Александр Сычев

Пуля в глазу

1

Я закрывал железные ставни магазина, когда услышал странный скрежет и шум пакетов в переулке рядом.

"Кошки" — с радостью на сердце подумал я, проведя электронным ключом по валидатору замка. Он удовлетворённо пискнул и с грохотом затворился. Кошки были моей милой отдушиной после работы. Эти пушистые комки шерсти и пыли были, наверное последними бездомными котами в нашем городе. Повезло, в этом районе никто никогда на них не стучал. Все знали, что они живут в стоках под домами, но делать ничего не собирались. Зачем? Они не шумят, не мяукают. Даже еду на улице не выпрашивают. Прижились, видимо, просекли фишку. Я поднял пакет с вещами, в котором, кроме всего прочего были остатки завоза с той недели, как раз чтобы порадовать моих пушистиков.

Но завернув за угол я не увидел ни одну пару сияющих глаз, как обычно. Даже на "кс-кс" никто не отреагировал, но шум продолжался. Я включил фонарик, всматриваясь в пустоту переулка и сначала не разглядел ничего подозрительного — тупик тупиком, но между мусорных баков что-то зашевелилось, повалив на асфальт железную банку. Подойдя ближе я увидел… Робота. Человекоподобного, искусно сделанного и потерянного на вид робота.

— Что ты здесь делаешь?

Он мотнул голову в мою сторону, но она непроизвольно повернулась обратно.

— Пу… Пу… Пу-у…л… — он поднял руку и показал куда-то на свое лицо. — Пууул… я…

— Пуля? Тебе пуля в голову попала?

Он двинул головой вбок, как-то неопределенно дёрнув руками. Они безжизненно упали на асфальт, шелохнув лежащие рядом пакеты.

Оставлять машину здесь было опасно. Могли прийти и разобрать какие-нибудь повернутые механики или люди из корпораций, а этих пижонов лишний раз никто видеть на районе не хотел. Если робота найдут — просмотрят записи и найдут уже меня, чтобы доблестно допросить и сделать краткий выговор за то, что не сообщил. Правда про мою смерть в ходе "исправительного наказания" тоже никто не сообщит. А если его увидит кто ещё — пол района перебьют. В общем, быстро было принято решение его забирать.

Я положил пакет в мусорный бак, откинул сумку на спину и стал вытаскивать робота из завала мусора.

— Ты как так застрять успел? — пыхтя спросил я.

Он заскрипел.

— Па… Пат… Руль…

— Пат-руль? Полицейский ты имеешь в виду?

Он никак не ответил, что я автоматически принял за положительный ответ. Значит, робот беглый.

Я взвалил машину себе на спину, подхватив под ноги, как ребенка, и двинулись мы вместе по темным и глухим улочкам к моему дому.

— А ты не такой тяжёлый, каким кажешься, да? — размышлял я в слух, пока продирался сквозь скрежет и тьму. — Явно не железо, да и в целом на метал не похоже. И явно не пластиковый, иначе сломался бы давно, от пули-то.

Я на секунду замолчал и задумался.

— Фарфоровый ты что-ли? На ощупь прям один в один. Но фарфор тоже бьётся легко…

Я запыхался думать в слух и начал думать про себя. Да, беглого робота я встречал впервые. Знал, кажется, что они уже готовые бывают, но что сбегать и прятаться умеют — точно не знал. Но, если так подумать, то мне же это на руку. Если я помогу ему, то это бессознательное создание может помочь и мне. Стоит только придумать как.

Мы дошли до двери в подъезд, я кое-как, одной рукой открыл дверь, что оказалось не очень просто, но не шибко сложно. Дальше передо мной встала задача на миллион — поднять робота на девятый этаж без лифта (мне сильно не повезло, он был закрыт на ремонт).

Медленно, шаг за шагом я поднимал себя и тушу андроида на девятый этаж, под конец совсем сбиваясь с ног. Дверь в квартиру, робота я уложил на диван, сам побежал запирать дверь. Отдышавшись я прошел в комнату где оставил гостя. Он все так же лежал на диване, дергаясь в предсмертных конвульсиях. Я уложил робота на стол, рядом с ним уже горела лампа, и стал со знанием дела рассматривать повреждения.

Задета была лишь одна десятая часть "мозга" андроида, но для извлечения пули мне нужно было знать его точную модель, иначе есть риск задеть что-то, о чем я не подозревал.

— Назови свою модель.

— Не… Я… Не знаешь…

— Не знаешь собственную модель? Да ты что за робот такой?

— Ты… Ты не знаешь…

— Я много моделей знаю, поверь мне. Если ты не скажешь, — я не смогу помочь.

Он потупил минуту, пытаясь поднять руку, но окончательно сдался и продиктовал, медленно, с большими перерывами нужные цифры. Действительно, модель была явно не рабочей, не допущенной к производству. Это влекло за собой некоторые проблемы, так как такие модели чаще всего бывают сырыми и искры могут неожиданно полететь со всех щелей. Но попытка не пытка. Можно было начинать работу.

— Не пугайся, — я достал часть инструментов, — но нужно будет тебя перезагрузить

— Нет! — четко и быстро воскликнул он, в следующую же секунду его затрясло, да так сильно, что нужно было хватать андроида за ноги.

— Иначе починить тебя не выйдет!

— Режь… Работай… Работай так.

— Так не получится, — покачал я головой, — иначе может все сломаться разом. Или меня ударит током, или перемкнет…

— Н… Нет. Не хочу… Не хочу… забывать.

Я задумался, отпустив уже спокойное тело робота. Риски, в целом, были не велики, но они были. Работать с включенным механизмом, — все равно, что вкручивать лампочку в работающий торшер. Но робот был сильно взбудоражен. Я бы даже сказал, он был в панике. Он боялся, что если я отключу его, он что-то забудет. Или забудет все. Интересно, насколько человеческий это страх. Только вот времени объяснять ему что-то у меня не было. Его "жизнь" и возможность ее восстановить без сильных потерь для механизма уходила с каждой секундой.

Я вздохнул и приступил к работе "на живую". Робот молчал, на удивление даже старался изо всех сил не двигаться.

Следующие несколько часов прошли в полной тишине и за работой. Я был сосредоточен на том, чтобы предотвратить "смерть" механизма, а когда его "нервная система" была соединена вновь и его не била конвульсия каждые десять-тридцать секунд, он смог так же помогать и подсказывать мне. В конечном итоге брешь от пули была заделана, а сама пуля извлечена. Только вот проблема — пуля прошла сквозь "глаз" машины, а заменять его было нечем, по этому мы решили оставить старый, ни к чему не подключенный глаз, а «нервную систему» в том месте просто замкнуть.

И без того не самый живой глаз теперь смотрелся совсем жутко. Он не реагировал на свет, а имитация хрусталика была разбита. Выглядело это до жути странно и неестественно, но увижу робота здесь только я, а значит и смысла закрывать нерабочий окуляр не было.

— Вот и всё, — я отошел от стола, давая роботу возможность слезть самостоятельно.

Правда получилось у него это не сразу. Он сначала поочередно пошевелил каждой частью искусственного тела, потом проверил координацию с помощью не затруднительных телодвижений. В конечном итоге он смог сесть на стол и, аккуратно вытягивая ноги, спрыгнуть. Уже стоя на полу он проделал калибровку еще раз и на его холодной роботической маске кажется засияла улыбка.

— Спасибо вам! Как вы искусно проделали всю работу самостоятельно! Вы уже работали с нейробионическими многофункциональными устройствами раньше?

— А… да, что-то вроде того

Я был крайне растерян таким энтузиазмом со стороны без эмоционального интеллекта, который ещё и явно был не корпоративной находкой. Пока я копался в его «внутренностях» был заметен четкий подчерк не сильно профессиональных людей. А тут два варианта — любители или корпорация. Но у корпораций никогда не стояла в приоритете работа над чем-то так великолепно слаженным.

Я повернулся к столу, быстро сделав заметку на рабочем компьютере. Моё внимание привлекла пуля, мирно лежавшая на столе. Я взял её в руку и немного покрутил меж пальцев.

— Вот это мы вытащили из тебя, — я показал пулю её владельцу.

Андройд сложил две руки вместе и я вложил в них пулю. Он так же какое-то время её рассматривал, хотя правильнее было бы сказать анализировал.

Робот поднял на меня одинокий взгляд.

— Я ещё нуждаюсь в реабилитации и калибровке, так?

Я удивленно качнул головой. Робот с, кажется, разочарованием упал на диван, издав что-то похожее на вздох.

— Но не могу же я сидеть здесь! — он схватился за короткие нити на голове, служившие заменой волос.

Кажется у робота начиналась истерика. Я сел рядом с ним, хотел было даже обнять бедолагу, но вспомнил, в каком состоянии сейчас находится, предположительно, мальчик. Я взял его за руку и улыбнулся так многообещающе, как только мог себе позволить.

— Давай мы приведем тебя в порядок и обсудим, что будешь делать дальше? Расскажешь мне как сюда попал, откуда сбежал и мы сообразим что-нибудь, хорошо?

Машина посмотрела на меня своим пустым глазом. Он, кажется, оценивал то, насколько честно я говорю с ним. Посидев так с минуту он, всё так же молча, кивнул.

Я потрепал его по грязным "волосам" и встал, вытягивая робота за собой. Он поднялся, неустойчиво ступая за мной следом. Я привел его в ванну, захватив следом какую-то старую одежду. Я молча обмывал его, пока тот неподвижно сидел в ванной. Мне многое хотелось узнать, но на любой мой вопрос робот поникше пожимал плечами. Когда купание было окончено, я одел его, а когда полотенцем я трепал его синтетические волосы, он внезапно заговорил.

— Как вас зовут?

— Можешь обращаться на ты, — я задумчиво продолжал ворошить его волосы, — можешь назвать меня Дал.

— Дал?

— Так ты беглый, правильно?

— Почему ты так подумал?

— Ты сказал, что укрывался от патруля.

— Патруль… — он пытался что-то вспомнить. Могу поклясться, что слышал, как работает процессор в его голове. — Нет, я не беглый. Я потерянный.

— Потерянный?

— Да. Меня потеряли.

— Тогда хорошо, что тебя нашёл я, а не полиция.

