быть и ядовитая!

— И познайте истину,— произнес он, уничтожая их взглядом,— и истина сделает вас свободными.

По-видимому, то, что он цитирует Священное Писание, успокоило их.

— До чего же он мил с этой трубочкой в зубах, — заметила тетушка Мэтти.

— Ты бы, дорогой, все-таки лучше подыскал бы себе девушку, — сказала тетушка Бесси.

Через несколько минут он сбежал от них, отнес наверх свой чемодан и снова спустился, готовый отправиться в город, чтобы взяться за работу: он намеревался расспросить местных жителей о Синглтоне. Он надеялся написать такое, что оправдает безумца. И надеялся, написав это, смягчить собственную вину, ибо раздвоенность преследовала его, как тень, казавшаяся еще темнее рядом с цельностью Синглтона.

Ведь ежегодно три летних месяца он жил у своих родителей, вместе с ними торгуя кондиционерами, лодками, холодильниками для того, чтобы получить возможность остальные девять существовать естественно, взращивая свое истинное «я» бунтаря, художника, мистика. На это время он поселялся на другом конце города в неотапливаемом доме без лифта вместе с двумя парнями, которые тоже ничего не делали. Но чувство вины за летние месяцы преследовало его всю зиму: в сущности, он мог бы прожить и без того коммерческого разгула, которому предавался летом.

Когда он заявил родителям, что презирает их идеалы, они понимающе переглянулись: судя по тому, что им приходилось читать, это было естественно, — и отец предложил ему небольшую сумму на квартиру. Он отказался, чтобы сохранить независимость, но в глубине души знал: дело не в независимости, просто ему нравится торговать. Перед покупателями на него находило вдохновение; лицо его начинало светиться, пот катился градом, и все сложности мгновенно исчезали. Он был во власти этого влечения, неодолимого, как влечение к спиртному или к женщине; торговля так чертовски здорово ему удавалась, что фирма даже наградила его грамотой за особые заслуги. Он заключил слово «заслуги» в кавычки и использовал грамоту как мишень для игры в перышки.

Стоило ему увидеть в газете фотографию Синглтона, как этот образ вспыхнул в его воображении мрачной и укоряющей звездой освобождения. Наутро он предупредил тетушек о своем приезде и прибыл в Партридж, проделав сто пятьдесят миль за какие-нибудь четыре часа.

Тетушка Бесси остановила его, когда он выходил из дому:

— Возвращайся к шести, ягненочек, тебя будет ждать приятный сюрприз.

— Рисовый пудинг? — спросил он. Готовили они чудовищно.

— Намного приятнее! — сказала тетушка Бесси, закатывая глаза.

Он поспешно спустился с веранды.

Из соседнего дома снова вышла девушка с книжкой. Наверное, они знакомы. В детстве, когда он приезжал к тетушкам в гости, те неизменно притаскивали к нему поиграть кого-нибудь из соседских недотеп: то жирную идиотку в скаутской форме, то подслеповатого мальчишку, декламировавшего библейские тексты, а как-то привели почти квадратную девицу, которая подбила ему глаз и удалилась. Слава богу, он теперь уже взрослый, и они не посмеют развлекать его. Девушка из соседнего дома не взглянула на него, и он не стал с ней заговаривать.

Выйдя на улицу, он снова поразился буйному цветению азалий. Казалось, волны их разноцветным приливом неслись по газонам, вздымаясь у белых фасадов розово-малиновыми гребешками, гребешками белыми, с каким-то еще таинственным лиловатым оттенком, крутыми желто-красными гребешками. От этого изобилия красок у него перехватило дух. Мох свисал со старых деревьев. Дома, старомодные, построенные еще до гражданской войны, были на редкость живописны. Об этих местах некогда сказал его прадед, и слова эти остались девизом города: «Мы сеем красоту, а пожинаем деньги».

Тетушки жили в пяти кварталах от деловой части города. Кэлхун шел быстрым шагом, и вскоре перед ним открылась торговая площадь, в центре которой было обшарпанное здание муниципалитета. Солнце беспощадно жгло крыши машин, стоящих везде, где только можно. Флаги — государственные, штата и конфедерации — на каждом углу развевались на фонарях. Вокруг мельтешили люди. На тенистой улице, где жили его тетушки и где азалии были особенно хороши, он не встретил почти никого — все были здесь: глазели на жалкие витрины, вяло и почтительно проходили в здание муниципалитета, туда, где пролилась кровь.

Интересно, подумает ли хоть один из них, что он здесь по той же причине, что и все они? Ему не терпелось, подобно Сократу, прямо на улице затеять спор о том, кто истинный виновник шести смертей, но, оглядевшись, он решил, что вряд ли кого-нибудь тут может заинтересовать подобная тема. Потом он забрел в аптеку. В ней было темно и неприятно пахло ванилью.

Он сел на высокий табурет у стойки и заказал лимонный напиток. У парня, который его обслуживал, были холеные рыжие бачки и на рубахе — значок праздника азалий, тот самый, который отказался купить Синглтон. Кэлхун сразу это приметил.

— Я вижу, вы отдали дань этому богу? — сказал он. Парень, видимо, не понял, о чем речь.

— Я про значок, — сказал Кэлхун. — Значок.

Парень взглянул на значок, потом снова на Кэлхуна.

Он поставил напиток на стойку, но продолжал смотреть на Кэлхуна, словно бы подметил в посетителе какое-то забавное уродство.

— Ну как вам праздник? — спросил Кэлхун.

— Вообще все это? — переспросил парень.

— Эти славные торжества, хотя бы вот шесть смертей, — продолжат Кэлхун.

— Да, сэр, — согласился парень. — Шесть человек недрогнувшей рукой. И четверых из них я знал лично.

— Ну тогда, значит, вы тоже отчасти знаменитость, — сказал Кэлхун.

И вдруг он явственно ощутил, как притихла улица. Он повернулся к двери и увидел проезжавший мимо катафалк, за которым гуськом медленно шли машины.

— У этого отдельные похороны, — почтительно объяснил парень. — Тех пятерых, в которых тот целил, хоронили вчера. Всех разом. А этот не поспел помереть.

— Их руки обагрены кровью безвинных и виновных, — сказал Кэлхун, сверкая глазами.

— Кого это «их»? — спросил парень. — Все это один человек наделал. Его фамилия Синглтон, он чокнутый.

— Синглтон был лишь орудием, — сказал Кэлхун. — Виноват Партридж. — Он залпом выпил напиток и поставил стакан.

Парень смотрел на него как на сумасшедшего.

— Партридж никого застрелить не может, — проговорил он сердито.

Кэлхун положил на стойку десять центов и вышел. Последняя машина завернула за угол. Толпа как будто поредела. Видно, при появлении катафалка люди разбежались. Какой-то старик высунулся из соседней скобяной лавки и упорно глазел на угол, за которым скрылась процессия. Кэлхуну не терпелось поговорить. Он нерешительно подошел.

— Насколько я понимаю, это были последние похороны, — сказал он.

Старик приложил ладонь к уху.

— Похороны ни в чем не повинного человека! — прокричал Кэлхун и мотнул головой туда, где скрылся катафалк.

Старик оглушительно высморкался. Выражение лица у него было не слишком любезное.

— Единственная пуля, которая угодила куда следует, — сказал он дребезжащим голосом. — Этот Биллер просто пьяница и барахло, он и тогда был пьян.

Кэлхун нахмурился.

— Зато уж остальные пятеро — герои как на подбор, — проговорил он ехидно.

— Да, прекрасные люди, — сказал старик. — Погибли, исполняя свой долг. Мы им и похороны закатили как героям — всем пятерым, — общие пышные похороны. Биллеровы-то родственнички побежали в похоронное бюро — мол, и Биллера к ним, да только тут уж мы все вмешались и не дали. Иначе это был бы позор.

«Боже правый!» — подумал Кэлхун.

— Одно доброе дело сделал Синглтон — избавил нас от Биллера, — продолжал старик. — Теперь бы еще кто-нибудь избавил нас от Синглтона. Живет себе не тужит в Квинси, спит-ест задаром, а мы с вами за это налоги платим. Пристрелить бы его тогда на месте!

Это было так чудовищно, что Кэлхун онемел.

— А если уж решили держать его там, пускай платит за харч и квартиру, — сказал старик.

Кэлхун смерил его презрительным взглядом, повернулся и пошел. Он пересек улицу и направился к скверу перед муниципалитетом; он шел, не разбирая дороги, — лишь бы подальше от этого старого дурака, и чем скорее, тем лучше. Под деревьями стояли скамейки. Кэлхун отыскал свободную скамейку и сел. У входа в муниципалитет какие-то зеваки наслаждались видом «тюрьмы», где Синглтон был заточен вместе с козлом. Кэлхуна пронзило чувство дружеского сострадания. Ему вдруг показалось, будто его самого бросают в уборную: щелкает висячий замок, снаружи беснуется ревущая толпа, и он с ненавистью разглядывает ее сквозь прогнившие доски уборной. Козел издает неприличный звук; вот воплощение общества, к которому он прикован!

— А тут шестерых дядей убили, — послышался какой-то странный голос.

Он вздрогнул.

Маленькая белая девочка, сунув в рот бутылку «кока-колы», сидела на песке у его ног и следила за ним с независимым видом. Глаза у нее были такие же зеленые, как бутылка. Она была босая, волосы белесые, прямые. Бутылка с цоканьем выскочила изо рта, и девочка сказала:

— Это сделал гадкий дядя.

Кэлхун как-то сник — так бывает, когда сталкиваешься с детской непосредственностью.

— Нет, — сказал он, — не гадкий.

Девочка сунула язык в бутылку, потом беззвучно вытащила его, продолжая смотреть на Кэлхуна.

— Люди его обидели, — объяснил он. — Они были плохие, злые. Что бы ты сделала с теми, кто тебя обидел?

— Постреляла бы всех.

— Вот и он то же самое сделал,— сумрачно сказал Кэлхун. Она по-прежнему сидела на песке, не спуская с него

глаз. Казалось, сам Партридж смотрит на него ее бездумным взглядом.

— Вы травили его и довели до безумия, — сказал Кэлхун. — Он не хотел покупать значок. Разве это преступление? Он жил здесь как посторонний, и вы не могли этого вынести. Одно из основных прав человека, — продолжал он, глядя в прозрачные глаза девочки, — это право не подражать дуракам. Право быть не как все. Господи, да просто право быть самим собой!

Не спуская с него глаз, она закинула ногу на ногу.

— Он гадкий, гадкий, гадкий! — повторила она. Кэлхун встал и, глядя прямо перед собой, пошел прочь.

Гнев застлал ему глаза туманом. Было трудно различить, что творится вокруг. Две школьницы в ярких юбках и курточках метнулись ему под ноги, визжа:

— Купите билет на конкурс красоты! Вы увидите сегодня вечером, кого Партридж изберет королевой азалий!

Он отпрянул в сторону, но их хихиканье сопровождало его до самого муниципалитета и дальше. Наконец он остановился в нерешительности; перед ним была парикмахерская, видимо пустая и прохладная. Помедлив, он вошел.

Клиентов не было, парикмахер поднял голову из-за газеты. Кэлхун попросил постричь его и блаженно опустился в кресло.

Парикмахер был высокий изможденный парень, глаза у него, казалось, выцвели. Он выглядел человеком, который тоже страдал. Подвязав Кэлхуну простынку, он уставился на круглую голову клиента, словно это была тыква и он прикидывал, как ее лучше разрезать. Потом повернул его к зеркалу; оттуда на Кэлхуна глянуло круглое, совершенно заурядное и наивное лицо. Выражение его мгновенно сделалось жестким.

— И вы тоже, как все, хлебаете эти помои? — спросил Кэлхун воинственно.

— Как вы сказали? — переспросил парикмахер.

— Что, все эти дикарские ритуалы идут парикмахеру на пользу? Ну все, все, что здесь творится? — проговорил Кэлхун нетерпеливо.

— Да прошлый год сюда, на праздник, целая тысяча приехала, — отвечал парикмахер. — Ну а в этом году вроде бы и побольше, как-никак трагедия.

— Трагедия, — повторил Кэлхун, поджав губы.

— Из-за шести убийств, — пояснил парикмахер.

— Это трагедия?! — возмутился Кэлхун. — А что вы думаете о другой трагедии — о человеке, которого здешние дураки травили до тех пор, пока он шестерых не пристрелил?

— А, вы о нем, — протянул парикмахер.

— О Синглтоне, — сказал Кэлхун. — Он был вашим клиентом?

Парикмахер принялся стричь. При упоминании имени Синглтона лицо его выразило какое-то особое презрение.

— Сегодня вечером конкурс красоты, — сказал он. — А завтра концерт джаз-оркестра. В четверг после обеда будет большой парад в честь королевы…

— Вы-то знали Синглтона или нет? — перебил его Кэлхун.

— Еще бы не знать, — откликнулся парикмахер.

Дрожь пробрала Кэлхуна при одной мысли, что, быть может, Синглтон сидел в этом же самом кресле. Он отчаянно силился отыскать в своем отражении скрытое сходство с Синглтоном. И постепенно, высвеченная накалом чувств, стала проступать в его облике тайна — тайна его миссии.

— Он был клиентом вашей парикмахерской? — снова спросил Кэлхун и замер, ожидая ответа.

— Да он мне через жену родней приходится, — проговорил парикмахер сердито. — Только сюда он ни ногой. Слишком большой был жмот, чтобы стричься в парикмахерской. Сам себя стриг.

— Непростительное преступление! — заметил язвительно Кэлхун.

— Его троюродный брат женат на моей свояченице, — сказал парикмахер. — Но Синглтон на улице меня никогда не узнавал. Прохожу, бывало, совсем рядом, вот как сейчас вы сидите, а он никакого внимания. В землю взглядом уткнется, будто насекомое какое выслеживает.

— Самоуглубленность,— пробормотал Кэлхун.— Конечно, он вас и не видел.

— Какое там «не видел»! — Парикмахер неприязненно скривился.— Какое там «не видел»! Просто я стригу волосы, а он купоны — вот и все. Я стригу волосы,— повторил он, словно бы само звучание этой фразы ласкало его слух,— а он купоны.

«Типичная психология неимущего», — подумал Кэлхун.

— А что, Синглтоны были когда-то богаты? — спросил он.

— Да ведь он только наполовину Синглтон, — ответил парикмахер. — А теперь Синглтоны утверждают, будто в нем вообще ни капли Синглтоновой крови нету. Просто одна из девиц Синглтон отправилась как-то на девятимесячные каникулы, а вернувшись, привезла его с собой. Потом все Синглтоны вымерли, а деньги оставили ему. Откуда другая половина крови, кто его знает. Только, сдается мне, заграничная она.

Особенно оскорбительна была интонация.

— Кажется, я начинаю кое-что понимать, — проговорил Кэлхун.

— Теперь-то он не стрижет купоны, — сказал парикмахер.

— Да. — Голос Кэлхуна зазвенел. — Теперь он страдает. Он козел отпущения. На него взвалили грехи города. Принесли его в жертву за чужую вину.

Парикмахер застыл, разинув рот. Потом сказал уже более уважительно:

— Святой отец, вы его не за того принимаете. В церковь он отродясь не ходил.

Кэлхун вспыхнул.

— Я сам не хожу в церковь! — пробормотал он. Парикмахер замер. Он стоял, будто не зная, что делать с ножницами.

— Это был индивидуалист, — продолжал Кэлхун. — Человек, который не хотел, чтобы его подогнали под мерку тех, кто его не стоит. Нонконформист. Это был человек глубокий, но он жил среди чучел, которые в конце концов свели его с ума. Однако его безумие они обратили против себя же самих. Заметьте, они ведь не судили его. Они мгновенно переправили его в Квинси. Почему? Да потому, что суд бы выявил его полную невиновность и подлинную вину города.

Лицо парикмахера просветлело.

— Так вы юрист, да? — спросил он.

— Нет, — угрюмо ответил Кэлхун. — Я писатель!

— О! Я так и знал — уж непременно что-нибудь в этом роде! — пробормотал парикмахер. И, помолчав, добавил: — А что вы написали?

— Он не был женат? — сурово продолжал Кэлхун. — Так и жил один в Синглтоновом имении?

— Да там мало что осталось. Он ни гроша не вложил, чтобы содержать имение в порядке. А насчет жены, так за него ни одна женщина не пошла бы. Тут уж ему всегда приходилось платить. — Парикмахер похабно прищелкнул языком.

— Ну да, вы ведь своими глазами видели! — Кэлхун едва сдерживал отвращение к этому ханже.

— Нее-е, просто об этом все знали, — сказал парикмахер. — Я стригу волосы, — продолжал он, — но не люблю жить по-свински. У меня и канализация, и холодильник в доме есть — кубики льда так жене в руки и скачут.

— А вот он не был материалистом, — огрызнулся Кэлхун. — Существуют на свете такие вещи, которые значили для него больше, чем канализация. Например, независимость.

— Ха! Хорош независимый! — фыркнул парикмахер. — Однажды в него чуть не ударила молния. Так, говорят, надо было видеть, как он драпал. Взвился, ровно у него в подштанниках кишели пчелы. Ну и смеху было!

И парикмахер, хлопнув себя по колену, залился смехом гиены.

— Омерзительно, — пробормотал Кэлхун.

— А еще было, — продолжал парикмахер, — кто-то подбросил дохлую кошку к нему в колодец. Тут всегда что-нибудь да учинят — просто посмотреть: а вдруг удастся заставить его малость раскошелиться. А еще…

Кэлхун стал рваться из простынки, словно из сети. Высвободившись, он сунул руку в карман, вытащил доллар и швырнул его испуганному парикмахеру. Потом бросился вон, громко хлопнув дверью в знак осуждения этому дому.

Обратный путь к тетушкам его не успокоил. Солнце уже было низко, и азалии стали темнее, а деревья шелестели, склоняясь над старыми домами. Здесь никому нет дела до Синглтона, а тот валяется на больничной койке в грязной палате Квинси. Кэлхун ощутил всю меру невиновности этого человека. Чтобы воздать должное его страданиям, мало написать статью. Он, Кэлхун, должен написать роман, должен раскрыть механику этой вопиющей несправедливости. Занятый своими мыслями, Кэлхун прошел лишних четыре дома и тут только повернул назад.

Тетушка Бесси встретила его на крыльце и потащила в холл.

— Я ведь говорила, что у нас для тебя будет приятный сюрприз, — сказала она, подталкивая его к дверям гостиной.

На диване сидела долговязая девушка в желтовато-зеленом платье.

— Ты помнишь Мэри Элизабет? — спросила тетушка Мэтти. — Помнишь ту маленькую девочку, которую ты водил однажды в кино — в один из твоих приездов?

Как он ни был зол, а все-таки узнал ту самую девицу, которая читала под деревом.

— Мэри Элизабет приехала домой на весенние каникулы, — сказала тетушка Мэтти. — Мэри Элизабет — настоящий ученый, ведь правда, Мэри Элизабет?

Мэри Элизабет нахмурилась, давая понять, что ей совершенно безразлично, считают ее ученым или нет. Взгляд ее ясно говорил, что ей все происходящее так же не по душе, как и ему.

Тетушка Мэтти, ухватившись за набалдашник палки, стала подниматься со стула.

— Мы собираемся ужинать пораньше, — сказала тетушка Бесси, — потому что Мзри Элизабет возьмет тебя па конкурс красоты, а он начинается в семь.

— Замечательно, — проговорил Кэлхун с иронией, которую они не поймут, но Мэри Элизабет, он надеялся, оценит.

За столом он не обращал на девушку ни малейшего внимания. Его пикировка с тетками отличалась намеренным цинизмом, но у старых дам не хватало соображения понять намеки, и все, что бы он ни сказал, они встречали дурацким хохотом. Дважды они назвали его ягненочком, и девица усмехнулась. В остальном по ее поведению нельзя было предположить, что ей все это приятно. Ее круглое очкастое лицо выглядело еще детским. «Инфантильна», — подумал Кэлхун.

Ужин кончился, и они уже шли на конкурс красоты, но все еще не сказали друг другу ни слова. Девушка была на несколько дюймов выше, чем он; она шагала немного впереди и, казалось, была не прочь потерять его по дороге; но, миновав два квартала, она вдруг круто остановилась и принялась рыться в большой плетеной сумке. Вынула карандаш и, взяв его в зубы, продолжала рыться. Минуту спустя со дна сумки были извлечены два билета и блокнот для стенографических записей. Вытащив все это, она закрыла сумку и двинулась дальше.

— Вы собираетесь записывать? — спросил Кэлхун подчеркнуто ироническим тоном.

Девушка огляделась по сторонам, будто силясь установить, откуда этот голос.

— Да, — ответила она, — я собираюсь записывать.

— Вам нравятся подобные развлечения? — продолжал он все так же иронически. — Они вам по душе?