Я убрал полотенце от его головы, он даже не шелохнулся. "Ну вот и всё" прошептал я, осматривая странного гостя. Он тупо всматривался куда-то в зеркало, не обращая на меня никакого внимания. Я отвернулся к стенке, вешая полотенце на крючок. Внезапно робот начал двигаться, потягиваясь. Он повернулся ко мне и опустил взгляд.

— Спасибо… Спасибо, Дал.

— Всё в порядке, не за что меня благодарить.

— Мне… Мне на самом деле страшно, Дал.

Могу поклясться, его стеклянные глаза выглядели грустно. Если бы он мог, я бы сказал, что он сейчас заплачет. Совершенно не понимаю, что делать в такой ситуации. Я положил ему руку на плечо, чтобы как-то успокоить.

— Тут ты в безопасности. Поживешь пару дней, придешь в порядок, — он поднял на меня взгляд, — найдём тебе новый глаз, да?

Он тихонько кивнул.

— Готовить умеешь? — он снова кивнул. — Тогда сделай что-нибудь на ужин.

«Мальчик» удалился на кухню, пока я складывал вещи. Я не знал откуда он взялся, как надолго останется, что пытался вспомнить и откуда он бежал. Самое главное — я даже не узнал его имени. Чувствую, он навлечет огромное количество проблем.

2

Первые три дня с тех пор, как андроид начал жить у меня я не выходил из дома. Не сказать, что это было позволительно, у меня была работа. Но робот жалостливо просил меня не уходить, пока я не буду уверен, что с ним всё в порядке.

Первый день мы проверяли его когнитивные способности, возможность работы и доступность некоторых функций, калибровали. На второй мы с ним проводили некоторые эксперименты с его координацией и физическими способностями. На всё это уходило немало моих сил, в то время как андроид почти не уставал. Мы разработали небольшое расписание. Я завтракал, потом занимался с ним, потом он готовил ужин. Так и пролетели два дня.

Большую часть последнего дня мы с ним разговаривали. Он говорил о мире вокруг, я задавал вопросы. В какой-то момент, ближе к вечеру, его запас историй и мой запас вопросов иссякли.

После короткого ужина мы разбрелись кто куда по крохотной гостиной (по совместительству и спальне), я, усевшись на диване, впервые за долгое время смог сесть за книгу, которую откладывал вот уже года три, а робот стал бесцельно бродить по комнате, то и дело брал в руки какие-то вещи и странно похрипывал. Меня это быстро отвлекло от книги и я стал наблюдать за ним. Из стороны в сторону, от шкафчика с дисками до полок с посудой, от дивана до включенного телевизора, он вымерял метры. Взял книгу, посмотрел название, пролистал, отбросил. Взял тарелку, прошёлся по её сколотому краю пальцем, ощупывая, поставил на место. Снял слой пыли с телевизора и тут же стал смахивать её с сенсоров на руке. Наблюдать за этим стало невыносимо. Его потерянность была похожа на маленького ребёнка или немощного старика, возможно даже пришельца, но точно не сверх-технологичного робота. Он и правда был забытым и сам будто находился в забытье, как игрушка в шкафу, которую достали впервые за много лет.

— В первый раз ты сказал, что потерянный.

Обернувшись на меня он кивнул.

— Кто тебя потерял?

Он повел плечом, совсем как мальчишка, стесняющийся взять на себя вину.

— Я… — он нахмурился и долго смотрел в пол. — Ьыли… Хм.

— Что-то не так? — я наклонился ближе к нему. — Если ты не можешь этого сказать, то все в порядке.

— Нет, просто… — он совсем забился, как уже бывало ранее.

Будто завис. Совсем переставал двигаться, имитировать дыхание или моргать. Просто вставал ровно и смотрел куда-то в себя, ища или вспоминая что-то. Наконец он моргнул и выдавил тихое "ничего".

Я взялся обратно за книгу. Бумага, сделанная будто из мусора, настолько она была поганая, совсем не была похожа на бумагу. Она не подгибалась под моими пальцами, лишь соскальзывала вбок. Она не шелестела, вернее, это был не шелест бумаги, а скорее звук трения пенопласта. Противно, совсем отбивало желание читать вовсе. Понимаю теперь, почему люди отказались от бумажных книг. У меня, наверное, последний тираж. Странно, что именно последний тираж отвели на какие-то пустые и никчёмный пенопластовые книжонки, а не на хорошие издания классических произведений. Классику в руки я брал очень давно, когда-то у меня была даже маленькая библиотека в личном пользовании. Диккенс, Булгаков, Ремарк, Дюма, Достоевский… Порой я скучаю по хорошей литературе. Подумываю позволить себе старую электронную книжку и читать во время работы. Я не отлынивал никогда, но клиентов мало, особенно до семи вечера.

Гость снова очнулся и забродил по комнате. Я вздохнул, уставший от его бесцельного хождения, но ничего не сказал. Он заговорил первым.

— Дал?

— Да?

— Это же сокращение. Ну «Дал». Может, Даррел? Далтон или Дальтон? Дадли?

— Если я был бы Дадли, то наверное назывался бы Дадл или Дад.

— Это было бы странно.

— Почему?

— Тебе не идёт имя Дадли.

— А какое имя мне идёт?

Он задумался, потер переносицу и долго смотрел на меня.

— Далтон тебе идёт. Ещё Даллас звучит неплохо.

— Хм, ты прав.

— Я прав?

— Да, звучат эти имена неплохо.

— Но как тебя на самом деле зовут, Дал?

Я опешил и задумался. Я не доверял ему, хоть и просил его доверять мне. Всё-таки он — машина. Он может распознать во мне угрозу. Да и зачем вообще ему моё полное имя?

Я решил парировать вопрос вопросом. Так обычно делают, чтобы сбить человека столку, но не знаю, собьёт ли это с толку его.

— А тебя?

— Как меня зовут?

— Ага.

— Хм, ну, мне не давали человеческого имени, кажется…

— Кажется?

— Нет, не давали.

— И как же мне тогда тебя называть?

— У меня есть код.

— Код? Номер модели то есть?

— Он самый! — он гордо и по-мальчишески задрал голову.

— Думаешь, я смогу каждый раз произносить десятизначное число, обращаясь к тебе?

— Не десяти, а четырнадцати…

— Давай обойдёмся без номеров, — прекрасная идея пришла мне в голову, — я сам назову тебя.

— Ты? И как же ты выберешь имя?

— У меня уже есть мысль! — я довольно улыбнулся. — Как много книг ты знаешь?

— Все, что были написаны.

— Отлично. Знаешь Булгакова?

— А как же.

— Мастер и Маргарита?

— Ты заставляешь меня насторожиться, — он аккуратно сел на диван, как бы подтверждая свою боязнь.

— Ты будешь Примусом. Я починил тебя, как Кот-Бегемот. А ты отлично подходишь на роль Примуса!

Робот растеряно похлопал глазами, вернее, проекциями зрачков и ни слова не сказал.

Минуту мы просидели в тишине, потом он выдал странный всхлип.

— Что? До такой степени не понравилось имя? — я уже готов был расстроиться.

Но Примус залился легким детским смехом, немного трясясь, как при настоящем смехе.

— Нет, мне понравилось. Кажется, это забавное имя! — он тепло улыбнулся. Тепло, потому что от этой улыбки мне тоже стало тепло.

Идиллия вечера прервалась входящим звонком от моей работодательницы и по совместительству единственной близкой приятельницы.

Трисс была просто забавной соседкой, той самой, с которой обычный трёп на лестничной клетке мог перерасти в глубокую и интересную беседу, пока мне не понадобилась работа. Она живёт как раз над магазинчиком, в котором я работаю. Это было удобно — каждое утро я будто спускался в свой магазин, просто открывая первый этаж дома.

Правда позже я переехал на пару кварталов дальше, но продолжил работать в магазине, иногда заходя к Трисс на чай или чтобы отчитаться о проделанной работе. Она всегда улыбалась, ставила чайник только я заходил. Усаживала меня за стол в гостиной, столик был очень низким, таким, что упирался мне в колени. Она раскладывала всегда один и тот же простенький прозрачный сервиз, все обязательно было на чем-то — чайник на подставке, стаканы на подстаканниках, чашки на пробковых подставках. Она говорила, что это «Бирде́кель». Мне казалось, это слишком грубое название. Она говорила, что это по-немецки. Трисс подсаживалась совсем близко, а когда смеялась часто проводила рукой по вороту моей футболки. Я никогда не прикасался к ней. Было что-то такое, что отталкивало меня от нее. В том, как и что она говорит, о чем думает. Было такое чувство, будто даже когда она улыбается, она скалится. Или просто напрягает мышцы, безо всякой на то эмоции…

У нее был муж. Был, но почему-то никогда не появлялся дома. В магазине он тоже не работал, я так с ним ни разу и не встретился, хотя Трисс не стеснялась говорить о нем и рассказывать зачастую очень личное. Она не раз говорила о том, как любит мужа, но делала это неестественно, почти нейтрально, будто констатируя пустой факт. "Конечно, я люблю его. Он мой муж. У меня есть магазинчик на первом этаже. Меня зовут Трисс."

Вот так странно это звучало.

Приняв вызов я услышал ее голос, сонный, как будто она только встала и это я разбудил ее звонком. Она спрашивала, как я, все ли в порядке и как скоро выйду и открою магазин, без меня он пустовал. Я не могу больше оставлять свои обязанности.

Когда я вновь вышел на работу первым делом решил зайти к Трисс. Она как всегда занималась чем-то в спальне, шурша бумажками, пакетами. В гостиной стоял приятный и терпкий запах пряного чая.

— Проходи, Дал! — крикнула она мне из спальни, поспешно громыхая ящичками. — Выключи чайник. Я сейчас подойду.

Я послушно выключил кипящую воду и сел на диван, на который всегда садился, когда приходил к ней, потому что боялся сесть куда-нибудь ещё.

Она появилась передо мной, волосы мокрые и с большим количеством мелких кудряшек, похожих на лапшу. Она явно только вышла из душа. На ней был очень короткий халат и говоря очень, я имею в виду, что речи о закрытых коленях не шло.

Я никогда не был ханжой, мне нравятся женские ноги, но всегда казалось, будто она смущала меня специально, как учительница смущает старшеклассника вызывающим вырезом. Но, должно быть, это просто мои домыслы, так как она всегда выглядела только привлекательно и никак иначе.

Она выключила чайник и расставила передо мной привычные прозрачные чашки с «Бирдекелями» на глянцевый деревянный стол. Прекрасный ароматный чай наполнил чашки. В запахе различался то ли бергамот, то ли мята. Никогда не понимал разницу.

Трисс села рядом, развернувшись ко мне так, что ее колени упирались в мои. Было некомфортно, но ей я этого не сказал. Поправив халат она взяла чашку и, облокотившись на диван смотрела на меня.

— Так… Дал, что случилось? Почему ты не смог выйти вчера, позавчера и во вторник?

Я покрутил чашку в руке, она была горячей и сильно шпарила пальцы. Я некоторое время не знал, что ответить. Трисс явно не тот человек, которому можно было бы доверить рассказ о Примусе. Да и она бы не одобрила зверушку, которая могла бы отвлекать меня от работы, пусть этого, скорее всего, и не случилось бы. После некоторых раздумий я решил свести риски к минимуму. Ведь если врать про несуществующих людей об этом вряд ли узнают.

— Прости, что так вышло. В город приезжала кузина. Ей нужна была помощь, переночевать на несколько дней. Вот мне и пришлось помочь. Ты понимаешь, семья…

— Кузина? — она поморщилась, то ли чай был горький, то ли вру я неубедительно. — Не знала, что после войны у тебя остались родственники.

— Да, я сам был немного поражен. Мы не виделись с ней… С момента как ушёл в армию и не виделись.

— Расскажи мне о ней.

— Гм. Она, ну. Ей около тридцати, она невысокая, черные волосы… Немного похожа на мальчишку. Она тоже любит читать… — Врать было сложно, особенно ей. Казалось, она правда может видеть меня насквозь и это было невыносимо. — Она хорошо выучена, заканчивала что-то не помню… Кажется, у неё тоже никого не осталось, кроме меня. Она в городе была проездом, сейчас её депортировали… Хм, не помню, куда.

— Возможно в Германию, сейчас много кого туда отправляют.

— Да, кажется, в Германию…

Она поставила чашку и сначала просто смотрела на меня, пока я говорил. Долго смотрела, почти не отрываясь. Потом улыбалась, иногда вполне подходяще улыбалась, а потом невпопад. Она сгорбилась, поставив одну руку на колено и наблюдая за мной. Когда я договорил она снова села прямо, все ещё не оставляя между нами места для воздуха.

— Знаешь, последнее время я очищала свое тело. Я поняла, что в нем так много лишнего, не нужного…

— Очищала? Но как?

— Я почти не спала и не ела. Сон в три часа отлично отрезвляет, а когда я не ем мне не приходится чувствовать внутри еду. Я так много думала. Обо всем. О многом. Знаешь, голова забивалась и я начала бояться, что место для мыслей кончится… А потом что-то лопнуло и мои мысли стали всем. Всем вокруг. Они стали… — она искала, на что бы указать. — Этим журналом и всеми собранными в нем политиками, этим диваном и всеми, кто когда-либо сидел на нем, этой кроватью на которой я придавалась любовью с десятками людей… — все свои слова она сопровождала показывающими на мебель жестами. — Или даже тобой! Я думала о тебе, так надеялась, что ты придёшь и вот ты пришел…

Говоря это она выглядела так печально. В тёплом свете от лампы с ситцевым абажуром я стал замечать её морщины. Она смотрела на меня со страхом и надеждой, это был странный коктейль из эмоций, который я не смог бы объяснить. Так много в ней поменялось. Её волосы вовсе не были чистыми — они были взъерошенными и неухоженными. Халат на его концах был рван, а кружка в её руках то и дело дрожала. — Я выйду на работу завтра, — подытожил я, оставляя кружку на столике, — спасибо за чай, Трисс. Ещё увидимся.

3

В очередной раз вернувшись с ночной смены в магазине я застал Примуса листающего книги. Частенько его можно было найти за тремя занятиями: готовкой еды (с появлением робота дом у меня превратился в нескончаемый генератор различных блюд из подручных материалов), изучением книг и щелканьем каналов телевизора. Он, как ребенок, жадно поглощал всю информацию вокруг. Примусу никогда не было скучно, из каждого дела он что-то для себя открывал и узнавал, о себе, обо мне, о мире в моей квартире. Вот и сейчас он схватил какую-то пыльную книгу, одну из немногих, что я успел забрать из библиотеки перед отправкой в резерв.

— Дал! — воскликнул он, приходя ко мне на встречу.

— Прочел что-то новое? — улыбнулся я, стягивая куртку.

Примус рассказывал мне про книгу, которую я когда-то уже прочел, но сюжет ее почти совсем в моей голове не отложился, так что его рассказ звучал как что-то новое. Особенно, когда он начал рассказывать про отзывы, что искал параллельно чтению или примечания от автора, которые я всегда пролистывал. Закончив с рассказом он улыбнулся и проводил меня на кухню, угощая очередной порцией свежесготовленного шедевра.

— А что было у тебя на работе? Как все прошло? Как чувствует себя Трисс?

— На работе все в порядке. К Трисс сегодня не заглядывал — отвечал я между едой.

Примус нахмурился и спросил повторно.

— Может встречал кого интересного? Или произошло что-то? Кто-то забыл дома кошелек или подросток пытался купить сигареты? — я отрицательно помотал головой. — Ты же работаешь в магазине, это не самая скучная работа! Постоянно видишь людей, постоянно что-то должно случаться. Даже самые мелочи. Ты не думай, что мне неинтересно, я бы все хотел узнать!

— Мы живем далеко не в самом насыщенном районе города, покупателей тут почти нет, чаще всего они приходят ближе к ночи, да и не приходят, а так, забегают.

— Может не сегодня, так раньше было что-то интересное?

— На работе — ничего.

Он помолчал, хотя понятно было, что следующий вопрос лежал на поверхности. Но он не решился или просто придумал что-то иное, чтобы поговорить. Примус отвел взгляд куда-то в стол.

— Как много ты помнишь из своей жизни, Дал?

— Ты хочешь что-то конкретное?

— Нет, просто интересно сколько информации ты хранишь.

— У меня была достаточно скучная жизнь.

Он отвёл взгляд, в глазах читалось разочарование.

— Неужели тебе не интересны, например, шрамы на руках странного прохожего или самочувствие твоей работодательницы? Знаешь ли ты, кто стал новым мэром и куда отправили очередную экспедиционную группу? Сколько из твоей жизни тебе было интересно, Дал?

Мне стало неприятно, что он принижает мой интерес к жизни. Уже не хотелось ничего отвечать ему, но ведь на самом деле меня никогда все это не интересовало. То есть нет, не никогда. А вполне в конкретный момент мне стало все равно, что происходит вокруг, как и на что жить, где и с кем. Главное, чтобы не было голодно. И сыро.

— Прости, я давлю на тебя, да? Я прекращу.

— Нет-нет, ты просто хотел от меня что-то узнать, но я совсем никак тебе не помогу. Я правда ничем не интересуюсь.

Примус отвлекся и уже без всякого интереса ко мне ушел в комнату. Честно признаться, я чувствовал невероятную вину за то, что не смог ему ничем помочь или, может, удовлетворить его интерес. Все же он сидит дома большую часть времени. Всегда пытается узнать что-то новое, это точно было заложено в его программе. Конечно ему интересно узнать, что происходит за пределами квартиры.

Быстро закончив с едой я вышел в гостиную. Примус опять сидел за телевизором, щелкая уже сотый к ряду канал, пытаясь в очередной раз найти новости или документалки. Как оказалось это был его любимый жанр. Но почему-то интересовали его фильмы обо всем, кроме военных хроник. То-ли голос диктора был для него слишком скучен, то-ли изуродованные лица людей пугали его. Как на зло ни одно интересное шоу ему не попадалось. Он переключал — менялась картинка, он обрабатывал ее и моментально понимал, что идет. Так что один канал не держался дольше пяти секунд.

— Примус? — Он не ответил и продолжал листать каналы. — скажи, что с тобой случилось тогда, когда я нашел тебя?

Примус посмотрел на меня, перестав щелкать. Но говорить не начал.

— Ты не скажешь? — я сел на диван, рядом с Примусом, дабы тот чувствовал себя немного безопаснее.

— Нет… Я не знаю. Вернее… Я не уверен.

— Не уверен, что тогда произошло?

— Да, наверное, что-то в этом роде. Просто, такое дело, я плохо помню… Наверное из-за травмы мои воспоминания за тот вечер немного мутные. Сложно сконцентрировать внимание, когда пытаюсь вспомнить… А где ты нашел меня?

— Через улицу отсюда, в подворотне, в куче какого-то хлама.

— Подворотне? — он сделал паузу и вздохнул. — Нет, все как в тумане. Даже что это было за место я не помню, не говоря уже о том, как я там оказался.

Кажется, я понял, как могу искупить вину! Какое-то время Примус еще раздумывал над ответом, пока не отвлекся на экран снова. Бегло осмотрев его я понял, что вести робота по улице в таком виде было бы опасно. Я прошелся до шкафа, осматривая свои старые и, откровенно говоря, до дыр изношенные вещи. Но это не значит, что их нельзя было использовать.

— Что-то ищешь? — откликнулся не покидавший моих мыслей Примус.

— Тебя нужно во что-то укутать, — не отрываясь от шкафа размышлял я вслух.

— Разве футболки недостаточно?

Футболка висела на нем как платье, но роботические ноги все ещё было видно из под подола. Немногочисленная одежда пусть и придавая ему более человеческого вида и смущал он меня меньше, но вот боюсь на улице все ещё будет видно, что «кожа» его подозрительно белая, а лицо искажено неестественными вмятинами. В шкафу я заметил завалявшуюся старую толстовку, которая была мне мала, но хорошо села бы на Примуса. Чуть погодя нашлись и подходящие штаны.

Подозвав «ребенка» к себе я примерил одежду уже на него. Вещи нелепо висели, но не спадали. В темноте на улице вряд-ли кто заметит сильное отличие его от человека, не считая лица, которое я учтиво закрыл капюшоном.

— Зачем это все? — непонимающе Примус осматривал себя в зеркало, так и пытаясь стащить капюшон.

— Мы идем на прогулку.