— Меня от них тошнит, — сказала она. — Я намерена со всем этим разделаться одним росчерком пера.

Кэлхун тупо уставился на нее.

— Не хотелось бы портить вам удовольствие, — продолжала она, — но здесь все фальшиво, все прогнило до самого основания. — От возмущения она говорила с присвистом. — Они проституируют азалии.

Кэлхун был ошеломлен. Однако овладел собой.

— Не надо обладать гигантским умом, чтобы сделать подобный вывод, — проговорил он высокомерно. — А вот как преодолеть это духовно — здесь нужна проницательность.

— Вы хотите сказать — в какой форме это выразить?

— В общем, это одно и то же.

Следующие два квартала они прошли молча, но вид у обоих был растерянный. Когда показался муниципалитет, они перешли улицу, а Мэри Элизабет вынула из сумки билеты и сунула их мальчишке, стоявшему у входа на территорию, отгороженную от остальной площади канатом. Там, за канатом, на траве уже собирались люди.

— Здесь нам и торчать, пока вы будете записывать? — спросил Кэлхун.

Девушка остановилась и повернулась к нему.

— Послушайте, Ягненочек, — сказала она, — вы можете делать все, что вам вздумается. Я пойду наверх, в кабинет моего отца, где можно работать. А вы, если угодно, можете остаться здесь и участвовать в избрании королевы азалий.

— Я пойду с вами, — сказал он, сдерживаясь. — Мне бы хотелось посмотреть на великую писательницу за работой.

— Ну, как знаете, — пожала она плечами.

Кэлхун поднялся следом за девушкой по боковой лестнице. От злости он даже не сообразил, что входит в ту самую дверь, с порога которой стрелял Синглтон. Они миновали пустой зал, похожий на сарай, и, поднявшись на следующий этаж по заплеванной табаком лестнице, попали в другой такой же. Мэри Элизабет извлекла из плетеной сумки ключ и открыла дверь отцовского кабинета. Они вошли в обшарпанную комнату, по стенам которой стояли полки со сводами законов. Девушка подтащила к окну два стула с прямыми спинками — как будто ему не под силу было это сделать, села и уставилась в окно, словно происходившее внизу сразу захватило ее.

Кэлхун сел рядом и, чтобы позлить девушку, принялся внимательно ее разглядывать. Минут пять, не меньше, пока она сидела, облокотясь о подоконник, он неотрывно глядел на нее. Он рассматривал ее так долго, что даже испугался — как бы ее лицо не отпечаталось на сетчатке его глаз. Наконец Кэлхун не выдержал.

— Какого вы мнения о Синглтоне? — спросил он резко. Мэри Элизабет повернула голову и как будто посмотрела сквозь него.

— Тип Христа, — сказала она. Кэлхун был ошеломлен.

— То есть я имею в виду миф, — добавила она, хмурясь. — Я не христианка.

Мэри Элизабет снова принялась сосредоточенно наблюдать за происходившим на площади. Внизу протрубил горн.

— Сейчас появятся шестнадцать девушек в купальных костюмах, — сказала она нараспев. — Вам, конечно, это будет интересно?

— Послушайте, — рассвирепел Кэлхун, — зарубите себе на носу — я не интересуюсь ни этим дурацким праздником, ни этой дурацкой королевой азалий. Я здесь только потому, что сочувствую Синглтону. Я собираюсь о нем писать. Возможно, роман.

— Я намерена написать документальное исследование, — сказала Мэри Элизабет тоном, из которого явствовало, что изящная словесность ниже ее достоинства.

Они посмотрели друг на друга с откровенной и пронзительной неприязнью. Кэлхун чувствовал, что на самом деле она пустышка.

— Поскольку жанры у нас разные,— заметил он, насмешливо улыбаясь, — мы сможем сравнить наши наблюдения.

— Все очень просто, — сказала девушка. — Он козел отпущения. В то время как Партридж бросается выбирать королеву азалий, Синглтон страдает в Квинси. Он искупает…

— Я не имею в виду абстрактные наблюдения,— перебил ее Кэлхун. — Я имею в виду наблюдения конкретные. Вы когда-нибудь его видели? Как он выглядит? Романист не ограничивается абстракциями, в особенности когда они очевидны… Он…

— Сколько романов вы написали? — спросила Мэри Элизабет.

— Это будет первый, — холодно ответил Кэлхун. — Так вы его когда-нибудь видели?

— Нет, — сказала она, — мне это ни к чему. Совершенно неважно, как он выглядит: карие у него глаза или голубые — это для мыслителя не имеет значения.

— Может быть, вы боитесь его увидеть? Романист никогда не боится увидеть реальный объект.

— Я не побоюсь увидеть его, — сказала девушка сердито, — если только будет необходимость. Карие у него глаза или голубые, — мне все равно.

— Дело не в том, карие у него глаза или голубые. Здесь дело серьезнее. Ваши теории могли бы обогатиться от встречи с ним. Я говорю не о цвете его глаз. Я говорю об экзистенциальном столкновении с его личностью. Тайна личности, — продолжал он, — именно она интересует художника. Жизнь не терпит абстракций.

— Так почему бы вам не поехать и не посмотреть на него? — сказала она. — Что вы меня-то спрашиваете, как он выглядит? Поезжайте да посмотрите сами.

Его как оглушило.

— Поехать посмотреть самому? — переспросил он.— Куда поехать?

— В Квинси, — сказала девушка. — А куда же еще?

— Мне не разрешат увидеться с ним! Предложение показалось ему чудовищным; в тот момент он не мог понять почему, но оно потрясло его своей немыслимостью.

— Разрешат, если скажете, что вы его родственник. Это всего в двадцати милях отсюда. Что вам мешает?

У него едва не сорвалось с языка: «Я ему не родственник», но он сдержался, поняв, что чуть не предал Синглтона, и покраснел. Между ними было духовное родство.

— Поезжайте поглядите, карие у него глаза или голубые, вот вам и будет ваше это самое экзис…

— Я понял так,— сказал он,— что, если я поеду, вы тоже присоединитесь? Раз уж вам не страшно.

Девушка побледнела.

— Вы не поедете, — сказала она. — Вы не годитесь для этого самого экзис…

— Поеду, — сказал он и подумал: вот как можно заставить ее заткнуться. — А если вы не прочь поехать со мной, приходите в дом моих теток к девяти утра. Впрочем, сомневаюсь, — добавил он, — что я вас там увижу.

Она вытянула вперед свою длинную шею и внимательно посмотрела на него.

— А вот и увидите, — сказала она, — увидите.

Она снова отвернулась к окну, а Кэлхун смотрел куда-то в пустоту. Казалось, каждый решал какие-то грандиозные личные проблемы. С площади то и дело долетали хриплые крики. Музыка, аплодисменты слышались поминутно, но на это, как и друг на друга, они уже не обращали ни малейшего внимания. Наконец девушка оторвалась от окна и сказала:

— Если вы составили себе общее представление, мы можем уйти. Я лучше пойду домой почитаю.

— Общее представление у меня было еще до того, как я пришел сюда, — ответил ей Кэлхун.

Он проводил ее до дому, и, когда остался один, настроение его мгновенно поднялось и тут же снова упало. Он знал, что ему самому никогда не пришло бы в голову повидать Синглтона. Испытание будет мучительным, но в этом, быть может, и спасение. Увидев своими глазами Синглтона в беде, он будет так страдать, что раз и навсегда преодолеет свои коммерческие инстинкты. Единственное, что ему действительно здорово удавалось, — это продавать; однако он верил, что в каждом человеке заложен художник — достаточно пострадать, думал он, и ты добьешься успеха. Что касается девицы, то тут он сомневался — поможет ей хоть каплю, если она увидит Синглтона. Был в ней эдакий отталкивающий фанатизм, столь свойственный смышленым детям, — все от ума, и никаких эмоций.

Он провел беспокойную ночь — сны были отрывочные, и все про Синглтона. Приснилось ему вдруг, будто он едет в Квинси продавать Синглтону холодильник. Когда он проснулся утром, медленно и равнодушно сеял дождь. Кэлхун повернул голову к серому окну. Он не помнил, о чем именно был сон, но осталось ощущение, что сон был неприятный. Всплыло в памяти стертое лицо девицы. Он думал о Квинси, и ему представлялись ряды низких красных строений и торчащие из зарешеченных окон всклокоченные головы. Попробовал было сосредоточиться на Синглтоне, но мысли пугливо разбегались. В Квинси ехать не хотелось. Ах да: он собирался написать роман. Но за ночь желание написать роман ушло, как воздух из проткнутой шины.

Пока он лежал в постели, дождик превратился в ливень. Может статься, Мэри Элизабет не придет из-за дождя или, во всяком случае, под этим предлогом. Он решил подождать ровно до девяти и, если она к тому времени не появится, ехать. В Квинси он не поедет, он вернется домой. Лучше уж повидать Синглтона позже, когда, возможно, скажутся результаты лечения. Встав с постели, он написал девушке записку, которую собирался передать через тетушек; в записке говорилось, что, видимо, она, поразмыслив, раздумала ехать, так как поняла, что это испытание не для нее. Записка была чрезвычайно лаконичная и заканчивалась: «Искренне Ваш…»

Она явилась без пяти девять и стояла посреди передней цилиндрическим пластиковым небесно-голубым свертком, с которого капало. Из свертка выглядывало только ее лицо, большой рот кривился в беспомощной улыбке. В руках у нее был мокрый бумажный пакет. Самоуверенности в ней за ночь явно поубавилось.

Кэлхун через силу заставлял себя быть вежливым. Тетушки, которые думали, что это будет романтическая прогулка под дождем за город, поцеловали его, вышли провожать и стояли на веранде, дурацки помахивая платками, пока он и Мэри Элизабет не уселись в машину и не уехали.

Девушка едва поместилась в машине. Она все ерзала, вертелась внутри своего плаща.

— Дождик прибил азалии, — заметила она равнодушно. Кэлхун бесцеремонно молчал. Он хотел вычеркнуть ее из своего сознания, чтобы Синглтон мог снова воцариться там. Образ Синглтона никак не возвращался. Серый дождь полосовал землю. Когда добрались до шоссе, вдали за полями едва наметилась размытая линия лесов. Девушка сидела, подавшись вперед, глядя на стекло, по которому струился дождь.

— Если навстречу выскочит грузовик, нам конец, — сказала она, смущенно усмехнувшись.

Кэлхун остановил машину.

— С радостью отвезу вас назад и поеду один, — заявил он.

— Я должна ехать,— сказала она хрипло, уставившись на него. — Должна его увидеть. — За стеклами очков глаза ее казались большими и подозрительно влажными. — Я должна пройти через это, — закончила она.

Он рывком тронул машину с места.

— Надо доказать себе, что можешь стоять и смотреть, как распинают человека, — продолжала она. — Надо пройти через это вместе с ним. Я думала об этом всю ночь.

— Возможно, вы обретете более реальный взгляд на жизнь, — пробормотал Кэлхун.

— Ио что я чувствую, вам этого не понять. — Она отвернулась к окну.

Кэлхун пробовал думать только о Синглтоне. Он мысленно составлял его лицо, собирая отдельные черты, и всякий раз, как это ему почти удавалось, все вдруг рушилось, и он оставался ни с чем. Машину он вел молча, на отчаянной скорости, будто надеялся попасть колесом в выбоину, чтобы посмотреть, как девушка прошибет головой стекло. Время от времени она тихонько сморкалась. Они проехали миль пятнадцать, и дождь поутих, а потом совсем прекратился. Деревья по обеим сторонам шоссе почернели, а поля стали насыщенно-зелеными. Кэлхун подумал — территорию больницы он узнает сразу, едва та покажется.

— Христу пришлось терпеть это всего три часа, — сказала вдруг девушка звенящим голосом, — а он останется здесь до конца жизни.

Кэлхун посмотрел на нее сердито. По ее щеке пролегла мокрая полоска. Он возмущенно отвернулся.

— Если вам это не под силу, — сказал он, — еще раз предлагаю: я отвезу вас домой и вернусь сюда один.

— Один вы не вернетесь, — сказала она, — и мы уже почти на месте. — Она высморкалась. — Пусть он знает, что кто-то на его стороне. Я хочу сказать ему об этом, чего бы мне это ни стоило.

Сквозь гнев он осознал страшную вещь: ведь ему придется что-то сказать Синглтону. Что сможет он сказать в присутствии этой девицы? Она разрушила то, что сближало их.

— Надеюсь, вы понимаете, мы едем, чтобы послушать, — взорвался он. — Я проделал весь этот путь не для того, чтобы глядеть, как вы поражаете Синглтона своей мудростью. Я приехал, чтобы выслушать его.

— Нам надо было взять магнитофон,— воскликнула она, — тогда его слова остались бы у нас на всю жизнь!

— Вы ровно ничего не смыслите, — заявил Кэлхун, — если полагаете, что к такому человеку можно приступиться с магнитофоном.

— Стойте! — взвизгнула она, наклоняясь к ветровому стеклу. — Вон там!

Кэлхун, нажав ногой на тормоз, испуганно поглядел вперед.

Едва приметное пятно низких зданий густой засыпью бородавок показалось на холме справа.

Кэлхун растерянно сидел за рулем, а машина, словно по своей воле, повернула и направилась к воротам. Буквы «Государственная больница Квинси» были выбиты на бетонной арке, под которой она прокатилась тоже как бы сама собой.

— «Оставь надежду всяк сюда входящий», — пробормотала девушка.

Им пришлось затормозить примерно через сто ярдов от въезда, чтобы пропустить толстую няньку в белом чепце, которая переводила через дорогу вереницу беспокойных больных, похожих на престарелых школьников. Какая-то женщина с торчащими зубами, в ярком полосатом платье и черной вязаной шапочке грозила кулаком, а некто лысый энергично махал руками. Иные злобно поглядывали на машину, продолжая ковылять друг за другом по газону к другому зданию. Потом машина покатила дальше.

— Остановите перед главным корпусом, — распорядилась Мэри Элизабет.

— Нам не разрешат повидать его, — пробормотал Кэлхун.

— Конечно, если этим будете заниматься вы, — сказала она. — Остановите машину и выпустите меня. Я все устрою.

Щека ее высохла, голос был деловит. Он остановил машину, Мэри Элизабет вышла. Он наблюдал, как она входит в здание, и с мрачным удовлетворением думал, что скоро из нее вырастет настоящее чудище: ложный интеллект, ложные эмоции, максимальная работоспособность — все говорило о том, что из нее выйдет солидный и дотошный доктор философии. Еще одна вереница больных потянулась через дорогу, кто-то ткнул пальцем в его машину. Кэлхун, не глядя, чувствовал, что за ним наблюдают.

— А ну давай назад, — послышался голос няньки.

Он поднял глаза и вскрикнул. Чье-то кроткое лицо, обвязанное зеленым полотенцем, улыбалось в окне машины беззубой, но страдальчески нежной улыбкой.

— Пойдем, пойдем, голубчик, — сказала нянька, и лицо исчезло.

Кэлхун торопливо поднял стекло, и сердце у него защемило. Перед ним встало страдальческое лицо человека в колодках, чуть разные глаза, большой рот, открытый в тщетном, сдавленном крике. Оно пригрезилось ему всего лишь на миг, но когда исчезло, то пришла уверенность, что встреча с Синглтоном заставит его самого перемениться, что после этой поездки наступит какой-то странный покой, о котором он, Кэлхун, прежде и не помышлял. Минут десять он просидел с закрытыми глазами. Он знал — откровение близко — и напрягал все силы, чтобы быть к нему готовым.

Дверца вдруг распахнулась, и девушка, согнувшись, села с ним рядом. Она была бледна, с трудом переводила дыхание. В руках она держала два пропуска и показала ему вписанные туда имена: Кэлхун Синглтон — на одном и Мэри Элизабет Синглтон — на другом. Они посмотрели на пропуска, потом друг на друга. Оба, кажется, ощутили, что их общее родство с Синглтоном неизбежно предполагало и родство друг с другом. Кэлхун великодушно протянул руку. Она пожала ее.

— Он в пятом корпусе слева, — сказала она.

Они подъехали к пятому корпусу и поставили машину. Здание было такое же, как и другие, — низкое, из красного кирпича, с зарешеченными окнами — только фасад забрызган чем-то черным. Из одного окна свешивались две руки. Мэри Элизабет открыла бумажный мешок и стала вынимать из него подарки. Она привезла Синглтону коробку конфет, блок сигарет и три книги: «Так говорил Заратустра» из серии «Современная библиотека», «Восстание масс» в дешевом издании и тоненький нарядный томик стихов Хаусмана. Сигареты вместе с конфетами были переданы Кэлхуну, а сама она взяла книги. Выйдя из машины, она двинулась вперед, но на полпути к двери остановилась и, прикрыв рот рукой, пробормотала:

— Не могу!

— Ну, ну, — сказал Кэлхун мягко, слегка подтолкнул ее, и она двинулась дальше.

Они вошли в застланный линолеумом, замызганный холл; какой-то странный запах, подобно невидимому надзирателю, встретил их уже на пороге. За конторкой, напротив двери, сидела щуплая испуганная нянька; глаза у нее так и бегали, будто она ждала, что ее вот-вот стукнут в спину. Мэри Элизабет вручила ей оба зеленых пропуска. Та посмотрела и тяжело вздохнула.

— Вот туда, там подождите. — В ее усталом голосе звучало что-то обидное. — Его надо подготовить. Дают тоже эти пропуска! Откуда им знать, что здесь у нас творится?! Да и врачам наплевать. А по мне, с теми, кто не слушается, и свидание давать не надо.

— Мы его родственники, — сказал Кэлхун. — Мы имеем полное право с ним видеться.

Нянька беззвучно захохотала и вышла, что-то ворча себе под нос.

Кэлхун снова подтолкнул девушку, они вошли в приемную и сели рядом на огромный черный кожаный диван, против которого, на расстоянии пяти футов, стоял точно такой же. Больше в комнате ничего не было, только в углу примостился шаткий стол, и на нем — белая пустая ваза.

Зарешеченное окно отбрасывало к их ногам квадраты тусклого света. Казалось, вокруг царит напряженное безмолвие, хотя в доме было совсем не тихо. Где-то вдали не смолкали стенания — звук был слабый, унылый, как уханье совы; с другого конца здания слышались взрывы смеха. А рядом за стеной, с регулярностью механизма, тишину неотступно и монотонно нарушали проклятия. Каждый звук, казалось, существовал сам по себе.

Молодые люди сидели рядом, словно в ожидании чего-то очень для обоих важного — женитьбы или надвигающейся смерти. Казалось, они уже соединены — так предрешено заранее. В один и тот же миг они сделали непроизвольное движение, будто собирались бежать, но было слишком поздно. Тяжелые шаги послышались где-то у самой двери, и механически повторявшиеся проклятия обрушились на них.

Синглтон повис на двух здоровенных санитарах, как паук. Ноги он поднял высоко над полом, заставив санитаров себя нести. От него-то и исходили проклятия. Он был в больничном халате, завязанном сзади, на ногах — черные ботинки с вынутыми шнурками. Черная шляпа — не такая, как носят в деревне, а черный котелок — придавала ему вид гангстера из кинофильма. Санитары подошли к незанятому дивану сзади и через спинку бросили на него Синглтона; потом, не выпуская его из рук, одновременно с разных сторон обошли диван и, расплывшись в улыбке, сели по бокам Синглтона. Их можно было принять за близнецов: хоть один был блондин, а другой лысый, выглядели они совершенно одинаково — воплощением добродушной глупости.

Между тем Синглтон, буравя Кэлхуна зелеными, слегка разными глазами, завопил:

— Чё те надо? Выкладывай! Мне время дорого.

Глаза были почти те же, как на фотографии в газете, только в их пронзительном мерцании было что-то злобное.

Кэлхун сидел как загипнотизированный. Минуту спустя Мэри Элизабет проговорила медленно, хриплым, чуть слышным голосом:

— Мы пришли сказать, что понимаем вас. Синглтон перевел пристальный взгляд на нее, и вдруг глаза его застыли, как глаза жабы, заметившей добычу. Казалось, шея у него раздулась.

— А-а-а! — протянул он, словно бы заглотнув нечто приятное. — И-и-и!

— Не заводись, папаша, — сказал лысый.

— Дай-ка посидеть с ней. — И Синглтон выдернул руку, но санитар тут же снова схватил его за рукав. — Она знает, чего ей надо.

— Дай ему посидеть с ней, — сказал блондин. — Это его племянница.

— Нет, — сказал лысый. — Держи его. Чего доброго, скинет халат. Ты ж его знаешь.

Но другой уже выпустил руку Синглтона, и тот подался вперед, к Мэри Элизабет, пытаясь вырваться. Глаза девушки застыли. Синглтон зазывно посвистывал сквозь зубы.

— Ну-ну, папаша, — сказал блондин.

— Не всякой девушке такое везение, — пыхтел Синглтон.— Послушай, сестричка, со мной не пропадешь. Я в Партридже хоть кого обскачу. Там все мое, и гостиница эта тоже. — Рука его потянулась к ее колену.

Девушка приглушенно вскрикнула.

— Да и везде все мое, — задыхался он. — Мы с тобой друг другу под стать. Они нам не чета, ты королева! У меня ты на рекламе красоваться будешь.

Тут он выдернул вторую руку и рванулся к девушке, но санитары кинулись за ним. Мэри Элизабет приникла к Кэлхуну, а тем временем Синглтон, проворно перепрыгнув через диван, стал носиться по комнате. Расставив руки и ноги, санитары с двух сторон пытались схватить его и почти поймали, но он скинул ботинки и прыгнул прямо на стол; при этом пустая ваза полетела на пол.

— Погляди, девочка! — вопил Синглтон, стягивая через голову больничный халат.

Но Мэри Элизабет стремглав бросилась прочь. Кэлхун — за ней, он едва успел распахнуть дверь, не то девушка непременно бы в нее врезалась. Они забрались в машину, и Кэлхун повел на такой скорости, будто вместо мотора работало его сердце; но хотелось ехать еще скорее. Небо было белесое, как кость, и глянцевитое шоссе растянулось перед ними, как обнаженный нерв земли. Через пять миль Кэлхун съехал на обочину и в изнеможении остановился. Они сидели молча, глядя перед собой невидящими глазами, потом повернулись и посмотрели друг на друга. Им бросилось в глаза сходство с «родственником», и они вздрогнули, отвернулись и снова посмотрели друг на друга, будто, сосредоточившись, могли увидеть образ более терпимый. Лицо девушки показалось Кэлхуну отражением наготы этого неба. В отчаянии он потянулся к ней и вдруг застыл перед крохотным изображением, которое неотвратимо встало в ее очках, явив ему его сущность. Круглое, наивное, неприметное, как одно из звеньев в железной цепочке, это было лицо человека, чей талант, пробивавшийся сквозь все преграды,— устраивать праздник за праздником. Подобно отменному продавцу, талант этот терпеливо ждал, чтобы заявить на него свои права.

ЗАЧЕМ МЯТУТСЯ НАРОДЫ1

У Тилмана случился удар в столице штата, куда он поехал по делам, и две недели он пролежал в больнице. Тилман не помнил, как «скорая помощь» привезла его домой, а вот его жена запомнила всё. Она два часа просидела на откидном сиденье у ног Тилмана, не спуская глаз с его лица. Казалось, только левый, закатившийся глаз приютил его прежнего. Глаз пылал от ярости. А все прочее на лице приготовилось к смерти. Возмездие было грозным, и, ощутив его, жена Тилмана почувствовала удовлетворение. Возможно, беда приведет Уолтера в чувство.

Вышло так, что к их возвращению дочь и сын оказались дома. Мэри-Мод приехала из школы, даже не заметив, что следом едет «скорая помощь». Она вышла из машины — крупная тридцатилетняя женщина с круглым детским лицом и рыжими волосами, скрученными в невидимой сетке на макушке, — поцеловала мать, посмотрела на Тилмана и вздохнула; затем, помрачневшая, но деловитая, двинулась за санитаром, пронзительным голосом объясняя, как пронести носилки по ступеням. «Вылитая учительница, — думала ее мать. — Учительница с головы до пят». Когда первый санитар поднялся на крыльцо, Мэри-Мод распорядилась властным тоном, которым командовала детьми:

— Встань-ка, Уолтер, отвори дверь.

Уолтер сидел на краешке стула, поглощенный происходящим, заложив пальцем книгу, которую читал до появления «скорой помощи». Он поднялся, распахнул дверь и, пока санитары поднимали косилки по ступеням, всматривался, завороженный, в отцовское лицо.

— Приветствую, капитан, — сказал он, неуклюже отдавая честь.

Разгневанный глаз, похоже, заметил его, но знака, что узнал, Тилман не подал.

Садовник Рузвельт, которому выпало стать сиделкой, застыл в дверях, ожидая. Он надел белый пиджак, припасенный для особых случаев. Склонившись, он не сводил глаз с носилок. Красные прожилки выступили на его глазах. Затем в какой-то миг слезы хлынули, заблестев на черных щеках, точно капельки пота. Тилман слабо шевельнул здоровой рукой. Это был единственный знак признательности, адресованный кому-то из близких. негр пошел за носилками в дальнюю спальню, хлюпая носом, словно его кто-то ударил.

Мэри-Мод пошла указывать путь санитарам. Уолтер с матерью остались на крыльце.

— Дверь закрой, — велела она. — Мух напустишь.

Она не сводила с него глаз, выискивая на его широком вялом лице хоть малейший признак, что ощущение важности происходящего тронуло его, какое-то чувство, что он решил взять себя в руки, что-нибудь сделать. Она бы обрадовалась, даже если бы он наделал ошибок, перевернул все вверх тормашками, лишь бы сделал хоть что-то… Но ясно было, что ничего не изменилось. Он смотрел на нее, глаза чуть поблескивали за стеклами очков. Уолтер тщательно изучил лицо Тилмана, отметил слезы Рузвельта, смущение Мэри-Мод, а теперь разглядывал ее, оценивая, как она все воспринимает. Она поправила шляпку, догадавшись по его взгляду, что та сползла на затылок.

— Носи лучше так, — заметил он. — Кажешься нечаянно отдохнувшей.

Она нахмурилась, стараясь выглядеть как можно строже.

— Теперь тебе за все отвечать, — произнесла она хриплым, решительным голосом.

Он застыл с полуулыбкой и ничего не ответил. «Точно промокашка, — подумала она, — все впитывает, ни капли не выпускает». Казалось, она смотрит на незнакомца, укравшего родные черты. У него была та же уклончивая адвокатская улыбочка, как у ее отца и деда, такая же тяжелая челюсть, тот же римский нос, такие же глаза — не синие, не зеленые, не серые; и он тоже скоро облысеет. Ее лицо помрачнело еще больше.

— Тебе надо взять все в свои руки и управляться тут, — сказала она, — если хочешь остаться.

Уолтер больше не улыбался. Внезапно посмотрел на нее хмуро, бесстрастно и перевел взгляд на то, что было у нее за спиной, — лужайку, четыре дуба, далекую черную линию деревьев и пустое вечернее небо.

— Я думал, это мой дом, — сказал он, — но теперь не уверен.

Ее сердце сжалось. Ей внезапно открылось, что он бездомен. Бездомен здесь и где угодно бездомен.

— Конечно, это дом, — сказала она, — но кто-то же должен им управлять. Кто-то должен заставить этих негров работать.

— Я не могу заставить негров работать. Вот на это я точно не гожусь.

— Я тебе объясню, что делать.

— Ха! — сказал он. — Это уж ты точно умеешь. — Его полуулыбка вернулась. — Ты-то своего всегда добьешься. Ты рождена, чтобы управлять. Случись у старика удар десять лет назад, нам лучше было б уехать отсюда. Ты и обоз колонистов через пустоши проведешь. И банду остановишь. Ты последняя из девятнадцатого века, ты…

— Уолтер, ты мужчина. Я всего лишь женщина.

— Женщина твоего поколения, — сказал Уолтер, — лучше, чем мужчина моего.

От ярости ее губы сжались, голова чуть заметно тряслась.

— Постыдился бы говорить такое! — прошипела она. Уолтер опустился на стул и раскрыл книгу. Его лицо чуть порозовело.

— Единственное достоинство моего поколения, — произнес он, — в том, что оно не стесняется сказать о себе правду.

Он погрузился в чтение. Разговор был окончен.

Она застыла на месте, окаменевшая, не сводя с него наполненного отвращением взгляда. Ее сын. Единственный сын. Его глаза, его лоб, его улыбка хранили семейные черты, но под ними скрывался человек, не похожий на всех, кого она знала. В нем не было невинности, не было добродетели, не было убежденности в грехе или предопределении. Человек, сидящий перед ней, судил добро и зло бесстрастно и видел в каждом вопросе столько граней, что не мог сойти с места, не мог трудиться, не мог даже заставить работать черномазых. И в этот вакуум могло проникнуть зло. «Бог знает, — подумала она, затаив дыхание, — бог знает, что он способен натворить!»

За свою жизнь он ничего не сделал. Уолтеру уже было двадцать восемь, и, как ей казалось, интересовался он исключительно всяким вздором. Он походил на человека, который ожидает крупного события и не может взяться за дело, потому что его все равно неизбежно отвлекут. Поскольку он постоянно бездельничал, она было решила, что он хочет стать художником, философом или кем-то таким, но ошиблась. Он не хотел писать ничего под своим именем. Он развлекался, посылая письма в газеты и людям, с которыми не был знаком. Прикрываясь разными именами, писал незнакомцам. Это был нелепый, жалкий, презренный порок. Ее отец и дед были порядочными людьми, но мелкие пороки они презирали больше, чем крупные. Они знали, кто они такие и за что отвечают. Было невозможно сказать, что знал Уолтер и какие у него взгляды. Он читал книги, не имевшие отношения к тому, что важно в наши дни. Часто, следуя за ним, она находила какой-нибудь странный подчеркнутый отрывок в книге, которую он где-то бросил, и приходила в полное недоумение. Один абзац, который она обнаружила в книге, оставленной в уборной на втором этаже, зловеще преследовал ее.

«Любовь должна быть наполнена гневом», — так начинался отрывок, и она подумала: «Верно, у меня так и есть». Гнев ее никогда не покидал. А дальше говорилось: «Раз ты презрел мою просьбу, — возможно, выслушаешь предостережение. Что ты делаешь в доме своего отца, о изнеженный воин? Где твои бастионы и траншеи, где зима, проведенная на передовой? Внемли! Трубный зов раздается с небес! Смотри, как наш Полководец шагает в доспехах среди облаков, дабы покорить весь мир. В устах нашего Царя обоюдоострый меч, разящий все на пути. Пробудись же ото сна, ступай на поле брани! Оставь тень и взыскуй солнце».

Она пролистнула назад — посмотреть, что читает. Это было послание Святого Иеронима, укоряющего Гелиодора за то, что тот покинул пустыню. В примечании говорилось, что Гелиодор входил в прославленную группу учеников Иеронима в Аквилее в 370 году. Он последовал за Иеронимом на Ближний Восток с намерением вести отшельническую жизнь. Они расстались, когда Гелиодор продолжил путь в Иерусалим. В конечном счете он вернулся в Италию и позднее стал почтенным священнослужителем, епископом Альтинским.

Вот именно такое он и читал — то, что в наши дни лишено всякого смысла. Но тут до нее дошло, неприятно поразив, что Полководец с мечом во рту, карающий всех на своем пути, был Иисусом.

В ЛЕСУ

Револьверы тускло блеснули на солнце, и он негромко прорычал, еле шевеля губами: «Ну ладно, Мейсон, дальше ты не пройдешь», — а потом, за неимением заранее подготовленного продолжения, присел на корточки и принялся отдирать длинный колючий стебель от рукава своей белой куртки. Если не считать револьверов, он был одет для детского праздника, с которого смылся. Она видела, как он выходит за дверь с подарком и сворачивает за угол. Он ждал там, спрятавшись за грузовиком, а когда увидел, что она уезжает на машине, вернулся за револьверами и кобурами, забравшись в дом через заднее окно и так же выбравшись обратно. Потом он отправился в лес, чтобы провести там остаток дня. Он был толстым беловолосым мальчиком десяти лет, с бледно-голубыми глазами, постоянно слезившимися за толстыми стеклами очков в железной оправе.

Подарок был завернут в розовую бумагу и перевязан серебряной ленточкой. Углубившись в лес достаточно далеко, он сорвал бумагу и ленточку и обнаружил девчачий флакончик духов в форме сердечка с выдавленными на нем словами «Сердца и цветы» — выбор мамы и бабушки. Он взял увесистый камень, разбил флакончик и зарыл осколки вместе с бумагой и ленточкой в канаве. Это доставило ему несказанное удовольствие, и, двинувшись дальше, он наконец-то обратил внимание на сочные краски осенней листвы. Он часто приходил в лес — но не для того, чтобы просто погулять, а единственно чтобы избавиться от необходимости идти еще куда-нибудь. Бродя по лесу, он представлял себя героем фильмов, которые постоянно показывали по телевизору, и сейчас, при виде огромных ярко-красных и желтых пятен над головой, затрепетал от возбуждения и на пять-десять минут вошел в роль Одинокого Рейнджера.2 Только остановившись, чтобы отодрать колючий стебель от рукава, он вернулся к действительности и вновь увидел буйство осенних красок. Деревья вздымали ветви к небу и образовывали подобие охваченных пламенем сводов над головой. В загривке у него неприятно закололо. Такое чувство, будто он зашел в чужие владения и вот-вот выскочит сторож. В кустах футах в пяти впереди он вдруг заметил темно-красный глаз, смотревший на него со спокойной яростью.

Он сидел на корточках и дрожал всем телом, словно ожидая удара топора по шее. Наблюдавший за ним глаз медленно закрылся, и он различил широкую, бронзового цвета грудь и часть опущенного крыла. Он шумно, протяжно выдохнул. Дикая индейка. Сильно покачнувшись, она неуверенно шагнула вперед и замерла на месте с поднятой ногой, прислушиваясь.

Он увидел, что она хромает, и страх улетучился. Опустившись на четвереньки, он осторожно продвинулся чуть вперед, а она сделала еще шаг. Потом он пополз быстро-быстро, забыв про свои маркие белые брючки. Он напряг руки и растопырил пальцы, уже готовясь схватить птицу, когда она с пронзительным тонким криком, похожим на звук треснутого охотничьего рога, метнулась прочь и выскочила из кустов с другой стороны, на поросший редкими деревьями склон холма. Он вскочил на ноги, обежал кусты и бросился вниз по откосу вслед за птицей. Под холмом она припала к земле и попыталась расправить крылья, но ничего не вышло. Она беспомощно сидела на месте и тяжело дышала, пока он несся к ней, уже представляя, как входит в дом с закинутой за плечо индейкой и все хором кричат: «Посмотрите на Мэнли с дикой индейкой! Мэнли! Где ты раздобыл индейку?» А он просто скажет, что пошел в лес, чтобы поймать индейку, и поймал. Он уже почти схватил птицу, когда она снова сорвалась места и неуклюже побежала прочь, волоча по земле крылья. «Тебе не взлететь, Мейсон. У тебя нет ни шанса!» — выкрикнул он и бросился в погоню — пересек заброшенное хлопковое поле, подлез под ограду и оказался в другой части леса. Шишковидная голова индейки из голубой стала ярко-красной и походила на маленький окровавленный кулак, мелькающий в подлеске. Птица метнулась в густые заросли, но выскочила из них, стоило ему приблизиться, и исчезла под живой изгородью. Продираясь сквозь кусты, он услышал треск рвущейся ткани и на ходу засунул палец в прореху на рукаве, тянувшуюся от локтя до самой манжеты. Он продолжал бежать. Если он вернется с добычей, никто и не вспомнит о порванной куртке. Всякий раз, когда Рой-младший возвращался из леса с добычей, все забывали о последнем его проступке. Когда Рой-младший убил рыжую рысь, все сразу забыли, что днем раньше он врезался в рефрижератор, когда подавал свою машину задним ходом.

Индейка бежала пьяными зигзагами вдоль канавы, всего в тридцати футах впереди. Когда канава кончилась, она нырнула под живую изгородь и бессильно распласталась на земле. Минуту-другую они с птицей отдыхали по разные стороны куста, стараясь отдышаться. Сквозь листву он видел ее хвост. Очень осторожно, очень медленно он протянул руку и ухватился за него. Индейка не пошевелилась. Он приблизил лицо вплотную к листве, чтобы разглядеть получше: глаз, похожий на стиснутый в окровавленном кулаке черный алмаз, пристально смотрел в его водянистые глаза. Задохнувшись от неожиданности, он разжал пальцы, и индейка опять пустилась наутек.

Секунду спустя он вскочил на ноги, охваченный яростью, продрался сквозь заросли и помчался в направлении, в котором, как ему казалось, скрылась птица. Он взбежал и спустился по крутым склонам двух невысоких холмов, нигде не видя индейки, а потом, когда далеко впереди вроде бы мелькнуло красное пятнышко, он вдруг споткнулся о корень дерева и растянулся на земле во весь рост. Подниматься он не стал. Очки валялись в трех футах от него, разбившиеся о камень.

Он безучастно смотрел на них. Ему с самого начала следовало понимать, что не поймает он индейку. Он ни разу в жизни не взял приза, не победил в драке, никого не убил — не сделал ничего такого, чтобы они им гордились. А если и гордились, то только потому, что он являлся одним из них. Рой-младший совершил много такого, чтобы они им гордились, но даже не соверши он ничего, они бы все равно гордились, поскольку он был Роем-младшим. Теперь они гордились тем, что он распустился. Бабушка говорила: «Рой-младший катится вниз по наклонной!» — и казалось, она с трудом скрывает гордость. Отец говорил: «О, он еще возьмется за ум и заставит нас гордиться им!» — но при этом уже выглядел бесконечно гордым. Затем, когда все высказывались насчет того, как они еще будут гордиться Роем-младшим, мать обычно говорила, добавляя в свой голос настойчивости, словно усталый капитан болельщиков: «Все мы однажды будем гордиться и нашим Мэнли тоже!» И отец говорил: «Ну конечно!» — таким тоном, словно пытался убедить сам себя; а бабушка добавляла: «Особенно если он научится вытирать ноги о половичок, прежде чем войти в дом!» Он бы принес закинутую за плечо индейку, и они бы все повскакали с мест и восторженно заорали: «Посмотрите на Мэнли! Мэнли! Где ты раздобыл дикую индейку?»

Он перевернулся, сел и заколотил пятками по земле, яростно и методично, глядя прищуренными слезящимися глазами на расплывчатые деревья. Очки стоят двадцать два доллара, костюм стоит немерено — и они спросят, где он шлялся. Если он скажет, что его сбил грузовик, они непременно захотят увидеть грузовик. Он подумал о том, что стоит ему совершить хоть малейшую оплошность, он получает наказание в пятьдесят раз тяжелее заслуженного. Он задался вопросом, почему вообще увидел индейку, если ему не суждено было поймать ее. Казалось, Бог сыграл с ним злую шутку. Здесь он сдержался усилием воли, поскольку никогда не позволял себе заходить слишком далеко в мыслях о Боге. Несколько минут он сидел, с отвращением глядя на свои толстые лодыжки, белеющие между краями штанин и носками. Потом снова лег, перевернулся на живот и прижался щекой к земле, но крупный песок больно кололся, и он опять сел. «О черт», — подумал он.

— О черт, — осторожно проговорил он.

А спустя секунду сказал просто: «Черт», — чуть громче, словно проверяя, услышит ли кто.

Потом он повторил слово с таким выражением, с каким произносил его Рой-младший. Однажды Рой-младший воскликнул в сердцах: «Боже!» — и бабушка затопала на него ногами и крикнула: «Чтобы я больше никогда такого не слышала! Не смей поминать имя Господа Бога всуе, ты слышишь?» Но когда Рой-младший ушел, она с гордостью сказала: «У него сейчас такой возраст», — словно ничего лучшего и быть не могло.

— Боже, — сказал Мэнли.

Он пристально смотрел на ромбик земли между ногами.

— Боже, — повторил он. А мгновенье спустя тихо проговорил: — К черту. — Лицо у него загорелось, и сердце громко забилось. — К черту все, — сказал он еле слышно, а потом оглянулся через плечо, не поднимая головы, и медленно обвел взглядом деревья и кусты позади. — Отец Всемилостивый, Всемилостивый Боже, направь грузовик обратно во двор, — сказал он и начал хихикать. Лицо у него сильно покраснело. — Отец наш, пребывающий на небесах, пристрели шестерых и ограбь семерых, — импровизировал он, давясь смехом.

Ох! Старая леди дала бы ему по башке, когда бы слышала это. Черт возьми, она бы просто вогнала ему башку по самые плечи. Он откинулся назад и покатился по земле, трясясь в приступе дикого хохота. Черт возьми, она бы свернула ему шею, она бы свернула его чертову шею, она бы к чертовой матери чертову шею… она бы… Когда приступ закончился, он попытался овладеть собой, но стоило ему только подумать о своей чертовой шее, он опять начинал трястись всем телом. Он лежал навзничь на земле, раскрасневшийся и обессиленный, и спустя несколько минут перестал смеяться почти так же внезапно, как начал.

Он повторял все те же слова, но уже не мог заставить себя рассмеяться снова. Он подумал о своих разбитых очках, порванной курточке и о своей безрезультатной погоне. Как только он переступит через порог, все хором завопят: «Где ты порвал одежду? Где твои очки? Кто поколотил тебя на сей раз?»