Ночь была тихой, даже слишком. Такой тихой, что закладывало уши. Вдали были слышны звуки самых горячих точек города, время от времени можно было услышать машины и женские пьяные крики. Я поднял на секунду взгляд и увидел центр города, он угрожающе нависал над нами огромными небоскребами и тонкими улочками, ярким светом и громкими рекламными лозунгами с вопиюще пошлыми вывесками. Голова шла кругом и начинало подташнивать… По этому я и не выносил центр. Этот район стал мне домом по самой банальной причине: само время здесь замерло и прогресс остановился где-то в двадцатых годах, все как в детстве.

Примус держал меня за руку и медленно брел следом, посапывал, даже не спрашивал, куда мы идем. Кажется, смотрел он в пол. Даже дорога не интересовала его. Мне было немного неловко от этого, но говорить было совсем не о чем.

Шли мы не долго. Вот показался мой магазинчик, уже час как не работающий. При виде ставень захотелось по привычке проверить, насколько хорошо я его закрыл. Еще пару метров мимо — мы были на месте.

Мы встали у поворота в тот закоулок. Стало будто только тише. Ничего не поменялось за эти несколько дней — кошек больше видно не было, а вот мусора меньше не стало, только добавилось сверху нового. Кое-где стало еще грязнее.

Примус странно хрипнул и сделал шаг на встречу темноте в переулке. Он долго смотрел в одну точку, был где-то у себя в голове. Кажется, что-то он все же узнавал.

— Значит, тут? — он сделал ещё шаг вперед, всматриваясь внутрь улочки. — Дал, не поможешь…?

Я включил фонарик, освещая груды невывозимого месяцами мусора. От света все стало казаться только заброшеннее и противнее. Кажется, даже запах старья усиливался от холодного света. Внезапно что-то кольнуло меня в шею, прохладно скатываясь под футболку. Ещё в голову, в руку и вот пошел дождь. Мелкий-мелкий, но не менее неприятный, звук от него был похож на отдаленную пулеметную очередь по железному манекену.

Я уже стал переживать, как бы моего спутника не залило, но вспомнив, что даже мыть его можно спокойно, я лишь повыше вздернул его капюшон.

Мальчик шагнул ещё. Он повернулся влево, туда, где до сих пор на пакетах можно было разглядеть очертания роботической туши. Примус присел на корточки и провел рукой по пакетам. Они очень громко зашелестели всеми возможными звуками. Там и треск металлических банок, и мнущийся пластик, и рвущаяся бумага. Его, кажется, это напугало и он больше не рвался что-то трогать. Только смотрел, иногда передвигаясь, все так же на корточках из стороны в сторону. Но опять его внимание что-то отвлекло и он уже смотрел на кошачьи следы и погрызенные головешки рыб, коробки от нового дорогого оборудования, в общем все, что угодно, но только не то, что нужно.

— А тут ты, получается и работаешь, да? — он посмотрел на железные ставни, медленно поднимая взгляд на окна Трисс. — А там живет твоя работодательница, да?

Прерывать его размышления я не стал, лишь утвердительно кивнул. Примус подскочил на ноги и отошёл ко мне, разглядывая окна по-подробнее. Внезапно в звуке колотящих по железному навесу капель примешалось что-то еще. За нами, по улице, проезжала машина. Вопреки всяким законам, вся она горела неоном. Не одна, не две вывески, а почти вся крыша была забита светящимся ширпотребом, из под прочного корпуса ощущалась уже на уровне вибраций музыка. Примус прямо на моих глазах сначала подскочил, сжался и заскрипел с новой силой. Он обхватил голову руками, пытаясь спрятаться, глаза забегали и остановились на мне. Под приступом паники он кинулся в мои объятия. Что-то в этой машине напугало его настолько, что он не смог сдержать чувств.

«Пат-руль» — прогремело у меня в голове. Значит хотя бы так он что-то помнит, раз его это пугает. Только что именно его напугало? Свет? Музыка? Сама машина? Я обнимал ребенка до тех пор, пока машина не скрылась совсем. Примус, правда, так и остался в моих руках, не издавая не звука. Я утешительно подгладил его по спине.

— Что случилось, маленький друг?

Он отстранился, смотря на дорогу, проверяя наличие машины. Убедившись, что на улице не было никого, кроме нас, он всхлипнул и направил взгляд на закрытые ставни моего магазина.

— Дома молоко кончилось. Может зайдём в магазин?

4

После короткого выхода Примус, кажется, совсем быстро разошелся и снова интересовался простыми вещами. Небольшое разнообразие, а ребенок вон как радовался. Правда было ощущение, что сбои и зависания стали происходить чуть чаще, но он никогда на них не жаловался. Дома он назвал все, что было у меня в подсобке, каждую вывеску за окне, рассказав историю каждой рекламы, про каждую марку хлопьев или чипсов, про все, что я только захочу и мог точно назвать количество любого предмета в магазине. Медленно, но верно ко мне пришла в голову идея держать Примуса в качестве книги учёта в магазине, но устроить это было бы не очень просто из-за его активности и постоянного желания быть чем-то занятым, особенно учитывая то, с какой скоростью он решал любую задачу. Ну и второе, перед работой я хотел бы познакомить его с Трисс, но вот что сказать мне ещё предстоит придумать… Хочется расположить сначала ее к себе чуть больше, чем с нашего последнего разговора. Она выглядела очень грустной, когда я уходил, снова поправляя мою футболку и бросаясь руками на шею. Она никогда при мне не плакала, но, кажется тогда ей этого хотелось — настолько грустными были ее глаза.

И вот вернувшись домой я уже хотел было обсудить работу с Примусом, но тот опередил меня. Он вышел встречать меня в коридор, как всегда, но говорить ничего не стал, лишь помахал и помог повесить куртку.

— Что-то случилось, Примус?

Он долго мялся, в итоге опять отнекившись. Но до конца дня он со мной почти не говорил, постоянно находясь в лёгком забвении, отвлекался лишь когда я звал его. Такое поведение сильно заботило уже меня, казалось, что друг медленно отдаляется. Чувства брошенности и одиночества не давали мне покоя и на следующий день на работе, по этому оставлять Примуса как есть я не мог. Долго пытался к нему подступиться, так ничего и не придумав, кажется, лишь больше вызвал у него недоверие.

Третий день тянулся долго. На работе никого не было, когда-то интересная книга совсем перестала меня забавлять. Одно радовало — завтра долгожданный выходной, заранее выпрошенный у Трисс. Она согласилась на него, только если я зайду к ней в течении свободного дня и принесу еду, как обычно я это и делал, пусть последнее время выходило в разы реже, чем обычно.

И вот долгожданный дом, все ещё сломанный лифт и забег на девятый этаж.

Открыв дверь я ожидал увидеть моего дорогого друга, с распростёртыми объятиями встречающего меня. Но Примус сидел задумчиво на кухне, сильно гудел и не сразу отреагировал на меня.

Я молча сел напротив него. Гудение не прекратилось, Примус очень напряженно о чем-то думал. Настолько, что я для него кажется был мебелью. Я коснулся руки Примуса, он дернулся, прекратил гудеть. Он кивнул и начал говорить:

— Дал. Я заметил, что в моих воспоминаниях кажется какая-то ошибка…

— Ошибка? Разве ты не высокоактивный искусственный интеллект, который должен идеально хранить информацию?

— При экстренном повреждении, — мальчик сильно замялся, — если есть опасность для головы автоматически блокируется и замораживается модуль памяти. Если мои воспоминания были по какой-то причине утеряны, они должны быть там.

Он встал, смотря на меня сверху вниз, придавая значимости своим словам. Как бы он не старался быть уверенным, в голосе его звучал скрип, тот самый, что звучал только при страхе.

— Я… Разрешаю… Тебе… — он останавливался после каждого слова, давая мне понять свои слова.

— Я разрешу тебе посмотреть мои воспоминания, но лишь с условием, что ты вернёшь их мне. Все, что тебе нужно — отключить модуль заморозки и разблокировать доступ от одного модуля к другому, чтобы я все вспомнил.

Я встал, долго смотря в глаза своего маленького друга. Его живой глаз выглядел таким печальным, еще печальней был только разбитый, а страх в голосе начинал пугать уже меня. Не было ничего сложного в том, чтобы залезть роботу в голову, но то как он просил меня об этом… А вдруг я найду то, чего не хотел бы? А если не найду ничего? Примус подумает, что я просто забрал воспоминания себе? Что такого вообще помнит этот робот? Пытки от подпольных механиков? Дрессировки корпоратов? Вдруг он скрывал, что является военным прототипом и захочет убить меня как только я узнаю правду?..

С другой стороны, Примус был моим другом. Другом, который нуждается в помощи, моей помощи.

* * *

Провода. Двадцать шесть штук, десяток с лишним подключенных. Тринадцать, если я не ошибаюсь… Остальные запасные, некоторые замыкали цепь потока в роботе, какие-то выходили огромным колесом к компьютеру, что-то работало с портативным сервером, найденным и починенным мною на месте. Наконец — вскрытая голова… Провода шли через затылок к «мозгу», голова была зафиксирована этими же проводами под подбородком. Как же много всего…

Вся эта работа, я так не хочу этим заниматься. Квартира снова невероятно грязная, пыльная, все эти провода и техника воспроизводили просто невероятно мерзкий писк. «Техника в ваших руках может работать только против людей» — я это помнил еще с учений и сейчас становилось так гадко от того, что я использую все это на благо одного-единственного робота. Снова писк. Будто кардиограмма больного, еще чуть-чуть и он станет постоянным. Ненавижу звуки больниц. Они всегда сулят о смерти… Лишь мне в них и удалось выжить.

Примус… Вернее, его тело, лежало неподвижно, работать было проще, чем в первый раз. Хотя иногда еще все еще дергало, но провода, лежащие под ним, отлично ограничивали движения. Работа началась уже около получала назад… Отныне от меня ничего не зависело. Оставалось только ждать…

…хотел подумать я, но процесс резко остановился. На экране вспыхнуло сообщение: «ОБНАРУЖЕНЫ СЛЕДУЮЩИЕ АРХИВЫ ДАННЫХ» и короткий список из них. Ничего проще не было, чем просто взять и перекинуть все это на первый уровень… Но к этому моменту моё любопытство было слишком сильным. Покопавшись немного в файлах, дабы найти хоть что-то, что было бы похоже на то, что можно прочесть или расшифровать, я наткнулся на парочку воспоминаний. Там же были расшифровки диалогов, часть «мыслей» машины, случайно сохраненная информация, недавние запросы, в том числе информация про книги или бренды, которые мы обсуждали. Так грустно понимать, что всё наше общение — лишь строчки кода, поисковые запросы и парочку психологических уловок… Это не значит, что оно было совсем неискренним, наверное.

Воспоминания… Остались только они. Среди них был поход в магазин, то, как я придумал ему имя, наша встреча… И все. Не было ничего раньше. Было только позже. Примус не помнил ничего раньше первого дня у меня. Он очнулся здесь и с тех пор жил у меня. Пару часов ранее его отключки в переулке еще были. Ему действительно попали в глаз, но кто это был — видно не было. Он действительно бежал и прятался, но с тех пор воспоминания были только звуками. До момента, пока я не включил его. Настало время сделать это снова.

* * *

Примус довольно болтал ногами, пока я сворачивал провода, выключал аппаратуру. Как приятно стало снова убрать все это подальше, в захламленные шкафы, куда-нибудь за старую одежду. Пусть оно пылится.

— Дал?

— Да?

— Так, что там было? Мне кажется я не вспомнил ничего нового…

О нет. Вот она, худшая часть. Свернув очередной провод в огромную сумку и закрыв ее, я присел рядом с Примусом, собираясь с мыслями. Не знаю, как он отреагирует, боюсь, его не сильно обрадуют новости.

— В твоих… Воспоминаниях, полагаю. Там было много записей, что-то из недавнего, но… — он уже знал, что за «но» — но ничего дальше нашей встречи, Примус.

Он снова начал трещать. Громко и отчетливо, будто что-то сгорало внутри. Как бы он и правда не разгорелся от перенапряжения.

— Но было и что-то до этого, совсем немного… Как тебя подстрелили и как ты убегал, лежал в том самом переулке…

— Подстрелили? — он глядел на меня с абсолютным непониманием и животным страхом. Конечно. Он не помнил.

Схватившись за голову Примуса начало мотать то влево, то вправо, это была очередная паническая атака. Это он сказал мне, как это правильно называется. Я решительно схватил его, прижимая маленькое, холодное тельце к себе. Он еще бился, вырывался. Не знаю, зачем, его будто рвало куда-то. Но схватил мою руку, сжимая ее до невыносимой боли, бился ногами, мальчик совсем не мог контролировать свою силу сейчас. Я взял его запястья в свои руки. Он успокоился, прижавшись ко мне. Кажется, малыш уснул… Так много потратил энергии на этот всплеск, что вырубился прямо у меня в объятиях.

Я аккуратно переложил Примуса на диван, накрыв сверху лежащим рядом пледом. Он дернулся разок, но вновь не включился.

«Все нормально» — уверял себя я. Конечно, он еще включится. Он уже так делал однажды… Все будет в порядке.

Настало время навестить Трисс.

Ещё на лестничной клетке я почувствовал что-то… Что-то холодное и скользкое. Такое… Будто пенилось во рту. Мне не хотелось открывать ее дверь. Ключ-чип был очень холодным у меня в руке, хотя я держал его давно. Лестница давила на все вокруг… Было так неприятно. Плитка показалась мне грязнее, чем обычно… Хотя здесь никогда и не убирались. За дверью я не услышал ни шагов, ни воды, ни кипящего чайника, как обычно. Может, она куда-то ушла? Или еще спала? Было бы крайне грубо разбудить ее…

Но она попросила меня прийти. Я открыл дверь квартиры. Солнечный свет из гостиной ослепил мне глаза, один лишь силуэт закрывал окно. Из моих рук выпал пакет.

5

Она слезла с петли, тряслась и задыхалась. Я взял ее в охапку и посадил на диван, снял со стула рядом полотенце и укутал её еле живое тело. Она была вся в поту, мокрая, будто из бассейна. Я прижал её к себе, крепко-крепко. Комочек жизни крутился у меня в руках, пока я старался успокоить свою подругу так, как только мог, сильнее сжимая её плечи. Она дрожала в моих объятиях, с каждой секундой всё сильнее, её било в конвульсиях.

Её хрупкое и мягкое тело было напряжено до предела. Я никогда не видел её такой. Мягкие и нежные руки с её почти невесомыми движениями будто были опоясаны верёвками с грузами на каждой. Она двигалась резко, почти невыносимо тяжело. Ногтями она царапала мою кожу, вцепившись в мою шею она стала растягивать ворот футболки, да так сильно, что я начал волноваться за сохранность одежды. Мне не хотелось её отпускать. Кажется, только я отвлекусь, только расслаблюсь и она прыгнет в петлю снова.

Судорога, мышцы, готовые порваться от напряжения, громкое, будто захлёбывающееся дыхание. Я помню это. Я помню песок, сильный ветер, кровь на песке. Я помню открытую рану, звуки… Непрекращающийся звук стрельбы и взрывов. Он лежал на моих руках и умолял пристрелить его, но почему он улыбался перед смертью? Может вспоминал свою семью? Может думал, что наконец отправится к своей дочери?

Трисс наконец отпустило. Сжавшись до своего предела мышцы расслабились в невыносимой усталости. Мне даже на секунду показалось, что она уснула. Но нет. Дыхание восстановилось, Трисс начала слегка подёргиваться. Кажется, она смеется? Может так переносит стресс? Нет, она не смеётся. Её голос вибрациями сотрясал мою грудную клетку. Она плакала. Я нежно гладил её по спине, стараясь делать это не слишком быстро, чтобы успокоить. Но кажется она собралась сама, проглотив последние слёзы.

Оторвавшись от меня она упала на диван. Её лицо было будто мертво, ничего не выражало. В коконе из одеяла она выглядела совсем болезненно, будто в больничной робе. Верёвка так и торчало на потолке. Я вскочил и сорвал верёвку с люстры. Руки будто тут же стали грязными от одного только вида троса, было омерзительно даже просто ощущать её присутствие рядом, мокрый дешёвый ворс оставался на ладонях.

— Я сделаю тебе чай с успокоительным.

— Нет, Дал, пожалуйста, налей мне…

— Тебе нельзя сейчас пить.

— Нет, пожалуйста, я хочу, мне нужно, Дал…

Я вздохнул. Она не смотрела на меня, она смотрела на верёвку в моих руках. Её дыхание то и дело прерывалось.

— Налью тебе тот зелёный чай, хорошо? Твой любимый. Он успокоит тебя, хорошо?

Она слегка подергивалась, ничего не отвечая. Я принял её короткий кивок за согласие.

Выйдя на широкую кухню я остался один посреди холодной и тёмной кухни. В голове ничто не укладывалось. Всё перебивалось между собой. Верёвка, лицо Трисс, холод в квартире, бардак в прихожей, холодные запястья, её мокрое голое тело. Было страшно даже просто находиться здесь. Я набрал в спешке номер спасателей. Слушая короткие гудки я то и дело отвлекался на звуки в гостиной. Казалось, сейчас Трисс выйдет сюда, на кухню, спросит, кому я звоню, заварит чай и будет смеяться снова. Я расскажу ей, что на работе всё как всегда, а она будет просить меня рассказать ей что-то ещё…

Я быстро и коротко ответил на звонок. Последовало лишь сухое «ожидайте спасателей через десять минут…».

Что случилось бы зайди я позже? Или не зайди я сегодня к ней вообще? Что мне сказать спасателям? Почему Трисс сделала это? Верёвка. Она прилипла к моим вспотевшим рукам. Я долго осматривался из стороны в сторону, думая, куда её деть. Опомнившись я скинул её в мусорку. Электрический чайник прерывал все мысли своим кипением. Кажется, это я поставил его? Тогда почему я этого не помню?

Сквозь звуки кипящей воды я услышал скрип половиц. В гостиной началось движение. Выглянув через низенькую арку я увидел свою подругу, бродящую из угла в угол.

— Трисс? Ты что-то ищешь?

Она пискнула и не отводя от меня взгляда аккуратно опустилась на стул, под ней он моментально заскрипел и прогнулся. Кажется, будто ей стало лучше. На лице проглядывалась тень улыбки.

— Ничего… Ничего…

Я подошёл к ней и взял за руки, медленно оттягивая к дивану.

— Скажи мне, что произошло?

Её тело, обычно занимавшее собою все внимание, сейчас стало совсем маленьким и беззащитным, как у ребёнка, она жалась вбок, пытаясь провалиться в подушки дивана. Но она до сих пор она не смотрела в мои глаза. Должно быть ей было стыдно, она так и не была прикрыта ничем кроме полотенца, что я выхватил по дороге к ней…

Она закусила ноготь, энергично покусывая его. Задумывалась она явно не о том, о чем я её спросил. Ещё девять минут мне нужно о чем-то с ней говорить. Я не вынесу сидеть в тишине, да никто бы не смог этого вынести! Будто услышав мои мысли Трисс уставилась прямо на меня. Она не моргала и перестала прикусывать ноготь, так, будто что-то вспомнила.

— Когда моё тело окончательно очистилось я поняла, что больше ничего не осталось. Я стала всем вокруг, мои мысли стали единым целым с этой квартирой, с этой комнатой, с этим городом. Каждый день мне снился один и тот же сон. Я видела город, красочный и яркий город. Жаркий и людный центр, холодный и неприветливый наш с тобой район, Дал. И каждый человек, я видела каждого, кто был дома, кто выгуливал собаку, кто напивался до потери пульса, кто ширялся в туалетах, кто занимался любовью за закрытыми шторами и ебался в вагонах метро, Дал. Я видела всё и всех. Сначала я их ненавидела, каждого. Они каждый день имели столько возможностей, столько целей, убеждений и тратили свою жизнь. Но это ведь не трата, это ведь наслаждение. Те, кто строят карьеру тратят жизнь так же пусто, как и те, кто находятся в трипе дни и ночи напролёт. Я нашла столько интересных людей. Они все, я следила за ними, пока могла и придумывала им свою личную жизнь. В итоге я смогла единиться с ними. Со всеми. Я чувствовала, как стала сердцем города, их прокуренными лёгкими, их просаженной печенью. Я и стала городом. Но я хотела большего. Мне было просто необходимо выйти отсюда, город, которым я стала был лишь малой долей всего мира. Даже наша страна. Мне хотелось посмотреть всё, до чего можно дотянуться огромными всепространственными руками. Но тело. Оно мешает мне, я чувствую, как меня тяготят мои ноги, я чувствую, как моя плоть меня держит на костях и мне от этого мерзко. Пустая, пустая оболочка. И если я избавлюсь от него, отравлю его, убью его я смогу жить дальше. Я смогу жить так, как всегда этого хотела. Но что я могла бы сделать? Заморить себя голодом, да и только, но я не видела снов, когда отключалась в голодных обмороков, мне приходилось есть. Я почти не могла двигаться, но вставала каждый раз, когда ты приходил, чтобы заварить чаю, чтобы услышать о том, что мои действия это не мои галлюцинации, а написанная мною для других жизнь наконец сбылась. Но ты жил в отдельном, своём мире. Что сделала с тобой война, Дал? Что она сделала со всеми нами? Я видела калек, что отправили домой и они должны были вернуться и радоваться своей семье, жить на пособия и пенсию, но от них избавились как от игрушек, как от использованных презервативов в огромной пропагандистской оргии, а остальные лишь игнорировали их существование, наше существование. Почему никто до сих пор не подумал о них? Почему никто не подумал о нас, Дал? Почему все, кто есть у поломанных людей это лишь они сами? У тебя осталась твоя сестра, которая хоть не надолго, но приехала к тебе, видишь, у тебя осталась родня, не важно, что случилось с остальными. Но я совсем одна, мой муж оставил меня, оставил меня, как того самого ребёнка, родителей которых отправили на войну и со мной остался только ты, такой же ребёнок. Ты ведь тоже совсем один, нас просто бросили на улицы и сказали выживать. Надеюсь ты будешь счастлив. Один, хотя, пока у тебя ещё осталась твоя сестра тебе нет нужны об этом думать. Пока у тебя есть мой магазин.