Он поднял разбитые очки и с минуту держал перед собой в вытянутой руке, словно предъявляя воображаемым зрителям свидетельство своей невиновности, а потом засунул их в карман и поднялся на ноги. Он совершенно перестал обращать внимание на яркие краски осеннего леса. Он пытался оценить преступление и наказание в долларах и центах: против примерно двух долларов за разбитый подарок — двадцать два доллара за очки и около пятнадцати за костюм. Если измерять все в голых цифрах, любой увидит здесь вопиющее несоответствие. Единственный способ отвлечь внимание от данного факта — это совершить настолько дурной поступок, после которого даже смерть покажется недостаточно тяжким наказанием. Несколько минут он напрягал воображение, пытаясь представить, что бы ему такое совершить. Он не мог придумать ни одного преступления против кого-либо, которое не доставило бы ему столько же неудобства, сколько жертве. А потом вдруг придумал и, пораженный пришедшей на ум мыслью, замер на месте с приоткрытым ртом и полуразжатыми ладонями у груди, словно уронив на землю какую-то вещь.

То, о чем он подумал, было богохульством, грехом, доступным не только взрослым, но и детям — хотя он никогда раньше не сознавал, насколько это просто. Уголки его губ чуть приподнялись в улыбке, потом опустились, сначала один, потом другой, словно уравновесились чашечки весов, на которых лежали толстые щеки. Казалось, он не может решить, заплакать ему или рассмеяться.

Мысль о такого рода преступлении сопровождалась чувством духоты и одновременно холода, совсем не похожим на чувства, вызываемые тайными дурными поступками более открытого характера, вроде разбивания флакончика с духами. От них он ощущал звон в ушах и горячую пустоту в голове. Но мысль о совершенно новом греховном поступке, только сейчас пришедшая в голову, всецело заняла его ум. Он засунул руки глубоко в карманы, локти прижал к бокам.

— Чертов Бог, — быстро проговорил он дрожащим голосом, похожим на неуверенный писк птенца, впервые пробующего взять новую ноту.

Секунду спустя он машинально двинулся вперед, краем глаза видя яркий желто-красный лиственный шатер высоко над головой. Дул легкий ветерок, и все маленькие кустики словно склонялись перед ним в почтительном поклоне. Предзакатное солнце бросило косой луч вдоль тропинки, который уперся в густые заросли кустов и — не успел он пройти и сотни футов — высветил бронзовую грудь мертвой индейки, внезапно полыхнув на ней медно-красным огнем. Птица лежала кверху лапами у большого белого камня, откинув назад голубую голову на безжизненно вытянутой шее и закрыв свои ужасные глаза. Он целую минуту пристально смотрел на нее, замерев на месте, а потом медленно, осторожно приблизился.

Он не собирался дотрагиваться до нее. Он не сомневался, что это какая-то ловушка. С какой стати она валяется здесь, легкая добыча для него? Он присел на корточки возле птицы. Перья с одного бока у нее были пропитаны кровью. Он приподнял крыло и увидел пулевое отверстие прямо над ногой. Он снова представил, как идет с закинутой за плечо индейкой. Решил, что она весит фунтов двадцать. Похоже, здесь нет никакой ловушки. Все та же индейка, только мертвая и еще теплая.

Он попытался понять, какими мотивами руководствовался Бог, если это не ловушка. Вспомнил о заблудшей овце и блудном сыне, а потом вдруг в мозгу у него полыхнула мысль: он катится вниз по наклонной! Сам того не ведая, он все время катился вниз по наклонной и сейчас получил предостережение. Таким образом Бог говорил, что Ему угодно, чтобы он примкнул к Нему. Нет, это не ловушка, это взятка, но он не позволил слову «взятка» запечатлеться в своем сознании. Это подарок, подумал он, призванный удержать меня на верном пути!

У него возникло ощущение, будто Бог наблюдает за ним и ждет, возьмет он индейку или нет. Бог наверняка считает, что он достоин спасения. Он вдруг осознал, что густо покраснел и глупо ухмыляется, и вытирает ладонью свой широкий рот, и поправляет на носу очки с треснутыми стеклами. Он нервно хихикнул и быстро овладел собой. Очень отчетливый и очень гадкий голос в голове у него проговорил:

— Не больно-то Он крутой, если пытается подкупить такого идиота, как ты, паршивой индейкой.

Он посмотрел на индейку и убедился, что она вовсе не паршивая.

— Тебя ждет гораздо больше, коли покатишься вниз по наклонной, — продолжал голос.

Он поднял индейку за ноги и решил, что она весит фунтов тридцать, а то и все сорок. Он нагнулся и взвалил ее на плечо. Голова птицы болталась на уровне его живота, и он пошел через великолепный осенний лес, буйные краски которого отражались и играли на перьях. Он остановился, внезапно поняв, что все случившееся есть не что иное, как призыв к служению Богу.

— Ну да-а-а, — протянул глумливый голос. — Теперь тебе придется стать проповедником.

Он пристроил индейку поудобнее на плече. «Как Билли Грэм,— подумал он,— который постоянно летает в Европу».

— Не-е-ет. Как старый жирный придурок из местной методистской церкви, — протянул противный голос.

— Нет, как пастор, который основал Город мальчиков3,— сказал он. — Я тоже построю город для мальчиков, которые катятся по наклонной плоскости.

Сознание уместности последних слов придало ему сил, и он представил целый отряд перевоспитанных мальчиков, шагающий за ним по лесам. «Вперед, мальчики, — сказал он. — Бог послал нам индейку».

«Ты послал нам хорошую птицу», — сказал он Богу.

«Самое лучшее для самого достойного, — ответил Бог. — Я рад, что ты на моей стороне, Мейсон».

Он решил пойти к дому окружным путем, через город. По дороге он один раз услышал голос: «Ладно, ты можешь покатиться вниз по наклонной и позже», — но мгновенно переключился на хорошие мысли. Он пытался придумать поступок, которым докажет свою признательность Богу, и в конце концов решил, что если увидит слепого или нищего, бросит свои карманные десять центов в жестянку. Нищие на улицах встречались крайне редко, но все-таки иногда встречались, и он подумал, что если Бог действительно хочет, чтобы Его слуга пожертвовал своими десятью центами, то пошлет ему нищего.

В деловом квартале он привлек всеобщее внимание. Два парня подошли к нему, присвистнули и подозвали еще нескольких, болтавшихся на углу. Мэнли остановился и подождал, пока вокруг соберутся люди. Подошедший мужчина в охотничьем костюме долго смотрел на индейку, тихо чертыхаясь. Одна женщина спросила, сколько его птица примерно весит, а один парень сказал, что теперь в окрестных лесах диких индеек осталось мало. Мужчина в охотничьем костюме продолжал бормотать:

— Вот чертов постреленок, вот чертов постреленок.

— Наверное, ты устал, — сказала женщина.

— Нет, — сказал Мэнли. — Но мне надо идти. У меня дела.

Он сделал глубокомысленное лицо и торопливо зашагал по улице; птица слегка подпрыгивала у него на спине.

— Бог окажется настоящим простофилей, если спустит тебе это с рук, — сказал знакомый голос, но он не обратил на него внимания.

Трое деревенских мальчишек, сидевших на поребрике, встали и попытались разглядеть индейку, не выдавая своего интереса. Он представил себе, как в одеянии священника ведет этих трех исправившихся мальчишек по улице. Они станут проходимцами, коли он вовремя не повлияет на них. Хоть бы они подошли и попросили разрешения рассмотреть индейку получше. Он чувствовал острую потребность сделать что-нибудь для Бога. Он уже вышел из делового квартала, а ни одного нищего так и не встретил. Возможно, он встретит нищего, прежде чем доберется до жилых кварталов, и тогда отдаст свой десятицентовик — пусть ему самому десятицентовики доставались тяжело.

Деревенские мальчишки все еще тащились за ним. Он подумал, что может остановиться и спросить, не хотят ли они рассмотреть индейку, но они были детьми съемщиков, а дети съемщиков иногда просто тупо смотрят на тебя и молчат. Он решил основать город для детей съемщиков. Он подумал, не вернуться ли обратно в деловой квартал, чтобы отыскать там нищего. Потом решил помолиться о том, чтобы появился нищий.

«Боже, пусть мне встретится нищий, — внезапно начал молиться он. — Пусть он мне встретится, прежде чем я доберусь до дома».

— Испытываешь Его, да? — спросил голос.

Он уже шел по улицам, сплошь застроенным жилыми домами, где шансы встретить нищего ничтожно малы. Тротуары были пустыми, если не считать нескольких трехколесных велосипедов, оставленных у калиток. Деревенские мальчишки по-прежнему следовали за ним. Он со страхом подумал, что Бог потерял к нему интерес, поскольку здесь нищие не побираются.

Он решил, что не встретит ни одного. Возможно, Бог потерял доверие к нему. Нет! Быть такого не может! «Боже,

прошу Тебя, пошли мне нищего, — взмолился он; зажмурился, весь напрягся и сказал: — Пожалуйста, пусть мне сейчас же встретится нищий!» Проповедник говорил: «Стучите, и вам откроется, просите, и получите!» Он уже знал, что никакого нищего не встретит. Потом открыл глаза и увидел Хетти Гилман, которая вывернула из-за угла и зашагала ему навстречу.

Он испытал сильнейшее за весь день потрясение.

Она быстро шла навстречу своей прихрамывающей походкой. Старая Хетти Гилман, по слухам, была богаче всех в городе, поскольку уже двадцать лет занималась попрошайничеством. Она всеми правдами и неправдами проникала в дома и не уходила, покуда не получала подаяния, и уходила с проклятиями, коли получала меньше, чем рассчитывала. Мэнли прибавил шагу. Он вынул из кармана десятицентовик, чтобы держать монетку наготове, когда они поравняются. Сердце прыгало у него в груди. Она приближалась, высокая старуха с длинным лицом, в черном пальто и низко надвинутой на лоб черной шляпе. Лицо у нее было цвета мертвого синюшного цыпленка. Когда она подошла, он вытянул вперед ладонь с поблескивающим на ней десятицентовиком, и Хетти Гилман одним стремительным, отточенным за годы практики движением руки смела монетку с ладони. Потом раздвинула губы в алчной ухмылке, говорившей: «Чего взять с сопляка, кроме паршивого десяцентовика!» Он торопливо зашагал дальше, сознавая лишь одно: Бог сотворил чудо для него.

Мало-помалу сердцебиение утихло, и он почувствовал удивительную легкость в ногах. Казалось, он с таким же успехом мог бы идти не по земле, а по воде. «Возможно, — подумал он, — я отдам все свои деньги нищим». Да, он посвятит свою жизнь благородному делу помощи людям вроде Хетти Гилман. Он вдруг осознал, что деревенские мальчишки уже буквально наступают ему на пятки, и, не успев ни о чем подумать, повернулся и вежливо спросил:

— Вы хотите получше рассмотреть индейку?

Они резко остановились и уставились на него. Бледные и невозмутимые, с бесцветными волосами и водянистыми, прозрачными глазами. Потом самый высокий чуть повернул голову и сплюнул. Мэнли посмотрел на плевок. Темный от настоящего табака!

— Где ты надыбал индейку? — спросил сплюнувший.

— В лесу, — ответил Мэнли. — Я загнал ее до смерти. Видите, она подстрелена. — Он снял индейку с плеча и развернул таким образом, чтобы показать пулевое отверстие под крылом. — Думаю, в нее попали дважды, — возбужденно сказал он. — Я гнался за ней минут двадцать пя…

— Дай позырить, — сказал сплюнувший. Мэнли протянул ему птицу.

— Видишь пулевое отверстие? — спросил он. — По-моему, в нее стреляли дважды, и обе пули вошли в одно и то же место. По-моему…

Голова индейки шлепнула по лицу Мэнли, когда сплюнувший парень небрежно закинул птицу за плечо и круто развернулся. Остальные двое тоже развернулись, как по команде, и все они неторопливо пошли прочь, обратно к центру города. Мертвая индейка неловко лежала на плече у парня, и ее голова медленно покачивалась при каждом шаге.

Они уже миновали перекресток и оказались в следующем квартале, когда к Мэнли вернулась способность двигаться. Он наконец осознал, что уже не видит их, так далеко они ушли. Он повернулся и двинулся домой, нога за ногу. Он прошел четыре квартала, а потом — внезапно заметив, что уже смеркается, — бросился бегом. Он бежал все быстрее и быстрее, и, когда свернул на свою улицу, сердце у него колотилось так же часто, как переступали ноги, и он точно знал, что Нечто Ужасное несется за ним по пятам, вытянув руки и растопырив пальцы, чтобы схватить.

ДИКАЯ КОШКА

I

Старик Габриэл прошаркал через всю комнату, потихоньку ощупывая своей палкой дорогу впереди.

— Кто это? — прошептал он, возникая в дверном проеме. — Чую, негритянским духом пахнет.

Их тихий минорный смех поднялся над лягушачьим гамом и разделился на голоса:

— Ну чего, Гейб, дальше совсем никак?

— Пойдешь с нами, дед?

— Уж с твоим-то чутьем мог бы и имена наши разнюхать.

Старик Габриэл немного продвинулся по крыльцу.

— Тут Мэтью, и Джордж, и Вилли Майрик. А кто еще?

— Это Бун Вильямс, дед.

Габриэл нащупал палкой, где заканчивается крыльцо.

— Куда это вы намылились? Погодите чуток.

— Ждем Моза и Люка.

— Поохотимся за этой кошкой.

— Ну и с чем вы на нее охотиться будете? Вам даже взять нечего, чтобы можно было убить дикую кошку. — Он уселся на самом краю крылечка, свесив ноги. — Я уж говорил об этом Мозу с Люком.

— А сколько диких кошек ты убил, Габрик? — В их голосах, всплывавших к нему из темноты, сквозила незлобивая насмешка.

— Когда я еще был пацаном, появилась одна кошка, — начал он. — Она тут все рыскала, искала себе крови. Однажды ночью залезла в хижину через окно, прыгнула на кровать к одному негру и горло ему перегрызла, он даже крикнуть «боже мой» не успел.

— Это кошка в лесу, дед. Она больше по коровам. Юп Вильям ее видел, когда шел на лесопилку.

— И что он?

— Сделал ноги. — Их смех опять перекрыл звучание ночи. — Он думал, она за ним пришла.

— За ним и пришла.

— А она за коровами. Габриэл фыркнул.

— Она приходит из лесу кой за чем побольше, чем просто коровы. Ей человеческой крови нужно. Вот увидите. А если сбежите на охоту, ничего путного не выйдет. Она сама охотится. Я ее почуял.

— А почем знаешь, что это ее унюхал?

— Дикую кошку я ни с чем не спутаю. С тех пор как я был мальцом, тут ни одной не бывало. Может, здесь покараулите?

— Ты ведь не боишься оставаться тут один, правда, дед? Старик Габриэл словно одеревенел. Он нащупал перила, чтоб удобней было подниматься.

— Если вы ждете Моза и Люка, то лучше идите: они уже вышли час назад.

II

— Иди сюда, говорю! Быстро зайди сюда!

Слепой мальчик одиноко сидел на ступеньках, глядя прямо перед собой.

— Что, все мужчины ушли? — спросил он.

— Все, кроме старого Езу. Ну иди же! Ему было противно сидеть среди женщин.

— Я чувствую ее запах.

— Иди сюда, кому сказано.

Он вошел и направился туда, где было окно. Женщины шептали ему:

— Сиди тут, парень.

— Не высовывайся, кошку приманишь.

Окно совсем не пропускало воздуха, и он стал дергать задвижку щеколды, та заскрипела.

— Не открывай окно! Хочешь, чтобы кошка прямо сюда прыгнула?

— Я мог бы пойти с ними, — угрюмо проговорил он. — Вынюхал бы, где ее логово. Я не боюсь.

Заперли его с бабами, как будто он и сам баба.

— Реба говорит, она тоже ее чует. В углу заохала старуха.

— Ничего не выйдет из их охоты, — простонала она. — Тварь здесь. Бродит неподалеку. Если заберется в комнату, сначала меня сцапает, потом этого мальчишку, а потом…

— Прикрой рот, Реба,— услышал он голос матери.— Я сама присмотрю за своим.

Он и сам мог присмотреть за собой. Ему не страшно. Он мог ее почуять, так же как и Реба. Сначала она прыгнула бы на них, первым делом на Ребу, потом на него. Она выглядела так же, как обычная кошка, только побольше; так сказала мать. И там, где вы чувствуете острые точки на лапах обычной домашней кошки, у дикой — когти, словно большие ножи, и зубы тоже как ножи. Она выдыхает жар и фыркает гашеной известью. Габриэл почти ощущал ее когти на своих плечах, а зубы на горле. Но он не даст им там задержаться. Он сдавит ее крепко-крепко и нащупает шею, и отдернет ее голову, и покатится с ней по полу, чтоб она убрала наконец когти с его плеч. Бах, бах, бах по голове, бах, бах, бах…

— Кто остался со стариком Езу? — спросила одна женщина.

— Только Нэнси.

— Надо было кого другого, — тихо заметила его мать. Реба все ныла:

— Если кто выйдет, она сразу набросится, эти даже не успеют. Она тут, говорю же вам. Она все ближе и ближе. Точно меня сцапает.

Он чуял ее сильнее и сильнее.

— Как она может сюда попасть? Не волнуйтесь вы почем зря.

Это сказала Худышка Минни. Ее-то никто не сцапает. Ее одна колдунья заговорила, еще в детстве.

— Она запросто зайдет, если захочет,— фыркнула Реба. — Разроет кошачий лаз и проберется.

— Мы тогда уже у Нэнси будем, раз-два — и готово, — возразила Минни.

— Вы-то уж будете, — пробормотала старуха.

Он понимал, что они со старухой не убегут. Но он никуда не побежит и разберется с ней. Видите вон того слепого пацана? Это он убил дикую кошку!

Реба принялась стонать.

— А ну замолчи! — прикрикнула его мать. Стоны перешли в пение, глубокое, горловое:

О Господи,

Сегодня явится к Тебе твой странник.

О Господи,

Сегодня явится…

— Тихо! — снова зашипела мать. — Что там за звуки? В тишине Габриэл наклонился и принюхался, готовый ко всему.

Послышался удар, удар и, может быть, рычание, далеко и глухо, а потом пронзительный визг, все громче и громче, все ближе и ближе, с вершины холма во двор, на крыльцо. Под весом тела, врезавшегося в дверь, хижина содрогнулась. Комнату будто волна всколыхнула, а потом раздался громкий крик. Нэнси!

— Она сцапала его! — рыдала Нэнси. — Сцапала! Запрыгнула через окно, схватила за горло. Езу, — причитала она,— старый Езу.

Вечером мужчины вернулись, добыв кролика и двух белок.

III

Старый Габриэл дополз в темноте до своей постели. Он мог немного посидеть на стуле или прилечь. Старик растянулся на кровати и уткнулся носом в пахучие, покалывающие складки лоскутного одеяла. Бесполезное дело они затеяли. Он чуял ее и сейчас, как тогда. Сразу почуял, как только они заговорили о ней однажды вечером. Запах был совсем не такой, как у других вещей, и пахло не так, как от негров, от коров, от земли. Дикая кошка. Тал Вильямс видел, как она прыгнула на быка.

Старый Габриэл внезапно поднялся. Она была совсем близко. Он выбрался из кровати и прошаркал к двери. Эту он затворил, но вторая, должно быть, открыта. Чувствовалось дуновение ветерка, и он пошел по нему, как по следу, пока не окунулся всем лицом в ночной воздух. Да, вторая открыта. Он с грохотом захлопнул ее и придвинул засов.

Ну и какой прок? Если дикая кошка решила прийти сюда, она сумеет. Он возвратился и сел на стул. Она запросто придет, если захочет. По ногам сквозило. У двери был собачий лаз, и кошка могла в момент подрыться и попасть внутрь прежде, чем он выберется наружу. Может, если он сядет около задней двери, то сумеет выскочить быстрее. Он встал и поволок стул за собой через всю комнату. Запах рядом. Может, посчитать? Он умел считать до тыщи. Ни один негр на пять миль вокруг не мог досчитать до тыщи. Он начал отсчет.

Моз и Люк вернутся часов только через шесть, не раньше. Завтра ночью они бы не пошли, но кошка сцапает его сегодня. Давайте я пойду с вами, ребятки, и вынюхаю, где ее логово. Я тут единственный с чутьем.

Они бы потеряли его в лесу, так они сказали. Охотиться на дикую кошку — не его дело.

Не боюсь я ни кошки, ни леса. Давайте я пойду с вами, ребятки, ну давайте.

Ну чего ты боишься оставаться один, смеялись они. Никто тебя не тронет. Давай отведем тебя к Мэтти, вверх по дороге, раз уж тебе так страшно.