Она всё говорила и говорила. Шли минуты, три, пять. Оставалось всего две минуты до стука в дверь, но она продолжала рассуждать о чем-то внеземном. Разве покинув тело она смогла бы обнять землю, как она того хочет? Мне кажется ей не нужно так много. Может ей просто нужно, чтобы обняли её.

Спасатели забрали из моих рук её тело. Почти полностью без сознания. Задавали мне много вопросов, о том, кто я и что делаю у неё, есть ли у неё кто-то близкий. И я не знал, что должен был им отвечать. Мне дали номер врача, сказали позвонить через пару дней. Почему так долго? Она же не в коме, она уже завтра могла бы поговорить со мной.

* * *

Возвращаясь домой я уже не знал, чего ждать. Всё время меня преследовал шум.

Один и тот же надоедливый шум. Будто бурление воды по трубам, будто шум завывающего ветра и артиллерийского оружия. Шуршащий мусор под ногами становился похож на горящий запал. Пахнет порохом.

Дверь в подъезд. Шум сигналок скорой помощи. Абсолютная тишина в квартире. Примуса нигде не было, абсолютно нигде. На кухне стояла использованная не помытая посуда, холодная еда со вчера. В ванной было пусто, валялись грязные вещи. В гостиной работал телевизор на полной громкости. Значился номер канала «1135»… Сколько же время он провел перед телевизором? Книги были скинуты с полок и перевёрнуты.

Поднимая книги с пола я вспомнил разбитую палатку. Две тележки с книгами, маленькие ящички и два рюкзака, забитые макулатурой… Кто-то забирал их с собой, привозил литературу из других подразделений. Но тогда всё было убито. Был убил Лермонтов, «Солярис» Лема, Олкотт, обе сестры, был порван в клочья Ремарк и раздроблен «Морфий» Булгакова.

Я нашел его в шкафу. Он забился куда-то между одеялами и одеждой, и плакал.

"Ну-ну…" Испуганно причитал я, протягивая руки к мальчику, медленно вынимая его из под завала. Он бросился мне в руки. Конечно слезы не текли, но по нему было видно, как он напуган. Я обнял мальчика и посадил на диван, а сам так и остался на коленях сидеть на полу, обнимая его.

— Что такое? Что произошло?

Мальчик отдышался и успокоился.

— Я понял. Что будет дальше.

— Что будет дальше? — я непомерно удивился. — и что же ты понял?

— Я… Отключусь.

— Что?

— Без памяти носитель будет безфункциональным. Зачем тебе пустая оболочка, не помнящая, что она делала секунду назад? Программа просто отключится, когда блок совсем израсходуется. И я вместе с ним.

Он продолжал вибрировать, звук был, будто у нагревшегося процессора. Его и без того наполовину мертвые глаза совсем перестали двигаться, всё в нем перестало отражать жизнь. Я растирал его ладони, стараясь вновь пробудить в нем ту жизнь, что обычно он привносил в эту комнату.

— Нет, подожди, есть и другие выходы. Конечно же ты не отключишься. — я отстранился от него, все ещё держа робота за плечи — мы найдем выход.

— Какой?

Мне самому было интересно.

— Ну мы можем заменить модуль, перекачав туда ещё имеющиеся файлы, те, что не успели стереться…

Он помотал головой.

— Нет такого модуля. Он был единственный. Только для меня.

— Хорошо, тогда… Давай мы попробуем заменить его?

— Часто ты андройдов встречаешь?! — мальчик почти исходил на крик.

Я опустил руки на его ладони, спокойно поглаживая их.

— Есть люди, которые мыслят в технологиях. Может они могли бы что-нибудь придумать…

Мальчику стало совсем плохо. Он резко забил ногами и вжался в спинку дивана, а его тело было раскалено. Замерев он просто гудел всё громче и громче. Я отдернул руку от него, настолько горячим были его руки. Он заметил это и поднял взгляд на меня. Дотронулся до свои рук, ног, заметил поднимающийся от него пар.

— Мне нужно остыть?

Я легко кивнул.

— Иначе мне придется дать тебе новую футболку.

— Прости…

— Не извиняйся!

Робот поднялся и мы с ним направились в ванную. Охладив его корпус он стал вялым, будто работал на режиме энергосбережения. Я даже не знал, нужна ли ему подзарядка. И он тоже этого не знал. Он решил, что лучше будет отключить его на ночь. Чтобы он не пугал меня видом пустой болванки по среди комнаты, я уложил его на кровать. Выключив я долго смотрел на мальчика, думая, что я мог бы для него сделать. Маленький робот стал совсем беззащитным в таком положении. Он и правда выглядит всего лишь спящим, но становится страшно. Что, если я не смогу его разбудить? Сколько ему осталось? День? Может неделя?

— Я помогу тебе. Примус, я обязательно тебе помогу.

6

Это был единственный день, когда я проспал лишь до полудня. Магазин был закрыт, а значит мой выходной слегка продлен. Проснувшись я долго не мог понять, что случилось. Даже немного запаниковал, посмотрев на часы. Но разбудил меня звонок с неизвестного номера. Пусть отвечать было немного неловко, да и обычно я так не делаю, всё же рекламы и ошибочные звонки происходят чаще, чем что-то действительно важное. Да и простыми звонками сейчас почти никто не пользуется. Трисс иногда любила звонить мне, чтобы поболтать, но это никогда не было чем-то долгим… Но сейчас я уже не уверен, что будет правильно пропустить любой звонок.

Ответил я не сразу, из трубки поспешно донеслось сообщение:

— Алло? Я туда попал? Это Гайбель двадцать пять? Мне нужна семьдесят девятая квартира, записана на имя… Даррела Кайпо?

— Это мой арендодатель…

— А-а, значит всё верно. В общем, нам тут поступила ваша, так, — с той стороны трубки слышалось клацанье мыши, — кажется, работодательница? Приезжайте к нам, для протокола. Адрес мы вам вышлем.

На этом разговор закончился. Звонок, верно, из больницы. Почти сразу же мне пришло сообщение с адресом. Незнакомое название, пришлось лезть в карты. Это место оказалось в разы ближе к центру, чем я думал. Наверное стоит продолжить маршрут, пройдусь пешком. Или лучше было бы даже взять такси.

Что мне теперь делать? Я совсем не так представлял этот день. Уж точно не в такси, разъезжающим по центру, отмахиваясь от всевозможных рекламных вывесок и громких студентов. Да и откуда мне теперь брать деньги на такси? У меня даже работы теперь нет. Пытаясь свыкнуться с мыслью о поездке в больницу, о встрече с врачами и Трисс я уставился на кровать, на которой лежал с отключенным сознанием Примус. Я обещал включить его, но я не знаю, сколько меня не будет дома и что с ним может случиться. Ему тоже не понравится, что я ухожу и уж точно не понравится, что оставляю его одного. Но он обидится, если оставить его просто так, даже не сказав, куда я ухожу.

Я поднял корпус мальчика, разглядывая его лицо. Даже не смотря на то, что ни единый его сенсор или резиновый мускул не дернулся, я знал, что там, внутри, он до сих пор живой. И он до сих пор здесь. Просто очень глубоко спал.

После включения еще пятнадцать минут Примусу нужно было перезаряжаться. Этого как раз хватило мне, чтобы повторить свой обычный день, умыться и позавтракать, возможно стоило всё же дождаться пробуждения друга, все же готовил я, конечно, не так хорошо. Вернулся в комнату я ровно к тому, как он открыл свой единственный здоровый глаз. Он озирался, пытаясь что-то найти. Мы слегка побеседовали, я рассказал ему свой план на день. Примус был не против. Он уже не выглядел таким возбужденным, как вчера. Возможно смирился, а может просто успокоился. Во всяком случае, мне уже не было страшно оставлять его одного.

Нужно было выдвигаться

* * *

В кабинете доктора очень тесно. Холодные лампы без умолку трещали под потолком, холодный свет отбивался от узко стоящих салатовых стен, делая их просто невыносимыми. Я пытался избавиться от этого цвета, глаза начали слезиться. В итоге лучшей точкой для зрения стал пол. Он был вполне нейтрального цвета, смесью серого и коричневого. Отсвет от стен всё равно толком не давал мне покоя, но всё же так было приятнее. Из коридора постоянно неслись какие-то шумы. Кто-то кричал, кто-то плакал над чьей-то смертью, везли пеленки, еду, что-то потяжелее. Я так решил потому, что было слышно, как старые колесики на повозке сильно вжимаются в пол.

Дверь открылась медленно, но очень громко скрипя. Врач прошел к столу, остановился, наверное, что-то рассматривал. Он посмотрел на экран рабочего компьютера, что-то перечитывая.

— Так, а вы?..

— Мне утром звонили. Ну, отсюда звонили. Я к Трисс.

— А фамилия? — он уставился на меня. — Фамилия вашей Трисс.