К Мэтти, ишь чего. Сидеть там с бабами. За кого вы меня держите? Не боюсь я никакой дикой кошки. Но она приближается, ребятки, и не в лесу она будет, а здесь. Вы только время теряете в лесу. Оставайтесь тут, и поймаете ее.

А ведь он собирался считать. И когда сбился? Пятьсот пять, пятьсот шесть… К Мэтти! За кого они его держат? Пятьсот два, пятьсот…

Он оцепенело замер на стуле, вцепившись в палку, лежавшую у него на коленях. Она не сцапает его, как бабу какую. Мокрая рубашка приклеилась к телу, от него пахло все сильней. Мужчины вернулись поздно вечером с кроликом и двумя белками. Он начал вспоминать другую дикую кошку и вспоминал так, словно сам был в хижине Езу, а не вместе с бабами. Уж не Езу ли он. Нет, он Габриэл. Она не сцапает его, как Езу. Это он ее пристукнет. Он ее сбросит. Он ее… и как же это он все? Вот уже года четыре он и шею цыпленку скрутить не может. Она его сцапает. Делать нечего, остается только ждать. Запах был близко. Ничего не поделаешь, старикам остается только ждать. Она сцапает его сегодня ночью. Клыки будут горячими, а когти холодными. Когти мягко вонзятся, а зубы остро вгрызутся и заскребут по костям.

Он почувствовал, что весь вспотел. Она может меня унюхать так же, как я ее, подумал он. Я здесь сижу с запахом, а она приходит сюда с запахом. Двести четыре, где ж он сбился-то? Четыреста пять…

Вдруг что-то заскреблось в камине. Он выпрямился и напрягся, чувствуя ком в горле. «Давай,— прошептал он.— Я здесь. Я жду». Он не мог двинуться. Не мог заставить себя пошевелиться. Опять что-то заскреблось. Боли — вот чего он не хотел. Но и ждать — тоже. «Я здесь…» И послышался другой, тихий шум, а потом трепыхание. Летучие мыши. Пальцы, стискивающие палку, расслабились. Мог бы догадаться, что это еще не она. Она пока не ближе сарая. Да что такое с его носом? И с ним самим? Ни один негр на тыщу миль вокруг не умеет чуять так, как он. Вот, опять скребутся, но совсем в другом месте, в углу дома, рядом с кошачьим лазом. Ш-ш-шир… ш-ш-шир… шир… Это летучая мышь. Он знал, что это летучая мышь. Ш-ш-шир… ш-ш-шир. «Вот он я», — прошептал старик. Никакая не летучая мышь. Он подтянул ноги, чтобы встать. Ш-ш-шир. «Господь ждет меня, — опять прошептал он. — Он не желает меня видеть с разодранным лицом. Почему ты не пройдешь мимо, Дикая кошка, зачем тебе я?» Он уже был на ногах. «Господь не примет меня без кошачьих отметин». Он приближался к кошачьему лазу. А на том берегу реки Господь с сонмом ангелов ждал, держа золотые одеяния, чтобы облачить его, а лишь придет он, так облачится в одеяния и встанет рядом с Господом и ангелами, чтобы судить о жизни. На пятьдесят миль вокруг ни один негр не посудит лучше. Ш-ш-шир… Он остановился. Почуял: она тут, снаружи, обнюхивает лаз. Взобраться бы ему на что-нибудь. У дымохода была прибита полка, и он повернулся в испуге, налетел на стул, подтащил его ближе к огню. Оттолкнулся от стула, опершись о полку, спиной запрыгнул на нее и на миг лишь ощутил под собой узкое полотно доски, а затем — прогиб и треск, ноги резко дернулись, где-то не выдержало крепление. В желудке у него все перевернулось, а после тяжело осело. Доска упала ему на ноги, перекладина стула ударила по голове, и после секундной тишины вдалеке, над холмами, раскатился и затих низкий, судорожный крик животного. А потом — яростные взрыки, прорывающиеся сквозь боль и вой. Габриэл неуклюже сидел на полу.

— Корова, — наконец выдохнул он. — Корова. Постепенно он почувствовал, что мышцы расслабились.

Его, значит, на закуску оставили. Сейчас она уйдет, но завтра ночью вернется. Дрожа, он поднялся со стула и доковылял до кровати. Кошка, значит, в полумиле была. Да уж, не тот у него нюх, что прежде. Они тоже хороши, нечего старика одного оставлять. Сказано же им: ничего они не словят, ни в каком лесу. Завтра ночью она вернется. Завтра ночью они останутся здесь и убьют ее. Теперь ему хотелось спать. Сказано же им: не словят они никакой кошки ни в каком лесу. Это он сказал им, где ее искать. Послушай они его, уже бы словили. Когда придет время умирать, он хочет в кровати дрыхнуть, а не валяться на полу с дикой кошкой на морде. Господь ждет.

Когда он проснулся, темнота была заполнена утренними хлопотами. Пахло жареной корейкой, у плиты возились Моз и Люк. Он потянулся за табаком и положил щепотку в рот.

— Что поймали? — язвительно спросил он.

— Вчера ничего не поймали. — Люк вложил ему в руки тарелку. — Вот твой кусок лопатки. Как ты умудрился снести полку?

— Не сносил я полку, — пробормотал старый Габриэл. — Ее ветром сдуло, а я проснулся посреди ночи. Странно, что раньше не упала. Вы еще ничего не сделали, чтоб потом целым осталось.

— Мы поставили силок, — сказал Моз. — Сегодня поймаем эту кошку.

— Да уж конечно, — кивнул Габриэл. — Сегодня она здесь будет. Не она ли вчера задрала корову в полумиле отсюда?

— Это еще не значит, что сегодня она пойдет сюда,— возразил Люк.

— Сюда, сюда.

— Сколько диких кошек ты убил, а, дед?

Габриэл остановился, тарелка с мясом дрожала в его руке:

— Я знаю свое дело, сынок.

— Скоро мы ее поймаем. Мы поставили силок в Фордовом леске, под деревом. Она здесь рядом. Будем сидеть каждую ночь на дереве и ждать, пока не поймаем.

Их вилки царапали дно жестяных тарелок, словно зазубренным ножом скребут по камню.

— Хочешь еще корейки, дед? Габриэл уронил свою вилку на одеяло.

— Нет, дружок, — проговорил он, — мяса больше не надо.

В гулкой темноте разносились крики и стоны животного, смешиваясь с ударами, колотившимися в стариковском горле.

УРОЖАЙ

Мисс Виллертон всегда сметала крошки со стола. Это было ее личным достижением на ниве домашнего хозяйства, и она сметала их с превеликим тщанием. Люсия и Берта мыли посуду, а Гарнер шел в гостиную и решал там кроссворды из «Морнинг Пресс». Благодаря этому мисс Виллертон оставалась в столовой одна, что полностью ее устраивало. Да уж, в этом доме завтрак всегда был тяжким испытанием. Люсия настояла, чтобы у них было специально установленное время завтрака, да и других трапез. Она считала, что систематические завтраки способствуют закреплению других систематических правил и с учетом склонности Гарнера к беспорядку они обязаны установить некую систему приема пищи. Заодно она могла убедиться, что он не забудет положить себе агар-агар в манную кашу. Как будто, думала мисс Виллертон, после пятидесяти лет повторений он способен на что-то другое. Споры за завтраком начинались с манной каши Гарнера и оканчивались ее тремя ложками ананасового сока. «А как же твоя кислость, Вилли, — всегда вставит мисс Люсия, — как же твоя кислость»; потом Гарнер вытаращит глаза и сказанет что-нибудь отвратительное, так что Берта подпрыгнет, а Люсия расстроится, и мисс Виллертон почувствует во рту вкус уже проглоченного ананасового сока.

Словом, сметать крошки — это просто облегчение. Вытирая стол, можно о чем-нибудь думать, а если мисс Виллертон собиралась писать рассказ, ей стоило вначале все обдумать. Лучше всего ей думалось, когда она сидела перед своей пишущей машинкой, но пока сойдет и так. Сначала надо поразмыслить, о чем, собственно, она будет писать. Существовало такое множество тем для рассказа, что мисс Виллертон не могла сосредоточиться на какой-то одной. По ее словам, это-то и было самое сложное. Она тратила больше времени на обдумывание предмета истории, чем на само сочинительство. Иногда она отвергала тему за темой, и не могла принять окончательного решения целую неделю, а то и две. Мисс Виллертон взяла серебряный совочек и щетку для сметания крошек и начала убирать стол. «А не попробовать ли, — размышляла она, — написать о пекаре?» Иностранные пекари очень колоритны, думала она. Тетя Мертайл Филмер оставила ей четыре цветные открытки с французскими пекарями в колпаках, похожих на грибы. Это были высокие мужчины — блондины и…

— Вилли! — крикнула мисс Люсия, заходя в столовую с солонками. — Ради бога, держи совок под щеткой, а то все крошки будут на коврике. Я его на прошлой неделе четыре раза пылесосила, ну сколько можно!

— Ты пылесосила его не из-за моих крошек, — поджав губы, сказала мисс Виллертон. — Я всегда подбираю крошки, которые роняю. — И добавила: — А роняю я довольно мало.

— И на этот раз помой совок, перед тем как положишь его на место, — отозвалась мисс Люсия.

Мисс Виллертон высыпала крошки в руку и выкинула их за окно. Она отнесла совок и щетку на кухню и сунула их под кран с холодной водой. Потом вытерла их и положила назад в ящик. Вот и все. Теперь — за пишущую машинку. До самого обеда.

Мисс Виллертон села за стол с машинкой и с облегчением выдохнула. Наконец-то! Так о чем же она раздумывала? А, о пекарях. Так-с. Пекари. Нет, пекари не подойдут. Образ недостаточно яркий. С ними не связано никаких социальных противоречий. Мисс Виллертон уставилась сквозь машинку. Ф Ы В А П — блуждали ее глаза по клавишам. Так-так-так. Учителя? Она задумалась. Нет. Нет, черт побери. Учителя всегда вызывали у нее странное чувство. В ее Виллоупулской семинарии были нормальные учителя, только все женщины. Виллоупулская женская семинария, вспомнила мисс Виллертон. Ей не нравилось это название — Виллоупулская женская семинария, оно звучало как-то анатомически. Она всегда отвечала, что была выпускницей Виллоупула. Учителя-мужчины… такое впечатление, будто одна мысль о них влияла на ее грамотность самым пагубным образом. Нет, учителя совершенно не ко времени. И в них нет никакой социальной проблемы.

Социальные проблемы. Социальные проблемы. Та-а-а-ак. Издольщики! Она не знала близко ни одного издольщика, но тема была вполне художественная, не хуже прочих. К тому же они дадут ей атмосферу общественной значимости, так ценившуюся в кругах, которых она рассчитывала достичь! «Я могу и из глистов сделать конфетку», — пробормотала она. И вот — пришло! Конечно! Ее пальцы зависли над клавишами, едва их касаясь. Затем она вдруг начала печатать с большой скоростью.

«Лот Мотэн, — зафиксировала пишущая машинка, — подозвал свою собаку». За словом «собаку» последовала внезапная пауза. Обычно мисс Виллертон лучше всего удавалась первая фраза. «Первые фразы, — говаривала она, — приходят как вспышка! Просто как вспышка!» Она произносила это, щелкнув пальцами: «Как вспышка!» Все дальнейшее выстраивалось из первой фразы, кирпичик к кирпичику. «Лот Мотэн подозвал свою собаку» появилось у нее автоматически, и теперь, перечитывая предложение, мисс Виллертон решила, что не только имя Лот Мотэн очень удачное для издольщика, но еще и то, что он подозвал собаку, — самый правильный для него поступок. «Собака навострила уши и подползла к Лоту на брюхе». Мисс Виллертон уже напечатала фразу, когда осознала свою ошибку — два Лота в одном абзаце. Это неприятно для слуха. Каретка вернулась назад, и мисс Виллертон проставила три аккуратных икса поверх слова «Лот». Сверху она надписала карандашом «нему». Теперь она была готова продолжить. «Лот Мотэн подозвал свою собаку. Собака навострила уши и подползла к нему на брюхе». И две собаки тоже, подумала мисс Виллертон. Что ж. Это не так режет слух, как два Лота, решила она.

Мисс Виллертон была искренней сторонницей так называемого «фонетического искусства». Она утверждала, что слух при чтении не менее важен, чем зрение. Ей нравилось объяснять это следующим образом. «Глаз формирует картину, — рассказывала она группе Объединенных дочерей колоний, — которая может быть представлена в абстрактной форме, и успех литературного предприятия (мисс Виллертон любила это выражение — литературное предприятие) зависит от абстракции, созданной мышлением, и от качества звучания (мисс Виллертон также любила качество звучания), отмечаемого нашим ухом». Нечто резкое и отчетливое было в словах «Лот Мотэн подозвал свою собаку», и вместе с последующим «Собака навострила уши и подползла к нему на брюхе» такое вступление придавало абзацу необходимый посыл.

«Он потрепал животное за короткие щуплые уши и повалился вместе с ним в грязь». Может быть, подумала мисс Виллертон, тут получился перегиб. Но все же посчитала, что от издольщика вполне можно было ожидать того, что он повалится в грязь. Однажды она читала книгу, в которой такого типа люди поступали ничуть не лучше, а на протяжении трех четвертей романа еще и намного хуже. Люсия обнаружила его во время уборки в одном из ящиков бюро мисс Виллертон и, пролистав наугад, взяла двумя пальцами и бросила в печку. «Когда я убирала сегодня утром в твоем бюро, Вилли, я нашла одну книгу, которую, должно быть, в шутку подложил тебе Гарнер, — поведала она чуть позже. — Совершенно ужасную, но ты же знаешь Гарнера. Я ее сожгла. — И прибавила, хихикнув: — Я была уверена, что она не твоя». Мисс Виллертон была уверена, что книга не могла быть ничьей, кроме как ее, но заявить об этом постеснялась. Она заказывала книгу у издателя, потому что не хотела спрашивать в библиотеке. Стоимость с доставкой равнялась 3 долларам 75 центам, а она не успела прочитать последние четыре главы. Но, по крайней мере, углубилась в книгу достаточно, чтобы говорить, будто Лот Мотэн вполне мог сверзиться в грязь со своей собакой. Тут как раз и повод для глистов, думала она. «Лот Мотэн подозвал свою собаку. Собака навострила уши и подползла к нему на брюхе. Он потрепал животное за короткие щуплые уши и повалился вместе с ним в грязь».

Мисс Виллертон выпрямилась. Хорошо начало вышло. А теперь она распланирует, что будет дальше. Естественно, там должна быть женщина. И не исключено, что Лот сможет ее убить. От таких особ всегда одни неприятности. Она даже могла бы постоянно подначивать его на убийство своим распутством, а потом он скорее всего будет мучиться угрызениями совести.

В таком случае надо будет сделать его человеком принципиальным, но это-то как раз несложно. Как только это все увязать с романтической линией? Надо будет ввести несколько довольно жестоких натуралистичных сцен, даже садистских, как бывает в этом слое общества, она читала. Да, задачка. Но мисс Виллертон обожала такие задачки. Больше всего ей нравилось обдумывать сцены страсти, но когда приходилось их записывать, она всегда чувствовала себя неловко и переживала, что скажут в семье, прочитав это. Гарнер будет щелкать пальцами и подмигивать ей при каждом удобном случае, Берта посчитает, что она ужасна, а Люсия скажет своим глупым голоском: «Что ты скрываешь от нас, Вилли? Что ты скрываешь от нас?» — и, как обычно, захихикает. Но сейчас мисс Виллертон не могла об этом думать, ей надо было составить портреты своих героев.

Лот будет высоким, сутулым и худощавым, с грустными глазами, что сделает его похожим на джентльмена, несмотря на его красную шею и неловкие руки. У него будут ровные зубы и, как признак сильного характера, рыжие волосы. Одежда висит на нем как на вешалке, но он носит ее небрежно, словно вторую кожу. Может, подумала она, ему и не стоит валяться с собакой в грязи. Женщина будет более-менее привлекательной — с толстыми лодыжками, светловолосая, мутноглазая.

Она вынесет ему ужин из их лачуги, а он будет сидеть и есть комковатую овсянку, в которую она не догадалась положить соли, сидеть и думать о чем-то большом и далеком — о корове, о покрашенном доме, о чистом колодце, даже о своей собственной ферме. Женщина раскричится, что он принес мало дров, и будет жаловаться на боль в спине. Она сядет и уставится на него, пока он ест горькую кашу, и скажет, что он слабак, даже еды, мол, украсть не может.

— Ты просто жалкий попрошайка,— станет глумиться она. Он скажет ей, чтобы замолчала.

— Заткнись! — крикнет он. — Хватит с меня. Она издевательски закатит глаза и рассмеется:

— Да уж, так я прямо испугалась.

Тогда он оттолкнет свой стул и угрожающе надвинется на нее. Она схватит со стола нож — о чем она вообще думает, поразилась мисс Виллертон — и отступит назад, выставив перед собой лезвие. Он рванется к ней, но она отпрянет, как дикая кобылица. Их взгляды снова скрестятся — переполненные ненавистью, — и они отшатнутся друг от друга. Мисс Виллертон услышала, как снаружи по жестяной крыше стучат секунды. Он снова устремится к ней, но у нее уже будет наготове нож, который она мгновенно вонзит в него… Мисс Виллертон больше не могла этого вынести. Она с чудовищной силой ударила женщину сзади по голове. Нож выпал из ее рук, и туман увлек ее прочь из комнаты. Мисс Виллертон повернулась к Лоту.

— Позвольте предложить вам немного горячей каши, — сказала она.

Сходила к очагу и принесла чистую тарелку белой каши без комков, заправленной кусочком масла.

— Бог мой, спасибо, — сказал Лот и улыбнулся ей, показывая свои здоровые зубы. — Ты всегда знаешь, как сделать в самый раз. Слышь, — продолжил он, — я чего думаю, мы могли бы избавиться от этой арендаторской фермы. И у нас было бы местечко поприличней. Если мы попробуем в этом году заработать немного больше, сможем купить корову и начать выкарабкиваться. Представь себе, что это может значить, Вилли, просто представь себе.

Она села рядом с ним и положила руку ему на плечо.

— Мы сможем, — произнесла она, — мы напряжемся изо всех сил и весной сможем купить эту корову.

— Ты всегда знаешь, что я чувствую, Вилли, — сказал он, — и знала всегда.

И они еще долго сидели и думали о том, как хорошо они понимают друг друга.

— Доедай, — наконец проговорила она.

Закончив есть, он помог ей выгрести золу из очага, а потом в тот знойный июльский вечер они отправились мимо пастбища к ручью и говорили о доме, который у них когда-нибудь будет.

К концу марта, незадолго до начала сезона дождей, они успели столько, что даже не верилось. Весь прошлый месяц Лот каждое утро вставал в пять, а Вилли на час раньше, чтобы сделать всю работу, какую только возможно, пока стоит ясная погода. Через неделю, сказал Лот, скорее всего начнется дождь, и если они не успеют собрать урожай до этого, он будет потерян — как и все, чего они добились за последние месяцы. Они понимали, что это значило, — еще один год перебиваться лишь тем, что у них было в прошлом году. И к тому же на следующий год у них будет ребенок вместо коровы. Лоту все равно очень хотелось и корову тоже. «Чтобы прокормить детей, не так уж много и надо, — спорил он, — а корова как раз поможет его кормить». Но Вилли была непоколебима: корова появится позже, а у ребенка должно быть хорошее начало. В конце концов Лот согласился: «Может, у нас хватит и на них двоих», — и вышел взглянуть на свежевспаханную землю, словно мог подсчитать урожай по бороздам.

Даже с той малостью, что они имели, это был прекрасный год. Вилли убрала лачугу, Лот починил очаг. Петунии в изобилии разрослись возле крыльца, а под окном цвела клумба с львиным зевом. Это был спокойный год, но сейчас они начинали волноваться из-за урожая. Они должны были собрать его до начала дождей.

— Нам нужна еще неделя, — пробормотал Лот, возвратясь домой поздно вечером. — Еще одна неделя, и мы закончим. Ты сможешь убирать урожай? Конечно, нехорошо, что тебе приходится это делать, — вздохнул он, — но я даже не могу никого нанять в помощь.

— Я нормально себя чувствую, — сказала она, пряча за спиной дрожащие руки. — Я буду убирать.

— Сегодня облачно, — мрачно возвестил Лот.

На следующий день они работали до самой темноты, работали так, что уже больше не могли двигаться, еле доплелись до своей лачуги и упали на кровать.

Вилли проснулась ночью от боли. Мягкой, зеленой боли с фиолетовыми отсветами глубоко внутри. Она даже не сразу поняла, что проснулась. Ее голову мотало из стороны в сторону, какие-то размытые фигуры, жужжа, перемалывали в ней валуны.

Лот вскочил.

— Тебе очень плохо? — воскликнул он дрожащим голосом. Она приподнялась на локте, но тут же рухнула в кровать.

— Позови Анну из-за ручья, — попросила она, задыхаясь.

Жужжание стало громче, а фигуры посерели. Боль смешалась с ними сначала на несколько секунд, потом навечно. Так повторялось снова и снова. Жужжащий звук становился все явственней, и к утру она осознала, что это был дождь. Позже она спросила осипшим голосом:

— Давно идет дождь?

— Уже больше двух дней, — ответил Лот.

— Значит, мы его потеряли. — Вилли равнодушно взглянула на промокшие деревья. — Все пропало.

— Ничего не пропало, — тихо сказал он. — У нас дочка.

— А ты хотел сына.

— Нет, я получил именно то, что хотел, — двух Вилли вместо одной. Это даже лучше, чем корова, — ухмыльнулся он. — Что мне сделать, Вилли, чтобы я был достоин всего этого? — Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— А что мне сделать? — медленно спросила она. — Что мне сделать, чтобы еще больше помочь тебе?

— Не могла бы ты сходить за продуктами, Вилли? Вилли отпихнула от себя Лота.

— Ч-что ты сказала, Люсия? — переспросила она с запинкой.

— Я сказала, не могла бы ты на этот раз сама сходить в магазин за продуктами? Я на этой неделе ходила каждое утро, а сейчас я занята.

Мисс Виллертон отодвинулась от пишущей машинки.

— Очень хорошо, — резко сказала она. — Так что надо купить?

— Дюжину яиц и два фунта помидоров, только зрелых, а еще не запускай, будь так добра, свою простуду. У тебя уже глаза слезятся и голос хриплый. Возьми аспирин на полочке в ванной. Чек для магазина выпиши с общего хозяйственного счета. И надень пальто, на улице холодно.

Мисс Виллертон закатила глаза.

— Мне сорок четыре года, — произнесла она, — и я в состоянии сама о себе позаботиться.

— Ага, только помидоры возьми зрелые, — ответила Люсия.

Мисс Виллертон в неровно застегнутом пальто тяжелой поступью поднялась по Брод-стрит и зашла в продуктовый.

— Так что же там было? — пробормотала она. — А, да, две дюжины яиц и фунт помидоров.

Она прошла мимо полок с консервами и крекерами и направилась к ящику, где всегда лежали яйца. Но яиц в нем не было.

— А где яйца? — спросила она паренька, который взвешивал стручковую фасоль.

— Только яйца от молодок есть, других нету, — ответил он, вытаскивая из мешка очередную горсть фасоли.

— Ну и где они и в чем разница? — спросила мисс Вил-лертон.

Он высыпал несколько стручков назад в мешок, наклонился над ящиком с яйцами и достал картонную упаковку.

— Вообще особой разницы нет, — сказал он, играя жвачкой во рту, — молоденькие курочки или что-то типа того, точно не знаю. Берете?

— Да, а еще мне нужно два фунта помидоров. Зрелых, — прибавила мисс Виллертон.

Она не любила ходить за покупками. Ну почему эти работнички всегда ведут себя настолько снисходительно. При Люсии этот парень не стал бы так копаться. Она заплатила за яйца и помидоры и поспешно удалилась. Здешняя обстановка ее как-то угнетала.

А вообще глупость какая-то. Ну что может быть в продуктовой лавке угнетающего? Здесь же не происходит ничего, кроме пустяковых бытовых хлопот — женщины фасоль покупают, катают детишек на продуктовых колясках, торгуются из-за пятидесяти граммов кабачков, — что им это, спрашивается, дает? Имеют ли они, подумала мисс Виллертон, хоть малейшую возможность для самовыражения, для творчества, для искусства? Все вокруг нее было как всегда: люди наводняют тротуары, куда-то спешат с кучей пакетиков в руках и с кучей пакетиков в головах, вон женщина с ребенком на поводке, дергает его, толкает, оттаскивает от витрины с хэллоуинской тыквенной головой, так и будет, наверное, дергать и тащить его всю свою жизнь. А вот еще одна, выронила сумку с продуктами прямо посреди улицы, и другая — нос утирает ребенку. Дальше плетется старуха с тремя внуками, которые прыгают вокруг нее, а за ними, вульгарно сплетясь, вышагивает какая-то парочка.

Мисс Виллертон внимательно рассмотрела их, когда они приблизились и прошли мимо. Женщина была дебелая, со светлыми волосами, толстыми лодыжками и мутными глазами. Она носила туфли-лодочки на высоком каблуке и голубые носочки, коротенькое хлопчатое платье и клетчатую жакетку. У нее было рябое лицо, а шея выдавалась вперед, словно она пыталась принюхаться к чему-то, что уже убрали. На лице ее играла бессмысленная улыбка. Мужчина был длинный, тщедушный и лохматый. Плечи его ссутулились, желтые бугорки избороздили мощную красную шею. Он неловко сжимал в своих руках ладони спутницы и раз или два слащаво улыбнулся ей, так что мисс Виллертон могла разглядеть его прямые зубы, печальные глаза и отметины сыпи на лбу.

— Бр-р-р-р-р, — передернуло ее.

Мисс Виллертон выложила продукты на кухонный стол и вернулась к пишущей машинке. Она взглянула на заправленный листок. «Лот Мотэн подозвал свою собаку, — значилось на нем. — Собака навострила уши и подползла к нему на брюхе. Он потрепал животное за короткие щуплые уши и опрокинулся вместе с ним в грязь».

— Звучит кошмарно! — проворчала мисс Виллертон.— Да и тема никуда не годится, — решила она; нужно нечто более живописное, более художественное.

Мисс Виллертон долго глядела на пишущую машинку. Потом вдруг восторженно забарабанила кулачками по столу.

— Ирландцы! — взвизгнула она. — Ирландцы!

Мисс Виллертон всегда обожала ирландцев. Их акцент казался ей очень музыкальным, а их история — просто великолепна! А какой народ, восторгалась она, это же ирландский народ! В них, таких рыжеволосых, широкоплечих, с густыми вислыми усами, — чувствовалась настоящая сила духа.

ГЕРАНЬ

Старый Дадли устроился поудобнее в кресле, постепенно принимавшем форму его тела, и уставился в окно. Он смотрел на расположенное в пятнадцати футах от него окно дома напротив из потемневшего красного кирпича и ждал, когда появится герань. Около десяти утра там всегда выставляли на карниз герань и убирали в половине шестого вечера. Бывшая соседка, миссис Карсон, тоже держала на окне герань. Там, где он жил раньше, было полно герани, и гораздо более красивой. «У нас-то герань шикарная, думал Старый Дадли.— Не чета здешним чахлым кустикам с бледно-розовыми цветочками и зелеными бумажными бантиками». Герань в окне напротив напоминала старику о сыне Гризби, больном полиомиелитом мальчике, которого каждое утро вывозили на инвалидной коляске из дома и оставляли во дворе сидеть и щуриться на солнце. Лутиша посадила бы герань в землю перед домом и через несколько недель у нее вырос бы роскошный куст, достойный всяческого восхищения. Люди, живущие напротив через переулок, не возились со своей геранью. Они просто выставляли растение жариться на солнце день напролет, причем ставили так близко к краю, что ветер запросто мог скинуть цветочный горшок вниз. Герань ничего не значила для них, ровным счетом ничего. Ей нечего там делать. Горло Старому Дадли сдавил спазм. У Лутиши все растения моментально приживались. У Рейби тоже. Он чувствовал ком в горле. Он откинул голову на спинку кресла и попытался подумать о чем-нибудь другом. В последнее время у него почти не осталось мыслей, от которых к горлу не подкатывал бы ком.

В комнату вошла дочь.

— Не хочешь пойти прогуляться? — спросила она чуть раздраженно.

Он не ответил.

— А?

— Нет.

«Сколько еще она собирается стоять здесь!» — подумал Старый Дадли. При виде дочери к глазам у него подступили слезы. Сейчас они польются по щекам, и она увидит. Она уже не однажды видела такое и всякий раз смотрела на него с жалостью. Казалось, она жалела и себя тоже. «Но она избавила бы себя от подобных переживаний, — подумал он,— если бы оставила меня жить в моем старом доме и выполняла свой чертов дочерний долг не столь рьяно». Она вышла из комнаты, испустив тяжелый вздох, который снова напомнил Старому Дадли о той минуте (винить здесь дочь не приходилось), когда он внезапно решил перебраться в Нью-Йорк и жить с ней.

Он мог бы отказаться от переезда в последний момент. Мог бы заупрямиться и заявить, что хочет жить там, где прожил всю жизнь, и, будет она ежемесячно посылать ему деньги или нет, сумеет прокормиться на свою пенсию и случайные заработки. Пусть она оставит свои чертовы деньги себе: ей они нужны больше. Она обрадовалась бы, сними он таким образом с нее все дочерние обязанности. Тогда она могла бы сказать, что если отец умер в одиночестве, то сам виноват в этом. Если он болел и ухаживать за ним было некому, что ж, он сам хотел этого, — могла бы сказать она. Но в глубине души он мечтал увидеть Нью-Йорк. Однажды, еще ребенком, он был в Атланте и видел Нью-Йорк в кино. Фильм назывался «Ритм большого города». В больших городах кипела жизнь и творились важные дела. На какое-то мгновение желание увидеть Нью-Йорк всецело завладело душой Старого Дадли. В городе, который он видел в кино, наверняка найдется место для него! Это средоточие жизни, и там есть место для него! «Да, — сказал он, — я перееду».

Надо полагать, тогда он был болен. Он не мог сказать такое, находясь в трезвом уме и здравой памяти. Он плохо соображал, а она настолько зациклилась на своем чувстве дочернего долга, что вытянула из него согласие на переезд. Зачем она вообще явилась докучать ему своей опекой? Он жил совершенно нормально. Пенсии вполне хватало на хлеб, а случайных приработков — на плату за комнату в пансионе.

Из окна той комнаты открывался вид на реку — мутную и рыжую, медленно текущую через нагромождения валунов по извилистому руслу. Старый Дадли попытался вспомнить о реке что-нибудь еще, кроме того, что она красная и медленная. Он добавил зеленые кляксы деревьев по обоим берегам и коричневое пятно плавника выше по течению. Они с Рейби удили там рыбу с плоскодонки каждую среду. Рейби знал реку как свои пять пальцев на двадцать миль в одну и другую сторону. Ни один местный негр не знал ее лучше. Рейби любил реку, но для Старого Дадли она ничего не значила. Он думал только об улове. Ему нравилось возвращаться домой с большой связкой рыб и бросать добычу в кухонную раковину. «Вот, поймал несколько рыбешек», — обычно говорил он. «Только настоящий мужик может наловить столько рыбы», — говорили старухи в пансионе. Они с Рейби выходили из дома рано утром в среду и рыбачили весь день. Рейби греб и находил рыбные места. Старый Дадли вытаскивал из воды одну рыбу за другой, а Рейби даже и не пытался — он просто любил реку. «Закидывать здесь леску бесполезняк, босс, — говорил он. — Тут нет рыбы. Старая река не прячет здесь ничего, ни хрена». Он хихикал и направлял лодку вниз по течению. Такой он был, Рейби. Воровал цыплят ловчее куницы, но знал рыбные места. Старый Дадли всегда отдавал негру всю мелкую рыбешку.

Старый Дадли поселился в угловой комнате на верхнем этаже пансиона в двадцать втором году, когда умерла жена. Он покровительствовал старым дамам. Он был мужчиной в доме и делал все, что полагается делать мужчине в доме. По вечерам он скучал: старухи жаловались на жизнь и вязали крючком в гостиной, а единственному мужчине в доме приходилось выслушивать нытье и выступать судьей в воробьиных склоках, вспыхивавших время от времени. Но днем он общался с Рейби. Рейби и Лутиша жили в полуподвальном помещении. Лутиша готовила, а Рейби убирался в доме и ухаживал за огородом. Но он ловко увиливал от половины дел и приходил на помощь Старому Дадли, занятому очередной работой по хозяйству — строительством нового курятника или покраской двери. Он любил слушать Старого Дадли, который рассказывал о своей поездке в Атланту, об устройстве и сборке ружей и разных других вещах.

Иногда по ночам они ходили охотиться на опоссума. Старый Дадли время от времени чувствовал потребность отдохнуть от женщин, и охота служила хорошим предлогом

смыться из дома. Рейби не любил охотиться. Они ни разу не подстрелили ни одного опоссума, даже не загнали на дерево, и к тому же Рейби был «речным» негром. «Мы ведь не пойдем охотиться на опоссума сегодня, правда, босс? Мне еще надо сделать одно маленькое дельце», — обычно говорил он, когда Старый Дадли заводил речь об охотничьих псах и ружьях. «И у кого же ты собираешься стащить цыпленка сегодня?» — с ухмылкой спрашивал Старый Дадли. «Видать, сегодня мне таки придется идти на охоту», — тяжко вздыхал Рейби.

Старый Дадли доставал свое ружье, разбирал и объяснял устройство его механизма Рейби, чистившему детали. Потом он проворно собирал ружье, чем неизменно вызывал у негра восхищение. Старый Дадли хотел бы растолковать ему про Нью-Йорк. Будь у него такая возможность, он бы показал Рейби Нью-Йорк и объяснил, что в сущности в нем нет ничего особенного — и не стоит впадать в депрессию всякий раз, выходя из дома. «Не такой уж он и большой,— сказал бы Старый Дадли. — Не позволяй ему давить себе на психику, Рейби. В принципе, Нью-Йорк ничем не отличается от любого другого города, а в городах нет ничего сложного».

Но это не вполне соответствовало истине. Нью-Йорк был многолик: шумные и оживленные кварталы там внезапно сменялись грязными и пустынными. Дочь и жила-то не в нормальном доме, а в многоэтажном здании, стоящем в середине длинного ряда совершенно одинаковых зданий — красных и серых, потемневших от пыли и копоти, из окон которых усталые, раздраженные люди смотрели в окна напротив, на таких же усталых и раздраженных людей, в свою очередь смотревших на них. Внутри жильцы ходили вверх-вниз по лестницам и тянулись длинные коридоры, напоминавшие мерные ленты с дюймовыми делениями в виде дверей. Всю первую неделю Старый Дадли пребывал в оглушенном состоянии. Он просыпался по утрам с мыслью, что коридоры вдруг изменились за ночь, и выглядывал за дверь — и снова видел бесконечные коридоры, похожие на беговые дорожки стадиона. То же самое с улицами. Интересно, думал Старый Дадли, где он окажется, если дойдет до конца одной из них. Однажды ночью ему приснилось, будто он таки дошел: улица обрывалась в конце длинного многоэтажного здания, а дальше зияла пустота.

На вторую неделю Старый Дадли стал острее сознавать присутствие дочери, зятя и внука: в маленькой квартирке он постоянно путался у них под ногами. Зять казался странным. Он работал водителем грузовика и появлялся дома только по выходным. Он говорил «ага» вместо «да» и никогда не слышал про опоссумов. Старый Дадли спал в одной комнате с внуком, шестнадцатилетним мальчишкой, с которым особо не поговоришь. Но порой, когда Старый Дадли и дочь оставались в квартире одни, она садилась и разговаривала с ним. Сначала она долго придумывала тему для разговора, которую обычно исчерпывала прежде, чем находила удобным встать и заняться другими делами, и тогда говорить приходилось Старому Дадли. Он всегда пытался придумать, что бы такое сказать, чего еще не говорил раньше. Дочь никогда не слушала по второму разу. Она заботилась о том, чтобы отец доживал свои дни в кругу семьи, а не в ветхом пансионе, полном полусумасшедших старух. Она выполняла свой долг. В отличие от своих братьев и сестер.

Однажды она взяла с собой отца в поход по магазинам, но он был слишком нерасторопен. Они спустились в «подземку» — на станцию подземной железной дороги, похожей на огромную пещеру. Люди толпами вываливали из поездов и поднимались по ступенькам на улицы. С улиц они сплошным потоком спускались по ступенькам вниз и садились в поезда — черные, белые и желтые, перемешанные, точно овощи в супе. Вокруг кипело и бурлило людское море. Поезда с грохотом вылетали из тоннелей, проносились вдоль платформ и резко тормозили. Выходившие из вагонов пассажиры протискивались через толпы входивших, уши закладывало от гама, и поезд снова уносился в тоннель. Старый Дадли с дочерью сделали две пересадки, прежде чем добрались до места назначения. Он недоумевал, зачем люди вообще выходят из дома. У него было такое ощущение, будто язык завалился в желудок. Дочь проталкивалась сквозь толпу, таща Старого Дадли за рукав.

Они проехали и на поезде надземной железной дороги. Дочь называла ее «надземной». Чтобы сесть на поезд, им пришлось подняться по лестнице на высокую платформу. Старый Дадли перегнулся через перила, глянул вниз и увидел под собой стремительные потоки людей и стремительные потоки автомобилей. У него закружилась голова. Он схватился одной рукой за перила и бессильно осел на дощатый настил платформы. Дочь взвизгнула и оттащила его от края.

— Ты что, хочешь свалиться отсюда и разбиться насмерть? — закричала она.

Сквозь щель п пастиле он видел проносящиеся по улице автомобили.

— Мне все равно, — пробормотал он. — Мне все равно, разобьюсь я или ист.

— Пойдем, — сказала она. — Дома тебе станет лучше.

— Дома? — повторил он. Под ним ритмично мелькали автомобили.

— Пойдем, — сказала она. — Вон наш поезд. Мы еле поспеваем на него. — Они еле поспевали на все поезда.

Поспели и на этот. Они вернулись в многоэтажный дом и в квартиру. В тесной квартире было не уединиться. Из кухни вы попадали в ванную, а из ванной во все остальные смежные комнаты — и постоянно ходили по кругу, возвращаясь к отправной точке. У родного пансиона был второй этаж и цокольный, и река рядом, и деловой квартал напротив универмага… черт бы побрал этот ком в горле.

Сегодня герань выставили на окно с опозданием. В половине одиннадцатого. А обычно выставляли в десять пятнадцать.

В коридоре женский голос прокричал несколько неразборчивых слов; по радио передавали набившую оскомину заунывную песню из «мыльной оперы»; по пожарной лестнице с грохотом скатилось мусорное ведро. Дверь соседней квартиры громко хлопнула, и по коридору часто простучали каблуки. «Наверное, это негр, — пробормотал Старый Дадли. — Негр в начищенных до блеска туфлях». Он прожил у дочери уже неделю, когда рядом поселился негр. В тот четверг Старый Дадли стоял в дверях и смотрел на беговую дорожку коридора, когда в соседнюю квартиру вошел негр. Он был в сером костюме в тонкую полоску и коричневом галстуке. Четкая линия белого накрахмаленного воротничка под шеей. Начищенные коричневые туфли, в тон галстуку и коже. Старый Дадли почесал затылок. Он и не знал, что жильцы перенаселенных многоквартирных домов могут себе позволить держать слуг. Он хихикнул. Какая польза от негра в выходном костюме? Возможно, этот негр хорошо

знает окрестные леса — или хотя бы как добраться до них. Возможно, они поохотятся вместе. Возможно, найдут какую-нибудь реку. Старый Дадли захлопнул дверь и прошел в комнату дочери.

— Эй! — крикнул он.— Наши соседи держат негра. Наверное, он у них убирается. Как по-твоему, он будет приходить каждый день?

Дочь, заправлявшая постель, подняла на него взгляд.

— Ты о чем?

— Я говорю, наши соседи держат слугу — негра, щеголяющего в выходном костюме.

Дочь обошла кровать.

— Ты с ума сошел, — сказала она. — Соседняя квартира пустует, и вдобавок здесь никто не может себе позволить держать слугу.

— Говорю же, я видел негра. — Старый Дадли испустил сдавленный смешок.— Вошел в дверь рядом с нашей — весь такой при галстуке и белом воротничке и в остроносых туфлях.

— Если он вошел туда, значит, сам собирается там жить,— пробормотала дочь, а потом подошла к туалетному столику и принялась перекладывать с места на место какие-то вещицы.

Старый Дадли рассмеялся. При желании она умела пошутить.

— Ну ладно,— сказал он.— Пожалуй, я пойду разузнаю, по каким дням у него выходной. Если он любит рыбачить, возможно, я уговорю его составить мне компанию.— И он хлопнул себя по карману, в котором зазвенели два четвертака.

Старый Дадли едва успел выйти в коридор, когда дочь нагнала его и втащила обратно в прихожую.

— Ты вообще слушаешь, что тебе говорят? — завопила она. — Я не шучу. Если негр вошел туда, значит, он сам снимает квартиру. Не лезь к нему ни с какими вопросами и разговорами. Мне не нужны неприятности с черномазыми!

— Ты имеешь в виду, он собирается жить по соседству с тобой? — пролепетал Старый Дадли.

Дочь пожала плечами:

— Вероятно. — Потом добавила: — А ты занимайся своими делами. Держись от него подальше.