— Я не знаю…

Он очень громко вздохнул, снова отвлекшись на компьютер.

— Повезло вам. Трисс у нас только одна, вчера ночью поступила. Всё верно?

Мой невнятный ответ был для него достаточным. Он уселся в кресло, поглядывая то в экран, то на меня. Я мог видеть отражение белого экрана в его толстых очках, хоть надпись в отражении и делалась совсем нечитабельной. Кажется, это было что-то вроде заметок о болезни, возможно медкнижка или что-то ещё, что было мне, в общем-то, не так интересно. Хотя очень тянуло заглянуть по ту сторону монитора.

— Мистер… — начал я, только сейчас поспешно осознав, что до сих пор не знаю его фамилию.

— Шеффлер.

— Мистер Шеффлер, зачем вы позвали меня?

— Понимаете, кхм… — он долго смотрел на меня, без видимой причины. — Не могли бы вы представиться повторно?

— Дал.

— Это какое-то сокращение? — он произнес это почти с ненавистью, может даже с отвращением.

— Да, простите. Даллас.

— Ну что же, Даллас, понимаете, когда к нам поступают пациенты мы всегда должны оповестить их родственников, семью, ближайшее окружение, опекунов, если люди слишком старые или если это дети… — он почесал свою отвратительную щетину, она выглядела как грязь, а не как волосы. — Но ваша Трисс — случай слегка особенный. Понимаете, в её контактах не было найдено никого, кроме вас. Так же вы и сами были рядом с ней во время, кхм, вчерашней ночи. Так что было решено допустить небольшую вольность…

— Подождите, — я всё же смог взять слово, — но разве у неё нет мужа? Она всегда мне говорила про него.

— Боюсь, он слишком далеко отсюда…

— Но вы должны были позвонить ему и не важно, где он сейчас! Может, конечно, они были не так близки, но он бы хотел знать, если с его женой что-то случилось!

Доктор Шеффлер откинулся в кресле, смотря мне прямо в глаза. Он снял очки, покусывая душку, собираясь вот-вот что-то сказать.

— Скажите, Даллас, как много вы знаете о войне?

О войне?

С этим словом вспоминались лишь разбросанные по песку книги. Сорок три штуки моих личных книг. Пока залпами палили пушки, я не мог разглядеть в песке ни одной, что знал, ни одной, что читал. Они стали для меня все один большим пятном из цвета, большим пятном из бежевой бумаги и холодного белого песка. Сверху на них упал брезент, что раньше был успокаивающе оранжевый. Но сейчас он стал отвратительно коричневым. В куче песка и книг валялся календарь, на нем красным ползунком была отмечена дата. Седьмое апреля пятьдесят четвертого года.

— Мы с вами, Даллас, сейчас живём в интересное время, — он опустил очки на стол, разглядывая календарь на стене, — Но это если вы спросите меня, конечно. Сейчас люди развязывают войны из-за денег и платят, чтобы продолжать войну. Многие семьи пострадали из-за этого, но всё же это битва за верную честь наших братьев, правда ведь?

Он вздохнул, протирая глаза ладонью, смахивая жир и пот со лба. В этой кладовой, которую всё слабее можно было назвать кабинетом и правда было просто невыносимо жарко. И всё жарче становилось от одних только его слов.

— Муж Трисс был очень хорошим дипломатом. Пусть он и был беден или не так удачлив в карьере, но от его слов зависело многое. Зависела судьба целой страны, понимаете? Он сказал жене, что на время уедет в командировку. И не вернулся.

— Хотите сказать, он погиб? — я снова уставился в пол. — Но почему тогда Трисс не знает?

— Потому что он не сказал ей, куда отправляется. Но, знаете, у этого может быть и другая причина. На самом деле, никто не знает, куда именно он уехал и правда ли он умер. Так что, кто знает, может расхаживает сейчас где-нибудь в Берлине. Уже с другой женой.

— С чего это вы взяли? Откуда вы вообще всё это знаете?

— Лично я с ним знаком, конечно, не был… Но при том могу понять, почему он бы сделал так.

— И почему же?

— Вы хоть раз обращали внимание на ноги вашей подруги?

— Ноги? — вопрос был неожиданный и крайне смущающий. — С чего бы мне…

— Понимаю, понимаю. Такой человек, как вы, маловероятно бы обратили на это внимание… — он сунул мне под руку планшет с какими-то записями. — прочтите это, станет понятнее.

Это было краткое описание болезни Трисс. Сложно было понять что-то из большого количества медицинских терминов, но общую суть передать им вроде удалось. Она почти не могла ходить, последний год не могла выйти из дома. Ей нужна была дорогостоящая операция, которую она никогда в жизни не смогла бы себе позволить.

— Я никогда… Она никогда не говорила мне об этом. Но ведь такая вещь не заставила бы мужа уйти от нее!

— Как я уже упомянул, может именно вам и не получится понять этого… Всё же такие люди не очень чувствительны к, хм, социальным проблемам.

— Такие люди, как я?

— Да. Я имею в виду… — он сделал паузу, прикрыв рот рукой. — ваше, кхм, отклонение.

— О чем вы? У меня нет отклонений.

— Вы что же, никогда не проверялись у врача? — он осматривал меня, с головы до ног, будто сканируя. Его взгляд проходился по мне холодным льдом по коже. — Как по мне, так сразу стало бы заметно…

— Да о чем вы?

— Вам знакомо такое понятие, Даллас… — он уселся обратно в кресло, скрестив руки, — как синдром Аспергера?

* * *

Моя мама сидела в коридоре, её глаза бегали от ноутбука к телефону и обратно. Она совсем не обращала на меня внимание, пока я абсолютно безо всяких мыслей сидел рядом, стараясь поймать в экране планшета солнечного зайчика. Когда свет наконец отразился от черной глади прибора, он тут же заскакал по стенам, на них были красивые лампы, похожие на маленькие гнезда. Солнечный зайчик, по велению моих рук попрыгал. Раз лампа, два лампа, три… Правда на все семь ламп, что были на той стене в коридоре его не хватило. Он остановился на четвертой и пропадал после того, как пролетел половину до пятой.

Из двери напротив меня вышел врач. Он сделал странный жест рукой, моя мама закрыла ноутбук и спрятала телефон в сумку, потянув меня за руку с собой. Не понимаю, зачем так тянуть? Больно ведь было…

В кабинете были приятные белые стены, а из окна светило солнце, придавая всему помещению очень теплый и приятный вид. Я не смотрел на маму или врача, мне были интереснее щели в каменном полу. Раз щель, два щель, три…

Не успел я досчитать до пяти, как мама крепко сжала мою руку. Что-то случилось? Почему мама плакала?

— Боюсь, у вашего ребенка есть серьезные осложнения. У него синдром Аспергера. Это форма высокофункционального аутизма. Он будет способен…

Потом он много извинялся, а мама много плакала. Почему она плакала? Подумаешь, синдром. Я ведь не умру от него. За что он извинялся? Если он так не хотел, чтобы она расстраивалась, мог бы ничего и не говорить! Это неправильно. Это неправда.

* * *

— Это неправда. У меня нет никакого синдрома.

— А это? — он указал на мою руку.

— Что не так?

— Ваша рука. Она постоянно дергается. Вот, видите, как сейчас. Это не похоже на нервный тик. Я ведь вижу, стоит мне только посмотреть на вас слегка прямее или упомянуть вашу подружку.

— Доктор, вы ошибаетесь. Если бы у меня что-то было, я бы об этом знал. Да все бы знали! Трисс не жаловалась на мою руку…

— Возможно, она просто привыкла. За толстыми стеклами депрессии и не такое пропустить можно. Кстати о ней.

Он протянул мне бумагу на подпись. Если честно, половину букв не было видно или даже не должно было быть видно. Очень трудно разглядеть что-то в таком паршивом освещении.

Старая выцветшая бумага А4, аккуратная, местами нечеткая печать. Лист только из принтера, но он не теплый, а будто даже холодный. Холодный настолько, что пальцы прилипают к его обратной стороне. Мне не дали даже времени прочитать его, стали кричать что-то про то, что я слишком тупой и долго соображаю. Под таким напором не было никаких вариантов.

Я расписался, Шеффлер стал рассказывать, как здесь лежит Трисс, чем ее пичкают и что вернется в норму она уже через несколько месяцев. Только у меня не было этих месяцев. Он так же сказал, что она просила передать мне, что я могу вести дела и без неё. В этом не было никаких проблем, но мне нужна была моя живая работодательница. Мне предложили экскурсию. Я пытался отказаться, но меня повели вдоль полупрозрачных боксов к нее палате. Она спала, по этому зайти и поговорить я не мог, но даже глядя на неё со стороны я видел, даже не смотря на то, что ни единая ее мышца или мускул не дернулись, я знал, что там, внутри, она до сих пор жива. И до сих пор здесь. Просто глубоко спала.

Машина остановилась в квартале от моего района. Дождавшись, пока я выйду, таксист тут же рванул в яркую пустыню города. Пришлось сойти чуть раньше, денег до дома не хватило, но по-правде я был даже рад остановиться здесь. Мой путь пролегал через длинный сквер, пусть и достаточно пустой, там было всего девять деревьев и шесть кустарников, но это было всяко приятнее, чем беспросветные стены города.

Центр оставался для меня непреодолимым местом, сколько бы я не пытался. С тех пор, как я приехал, я ни разу там больше не побывал. Его длинные ряды окон, постоянный шум и глаза людей. Тут было сложно сыскать людей, что не стали бы искать в тебе недостатков. Почему всем так важно знать, что у тебя в медкнижке? Зачем вам моё имя, вы же ни разу им не воспользуетесь?

Пока я жил где-то там, на границе, люди относились ко всему совсем иначе. Все всегда были готовы друг другу помогать, они рассказывали истории у костров и светильников, кто-то таскал гитары и они, выпив медицинского спирта, могли распивать песни. Это было громко, по этому я всегда сидел дальше всех. Но я был такой не один. Как-то со мной захотел познакомиться мужчина, с которым мы раньше почти не говорили. Он сказал мне, что имя — такой же ярлык, как и все остальные, которыми его наградило то место. По этому он выбрал что-то короткое, чтобы его было легко выкрикнуть, это ему почему-то было важно. Он назвал себя Гриф. Мне он сказал, что имя у меня красивое, но очень длинное. Тогда я подумал, что тоже хочу сократить его, но оставить самую красивую часть.