Именно так она сказала. Словно разговаривала с полным идиотом. И тогда он возмутился. Он уже открыл рот, но дочь сразу поняла, что он собирается сказать.

— Ты воспитывался иначе! — громовым голосом воскликнула она. — Ты не привык жить бок о бок с неграми, которые считают, что ничем не хуже тебя. По-твоему, я намерена якшаться с такими типами? Если ты думаешь, мне приятно общаться с ними, ты просто сумасшедший!

Старому Дадли пришлось промолчать, поскольку к горлу у него опять подкатил ком. Дочь вскинула голову и сказала, что они живут там, где могут себе позволить жить, и терпят все неудобства. Таким назидательным тоном! Потом замолчала и ушла прочь с высоко поднятой головой. Вот такая она. Вечно изображает праведницу: плечи расправлены, подбородок вздернут. Словно он совсем выжил из ума. Старый Дадли знал, что янки позволяют неграм входить в свои дома через передние двери и сидеть на своих диванах, но не предполагал, что его собственная дочь, воспитанная правильно, станет жить по соседству с черномазыми — да еще думать, что он настолько глуп, чтобы с ними водиться. Это он-то!

Старый Дадли встал и взял газету с другого кресла. Когда она снова войдет в комнату, он притворится, будто читает. Он не хотел, чтобы дочь стояла там и чувствовала себя обязанной придумать для него какое-нибудь занятие. Он глянул поверх газеты на окно напротив. Герань еще не выставили. Так сильно там еще никогда не запаздывали. В тот день, когда он увидел герань впервые, он сидел в этом самом кресле и вот так же смотрел на окно напротив, а потом взглянул на наручные часы, чтобы узнать, сколько времени прошло после завтрака. А когда снова поднял глаза, увидел герань. И испытал легкое потрясение. Старый Дадли не любил цветы, но эта герань не походила на цветок. Она походила на больного полиомиелитом сына Гризби и была цвета портьер, висевших в гостиной пансиона, а бумажный бантик на ней напоминал бант на выходном платье Лутиши. Лутиша любила украшать одежду разными ленточками. Как большинство негров, подумал Старый Дадли.

Дочь снова вошла в комнату. Он сделал вид, будто читает газету, когда она приблизилась.

— Могу я попросить тебя об одном одолжении? — спросила она.

Старый Дадли надеялся, что она не пошлет его снова в бакалейный магазин. В прошлый раз он заблудился. Все

дома здесь, покрытые серым налетом пыли, казались на одно лицо. Он кивнул.

— Спустись на третий этаж и попроси миссис Шмит дать мне на время выкройку, по которой она шьет рубашки для Джека.

Почему она не даст ему просто посидеть спокойно? Ведь ей совершенно не нужна выкройка рубашки.

— Хорошо, — сказал он. — Какой у нее номер квартиры?

— Десятый. В общем, прямо под нами, тремя этажами ниже.

Старый Дадли всегда боялся, что, когда он пойдет по беговой дорожке коридора, одна из дверей внезапно распахнется и какой-нибудь востроносый тип из тех, что сидят на оконных карнизах в одних подштанниках, грозно прорычит: «А ты что здесь делаешь?» Дверь в квартиру негра была открыта, и Старый Дадли увидел женщину, сидевшую в кресле у окна. «Янки черномазые», — пробормотал он. Женщина была в очках без оправы. Без очков все негры чувствуют себя раздетыми, подумал Старый Дадли. Он вспомнил очки Лутиши. Она накопила тринадцать долларов, чтобы купить их. Потом пошла к врачу проверить зрение и узнать, какие стекла заказывать. Врач заставил ее смотреть сквозь зеркало на картинки с изображением животных, а затем направил луч света ей в глаза и заглянул прямо в голову. А потом сказал, что ей не нужны очки. Лутиша так разозлилась, что три дня подряд сжигала маисовый хлеб, но в конечном счете все-таки купила очки в дешевом магазине. Они обошлись ей в один доллар девяносто восемь центов, и она носила их по выходным. «Да, негры такие», — хихикнул Старый Дадли. Он осознал, что говорит вслух, и испуганно прикрыл рот ладонью. Кто-нибудь из жильцов мог услышать.

Он начал спускаться по первому лестничному маршу, а когда свернул на второй, услышал внизу шаги. Он глянул через перила и увидел поднимающуюся навстречу женщину — толстую женщину в фартуке. Сверху она походила на миссис Бенсон, его прежнюю соседку. «Заговорит ли она со мной?» — подумал Старый Дадли. Между ними оставалось четыре ступеньки, и он бросил на нее быстрый взгляд, но она на него не смотрела. Когда они поравнялись, женщина на мгновение подняла глаза и холодно покосилась на него.

Потом прошла мимо. Она так и не произнесла ни слова. У Старого Дадли заныло под ложечкой.

Он спустился на четыре лестничных марша вместо трех. Потом поднялся обратно на один и нашел квартиру номер десять. Миссис Шмит сказала: «Хорошо, подождите минутку, сейчас я достану выкройку». Она послала к двери одного из своих сынишек с выкройкой. Мальчик ничего не сказал.

Старый Дадли пошел обратно наверх. Теперь помедленнее. Он сильно уставал, когда поднимался по лестнице. Он вообще постоянно чувствовал усталость. Раньше за него по всем делам бегал Рейби. У него была легкая бесшумная поступь. Он мог потихоньку забраться в любой курятник и утащить самого жирного цыпленка на жаркое — и курицы даже не пытались закудахтать, хотя все видели. И ходил он быстро. А Дадли вечно ползал как черепаха. Тучные люди вообще медлительны и нерасторопны. Он вспомнил, как однажды охотился с Рейби под Молтоном на куропаток. Они взяли с собой охотничьего пса, который мог отыскать в лесу выводок быстрее любого чистокровного пойнтера. Приносить охотнику подстреленную дичь он не умел, но неизменно находил куропаток, а потом намертво застывал в стойке, покуда вы целились в птиц. В тот раз пес сделал стойку и словно окаменел. «Видать, там большой выводок,— прошептал Рейби. — Он унюхал птиц». На ходу Старый Дадли медленно поднял ружье. Он шагал осторожно, поскольку землю сплошь устилала скользкая сосновая хвоя. Рейби шел враскачку, ступая по мягкому хвойному покрову с бессознательной, чисто животной ловкостью. Он посмотрел вперед и ускорил шаг. Старый Дадли одним глазом поглядывал вперед, а другим себе под ноги. Если вдруг начнется спуск, он заскользит вниз с риском здорово ушибиться при падении, а если вдруг начнется подъем, он опять-таки съедет вниз, только назад.

— Босс, давайте сегодня я постреляю, — предложил Рейби. — По понедельникам вы всегда еле шевелитесь. Коли вы навернетесь на склоне, то распугаете всех птичек, ненароком пальнув.

Старый Дадли хотел добраться до выводка. Уж четырех-то куропаток он подстрелит как пить дать.

— Никуда они не денутся, — пробормотал он.

Он вскинул ружье и подался вперед всем телом. А потом вдруг поскользнулся и упал навзничь. Ружье выстрелило, и вспугнутые куропатки брызнули в воздух.

— Каких красавцев упустили, — вздохнул Рейби.

— Ничего, найдем другой выводок,— сказал Старый Дадли. — Ну-ка, помоги мне выбраться из этой чертовой ямы.

Он подстрелил бы штук пять куропаток, если бы не упал. Он сбил бы птиц на лету, словно установленные на заборе жестянки. Старый Дадли поднес одну руку к уху, а другую вытянул вперед. Он сбил бы их, точно глиняных голубей. Бах! Он резко развернулся, заслышав скрип подошв на лестнице,— все еще держа в руках воображаемое ружье. Навстречу поднимался негр из соседней квартиры, растянув в удивленной улыбке аккуратно подстриженные усики. У Старого Дадли отвалилась челюсть. Уголки губ у негра подрагивали, словно он с трудом сдерживал смех. Старый Дадли оцепенел. Он таращился на четкую линию крахмального белого воротничка, обнимавшего темную шею.

— На кого охотимся? — спросил негр голосом, в котором слышался простодушный смех черномазых и одновременно легкая издевка белых.

Старый Дадли почувствовал себя малым ребенком с водяным пистолетиком в руке. Он стоял разинув рот, не в силах пошевелить языком. Колени у него подогнулись, ступни заскользили, и он проехал вниз по трем ступенькам и грузно уселся на задницу.

— Ты поосторожней, — сказал негр. — Так ведь и зашибиться недолго.

И он протянул руку, чтобы помочь Старому Дадли встать. У него была узкая ладонь и длинные пальцы с аккуратно подстриженными чистыми ногтями, вроде даже подпиленными. Старый Дадли сидел на ступеньке, свесив руки между коленей. Негр подхватил его под локоть и попытался поднять.

— Ух! — выдохнул он.— Ты тяжелый. Ну-ка помоги мне. Старый Дадли подался вперед и с трудом встал. Негр держал его под локоть.

— Я все равно иду наверх, — сказал он. — Так что провожу тебя.

Старый Дадли затравленно огляделся по сторонам. Ступеньки сливались у него перед глазами в сплошную массу.

Он шел по лестнице с негром. Негр останавливался на каждой ступеньке и терпеливо ждал.

— Значит, старик, ты охотник? — говорил негр. — Дайка вспомнить. Однажды я охотился на оленя. Кажется, мы пользовались «додсоном» тридцать восьмого калибра. А ты чем пользуешься?

Старый Дадли тупо пялился на блестящие коричневые туфли.

— Я пользуюсь ружьем, — промямлил он.

— Я предпочитаю не охотиться, а просто пострелять забавы ради, — говорил негр. — Никогда не испытывал желания убивать. Жалко истреблять животных. Но я бы с удовольствием коллекционировал оружие, будь у меня время и деньги.

Он останавливался на каждой ступеньке и ждал, когда Старый Дадли взберется на нее. Он рассуждал об огнестрельном оружии и системах винтовок. Они добрались до лестничной площадки. Негр двинулся по коридору, поддерживая Старого Дадли под локоть. Наверное, со стороны казалось, будто они идут под ручку.

Они подошли к двери Старого Дадли.

— Ты вообще здешний? — спросил негр.

Старый Дадли помотал головой, уставившись на дверь. Он еще ни разу не взглянул на негра. За все время, пока они поднимались по лестнице, он ни разу не взглянул на него.

— Что ж,— сказал негр,— это мировой город, надо только к нему привыкнуть.

Он похлопал Старого Дадли по спине и зашел в свою квартиру. А Старый Дадли зашел в свою. Боль, гнездившаяся в горле, теперь разлилась по всему лицу и вытекала из глаз.

Он прошаркал к своему креслу у окна и упал в него. При мысли о негре спазмы сдавливали горло со страшной силой — чертов негр похлопал его по спине и назвал «стариком»! Его, который знал, что подобная фамильярность недопустима. Его, который приехал из приличного города. Из приличного города. Из города, где ничего подобного не могло произойти. Он испытывал странное давление в глазницах. Казалось, глазные яблоки распухают и через минуту просто вылезут из орбит. Он попал в западню здесь, где черномазые могут развязно называть тебя стариком. Нет, он вырвется из западни. Вырвется. Старый Дадли откинул голову на спинку кресла, чтобы вытянуть слишком толстую шею.

На него смотрел мужчина. В окне напротив торчал мужчина и смотрел прямо на него. Мужчина видел, как он плачет. Там, где полагалось стоять герани, торчал мужчина в нижнем белье и смотрел, как он плачет, и ждал, когда он наконец задохнется от спазма в горле. Старый Дадли посмотрел на него. Там должна была стоять герань. Герань, а никакой не мужик в подштанниках.

— Где герань? — прерывисто выдавил он.

— Чего ты плачешь? — спросил мужчина. — Я в жизни не видел, чтобы мужик так плакал.

— Где герань? — прохрипел Старый Дадли.— Здесь должна стоять герань, а не ты.

— Это мое окно, — сказал мужчина. — Я имею полное право стоять здесь, если мне захочется.

— Где она? — взвизгнул Старый Дадли. Он еще мог выталкивать из себя слова.

— Свалилась с карниза, если тебя это касается, — сказал мужчина.

Старый Дадли с трудом поднялся с кресла и глянул вниз через подоконник. С высоты шестого этажа он увидел на тротуаре черепки цветочного горшка, темное пятно рассыпавшейся земли и что-то розовое, перетянутое бумажным зеленым бантиком. Шестью этажами ниже. Герань упала с шестого этажа.

Старый Дадли посмотрел на мужчину, который жевал резинку и ждал, когда он задохнется от спазма в горле.

— Нельзя было ставить горшок так близко к краю, — прохрипел он. — Почему ты не сходишь за ней?

— А почему бы тебе не сходить, папаша?

Старый Дадли уставился на мужчину, который торчал в окне, где полагалось стоять герани.

Он сходит. Он сходит и подберет цветок. Он поставит герань на свой собственный подоконник и будет смотреть на нее с утра до вечера, коли пожелает. Старый Дадли отвернулся от окна и вышел из комнаты. Он медленно прошагал по беговой дорожке коридора и добрался до лестницы. Она походила на зияющий провал в полу. На бездонный колодец. А ведь он совсем недавно поднимался по ней, чуть позади негра. И черномазый помог ему встать на ноги, и поддерживал под локоть, и шел по ступенькам рядом, и рассказывал, что однажды охотился на оленя, и видел, как «старик» целился из воображаемого ружья, а потом сидел на ступеньке, словно беспомощное малое дитя. Он был в начищенных до блеска коричневых туфлях и с трудом сдерживал смех, и вся эта история действительно смеху подобна. Вероятно, на каждой ступеньке здесь будут стоять черномазые в начищенных туфлях и серых носках в черную крапинку, с трудом сдерживающие смех. Лестница вела вниз и вниз. Нет, он не опустится настолько низко, чтобы негры фамильярно хлопали его по спине. Старый Дадли вернулся в свою комнату, к своему окну и посмотрел на герань на тротуаре.

Мужчина сидел на подоконнике, где обычно стояла герань.

— Что-то я не вижу, чтобы ты подобрал цветок, — сказал он.

Старый Дадли тупо уставился на него.

— Я тебя давно заприметил, — сказал мужчина. — Каждый день сидишь в своем старом кресле и пялишься в мое окно. Чем я занимаюсь в своей квартире, мое личное дело, ясно? Мне не нравится, когда за мной следят.

Герань валялась на тротуаре у дома, корнями вверх.

— Я никогда не предупреждаю дважды, — бросил мужчина и отошел от окна.

ПАРИКМАХЕР

Либералам в Дилтоне приходится туго.

После первичных выборов кандидата от демократической партии Рейбер поменял парикмахера. Тремя неделями раньше парикмахер спросил его, пока брил:

— За кого вы собираетесь голосовать?

— За Дармона, — ответил Рейбер.

— Вы любите ниггеров?

Рейбер так и подскочил в кресле. Он не ожидал столь грубого вопроса.

— Нет, — сказал он.

Не растеряйся он — ответил бы: «Я не оказываю предпочтения ни неграм, ни белым». Рейбер уже говорил это Джекобсу, преподавателю философии, и Джекобс, при его-то образованности, пробурчал: «Это никуда не годится»,— что служит наглядным подтверждением того, настолько туго приходится либералам в Дилтоне.

— Почему? — резко спросил Рейбер. Он знал, что в споре возьмет над ним верх.

Но Джекобс просто бросил: «Ладно, не важно». Он опаздывал на занятия. Рейбер заметил, что он вообще часто опаздывает на занятия, когда Рейбер пытается втянуть его в спор.

— Я не оказываю предпочтения ни неграм, ни белым, — следовало ответить Рейберу на вопрос парикмахера.

Парикмахер снял лезвием полосу мыльной пены со щеки Рейбера, а потом наставил на него бритву.

— Говорю вам, — сказал он, — сейчас стороны только две, черная и белая. Нынешняя кампания показала это будьте-нате. Знаете, что сказал Хоук? Что сто пятьдесят лет назад они гонялись друг за другом, жрали друг друга, швырялись в птиц алмазами размером с булыжник, зубами сдирали шкуру с лошадей. Черномазый заходит в парикмахерскую для белых в Атланте и говорит: «Подстригите меня». Его тут же, конечно, за порог, но прикиньте вообще, а? Послушайте, в прошлом месяце в Малфорде три черных подонка пришили одного мужика и обчистили его дом — и знаете, где они сейчас? Сидят в окружной тюрьме, жуют президентский паек — на каторжных работах, понимаете ли, они замарают ручки или какого-нибудь радетеля чернокожих хватит удар, если он увидит, как они камни в карьере ворочают. Нет уж, толку не будет, покуда мы не избавимся от всех этих доброхотов и не выберем человека, который сумеет поставить ниггеров на место. Тихо, не дергайтесь. Ты слышишь, Джордж? — крикнул он чернокожему пареньку, вытиравшему пол под раковинами.

— Ясное дело, — откликнулся тот.

Рейберу было самое время высказаться, но подобающие случаю слова не шли в голову. Он хотел сказать что-нибудь, доступное пониманию Джорджа. Его здорово покоробило от того, что Джорджа втянули в разговор. Он вспомнил, как Джекобс рассказывал о своем недельном опыте чтения лекций в негритянском колледже. Преподаватели не имели права произносить слова «негр», «ниггер», «черномазый», «цветной», «черный». Джекобс говорил, что каждый вечер по возвращении домой орал в выходящее на задний двор окно: «НИГГЕР, НИГГЕР, НИГГЕР». Интересно, подумал Рейбер, кому симпатизирует Джордж? Он производил впечатление приличного мальчика.

— Если ниггер явится в мою парикмахерскую и попросит сделать стрижку, уж я его подстригу, не сомневайтесь.— Парикмахер со свистом выпустил воздух сквозь сжатые зубы. — Вы тоже из доброхотов? — спросил он.

— Я голосую за Дармона, если вы об этом, — ответил Рейбер.

— Вы слышали речи Хоука?

— Имел такое удовольствие.

— А последнюю слышали?

— Нет. Насколько я понимаю, основные тезисы у него от раза к разу не меняются, — отрывисто сказал Рейбер.

— Неужели? — спросил парикмахер. — Знаете, его последняя речь была просто сногсшибательной. Старый Хоук дал прикурить черномазым.

— Очень многие считают Хоука демагогом, — сказал Рейбер и сразу же задался вопросом, знает ли Джордж, что такое «демагог». Наверное, следовало сказать «лживый политик».

— Демагог! — Парикмахер хлопнул себя по бедру и радостно ухнул.— Именно так и сказал Хоук! Ну не круто ли?! «Люди, — сказал он, — все доброхоты называют меня демагогом». А потом отступил на шаг назад и спросил таким тихим, мягким голосом: «Неужели я демагог, люди?» И толпа заорала: «Хоук, ты не демагог!» А он снова шагнул вперед и крикнул во весь голос: «А вот и нет, я самый лучший демагог во всем штате!» И вы бы слышали, как взревела толпа! Мама моя!

— Замечательно,— сказал Рейбер.— Но это говорит только о том…

— Всё эти доброхоты, — недовольно пробормотал парикмахер.— Они заморочили вам голову, понятное дело. Позвольте сказать вам одну вещь…

Он пересказал праздничную речь Хоука от четвертого июля. Очередную из серии сногсшибательных речей, закончившуюся чистой поэзией. «Кто такой Дармон?» — вопрошал Хоук. «Да, кто такой Дармон?!» — ревела в ответ толпа. Как, разве они не знают?! Он славненький мальчонка, дующий в дуду. Да! Детки на лужайках и негры в Катманду. Боже, Рейберу стоило послушать эту речь! Ни один доброхот не смог бы убедительно выступить против.

Рейбер скромно предположил, что если бы парикмахер прочитал несколько…

Послушайте, в гробу он видел всякое чтение. Ему нужно только думать своей головой. Вот в чем вся беда с людьми в наше время: они не умеют думать, они не обращаются к своему здравому смыслу. Почему Рейбер не думает своей головой? Где его здравый смысл?

«Зачем мне напрягаться попусту?» — с раздражением подумал Рейбер.

— Нет, сэр! — сказал парикмахер. — Громкие слова ничего не значат. Они не заменяют мыслей.

— Мыслей! — воскликнул Рейбер. — Так вы считаете себя мыслящим человеком?

— Послушайте, — сказал парикмахер, — вы знаете, что Хоук сказал людям в Тилфорде?

В Тилфорде Хоук сказал, что хочет поставить негров на место, а если они воспротивятся, он найдет для них подобающее место. Как вам такая мысль?

Рейбер попытался понять, при чем здесь здравый смысл.

Парикмахер считал, что здравый смысл здесь очень даже при чем, это яснее ясного. Он высказал Рейберу еще несколько умных соображений, каковые имел в изобилии. Он сказал, что Рейберу стоило послушать речи Хоука, произнесенные в Мулен-Оук, Белфорде и Чикервилле.

Рейбер снова опустился в кресло и напомнил парикмахеру, что вообще-то он пришел побриться.

Парикмахер снова принялся орудовать бритвой. Он сказал, что Рейберу стоило послушать речь, произнесенную в Спартасвилле.

— Доброхоты повержены в прах, и все дудочки славненьких мальчонок разбиты, сказал Хоук. И еще сказал, что пришло время, когда нужно закрутить гайки и…

— У меня назначена встреча,— сказал Рейбер.— Я спешу. Зачем торчать здесь и выслушивать этот бред?

Но так или иначе, идиотский разговор запечатлелся у него в памяти, и он мысленно воспроизводил его в мельчайших подробностях в течение дня, а потом и ночи, уже лежа в постели. К великому своему неудовольствию, он вдруг осознал, что снова и снова прокручивает в мозгу этот спор, вставляя в него реплики, которые произнес бы, если бы имел возможность подготовиться. Он задавался вопросом, как бы здесь выступил Джекобс. Джекобс умел создать впечатление, будто он гораздо умнее и осведомленнее, чем считал Рейбер. Полезное качество для человека такой профессии. Рейбер частенько анализировал его забавы ради. В разговоре с парикмахером Джекобс держался бы совершенно спокойно. Рейбер снова прокрутил в уме весь разговор, пытаясь представить, как высказался бы Джекобс. Но под конец все-таки изложил свое мнение своими словами.

Ко времени следующего визита к парикмахеру Рейбер уже забыл о состоявшемся у них споре. Парикмахер, казалось, тоже. Он быстро исчерпал тему погоды и замолчал. Интересно, думал Рейбер, что будет сегодня на ужин? Ах да. Сегодня же вторник. По вторникам жена готовила консервированное мясо. Брала консервированное мясо и жарила с сыром — перекладывая тонкие кусочки мяса тонкими кусочками сыра. Зачем непременно есть эту дрянь каждый вторник? Если тебе не нравится, ты не обязан…

— Вы по-прежнему доброхот?

Рейбер дернул головой:

— Что?

— Вы по-прежнему за Дармона?

— Да, — сказал Рейбер, лихорадочно роясь в уме в поисках заготовленных слов.

— Ну… вы, учителя, наверное, знаете… ну… — Парикмахер смущался и говорил сбивчиво. Он держался не столь уверенно, как в прошлый раз. Казалось, у него появилось новое важное соображение. — Похоже, вы, ребята, все же проголосуете за Хоука, поскольку знаете, что он сказал насчет зарплаты учителей. Похоже, теперь вы предпочтете проголосовать за него. А почему бы и нет? Разве вам не хочется получать больше денег?

— Больше денег! — Рейбер рассмеялся. — Разве вы не понимаете, что с таким дерьмовым губернатором я потеряю больше денег, чем получу! — Он осознал, что наконец-то говорит на одном языке с парикмахером. — Он слишком многих не любит, людей самой разной породы. Хоук обойдется мне в два раза дороже, чем Дармон.

— Ну и что, даже если так? — спросил парикмахер. — Я лично не из тех, кому жаль денег на благое дело. Я всегда готов платить за качество.

— Я имел в виду другое! — начал Рейбер.— Я имел в виду…

— В любом случае, обещанное Хоуком повышение зарплаты не коснется преподавателей вроде него, — раздался голос из глубины помещения. К ним подошел толстый мужчина, имевший самоуверенный, начальственный вид. — Он же преподает в колледже, так ведь?

— Да, верно, — сказал парикмахер. — Он не получит прибавки к жалованью, обещанной Хоуком. Но ведь он не получит прибавки и в случае, если выберут Дармона.

— Что-нибудь да получит. Все школы поддерживают Дармона. Они наверняка получат свою долю — бесплатные учебники, новые парты или что-нибудь вроде. Таковы правила игры.

— Иметь хорошо обеспеченные школы выгодно всем, — с жаром выпалил Рейбер.

— Ой, старая песня, — небрежно бросил парикмахер.

— Видишь ли, школьных работников не переубедить, — пояснил мужчина. — У них на все один ответ: выгодно всем.

Парикмахер рассмеялся.

— Если вы считаете… — начал Рейбер.

— Может, вам стол новый поставят в вашей аудитории, — фыркнул толстяк. — Как тебе такая мысль, Джо? — Он легонько подтолкнул парикмахера локтем.

Рейберу захотелось врезать мужчине ногой в челюсть.

— Вы вообще способны рассуждать здраво? — пробормотал он.

— Послушайте,— сказал мужчина,— можете говорить что вам угодно. Вы не понимаете одного: речь идет о серьезной проблеме. Вот вы хотели бы, чтобы в вашей аудитории с задней парты на вас таращилась пара черных рож?

У Рейбера на мгновение потемнело в глазах и возникло ощущение, будто незримый кулак с размаху треснул его по макушке. Вошел Джордж и принялся драить раковины.

— Я готов учить любого человека, желающего учиться, — черного или белого, — сказал Рейбер. Интересно, думал он, поднял ли Джордж взгляд от раковин.

— Ладно, — согласился парикмахер. — Но ведь не черных и белых вперемешку, верно? Ты бы хотел ходить в школу для белых, Джордж? — крикнул он.

— Не хотел бы, — ответил Джордж. — У нас порошок кончился. Здесь на самом дне осталось. — И он вытряхнул в раковину остатки порошка из коробки.

— Ну так пойди купи, — сказал парикмахер.

— Как верно заметил Хоук,— начальственным тоном продолжал мужчина, — пришло время, когда нужно покрепче затянуть гайки. — И он принялся пересказывать речь Хоука, произнесенную четвертого июля.

Рейбер с удовольствием ткнул бы его головой в раковину. В такой жаркий, душный день не хватало еще торчать в полной мух парикмахерской и слушать разглагольствования жирного дурака. Сквозь тонированное оконное стекло он видел сквер перед зданием суда, зеленовато-голубой островок прохлады. Какого черта парикмахер так долго возится? Он сосредоточил внимание на сквере, мысленно перенесся туда, где, судя по слабому покачиванию деревьев, тянул легкий ветерок. По тротуару у здания суда неторопливо шла группа людей. Рейбер пригляделся и вроде бы узнал в одном из них Джекобса. Но у Джекобса сейчас занятия. И все-таки это Джекобе. Или нет? Если да, то с кем он разговаривает? С Блейкли? Или это не Блейкли? Рейбер прищурился. За окном появились три праздношатающихся чернокожих паренька в пижонских костюмах. Один уселся на тротуар, и Рейбер видел только его голову, а двое других застыли в ленивых позах рядом, прислонившись к окну парикмахерской и загораживая обзор. «Другого места, что ли, не могли найти?» — раздраженно подумал Рейбер.

— Давайте поскорее, — сказал он парикмахеру. — Я спешу на встречу.

— А чего вам спешить? — сказал толстяк. — Вы лучше задержитесь тут, выступите за Славненького Мальчонку.

— Знаете, вы ведь так и не объяснили, почему собираетесь голосовать за него, — хихикнул парикмахер, сдергивая передник с шеи Рейбера.

— Да, — подхватил толстяк, — давайте посмотрим, что вы можете сказать нам, только без общих фраз о демократии.

— У меня встреча, — повторил Рейбер. — Мне надо идти.

— Вы просто понимаете, что о таком ничтожестве, как Дармон, нельзя сказать ни одного доброго слова, — прорычал толстяк.

— Послушайте, — сказал Рейбер, — я приду сюда ровно через неделю и обосную, почему собираюсь голосовать за Дармона, — куда убедительней, чем вы со своим Хоуком.

— Хотелось бы послушать, — сказал парикмахер. — Поскольку, говорю вам, это невозможно.

— Хорошо, посмотрим, — сказал Рейбер.

— Только запомните, — проворчал толстяк, — ни одной общей фразы о демократии.

— Я не скажу ничего такого, что выше вашего понимания, — пробормотал Рейбер и тут же почувствовал себя глупо: не стоило обнаруживать свое раздражение. Толстяк и парикмахер насмешливо ухмылялись. — Увидимся в следующий вторник, — бросил Рейбер и вышел за дверь.

Ну зачем он, идиот несчастный, вызвался что-то им обосновывать? Доводы придется продумать — методично, один за другим. Он не умеет трепать языком без подготовки, как они. Конечно, очень хотелось бы. Очень хотелось бы, чтобы все доброхоты были не настолько благопристойными. Очень хотелось бы, чтобы Дармон жевал табак и небрежно сплевывал. Доводы придется тщательно продумать, то есть потратить время и силы. Ну а в чем, собственно, дело? Почему бы и не потратить? Он им всем в парикмахерской жару задаст, если хорошенько постарается.

К тому времени, когда Рейбер пришел домой, он уже мысленно набросал общий план своего выступления. И ведь нельзя было использовать пустые слова, громкие слова — то есть работа предстояла нелегкая.

Рейбер взялся за дело без промедления. Он работал до самого ужина и написал четыре предложения, которые все зачеркнул. Посреди ужина он встал, прошел к своему рабочему столу и поправил одну фразу. После ужина он вычеркнул правку.

— Что с тобой творится? — поинтересовалась жена.

— Ничего, — ответил Рейбер, — ровным счетом ничего. Мне просто нужно поработать.

— А я и не возражаю, — сказала она.

Когда она вышла, Рейбер сердито пнул разболтанную панель в низу стола. К одиннадцати часам вечера он исписал одну страницу. На следующее утро дело пошло полегче, и к полудню он закончил. Текст выступления казался довольно убедительным. Он начинался словами: «Народ выбирает своих представителей в органы власти по двум причинам, — и заканчивался так: — Люди, не способные критически оценить свои идеи, просто не имеют почвы под ногами». Рейбер решил, что последняя фраза получилась весьма эффектной. Вся речь, решил он, получилась достаточно эффектной.

Во второй половине дня он заглянул в кабинет Джекобса. Там находился Блейкли, но он почти сразу ушел. Рейбер прочитал свое сочинение Джекобсу.

— И что? — спросил Джекобс. — Чем, по-твоему, ты занимаешься?

Все время, пока Рейбер читал, он расставлял оценки в журнале успеваемости.

«Наверное, он сейчас занят», — подумал Рейбер.

— Обороняюсь от парикмахеров, — сказал он. — Ты когда-нибудь пробовал спорить с парикмахером?

— Я никогда не спорю, — сказал Джекобс.

— Это потому, что тебе такое невежество в новинку, — объяснил Рейбер. — Ты никогда с ним не сталкивался.

Джекобс фыркнул:

— Очень даже сталкивался.

— И что?

— Я никогда не спорю.

— Но ты же уверен в своей правоте, — настаивал Рейбер.

— Я никогда не спорю, — повторил Джекобс.

— Ну а я намерен поспорить, — заявил Рейбер. — Я хочу наловчиться говорить разумные вещи так же с лету, как они порют чушь. В таких спорах все решает быстрота реакции. Понимаешь, — продолжал он, — я не собираюсь никого обращать в свою веру. Я просто отстаиваю свою позицию.

— Понимаю, — сказал Джекобс. — Надеюсь, у тебя получится.

— У меня уже получилось! На, прочитай сам. Рейбер задался вопросом, бестолков ли Джекобс или же просто слишком занят сейчас.

— Ладно, оставь свою бумажку. И не трать нервы на споры с парикмахерами.

— Это надо сделать, — сказал Рейбер. Джекобс пожал плечами.

Рейбер рассчитывал подробно обсудить с ним свои доводы.

— Хорошо, я загляну попозже.

— Лады, — сказал Джекобс.

«Зачем я вообще приперся к нему со своим делом?» — подумал Рейбер.

Во вторник днем, собираясь идти в парикмахерскую, Рейбер нервничал и решил проверить действенность своей аргументации на жене. Откуда он знает, вдруг она и сама за Хоука? Всякий раз, когда он заводил речь о выборах, жена считала своим долгом сказать: «Если ты занимаешься преподаванием, это еще не значит, что ты все знаешь». Разве он когда-нибудь утверждал, что знает все? Возможно, к ней вообще не стоило обращаться. Но Рейбер хотел проверить, как изложенные на бумаге доводы воспринимаются на слух, произнесенные спокойным, непринужденным тоном. Текст не длинный, это отнимет у нее не много времени. Наверное, жене сейчас недосуг. С другой стороны, возможно, все услышанное произведет на нее впечатление. Вполне возможно. Он позвал жену.

Сию минуту, сказала она, только пусть он подождет немного, сейчас она тут закончит… Словно всякий раз, когда она бралась за что-нибудь, ей обязательно приходилось отвлекаться на посторонние дела.

Рейбер сказал, что не может ждать целый день — до закрытия парикмахерской оставалось сорок пять минут, — и нельзя ли поторопиться?

Жена вошла в комнату, вытирая руки о фартук: хорошо, хорошо, вот она я. Ну, что там у тебя?

Он принялся излагать свои основные тезисы, очень спокойно и непринужденно, глядя поверх ее головы. Слова, произносимые мягким, выразительным голосом, звучали весьма убедительно. Интересно, подумал он, в самих ли словах здесь дело или в интонациях? Рейбер сделал паузу посреди фразы и бросил взгляд на жену, пытаясь по выражению лица понять ее реакцию. Она сидела в кресле, чуть повернув голову к столику рядом, на котором лежал раскрытый журнал. Едва только он умолк, она встала.

— Очень мило, — сказала она и ушла обратно на кухню. Рейбер отправился в парикмахерскую.

Он шел медленно, думая о предстоящей дискуссии, время от времени останавливаясь и рассеянно глядя в витрины магазинов. В витрине фуражной лавки Блока выставили автоматы для убоя кур. «Теперь все слабонервные могут резать свою птицу сами», — гласило рекламное объявление над ними. Рейбер задался вопросом, много ли слабонервных пользуется такими автоматами.

Приблизившись к парикмахерской, он увидел за стеклянной дверью мужчину с начальственной наружностью, сидящего в дальнем углу и читающего газету. Рейбер вошел и повесил шляпу на вешалку.

— Жарковато сегодня, — заметил он.

— Скоро охотничий сезон закончится, — откликнулся парикмахер.

«Ну ладно, — хотел сказать Рейбер, — давайте приступим сразу к делу». Он решил перейти к изложению своих доводов при первой же возможности, возникшей по ходу разговора. Толстяк не обратил на него внимания.

— Вы бы видели, какой выводок на днях подняла моя собака, — продолжал парикмахер, пока Рейбер усаживался в кресло. — Куропатки вспорхнули, и мы подстрелили четырех, потом они собрались в стаю, и мы подбили еще двух. Весьма неплохой результат.

— Никогда не охотился на куропаток, — хрипло проговорил Рейбер.

— Нет ничего лучше, чем взять с собой негра, охотничьего пса, ружье и отправиться на охоту, — сказал парикмахер. — Вы много потеряли в жизни, коли ни разу не охотились на куропаток.

Рейбер прочистил горло, а парикмахер принялся за работу. Толстый мужчина в углу перевернул страницу газеты. «Зачем, как они думают, я явился сюда?» — подумал Рейбер. Они не могли забыть. Он ждал, слыша жужжание мух и приглушенные мужские голоса, доносившиеся из заднего помещения. Толстяк перевернул следующую страницу. Где-то в глубине парикмахерской Джордж медленно возил шваброй по полу, потом останавливался, скреб пол, а потом снова…

— Вы по-прежнему за Хоука? — спросил Рейбер парикмахера.

— Ах да! — Парикмахер рассмеялся. — Да! Совсем из головы вылетело, знаете ли. Вы же собирались объяснить нам, почему голосуете за Дармона. Эй, Рой! — крикнул он толстяку. — Иди сюда! Сейчас мы с тобой узнаем, почему нам следует голосовать за Славненького Мальчонку.

Рой хрюкнул и перевернул страницу.

— Подождите, дайте дочитать заметку, — пробурчал он.

— Что там у тебя, Джо? — крикнул один из мужчин, находившихся в заднем помещении. — Один из ребят-демократов?

— Ага, — сказал парикмахер. — Он собирается толкнуть речь.

— Да я уже наслушался таких речей, — сказал мужчина.

— Но ты не слышал речи Рейбера, — сказал парикмахер. — Рейбер нормальный мужик. Он не знает, как надо голосовать, но он нормальный мужик.

Рейбер покраснел. Из заднего помещения неторопливо вышли двое мужчин.

— Это не речь, — сказал Рейбер. — Я просто хотел обсудить с вами… здраво…

— Иди сюда, Рой! — заорал парикмахер.

— Что за представление вы намерены тут устроить? — пролепетал Рейбер, а потом внезапно сказал: — Если вы созываете всех, то почему бы вам не позвать вашего мальчика, Джорджа? Или вы не хотите, чтобы он меня слушал?

Несколько мгновений парикмахер молча смотрел на Рейбера.

Рейбер почувствовал, что в чужом доме перегнул палку.

— Он хорошо слышит,— сказал парикмахер.— Пусть слушает из задней комнаты.

— Я просто подумал, может, ему будет интересно, — пояснил Рейбер.

— Он хорошо слышит,— повторил парикмахер.— Он слышит то, что говорят, и в два раза больше. Он услышит не только то, что вы скажете, но и то, о чем промолчите.

Подошел Рой, складывая газету.

— Здорово, парень, — сказал он, кладя ладонь Рейберу на голову. — Ну, давай ознакомимся с твоей речью.

У Рейбера возникло ощущение, будто он попался в сеть и отчаянно пытается вырваться. Они все стояли над ним с ухмыляющимися красными физиономиями. Он с трудом выдавил первые слова: «По моему мнению, народ выбирает своих представителей…» Слова выползали у него изо рта, точно громоздкие товарные вагоны, грохоча, наезжая друг на друга, со скрежетом останавливаясь, с визгом скользя по неровным рельсам фраз, откатываясь назад, дребезжа — а потом вдруг оборвались на той же неуверенной ноте, с какой начались. Он закончил. И поразился тому, что закончил так быстро. Несколько секунд все молчали, словно ожидая продолжения.

Потом парикмахер заорал:

— Ну, и кто из вас собирается голосовать за Славненького Мальчонку?

Мужчины отвернулись и захихикали. Один просто-таки согнулся пополам от смеха.

— Я, — сказал Рой. — Я прям сейчас рвану к избирательному участку, чтобы занять очередь и завтра утром проголосовать за Славненького Мальчонку первым.

— Послушайте! — выкрикнул Рейбер.— Я не пытаюсь…

— Джордж! — проорал парикмахер. — Ты слышал речь?

— Да, сэр, — откликнулся Джордж.

— За кого ты будешь голосовать, Джордж?

— Я не пытаюсь!.. — истерически прокричал Рейбер.

— Я не знаю, позволят ли мне голосовать, — сказал Джордж.— Но коли позволят, я проголосую за мистера Хоука.

— Послушайте! — завопил Рейбер. — Неужели вы думаете, что я пытаюсь повлиять на ваши заплывшие жиром умы? Да за кого вы меня принимаете? — Он схватил парикмахера за плечо и рывком развернул к себе: — Неужели вы думаете, что я стану склонять на свою сторону невежественных дураков вроде вас?

Парикмахер стряхнул руку Рейбера с плеча.

— Не нервничайте, — сказал он. — Нам всем ваша речь очень даже понравилась. Я все время говорю лишь одно: вам нужно думать своей головой, вам нужно… — Он покачнулся, когда Рейбер ударил его в челюсть, попятился и уселся на подножку соседнего кресла. — Хотя речь была превосходной, — закончил он, подняв спокойный, твердый взгляд на белое, наполовину покрытое мыльной пеной лицо Рейбера, с ненавистью смотревшего на него. — Как я и говорил.

На шее у Рейбера бешено запульсировала жилка, кровь прихлынула к щекам. Он круто развернулся и, протолкавшись между мужчинами, бросился к двери. Снаружи палящее солнце катило по улице медленные волны жара, и прежде, чем Рейбер достиг первого перекрестка, едва ли не бегом, мыльная пена начала стекать тонкими струйками за воротничок рубашки и капать на парикмахерский передник, свисавший почти до колен.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Ср.: «Зачем мятутся народы, и племена замышляют тщетное?» (Пс 2:1).

2 Персонаж выходившей с 1933 г. популярной радиопрограммы, а также порожденных ею кино- и телефильмов.

3 Основанное в 1917 г. в Небраске поселение для перевоспитания беспризорников и несовершеннолетних преступников. В 1938 г. о нем был снят фильм «Город мальчиков» со Спенсером Трейси в главной роли, получивший «Оскара» за лучший сценарий.

Content

О'Коннор Фланнери Рассказы, не вошедшие в сборники

ПРАЗДНИК В ПАРТРИДЖЕ

В ЛЕСУ

ДИКАЯ КОШКА

I

II

III

УРОЖАЙ

ГЕРАНЬ

ПАРИКМАХЕР

ПРИМЕЧАНИЯ