Тревога охватила меня в тот момент, как я увидел свой дом. Во всех комнатах горел свет. Такого никогда раньше не было. Зачем бы это понадобилось Примусу, включать свет?

7

Когда Примус начал терять память он постоянно останавливался посреди какого-нибудь действия и очень долго будто раздумывал, как сделать это правильно. Я даже думал, что мы с ним в этом похожи. Порой я не мог определиться как мне сказать ту или иную вещь, чтобы она звучала правильно, по этому мог просто не говорить ничего, чтобы не сказать ни с той интонацией или не выглядеть глупо. Но Примус лишь не мог обработать нужный запрос. Времени на это требовалось куда больше, так как основные настройки были сбиты.

По всей квартире горел свет. Люстры были включены везде и даже одинокая лампа рядом с диваном сочилась противным теплым светом. Провода были грубо выброшены из шкафа и валялись теперь везде, соединяясь в странную огромную сеть. Они сошлись под столом с огромным корпусом, с батареей, с моим рабочим компьютером и в конечном итоге все соединились в голове моего друга. Такое могло вызвать сильное перенапряжение, даже воспламенение из-за перегрева, но Примуса это не волновало. Его тело из-за переменного тока билось в конвульсиях под столом, билось руками и ногами об батареи, он буквально сделал для себя электрический стул из подручных средств, выжигая себе мозг. Выключить его одним простым рывком было нельзя, я крутился вокруг батарей и аппаратуры. Что-то скачивалось из его головы. Что-то очень большое, в таком объеме, что аппаратура сама не могла этого вынести.

Я не мог остановить его, никак не мог. Даже если бы я захотел отключить его от системы — я бы просто поплавил ему мозг. Оставалось только ждать, но если и дальше он будет нагреваться с той же скоростью, то просто взорвется. Я притащил с кухни намоченные холодной водой полотенца и поставил рядом кастрюли, доверху наполненные той же водой, чтобы не отходя от него можно было предотвратить смерть от перегрева. Я менял ему полотенца пятнадцать минут, что качались данные. Сразу же после этого я выдернул провода, запихнув их обратно в походный мешок, открыл все окна и не прекращал охлаждать своего друга. Кажется меня и самого продуло, но всё лучше, чем его смерть.

Время шло, но никогда не проходила вина за все те смерти, что не смогли предотвратить. Я слышал это постоянно, как кто-то погиб, как что-то пошло не по плану. Мне никогда не говорили в лицо о смерти, старались избегать со мной этой темы. Кажется на их лицах была лишь жалость. Но что же здесь жалеть? Я не оплакивал умерших и всегда плохо понимал, как это произошло. Только что человек был тут. Теперь он тоже тут, просто на два метра ниже нас. Все говорили про какой-то рай, про мучеников, звали святош отпевать… Мама учила меня никогда не скорбить. И я не знал, какого это.

Прошло будто несколько часов перед тем, как он проснулся. Его конечности всё еще отказывались двигаться, его пробуждение выдала мелкая судорога и активировавшийся серый глаз. Яркость его радужки стала ещё тусклей, её было видно всё хуже на фоне пустых черных склер. Его батарея начала сдаваться. Он что-то шептал, из последних сил напрягая проводные связки.

— Крыша… Отведи меня… На крышу…

Не было ни одного вопроса. Мне было необходимо, жизненно необходимо отнести его на крышу. Чтобы поднять Примуса с пола мне нужно было снова нести его на руках. Моя спина совсем отекла, а ноги и без того дрожали. Став быстро соображать, я заметил плед на диване, которым укрывался этой ночью.

Пока я сидел за оборудованием, проверял его точность, на улице поднялись шум и пыль. Ребята повыбегали из палаток, кто-то звал на помощь медика. Тот, кто был постарше в звании нёс на себе, обмотанного в куртку и подвешенного сзади, как в рюкзаке, Грифа. С его лица стекала кровь, а глаза были полузакрыты. Зрачки были белее парного молока.

Я усадил Примуса на плед и закинул в такой импровизированной сумке на на плечи. Он пытался что-то сказать, трогал руками волосы на моих плечах, а я нёс его на крышу, куда он и хотел отправиться.

Гриф был весь в крови, часть головы будто пропала. Я пытался узнать, что случилось, но меня оттащили назад.

«Тебе нельзя это видеть, пойдём, Дал, чем ты был занят?» проводил меня другой старший, а я из-за его спины хотел лишь увидеться с Грифом. Я прекрасно знал, что с такими ранами отправляют в лазарет. А оттуда почти никогда не возвращаются. Мне не дали увидеть его больше.

Люк на крышу был наглухо закрыт, Примус указал онемевшей рукой куда-то под лестницу. Там лежали ключи, должно быть, домовладельца, ключи были не только от крыши, но и от остальных квартир.

Открыв проход я заметил импровизированную веранду, которой тут явно не предполагалось. Но наличие здесь стульев меня сильно порадовало. На один я усадил своего друга, оставив на его плечах плед, а сам сел рядом, ожидая того, что хотел мне показать Примус.

— Что ты хотел? Примус, зачем? — мои попытки поговорить с ним были тщетны, да и он не давал надежд на диалог.

Прошла минута, вторая, пятая. Пять минут и сорок шесть секунд ушло на ожидание. На сорок седьмой секунде Примус поднялся на шатающиеся ноги, плед всё еще лежал на его плечах. Он медленно, трясущимися ногами пошёл куда-то вперед. Я почти вспрыгнул за ним, подхватывая его за руки, хватаясь за любую часть его тела, лишь бы удержать на ногах.

«Смотри» — издал он хрипящий шепот. Я уставился туда же, куда показывал его абсолютно не живой взгляд. Он смотрел куда-то наверх, куда-то в небо. Среди серых туч кое-где виднелись одинокие проблески звезд, но ничего больше в захламленном городском небе. Он смотрел куда-то. Его взгляд то и дело мутнел, глаза скакали с невероятной скоростью, будто он правда искал и видел что-то в небе.

— Смотри?…

— Ты… Ты не видишь?.. — он посмотрел на меня, не закрывая рта после своих слов.

Я не мог ничего ему сказать. Он правда верил, что что-то там да есть. Не просто верил, он это видел. Он повернулся обратно, хаотично кидая взгляд из стороны в сторону. На стеклах его глазниц мерцало что-то. Оно вспыхивало как мириады падающих звезд, будто он видел…

— Я хочу узнать, на что… На что мы смотрим?

— Это звездопад… Самый прекрасный звездопад в твоей жизни. Я лишь хотел показать тебе… Показать что-то, что ты захотел бы запомнить.

Но я ничего не видел. Я не слышал шум дорог, музыкантов, я не видел вывесок отражающихся в облаках, не видел пролетающих мимо самолетов. Тучи собирались плотнее друг к другу, закрывая последние звезды. Небо не хотело, чтобы я видел это, чтобы я это запомнил. Но это видел он. Он искренне верил, что видит то, чего не было. И я не хотел говорить ему ничего, я не хотел прерывать последнее, что он мог увидеть. Пусть это было и неправдой. Примус смотрел вверх, наслаждаясь тем, что видел его бредящий процессор. Пусть это было и неправдой, но он был счастлив. Впервые я увидел что-то странное на его лице. Что это было?

— Обними меня, пока я совсем не отключился…

Я обнял маленькое тело, обернутое в плед. Он держал плед, а я обнимал его. Он был таким тихим, но я чувствовал его дыхание. Я даже не помнил, что он и не дышит на самом деле.

— Пока я ещё помню, что такое объятия… — он склонил голову, с хриплым шумом, сгибая шею, — Я сохранил кое-что для тебя. Всего одно воспоминание, все, что поместилось на маленькую флешку.

Его ноги почти его не держали, весь механический организм был сконцентрирован лишь на памяти и словах. Он протянул в маленьком сжатом кулачке мой диск, на котором были программы, те, что я использовал на полигоне. Те, что меня заставляли использовать, программируя оружие. На них ничего не должно было остаться кроме его воспоминаний. Я ненавидел свои воспоминания, связанные с этим. С войной, с программами, со всем тем временем. Он уничтожил их часть. Без этих программ я больше никогда не смогу заняться тем, что от меня требовалось. Я больше не смогу помочь ему.

— Спасибо тебе, Дал…

— Меня… — я не мог решиться сказать, прижимая к себе холодное тело друга, — меня зовут Даллас. Тебе было интересно…

Я хотел рассказать ему всю свою жизнь, хотел поведать про Трисс, про ее болезнь, про врача в детской клинике, про войну, про мою маленькую библиотеку… Я бы рассказал ему больше, я бы помог ему узнать все, что знал сам, готов был пожертвовать своей никчёмной памятью, что не значила ничегошеньки для меня самого, но могла бы стать чем-то для него, стать новым глотком воздуха.

— Даллас, — он не смотрел больше никуда. Оба его глаза нервно дёргались в безжизненной конвульсии отекшего от проводов мозга, — пожалуйста, живи.

* * *

Я воспроизвел содержимое флешки. Большую часть там была лишь темнота, перебиваемая вспышками мыслей робота, но по началу и концу я понял — он записал наши объятия. Бегущая строка показывала страх, предупреждение о панической атаке… А большая часть темного пространства была моим телом, к которому он так испуганно прижался. В этих документах было всё: мысли робота в тот момент, его состояние, недавние поисковые запросы. Текст крутился у меня перед глазами. Но я ничего не чувствовал. Буквы не могли заменить мне его.

Он стер все, что могло мне помочь восстановить его. Его память, его оболочку. Без своих налаженных программ я не мог ничего. Либо на это ушли бы долгие годы.

В каждом файле я находил его фразы, но они были чужими. Его глазами я видел этот мир, видел себя. Внизу он всегда подписывал «живи». Почему Трисс не хотела жить? Почему никто с границы не хотел жить? Почему они пошли тогда на ту бойню? Я не думал об этом, когда меня записывали. Думал только о том, как избавиться от своего синдрома. Чтобы родители могли гордиться мной хоть в чем-то. Но цинковые гробы не гордятся, им всё равно. Жить, чтобы Примус гордился мной, хотя его тело не стало бы гордиться. Не стало бы…

Эпилог

Из семьдесят девятой квартиры, куда больше не ступит нога ни одного из них, вывезли последние вещи.

Content

Александр Сычев
Пуля в глазу

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог