Анн-Гаэль Юон

Чем звезды обязаны ночи

ANNE-GAÉLLE HUON

Ce que les étoiles doivent å la nuit

Переводчик Римма Генкина

Редактор Александра Финогенова

Главный редактор Яна Грецова

Заместитель главного редактора Дарья Петушкова

Руководитель проекта Елена Кунина

Арт-директор Юрий Буга

Дизайнер Денис Изотов

Корректоры Анна Кондратова, Татьяна Редькина

Верстка Максим Поташкин

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Éditions Albin Michel, 2021

International Rights Management: Susanna Lea Associates

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Моей дочери

«Минуты нежности то медленно тянутся, то вдруг летят стремительно».

Ромен Гари

Бальтазар

Однажды летним вечером 1951 года моя жизнь переменилась… из-за зебры. Зебра в Стране Басков! Согласитесь, такое нечасто встретишь. Однако без этой зебры моя жизнь сложилась бы по-другому. Мне было двадцать лет. И я не сомневался, что еще покажу миру, на что способен.

Мой отец не мог и дня прожить без любимой газеты Sud-Ouest. Он утыкался в нее утром, подоив коров и выгнав их в поле. А потом и вечером, загнав коров в стойло. Неизменный баскский берет на голове, тонкие губы, почерневшие пальцы. Он прочитывал газету от корки до корки, от крупных политических заголовков до кроссворда на последней странице. Sud-Ouest была для него чем-то вроде молока к кофе. Без нее мир отца словно замирал, ничто другое его не интересовало. Даже я.

В то время мы с братом не вылезали из игорных заведений. И ни о чем другом даже думать не могли. Учеба, девчонки, даже отцовский «рено» – все меркло по сравнению с нашей страстью к картам. Мы играли ночи напролет. Я бы и рад сказать, что выработал пару гениальных стратегий игры, но на самом деле мне на выручку, как правило, приходило шулерство – разные фокусы, которым обучил меня помешанный на магии дядя, хозяин магазинчика розыгрышей. С набитыми всякой «волшебной» всячиной карманами он каждое лето приезжал в Страну Басков, где его ждали как мессию. Он показывал мне свои любимые приемчики, а я упорно их отрабатывал. Трюки с мягкими шариками, платками, но главное – с картами. В те годы я еще не был асом, но ловкость моих рук принесла нам не один отличный улов. Да и Биарриц не был Вегасом. Ставили мы совсем небольшие суммы, потом прятали денежки и забирались на рассвете в «рено», не вызвав отцовских подозрений. Он умер бы со стыда, узнав, что мы не просто картежники, но еще и шулеры.

А потом случилось то, что должно было случиться. Один из его друзей застукал нас в казино – с сигаретами, зажатыми в зубах, мы делали ставку за ставкой, как подорванные. На следующее утро, когда мы проснулись, отец ждал нас за столом на кухне, вперившись в кружку кофе с молоком – запятнанную, как и его честь. Я похолодел.

– Выкладывайте, – произнес он, стиснув челюсти.

Брат ткнул меня локтем в бок. Шофером он был превосходным, но в остальном на него не стоило рассчитывать. Тогда я прибегнул к своему проверенному средству: я соврал.

– Мы были в казино, потому что…

Рядом с отцовской кружкой лежала газета.

– Потому что я должен написать статью.

Отец, скептически приподняв одну бровь, посмотрел на меня. А это случалось не так уж часто.

– Статью для Sud-Ouest, – продолжал я.

Он так и вытаращился.

– Кстати, если это всё…

Я встал, торопясь укрыться в своей комнате. Но отец остановил меня.

– О чем статья-то? – буркнул он.

Его лицо вплотную к моему. Запах сена и табака. Я весь сжался. Еще один взгляд на газету. На первой странице – снимок Биаррица. Скалы, казино, нависающие над океаном виллы.

– Ну… о…

Маловато, чтобы он отстал. Мне нужен был сногсшибательный сюжет. Такой, за который действительно ухватилась бы Sud-Ouest.

– О званых вечерах у маркизы, – лихо заявил я.

Молчание. Отец так и поедал меня глазами. У меня перехватило дыхание. Я мысленно проклинал себя за слова, что сорвались у меня с языка. «У маркизы»? А почему не у папы римского, если уж на то пошло? Во что я ввязываюсь? Влипнуть в такую историю, это ж додуматься надо! Никто никогда не писал статей на эту тему. И никогда не напишет.

Отец сунул руку в карман вязаной кофты. Достал табакерку. Привычным жестом, не спуская с меня глаз, сунул сигарету в губы.

– О вечерах у маркизы… – повторил он, чиркая спичкой.

Раскинувшись на холмах Биаррица, вилла маркизы нависала над океаном. Недоступная. Вызывающая жгучее любопытство. Скорее дворец, чем вилла, на самом-то деле. Тамошние приемы обсуждали даже в Париже, но оставались тайной, покрытой мраком. Поговаривали, что их хозяйка ослепительнее звезды. Некоторые утверждали, что туда нельзя являться без маски. Другие клялись, что видели там вольно гуляющих диких животных. Летними вечерами огни фейерверков с виллы отражались в Бискайском заливе. Ворота виллы распахивались разве что перед министрами, всякого рода светилами, звездами кино, кутюрье и художниками. Я же был никто. Какого черта я вообще это выдумал?

Отец длинно затянулся окурком. Молчание сгустилось. Мое сердце колотилось так, что, казалось, сейчас вырвется из груди.

– Так ты теперь журналист?

Я бросил школу пять лет назад, заверив родителей, что знаю достаточно, чтобы зарабатывать себе на жизнь. С тех пор я поработал расклейщиком афиш, чистильщиком обуви и продавцом пирожков. Почему бы теперь не стать журналистом. Я изложил убедительную версию своего призвания и судьбы. Смятение окрылило меня. Отец выслушал мой рассказ, не моргнув глазом.

– Не терпится прочитать, – в конце концов бросил он.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Или это был сарказм? Я и сейчас затрудняюсь ответить. В тот день я предпочел поверить первому впечатлению. И пообещал себе не разочаровать его. Я отвел себе неделю, чтобы написать статью. Нечто скандальное, поразительное, невиданное! Я все разузнаю об этой маркизе. Скоро и о ее вечеринках, и о ее гостях будут знать все. У меня не было ни малейшего представления, как к этому подступиться. Но чтобы произвести впечатление на отца, я был готов на все. На все, но только не на встречу с ней.

1

Что на меня нашло, как я очутилась здесь?

Этот номер я забронировала совершенно спонтанно. Маленькая гостиница, затерянная в Стране Басков. «Да, с завтраком. Нет, здешних мест я не знаю». Этот разговор стал первым проблеском адекватности после двух месяцев слез и кошмаров. И был так же неправдоподобен, как то странное письмо, с которого все началось. Длинное послание, которое я прочла, пребывая почти в отключке, напичканная транквилизаторами. Я до сих пор с трудом в него верю.

В обычное время я не обратила бы на него внимания. Мне каждый день приходило множество писем от совершенно чокнутых поклонников. Признания в любви, предложения руки и сердца, кулинарные рецепты… Нана складывала их на столик, предварительно изъяв наиболее оскорбительные. Женщина, высказывающая свое мнение о чужой готовке, – кто от такого не взбесится. В конце концов я перестала обращать внимание. Ну, по крайней мере, я так думала.

Это письмо венчало гору прочих по соседству с обувной коробкой, где лежала пара эспадрилий, на которых было вышито мое имя. В нем некая пожилая дама утверждала, что знала мою мать. Мою мать, которая твердила всем, кто был готов ее слушать, что «настоящая семья – это та, которую ты выбрал себе сам». Мою мать, у которой не было ни прошлого, ни будущего. Интересно, из-за отчаяния или из-за нежности, которая, как мне почудилось, сквозила между строками письма, я бросила все, чтобы приехать? Понятия не имею.

Дверь ванной распахнулась, выпустив облако пара вместе с волной запаха лака для волос и духов. Шуршащее платье. Мельтешение бус. Лицо Наны освещает ее забавная асимметричная улыбка. Спокойный взгляд, морщинки в уголках глаз. Мое сердце сжимается. Почему она последовала за мной в эту дыру? Она не задала ни единого вопроса. Как всегда. Достаточно мне обронить больше трех слов подряд и выразить какое-то пожелание, этого хватает с лихвой. Отъезд из Парижа пойдет мне на пользу, повторяла я про себя, пытаясь набраться мужества. Пусть на некоторое время обо мне забудут – после трагедии и последовавшего за ней скандала.

Все произошло слишком быстро.

Я открыла «Роми» шесть лет назад. Ресторанчик на Монмартре, зал максимум на пятнадцать персон. Я решилась очертя голову, несмотря на истерические вопли коллег. «Молода еще! И вообще, ты женщина!» – повторяла я их слова, но не придавала им значения. И у меня получилось. Я вкладывала в ресторан всю себя, жертвуя сном, сбережениями, здоровьем. И романами тоже. В «Роми» была вся моя жизнь.

В профессиональных кругах ходили упорные слухи, что в этом году у меня есть шансы на «звезду» «Мишлен». Намекали даже, что остались простые формальности. Тогда бы я стала одной из самых молодых шеф-поваров, имеющих право носить эту «звезду» на фартуке. Именно поэтому со мной связались продюсеры шоу «Колпак шеф-повара», и я стала членом жюри телеконкурса, любимого всеми французами.

До скандала оставалось два месяца. Пищевое отравление. Плюс жалоба одной из работниц на домогательства и жестокое обращение. Перебор для одного вечера, должна признать. Моя звезда закатилась.

Далее началось медленное сошествие в ад. Закрытие ресторана. Журналисты, падкие на скабрезные подробности. Свидетельские показания моей команды, в которых я выглядела неуравновешенной психопаткой. Немедленный разрыв контракта с телеканалом. И, разумеется, отказ банка в финансировании. С того времени я – лишь выжженное поле. У меня больше ничего нет. И сама я – никто.

Смотрю на конверт. «Роза да Фаго, дорога на Шерот». Ничего себе адрес! И с чего мне вздумалось встретиться с ней? Я вовсе не обязана, так что могу еще вернуться в Париж и забыть обо всей этой истории. Нет. Мы проделали слишком долгий путь. И я притащила Нану в эту забытую Богом гостиницу. Мысль, что некая Роза была знакома с моей матерью, глубоко потрясла меня. После ее смерти я цепляюсь за любую мелочь. Не проходит недели, чтобы я не увидела, как Роми заворачивает за угол в каком-нибудь переулке. Ни одного дня, чтобы я не услышала ее смех.

Нана встает и, словно умеет читать мои мысли, протягивает мне куртку. Я еще сомневаюсь, но потом иду вслед за ней. В конце концов терять мне больше нечего.

2

Дверь открывается, в проеме появляется миниатюрная дама с коротко стриженными седыми волосами. Выразительное лицо, от которого веет неожиданной решимостью. И взгляд больших темных глаз, заставляющий меня потупиться. На ногах у нее эспадрильи. Вокруг тонких щиколоток обвиваются алые атласные ленты, перекликающиеся с великолепной брошью на корсаже, которая, в свою очередь, идеально сочетается с шикарной юбкой-брюками. Коко Шанель на фоне пасторали. В свои девяносто Роза да Фаго выглядит потрясающе стильно.

Увидев меня, она замирает на месте. И выдыхает:

– О Боже…

По ее щеке катится слеза. Она берет мои ладони в свои. У нее сухие руки, изуродованные артрозом. Руки, прождавшие целый век до этого момента – момента прикосновения. Я должна что-то сказать, но что? Невозможно подобрать слова, чтобы передать то, что сейчас происходит у меня внутри. Забытое, пришедшее издалека чувство.

– Здравствуй, Лиз.

Ее голос звучит тепло и успокаивающе. Это приветствие действует на меня как видéние острова после долгих недель дрейфа в открытом море.

– Спасибо, что приехала, – говорит она, не выпуская моих рук.

Взгляд ее влажных глаз ласково овладевает мною, ее искренность обезоруживает. Я обращаю внимание, что у нее чуть замутнены хрусталики глаз – печать возраста. Печать уходящего времени. Неясная тоска поднимается во мне из глубины души. Смутное воспоминание? Не хотелось бы в это верить.

– Я так счастлива тебя видеть. Тебе все это может казаться странным, я…

Ей не удается закончить фразу. Чувства переполняют ее. Она извиняется, достает из кармана платок.

В конце концов мы с Наной идем за ней следом. Мощеный двор, из него открывается вид на более внушительное здание, скрытое от посторонних глаз. В центре двора – статуя полуобнаженной женщины с округлыми бедрами и кувшином в руке. Все это ни о чем мне не говорит.

Вдруг – музыка, смех. Роза распахивает дверь, и мы оказываемся в чуть обветшалой, но уютно обставленной комнате. На стенах десятки черно-белых фотографий. На одной из них четыре нарядно одетые женщины окружают гиганта с эбеновой кожей и перламутровой улыбкой. Среди них Роза – цветущая красотка лет сорока, с лукавыми искрящимися глазами. А моя мать? Она тоже есть на фотографиях? Я не осмеливаюсь слишком внимательно разглядывать их.

В самой гостиной за низким столиком ведут оживленный разговор несколько женщин. Играет легкий джаз. Обволакивающая атмосфера. Тут и там стоят зажженные свечи. Увидев нас, женщины замолкают.

– Позвольте представить вам Лиз… – говорит Роза.

Ее голос дрожит. Она вытирает щеку и добавляет с взволнованной улыбкой:

– А это…

– Нана, – подсказываю я.

Две дамы за шестьдесят, похожие как две капли воды – близняшки? – синхронным движением поправляют очки. Ни дать ни взять пара неразлучных сыщиков из древней комедии с Кэри Грантом. При иных обстоятельствах это вызвало бы у меня улыбку, но сейчас я словно в ступоре. Перспектива беседы с престарелой дамой и так меня не вдохновляла, а уж с целой компанией…

Делай ноги. И побыстрее.

– Господи! – перекрестилась одна из близняшек. – Но вы ведь…

Она не успевает закончить – ей на плечо прыгает крошечный зверек. Обезьянка? Я подскакиваю на месте, она вскрикивает.

– Господи, Свинг! – восклицает она, хватаясь за сердце.

Зверек разглядывает меня, грызя ягоду клубники.

Роза предлагает мне сесть, и я опускаюсь в кресло. Под ногами пестрый марокканский ковер, странным образом напоминающий мне тот, который лежал в нашей парижской квартире. Я снова вижу сияющую Роми, разворачивающую рулон, который займет всю гостиную. «Кому могло прийти в голову выбросить такую прелесть?» – удивляется она с улыбкой, способной совратить и ангела.

Этот дом совершенно не похож на то, как я представляла себе жилище старой дамы. В воздухе витает веселая ностальгия. Эта гостиная в свое время была местом грандиозных вечеринок – судя по разнокалиберным предметам меблировки. Концертный рояль. Люстра с подвесками. Сундук, из-под крышки которого торчит боа из перьев. На старом граммофоне чаша, заполненная пробками от шампанского. На ветках большого филодендрона нить разноцветных жемчужных бус. А рядом с широким деревянным некрашеным столом, окруженным барочными стульями, чучело какаду словно ожидает, когда ему подадут угощение.

Я замираю от изумления. Но лишь на несколько секунд, не больше. Потом я внутренне улыбаюсь. Мне кажется, что я вижу посреди этой комнаты мать. Руки на клавишах рояля. Боа вокруг шеи. Как можно представить, что она выросла в иной обстановке, кроме вот такой? И тогда, под взглядом экзотической птахи, во мне рождается странное ощущение, что я наконец вернулась домой.

Бальтазар

Я пытался рассмотреть виллу со стороны пляжа. Особняк с розовым фасадом и большими створчатыми окнами… Райский уголок в стиле ар-деко, которым можно было любоваться только с моря. Как же туда пробраться? После разговора с отцом этот вопрос не давал мне покоя.

Спустя несколько дней я прознал, что на вилле идет подготовка к очередному приему. По дороге-серпантину, ведущей к дому маркизы, один за другим шныряли грузовики. Я обошел всех своих знакомых в кафе при игровых домах, обещая хоть луну с неба, хоть деньги, которых у меня не было, любому, кто сумеет меня туда провести. Все впустую.

Но я не сдавался. Я сменил баскский наряд на костюм-тройку, сшитый по последнему слову моды. Так, во всяком случае, утверждал одолживший мне его знакомый. Но на самом деле теперь я напоминал недоделанного гангстера. Костюм был белый в полоску. Пиджак коротковат в рукавах, брюки широковаты и слишком свободны в бедрах. Намного позже она мне скажет, что именно это ее во мне и привлекло. Она всегда любила антигероев. Оригиналов. Неудачников. И добавит: «Особенно когда они попадают в яркий свет прожекторов». У нее была такая манера выражаться: я не всегда понимал ее, но неизменно соглашался.

Вечером я двинулся в гору пешком, в шляпе и с пиджаком под мышкой. Воздух был спертый, дорога крута и извилиста. Туфли натерли мне ноги. Меня обогнал автомобиль. Затемненные стекла, сверкающий кузов – махина неслась на всех парах в туче насекомых, поднимая пыль. Про себя я молил: вот бы какая-нибудь машина притормозила, и меня предложили подвезти. Я думал: следующую я точно остановлю – но машина проносилась мимо, а я не осмеливался поднять руку и продолжал взбираться в гору на своих двоих. Тяжесть новенького блокнота в кармане придавала мне мужества. Своей лучшей ручкой я написал на первой странице собственное имя. Хотел там изложить и первые журналистские впечатления, но пока мне ничего не приходило в голову.

Наконец за очередным поворотом послышалась музыка. Показались верхушки деревьев, позолоченные солнцем. Вилла маркизы!

Вообще-то я везучий, надо только держать нос по ветру. Я надел пиджак, разгладил поля шляпы, приблизился к огромным воротам и для храбрости закурил. Через секунду открылась сторожка, на пороге возник приземистый тип в фуражке, с приплюснутым носом и физиономией в шрамах. Такие шутить не любят.

– Чем-то помочь? – процедил он, не выпуская изо рта зубочистки.

Я напустил на себя непринужденный вид, приличествующий репортерам Sud-Ouest, когда их одолевают расспросами.

– Я жду друга.

Ее разбирал неудержимый хохот каждый раз, когда я описывал эту сцену, хотя она и считала мои попытки изобразить Марселя далекими от совершенства.

Этот самый Марсель, чье имя я узнал намного позже и который так никогда и не проникся ко мне теплыми чувствами, окинул меня взглядом с ног до головы.

– Ну и как звать друга?

Я не успел ответить. Подкатил новый автомобиль, его длинному желтому капоту так подходил чарующий рокот мощного мотора. На переднем сиденье красовался шофер в ливрее, куда элегантнее меня, отчего я невольно скривился. А на заднем – три неотразимые дамы, тонущие в головокружительном смешении перьев, стразов и шляпок. В крайнем возбуждении они радостно щебетали, попивая шампанское. Одна из них махнула бутылкой в мою сторону.

– Твое здоровье, красавчик! Как тебя зовут?

Я покраснел, за что готов был проклясть себя, но, к счастью, было уже темно. Шофер протянул Марселю визитку, тот согласно мотнул подбородком. Ворота открылись.

Я был ослеплен.

В конце аллеи, обрамленной апельсиновыми деревьями, тысячью огней сверкал особняк. В глубине парка столетних деревьев две монументальные лестницы вели к террасе, на которую выходили огромные сияющие окна. Розовый фасад отражался в водной глади, окруженной пальмами, цветами и фонтанами. Музыка стала громче, слышались смех, возгласы, шум голосов. Вот какое-то животное пронеслось по лужайке – но ворота уже закрывались.

– Я с ними! – крикнул я Марселю, устремляясь вслед за машиной.

Но охранник преградил мне путь и угрожающе выставил челюсть вперед.

– А ну-ка, убирайся отсюда!

Я не считал себя смельчаком. Конечно, я шалопай, но не отчаянный. Промямлив: «Конечно, мсье, всего доброго», – я отправился восвояси.

Я был ошеломлен. То немногое, что я успел увидеть во дворце маркизы, удесятерило мое желание узнать больше. И дело было не только в статье. Меня пленили те три богини в перьях.

Я долго пробирался вдоль ограды в надежде отыскать какую-нибудь дыру, лазейку, дерево, по которому я смог бы забраться внутрь. Все напрасно. Парк был огромен и выходил на скалистый обрывистый берег. Внизу лежал океан, похожий на мятую ткань, освещенную полной луной.

Вдали послышались раскаты грома. Сейчас или никогда. Я проберусь по скалам! Пиджак я обвязал вокруг талии – мне нужны были свободные руки, потому что туфли предательски скользили по водорослям. Я перепрыгивал с камня на камень, удерживаясь, как мог, на ногах и стараясь не думать о тянущей меня вниз пустоте. Любой неверный шаг мог стать смертельным – скалы не прощают ошибок.

Вдруг поднялся ветер, и я потерял равновесие. Спина выгнулась, нога скользнула в пустоту. Я наверняка свалился бы, если бы не выступ, в который я вцепился в последний момент. Сердце рвалось из груди. На бедре кровоточила ссадина. Я еле сдержался, чтобы не выругаться в голос. Мне еще придется платить за этот паршивый костюм, который я больше никогда не надену. Когда меня перестало трясти, я обрадовался. Моя вылазка обретала очертания настоящего приключения. В голове уже роились цветистые фразы, которыми я буду живописать эту эпопею в газетной передовице.

В конце концов я добрался до самой темной части парка. Шум далекого прибоя смешивался со стрекотом сверчков и тихим журчанием фонтанов. Воздух наполнял чудесный запах – тонкий аромат цветов, которые, должно быть, распускались с наступлением ночи, как в садах султана. Поистине сказочный аромат.

Вдруг упала дождевая капля. Потом вторая. За ними последовал порыв ветра, снова едва не сбивший меня с ног. Я набросил пиджак на пики ограды и полез через решетку. Сверкнула молния. Гроза обрушилась на меня с неожиданной яростью. Сквозь струи воды я разглядел какую-то беседку. Пока я туда добежал, успел промокнуть до нитки. С несчастного костюма текла вода, шляпа превратилась в бесформенную губку. Я походил на клоуна – пародия на репортера с размокшим блокнотом. Но, черт возьми, у меня получилось!

3

– Итак, вы знали мою мать?

Гостьи ушли, в доме тишина и покой. Роза кивает и протягивает мне дымящуюся чашку с чаем.

– И твою мать, и бабушку тоже. Колетт была мне как сестра. Мне так жаль, что она не видит тебя сейчас! Она бы гордилась тобой.

Колетт? Это имя мне ничего не говорит. Взгляд Розы затуманивается. Я молчу и внимательно ее слушаю. За окном непроглядная ночь, различаются только причудливые очертания больших деревьев.

Роза выросла в этом доме. В окружении женщин ярких, свободных и увлеченных, любивших мужчин почти так же, как шампанское. Когда-то она была хозяйкой мастерской по изготовлению эспадрилий, известной в весьма взыскательном мире парижской моды. Там работали женщины, которым она помогала найти свою дорогу в жизни. С той поры дело перешло в другие руки. Но сохранилась традиция принимать тех, кто нуждается в убежище, тепле, очаге – на несколько дней, а порой и лет.

– Бедняжки, – грустно улыбается Роза. – Женщины, которых жизнь не щадила.

Таких набралось немало, и они обосновались в деревне, как и те сестры-близняшки, чей дом располагался через дорогу. Маленькая дружная женская община, время от времени собиравшаяся на совместный ужин. Иногда в честь дня рождения одной из них дамы принаряжались – в память о лучших временах. Роза, конечно, постарела, но на сердце у нее не было ни морщинки.

Она прерывает свой рассказ, боясь, что утомила меня. Рядом с нами прикорнула на диванчике Нана, свернувшись под старой шалью, словно маленький ребенок.

– Среди этих женщин, – продолжает Роза, – росла твоя мать.

Она берет фоторамку с круглого столика и протягивает мне. На снимке девочка-подросток с беспокойным взглядом позирует, стоя у рояля.

– Ты так на нее похожа, – добавляет она.

Я отвожу глаза.

– Ей едва исполнилось двадцать лет, когда она уехала, – продолжает Роза. – Она хотела стать певицей. И попросила нас позаботиться о тебе.

Оторопь.

– Она оставила меня здесь?

Роза кивает. Поверить не могу. Я же была еще совсем маленькой! Как она могла меня бросить? Желудок сводит судорогой.

– Тебе было четыре годика, когда она вернулась за тобой. И больше мы тебя никогда не видели.

Пауза. По взволнованному голосу Розы я понимаю, что сердце у нее просто разрывалось в тот день, когда наши дороги разошлись.

В последние годы Роми постоянно тревожилась за нас. Твердила, что за ней следят, что кто-то хочет навредить нам. Откуда у нее взялись эти мысли? Понятия не имею. Но она никогда не говорила со мной о Стране Басков, о Розе и уж тем более о том, кто был мой отец или моя бабушка. «Наша семья»? – презрительно восклицала она всякий раз, когда я осмеливалась затронуть эту тему. – Кому вообще нужна семья? Ты и я – это уже много».

– Мы сбились с ног, пытаясь тебя отыскать. Безуспешно. Вы с Роми словно испарились. И так оставалось до тех пор, пока два года назад я не наткнулась на твою фотографию в одном журнале. Тогда я тебе и написала, хоть и без особой надежды.

Она улыбается. Ее лицо светится искренней радостью. Доброжелательность, лучащаяся в ее глазах, располагает к доверию. И я рассказываю о своем детстве в Париже рядом с Роми. Мы вдвоем против всего мира. Дни, полные то смеха, то уныния.

Роза удрученно качает головой. Мать была больна, она всегда это знала.

– Однажды осенним утром она покинула меня. Мне было восемнадцать лет, я только-только поступила в кулинарную школу. Мне кажется, это было только вчера.

К глазам подступают слезы. Мать покончила с собой двадцать лет назад. Но моя рана так и не затянулась.

– Теперь я с тобой… – тихонько говорит Роза.

Наши взаимные исповеди длятся до рассвета. Вдали раздается крик петуха.

Я долго не выпускаю Розу из объятий, прежде чем расстаться. Когда мы с Наной пускаемся в обратный путь к нашей гостинице, солнце уже поднялось. Повсюду сверкает роса. Долгое время мы идем в молчании. Рассказ Розы потряс меня. Передо мной теперь предстал неизвестный пласт моего прошлого, но никакой радости по этому поводу я не ощущала. Слишком всего много, слишком все это абстрактно. А главное, приехала я слишком поздно. Роза подарила мне родственников – но все они уже мертвы. И в первую очередь моя мать. И как это называется, «генеалогическое древо»? Нет, старый пень, вот всё, что от него осталось! Сухие ломкие ветви, которые никогда больше не зацветут. Я утратила свои корни.

4

Мы с Наной шагали уже четверть часа, ища какой-нибудь ресторанчик. Я в кожаной косухе, она – потренькивая множеством брелков. Фермеры за рулем своих тракторов сворачивали шеи, провожая нас взглядами. Вокруг стоял запах скошенной травы и навоза. Присутствие Наны успокаивало. Без нее у меня не хватило бы мужества продолжать все это.

Она появилась в моей жизни в день, когда мне исполнилось семь лет. Роми с громким смехом переступила порог – сияющая, ослепительная, чудесно пахнущая – и сразу объявила, что есть повод кое-что отпраздновать. За ее спиной маячила компания жизнерадостных незнакомцев.

Я подняла глаза на мать, готовая заплакать. Та пожала плечами. Речь шла не о моем дне рождения. «Пошлая мещанская традиция!» – раздражалась она, замечая мои слезы. Нет, у Роми были более оригинальные поводы для праздника: новый наряд, полная луна, первая клубника. Она приглашала всех, кто попадался ей по пути, осведомляясь об их любимом блюде: «Моя дочь – повар от Бога, сами увидите!» – и вся эта толпа вваливалась в нашу тесную двухкомнатную квартирку, которую она снимала на те скудные гроши, что ей платили в кабаре. Она нанизывала на руки тонны браслетов, одалживала свои платья и боа кому ни попадя и лихо откупоривала шампанское ударом ножа. Вечеринки шли нескончаемой чередой, гости теснились, как окурки в пепельнице. Мясник, почтальон, несколько бывших любовников, два-три студента, случайно встреченных недалеко от дома… Роми любила всех, и все любили ее.

Нане было, наверное, лет тридцать, когда они познакомились с Роми. Местом ее обитания был третий фонарь по улице Габриэль. Миниатюрная, с матовой кожей, короткими волосами и кучей разноцветных баулов в руках, она постепенно стала нашей постоянной гостьей, единственным знакомым лицом в нескончаемой круговерти новых визитеров. Она никогда не приходила с пустыми руками. Протягивала мне то цветок, то птичье перо, то рисунок. В платье с множеством оборок, с парой мазков помады на губах она усаживалась на табурет и, не говоря ни слова, смотрела, как я готовлю.

Ей потребовалось немало времени, чтобы согласиться с неоднократным предложением Роми пересесть на диван. С каждым годом присутствие Наны становилось все более привычным. Она ждала меня у школы, угощала шоколадной булочкой, купленной на несколько монеток, которые ей перепали. Она оставалась со мной порой до поздней ночи, если мать задерживалась в кабаре. Исчезала, когда у Роми случались сумрачные дни. И возвращалась к нам снова, стоило грозе миновать.

Нана никогда не произносила ни слова. И все же Роми, казалось, знала о ней все. У моей матери всегда был особый талант располагать к себе людей. Может, потому что она никого не судила. Жизнь представлялась ей подобием американских горок. Ведь мир любого человека в одночасье мог полететь в тартарары.

В тот день, когда она умерла, Нана не выпускала меня из объятий, пока санитары выносили тело. Она утешала меня ночами, полными слез и кошмаров. Именно Нана присматривала за мной после разыгравшегося два месяца назад скандала. Нана – мой ангел-хранитель. Моя единственная родная душа.

И вот мы с ней оказались здесь. В этой дыре в Стране Басков, название которой я никак не могу запомнить.

Я в трауре. Мне хотелось бы исчезнуть. Пусть меня забудут. С готовкой покончено. Мишленовские «звезды», магия вкусовых рецепторов, безудержное творчество – теперь это удел других. Я снимаю свой фартук. Осталось только найти, чем теперь заняться в жизни.

За поворотом дороги показался какой-то ресторан. Единственный на пять километров вокруг. Это аскетичного вида трехэтажный дом с закрытыми ставнями, выходящими на широкую долину. Несколько столиков под большим дубом, на них перевернутые стулья. Полустертые, выписанные краской буквы на фасаде гласят: «У Жермены».

Я просовываю голову за бахрому дверной занавески. В доме темно, но пахнет свежестью.

– Есть кто?

Никакого ответа. Нана уже уселась на террасе и разглядывает грифельную доску с меню, на которой накарябано: «Меня нет».

Неплохое начало. На другой стороне доски меню из четырех строк:

АЧОА

ГАМБУРГЕР

УЛИТКИ

БАСКСКИЙ ПИРОГ

Но вот к нам приближается длинная худющая фигура. Просто жердь, которая едва видна из-за ящика с овощами; вот она подпрыгивает, роняя на землю несколько помидоров, и врезается в стол, после чего неловко извиняется. Созданию лет двадцать пять, не больше. Рыжая шевелюра, спадающая на глаза, розовые щеки; парень тяжело пыхтит от натуги. Возникает желание усадить его на стул и велеть как следует отдышаться.

– Добрый день, – выдавливает наш пугливый незнакомец.

– Здравствуйте, – отвечаю я.

Какое-то мгновение он разглядывает меня, наклонив голову и приподняв бровь. Его взгляд останавливается на моей забинтованной руке. Он пытается вспомнить, где мог меня видеть.

– Можно пообедать?

Мой вопрос застает его врасплох.

– Конечно… – заикается он, – что вы желаете?

У него сильный акцент, и я с трудом его понимаю. Тут раздавшийся из дома низкий голос снова заставляет его подпрыгнуть:

– Базилио! Это ты?

Рыжеволосый на миг замирает – и сломя голову бежит в дом.

– Какого черта! – ворчит голос. – Кого еще принесло? Скажи им, что мы не обслуживаем!

Тяжелые шаги на лестнице, приглушенная перебранка, и огромная пятерня раздвигает занавеску от мух, едва не сорвав ее.

– Какая еще знаменитость? – бурчит он, прикладывая к глазам ладонь козырьком, чтобы защититься от летнего солнца. – Пошли они, все эти знаме…

И замолкает на полуслове. Передо мной неотесанный медведь. Большие светлые глаза, лет сорок, коренастый, на щеке отпечаток подушки. Он бросает на нас взгляд, выпрямляется, запустив пальцы в волосы. Все в нем дышит меланхоличным одиночеством. Даже трогательно. Да, на первый взгляд он показался мне трогательным. Но это впечатление длилось недолго.

Он колеблется, потом вздыхает, почесывая бороду, и исчезает внутри, продолжая бурчать себе под нос. Грохот кастрюль. Взрыв ругательств. Вновь появляется Базилио с блокнотом в дрожащей руке.

– Шеф велел сказать, что улиток не осталось…

– И гамбургеров тоже! – раздается рык из дома.

Рыжая Жердь изображает улыбку, пытаясь сохранить любезную мину.

– Пусть будет два ачоа… – заключаю я без аппетита и без особого энтузиазма.

Я не жду чудес. Неуклюжий официант, липкий стол, едва проснувшийся бородач – все это вместе не предвещает ничего выдающегося.

Базилио принимает мой заказ, словно гном, который должен доставить письмо Санта-Клаусу. Торопливо записывает его в блокнот детским почерком. Этот паренек такой же официант, как я дрессировщица куриц. Я впервые оказалась в ресторане после своего краха. Вокруг запустение, словно декорация моего падения. Я судорожно вздыхаю. Нащупываю коробочку с таблетками у себя в кармане, достаю одну и кладу под язык.

Повязавший белый фартук Базилио ставит на стол две исходящие паром тарелки. Ему понадобилось еще три или четыре ходки, чтобы принести хлеб, воду и приборы. Потом он желает нам приятного аппетита с такой почтительностью, словно перед ним английская королева. И никак не решается оставить нас вдвоем.

Ладно, катись уже!

Самое ужасное в известности – не критики, а фанаты. Настоящие. Те, кто вас разглядывает, как диковинное животное, не в силах оторвать глаз. Нет, на самом деле самое страшное – это фанаты после скандала. И тут, надо признать, я получила по полной.

Одними губами я касаюсь красного столового вина, кстати довольно приличного и выразительного, Нана же с аппетитом приступает к еде. Ачоа из телятины. «Пишется как “аксоа”, но читается “ачоа”». Это Роми мне объяснила. Она хвасталась, что знает с десяток языков, и сегодня я даже склонна ей верить. В свои лучшие дни она была готова на любую авантюру, от изучения каллиграфии на кириллице до восхождения на Эверест. А потом дорогие ручки, тушь и альпинистские ботинки заканчивали свою жизнь на помойке. Все поглощал мрак.

Один из гостей Роми однажды подарил мне книгу о региональных кухнях. Мне тогда было лет десять. За следующие три месяца мы опробовали все рецепты. Совершили настоящее путешествие по всей Франции, от Савойи до Антильских островов, с проездом через Эльзас. Гости аплодировали моим творениям, пока алкоголь лился рекой, а Роми ублажала их своими знаменитыми скетчами. Именно тогда я открыла для себя ачоа – несложное блюдо из помидоров, лука, сладкого и эспелетского перца. Простая еда без изысков.

Я пробую больше из любопытства, чем из желания. Фруктовый привкус и острота перца медленно набирают силу, смягченные зелеными нотами трав, лаврового листа, петрушки и тмина. Словно прогулка по горным пастбищам, начинающаяся с нежности чуть припущенной телятины и расцветающая в глубине нёба.

Истинное чудо.

Я широко распахиваю глаза от изумления – то самое выражение, которое мне приходилось тысячу раз напускать на себя во время телешоу. Напротив меня Нана тщательно вычищает тарелку куском деревенского хлеба. Завершающий штрих.

Я бросаю взгляд на дом, испытывая горячее желание заглянуть в кухню, просто чтобы проверить, принадлежит ли авторство изумительного блюда тому ворчливому увальню, которого мы видели мельком. Но мне не хватает духу.

Снова появляется рыжеволосый паренек и расцветает, увидев наши идеально чистые тарелки. Ставит перед нами два куска баскского пирога и застывает в некотором отдалении. В конце концов я, смирившись, поворачиваю к нему голову. И точно, он протягивает мне тетрадь, на которой было накарябано: «Отзывы гостей».

– Я видел все ваши программы, – лепечет он, заливаясь румянцем.

Машинально я беру протянутую ручку. И в этот момент все останавливается. Черная дыра. Улетучивается тонкий вкус перца, нежность летнего утра, улыбка Наны. Я снова в «Роми» в день моего позора. Отравление. Санитары. Страх.

У меня больше ничего нет. И сама я никто.

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть слезы.

Бальтазар

И вдруг – виде́ние. Она курила, облокотившись на перила резной беседки; ее лицо было наполовину скрыто усыпанной стразами вуалеткой шляпки, которую венчали разноцветные птицы. Странный головной убор, который придавал ей королевское достоинство. Ее изящное тело в облегающем пурпурном платье сияло в лунном свете в тон пылающей рыжей шевелюре, ниспадающей на обнаженную спину. По ступеням струился длинный шлейф платья из промокших под дождем алых перьев, словно раскаленная лава вулкана.

Я застыл, скрытый в тени. Неужели она меня заметила? Незнакомка небрежно выдыхала сигаретный дым, уставившись на бурный океан внизу. Ее экстравагантный наряд контрастировал с безмятежным выражением лица.

– «Порой в Калифорнии вечерами выпадает обильная роса», – продекламировала она фразу из фильма «Поющие под дождем», не отрывая глаз от горизонта.

Ее низкий голос заставил меня вздрогнуть.

– Простите? – пролепетал я.

В крайнем смущении я повернулся, пытаясь прикрыть дыру на пиджаке. Следует ли мне завести с ней разговор? Или продолжить свой путь на виллу? Мое сердце – сердце начинающего журналиста – заметалось, не зная, что выбрать. Наверное, лучше поискать маркизу. Я должен написать статью, но мои глаза не могли оторваться от пламенеющей рыжеволосой красавицы. Я словно впал в гипноз. Эта девушка буквально светилась в сумерках. Она озарила мою неприглядную жизнь.

Я различил тонкую шею, молочную кожу. Потом откашлялся. Стал соображать, что бы такое сказать, чтобы пробудить в ней интерес, как вдруг рядом раздался шорох. Белый проблеск в кустах. Черт возьми! Зебра! Внезапно прогрохотал гром, блеснула молния. Животное в ужасе встало на дыбы, издало дикий рев – и пустилось наутек.

– Ловите ее! – закричала незнакомка.

Недолго думая, я погнался за зеброй. В насквозь промокшем костюме и лаковых туфлях, под проливным дождем. Паршивая животина! За потоками воды я едва различал полосатое создание, метущееся из стороны в сторону. Сердце чуть не выпрыгивало из груди, но я поднажал, поскальзываясь на траве и чувствуя, что носки уже промокли насквозь. К счастью, у меня был опыт общения со скотиной: с овцами и коровами я управлялся в два счета. Задыхаясь, я ухватил зебру за холку и взобрался ей на спину. Я выглядел как настоящий оборванец, нет, скорее как диковинная масса из грязи и листьев, взгромоздившаяся на мула. Горе-гангстер, вдруг очутившийся глубокой ночью в саванне. Главный редактор Sud-Ouest в жизни мне не поверит.

Управляя ударами пяток и шелковой лентой, служившей зебре недоуздком, я умудрился-таки пригнать ее к беседке, откуда за нами хохоча наблюдала незнакомка.

– Со страусом было бы забавнее… – обронила она.

Во что я влип? Эта девица совсем чокнутая?

– Как вас зовут? – расхрабрился я.

Дождь между тем прекратился.

– Роми. А вас?

Сняв шляпу, я представился. Она оглядела меня с ног до головы. Я почувствовал, как что-то вдруг неуловимо изменилось. И решил блефовать.

– Часто здесь бываете? – спросил я. – Раньше я вас не видел.

В ее глазах блеснул странный огонек.

– Нет, я здесь впервые, – ответила она.

Я кивнул, продолжая гадать, на всех ли великосветских вечеринках непременно присутствуют зебры и вулканические богини. А потом она сказала, подбирая свой шлейф:

– Покажете мне всё здесь?

5

Мы с Наной устраиваем долгие прогулки за городом. Так я пытаюсь вновь обрести дыхание. У меня много тем для размышления, от разразившегося скандала до тайны моего прошлого. Теперь мои предки приобрели более отчетливые силуэты, у них появились лица. Про остальное Роза знает не больше моего. И мне это до странности безразлично.

Было начало лета, и окружающая местность открывалась взгляду во всем своем великолепии. Реки, леса, кукурузные поля, медленное движение тракторов, сено, которое сворачивают в стога. И гряда безмятежных Пиренеев вдали. Этот пейзаж дарит мне успокоение.

Перед отъездом – завтра я собираюсь вернуться в Париж – я приглашаю Розу на обед; мне хочется поблагодарить ее, сказать «прощайте» или «до скорого», пока сама не знаю, что именно. Она радостно улыбается.

– Можем пойти к «Жермене», это недалеко и там очаровательный шеф-повар.

Неужели мы имеем в виду одного и того же человека? Однако в округе других ресторанов нет.

Обстановка заведения не изменилась. Та же убогая грифельная доска. Перевернутые стулья. Тишина. Я жду, что снова появится лохматый шеф с щетиной на щеках и примется недовольно ворчать. Но не тут-то было. При виде Розы его лицо озаряется.

– Роза да Фаго! – восклицает он, распахивая ей объятья.

Моя крошечная пожилая гостья с радостным смехом исчезает в складках его огромного фартука.

– Пейо, познакомься, это Лиз и Нана.

Шеф насупливается, словно только сейчас заметил наше присутствие. Нас удостаивают лишь коротким кивком.

– Мы уже встречались.

Я готова к тому, что Роза продолжит нас представлять: «Она тоже шеф-повар! Вам будет о чем поговорить!» – но я все еще плохо ее знаю.

– Мы пришли пообедать.

По такому случаю она надела шелковую тунику, в которой выглядит суперсовременно, и соломенную шляпку с вишенками, придающую ей задорный вид. Рядом с ней и Наной в спортивном костюме цвета фуксии я похожа на служащую похоронной конторы.

Рыжеволосая Жердь усаживает нас. Медведь не дает себе труда поинтересоваться, чего именно мы желаем, и возвращается с тремя тарелками, от которых исходит изумительный аромат. Обжаренные улитки с помидорами, кровяной колбасой и мелко нарезанной чоризо. Все украшено крохотными белыми цветочками, названия которых я не знаю. Подача умело сымпровизирована и напоминает великолепную симфонию, расцветающую под поразительно изящными касаниями смычка. Во рту тают элегантные аккорды – кислинка, свежесть, сладость, и все способствует равновесию и гармонии с точностью, которая вызывает у меня все растущее удивление. Меня наверняка разыгрывают. Что такой кулинарный гений делает в этой Богом забытой дыре?

Рядом с нами устраиваются за столиком трое мужчин. Один из них долго, хмурясь, меня рассматривает, потом отворачивается. Такие же угрюмые, как сам хозяин, новые клиенты лишь подают ему знак, мотнув подбородком, а он кивает и приносит им те же блюда, что и нам. Те их благополучно выскребают, не произнося ни слова. Самый пожилой утирает рот и на несколько секунд исчезает внутри дома. По возвращении его ожидает кусок баскского пирога. Очевидно, шефа больше вдохновляют несладкие кушанья.

Это место меня заинтриговало. Что-то здесь кроется, это совершенно очевидно. Мы встречаемся взглядами с Розой – та наблюдает за мной. Она обладает деликатной тактичностью человека, который умеет слушать и молчать, когда разговоры излишни. И действительно, молчаливого присутствия старой дамы и Наны достаточно, чтобы я вновь обрела спокойствие. Впервые за долгое время мне хорошо. Даже мрачные голоса у меня в голове умолкли.

Я вздрагиваю от резкого автомобильного гудка. Темно-зеленый седан с правым рулем, спортивный и породистый, взвизгнув шинами, паркуется неподалеку. Англичанин? На заднем стекле с внутренней стороны карточка с эмблемой Французской коммунистической партии и коллекция плюшевых игрушек – тот признак безупречно дурного вкуса, с которым может сравниться лишь пара плюшевых игральных костей, подвешенных к зеркальцу заднего вида.

Трое мужланов едва приподнимают головы, ограничиваясь, как и в нашем случае, коротким кивком в сторону водителя. Рокочущий болид распахивается, выпуская наружу шестидесятилетнего щеголя в сливочном костюме наимоднейшего кроя, который приветствует сидящих на террасе, поднеся руку к полям своей шляпы-федоры. В руках у него трость с позолоченным набалдашником. Шикарный денди, достойно несущий свой возраст.

– Ты где там, Пейо! – кричит он, стягивая перчатки. – Не желаешь меня обнять?

Медведь, шаркая, вылезает из кухни и покорно позволяет себя облапать. Денди в шляпе пользуется этим, чтобы звонко поцеловать его в щеку.

– Я голоден как волк!

Он не спеша любуется видом, довольно вздыхает, потом поворачивается к нам. Его лицо светлеет. Я отмечаю золотистые глаза, не утратившие блеска, несмотря на лучики морщинок вокруг.

– Приветствую, Роза! – восклицает незнакомец.

Мне кажется, что она краснеет. Потом он подмигивает Нане.

Поцелуй руки, вежливое расшаркивание:

– Мсье Эчегойéн. К вашим услугам.

Он подтягивает стул и усаживается напротив нас. Завязывает на шее салфетку. Я слушаю, как он говорит, восхищаясь его представительностью. Странный персонаж. Все в нем не соответствует окружению. От него исходит неуловимая мягкость. Нетривиальный юмор, тонкий ум и чувство уместности вызывают симпатию. Уступая приятному послеобеденному оцепенению, я лениво слежу за их разговором, как вдруг он наклоняется ко мне.

– Вы мне понадобитесь.

Бальтазар

Она взяла меня за руку. От тепла ее тела по мне прошла дрожь.

– Этот парк такой огромный! – воскликнула она.

Я замер.

– Он еще красивее в лучах солнца, – ответил я и пригладил волосы, пытаясь хоть немного привести в порядок свою всклоченную шевелюру.

«Я попал в опасный переплет, но блеф – моя стихия», – сказал я себе, стараясь приободриться.

Перед нами особняк сиял тысячью огней. Мы поднялись по мраморным ступеням, ведущим на террасу. В высоком проеме застекленной двери развевались длинные белые занавеси. Словно призраки приветствовали нас.

– Похоже, это дом с привидениями, – шепнула она, словно читала мои мысли. – Легенда гласит, что маркизе больше ста лет и день она проводит запершись во тьме, погруженная в молочную ванну.

Это еще что за небылицы? Я улыбнулся, напустив на себя загадочный вид, будто был осведомлен лучше прочих.

Подошел официант и предложил каждому из нас бокал шампанского, который я принял, как мне казалось, со светской непринужденностью. В столовой оркестр наигрывал мелодию буги-вуги, с энтузиазмом подхваченную танцорами, которые подскакивали в такт и словно пытались потушить подошвами пожар. Платья взметались, руки тянулись друг к другу, тела сближались, чтобы тем вернее разойтись. От этого общества, столь же элегантного, сколь и распаленного, исходила невероятная радость жизни. Я пожалел, что не умею танцевать.

– Поднимемся наверх? – шаловливо предложила она, держа в руке бутылку шампанского.

Я заколебался. Одно дело – пробраться в дом и совсем другое – влезть без разрешения в личные покои маркизы. Я опасался столкнуться нос к носу с держимордой в фуражке, который преградил мне вход на виллу. Но платье с перьями уже летело вверх по лестнице. Над нами сверкала гигантская люстра. Толстый гранатовый ковер под ногами заглушал наши шаги и впитывал воду, сочащуюся из моих промокших мокасин.

Веселая красавица кинулась бегом по анфиладе с роскошью обставленных спален, гостиных и кабинетов. Повсюду – огромные картины, драпировки, бархат, расшитые подушки. Сочетание фантазии, безумия и поэзии. Весь декор был розовым – изысканно пепельного оттенка с вкраплениями мазков серо-голубого, нежно-зеленого и «неаполитанского» бледно-желтого. Мы неслись через все цвета неба, как два взъерошенных ребенка, которыми до сих пор оставались. Внезапно я замер, словно меня хватил удар.

– Кто вы?

На меня смотрела дама преклонных лет редкой элегантности в длинном черном платье, расшитом мелким жемчугом. Рыжеволосая красавица, запыхавшись, встала рядом со мной. Дама приподняла бровь, у меня же подкосились ноги. Внезапный шум заставил нас повернуть головы. Роми воспользовалась тем, что дама отвлеклась, схватила меня за руку и повела за собой к лестнице. Прикосновение ее теплой кожи подействовало на меня, как удар тока.

– Быстрее! – прошептала она.

Эта девушка бередила мне душу, но ради нее я готов был покорять горы. И даже достать с неба луну со звездами – пусть носит их вместо ожерелья.

Внизу труппа акробатов исполняла рискованные трюки, поощряемая возгласами гостей. Человеческая пирамида выросла уже до самого расписного потолка – небесно-голубого купола, усеянного облаками и достойного самых прекрасных венецианских дворцов. На террасе среди зрителей появились пожиратель огня, «человек-змея», жонглеры. Гости, явно под хмельком, со смехом переговаривались. Какой-то мужчина пристально посмотрел мне в глаза. Высокий, каштановые волосы средней длины, одет в белую тунику, на носу толстые очки в черепаховой оправе. Он поднес к губам длинный мундштук и улыбнулся мне. Роми заметила, как мы обменялись взглядами.

– Вы знаете Ива? – спросила она.

Потом, не дожидаясь ответа, продолжила:

– Я мечтаю с ним познакомиться!

Она потянула меня за рукав к этому мужчине, я покраснел. Происходящее не укладывалось у меня в голове. Все неслось слишком быстро, голова у меня кружилась, я терял контроль над собой, в глазах и в сердце все смешалось – калейдоскоп красок, ощущений, трепета. Еще и шампанское ударило в голову. Я словно барахтался в игристой многоцветной вате.

– Погодите… – бросил я.

Мысли ворочались в замедленном темпе. Образ зебры каким-то образом совместился с сундучком фокусника, зелень изумрудов на шее Роми – с нефритом ее светлых глаз. Я тщетно подыскивал слова, думал, что бы такое выкинуть, какой прощальный трюк, который позволит мне выкрутиться из этой авантюры. Пустые старания. Меня словно оглушили. И вдруг раздался взрыв. И восторженные крики. Над нами с оглушительным хлопком распустился гигантский золотистый сноп, прежде чем мягко опуститься в океан. Последовали десятки других, фантастическая кавалькада, отзывавшаяся у меня в груди, – бах, бах, бах! Звездный парад, ослепление, с которым не могло сравниться ничто, кроме сияющей рядом со мной рыжеволосой красавицы. Она почувствовала мой взгляд. Улыбнулась мне. А потом, под усыпанным мерцающими огнями небом, она поцеловала меня.

6

Моего изумления он будто бы не замечает. И, время от времени прихлебывая, приступает к объяснению. Терпеливо. Словно в самой ситуации нет ничего удивительного.

Этот ресторан принадлежит ему. И месье Эчегойен вбил себе в голову, что должен превратить «У Жермены» в нечто выдающееся. Страна Басков – его родина. Его вотчина, его гордость. И он в таком возрасте, когда желает оставить после себя некий след. Здесь толп народа не бывает, даже летом. Однако в этих местах есть свои прелести – церкви, пещеры и прочее… он неопределенно машет рукой, – а гастрономическая кухня привлечет сюда туристов, что благоприятно скажется на развитии близлежащих деревень. Остается придать ресторану немного лоска, превратить его в достойное заведение. На данном этапе речь не идет о мишленовских «звездах», только о признании на местном уровне, для чего необходимо освежить обстановку, разнообразить меню и привлечь новых посетителей.

– Поскольку у вас есть время, – добавляет он, прожигая меня взглядом, – имеет смысл этим воспользоваться.

Время? Но я не собиралась здесь задерживаться.

– Скажите мне только, что вам требуется, – заключает он. – Нет ничего невозможного.

Он достает из кармана пачку банкнот и кладет ее мне под тарелку. По старинке. С его точки зрения, договоренность достигнута.

Я улыбаюсь, потом разражаюсь смехом. Я вижу себя со стороны: на полупустой террасе, в компании Наны с ее стразами, пожилой дамы в соломенной шляпке и денди в шикарном сливочном костюме на фоне занавески от мух. Я угодила на дно той самой норы, которая ведет к Белому Кролику, Безумному Шляпнику и Королеве Червей во главе карточной армии. Лиз в Стране чудес.

– Это очень мило, но…

У меня мелькает мысль о Роми, ей бы эта история понравилась.

– Дайте себе время подумать, – прерывает меня месье и достает из жилета карманные часы.

После чего надевает шляпу и удаляется.

7

Я нервически хихикаю, рассказывая по телефону об этой встрече моему адвокату. Денди, ресторан, его предложение. Добро пожаловать к психам! Мэтр Муано успокаивается, мой голос звучит неплохо, путешествие в Страну Басков пошло мне на пользу. А это главное, заключает он.

Мэтр Муано – пожилой человечек с лысиной, робкий и неловкий. Ничего общего с уверенными в себе адвокатами, каких показывают по телевизору. Но именно телевидение нас и сблизило. Когда со мной связались продюсеры шоу «Колпак шеф-повара», двести страниц контракта меня обескуражили. Я открыла наугад телефонный справочник, и его птичья[1] фамилия мне понравилась. Мэтр Муано любит хорошую еду не меньше, чем судебные кулуары. Он приходил повидаться со мной в «Роми», когда смена близилась к концу; мы устраивались на кухне, я готовила ему шейку омара с помидорным салатом (клешни идут на заливное, мякоть на равиоли) – мое фирменное и его любимое кушанье. Между двумя взмахами вилки он вводил меня в курс дела. Потом, отчасти благодаря вину, воодушевлялся и пускался в разговоры о мишленовской «звезде», втором ресторане и даже о бренде готовых блюд. Мэтр Муано управляет в моей жизни всем, что происходит вне духовки. И у него всегда имеются в запасе великие проекты моего будущего.

Зажав телефон между щекой и плечом, я обвожу взглядом комнату, удостоверяясь, что ничего не забыла. Я здесь уже три дня. Чувствую себя вполне окрепшей, так что завтра утром сяду в поезд, чтобы вернуться в Париж, город света. Я докажу санитарным службам, а главное – широкой публике, что репутация «Роми» безупречна. Я защищу свое имя и снова окажусь на коне. Что до инспекторов из «Мишлен», я даю себе полгода, чтобы вновь пригласить их к себе. Придется много работать, но есть шанс, что у меня все получится.

– А как дела в Париже? – в конце концов спрашиваю я, запихивая косметичку в сумку.

– Ну…

Мэтр Муано замялся. Он, который не колеблется никогда! Я выпрямляюсь.

– Мэтр?

– Я очень рад, что вы снова в боевой форме. Она нам пригодится.

Его голос звучит напряженно. У меня перехватывает дыхание.

– Что происходит?

– Все будет нормально, – пытается он меня успокоить. – Потребуется немного времени, но так или иначе все утрясется. Вы же знаете этих журналюг, они обожают скандалы, особенно летом, чтобы увеличить тиражи.

– А Суази́к?

Суазик, вечно недовольная, медлительная, проявляющая столько же талантов на кухне, сколько я в вязании. Настоящий кошмар. Помощница, рекомендованная мне одним другом, увенчанным мишленовской «звездой» шеф-поваром, который спутал работу с удовольствием. С самого появления Суазик от нее были одни неприятности. Опоздания, оскорбления, ошибки в рецептах. И вот дело дошло до отравления клиента. Я не могу это доказать, но я знаю. В тот вечер ее небрежность привела нас к краю пропасти. И именно она теперь нападает на меня!

– Мы над этим работаем, но она обзавелась хорошими адвокатами. Судья хочет выслушать вашу команду…

– Команду? – восклицаю я. – Тем лучше! Все они смогут засвидетельствовать, подтвердить, что она чокнутая!

Почему я не уволила ее раньше? Чертово телешоу, которое съедало все мое время!

Молчание.

– Мэтр?

– Двое сотрудников встали на ее сторону, – глухо говорит он. – Le Figaro готовит расследование о домогательствах. Журналисты подстрекают женщин все подтвердить.

– Вы шутите?

Черная дыра. Я в нее падаю.

– Поговорим об этом завтра, когда вы…

– Нет, я должна знать.

Я всеми силами пытаюсь взять себя в руки. Мозг работает на полную мощность. С каждой новой секундой молчания мне все больше не хватает воздуха. Что может быть хуже того, что со мной уже случилось?

– Ваша метрдотель…

– Камилла?

– Она дала интервью. И совсем нам не на пользу.

Мы были знакомы пятнадцать лет. «Ферранди», отель «Ритц», «Ле Кокот»[2] – мы через все прошли вместе. Через хорошее и плохое. Камилла – моя правая рука. Мой союзник. С самого начала история «Роми» писалась вместе с ней.

Меня начинает бить дрожь.

– Как это… – заикаюсь я, – что она…

– Она переметнулась на другую сторону. В том, что касается вас и Суазик. Она подтвердила, что в тот вечер именно вы…

– Не может быть!

Он вздыхает.

– К несчастью, противоположная сторона сумела, так сказать, проявить настойчивость.

Нож в мою спину, точно между лопаток. Жуткая боль. Я больше не могу дышать.

– Элизабе́т? Элизабет, вы меня слышите?

Телефон выпадает у меня из рук.

Скорчившись и обхватив себя руками, я задыхаюсь.

8

Три дня я блуждаю словно в тумане. Под таблетками. И под неусыпным присмотром Наны. Врач настоял: полный покой. Никаких поездок в таком состоянии. И бумерангом возвращающийся ужас – ужас, что безумие поразит меня, как мою мать. Что и у меня наступят грозовые дни, так пугавшие меня в детстве.

В конце концов я встаю. Круги под глазами, всклокоченные волосы, серая кожа. Мне кажется, что в зеркале я вижу Роми в ее худшие часы. Меня пробирает озноб. Нана откладывает вязание и улыбается мне.

Когда я прихожу в «Жермену», на часах уже больше девяти вечера. Я приняла душ и причесалась – ничего общего со вчерашним призраком. По виду. Солнце зашло, но небо еще ясное.

Усевшись в темном уголке террасы и бросив грязный фартук на соседний стул, лохматое чудище курит, глядя на горы. Расположенный у края долины дом нависает над пастбищами, мягко расстилающимися до самой реки, до верб на ее берегах. Эхо поднятой ветром волны придает картине толику меланхоличности.

– Закрыто, – бурчит он, не оборачиваясь.

– Я пришла не ужинать.

Мне бы следовало добавить пару слов о его стряпне, вполне заслуженный комплимент или хотя бы вежливое слово, но ничего не приходит в голову.

Он пожимает плечами, не отрывая взгляда от залитого золотистым светом пейзажа. Я достаю конверт из кармана куртки.

– Передайте вашему патрону. Мне нужно с ним поговорить.

Пейо выпускает колечки дыма. В падающем сбоку луче света его глаза кажутся еще светлее, почти прозрачными.

– А чего тебе нужно от патрона?

Кто ему позволил мне тыкать? Я сжимаю зубы. Он берет стакан, стоящий у ножки его стула. Янтарная жидкость.

Внезапно раздается пронзительный звук, который я бы узнала среди тысячи. Я застываю. По позвоночнику пробегает дрожь, от шеи до самого копчика. Шеф наверняка почувствовал мое волнение, потому что наконец-то поворачивается ко мне. Разглядывает меня с насмешливым любопытством, потом выпрямляется во весь рост и исчезает за бахромчатой занавеской. Почему я следую за ним? Инстинкт? Или своеобразный мазохизм?

Мы проходим по темному коридору, освещенному голой электрической лампочкой. На стенах паутина и застарелая плесень, свидетельства сельской жизни. Он толкает дверь, из-за которой вылетает порыв чудного аромата. Меня вновь охватывает изумление. Вместо пригорелого жира и грязных кастрюль, которые я готовилась увидеть, передо мной огромное, ярко освещенное помещение безупречной чистоты. И лучшее оборудование по самому последнему слову. Печь Enodis, изготовленная по заказу и под определенные размеры. Сковороды от Mauviel. Две десятиуровневые плиты с автономным выбором температуры нагрева. Самоочищающиеся вытяжки. И место для выпечки, тоже снабженное последними новинками, которым явно никто ни разу не пользовался. Из тех штуковин, о которых я мечтала для «Роми». Я имею дело с профессионалом.

С тряпкой в руке великан отключает звонок печи и достает противень, на котором золотятся овощи. На подсобном столе терпеливо дожидается тарелка. Он берет вилку, осторожно снимает с пергаментной бумаги цветок цукини. Укладывает его рядом с блестящим сочным куском мяса. Умелой рукой отрезает чуть-чуть кориандра, четвертинку инжира и располагает рядом шарик массы, напоминающей тыквенное пюре. Сейчас, когда я вижу Пейо за работой, его лицо вдруг кажется мне знакомым – эффект дежавю, который быстро проходит. Потом он берет кастрюльку и кончиком ложки наносит на мясо три капли ароматного соуса. Шалфей? Свиной жир? У меня урчит в желудке. Он и бровью не ведет. Только протирает край тарелки крошечной губкой, прежде чем двинуться наружу своей медвежьей поступью и приняться за еду.

Мужлан.

– Так значит, ты знаменитость? – спрашивает он с полным ртом, не поднимая глаз.

В вопросе нескрываемая ирония. Меня раздражает все – и его манера жевать, и то, как он задает мне вопросы. Мой ответ, кажется, интересует его куда меньше, чем правильность прожарки мяса, кусочек которого, наколотый на кончик вилки, он, нахмурившись, оценивает. Я ощущаю исходящее от него самодовольство, у меня сводит челюсть. Чувствую, как во мне зреет ярость, которую я стараюсь направить в нужное русло. Этот господин с его грязным фартуком ни в ком не нуждается. И уж конечно, не в кукле, которая изображает знаменитость по телику.

Жалкий тип.

– Оставайтесь там, – посоветовал мне мэтр Муано накануне по телефону. – Примите предложение.

Я засмеялась – истерическим нервным смехом. Роми в ее сумрачные дни.

– Это шутка?

Из шеф-повара, почти получившего заветную «звезду», я превращаюсь в… пустое место. Я стала ничем, даже в его глазах.

– Послушайте меня, Элизабет. В Париже вас ждут, чтобы уничтожить, они…

– Но здесь мне ловить нечего! – завопила я. – Что, по-вашему, я должна делать в этой жалкой забегаловке?

От его ответа у меня перехватило дух.

– Покажите им, на что вы способны.

Я повесила трубку, дрожа. Проглотила таблетки, словно шоколадные драже. Ночью я очнулась от забытья и осознала со всей очевидностью: выбора у меня нет. Слишком рано мне возвращаться в Париж. Суд состоится только через три месяца. Здесь я в безопасности, вдали от папарацци, осаждающих мой дом в надежде урвать очередное фото. Проект престарелого денди хромает на обе ноги, но ничего лучше у меня нет. И потом, мне нужны деньги. Этот Муано обходится мне в кругленькую сумму. Ресторан закрыт, но я должна платить сотрудникам. Значит, остается кредит. Нет выбора. Я снова встану на ноги. Остается делать то, что я умею лучше всего: работать. Работать день и ночь, чтобы показать, чего я стою. И никто мне не нужен.

Мне вспомнились слова инспектора «Мишлен», сказанные в тот вечер в «Роми»: «Мадам шеф-повар Клермон, ваша кухня ошеломительна!» И адресованы они были мне. Мне, и только мне. А обвинения Суазик, кричащие заголовки в газетах и косые взгляды окружающих ничего не меняют. Да, я им покажу. У старика есть деньги. Ярость, бурлящая у меня внутри, сделает все остальное.

Розовые отсветы угасают, возвещая о наступлении ночи. Стрекот сверчков, река. Тишина. Я оглядываю дом. Придется все переделать, начиная с обстановки и до кухни – все, от А до Я. Перекрасить фасад. Сменить меблировку. Разработать меню. Найти поставщиков. Придумать рекламу. Убрать эту паршивую занавеску от мух. И приступить к набору команды.

Кого я найду в этой дыре себе в помощь?

Медведь отодвигает тарелку, встает, возвращается с куском баскского пирога и ест его, не отводя глаз от пейзажа. Ни единого взгляда в мою сторону.

Я еще не знаю, кого найму. Но уже точно знаю, от кого избавлюсь.

Бальтазар

Я ускользнул на рассвете, стараясь остаться незамеченным. Прежде чем выйти из спальни, я долго смотрел на Роми. Как лучше уйти? Испариться, подобно случайно залетевшему ветерку? Дождаться, пока она проснется? Слишком велик риск оказаться выставленным за дверь. Я растерял свою вчерашнюю самоуверенность и не собирался лгать ей снова, делая вид, что я завсегдатай завтраков у маркизы. Это был всего лишь сон, случайный сбой в привычном ходе вещей. Я бы мучился сожалениями, если бы не присущее мне здравомыслие: эта девушка и я принадлежали разным мирам.

На диване в гостиной спали гости. Я заметил большой букет на столике с витой ножкой и неслышным шагом вернулся в спальню. Театральным жестом положил ей на подушку цветок гортензии и послал воздушный поцелуй. Изящный розовый шар рядом с моей спящей красавицей – как же это было круто! Позже она скажет мне, что не любит срезанных цветов. В них есть что-то трагическое. Они напоминают о смерти, о венках на могилах и о стоячей воде. Ее всегда было нелегко понять.

Я не осмелился выйти через ворота, предпочтя путь через скалы. Учитывая предыдущие испытания, мой костюм больше ничем не рисковал. Океан был спокоен, небо чистое. Я долго шагал в рассветной свежести. В голове, перемежаясь с воспоминаниями о наших чувственных утехах, слагалась статья.

Когда я наконец добрался до родной деревни, время приближалось к обеду. Я укрылся у себя в комнате, не испытывая ни малейшего желания попадаться на глаза отцу в изодранном костюме. Пусть даже на данный момент его уважение ко мне было на уровне плинтуса. Жозеф занимался тем, что тасовал колоду, незаметно вытаскивая из нее тузов, – пытался отработать трюк.

– Это маркиза тебя так отделала? – насмешливо бросил он.

Я только отмахнулся. Разговаривать не хотелось. Да и брат в любом случае не поверил бы мне. Накануне, наблюдая за моей подготовкой к экспедиции, Жо только глаза закатывал. Я что, действительно собрался изображать из себя журналиста, чтобы потрафить отцу? А почему бы, к примеру, не научиться бить чечетку? На его взгляд, надо было просто вести себя тише воды ниже травы. Некоторое время не приближаться к игорным заведениям и спокойно ждать. Отец рано или поздно остынет. Но вот тут он ошибался.

Я глубоко вздохнул. Собрал остатки сил. Я должен как можно быстрее изложить свои впечатления на бумаге. Написать статью на одном дыхании и первым же поездом метнуться в Бордо. Если я потороплюсь, то доберусь до редакции еще до того, как будет сдан очередной номер. Я бросил шляпу на кровать, борясь с желанием последовать ее примеру – настолько я был вымотан, – и сунул руку в карман за блокнотом.

Блокнот исчез.

9

– Мне нужна полная свобода действий.

Несколько минут назад с эффектным визгом шин прикатил «понтиак». Престарелый денди всегда тщательно готовит свое появление. Роза предоставила свою гостиную в наше распоряжение. И, прежде чем исчезнуть на кухне, принесла нам два наполненных бокала. И вот старый денди сидит, рассматривая меня из-под бархатной шляпы, украшенной синим пером. Поигрывает дорогой золотой зажигалкой, щелкая ее крышкой. Нервничает?

– В том, что касается трат. И набора персонала, – добавляю я.

Теперь, приняв решение остаться, я намерена вытрясти из него максимум. Он согласен на все. Не торгуется ни по одному пункту. Даже насчет непомерной суммы, которую я потребовала в качестве компенсации за проведенное здесь время. Контракт однозначно гласит: у меня три месяца, чтобы превратить его харчевню в ресторан высокой кухни, достойный этого названия. Патрон сам назначил дату открытия, по случаю которого он устроит званый ужин. Он намерен пригласить всех сколько-нибудь влиятельных местных персон, с тем чтобы представить им свой новый ресторан. Приглашения начнут рассылать уже завтра.

Три месяца – короткий срок. У меня нет права на ошибку. От успеха ресторана зависит моя репутация. Пусть даже от нее мало что осталось, но я должна быть на высоте. Таков совет мэтра Муано. Можно попробовать, но при условии, что я буду единственной хозяйкой на борту.

Денди садится прямо.

– Поступайте как считаете нужным, – говорит он. – Однако…

В его очень сильном баскском акценте сквозит что-то крестьянское, не соответствующее элегантности бархатного жилета и шелкового платка, украшающего его грудь.

– Пейо должен остаться.

Он выговаривает это вежливо, но твердо.

За столом воцаряется мертвая тишина. Слышно только лопанье пузырьков шампанского, вырывающихся на вольный воздух.

Пейо? Да я лучше умру!

– Тогда пусть он и вытягивает ресторан!

Эчегойен не отвечает. В его взгляде непреклонность. Чего он хочет? Он что, собирается вбухать такие деньжищи в сельский ресторан, рискуя все потерять из-за шеф-повара, столь же ленивого, сколь и хамоватого? Меня одолевают сомнения. Может, у него с головой что-то не в порядке?

Молчание затягивается. Я чувствую, как изнутри подкатывает паника. Знакомое чувство. Необоримое. Адвокат убедил меня, что это шанс прийти в норму, и не только в финансовом смысле. Если привлечь внимание журналистов к этому проекту, можно будет забыть о прошлом и начать новую историю. Историю возвращения на родную землю, историю моей матери. Мне хочется в это поверить. Но на одной кухне с Пейо я лишь крепче увязну в болоте.

Старый денди ждет.

В переговорах я полный ноль. Это дело Муано. Черт, почему его сегодня нет рядом!

Этим утром я не устояла. В отделе прессы в магазине пролистала самые последние газетные публикации, от всем известных журналов до скромных местных изданий – и все поминали меня. Меня изображали чуть ли не ведьмой. Свидетельства множились; от старых школьных приятелей, мимолетных знакомых и до кандидатов на участие в шоу – всем было что рассказать и о моей жизни, и о том, что я из себя представляю. «Лиз Клермон, закатившаяся звезда», «Скандал на кухне: все наши разоблачения!», «Конец звезды высокой кухни; осталось лишь горькое послевкусие»…

Я вышла из магазина, и меня вывернуло завтраком. «Чем я такое заслужила? – спрашивала я себя. – В какой момент все пошло наперекосяк? Почему я ничего не замечала? Неужели я такая, какой меня описывают? Мне не хватило здравого смысла. А может, смирения?»

Когда я подняла голову, насмешливая Роми курила у витрины в своем светло-розовом платье и в шляпе с широкими полями. Как на фотографии, что стоит на тумбочке у моей кровати. Воспоминания о нашем последнем отпуске, проведенном где-то на Средиземном море. Люди останавливались, чтобы полюбоваться ею. Она ничего не замечала, поглощенная созерцанием моря у своих ног. Будто впитывала его в себя.

Роми потушила сигарету о желтые газетенки и звонко захохотала. Это еще не повод вешать нос, верно? Пошли потанцуем! Услышав ее голос, я почувствовала себя лучше.

Настенные часы в гостиной бьют трижды. Я вздрагиваю. Старый денди по-прежнему наблюдает за мной. О чем он думает? Терял ли он в жизни того, кого любил так сильно, что и сам хотел умереть?

Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох, изгоняя воспоминания о мерзких газетных заголовках. Если этот сельский ресторан – мой единственный шанс выбраться из навалившегося хаоса, значит, я должна попытаться.

– Я позабочусь о том, чтобы Пейо понравился наш проект. Вы не пожалеете.

Бальтазар

Едва открыв дверь, мать вскрикнула. Перед ней возвышался человек с габаритами кафедрального собора. Эбеновая кожа, на редкость элегантный синий костюм. Мать тут же захлопнула дверь, затем, сделав глубокий вдох, распахнула ее снова, успев придать лицу любезное выражение. Она попыталась что-то сказать, но ни единый звук не слетел с ее губ.

Она будет описывать мне эту встречу до конца своих дней. Чернокожий великан вежливо поздоровался, после чего протянул ей позолоченную шкатулку, украшенную камнями, и удалился. Его мягкий взгляд ее загипнотизировал. «Он словно читал мои мысли!» – твердила она.

От нашего старого домика в баскском стиле, где не было даже электричества, с оглушительным шумом рванул сверкающий автомобиль и исчез в облаке пыли.

Мать позвала нас с братом.

– Держи, это тебе, – пролепетала она и рухнула на стул.

Я уставился на шкатулку. Кто мог прислать мне нечто подобное? Я не стал долго раздумывать и под изумленными взглядами брата и матери поспешил уединиться в своей комнате.

Изящная вещица отпиралась крошечным ключиком. Внутри на бархатной обивке лежал мой блокнот.

Я улыбнулся. Понюхал коробочку, как собака, ищущая хозяина. На первой странице летящим почерком с завитушками, напомнившими мне изгибы ее тела, красовалась надпись:

Зебра снова сбежала, я жду вас на ужин.

Роми

P. S. На этот раз войдите через ворота!

10

Мы с Наной входим с чемоданами в дом с синими ставнями. Роза тепло встречает нас и показывает наши две маленькие смежные комнатки в мансарде, уютные, с чудесным видом на большой парк.

– Добро пожаловать домой, – произносит она и взбивает подушку, придавая ей нужную форму.

Потом с плохо скрываемым волнением добавляет:

– Это была твоя комната, тогда… До того, как ты уехала.

Сидящая на ее плече обезьянка-капуцин не упускает ни слова из нашего разговора. Он вспрыгивает на стол, задев длинным хвостом баночку из-под варенья, наполненную цветными карандашами. Под ней книжка с картинками словно из прошлого века.

– Свинг обожает новые лица, – веселится Роза.

Это зверек весом от силы пару килограммов в черно-белой шубке, напоминающей монашеское одеяние с капюшоном. Глазки – две черные бусинки, розовая мордочка. И черный галстук-бабочка, придающий ему вид прилежного ученика. Наклонив голову набок, Свинг разглядывает меня. Мне немного не по себе.

Вчера я поговорила с Наной. Поделилась с ней своими сомнениями и страхами. Я-то остаюсь, но ее все равно ждет билет на поезд до Парижа. Меня потряхивало, мой голос дрожал, а жизнь, казалось, висела на волоске. Новости были хуже некуда. Мэтр Муано породил во мне сомнения. Нана выслушала меня, не шелохнувшись, ее глаза словно два безмятежных озера. Потом она взяла билет и аккуратно опустила его в мусорную корзину. «Нана, прошу, не переживай за меня…» Она накрыла мою ладонь своей.

Наутро мы уже у Розы.

– Я пойду, а ты отдохни, – говорит старая дама и водружает капуцина обратно себе на плечо.

У двери она оборачивается.

– Лиз… – Пауза.

– Я рада, что ты снова здесь, – выдыхает она, опустив глаза.

Ее стыдливая сдержанность трогает меня не меньше, чем сами слова. Я начинаю привязываться к ней, хотя совершенно такого не предполагала.

– Спасибо, – говорю я, не в состоянии придумать, что еще сказать.

Роза замялась, будто ее что-то беспокоит. Потом она подмигивает мне и выходит из комнаты.

Когда я заново все обдумываю, то задаюсь вопросом, не из-за нее ли я в конечном счете осталась. Каждый проведенный рядом с ней день укреплял установившуюся между нами невидимую связь. Отголоски прежних чувств, нечто глубокое и нерушимое. И это удивительно. В моих воспоминаниях нет и тени ее присутствия, и в то же время… Сохраняют ли дети глубоко внутри образы тех, кого они любили, а потом забыли?

Я кладу сумку на кровать. На стене рядом с письменным столом висит календарь. Над ним фотография окруженного овцами пастуха в черном берете, с резкими чертами лица. Я разглядываю изображение и, сама не знаю почему, чувствую умиротворение. Пролистываю календарь один лист за другим. И обвожу дату торжественного ужина в честь открытия ресторана.

Двенадцать недель. Чтобы вновь встать на ноги. И переписать историю. Я полна решимости.

11

Семь утра. Я паркуюсь перед рестораном. Денди выдал мне дубликат ключей. Вокруг все тихо. Я закатываю рукава и, зажав в зубах карандаш, распахиваю ставни. В воздухе взвивается пыль, сбегают потревоженные от мирного сна пауки. Я внимательно оглядываю гостиную, в которую, кажется, последние пару веков никто не заглядывал. Чугунная печь, два соломенных стула. В корзине нарубленные дрова. Чуть подальше старая швейная машинка и даже прялка. Комната большая, с высоким потолком и отличным освещением. Зимняя столовая.

Я чиркаю в своем блокноте: «Уборщица. “Эммаус”[3]. Мебель». Мозг работает на всю катушку. Мне потребуется помощь. И как можно скорее.

Кухню я пока не буду осматривать. Она не в приоритете. Прежде всего мне нужно разбудить ничтожество, спящее на втором этаже, и довести до его сведения, что отныне правила будут моими.

Я взбираюсь по старой деревянной лестнице, спотыкаясь о всякий хлам на ступеньках. «Поменять лампочку», – мысленно отмечаю я. Каждый мой шаг производит дьявольский грохот. Однако когда я стучу в дверь, по моим сведениям, единственного обитаемого помещения, ответа нет.

– Пейо?

Тишина. Интересно, что он скажет, когда я ворвусь в его комнату, уперев руки в боки и скрежеща зубами? Я заранее предвкушаю эффект.

Резким движением я распахиваю шторы. Ворчание. Он лежит совершенно одетый на простой и явно слишком узкой для его туши кровати.

– Это что еще за… – бормочет он, пытаясь сообразить, что за напасть на него свалилась.

Я морщу нос. Оглядываю комнату. Обстановка спартанская. Кровать, комод. Скомканный фартук на стуле. Бесформенные джинсы. Поношенные сандалии. Разбросанные повсюду книги и листки бумаги. Кажется, на самых верхних нацарапаны цитаты. Я наугад беру один из листков. «Жизнь вымощена упущенными возможностями»[4]. Откликом на это крайне вдохновляющее наблюдение служит грозящая вот-вот свалиться с заскорузлого томика бутылка. Пустая. В углу валяется расколотая рамка, внутри которой пожелтевший листок с…

– Пошла вон отсюда!

Я вздрагиваю.

– Жду вас через пять минут в…

– Пошла вон!

Я поклялась себе не терять хладнокровия.

– Нам нужно поговорить! – я уже ору.

Мимо.

– О чем? – громыхает он. – Я занимаюсь кухней. Что до остального, метла стоит под лестницей.

Дальше следует поток ругательств. Самых банальных, без капли остроумия. В конце концов он бесцеремонно выталкивает меня из комнаты.

Я уязвлена. Он желает поиграть со мной? Что ж, отлично. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Я не сумела управиться с Суазик. Результат: судебный процесс из-за домогательств, команда, которая поддается давлению журналистов, грязные статейки в газетах. Хваленое правосудие! Протянуть руку, чтобы ее укусили? Нет уж, благодарю! С этим покончено. Пора освободиться от мертвой ноши. И обезопаситься от нее.

Дыши.

Сидя на лестнице и держа в руках чашку какао, Роми улыбается с молочными усами под носом. «Мужичок попался крутой!» – бросает она, скорчив гримаску. Потом забирается на воображаемый велосипед и начинает жать на педали в пустоте, напевая песенку Боби Лапуанта.

В краю та-да-да прекрасном, в Арагоне,

Жила ту-ду-ду девчонка дивная,

Любила есть мороженое с лимоном,

А еще ванильное…

Она изумительно похоже подражает певцу: ее плечи ритмично дергаются, язык сворачивается в трубочку, а лицо непроницаемое. Это наш секретный прием. Когда я грущу, она призывает на помощь старину Боби и начинает паясничать. Я невольно улыбаюсь.

Я включаю в гостиной старое радио. По всему дому разносятся баскские напевы. Ощущение, что находишься в горах, вокруг шум и гам, не хватает только овец с колокольцами на шее. Кто может такое выдержать? Я делаю звук громче и ухожу, а то как бы голова не разболелась. Еще несколько побудок вроде сегодняшней, и потрепанный хам со второго этажа соберет свои манатки. И чем раньше, тем лучше.

Однако на обратной дороге к Розе меня преследует одна картина. Сломанная рамочка в его комнате, возможно ли, что это… Я гоню эту мысль, она возвращает меня к собственной трагедии. Во мне поднимается возмущение. В обители отчаяния и печали зарождается глухой, неконтролируемый гнев. Здесь, прямо под ребрами.

Бальтазар

– Кто-кто, говорите? – буркнул охранник в фуражке.

– Мадемуазель Роми.

Он подозрительно выгнул бровь. Я протянул ему визитку, ругая себя за дрожащие руки. Я что, такой впечатлительный? Нервы, черт их побери!

Он оглядел меня с ног до головы, прежде чем открыть ворота. Сразу за ними у корней огромной бугенвиллеи я вижу распустившего хвост павлина. Вытираю лоб. Брат, сидевший за рулем, присвистнул, завидев очертания виллы в конце аллеи.

– Ну, старик! Они тут круто зажигают!

Я закатил глаза, уже жалея, что позволил ему поехать со мной. Жо был не из скромников, а мне следовало поберечь свою репутацию. А главное, он пользовался успехом. Я имею в виду, у женщин. А я не был склонен делиться. Но мы жили отсюда в двух часах ходьбы, и я предпочел потратить это время, чтобы привести себя в порядок и высушить костюм на старой сушилке матери. Он по-прежнему оставался самым приличным, что я мог надеть на ужин. В игорных заведениях вечерних туалетов не требовалось, а мой старый воскресный наряд выглядел совсем уж убого.

– Думаю, будет лучше, если ты высадишь меня здесь, – бросил я.

Мы заключили соглашение: Жо выдает себя за моего шофера, а я в обмен на это потом все ему расскажу. Поначалу он артачился.

«Если не хочешь сделать это для меня, – продолжал настаивать я, – сделай для отца». Он вздохнул, хотя обдурить его, конечно, было не так просто. Потом сходил за ведром с водой и губкой и принялся приводить в порядок нашу старую колымагу. «Ты лучший брат на свете!» – воскликнул я, ткнув его кулаком в плечо.

И вот он припарковал наш «рено» на белом гравии. Автомобиль вдруг показался мне каким-то маленьким. Церемониальным жестом Жо распахнул мою дверцу, заложив одну руку за спину. По такому случаю он облачился в фуражку, сюртучок с пуговицами и напомадил усы. Картину портили только стоптанные башмаки.

– Катись уже, братец. И смотри, не проколись раньше времени, – прошептал он, пока я не самым непринужденным образом выбирался из машины.

Я сделал глубокий вдох.

Наверху лестницы меня ожидал мажордом, существо столь же огромное, сколь и благодушное. Я узнал того, кто стал настоящим потрясением в жизни моей матери. На его темной коже ярко выделялись глаза, а магнетический взгляд приковывал к себе и отпускал, только когда гигант улыбался. От него исходило ощущение спокойной силы, вызывающей желание доверить ему все самые сокровенные тайны.

Его звали Люпен.

Он приветствовал меня легким кивком и пригласил пройти за ним. Из дома доносился чей-то журчащий голос. Долгая череда печальных звуков эхом металась среди мраморных колонн. Она сидела ко мне спиной, одетая в длинное шелковое кимоно. Я не сразу ее узнал с короткой темной стрижкой. Роми обожала парики не меньше, чем голливудские фильмы. С бесшумной грацией, удивительной при его росте, темнокожий гигант уселся за рояль и начал наигрывать мелодию в стиле свинг. В одно мгновение атмосфера переменилась. Голос Роми зазвучал веселее и соблазнительнее. Черно-белые клавиши под пальцами Люпена приносили ей утешение.

Из глубины гостиной, уютно устроившись в глубоком кресле с мундштуком в пальцах, на меня пристально смотрела другая женщина. Поприветствовала легким кивком. Я стушевался, мне стало не по себе. Это была та самая дама в черном, с которой мы столкнулись накануне в личных покоях. Я вдруг осознал, что на вилле царит тишина. А где остальные гости? Или я явился первым?

Рояль замолк. Моя темноволосая певица бросилась на шею музыканту и поцеловала его в щеку. Обернулась, послала мне улыбку. Я покраснел.

– Позвольте представить вам Бальтазара.

Она была еще красивее, чем накануне. Я старался не думать о ее теле под бежево-розовым длинным пеньюаром, мелькавшем при каждом движении. Она была неотразима.

Дама в черном поднялась, шурша шелками, и протянула мне руку.

– Добро пожаловать.

Позже, намного позже в ночи, когда мои пальцы блуждали по нежной – о, какой нежной! – коже моей красавицы, я узнал больше о Вере, знаменитой маркизе де ла Винь. Женщина мужественная, великодушная, к которой я сразу проникся глубокой симпатией. Однако нам не пришлось часто общаться. Как все молодые влюбленные, мы с Роми не нуждались в посторонних. Нам столько нужно было друг другу рассказать! Я хотел знать о ней все. Всю ее жизнь – детские мечты, страхи, приключения. Но она ускользала, оставаясь неуловимой, скрываясь за своими фантазиями, за словесной игрой, за безудержным кокетством. Я и сегодня спрашиваю себя: а знал ли я ее в действительности? Эта девушка жила в ореоле загадочности и таинственности, окружая себя множеством историй, которые выдумывала для собственного утешения. Она обитала в стране, где люди любят на всю катушку, а если уж поют, то до потери дыхания. Кино было ее религией. Ее спасательным кругом. Чтобы подобраться к ней, мне пришлось соорудить мост, ведущий в ее воображаемый мир, в зачарованное место, где она укрывалась, когда окружающая реальность становилась слишком серой.

На вилле имелся кинозал. Несколько кресел, обитых темно-красным бархатом, экран, проектор и даже красно-белый аппарат на колесиках для изготовления попкорна, вероятно, найденный на барахолке. У Роми были связи в Калифорнии, так что она получала бобины кинопленки прямо оттуда еще до того, как фильмы выходили на большой экран, часто на языке оригинала. Это ее нимало не смущало. Вместе мы просмотрели десятки, сотни фильмов. Она переводила мне с английского. Объясняла, расшифровывала символы, разбирала крупные планы и мелкие детали, оценивала игру актеров, приобщала меня к миру закулисья и великих режиссеров. Луч кинопроектора ложился на ее лицо, стирая с него печать меланхолии. Моей кинозвездой была она.

Так она познакомила меня с фильмом, любовь к которому я пронес через всю мою жизнь: «Поющие под дождем». Ее смешило, когда я произносил его название на своем ломаном английском. Кто-то прислал ей записи проб, и она смотрела их раз за разом, по десятому кругу, так что я стал опасаться, как бы бобина не загорелась. Когда год спустя фильм наконец станут показывать в кинотеатрах Биаррица, я в одиночестве пойду на первый сеанс. И мой бедный костюм снова промокнет, но не от калифорнийского ливня, а от слез.

Ее воображение перехлестывало через край. Но меня это не пугало, напротив, я был в восторге. Роми меня заворожила. Мы обожали ролевые игры. Каждый вечер она в новом парике перевоплощалась в одну из своих героинь. Рита Хейворт – волнистые волосы, мундштук из слоновой кости. Лана Тернер – чувственная и скандальная, в меховом манто на голое тело. Марлен Дитрих – обесцвеченные перекисью волосы, шелковое платье, нарисованные брови. Я же в свой черед становился Хамфри Богартом, когда Ингрид Бергман ностальгически пела мне, что поцелуй – это всего лишь поцелуй. В те вечера в момент их расставания это я стоял на перроне в Касабланке. Мы играли как дети, и только позже я осознавал, что для нее все было всерьез. Захваченная драматизмом сюжета, она едва сдерживала слезы, настоящие слезы, и мне приходилось ее утешать. Реальность ускользала от нее, она словно теряла связь с миром людей. Я относил это на счет кино, той иллюзии, которую оно создавало, и глубины чувств, которую оно в ней пробуждало. Я все еще ничего не понимал.

Назавтра я возвращался, и она снова ждала меня в приподнятом настроении. Люпен успокаивал ее мелодиями джаза, рок-н-ролла или чарльстона, которые исполнял мастерски. Мы отправлялись на прогулку – она за рулем, оба свободные, как ветер. Мы наслаждались прибрежными пейзажами, говоря без умолку о кино. Споры переходили в пламенные объятья. И все заканчивалось любовными утехами. Между черно-белыми фильмами и бессонными ночами время летело слишком быстро.

Обратный отсчет уже начался, но я ничего не подозревал.

12

Когда я возвращаюсь, Роза ждет меня с бутылкой шампанского. Первый день в ресторане следует отметить. В качестве благодарности за такой прием я предлагаю сама заняться ужином. Роза расцветает. Очевидно, старушка не утратила любви к вечеринкам. Она спрашивает, можно ли пригласить девочек.

– Каких девочек?

Она имеет в виду ту компанию, которую я застала здесь в первый вечер. Из вежливости я соглашаюсь. Светское общение всегда давалось мне с трудом.

Роза объясняет, где лучше купить продукты. По дороге я составляю список дел на ближайшие недели. Начиная с разработки разнообразного, но простого меню, чтобы будущий шеф-повар, которого я поставлю во главе кухни, мог придерживаться его без особых сложностей.

Небольшой продовольственный магазин, предложенный Розой, находится на краю деревни. Несколько ос кружат над прилавком с фруктами не первой свежести. Внутри безликие полки, гудение неоновых ламп. Яркие упаковки режут глаз. Это место вгоняет меня в тоску. Когда я в последний раз была в супермаркете? Уже двадцать лет, как я ем на своей кухне. Привилегия тех, чья работа – потчевать других.

Что за мысли лезут мне в голову! Чувствуя, что силы мои на исходе, я хватаю тележку и кидаю туда пачку макарон. Помидоры, сельдерей, морковь, несколько луковиц. Рубленые стейки в вакуумной упаковке, которые заставляют меня сморщить нос. А на самом видном месте выставлены баскские пироги.

Остается только спрыснуть все это бутылочкой хорошего вина. Я десять минут кружу по магазину в поисках винного отдела, ругаясь на чем свет стоит. Да ведь магазин совсем не большой! Эта тележка, неон, музыка, терзающая слух, – с меня довольно. В последнем всплеске мужества я выкладываю покупки на движущуюся ленту. В горле стоит ком.

– Здрасьте! – бросает юная кассирша.

Я бурчу что-то подобное в ответ. Девушка улыбается, открывая небольшую щель между передними зубами, и ее лицо вмиг преображается, обретая невероятное обаяние. Я опускаю глаза, ослепленная ее лучистостью, возвращающей меня из сумерек на свет.

Рядом с ней я замечаю белобрысую головку с двумя хвостиками, торчащими по бокам. Носик-пуговка. Две ручонки, которыми малышка прикрывает глаза. От горшка два вершка, миниатюрная версия той солнечной красавицы, что поздоровалась со мной только что.

– Эльса? – лепечет малышка, по-прежнему не глядя на меня.

Кассирша качает головой и что-то шепчет на ухо девочке. Та отводит ручки. Вид у нее стал разочарованный. Спешит рассмотреть, что лежит на движущейся ленте. Такое впечатление, что она запоминает перечень моих покупок.

– Как тебя зовут? – набравшись смелости, робко спрашивает ребенок.

– Лиз. А тебя?

– Нин.

Немного смущенная, мать объясняет мне правила их игры. Она быстро шепчет девочке, что лежит в тележке, а Нин должна угадать, кто покупатель по профессии. Банка сардин, букет цветов, сегодняшняя газета: это Мишель, булочница. Шоколад с миндалем, герандской солью и перцем: Майя, парикмахерша. Хорошая уловка, чтобы заставить ребенка терпеливо ждать, если матери не с кем его оставить.

Сколько лет малышке? Представления не имею, я скорее способна прикинуть вес перепела, чем возраст ребенка. Голубые вены под прозрачной кожей делают ее похожей на фарфоровую куклу. Такое впечатление, будто ее может сбить с ног первый же порыв ветра.

Я вглядываюсь в лицо матери. Пирсинг на брови. Удивительная стрижка: сверху длинно, сбоку выбрито. Татуировка на предплечье: взлетающая ласточка. Свободная и решительная.

Это знак? Роми видела ласточек повсюду. Она утверждала, что они – воплощенные духи и что их надо слушать. Что кто-то где-то там думает о нас и желает нам добра.

Малышка начинает помогать матери, протягивая ей помидор. Тот падает на пол.

– Простите. Хотите взять другой? – предлагает кассирша.

В ее глазах мелькнула тоска.

– Гвен, я могу с вами поговорить?

Я оборачиваюсь. К нам подходит женщина. Высокая и широкая в кости, с блестящим от пота лбом. Бейджик на форменном халате гласит: «Старший продавец. Я здесь, чтобы вам помочь». Гвен погрустнела, словно солнышко закатилось. Встретив мой взгляд, мегера в юбке выдавливает улыбку, потом вскидывает брови с раздраженным и в то же время понимающим видом.

– Конечно, мадам, – отвечает молодая женщина. – Позвольте мне закончить с покупательницей, и я в вашем распоряжении.

– Нет, сейчас же, Гвен.

Гвен застывает.

– Слушаю вас.

Малышка опускает голову и подтягивает к себе рюкзачок, на котором вышито ее имя. Не только я чувствую приближение грозы.

– Что вас смущает на этот раз? – спрашивает Гвен вежливым тоном, идущим вразрез с ее сжавшимися кулаками. – Если это из-за помидора, я его оплачу.

– Ваша дочь… – начинает та.

– Я ведь предупредила вас с самого начала. Кстати, если…

Она замолкает на середине фразы, как будто вспоминает, что ее кто-то ждет. Встает. Разглаживает платье. Потом берет девочку за руку и выходит из магазина, пожелав нам доброго дня.

13

– Вы кое-что забыли.

Гвен поднимает голову. У меня в руке потертая плюшевая игрушка. Дракон по имени Диего, который никого не боится, как мне предстоит вскоре узнать.

– Спасибо, – говорит она с грустной улыбкой.

Сидя на берегу реки, она не сводит тревожного взгляда с дочки, которая удит веткой воображаемую рыбу. Я сажусь рядом. Снимаю кроссовки и подворачиваю джинсы. Вода ледяная. Мимо нас проплывает несколько листьев, уносимых течением.

– Вы тоже нездешняя, – с уверенностью говорит она, бросив взгляд на мою косуху.

– Можем перейти на ты.

Гвен с дочерью приехали из Бретани. Из глубинки, немного напоминающей Молеон. Минус море, плюс горы.

– Вот ведь старая хрычовка! А куда я могу деть ребенка летом?

Она пожимает плечами. Спрашивает, откуда я. Я юлю, уходя от ответа. Что привело их с дочерью в эту дыру? Наверняка ей давно было не с кем поговорить, потому что очень быстро она выкладывает всю подноготную.

– Мы приехали из-за Нин, – отвечает она, затушив сигарету о камень. – Она… она больна.

Эти слова даются ей нелегко. Я бросаю взгляд на малышку. Хрупкие ручки, тонкие ножки. И очень бледная кожа.

– Врожденный порок сердца. Хрен знает что, короче.

Девочка в отдалении начинает напевать. Гвен вытаскивает из пачки новую сигарету.

– Хрен, говоришь… – повторяю я. – Так у нас в школе обзывались.

И тут же прикусываю язык. Она удивленно смотрит на меня и начинает смеяться. Потом заявляет, что тот, на ком лежит вина за эту историю, уж точно хрен с горы. Вот только виноватого нет. Просто над колыбелью Нин склонилась злая фея. Вот она, крошечная девочка, чье сердце и артерии хрупки, как старые часы.

Не сводя глаз с реки, Гвен начинает рассказывать. Диагноз. Ребенок так мал, а любовь так велика. Средняя продолжительность жизни с таким пороком не больше пяти лет. Вначале ее это оглушило. А потом оказалось, что достаточно глянуть на дочь, чтобы снова броситься в бой. У Гвен мужества на троих хватит. И хорошо, потому что у отца малышки опустились руки.

Она нервно затягивается, продолжая говорить. Я бы ей и двадцати пяти лет не дала. Молодая женщина, которая, став матерью, сразу повзрослела. И все же есть в ней что-то наивное. Трогательная светотень.

– Повезло, что врач, который занимался ею после рождения, оказался одним из редчайших специалистов по этому заболеванию во Франции.

Доктор Мели́. Когда он ушел на пенсию, Гвен решила, что ее мир рухнул. Но, очевидно, врач принял историю этой парочки так же близко к сердцу, как и я, потому что предложил наблюдать девочку уже из Страны Басков, куда перебрался на покой. Исполненная благодарности, Гвен согласилась. Вот уже три года старик каждый месяц осведомляется, как у них дела. Проверяет медицинские заключения, связывается с врачами, договаривается о приеме. Гвен даже подозревает, что он оплачивает из собственного кармана некоторые исследования.

– Знаешь, есть еще хорошие люди на этом свете, – заключает она.

Наши взгляды обращаются к малышке. Сидя по-турецки, с мягко колышущимися на ветру хвостиками, та разглядывает стрекозу, вцепившуюся в камышинку. Девочка совершенно неподвижна. Потом медленным, очень медленным движением она подносит палец к насекомому, принуждая перебраться к ней на руку.

Она разговаривает со стрекозой. И я готова поклясться, что стрекоза ей отвечает.

– Нин обожает насекомых, – объясняет мне Гвен. – Ее сердце бьется медленнее, чем у нас, может, поэтому ей удается подобраться к ним так близко.

Молчание. У наших ног бежит река. Рядом с камнями шныряют водомерки, то и дело подпрыгивая.

Три месяца назад состояние Нин ухудшилось. Обследование ничего хорошего не показало: легочная артерия отказывала.

– Тогда мы уехали. Прямиком в Страну Басков. Там, в Бретани, нас ничего не держало. Во всяком случае, ничего важного для Нин.

В глазах Гвен темная пелена.

– А твоя семья? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Какая семья? Нам с Нин никто не нужен.

Ее лицо вдруг делается жестким. Челюсти крепко сжаты – как и кулаки. Доктору Мели она сказала, что одна подруга готова принять их у себя. Что, конечно же, было полным враньем. Она не хочет висеть на шее у старика. Во всяком случае, затруднять его еще больше, чем теперь. Поэтому они бросили свой скарб в дешевой гостинице и несколько раз в неделю ездят в клинику в По, где, по счастью, есть детское кардиоотделение. Доктор делает все возможное, чтобы спасти девочку.

Сколько же ей осталось? Я не осмеливаюсь спросить.

Глядя на них, таких одиноких на берегу реки, я напоминаю себе, что существуют и другие жизни, кроме моей собственной. «Роми», проблемы на кухне, Суазик – все это вдруг кажется таким далеким.

Пора возвращаться, мне еще предстоит готовить ужин. Я думаю о Розе. О малышке, которой я была, когда она меня приютила. О крошке Нин, из-за которой у меня самой разрывается сердце. О трогательной Гвен. О своей разбитой вдребезги жизни.

Я встаю и улыбаюсь им.

– Вы любите макароны?

Бальтазар

У маркизы она чувствовала себя как дома. Но ничего не рассказывала о том, что связывало ее с Верой. Правду я узнал намного позже. Слишком поздно. Она была скрытной, ее постоянные фантазии придавали ей неотразимое очарование и не помогали мне ни в чем разобраться. Она твердила, что не любит говорить о прошлом. Что перед нами лежит будущее, и предстоит столько всего пережить вместе! Кстати, а не посмотреть ли нам кино? Последний фильм Чаплина, например?

В один из июльских вечеров стояла такая жара, что мы устроились на свежем воздухе. Люпен натянул белую простыню между двумя вишневыми деревьями, разложил на земле пледы и подушки. Вскоре парк осветил гигантский проектор. Уморительное и удивительно точное шутовство американского комика сопровождалось рокотом океана. Идеальные, волшебные декорации. В тот вечер на Роми было легкое платье из хлопка, обнажающее руки и подчеркивающее талию, столь тонкую, что я мог бы обхватить ее двумя ладонями. Высокий воротник с завязкой-бантиком придавал ей вид пай-девочки. Светлый парик, из-под которого выбивалось несколько непослушных локонов, добавлял образу особой мягкости. Только тонкая сигарета в пальчиках с ярко накрашенными ногтями свидетельствовала, что моя возлюбленная уже давно не ангел. Весь фильм она была странно молчалива. Шарло был забавен, каждая его гримаса вызывала у меня смех. Однако, поцеловав ее, когда пошли финальные титры, я почувствовал, что щеки у нее влажные. Я решил, что она просто очень чувствительная. Как я был тогда молод и наивен! Я не смог понять, что она буквально шла по краю пропасти. И была готова кануть в бездну, таящуюся в ней самой.

Почему мне так запомнилась та ночь? Может, потому, что она стала последней на закате нашей истории. Я не почувствовал надвигающегося конца. Не придавал значения знакам, слишком поглощенный тем, чтобы понравиться ей, изо всех сил доказать, что достоин ее ума и образованности. И статуса тоже.

Она была моим пристанищем, моим убежищем. Едва я покидал ее, как начинал считать секунды до новой встречи. Разлука разрывала мне сердце. Брат стал называть меня Малой, как нашего деревенского дурачка, на которого я, мол, походил с тех пор, как встретил Роми. Но мне было наплевать. Вдали от нее я угасал. Я ждал ее посланий с лихорадочным, почти болезненным нетерпением. Без нее я чахнул. Но чтобы встретиться с ней, я должен был следовать строгому правилу: дождаться ее приглашения. Потому что иногда Роми вдруг становилась «недоступной». Она говорила это просто, безо всякого кокетства. Она была неотразима, красива до умопомрачения, но у нее случались сумрачные дни. Однако, несмотря на ее предостережения, однажды вечером, в отчаянии от того, что от нее нет никаких известий, я отважился явиться на виллу. Отмахнувшись от внутреннего голоса, умолявшего меня проявить благоразумие, мы с отцовским «рено» поползли вверх на холм. Вот и массивные ворота виллы. Пальмы. Очертания особняка цвета слоновой кости. Апельсиновые деревья в цвету. Все погружено во тьму. Ни единого огонька. Не было даже Марселя в сторожке. И ни одной зебры в поле зрения. Ворота заперты. Вилла опустела.

Паника. Неужели мне все приснилось? Роми, конечно же, не жила здесь постоянно. Но куда она уехала? И вернется ли? К охватившему меня страху добавился еще один: Роми не все мне сказала. Если хорошенько подумать, она вообще мало что о себе поведала. Я почувствовал себя дураком, глупее всех деревенских мальцов Страны Басков и Беарна. По пути домой мой стыд перерос в злость. Она еще побегает за мной, чтобы я вернулся!

14

– Свинг, поздоровайся, – велит старая дама.

Обезьянка повизгивает, перескакивая с одной занавески на другую с зажатым в лапке пластмассовым горном. Нин смотрит на зверька огромными глазами. Роза подходит к ней, и капуцин прыгает на плечо хозяйке, крайне заинтригованный.

– Он говорит, что не знает, как тебя зовут.

– Нин, – лепечет малышка.

Такой тоненький голосок. Такая маленькая девочка. Роза очарована.

Гвен представляется, благодарит за приглашение на ужин. Она немного насторожена. Пережитые удары судьбы пока никак не отражаются на ее лице, как у других посетительниц этой гостиной. Хотя она немало страдала.

– Дамы, этим вечером за нашим столом знаменитость! – восклицает одна из близняшек.

В доме царит шум, как в пчелином улье. Я исчезаю на кухне. Языки тут же развязываются, я слышу, как гостьи хихикают и нетерпеливо перетаптываются.

Всего человек десять. Разумеется, одни женщины. Роза – старейшина, самой молодой гостье только что исполнилось двадцать. У каждой своя история, свои раны, свои надежды. Моргана, Жоржетта, Майя, Салима. И близняшки, Августина и Леония. Некоторые здесь давным-давно, другие появились только в этом году. Одни рассказывают о себе все, другие не распространяются о причинах своего приезда. Роза не ведет записей, не задает вопросов и не просит ничего в обмен на свою помощь. Иногда женщины устраивают посиделки, чтобы отпраздновать день рождения, прибытие новой девушки или хорошую новость. По словам Розы, вечеринки теперь не такие разгульные, как в прошлом, но, насколько я могу судить, атмосфера царит чудесная. Сплоченные и решительные, эти женщины искренне счастливы, что собрались вместе. Традиция требует, чтобы ужины сопровождались затейливыми нарядами, боа, шляпами, платьями с перьями и, конечно же, шампанским. Шампанское всегда было непременным атрибутом. Как дань ушедшим временам в доме мадемуазелей. Пусть с тех пор и дом, и празднества утратили былое великолепие, но прежний дух все еще витает в воздухе.

Я появляюсь из кухни в повязанном на талии фартуке.

– За стол!

Воцаряется тишина. Я выдавливаю вежливую улыбку, водружая на стол дымящееся блюдо. Дамы не сводят глаз с моих губ. Совсем зажавшись, я бормочу на ломаном итальянском:

– Лингвини болоньезе…

Возгласы: браво, брависсимо! Ко мне тянут тарелки. Облизывают напомаженные губы. Блюдо – проще не бывает, у меня не было сил на что-то посложнее. Ничего общего с теми изысканно украшенными шедеврами, которые демонстрируют по телевизору. Но если близняшки разочарованы, они никак этого не показывают. Августина повязывает салфетку вокруг шеи и принимается мелко нарезать пасту в своей тарелке. Леония, видя это, возводит глаза к небу.

Дамы за столом одна наряднее другой. И все же атмосфера натянутая. Я ощущаю какую-то неловкость. Перешептывания, стук приборов о тарелки. Я ем молча, еще под впечатлением первого и не слишком удачного утра в ресторане. Близняшки поглядывают на меня поверх бокалов, и я чувствую, что они умирают от желания засыпать меня вопросами. Они подзуживают друг друга, строя большие глаза; одна силится накрутить свои лингвини в ложке, другая шумно втягивает губами упорно сопротивляющуюся макаронину.

Внезапно Августина не выдерживает:

– Мы с Леонией поспорили, что ведущий носит парик!

– Августина! – возмущается ее сестра.

Начинается. Но деваться некуда. Все взгляды устремляются на меня. Женщины затаили дыхание. Я киваю:

– Парик. И подпяточники.

– Я же тебе говорила! – радуется Августина.

– Такой красивый мужчина… поверить не могу, – жалобно вздыхает Леония.

Обеих сестер понесло. Остановить их уже невозможно. Они не пропустили ни единого выпуска «Колпака шеф-повара» с самой премьеры программы. Из всех членов жюри я была их любимицей. Они обожают мои остроты с непроницаемым лицом, мою флегматичность, мою улыбку. Список достоинств, которые они мне приписывают, бесконечен. В общем, за столом сейчас находятся две самые преданные мои фанатки.

– Мы с сестрой всегда мечтали открыть ресторан, – говорит мне Августина. – Я бы занималась кухней, она – обслуживанием. Из нас получилась бы первоклассная команда, правда, Леония? – Леония кивает. – Хотя наша мать утверждала, что мы для этого слишком глупы, – добавляет она.

Молчание.

– А парень, который победил в последнем сезоне, действительно такой противный? – спрашивает Леония.

Близняшки открыли ящик Пандоры. Вопросы сыплются градом. Каждая дама стремится удовлетворить свое любопытство, подключаются даже самые робкие. Как можно попасть на эфир? А блюда, которые пробуют члены жюри, подогревают? Я уже не знаю, кому отвечать, – не успеваю я открыть рот, как уже звучит другой вопрос. Что до Наны, на которой сегодня забавная шляпа с бубенчиками, она ест, не обращая внимания на веселый кавардак, и пользуется случаем, чтобы щедро подложить себе добавки.

– Ну же, дамы, – пытается утихомирить их Роза, – дайте ей поужинать!

Я извиняюсь с сокрушенной улыбкой. Напротив меня сидит Нин с вымазанным томатным соусом ртом и не говорит ни слова, завороженная воцарившимся оживлением. В своей короткой жизни она, конечно же, никогда не сталкивалась с женщинами столь шумными и восторженными. Я ей подмигиваю, она пытается подмигнуть в ответ, сморщив носик и зажмурив оба глаза.

– Во что будем сегодня играть? – спрашивает Леония, не обращаясь ни к кому конкретно.

Я оставляю их обсудить новую тему и, собрав грязные тарелки, сбегаю на кухню, чтобы сложить их в раковину. Роза идет за мной и берется за кухонное полотенце.

– Спасибо за ужин, – говорит она с мягкой улыбкой.

Я пожимаю плечами.

– Что ты, ничего особенного.

Она качает головой. Меня обволакивает ее доброжелательность. Мне хорошо рядом с ней, как если бы я несла очень тяжелую сумку, а она забрала ее, чтобы я смогла передохнуть.

– Ты хорошо знаешь этого мсье Эчегойена?

Продолжая протирать стаканы, она отвечает:

– И да и нет. Думаю, ты еще не родилась, когда я с ним познакомилась. Мне случается пересекаться с ним, когда он бывает в Молеоне.

Я слушаю ее, продолжая отмывать блюдо от томатного соуса.

– Он вырос в здешних местах, – продолжает Роза. – Ходят слухи, что он живет на побережье и ведет какие-то темные делишки…

Мыльный пузырь вырывается из бутылки с жидкостью для мытья посуды и опускается ей на волосы.

– А Пейо? – спрашиваю я.

На кухне появляется Свинг и взбирается по платью хозяйки ей на плечо. Мое внимание привлекает обшитый бахромой подол и вышивка золотом. Роза – звезда безумных двадцатых.

– Пейо я помню еще мальчишкой. Он жил в соседней деревне. Легко сказать, а прошло уже столько лет… Его бабушка была работницей нашей мастерской. Ребенком он прятался в складках ее юбки, пока она шила.

Нана ставит в раковину десертные тарелки. Фарфор с яркими цветочками.

– Ох, что это был за постреленок! – восклицает Роза, внезапно охваченная ностальгией. – У меня такое ощущение, будто это было вчера. Лопоухий, с большими светлыми глазами. Робкий. Беспокойный. Ничего общего с великаном, в которого он превратился. Когда мы выполняли тот большой заказ для мсье Диора, Пейо все время был в мастерской. Пробуя его блюда, я всегда улавливаю ту увлеченность ручным трудом, которая досталась ему от бабушки. Тонкое сочетание форм и красок. Сочность вкуса и текстура. Они обожали друг друга.

Из гостиной доносится взрыв смеха. Роза замолкает, застыв с полотенцем в руке и глядя в точку за окном.

– Старушка Поль твердила всем, кто был готов ее слушать, что Пейо – хороший, трудолюбивый мальчик и что его ждет большое будущее. Его матери уже недолго оставалось, с ее-то больными почками. Бедняжка! Поэтому мальчиком занималась Поль. К нам он всегда приходил с книжкой и читал вслух работницам. Легенды про драконов и рыцарей, притчи, истории о приключениях. Он и сейчас как наяву у меня перед глазами – сидит со своими разбитыми коленками на стуле, склонившись над книгой, а ножки еще не достают до пола. Ему всего семь лет, и его едва видно за высоченными рулонами ткани, кипами шнуров и лент. А позже, уже подростком, он открыл для себя Ромена Гари. «Вместе с материнской любовью жизнь дает вам на заре юности обещание, которое никогда не сдерживает».

Я подумала о Роми. «Я всегда буду рядом», – пообещала она мне. Я злюсь на нее за эту ложь.

Роза продолжает свой рассказ. Вместе с ней я погружаюсь в прошлое эспадрилий, перьев, рукоделия.

– Вся мастерская замирала, затаив дыхание, когда Пейо читал. Симона то и дело сморкалась, Анжела вытирала глаза, утверждая, что у нее аллергия на пыльцу. А что до старой Поль, та вообще не умела читать. И благодаря внуку открывала для себя литературу.

Роза вздыхает, охваченная воспоминаниями.

– Когда парень отправился в Париж, она плакала, – грустно продолжает она. – Не от печали, а от гордости. К несчастью, ее уже не было, когда Пейо вернулся, увенчанный лаврами, но с разбитым вдребезги сердцем.

Молчание. Она качает головой.

– «У людей печаль всегда из глаз смотрит», – писал Ромен Гари. У Пейо щедрое сердце. Большое, искреннее. Но в его глазах что-то потухло.

Я закрываю кран и в задумчивости опираюсь на раковину. На какую трагедию намекает Роза? Мне трудно представить себе, что человек, о котором она рассказывает с такой нежностью, и есть то несимпатичное чудище, с которым мне пришлось иметь дело. Я не осмеливаюсь задать ей вопрос.

– Чертова судьба! – бросает она, снова вздыхая. – Как ни вцепляйся в руль, иногда тебя заносит. Жизнь не перепишешь, некоторые теряются в дороге и проклинают судьбу. Пейо как раз из таких. И никто не вправе ставить ему это в вину.

В гостиной на удивление тихо. Я протягиваю руку к Свингу. Он внимательно на меня смотрит, придвигает свою крошечную мордочку поближе. Я вздрагиваю, когда он кладет свою когтистую лапку на мою ладонь. Потом, недолго поразмыслив, перебирается на мое плечо.

– Я уверена, что вы с Пейо найдете общий язык, – заключает Роза. – В конце концов, у вас одна и та же страсть…

Я протягиваю Свингу кусочек банана, и тот с удовольствием хватает лакомство.

– Коронное блюдо Пейо – улитки. Его жена их обожала. Он готовит их в ожидании ее возвращения.

Я застываю. Что, жена? Во мне разгорелось любопытство. Я умираю от желания узнать больше. Роза, словно прочтя мои мысли, качает головой, аккуратно складывая влажное полотенце.

– Некоторые горести мешают жить. С ними свыкаются в молчании. Заговорив о них, можно нечаянно пробудить их к жизни. Я молюсь, чтобы призраки Пейо оставили его в покое. Но боюсь, что однажды они его поглотят.

15

Я была готова к тому, что придется нелегко, но все же не до такой степени. Прошло уже две недели, и никакого прогресса. Не считая моей растущей неприязни к Пейо. Я все перепробовала, чтобы вынудить его уйти. Но чем больше я стараюсь выставить его за дверь, тем крепче он вцепляется в работу. Почему? Понятия не имею. Он врезал замок в дверь своей комнаты. И, как если бы существовало негласное правило, что шеф-повара нельзя извлекать из койки раньше двух часов дня, редкие клиенты, желающие пообедать, приходят попозже и безропотно едят то, что он ставит перед ними на стол.

Мэтр Муано старается приободрить меня по телефону:

– Держитесь, Элизабет! Рано или поздно он уступит, я убежден.

Хотелось бы ему верить.

Внутри у меня все кипит. Я стараюсь сохранять спокойствие, занявшись новым интерьером ресторана. С согласия патрона я решила превратить «У Жермены» в заведение с высококачественной кухней и современным дизайном. Модерн, но не авангард. Строго, но элегантно. Гастрономический ресторан для новой клиентуры, не обязательно местной и куда более взыскательной. Осень уже не за горами. Главное, обустроить большой зал – бывшую столовую, от которой, если не считать нагроможденных у стены столов, осталось одно название. Именно здесь будет проходить ужин в честь открытия, задуманный мсье Эчегойеном.

В ресторанном деле оформление не менее важно, чем меню. Царящая атмосфера способствует созданию настроения, которое значит, пожалуй, намного больше, чем гастрономические ожидания. Я провела исследование: лучшие заведения этих мест располагаются на побережье, и наиболее популярные похожи на типичные калифорнийские закусочные. Но нам требуется класс. Ресторан «на все времена», в сдержанном стиле. Мой выбор остановился на двенадцати круглых столах с лакированными ножками и современных креслах из орехового дерева от модного дизайнера. Декор – белые скатерти и салфетки из египетского хлопка. Маленькие вазочки из муранского стекла. Изысканная посуда. Шик и строгость. Что касается меню, я вдохновлялась тем, которое разработала для своего ресторана в Париже. Упростила одни блюда, удалила другие.

Я хозяйничаю на кухне в отсутствие Пейо. Мы практически не пересекаемся – он продолжает меня игнорировать. Не проявляя агрессивности, конечно: он достаточно хитер, чтобы не нападать открыто. Для него я не существую. Вот так просто.

Когда у него хорошее настроение, он выходит из своей комнаты часов в десять и сразу уносится куда-то на мотоцикле или пропадает на своем огороде, откуда возвращается весь в земле, зато с горой свежих овощей. Понаблюдав за ним, я пришла к выводу, что от души он стряпает ночами и только ради себя любимого. Посетители же пусть довольствуются тремя дежурными блюдами, следующими друг за другом в неизменном порядке, что, кажется, никого не смущает. Понедельник – улитки. Вторник – гамбургеры. Среда – ачоа. И с четверга все по новой. Творческий подход к кулинарии он приберегает исключительно для себя. А оставшуюся часть дня курит, пьет и спит.

Чтобы немного усмирить приступы гнева, накатывающие на меня всякий раз, когда мы встречаемся, я заставляю себя вспоминать о контракте. Я считаю дни до торжественного ужина, продолжая связывать омаров попарно, чтобы их хвосты оставались прямыми в процессе готовки. Сдвиги в работе есть, но конца и края пока не видно. Нам нужны клиенты. А главное, нам нужна помощь. Профессионалы и в зале, и у плиты.

Я разослала объявления во все кулинарные и ресторанные школы по всем крупным окрестным городам. Связалась с кое-какими парижскими знакомыми, которые еще не вычеркнули меня из списка контактов, а заодно осознала, как мало таковых осталось. Но все впустую. Ни единой кандидатуры. Такое ощущение, что этот ресторан проклят и вся округа сговорилась его игнорировать.

Но я не отступаю. Я упрямая. Неутомимая. Одинокая. Я выкладываюсь, наводя порядок в зале, перекрашивая стены, полируя дерево, натирая плитку дегтярным мылом. И нахожу в этих хлопотах неожиданное утешение.

Предприниматели, к которым я обращаюсь, все как один заняты выше головы. Я подозреваю, что тут дело и в моем статусе «чужака». Баски подозрительны. Путем долгих уговоров мне удается пригласить маляра. Интерьер дома преображается. Я вешаю шторы – длинные отрезы гранатового бархата, согревающие зал. Расставляю по углам торшеры, меняю люстры и развешиваю по стенам картины – абстрактные полотна, придающие обстановке особый шик.

Утром, когда приезжает грузовик с новой мебелью, Пейо не соизволил спуститься и помочь мне. Ну и плевать, справляюсь сама. Сжимая зубы, когда подступает отчаяние.

Сегодня, когда Медведь наконец выползает из своей берлоги, зал не узнать. Я терпеливо дожидаюсь, сидя в кресле. Как он отреагирует? Заранее предвкушаю эффект. Ловлю каждый звук. Весь ритуал его пробуждения я уже знаю наизусть. Тяжелые шаги на лестнице. Шарканье стоптанных башмаков по полу. Бесформенный силуэт в коридоре. Который внезапно застывает.

Молчание.

Я не могу удержаться:

– Ну как? Тебе нравится?

Ноль реакции. С непроницаемым видом он обводит зал взглядом. И уходит на кухню готовить себе кофе.

В обычный день я бы не обратила на это внимания. Но сегодня берет верх желание то ли сцепиться врукопашную, то ли закрепить за собой победу, и я иду следом.

– Кто-то должен наконец встать у плиты! – бросаю я. – Никаких гамбургеров и улиток, переходим на высший уровень.

Я протягиваю ему несколько тщательно скрепленных листочков. Там все детально описано, и ингредиенты, и рецепты. Я даже нарисовала, каким вижу оформление тарелок. Ясно. Эффектно. Четко.

Он вскидывает брови, не отрываясь от кофеварки, куда засыпает молотый кофе.

– Возьми! – настаиваю я, помахивая листками.

Машина включается с дьявольским шумом. Возвышаясь неподвижной скалой в аромате кофе, Пейо по-прежнему меня не замечает.

Роми в шелковом халатике, обшитом перьями, курит с насмешливым видом, облокотившись на стол. Она следит за происходящим так же увлеченно, как за телесериалами, которые смаковала по воскресеньям за закрытыми ставнями.

Медленным движением Пейо берется за свой журнал и обмакивает губы в дымящуюся жидкость. Потом поднимает голову.

– Мне это ни к чему.

Роми прыскает.

– Что значит «ни к чему»? – выговариваю я, стараясь сохранить спокойствие. – Мы открываемся через восемь недель, не мешало бы подготовиться.

Он протягивает вялую руку и пробегает глазами меню, прежде чем положить его на стол.

– В моем ресторане я предпочитаю другую кухню.

– В твоем ресторане?

В груди у меня поднимается волна ярости. Необоримая. Я встаю. Смотрю ему в глаза.

– А теперь слушай меня хорошенько. Одно дело – игнорировать меня. Оставить на мне все хозяйство, всю работу, все то, что позволит ресторану процветать и чем ты не имеешь мужества заниматься. Ты раздражен, обманут в ожиданиях, твое мужское эго задето, все это мне знакомо и привычно, я перетерплю. Но вот кухню тебе лучше взять на себя. Правила поменялись, нравится тебе это или нет. Поэтому будь так любезен, напяль свой фартук и приступим к работе.

Он смотрит на меня. И разражается хохотом, идущим из самой глубины груди. Издевательским, высокомерным смехом того, кому все по барабану.

– А кого ты собираешься приглашать в свой ресторан, перед кем расстилать твои новенькие отглаженные белые скатерти, а? Перед парижанами? Журналистами? Ах нет, прости, я забыл, журналистов больше не интересует твоя кухня, их теперь интересуют твои срывы и скандалы, верно? Кстати, я тоже имею право быть свидетелем? «Уф! Когда Элизабет Клермон выходит из себя, тут только держись!»

Роми застывает. Ее сигарета повисает в воздухе. Только тонкие перья вокруг запястий мягко колеблются, теряясь в завитках дыма.

– Ну ты и…

– И кто же? А сама ты кто, а? Со своим надутым видом, аккуратно сколотыми рецептиками и овощами в вакуумной упаковке? Ты так и не поняла, что от тебя шарахаются как от чумы?

У меня перехватывает дыхание.

– От меня? Это от меня шарахаются как от чумы? Да чья бы корова мычала! И это говорит затворник, беседующий только с бутылкой в надежде, что жена все-таки вернется, да мне просто…

– Что ты об этом знаешь? – орет он с внезапно исказившимся от гнева лицом. – Ничего ты обо мне не знаешь! Ничего не знаешь об этих местах, о здешних жителях, об их обычаях. Ты приехала, чтобы брать. Отдавать тебе нечего. Только посмотри на эти свои рецепты! И это называется «кухня»? Втирай кому-нибудь другому! Кроме как доставать меня с утра до вечера своими расчетами, бюджетами, планерками, что ты такого сделала, а? Лично мне никому ничего доказывать не нужно. А вот тебе, как я наслышан, нужно позарез. Так что отцепись от меня!

И он выходит из кухни, не дав мне времени ответить.

В ярости я оборачиваюсь, ища одобрения Роми. Она исчезла. Я хватаю кастрюлю со стойки. И изо всех сил бросаю ее через всю кухню. На стене остается красный след. Кровавый.

Бальтазар

Разумеется, я вернулся. Больше того, я примчался.

Я получил ее записку, в которой было всего несколько строк: мол, ей меня не хватает и мы должны отпраздновать наше воссоединение. Под празднованием она подразумевала шампанское, избранных гостей, скачущих зебр и развеселых циркачей, ведь у маркизы никогда не было недостатка ни в новых идеях, ни в друзьях, и казалось, будто каждый новый прием превосходит предыдущий. Итак, получив записку, я сначала решил было ею пренебречь. Она об этом так и не узнала. Моя решимость испарилась, стоило мне увидеть округлое и нежное «Р», которым она небрежно подписалась.

Глупый наивный Малой, коим я был, все же умудрился состроить сердитую гримасу, когда мы остались наедине. Она рассмеялась.

– Что с тобой? Злая муха укусила?

Я храбро встал на защиту своих интересов: неужели я не стою большего, чем это навязанное мне ожидание, да за кого она меня держит? Я для нее что, просто игрушка? И, кстати, где она была все последние дни?

Роми замерла. Значит, я приезжал на виллу без ее разрешения? Ее взгляд переменился. В нем мелькнул страх. Неужели я произвел на нее такое сильное впечатление? Я, со своими худосочными ногами, мятой шляпой и подтяжками? Роми не любила, чтобы публику пускали за кулисы. Ведь пропадала вся магия. После этой, самой первой нашей ссоры ее настроение омрачилось. Я что-то испортил. Или же, вполне возможно, наша история была изначально обречена, как скажу я себе позже, через долгие годы, стоя в одиночестве на одной из улочек Монмартра в глубокой ночи.

В тот вечер мы, конечно же, помирились. Волшебная атмосфера летнего вечера, живой оркестр, шампанское, доносящийся снизу смех, проникающий в окно и забирающийся к нам под одеяло – все это взяло верх над размолвкой. Мы танцевали допоздна, а потом ждали, когда займется рассвет, развалившись в алых бархатных креслах. На экране великая Элизабет Тейлор. Роми питала к ней особую слабость и раньше всех прочих заявила, что Тейлор станет суперзвездой. В то время актриса играла девушек на выданье в фильмах вроде «Отец невесты» производства студии Metro-Goldwyn-Mayer. Мы были без ума от музыкальных комедий. Особенно Роми. Я с готовностью принимал ее выбор. Она столько всего знала, у нее был идеальный вкус. Последнее слово часто оставалось за ней. Рядом с Роми я, до предела самоуверенный мальчишка, чувствовал себя совершенно беспомощным.

Фильм ее разочаровал. Роль влюбленной простушки вывела Роми из себя. Почему женщин вечно используют в таких банальных амплуа? Элизабет Тейлор достойна большего. А что до официального брака, Роми заявила, что сама в жизни на это не пойдет.

Я был согласен на все, внутренне оплакивая разбитую мечту о нашей свадьбе и образе Роми, протягивающей мне руку на паперти церкви Молеона. Когда много лет спустя я узнаю, что она стала невестой, меня это очень заденет. Значит, что-то во мне так и не смогло ее убедить. В чем? В том, что меня можно любить? Что можно позволить мне помочь ей? Мне не хватило бы целой жизни, чтобы стать тем, за кого она вышла бы замуж.

16

– Я могу войти?

Хрупкий силуэт проскальзывает ко мне в комнату. Матроска, черная юбка-брюки, жемчужное колье, карминовые губы. Роза. Короткая стрижка очень шла ее тонким чертам, придавая ей сходство с Одри Хепберн в «Римских каникулах». Как у нее получается выглядеть всегда столь элегантно? Раскованный шик без видимых усилий, женственность, избегающая проторенных дорожек. Стиль, присущий ей одной.

– «Элегантность – это красота, которая никогда не увядает», – говорю я ей, цитируя актрису, чью изящную красоту очень ценила Роми.

Роза краснеет. Молоденькая испанка, какой она осталась в душе, никогда не считала себя красавицей. Очаровательная стыдливость, заставляющая ее опускать глаза всякий раз, когда ей делают комплимент. Однако Роза не просто красива, она пышет живостью и духовностью. Она сохранила интуицию и деловую хватку, благодаря которым с ней до сих пор советуются новые владельцы когда-то основанной ею мастерской по пошиву эспадрилий. Она высказывает свое мнение с удивительной скромностью. И ее слушают. Всегда. Советы Розы да Фаго – это истина в последней инстанции.

Пожилая дама бросает взгляд на мой стол, заваленный записками, листками бумаги и папками. Все это раскидано и на кровати. Настоящий кавардак.

– Тебя ждать к ужину? – спрашивает она.

Я качаю головой.

– Может, завтра. У меня много работы.

Роза колеблется. Потом решается:

– Лиз, я не собираюсь читать тебе мораль…

Она улыбается с некоторым смущением. Сидящий у нее на коленях Свинг не сводит с меня глаз, как всегда внимательно прислушиваясь к разговору. Сегодня на голове у зверька красная шляпка, что делает его похожим на артиста цирка. Как он оказался здесь?

– Пусть времена изменились, – продолжает Роза, – но мне кажется, что мы с тобой слеплены из одного теста. Мы из тех, кто душой и телом отдается работе. Даже забывая о себе.

Я ничего не говорю. Я слишком ее уважаю. Но часы тикают, а мне еще столько всего нужно сделать.

– У меня и в мыслях нет советовать тебе притормозить и немного расслабиться, – продолжает Роза. – Я верю, что работа – это благо. Ничто великое не достигается без усилий, и я никогда не питала симпатии к лентяям. «Удача помогает иногда, а труд всегда». Не знаю, кто это сказал, но это был достойный человек, – немного лукаво добавляет она.

Потом садится на кровать. Свинг пользуется случаем, чтобы стащить мою ручку, и начинает что-то чиркать на одной из папок. Я пытаюсь отогнать его, но слишком поздно – озорник сбегает вместе с моими бумагами. Роза не обращает на это внимания, поглощенная своей речью:

– Тебе потребовалось много мужества, чтобы пуститься в эту авантюру, Лиз. Единственный совет, который я позволю себе дать, а ты уж делай с ним что хочешь: не отвергай мою помощь. В своей жизни я ничего не добивалась без усилий. Но при этом в одиночку у меня ничего бы не вышло.

Я наклоняю голову. Вежливо. Куда могла деться обезьянка?

Заметив, что мои мысли где-то витают, Роза подмигивает и направляется к выходу из комнаты, пожелав мне доброй ночи. Мне неловко, я не хотела показаться грубой.

– А где…

– Он побежал туда, – прерывает меня она, махнув рукой куда-то в глубь дома.

– Роза!

Она оборачивается. Хрупкая фигурка в длинном коридоре. Большие темные глаза. Она улыбается.

– Прости меня, – говорю я.

Я подхожу к ней и обнимаю. Очень осторожно. Чтобы ненароком не сделать ей больно. Так мы замираем, стоим не шевелясь. Ее тонкие волосы касаются моей щеки. Мы словно погружаемся в волну тепла. Молчание как ласка.

Она берет меня за руку и тихонько говорит:

– Главное, чтобы в этом был смысл. Смысл, моя Лиз, это та дорога, что ведет к счастью.

Я пытаюсь что-то добавить, но ничего не приходит в голову, и она исчезает за поворотом лестницы.

17

Я продолжаю стоять неподвижно, по-прежнему ощущая ее присутствие. Чувствую себя согретой изнутри. Меня словно подлатали.

Внизу бьют часы. Я вздрагиваю. Куда же забралась обезьянка? Я медленно иду по коридору. Из приоткрытой двери до меня доносится смех.

– Берегись… – слышу я притворно страшный голос Гвен.

Я подхожу ближе. Лежа на кровати, Нин, такая же бледная, как ее ночная распашонка, улыбается до ушей.

– Я фея-щекотунья! – шутливо рычит ее мама, щекоча ей живот, шею и ножки.

Малышка разражается смехом, стараясь увернуться от настигающих ее пальцев. О, эти дивные звуки! В смехе детей есть нечто, взывающее к нежности и смирению, как напоминание о чем-то безмерно великом. И заставляет нас верить: что бы ни случилось, все будет хорошо.

– Привет, – бросаю я.

Глядя на эту парочку, можно подумать, что Гвен – сестра Нин. И только пелена, которой изредка подергиваются ее глаза, намекает на ту тяжесть ответственности, что она несет. Неделю назад мать и дочь обосновались у Розы. С тех пор стычки с Пейо и работа с утра до ночи не позволяли мне часто с ними видеться.

– Как дела? – спрашиваю я, внезапно чувствуя стыд за то, что не поинтересовалась раньше.

Крошечные ступни Нин торчат из-под ночной рубашки. Это меня так трогает.

– Посмотри, как мы замечательно устроились! – радуется Гвен, указывая на узкую, но уютную комнату. – Нам здесь хорошо, верно, мой птенчик?

Нин кивает с восторженной улыбкой. Ее глаза блестят, как два светлячка, пусть под ними и залегли тени. Я рассматриваю комнату. Раздвижная кровать. Приоткрытый шкаф, внутри три детских платьица. А на подушке дракон, который никого не боится.

– А как ты? Как у тебя дела? – спрашивает Гвен с искренней заинтересованностью.

Она смотрит мне в глаза. Много ли людей задают этот вопрос, действительно ожидая рассказа? Я смущаюсь, пытаясь уйти от ответа. Мне всегда было неловко говорить о себе. Страх кого-то озаботить, побеспокоить, уж не знаю.

– Как здоровье Нин? – поспешно спрашиваю я.

– Сегодня утром мы были у доктора Мели, – отвечает Гвен, мягко поглаживая волосы малышки. – Все образуется.

Говоря это, она тайком от ребенка бросает на меня тревожный взгляд и медленно качает головой.

Я замираю. В горле встает ком. Большой, плотный. Слов у меня нет. Глядя на эти два столь уязвимых существа, я чувствую себя совершенно беспомощной. И вспоминаю, что сказала мне Гвен в первый день: «Злая фея склонилась над ее колыбелью». Нин эфемерна, как бабочка. Чувствую желание проклясть всю вселенную. Что это за мир, где приговаривают к смерти маленьких девочек?

По затылку пробегает холодок. А ты, Лиз, кто ты в этой бескрайней пустоте? Я вижу себя со стороны, посреди комнаты, посреди полей. Одинокую. Дерущуюся за меню какого-то несчастного ресторана, как муха бьется об окно. Для кого? Для чего? Такое чувство, что я разминулась с самой собой. И неожиданно этот бег в никуда кажется мне пустой суетой. Неуместной. Рассыпающейся, стоит только попытаться ее ощупать. Прямо перед собой я вижу нечто иное. Например, тревожное лицо матери или звонкий смех ребенка, которому вскоре предстоит угаснуть.

Вдруг, появившись ниоткуда, на кровать вспрыгивает Свинг. Но в его лапках нет никаких бумаг. Он придвигается к Нин и залезает под одеяло. Наклоняет головку, выжидая, пока она устроится поудобнее. Потом с деликатностью, которой я раньше за ним не замечала, прижимается к ее шее. Нин глубоко вздыхает. Умиротворение.

– Спокойной ночи, – лепечет девочка, уже на пороге сна.

– Спокойной ночи, – выдыхаю я со сжавшимся сердцем.

В мягком свете ночника вижу глаза Гвен. В их синеве тревога, нежность, печаль. И надежда. Хрупкий огонек во тьме, который дает ей силы держаться.

В обволакивающей тишине этой комнаты, прислушиваясь к спокойному дыханию малышки, я обещаю себе сделать все, что в моих силах, чтобы помочь им. Я пока не знаю как, но обязательно придумаю.

Бальтазар

– Я беременна, – выложила она безо всяких предисловий, когда после полудня мы нежились в постели. День тоже лениво потягивался. Я дремал в теплом уюте одеяла. Но тут сразу распахнул глаза. Она пристально смотрела на меня, подстерегая первую реакцию.

Сначала я решил, что плохо расслышал.

Роми вытянулась, приподняв свои маленькие груди.

– Я беременна! – сияя, повторила она.

Я недоверчиво протер глаза. Она отодвинулась. Нахмурилась.

– Ты не рад?

Мне недавно стукнуло двадцать. Для меня это было слишком абстрактно. Единственное, чего я желал, это счастья для нее. И потому ответил:

– Ну что ты! Конечно, рад!

И поцеловал ее.

Знай я, что произойдет дальше, ответил бы я так же? Да. Несмотря ни на что. Несмотря на нее.

Следующие часы превратились в один эйфорический монолог. Роми было не остановить. Ей не терпелось взять младенца на руки, поцеловать, обласкать, избаловать, открыть ему мир, а главное – мир кино. А его крошечные ручки! А восхитительные маленькие ножки! Крепко обняв ее, я слушал. А если будет мальчик? Я уже представлял себе, как подарю ему плащ волшебника и научу своим лучшим фокусам. В четыре годика он уже сможет развлекать своих маленьких друзей!

– Я так и вижу ее брюнеткой с аметистовыми глазами, – мечтала Роми, лежа под расписным небом на огромной кровати.

Изысканная лепнина обрамляла синий потолок, на котором умелая рука изобразила птиц. Над нашими головами порхали переливающиеся разными цветами попугаи – синие, красные, желтые длиннохвостые ара, волнистые попугайчики с крепкими клювами. Положив ладонь ей на живот, я улыбался. Вдруг она выпрямилась, словно ужаленная осой.

– Никто не должен знать.

– Не должен знать чего? – недоуменно спросил я.

– Про нас. Про ребенка. Про все…

Про себя я не мог не заметить, что маркиза, Люпен и даже Марсель наверняка что-то заподозрили. Конечно, не про ребенка – живот Роми оставался плоским как горизонт – но про нас с ней. Вот уже почти два месяца, как я появляюсь тут чуть ли не ежедневно, протягивая охраннику свою карточку. Тогда кого она имела в виду? Мать, о которой она пару раз обмолвилась, говоря о своем детстве?

– Когда ты представишь меня своей семье? – спросил я, внезапно обеспокоенный тем, какой оборот принимает дело.

Раньше Роми утверждала, что и думать не желает о замужестве, но эта новость должна все изменить. Без сомнения, с ребенком расклад совсем иной, верно?

Она встала. Оделась, ни разу не взглянув на меня.

– Роми?

– Каким ты бываешь узколобым! При чем тут моя семья? Я разве спрашивала тебя о твоей?

– Нет, но вполне могла бы. Кстати, я…

– Тебе нужно их одобрение? Я для тебя недостаточно хороша?

Ее зеленые глаза внезапно потемнели. Надвигалась гроза. А я уже знал, что нужно избегать этого всеми силами, успокоить ее как можно раньше, пока гроза не превратилась в бурю.

Я подошел к ней. Сжал в объятьях. За окном в огромном парке суетились садовники, развешивая на деревья фонарики. Готовился очередной прием.

– Мне так не терпится! Если бы ты знал! – проговорила она, снова впав в эйфорию.

Ее энтузиазм был заразителен. В конце концов, у нас впереди было еще несколько месяцев, прежде чем ребенок появится на свет. Достаточно времени, чтобы приподнять завесу над сумеречными тайнами моей красавицы, а ей – чтобы с ними справиться.

С этого дня Роми с головой погрузилась в шитье приданого ребенку. Распашонки, носочки и ползунки – она строчила и вязала без устали. Вышивала простынки, слюнявчики и пеленки, забросив пение и послеполуденные концерты с Люпеном за роялем. Даже к кино она поостыла. Все ее мысли и время были поглощены малышом. Барометр ее настроения застыл на отметке «ясно», я никогда еще не видел ее такой счастливой. Я решил отложить разговоры о женитьбе. Но один вопрос все же не давал мне покоя. Не один – с десяток. Где мы будем жить? И на какие деньги?

Эти мысли лишали меня сна. Мне было неловко, я не осмеливался заговорить об этом ни с братом, ни с матерью. Без сомнения, они скажут мне о нелепости ситуации. Я ничего не знал об этой девушке. Как давно мы знакомы, пару месяцев? Да, два месяца! Мы слишком молоды, чтобы обзаводиться ребенком. Когда мы собираемся пожениться? Что мы думаем делать дальше?

Я пытался бодриться, пока ехал на нашем «рено» по аллее, обсаженной столетними деревьями. Журчание фонтанов действовало успокаивающе, как и шелк ухоженных лужаек, пышность приемов и благожелательность улыбки, с которой меня встречала маркиза. Кем бы ни приходилась эта женщина Роми, она не даст нам пропасть. Наверняка в этом и была причина того, что будущая мама ни о чем не беспокоилась. Мир не таит в себе угроз, когда у тебя есть дворецкий, шофер и столь богатая покровительница.

Я топил свои тревоги в джине и сигаретном дыму за игорными столами в подпольных казино. Брат, обрадованный, что мы снова вместе, повсюду сопровождал меня. Мы опять вытащили на свет Божий свои костюмы с широкими рукавами. А также размяли наши ловкие пальцы и обновили шулерские приемчики. Я выиграю деньги. И отложу их. Чтобы подготовиться к рождению ребенка. Это и означает стать отцом, говорил я себе. Взять на себя ответственность. И разбогатеть.

А потому каждый вечер в прокуренных салонах мы с Жо делали ставки, удваивали и повышали их. Подстегиваемые адреналином, подкрепленные алкоголем. Шпана, парочка мелких шулеров, надеющихся составить себе состояние за счет перемигиваний и почесываний носа.

Когда наступила осень, моя учеба превратилась в далекое надоедливое воспоминание. Родители ни о чем не подозревали. И действительно, я исчезал на весь день и возвращался только вечером. Мы с братом вносили свою лепту в текущие расходы матери. А вот отец со мной не разговаривал. Я иногда замечал его в окне, возвращаясь ранним утром. Темный размытый силуэт. Вид согнутой фигуры бедного обесчещенного старика разрывал мне сердце. Меня не покидал стыд. На моем столе терпеливо ждал блокнот на проволочных спиральках. Уже с записями, которые я туда время от времени вносил, пока не смирился с очевидностью: я не мог написать статью о маркизе, не предав ту, которую любил.

После полудня я каждый день отправлялся на виллу. Счастливый, как никогда в жизни. Все это казалось чистым волшебством. Бабье лето, ласкающее золотистые поля. Великолепие окрестных пейзажей. Величественные Пиренеи. Темная зелень лесов, сменяющаяся синевой океана. Я приносил какой-нибудь пустячок, деревянную погремушку, миниатюрный берет, шерстяной плед. Роми встречала меня такими поцелуями и ласками, какими никогда еще меня не одаривала. Мы были красивы. Мы были молоды. Мы были влюблены.

А потом в один прекрасный день Роми снова запела.

18

Набор персонала не двигается с мертвой точки, несмотря на десятки объявлений, которые я разослала повсюду. Мне становится очевидно: что-то тут не так. А может, это мое имя отпугивает кандидатов? Я почти начинаю в это верить.

Однако меню требует присутствия на кухне определенного количества людей. Даже если не гнаться за «звездой», нам нужна крепкая команда. Я упростила рецепты, но они остаются сложными. Мое фирменное блюдо требует десятка манипуляций. Еще больше действий нужно для приготовления запеченного куриного яйца, подаваемого с пюре из топинамбура.

Сорок посадочных мест, что означает три человека в зале на обслуживании, один на мытье посуды, двое подручных и два шеф-повара, один из которых кондитер. Итого: всего восемь человек персонала. Как минимум. С Пейо на скамейке запасных мы далеки от нужного результата. Необходимо срочно найти подкрепление. Которое еще придется обучить. Команда должна быть полностью готова ко дню торжественного ужина. Времени у нас в обрез. А мне еще предстоит срочно опробовать меню и ввести в курс дела Пейо. И для этого мне нужны клиенты.

Вчера на дороге, ведущей в Шерот, мне встретился автобус с туристами. Я не уверена, что сто́ит… Опять меня тянет в авантюру? Но потом, выкрутив руль, я развернулась и поехала следом. Когда автобус наконец остановился перед эффектной рекламой достопримечательностей и выпустил на улицу стайку пожилых дам в плащах, я воспользовалась этим, чтобы отловить женщину-гида. Лет пятидесяти, утомленная, многое повидавшая, она, казалось, провела бо́льшую часть жизни, тараторя в микрофон и не обращая внимания на крутые виражи дороги. После остановки в Байонне этот дамский выводок в том же составе направится в Лурд, объяснила она мне своим тягучим говором. И я решила, что нельзя упускать такую возможность. А как она посмотрит на предложение в следующий раз сделать остановку на обед «У Жермены»? Где, «У Жермены»? Никогда не слышала о ней, кто эта дама? Ответа у меня не было. Я заговорила с ней о меню, она молча слушала, потом бросила взгляд на часы: им пора ехать, прервала она меня, впереди еще долгая дорога, служба в соборе начнется ровно в четыре, а нет ли у меня визитки или каких-то контактов? Я оторвала клочок бумаги, записала номер своего телефона и добавила, что мы можем сделать им скидку. Она запихнула бумажку в карман, как избавляются от грязного бумажного платка, и начала созывать свою паству.

Рядом с автобусом шофер докуривал сигарету. Интересный парень! – воскликнула Роми, чей тонкий силуэт появился перед рекламным щитом. На ней было длинное черное платье, жемчужное ожерелье, а в пальцах мундштук длиннее, чем путь до Луны и обратно. С ней такое случалось. Когда другие завтракали у «Тиффани», она оттачивала свои блюзовые штучки, одеваясь как голливудская актриса. Ну же! Не упускай шанс! – шепнула она мне с шаловливыми искорками в глазах. Парень и вправду симпатичный. Большие карие глаза в обрамлении густых ресниц, шрам прямо под полными губами, вызывающими желание их…

– Вы из Шерота, верно? – бросил он мне.

У него за спиной три дамы, перешептываясь, разглядывали меня. Я вежливо им улыбнулась.

– Да. Я работаю в «Жермене», знаете такое заведение?

Он покачал головой.

– Держите, – сказала я, протягивая номер телефона ресторана. – Если убедите приятелей заглянуть к нам, получите бесплатный аперитив.

Господи! Мне не хватало только чемоданчика коммивояжера: «Элизабет, к вашим услугам». Он кивнул, выбрасывая окурок. И пожелал мне удачи.

И вдруг сегодня утром раздался звонок. Следующий организованный тур состоится через неделю, объявляет мне уже знакомая дама-гид. Могу ли я предложить меню на тридцать человек? Сработало! Эта группа даст возможность обкатать меню. Остается только найти людей, способных мне помочь.

Готова ли я продать свою душу в этом медвежьем углу? Еще бы. И не только душу. Два месяца назад мне бы такое и в голову не пришло. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер, говорю я себе, стараясь собрать остатки мужества. Прибавив пару подобных банальностей, которые еще никогда никого не ободряли.

Я по-прежнему погружена в раздумья, когда на рынке в Молеоне ко мне подходят две женщины. В качестве компенсации за то, что долго отлынивала от любых домашних обязанностей, я предложила Розе приготовить сегодня ужин.

– Вы ведь Элизабет Клермон?

Я киваю. Лица расцветают. Одна из них протягивает мне номер журнала Ici Paris. В овальной рамке моя фотография, немного размытая, сделанная на вокзале в день моего отъезда. С кругами под глазами, непричесанная, с пустым взглядом, на снимке я похожа на сумасшедшую. Я бледнею. Это не я. Они ошиблись. Однако на заднем плане я узнаю Нану с ее кривой улыбкой, в платье с оборками и с кучей сумок. ЭЛИЗАБЕТ КЛЕРМОН: ОНА ВСЕ ПОТЕРЯЛА! – кричит заголовок крупными буквами.

Сердце начинает бешено колотиться. Говорить я не могу.

– Вы не могли бы дать мне автограф? – спрашивает одна из женщин.

У меня спазм в горле. Не хватает воздуха. Я засовываю руку в карман, нащупывая свои таблетки. Пусто. Куда я могла их деть?

Беру ручку, которую мне протягивают. Хочу доказать, что газеты врут. Хочу, чтобы меня любили. Я делаю над собой усилие и кое-как царапаю свое имя прямо под жуткой фотографией и казнящими меня словами. Ощущение, что я подписываю собственный приговор. Акт о безоговорочной капитуляции.

В конце концов они уходят, оставив меня в полном смятении. Я оглушена. Конечно, я и без того все знала, но всякий раз ко мне возвращается прежняя боль. Эта девушка в журнале – не я. Это не могу быть я. И все же.

У меня больше ничего нет. И сама я никто.

Ко мне приближается странная фигура. Длинная и худая, с оттопыренными ушами. Я узнаю долговязую Жердь, которая обслуживала нас с Наной в день приезда.

– Привет, Базилио…

– З-з-здрасти, – заикается он.

Парень весь красный. Под мышками большие разводы пота. Он утирает лоб. Старается перевести дух. После закрытия ресторана на ремонт я его не видела. И почти забыла о нем.

Рыжий прижимает к груди папку на резинке, откуда неловко достает машинописный листок, едва не выронив все из рук.

– Я… я…

Беру из его дрожащих пальцев листок. Сопроводительное письмо с просьбой о найме. Базилио Уррутиа, двадцать два года, диплома нет, но любит готовить и… Я устало поднимаю голову. Пустопорожняя болтовня и витиеватые формулировки, это не для меня. Кухню надо чувствовать нутром. Я приподнимаю бровь, показывая, что жду от него пояснений. Бедняга Базилио, весь багровый, тщетно пытается связать пару слов. Я вспоминаю наше первое знакомство. У паренька такой же дар обслуживать, как у меня бить чечетку. Значит, подручный на кухне… Я так и вижу его рядом с шефом: косматое чудище и неловкая жердь. Сомнительный вариант.

Из обрывков фраз я улавливаю, что у его отца ферма недалеко от ресторана. Базилио помогает ему ухаживать за коровами. И менять домашний сыр на овощи с огорода Пейо. А когда подворачивается случай, паренек подрабатывает в «Жермене». Последнее время он был очень занят на хозяйстве, но ближайшие дни будут посвободнее, так что, может быть…

Он замолкает, выдохшись. Эти несколько фраз вконец его обессилили. Тем более что я для него – высшее существо, и этот факт вселяет в него еще большее смятение. Однако, несмотря на явный упадок духа, он не сдается. От его нескладной долговязой фигуры исходит ощущение несуразности, и это меня трогает.

Но чем он сможет нам помочь? Чистить овощи, выкладывать начинку из фарша в пироги, уваривать соусы? Даже роль подручного, на мой взгляд, ему не по силам. Придется всему учить с нуля и не спускать с него глаз. Нас ждет куча сложностей. Он совершенно не соответствует уровню будущего ресторана. Ничего не выйдет.

Вокруг нас рыночные торговцы пакуют окорока, колбасы и ящики. Поднимается ветер, унося с собой последних зевак. Напротив меня стоит худосочный верзила, словно читающий по моим губам и ждущий лишь одного слова, чтобы немедленно заняться делом.

Ладно, пусть будет подручный. Другого у меня нет.

– Можешь приступить завтра?

19

– Вот как все будет.

Я раздаю листочки, на которых детально расписаны меню, рецепты и обязанности каждого сотрудника. Пейо возится около раковины и делает вид, что ничего не слышит. Напротив меня стоят, вытянувшись, словно дети в церковном хоре, Базилио и Гвен. Молодая бретонка предложила мне свою помощь. И я не смогла отказать.

– Сегодня сосредоточимся на главном блюде: говяжья лопатка на углях, фуа-гра на сковороде, гремолата (итальянская пряная смесь на основе свежей петрушки, лимонной цедры и чеснока), лисички.

Мне важно, чтобы Гвен присутствовала на инструктаже, чтобы она приобщилась к профессиональному языку, к описанию вкусов. Ее роль официантки в зале не сводится просто к подаче тарелок; она должна уметь рассказать гостям целую историю. В этом секрет успешной подачи блюда.

Я делаю знак Базилио, и он торопливо выставляет на разделочный стол все ингредиенты. Предварительно очищенная от кожи говяжья лопатка, луковицы, морковь, красное вино, основа белого соуса, лисички, сухарики и фуа-гра.

– Весь вкус этого блюда построен на качестве мяса, – продолжаю я звонким голосом.

Пейо начинает с грохотом нарезать кружочками кабачок. Тук, тук, тук, тук.

Гвен записывает, стараясь ничего не упустить. Базилио смотрит на ее руку, скользящую по бумаге.

– Базилио? Ты еще с нами? – окликаю его я, щелкая пальцами у парня перед носом.

Он подскакивает, потом заливается румянцем и яростно кивает головой. Я сдерживаю улыбку. У этого мальчика хорошее лицо. Со своей всклокоченной рыжей шевелюрой он похож на ребенка, которого застукали на месте преступления. Любой пустяк может привести его в полное замешательство. Сумеет ли он выдержать рабочий стресс? Я рассчитываю, что готовку возьмет на себя Пейо – на самом деле у меня нет выбора, – поэтому я поручила подручному самые простые задачи для помощи шефу: подготовку ингредиентов, пассировку овощей и мытье посуды.

– Тут самое главное – степень прожарки. Ошибиться нельзя.

Я направляюсь к плите, Convotherm самой последней модели, с которой я до сих пор имела дело только в мечтах. Я заранее позаботилась о том, чтобы в этой и без того прекрасно оборудованной кухне появилось все необходимое. Передала список нашему Санта-Клаусу. Старый бородач, который теперь ездил не в красной шубе на санях, а в бархатном костюме на «понтиаке», исполнил все мои пожелания.

– Мы приготовим мясо в вакууме и во влажной атмосфере, – объявляю я, подводя их к плите.

Пейо снова поднимает голову. Хмурится. На его лице удивление. Сменяемое презрением. Ну разумеется. Мсье принадлежит к старой школе.

– Приготовление можно установить с точностью до градуса и на длительное время, – объясняю я, пока мои пальцы бегают по панели плиты. – В нашем случае это будет шестьдесят четыре градуса на протяжении тридцати часов. На выходе мы получим тающее во рту мясо, сохранившее розовое нутро.

– Полная хрень! – восклицает Пейо.

Гвен и Базилио с удивлением оборачиваются на него.

– Пейо, ты хочешь что-то добавить?

– Полная хрень! – повторяет он. – Приготовление в вакууме! Что за чушь! Мясо должно жариться на вертеле. А лучше – на сковородке и на большом огне!

С этими словами он достает из шкафа большую сковороду Mauviel. Бросает на раскаленный чугун кусок масла. И хватает говяжью лопатку, которая реагирует со смутно знакомым потрескиванием – как насекомое, сгорающее на лампочке.

– В конце мясо должно постоять на краю плиты, чтобы схватиться. Ему нужен отдых. Готовка в вакууме… черт возьми, и слышать не хочу!

Вспышка. Вечер трагедии в «Роми». Суазик. Ее рука на раскаленной плите. Ее вопли. По моему затылку пробегает ледяная дрожь.

Я снова вижу обшарпанную кастрюлю на старой газовой плитке. Случались вечера – Роми называла их «светлыми», – когда она готовила мне горячее молоко с медом. Мы вдвоем в тишине маленькой кухни, натянутая на колени ночная рубашка, заледеневшие ноги. Я блаженствовала. Мы следили за кастрюлей до того момента, пока молоко не начинало вздыматься в водовороте белоснежной пены – всегда неожиданно. Смысл игры заключался в том, чтобы выключить газ за мгновение до того, как молоко перельется через край. Но не слишком рано, иначе это жульничество. В такие вечера мы – я и мои молочные усы – слушали, как поет мать. В другие вечера сама Роми вскипала, как молоко на огне.

Ты не такая, как она, – твердит голос у меня в голове.

– Ладно, вы все записали? – продолжаю я, собрав остатки самообладания. – Шестьдесят четыре градуса, тридцать часов. Переходим к лисичкам.

Пейо какое-то мгновение смотрит на меня, не говоря ни слова. Потом выключает огонь под сковородой и устремляется к двери.

20

– Что вам подать?

Напротив меня мсье Эчегойен, безупречный в своем льняном костюме пастельного оттенка. Как обычно, он отвечает:

– То же, что и себе.

В результате я ставлю два высоких табурета в углу, у печей. Там патрон привычно располагается раз в неделю, подкатив на своем умопомрачительном болиде в очередном сногсшибательном костюме с самым великосветским видом. Его тянет именно на кухню, и он всегда извиняется за причиненное беспокойство. Поначалу его визиты меня раздражали. Он что, является с проверкой? Мало мне Пейо! Но постепенно я приноровилась. И, как ни странно, даже стала ждать его приходов. От него исходит такая благожелательность, такая вера в меня и мою работу! И это придает уверенности.

Пользуюсь случаем и подаю ему свои последние творения. Интересуюсь его мнением. Он полон энтузиазма, но никогда не пытается польстить. Его замечания точны и свидетельствуют о немалом опыте. По всей видимости, он завсегдатай лучших ресторанов, что, однако, не лишает его способности искренне восхищаться кулинарными шедеврами. Однажды, когда на террасе не было ни одного клиента, я достала из погреба бутылку хорошего вина и подсела к нему за стол. Он задает мало вопросов. Мне это нравится. Я люблю его манеру вести разговор, не допуская фамильярности. И говорить о родной земле, не впадая в ностальгический пессимизм. Такое впечатление, что он всегда рад меня видеть. Наверняка он такой по натуре. По всей вероятности, этот человек родился в солнечный день со вкусом к жизни, к людям и к хорошей еде. Кухня сближает, и мы иногда до поздней ночи говорим о гастрономии, приправах и рецептах разнообразных блюд. Я делюсь с ним своими открытиями. Здешние места раскрывают свою умопомрачительную красоту тому, кто не жалеет времени, чтобы узнать их получше. Он гордится этими местами, а еще больше тем, что я их оценила.

Свои тревоги я держу при себе. Как и трудности с поиском помощников. С набором команды, которая была бы на высоте моих амбиций. Таю́ внутри страх перед будущим. Мои финансовые проблемы. Обвинения, которыми осыпа́ла меня пресса. А еще я тщательно избегаю разговоров о Пейо. Я не знаю, что их связывает. Как давно они знакомы? Почему патрон дает Пейо такую свободу?

С кухонным полотенцем на плече я ставлю перед ним исходящую паром тарелку.

– Голубь в красном винном соусе, мелкая полба и желе из юдзу[5].

Он подносит вилку ко рту. Я слежу за реакцией. Он закрывает глаза и наклоняет голову.

– Истинное чудо… – говорит он.

– Но?

Он улыбается.

– Нет никаких «но».

– Всегда бывает какое-нибудь «но», – возражаю я.

Он качает головой.

– Но бывают и моменты совершенства, только нужно уметь их уловить.

Могу поклясться, что он взволнован. Я смущенно опускаю глаза. Открываю бутылку.

Перехватываю устремленный на меня взгляд, пока он потягивает вино. Снова думаю о том, что рассказала мне Роза. Как мсье Эчегойен оказался здесь? И хотя я ничего об этом не знаю, он производит на меня сильное впечатление. Что он думает о кознях, жертвой которых я стала? Составил ли собственное мнение об этом деле, как большинство жадных до сплетен французов? Почему решил довериться мне? Несмотря на тщательное расследование, мэтр Муано так и не сумел ничего о нем разузнать; поневоле задумаешься, а настоящим ли именем он мне представился. Да, он загадочен, но я не чувствую ничего угрожающего. По крайней мере у меня складывается именно такое впечатление, когда я вижу, как он ходит от столика к столику, с удивительной непринужденностью приветствуя того или иного завсегдатая. Он похож на фокусника, предлагающего зрителям взглянуть на один из своих трюков. Только вместо карт у него улыбка. И ласковые слова.

– Гвен, мы идем?

Ветер уносит конец моей фразы. В нескольких метрах от меня в огороде стоят Гвен и Базилио, держа наготове ящик, а склонившийся Пейо копается в земле. Наверное, он сказал что-то смешное, потому что юная бретонка заливается звонким смехом, а Базилио хихикает ссутулившись, словно старается издавать как можно меньше звуков.

Не считая собственной кровати, именно здесь шеф-повар проводит бо́льшую часть своего времени. Это довольно большой прямоугольный участок за домом, где растут самые разные овощи и цветы, за которыми он ухаживает с заботливостью, резко контрастирующей с нервозной грубостью наших с ним отношений. Эта троица собирается здесь почти ежедневно. Что такого особенного он может им рассказать? Гвен в ресторане всего неделю, но, глядя, как они перешучиваются, можно подумать, что она находилась здесь всегда. Ей удалось сломить застенчивость Базилио и разбить лед, которым окружил себя Пейо. Как это у нее получается? От молодой женщины исходит некий солнечный заряд, спокойная ободряющая сила. Рядом с ней жизнь становится ярче.

– Гвен, мы идем? – повторяю я, на этот раз громче.

Она оборачивается с улыбкой на губах и одаривает меня легким кивком. Пейо старательно игнорирует мое присутствие и вручает ей пучок клубневого кервеля, несколько ростков лебеды и пять отборных кабачков. Она благодарит и, подойдя ко мне, говорит:

– Это для Розы. Не знаю, как ты, а я голодная как волк.

Гвен бросает взгляд на часы. Когда она помогает мне в ресторане, за нянек остаются Роза и Нана. К их величайшей радости. Гвен предупредила, что мы вернемся поздно, но я чувствую, как ей жаль, что не она укладывает дочку спать.

– Доброй ночи! – бросает она Базилио.

Наш помощник пребывает в явном затруднении. Он топчется рядом с мопедом, в полном разладе с самим собой. Его лицо – настоящий театр пантомимы. В конце концов он решается и подходит ближе.

– Э… э… это тебе, – лепечет он.

И протягивает Гвен коробочку. Она не успевает поблагодарить, как тарахтелка Базилио исчезает вдали.

– Похоже, он на тебя запал! – бросаю я, поворачивая ключ в замке зажигания.

Она с безразличным видом пожимает плечами. Иногда солнце на ее лице гаснет. Тревоги настигают ее, и она замыкается в собственном мире. И хотя я узнаю ее все лучше и лучше, что-то она держит в себе. Конечно, она принимает нашу помощь – а что ей остается? – но никогда не раскрывается полностью.

На поля и деревни вокруг нас опускается ночь. Деревья, как огромные черные скелеты, проступают на фоне смоляного неба.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я и тут же жалею об этом.

Никто и никогда не отвечает откровенно на подобный вопрос. Я слишком часто задавала его Роми, чтобы твердо увериться в этом. В каждом из нас есть частица непознаваемого, никогда не позволяющая себя поймать.

– О близняшках, – отвечает она. – Об Августине и Леонии.

«Девочки», как любит называть Роза своих подруг с чисто материнской нежностью, вчера приходили к нам на ужин. Дважды в неделю мы встречаемся с ними в столовой дома с синими ставнями. Для них я готовлю от всего сердца. Все эти женщины, их истории, их мужество глубоко меня трогают. Вопросы ко мне исчерпались, и мало-помалу они начали говорить о себе. Все, кроме близняшек, которые сохраняют ощутимую дистанцию между нами. Несмотря на все мои усилия показать собственную доступность, я их по-прежнему вгоняю в почтительное смущение.

– И что же? – спрашиваю я, пока мы едем сквозь лес.

– Ты знала, что Августина в прошлом – мясник?

Я качаю головой. Кстати, которая из них Августина? Они похожи как две капли воды. Но характеры у них противоположные. Одна жизнерадостная, непосредственная, смеется по поводу и без. Другая более сдержанная, молчаливая, с некой аристократичностью в повадке.

– Аристократичностью?

Гвен хохочет, потом кивает. Да, так оно и есть, Леония иногда ведет себя чопорно.

– И все же она спасла свою сестру, – добавляет бретонка. – Мне Августина рассказала.

Я поеживаюсь. Осень вступает в свои права, неся с собой ледяную влажность. Я прибавляю уровень обогрева, с любопытством предвкушая продолжение рассказа.

– Им было двадцать лет, когда они приехали сюда.

Августина вышла замуж за мясника по профессии и ревнивца по характеру. Они вместе работали в унылой серой лавке, пропахшей кровью и тертой морковью. Я представляю себе ту юную Августину в окружении туш животных. Муж оказался жутко подозрительным. Из тех, кто в каждом вежливом жесте клиенту видел намек на флирт. Ему и года не потребовалось, чтобы окончательно слететь с катушек. Однажды вечером Августина явилась к сестре с синяками на лице. Вся дрожа. Не в первый раз, зато в последний.

Я притормаживаю. Прямо перед машиной переходят дорогу кабаниха и три полосатых кабанчика, ослепленные моими фарами. Малыши торопятся, боясь отстать от матери. Мы с Гвен не можем сдержать возгласов умиления.

– И что? – подталкиваю я Гвен продолжить рассказ после того, как семейка исчезает в лесу.

– В то время Леония работала гувернанткой в одной обеспеченной семье…

Передо мной предстает молодая Леония в черной униформе с метелкой для пыли в руке. Признаться, я не удивлена. Я несколько раз видела, как она накрывала на стол в столовой. Выравнивая каждую вилку, поправляя каждую розу в вазе.

Глубокой ночью Августина постучала к ней в дверь, в маленький домик, приткнувшийся на вершине холма Валь-д’Уаз. Леония впустила сестру. Было страшно.

Мясник знал, где ее найти, и твердо намеревался вернуть жену в лавку. Шейки, требуха, грудинка и отбивные уже заждались, так что пусть скорее простит его, он не хотел сделать ей ничего дурного, хотя это отчасти и ее вина, нечего дразнить мужиков, но он-то ее прощает. Августина было засомневалась, зато решение Леонии было окончательным. Назавтра они уехали. Ради своей сестры-близняшки Леония отправилась бы и на край света.

Так они оказались со своими фибровыми чемоданами в Молеоне. В багаже у Леонии лежало «Руководство по хорошим манерам». У Августины – никаких сожалений. Они влились в большую семью мастериц эспадрилий, любительниц шампанского и острого словца. И больше никуда не уехали.

– И, хотя они постоянно цапаются, эта парочка неразлучна до гробовой доски, – заключает Гвен.

Молчание. Слова бретонки витают в салоне машины. Над нами лунный серп, тонкий, как изящное украшение. Кому есть дело до этих женщин? До их печалей? До всего, что им пришлось оставить позади, спасая свои жизни? Бедные безымянные силуэты, перемолотые миром мужчин, которому они не смогли противостоять. Я думаю о том, сколько мужества им потребовалось, чтобы добраться до этого места. И о Розе, которая терпеливо заново ставила их на ноги.

Машина проезжает по узкому мостику. В конце дороги в ореоле света вырисовывается дом с синими ставнями. Радушный. Полный теплоты.

– Дайте ему шанс… – говорит Гвен.

– Кому?

– Пейо. Нет никаких особых причин, чтобы вы не поладили.

Никаких? Я сдерживаю порыв гнева, толкающий меня оправдываться, обличать, заставить ее согласиться, что… Меня раздражает, что эта парочка спелась. Я молчу. А она не настаивает.

При нашем приближении ворота открываются сами. Нас ждут. Я бросаю взгляд на коробочку в руках Гвен.

– Что же там внутри?

Бальтазар

Настал вечер очередного приема. Близилась осень, неся с собой обреченность, которую еще сильнее подчеркивали укорачивающиеся дни. Не упустить время, пока по-прежнему тепло, пока осталась листва на деревьях, а в воздухе витает летняя легкость.

«Зовите меня Вера», – настаивала маркиза, но я никак не мог отважиться на это, настолько сильное впечатление она на меня производила. Она разослала приглашения широкому кругу. Это была последняя вечеринка перед тем, как ворота виллы закроются надолго. Маркиза снова распахнет их с приходом весны, в день феерического открытия сезона, заполучить приглашение на которое мечтали все сливки общества побережья.

Для прощания с летом в том году маркиза выбрала палитру синего – по ее мнению, цвета ностальгии. Цвета преходящего времени. Убегающего счастья. Она велела декорировать виллу оттенками кобальта, лазури, синевы Кляйна. Всевозможные полутона перекликались в воздушных шарах, цветах, в развевающихся на ветру тканях, в пуфах и коврах. По всему парку расположили горящие свечи, сияющие гирлянды, подушки, приглашающие лениво на них разлечься. По такому случаю Роми облачилась в темно-синее платье, ниспадающее мягкими складками, отделанными тюлем, так что каждое ее движение напоминало мне волнение океана. Высоко поднятые волосы открывали ее изящный затылок. Я еле сдерживался, чтобы не уткнуться ей в шею губами. Что до меня, я выбрал синий двубортный фланелевый костюм, которым разжился благодаря своей ловкости рук в казино. Мой стиль претерпел существенные изменения за месяцы, проведенные в стенах виллы. Зачесанные напомаженные волосы, лаковые кожаные туфли, пиджак с отложными рифлеными лацканами – комик Джерри Льюис в его лучшие годы. Но, как я ни старался проникнуться вкусом маркизы в устройстве празднеств и создании фантастических декораций, всякий раз я бывал поражен. Вилла вновь преобразилась. Изобилие редких вин, изысканных деликатесов, утонченной посуды погружали меня в мир грез. Найдется ли здесь место мне?

Маркиза старалась, чтобы Роми ни в чем не знала отказа. А Роми, казалось, оставалась равнодушна к окружающей ее роскоши и мечтала о независимости. «Это всего лишь вопрос времени», – повторяла она, и, хотя я не очень понимал, на что она намекает, все равно соглашался, твердо решив, что однажды дам ей все, чего она пожелает.

Заметив вазу, полную павлиньих перьев, Роми стащила одно и воткнула его в свой шиньон. Дуга, возвышающаяся над ее прической, перекликалась с изгибом ее бедер. Я искал комплимент, достойный ее безумной, поразительной красоты. Да так и не нашел. Шли недели, и с каждым днем она становилась все более неотразимой.

На террасе, освещенной высокими канделябрами, гости толпились вокруг играющего ансамбля. После каждого соло гремели аплодисменты, звуки музыки взлетали вихрем, а потом ускорялись еще и еще. Это было неистовство, слушая которое хотелось притоптывать и трясти головой. Мы подошли ближе. Пятеро мужчин – три гитары, скрипка и контрабас. Один из них, заметив Роми, кивнул ей. Тонкие усики, сигарилла, пестрый платок.

– Ты его знаешь? – спросил я, загипнотизированный его руками, скользящими по струнам с невероятной быстротой.

– Это Джанго, – ответила она, не спуская с него глаз. – Джанго Рейнхардт.

Разумеется, это имя мне ничего не говорило. Я завороженно наблюдал за чудесами, которые творил цыган. Вечера у маркизы притягивали знаменитостей. Будь то французские артисты или иностранные, в этом доме можно было нередко встретить самые блистательные образцы искусства, которые породили пятидесятые годы, все самое гениальное и зажигательное.

В тот вечер, под луной уходящего лета в мою жизнь вошел джаз. И никогда уже не покидал ее. С тех пор ностальгия для меня – это мелодия би-бопа, кобальтово-синий цвет и запах сигариллы.

Начал накрапывать дождь, но этого никто не заметил. Захваченные ритмом гитар и контрабаса, гости забывали разговаривать, смеяться и даже пить. Дождь капал на напомаженные волосы музыкантов, смешивался с каплями пота на их лбах, затекал в их темные глаза. Вот гитары добрались до финала, до апофеоза звуков, и я подумал, что струны сейчас расплавятся под раскаленными пальцами, которые все быстрее порхали по грифу; засмотревшись на них, я почувствовал, как у меня закружилась голова. Публика взорвалась восторженными криками и аплодисментами, в свою очередь изможденная таким пылом, сердца у всех колотились в унисон.

Люпен в сопровождении нескольких слуг в ливреях раскрыл зонты, приглашая всех укрыться от дождя. Мы зашли внутрь, в намокших костюмах и платьях. Мне это обстоятельство напомнило нашу встречу с Роми. Я скользнул ей за спину, обнял и прошептал на ухо:

– «В Калифорнии иногда вечерами выпадает обильная роса».

Она обернулась, улыбаясь. Пронзила меня взглядом своих опаловых глаз.

– Вы полагаете? – ответила она, подражая голосу Джина Келли. – А мне кажется, солнце никогда еще не было таким ослепительным.

Она взяла меня за руку, и я пошел вслед за ней к роялю, стоящему под огромной люстрой. Вокруг смеялись люди, все еще немного оглушенные впечатлением от музыки Джанго. Некоторые отжимали свои рубашки, пытаясь их высушить. Звук частого дождя, зарядившего снаружи, вносил в атмосферу теплые расслабляющие ноты.

Роми опустила руку на клавиатуру и сыграла несколько тактов. Фотограф воспользовался этим, чтобы увековечить момент. Она сияла, сидя на табурете в своем тюлевом платье, подол которого раскинулся вокруг нее, как лепестки незабудки. Я узнал первые ноты мелодии из американского мюзикла, который мы оба так любили.

Подошел Люпен и испросил позволения сесть рядом. Она вдруг показалась совсем маленькой рядом с гигантом дворецким. В огромном зале воцарилась тишина, как только он начал играть. И Роми запела:

Я пою под дождем,

Просто пою под дождем.

Какое славное чувство!

И снова счастлив я!

Присутствующие наперебой зааплодировали, очарованные неотразимой улыбкой моей красавицы и ее приятным нежным голосом. Ее просили продолжать, в то время как снаружи полосовали небо молнии. «Еще! Еще!» Маркиза улыбалась, уютно устроившись в кресле. Роми запела голливудскую классику, будившую в памяти виртуозный степ Фреда Астера, великолепные костюмы и радость жизни, которую источали обожаемые ею комедии, отныне неразрывно связанные для меня с тем временем, в котором было суждено остаться истории нашей любви.

Когда дождь прекратился, гости разошлись по залам особняка. Официанты возобновили свой танец, порхая между группками людей с серебряными подносами на ладонях. Музыканты устроили перерыв и собрались вокруг большого бильярдного стола, сосредоточенно просчитывая каждый новый удар. За роялем Люпен принялся наигрывать джазовые мелодии, устремленные вверх, как и дым от сигариллы Джанго.

Джанго подошел к нам. Поднес огонек спички к тонкой сигарете, зажатой в губах Роми.

– У тебя красивый голос, – заметил он протяжно своим характерным низким тембром.

Он выдержал паузу. Она покраснела. Джанго был сдержан, он не пытался флиртовать, хотя, как и все, не мог не заметить ее хрупкой красоты.

– Ты могла бы далеко пойти, – добавил он.

Из скромности она покачала головой. Мы перекинулись еще несколькими фразами, и он отошел. Он умрет года два спустя, но я никогда не перестану испытывать к нему злобу за те несколько слов, пусть его давно уже нет на этом свете. Потому что едва он вернулся к бильярдному столу, а на улице объявили последний фейерверк лета, как настроение Роми переменилось.

– Что случилось? – спросил я, видя, что она уклоняется от моих поцелуев.

– Ничего, я устала.

И она ускользнула в сторону лестницы.

Когда я зашел к ней в комнату, она лежала в полумраке, отвернувшись лицом к стене. Снаружи раздавался треск световых букетов, освещавших комнату золотистыми отблесками. Я присел на кровати. Помолчал. Я начал привыкать к этим сумеречным разломам, которые иногда пролегали между нами, но всегда без всякого повода. Роми могла многие дни, а то и недели подряд пребывать в состоянии заразительной, чрезмерной эйфории, увлекшись чем-то до такой степени, что теряла сон, разум и ощущение реальности. Это могло быть внезапное, лихорадочное преклонение перед Фредом Астером, из чего вытекало, что надо немедленно пересматривать всю его фильмографию, пока не начнет дымиться пленка, которую она раз за разом перематывала на любимые сцены. Или проснувшаяся страсть к вязанию. Или к орнитологии. И все это так же внезапно улетучивалось. Словно кто-то гасил свет и ее мир погружался во тьму. И всех фильмов всей вселенной не хватало, чтобы вытащить ее оттуда.

В тот вечер, чувствуя, как она ускользает, я пытался угадать, что мне нужно сказать, чтобы вернуть ее. И тут она выдала эту чудовищную фразу. Эпитафию к нашей истории.

– Еще не поздно.

Я не сразу понял. Она села. Всполохи в небе бросали на ее лицо многоцветные отблески.

– Я молода, ты тоже, – продолжила она. – Мы еще успеем обзавестись детьми. А вот для моей карьеры второго шанса уже не будет. Сейчас или никогда. Я должна уехать в Париж, учиться пению, создать себе имя.

Ее речь делалась все быстрее. Она уже была захвачена картинами жизни, которая разыгрывалась на большом экране ее воображения. Я побелел. Мой взгляд опустился на ее живот.

– Любовь моя… – прошептала она, почти прижав губы к моему уху.

Накрыла мою руку своей. Я высвободился.

– Почему ты всегда все портишь? – закричала она, швыряя подушку через всю комнату.

Подушка врезалась в вазу, которая разлетелась на осколки. Я запомнил этот момент навсегда. Труп букета на мокром полу. Потек туши на ее щеке. Пульсирующую вену на шее. Она сводила меня с ума. Я был без ума от любви, без ума от ярости.

– На этот раз все серьезно, Роми. Мы больше не играем!

Она нацепила свои эспадрильи, накинула на плечи меховое манто и взялась за дверную ручку.

– Роми! Я тебе запрещаю! Не переступай этот порог!

Она застыла. Снаружи нарастал треск фейерверков. Взрывы снова и снова, без остановки. Прощальный букет.

– Я не нуждаюсь в твоем разрешении, – бросила она ледяным тоном.

Я взвился. Схватил ее за руку.

– Это и мой ребенок! – заорал я. – Предупреждаю, если ты попытаешься что-то сделать…

Мои слова утонули в бурлящей тишине. О чем я думал, выкрикивая свою угрозу? Я представления не имел. В отличие от нее. Я не закончил фразу, но ее воображение сделало это за меня. Об этом мгновении я буду жалеть всю свою жизнь.

– Роми… – пролепетал я в ужасе от того, что испугал ее.

Она посмотрела мне в лицо, потирая свое покрасневшее запястье, на котором остались следы моих пальцев. Ее большие глаза выражали страх, гнев, а главное, что причинило мне самую большую боль, решимость, с которой я ничего не мог поделать.

Она покачала головой, на кончике ресниц повисла слеза. И покинула комнату, как покидают мужчину, которого когда-то любили.

21

– Нана и правда немая? – спрашивает Роза.

Эти двое стали неразлучны. Нана нашла в Розе внимательную спутницу. Вместе они совершают длительные прогулки по окрестным лесам и полям. Воздух юго-запада, кажется, пошел Нане на пользу, и она не выказывает никакого желания вернуться в Париж.

– Я никогда не слышала ее голоса, – отвечаю я.

Однажды, вернувшись из школы, я застала мать и Нану за столом на кухне. Роми качала головой, затягиваясь сигаретой. Потом обняла Нану и долго не отпускала. Когда та ушла, я стала задавать вопросы. Почему Нана такая грустная? «Бывают слезы в сердце, которые не всегда добираются до глаз», – ответила мне мать. Нана очень рано оказалась предоставлена самой себе. Кто-то из родственников надругался над ней. И пригрозил, что отрежет ей язык, если она заговорит. Тогда Нана убежала. Переходила из одной приемной семьи в другую, потом в детский приют – и в конце концов очутилась на улице, где наши пути и пересеклись. Но шок оказался слишком велик. Нана больше не разговаривала.

Роза качает головой. В глубокой печали.

Чуть подальше Нана и Нин, сидя на траве, наблюдают за ящерицами. А еще за мошками, лесными клопами и муравьями. На малышке комбинезончик, надетый на голое тело, и меня трогает вид ее худеньких ручек, ласкаемых солнцем. Она испытывает к насекомым такое влечение, которому я не могу найти объяснения. Может, дело в малом размере этих созданий? Или в их хрупкости? Она заставляет их ползать по своим пальцам и совсем не боится, только молча разглядывает усики, тельца и жвала. Особое предпочтение она отдает тем, у кого имеется какой-то дефект. Божьей коровке без одного крылышка. Скарабею со сломанной лапкой.

Внезапно она ловит за крылья пчелу. Я уже готова вскочить со стула, но Роза меня удерживает. В нежных пальчиках Нин насекомое не сопротивляется, не чувствуя никакой угрозы от ее медленных, очень медленных движений. Малышка тщательно рассматривает пчелу со всех сторон. Потом так же спокойно отпускает. Я выдыхаю. Глядя на Нин, я чувствую умиротворение. Эти огромные глаза на пол-лица. Завитушки волос на висках, легкие, как пух. Крошечные ноздри. Ручки у девочки, к сожалению, далеко не пухленькие, а под кожей просвечивают синие жилки – тихие речки, бегущие по ее маленькой вселенной, которая уже заняла такое важное место в моей собственной.

Этой ночью прошел дождь, и мы отправляемся прыгать по лужам. Я надела на нее красные резиновые сапожки, которые ее очаровали. Вот в чем кроется счастье, в ее возгласах радости. Беззаботное счастье, которое затмевает все.

Вдруг у края дороги Нин замечает улитку, висящую на высокой травинке. Коричневую упитанную улитку, обозревающую мир с высоты своей «башни», отданной на милость ветра и грозы. Нин застывает. Делает шаг. Потом другой. И кончиком пальца гладит раковину. Вокруг нас позванивают колокольчики на коровах. Журчит ручеек. Малышка словно загипнотизирована этой спиралью, пятнышками, извилинами и рожками, которые вглядываются в вас, как два подслеповатых глаза, прежде чем превратиться в усы. Нин потрясена. Через долгое время и с бесконечной медлительностью она решается взять улитку в руку. Ее глаза вспыхивают невероятным восторгом. Она только что нашла себе друга.

Вернувшись домой, мы поселяем нашего гостя во дворце (обувной коробке), устраиваем ему банкет (листик салата) и торжественный осмотр нового места обитания (я беру на себя роль гида, а малышка высоко поднимает коробку, чтобы улитка ничего не пропустила). Нин берет мсье Гри повсюду, даже в парк, где мы растягиваемся на траве, чтобы полюбоваться на облака. В их «ватном» пейзаже вырисовываются то птица, то слон, то дракон. Легкий ветерок ласкает мои щеки. Мне хорошо рядом с этим ребенком.

– Что значит «эфемерная»? – вдруг спрашивает она.

Я понимаю не сразу. Выхватывая «фею» и «меру», я как бы заново осмысляю слово, и оно кажется мне красивым.

– Так говорят о чем-то, что живет недолго. Как бабочка. Или цветок.

Она молча на меня смотрит. Раздумывает над моими словами. У меня ощущение, что передо мной маленькая монашка. В ее взгляде обезоруживающая мудрость.

– А я? – еле слышно говорит она. – Я тоже скоро умру?

22

Ночной кошмар. Всегда один и тот же. Суазик, с рукой в огне, окруженная всей командой и толпой незнакомцев, тычет в меня ампутированной ладонью – моей собственной, – требуя правосудия. Скорчившись на слишком маленьком стуле, я умоляю меня выслушать. Но изо рта не вылетает ни звука.

Я с криком просыпаюсь.

Сидя на краю постели, на меня смотрит Роми. На ней наряд, в котором я нашла ее в тот вечер, вернувшись из школы. Бежевое платье в обтяжку и того же цвета шлепанцы с помпонами. И еще – розовые щеки, два округлых пятна румян, слишком ярких, придававших ей сходство с куклой. Одна полоска накладных ресниц отклеилась и упала.

Я встаю, открываю окно, делаю глубокий вдох. Бросаю взгляд на окружающий пейзаж. Слой тумана обволакивает поля всех оттенков зеленого. Вдали кричит петух. Свежий запах росы. Ловлю себя на том, что люблю все это.

Автобус с туристами приедет в полдень. У них будет полтора часа на обед. Не больше и не меньше. Я прокручиваю в голове всю последовательность действий. У меня нет навыка приема групп, в «Роми» никогда не накрывали столы больше чем на десять персон. Иначе осложняется обслуживание, возникает напряжение на кухне. Новые времена, новые нравы.

Под моей дверью лежит записка. Я узнаю почерк Розы: «Для тебя есть сообщение».

Пейо позвонили из турагентства. В группе на обеде будет не тридцать человек, а пятьдесят. Как пятьдесят? Нет слов. Я рада уже тому, что он удосужился передать мне сообщение. А потом задумываюсь: а не выжидал ли он до последнего момента, чтобы меня предупредить?

Я ввинчиваюсь в джинсы, продолжая составлять в голове список всего, что потребуется. Ингредиенты. Перестановка столов. Персонал. И на кухне, и в зале. Как лучше сделать? Еще нет и семи утра, а мой мозг уже работает на полную мощность. В желудке стоит ком.

Почему это событие вгоняет меня в такой стресс? В конце концов, я и не такое видала. Управление гастрономическим рестораном, который вот-вот получит «звезду», таит в себе куда больше сложностей, чем задача накормить группу туристов. Тогда в чем дело? А в том, что я не занималась кухней с вечера той трагедии. Я не выходила на сцену, предпочитая оставаться в тени. Вот что наводит на меня ужас. Да, обожгла себе руку на плите Суазик; но именно на мне вся эта история поставила клеймо. А если я больше ни на что не способна? Не в силах руководить командой? Наладить работу ресторана? А если у меня просто пропало желание?

Ответа нет. И какая-то подспудная сила толкает меня вперед, заставляя делать то, за что я взялась. Я не умею поступать иначе. И никогда не умела.

Сую две таблетки под язык. Хоть какое-то подспорье, чтобы встретить день, начавшийся не лучшим образом.

На кухне Гвен мажет гренки тоненьким слоем масла. Перед ней над чашкой раскачиваются два хвостика, торчащие на маленькой головке. Нин посылает мне улыбку с молочными усами, на которую я отвечаю лучшей из своих гримас. Рядом с ней мсье Гри и Свинг. Маленькая неподвижная обезьянка кажется очень спокойной. Почти вялой. Она тоже не жаворонок.

Я включаю кофеварку. По лестнице спускается Нана в потрясающей непромокаемой шляпе и тщательно подобранном плаще. По ее взгляду я понимаю, что никакие уговоры не смогут убедить ее не сопровождать меня сегодня в ресторан. Интересно, о чем она думает? Иногда она устраивается у меня в комнате, когда я работаю. Тихое неприметное присутствие, приносящее мне облегчение. Роза научила ее вышивать, и это занятие заменило ей кроссворды. Иногда я перехватываю устремленный на меня взгляд. Тогда она посылает мне одну из своих кривых, согревающих улыбок. Может, ей не хватает Парижа? Его улиц, неба, третьего фонаря по улице Габриэль?

Глухой удар в окно заставляет меня вздрогнуть. Гвен бросается наружу и возвращается с маленьким неподвижным существом в сложенных ладонях.

– Ласточка? – восклицает Роза. – В сентябре?

Гвен поглаживает оперение птицы. Синяя тушка, шелковистый белый живот и хвост – изящный, словно ножки балерины.

– Она умерла… – шепчет она.

Я закрываю глаза. Это в твоей голове. Только в твоей голове.

Нана пристально на меня смотрит. Часы бьют восемь. Мне следует поторопиться. Пятьдесят человек. Две смены блюд. У меня получится.

23

Поначалу все идет не так уж плохо. Пейо уже встал. Базилио на кухне, занят чисткой овощей. В зале Гвен перестилает скатерти. Я собираю всех на инструктаж рядом с длинными столами, уже подготовленными к сегодняшнему приему группы. Пускаю по кругу несколько листков. Последнее напоминание:

– Мы ждем пятьдесят человек, которые заплатили за гастрономический визит. Это не просто репетиция. Эти люди помогут нам сделать ресторан известным. Дадут толчок. Все должно быть на высшем уровне.

Напротив меня Базилио кусает губы от напряжения. Его нога ритмично подергивается. На шее красные пятна.

– Базилио, Пейо, с кухней все ясно?

Я говорю быстро. Челюсти крепко сжаты. Но я стараюсь держаться спокойно и непринужденно. Успех обеда будет измеряться не только впечатлением клиентов, но и моей способностью контролировать стресс. Это наша первая совместная работа. Я хочу опровергнуть слухи. Доказать всем, и в первую очередь себе, что Суазик, процесс, сплетни – это все не про меня.

Очевидно, что нас слишком мало, но я предусмотрела все, что только возможно, выбрав рецепты, которые требуют как можно меньше возни в последнюю минуту. Говяжья лопатка готовилась долго, под снисходительно-высокомерным взором Пейо. Гремолату сделали вчера, сухарики высушили в духовке и смешали с чесноком, петрушкой и лимонной цедрой. Остается обжарить лисички с эскалопами фуа-гра. Что до лазаньи с омарами и припущенным шпинатом, они уже готовы. Достаточно разогреть на пару́ прямо перед подачей. То же и с соусом – осталось только смешать америкен[6] с толченым мясом и омарами перед самой подачей.

– Ты справишься, Базилио?

Он кивает, не отрывая глаз от листочков.

– Я подойду помочь с сервировкой, – продолжаю я, чтобы его успокоить. – Мы сделаем две подачи, чтобы хватило времени на кухне. Пейо, твое дело – омары. Их, конечно, понадобится больше; если не хватит, то у нас есть запас.

Мы действительно предусмотрели солидные резервы, холодильники забиты под завязку. Я распределила роли так, чтобы Пейо занимался главными блюдами, а Базилио – гарниром. У помощника не хватает опыта. Остальное обеспечу я. Прием группы, обслуживание в зале вместе с Гвен и оформление тарелок. И все это не спуская глаз с часов.

– Ну, за работу! Базилио, лисички!

Два повара отправляются на кухню. Огненно-рыжая каланча и второй, плетущийся вялым шагом, волоча ноги.

Рядом со мной Гвен приступает к сервировке, тщательно соблюдая полученные от меня указания. Рукой профессионала я передвигаю корзинку для хлеба, выравниваю нож, протираю стакан, на котором остался след от пальца. Гвен продвигается медленно, хотя и аккуратно. В таком темпе она точно не успеет к назначенному времени! Я прикусываю язык. Положись на нее.

Я достаю из папки листы с предлагаемым меню, которое мы по такому случаю распечатали на плотной бумаге. Список короткий, как и положено на такого рода мероприятиях, но изысканный. Никакой закуски, зато ассорти различных «комплиментов от шефа». Два горячих на выбор. Сыр. И десерт. Единственное слабое звено в моем меню.

Я никогда не питала склонности к выпечке. Слишком жирная, слишком тяжелая, слишком грубая. На мой взгляд, основное блюдо куда важнее. А обязательное, но невыразительное, тяжеловесное завершение – оно из тех искусств, которые появляются на сцене под занавес и извращают финал своим неуместным излишеством, мешая полноте восприятия трапезы в ее цельности. Как ни странно, Пейо, похоже, разделяет мое мнение на этот счет. Я надеялась заполучить шефа-кондитера прежде, чем решилась впрячься в это сама. Да, но что предложить? Конечно, есть баскский пирог Пейо, но, на мой взгляд, он груб и зауряден для нового изысканного меню. За неимением лучшего и в надежде, что успею что-нибудь придумать для торжественного ужина патрона, я внесла в меню шоколадный «Наполеон» с эспелетским перцем на сливочной карамели с флер-де-сель. Десерт, который напоминает мне годы работы подручной в «Рице», где я должна была заниматься сборкой этого торта. Слой хрустящей крошки, сливочный слой, слой хрустящей крошки… В то время этот процесс преследовал меня во сне: я блуждала по нескончаемым этажам слоев. После долгого периода экспериментов, проверок соотношения сахара и шоколада у меня выработалось непреодолимое отвращение к этому десерту. Базилио проявил большие способности, когда два дня назад я провела с ним ускоренный курс по изготовлению этого блюда. Одна проблема: у нас было всего тридцать порций.

Десять часов. Успеет ли он приготовить еще двадцать? Мое сердце забилось быстрее. Та самая песчинка в шестеренках слаженного механизма. А казалось, я все предусмотрела!

– Базилио, нам не хватит «наполеонов», – бросаю я, проходя в створчатые двери и оставляя позади глухой стук. – Ты сейчас чем занят?

Мой голос звучит суше, чем мне бы хотелось. Базилио начинает заикаться.

– Займись шоколадным кремом. С этим тянуть нельзя!

Крем должен постоять на холоде как минимум час. Бег наперегонки со временем начался. Я это ненавижу. Импровизация. Несовершенство. Неуверенность. Пейо, забившись в свой угол, не говорит ни слова, наблюдая за чаном с ледяной водой, откуда торчат синеватые клешни. Такое впечатление, что омары зовут на помощь.

Следующие два часа сводятся к череде точных, выверенных, старательных манипуляций. Тишина, вскоре заполнившаяся звонками таймеров, потрескиваниями, ударами шинкующих ножей, стуком деревянных ложек о сковородки. Мы едва касаемся друг друга. Я избегаю взглядов Пейо, чувствуя облегчение от того, что он согласился участвовать, и стараюсь «не раздувать угли». Как долго это продлится? Воздух становится тяжелым, насыщенным.

Сидя на высоком табурете, как когда-то на нашей маленькой парижской кухне, Нана наблюдает за процессом. Я цепляюсь за ее ободряющее присутствие всякий раз, когда стрелки на стенных часах пускаются в бешеный бег, мои движения становятся слишком порывистыми, а пульс ускоряется. Я слежу за всем. Я и дирижер, и менеджер зала, и подручный. Автобус будет здесь с минуты на минуту. С сильно бьющимся сердцем я влезаю в черное шелковое платье, втыкаю несколько шпилек в волосы, чтобы закрепить шиньон. Пара мазков румян на щеки. Мои пальцы, сжимающие кисточку, дрожат. Подходит Нана. Достает из своей залатанной сумки старую помаду Chanel, принадлежавшую моей матери, и протягивает мне. Я всегда буду с тобой.

Я замираю. Дыхание сбивается. Нана берет меня за руку. «Мне страшно, Нана» – вот что мне хочется ей сказать. Я боюсь Пейо, который с самого утра не разжимает зубов. Боюсь нашей самоуверенности. Боюсь теней, населяющих мои кошмары, – я чувствую, что они здесь и готовы в меня вцепиться. А главное, я все больше боюсь самой себя, по мере того как напряжение проникает в каждую вену, в каждую артерию. Я сижу на вулкане. Снова принимаю таблетку. Потом еще две, проглатывая вместе с ними свои сомнения. И водружаю тяжелую плиту сомнений на бурлящий котел чувств, разрывающих мое нутро.

– Базилио? Ты на каком этапе? – спрашиваю я, вскидывая подбородок.

Грудь рыжего вздымается и опадает. Чуть быстрее, чем требуется. Он открывает рот, собираясь заговорить.

– Лисички готовы?

Не дожидаясь ответа, достаю из холодильной камеры поднос, мини-кексы c пармезаном. Все слишком медленно!

Появляется Гвен.

– Я этим займусь, – спокойно говорит она.

Базилио посылает ей благодарный взгляд. Утопающий, которому бросили спасательный круг.

Я сжимаю зубы. Заглядываю в зал. От запаха роз перехватывает горло. Такое впечатление, что ты в магазине, где торгуют мылом. Гвен заскочила в сад и переусердствовала с секатором. Букетами заставлены все столы и полки.

– Гвен, зачем столько цветов? Они пахнут слишком сильно!

Она вытирает руки о фартук и исчезает в зале, оставив рядом с раковиной лисички, землю и щетку. На полу грязная тряпка.

Я молчу.

Я ничего не говорю, когда автобус прибывает на полчаса раньше. Когда Гвен собирается их встречать в своем фартуке, который я велю ей снять в самый последний момент. Когда гид объявляет об аллергии одной туристки на глютен, а другой – на ракообразных, хотя я дважды просила ее выяснить это заранее. Когда Базилио выпускает из рук миску с шоколадным кремом, и тот разливается по всему полу. По-прежнему не произношу ни слова, когда Пейо выходит покурить ровно в тот момент, когда я хочу попросить его принести вино из подвала. И наконец, опять-таки молчу, когда Гвен, расплывшись в улыбке, пускается в разговор с престарелыми господами, болтливыми и желающими поделиться воспоминаниями молодости, в то время как я мчусь забрать верхнюю одежду у пожилых дам, торопящихся занять свое место.

И обслуживание начинается.

Гвен устраивает первую группу в маленьком зале со свежеиспеченными сырными пирогами и несколькими бутылками шампанского. Остальных я приглашаю занять место за столом. Гвен позаботилась о том, чтобы открыть вино и принести воду. Явно не «звездное» обслуживание, но я рассчитываю на содержимое тарелок в качестве извинения. Бретонка и ее улыбка порхают от одного гостя к другому, принимая заказы, пока троица клиентов отпускает комментарии по поводу разложенного на столах меню. Удивляются, что нет закуски, их руки ныряют в корзинки с хлебом, раз за разом наполняются бокалы с вином.

Я стискиваю зубы, не слушая внутренний голос, вопящий, что лучше бы мне вовремя ретироваться и покинуть корабль. А заодно и клиентов.

– Первая подача – комплименты от шефа, – командую я, зайдя в распашные двери.

Молчание.

– Базилио?

– Шеф!

Он белый как мел. Не отводит глаз от миски, в которой с преувеличенной старательностью взбивает яйца. Он все еще возится с кремом?

– Базилио, черт возьми! Ты мне нужен, чтобы заняться комплиментами! С остальным разберемся позже! Тарелки должны быть уже готовы!

Базилио поднимает перепуганные глаза на Пейо. Олень, попавший в свет фар.

Мой взгляд перемещается на массивный силуэт в белом переднике, повернувшийся ко мне спиной. Рядом с ним ящик с улитками. И сковородка, на которой жарятся в масле лук и грибы. Что еще за…

Вчера мы с Базилио целый вечер просидели над списком «комплиментов». Хумус из мелкого горошка. Веррины[7] с тунцом и сладким перцем. Слоеные пирожки с грибами и улитками. Все было готово. Я кидаюсь в холодную кладовку. Веррины и хумус дожидаются, пока их аккуратно выложат на сланцевую доску. Но ни следа пирожков.

– Ты это ищешь? – бросает Пейо.

Подбородком он указывает на мусорное ведро, в котором валяется месиво из томатов, крошек и мяса улиток. Три часа работы, обращенные в ничто. И пятьдесят человек в зале, которые ждут.

Он выбросил пирожки.

– Пейо, только не говори, что…

Вместо ответа его деревянная ложка погружается в банку со сметаной.

На кухню влетает Гвен, размахивая списком заказов.

– Они должны уехать ровно в три часа. Гид спрашивает…

– ПЕЙО! – ору я и бью кулаком по столу рядом с раковиной.

Базилио подскакивает. Гвен застывает.

– Еще не родился человек, который подаст эту гадость в моем ресторане! – чеканит он, глядя мне в глаза.

Я кидаюсь вперед. Наши лица разделяет пара сантиметров.

– Эту гадость?

Он запускает руку в мусорное ведро. В кулаке у него сочащаяся масса, которую он сует мне под нос.

– И это улитки? – рычит он. – Расползающееся мясо, напичканное солью и уксусом! Черт, чему только тебя в школе учили!

Его нога с силой бьет по ведру, и оно, раззявив пасть, изрыгает свое вязкое содержимое на пол – гейзер жира, помидоров и ракушек летит на мебель, на плитку, на мою одежду.

– В этом нет души! – выплевывает он. – Нет души, ты это хоть понимаешь?

У меня в ушах поднимается звон. Время останавливается. По его рукаву стекают коричневатые капли. Липкие, клейкие. Перед ним сковорода. Под сковородой огонь. Синеватый газ. Схватить его за горло. Прижать щекой к раскаленной плите. Потрескивающая плоть. Его вопли. Все его тело обмякает.

Я поднимаю руку.

– Лиз! – вопит Гвен.

Я цепенею. Мой взгляд встречается с взглядом Наны. В ее глазах ужас. Не говоря ни слова, я развязываю свой фартук. И покидаю кухню.

Бальтазар

Я ждал, что она мне напишет. Но этого не произошло. Роми испарилась.

В первые дни я старался себя успокоить. Она плохо себя чувствует. Не хочет появляться. Рано или поздно она вернется. Но чем больше проходило времени, тем сильнее меня одолевали сомнения. Ее молчание сводило с ума.

Я запирался у себя в комнате и выходил оттуда только для того, чтобы отправиться на виллу. Перед закрытыми воротами я начинал орать, надрывая голосовые связки: «Роми! Роми!» Я ничего не соображал. Роми терпеть не могла свое имя. У нее была куча псевдонимов, и она придумывала новую личность для каждого, кто встречался на ее пути. Вдохновляясь любимыми фильмами и забавляясь недоумением собеседников.

Я кричал в никуда свои мольбы о прощении, умолял ее вернуться, раз за разом прокручивая в голове, словно фильм, тот проклятый вечер. Она уехала по моей вине. Если бы я сумел тогда найти слова! Если бы Джанго промолчал! Если бы не песня, не рояль, не дождь… Фильм, любовь, хеппи-энд – обо всем этом больше не было и речи. Еще вчера нас могло бы быть трое, теперь же я остался один. И эта мысль о потере не одного, а сразу двух существ увеличивала мою рану.

Я совершенно опустился. Не желал мыться. Есть. Даже играть. Я чахнул. Брат встревожился. Тормошил меня, чтобы я взял себя в руки. «Поедем развеемся! – требовал он. – Тебе станет лучше. Всего на одну игру». Я отказывался. Он настаивал, расписывал мне фантастические выигрыши, показывал новые шулерские приемчики, которые изобрел. Сыпал шутками, угрозами и насмешками. Пытался меня разговорить, рассмешить, внушить мне чувство вины. Я нужен ему, чтобы выиграть! Ведь я приношу удачу! Не опущу же я руки из-за девчонки, а? Одной убыло, десятком прибыло!.. Но ничего не помогало.

Осень сменилась зимой. Я стал собственной тенью. Ребенок должен был родиться в феврале. Сохранила ли она его? Каков бы ни был ответ, я их потерял. От этой мысли я задыхался.

Прошло несколько месяцев. Надеяться мне было не на что. И денег не оставалось ни гроша. В конце концов я снова протоптал дорогу в прокуренные казино. Топил свое отчаяние в стрит-флешах и фулл-хаусах, обирая бедных доверчивых дурачков и транжиря выигрыш на виски. На рассвете я отправлялся вопить к вилле. Никто не отвечал.

Однажды вечером, когда я выполз из своей комнаты, воняя потом и горем, меня окликнул брат.

– Ты это ищешь? – спросил он, покачивая ключами от машины на одном пальце.

– Дай сюда… – пробормотал я.

– Ты не в состоянии садиться за руль. Посмотри на себя!

– Отвали, – ответил я, вырывая ключи у него из рук.

Я тронулся с места под отчаянную ругань Жо, который встал между мной и воротами. Ударив по газам, я умчался, едва не раздавив его.

Я ехал в ночи с опущенными стеклами, чтобы холодный воздух не давал мне заснуть. Я был в полубессознательном состоянии, алкоголь действовал как анестезия. Я больше не чувствовал своих рук на руле, словно парил над машиной, которая неслась по дороге через поля. Уж не знаю, каким чудом верный «рено» довез меня до Биаррица. Там он пополз вверх по холму, как лошадь, сама направляющая всадника. Вцепившись в руль, я изо всех сил таращил глаза. Но хотя я проезжал по этой дороге не меньше сотни раз, на третьем повороте я промахнулся, буквально на волосок – я еще помнил, как Роми скалывала волосы в прическу при помощи шпилек. На этом вираже рос платан. Старенький отцовский «рено» поцеловал его взасос – два любовника, встретившиеся спустя вечность. Удар был сильным. Когда моя голова врезалась в руль, мне привиделась улыбающаяся Роми.

24

Добравшись до реки, я падаю на колени. Волосы дыбом. Задыхаюсь. На лице смесь пыли и слез. Я издаю вопль. Животный крик, дикий, идущий из глубины души. Ногти вцепляются в землю, и собственный крик разрывает мне горло. Я выплескиваю свое отвращение к жизни. Невыносимая боль. Щеки пылают, движения дерганые, руки дрожат. Я сошла с ума. Как моя мать. Сомнений больше нет. Моя ярость переходит в рыдания. Я плачу очень, очень долго. Из меня словно сочится вековая печаль, словно эти стенания идут откуда-то извне. Как из раненого животного.

Когда меня находит Роза, моя грудь вздымается уже не так бурно. Но я еще икаю, свернувшись в клубок; фартук заляпан травой и грязью. Моя прическа развалилась, во вздыбленных пушистых волосах застряли веточки.

Пожилая дама опускается рядом со мной на траву, кладет мою голову себе на колени и тихо гладит меня по лбу.

– Все образуется… Вот увидишь, все образуется.

Нас окружают высокие деревья, слышен шорох листьев. Смягченный мхом звук воды, бегущей по камням. Тяжелое небо, словно сострадающее моим печалям.

– Я могла его убить, Роза! Я правда подумала, что сейчас убью его!

Я поднимаю на нее обезумевший взгляд. Ветер уносит мое признание.

Ее это вроде бы не удивляет и уж тем более не вызывает тревоги. Одинокий лист порхает в воздухе, пока не приземляется рядом с нами.

– В каждом из нас дремлет гнев, идущий издалека, Лиз. Жгучий. Неконтролируемый. Некоторые выплескивают его, другие хоронят в себе, утверждая, что укротили своих демонов. И последние всегда пугали меня особенно. Не ты. Я была на твоем месте. Я прикоснулась к этому сумрачному, вязкому болоту. Наша душа – бесконечно огромная земля. Солнечные равнины соседствуют в ней с мрачными безднами. И только изучив собственную географию, можно надеяться на путешествие длиною в жизнь.

Слова Розы какое-то мгновение застывают между нами. А потом пронзают меня. Путешествие длиною в жизнь?

Роза рассказывает мне о встречах, которые стали для нее жизненно важными. Удары судьбы, которые при ближайшем рассмотрении оказывались подарками провидения. Знаки, трамплины. Счастье и удача, которые иногда являлись в таких странных обличьях, что их ценность она осознавала только годы спустя.

– Свет пробивается только из тени, Лиз. Только ночью сияют звезды. Они продолжают гореть и днем, но лишь тьма позволяет нам оценить их красоту. Некоторые драмы, а то и трагедии остаются единственным способом повстречаться с самой собой.

Порыв ветра сотрясает ветви большого дуба, под которым мы сидим, осыпая наши головы дождем из золотых листьев. Вдали собирается гроза. У меня снова текут слезы.

– Если бы она все еще была с нами… Если бы могла увидеть все, чего я добилась, несмотря ни на что… Не могу ей простить.

Над нами полная круглая луна, щедрая, манящая. Роза сжимает мою руку.

– Один человек как-то сказал мне, что каждое новолуние влечет за собой прощание, – говорит она, не спуская глаз со светила. – Один цикл заканчивается, другой начинается. Ты сама облекаешь в слова свое желание.

– Желание?

– Да, словно молитву. Говори с Вселенной, со своими ангелами-хранителями, с Богом – называй как хочешь, но вырази то, чего ты жаждешь.

Я обращаю на нее полные слез глаза.

– А если я больше не знаю, чего ждать?

– Значит, ты на верном пути.

25

Ночью разражается невиданной силы гроза. Ветер стучит ставнями и, проникая сквозь щели в старых окнах, заставляет дом посвистывать. За стеклами налетающий порывами дождь гнет деревья, вздувает реки и пугает животных.

На заре возвращается покой. Над пропитанными водой полями встает солнце. Я чувствую себя омытой. Голова на удивление ясная. Я спокойна, сосредоточена. Натягиваю кроссовки и бесшумно выхожу в свежесть утра. Воздух чистый и живительный. Я двигаюсь вверх по течению реки под взглядами высоких деревьев, моих сторожей. Меня несет размеренность дыхания. Легкий, естественный шаг. Тело мне повинуется. Я долго бегу, пока не останавливаюсь в самой глубине леса. Совсем одна.

Стоя неподвижно под густыми кронами, я слушаю, как перекликаются птицы. Неожиданный галдеж среди окружающей тишины. Я думаю о матери. Роми обожала птиц и, что было ей свойственно, выказывала удивительные познания в этой области. Она, не мыслившая себя вне Парижа, вне его света и бульваров, умела распознавать разные виды пернатых и безошибочно их определяла. Однажды, когда мне было лет десять-одиннадцать, она вбила себе в голову, что нужно провести ночь в лесу под открытым небом. Как и всякий раз, когда у Роми появлялась какая-то идея, отговорить ее было невозможно. Мы с грехом пополам загрузились в ее старенькую колымагу, тесную малолитражку с разболтанными амортизаторами, и двинулись в какой-то медвежий угол в Вексе́не. Мать не подумала о еде и взяла с собой только пакетик семечек подсолнуха, которыми собиралась приманивать пернатых, он-то и стал нашим ужином. Она выключила мотор, откинула верх автомобиля и задышала полной грудью. Разве не прекрасно быть здесь, наедине с небом? Закутавшись как могли (мать – в неизвестно кем подаренную норковую шубку, я – в слишком легкую куртку), мы провели всю ночь под звездами, слушая звуки леса и куря сигареты. Я кашляла при каждой затяжке, она забавлялась, и ее смех, такой выразительный, такой округлый, с очаровательными раскатами, перекликался с щебетом птиц. Когда опустились сумерки, мы замолчали. Вслушивались в птичий гомон, в пение ветра и в пугающие звуки леса, что заставляли меня съеживаться еще сильнее на кожаном сиденье. «Послушай эту!» – шептала мама, блестя глазами, восторженная, как ребенок. Она чуть слышно произносила названия птах, словно читала заклинания. «Зяблик европейский. Поползень обыкновенный. Снегирь красноголовый». Она нанизывала слоги, как жемчужины на нитку. «Камышовая овсянка, черный дятел, чирок-свистунок». Щебет и чириканье смешивались с шепотом матери в полусне, которому я старалась не поддаваться. Все тщетно.

В это утро я различаю соловья, зеленого дятла, певчего дрозда. Угадываю в промельке синих перьев синицу. Время замедлило свой бег. Во мне разливается спокойное море. Все мое тело, кожа, чувства ловят ветер, запахи, природу, смену времен года.

Я возвращаюсь обратно легкой трусцой, на волнах аромата леса, утренней влажной земли, пения реки. Рядом с каменным мостом вижу выдру. Она плывет на спине с детенышем на животе. Это знак от Роми? У меня ощущение, что она здесь, совсем рядом. К глазам подступают слезы.

И наконец, я понимаю. Если она сражалась со своей болезнью, то ради меня. Цеплялась за жизнь изо всех сил, вопреки мрачным голосам, вопящим в ее голове. День за днем выходила на бой, никогда не опускала рук, пока я не выросла и не стала способна выжить в одиночку. Я могу упрекнуть ее во многом, но не в том, что она была плохой матерью. Как и мы все, она делала что могла.

Я снова вспоминаю раскаты ее смеха. Наши счастливые вечера. Когда у Роми было светло на душе, она дарила мне идиллическое детство. Жизнь расцветала тысячью красок. О, эти моменты беззаботности, когда не было ничего важнее моего счастья. А когда на нашу жизнь опускался мрак, Роми бралась за свое оружие, и день занимался вновь, еще более грандиозный.

Не забывай того, чем звезды обязаны ночи.

Выдра чуть сильнее прижимает к себе детеныша. Ни за что на свете я бы не пожелала себе иного детства. Детства, сотканного из светотени, которое сделало меня такой, какая я есть. И сегодня я наконец готова принять себя такой, какая есть. Женщина, побитая жизнью, но стоящая на ногах. И готовая встретить то, что ее ждет.

26

Когда я возвращаюсь, в синем доме вовсю кипит жизнь. Леония и Августина уже тут как тут и искренне радуются моим теплым круассанам.

– А вы ранние пташки! – замечаю я, подвигая себе стул. – Гвен еще спит?

– Они с Нин отправились в ресторан, – отвечает Роза.

Так рано?

Замерев с ложкой в руке, Августина разглядывает бархатистый купол на своей тарелке.

– И как я должна это есть? – спрашивает она, косясь на сестру, – беспокоится, как бы в очередной раз не попасть впросак, нарушив правила приличия.

Леония долго рассматривает пирожное. Оранжевое полушарие в оправе из черных шоколадных жемчужин, на вершине которого возлежит половинка обжаренного абрикоса с сахарным цветочком и шоколадной веточкой. Шедевр гурманства.

Я бросаю взгляд на картонную коробку, стоящую на столе. Тоже беру ложку и погружаю ее в десерт. Абрикосовое желе, миндальный мусс и лимонный бисквит в идеальном сочетании. Не слишком сладко, не слишком горько. Очень, очень неплохо!

– В какой кондитерской вы нашли это чудо?

Ложка Августины обрушивается на купол, вскрывая сердцевину из мусса, бисквита и абрикоса.

– Я нашла его не в кондитерской, – отвечает она с набитым ртом. – А в нашем холодильнике.

Бальтазар

Стук в стекло.

– Молодой человек, вы меня слышите?

Я открыл один глаз. Дотронулся до головы. Боль ввинчивалась в оба виска. Я пытался вспомнить, где я. Тщетно.

Дверца открылась, показался мужчина в берете, лицо встревоженное. Он помог мне выбраться из машины.

– Ну, старина, похоже, прямо в яблочко! – воскликнул мой спаситель, беря меня под мышки и ставя на ноги.

Я бросил взгляд на платан. Он выдержал удар лучше, чем папашина колымага. Дьявол меня дери, это ж сколько мне придется выложить!

Он поддерживал меня всю дорогу до своей машины, зеленого грузовичка, из которого торчали грабли и ветки. Солнце стояло высоко в небе. Я подумал, сколько же я здесь провалялся. Увидел в стекле свое отражение: лоб в крови, видок как у покойника.

Старик жил неподалеку. Пока мы ехали, я понемногу приходил в себя.

– Ты везунчик, парень, – сказал он мне, протягивая лед, обернутый в тряпицу. – И куда ты так мчался?

Я пожал плечами. Приложил компресс ко лбу, скривился от боли.

– Небось девчонка замешана, а?

Выглядел он жизнерадостно. И горел желанием поболтать. По всей видимости, был счастлив, что ему перепал шанс пообщаться. Когда он наливал мне кофе, я заметил, какие у него огрубевшие руки и черные ногти. От него пахло скошенной травой.

Сработала ли моя уверенность, что я никогда больше его не увижу? Или, «поцеловавшись» с платаном, я понял, что надеяться мне не на что? Понятия не имею. Как бы то ни было, я выложил ему все. Про казино. Про отца. Про газету. Про маркизу…

– Маркиза де ла Винь? Это про нее ты хочешь написать статью? – спросил он, внезапно посмурнев.

Я кивнул. И продолжил. Дождь. Роми. Зебра. Фейерверк. Ребенок. Мое влюбленное сердце. Разбитое сердце. Сердце, разодранное в клочья. Он лишь покачивал головой. Время от времени наливал себе стаканчик, вставляя в мой рассказ «ну надо же» или сокрушенный вздох. Когда я добрался до платана, он уже не казался мрачным. Скорее, он был разочарован моим фиаско. Старик тоже любил хеппи-энды.

– И что ты собираешься делать? – бросил он, нахмурившись.

Я вздохнул.

– Для начала починить отцовскую машину. А дальше…

Я неопределенно махнул рукой, уставившись в пустоту. У меня не было ни единой мысли.

– Вилла… – начал он.

Я тут же смекнул, что его просто распирает от желания что-то мне рассказать. Заинтригованный, я поднял на него глаза. Он прочистил горло.

– Это ведь я ухаживаю за тамошним садом зимой.

Я дернулся, словно в меня угодила молния.

– Вы – садовник на вилле? – вскричал я, вытаращив глаза.

Так вот чем объяснялось его присутствие на ведущей туда дороге.

– Значит, вы знаете маркизу! Где я могу ее найти?

Он подлил себе кофе. Явно избегая смотреть на меня. Уже корил себя за то, что проболтался.

– Пожалуйста… – взмолился я.

– Я не должен…

– Я никому не скажу! Клянусь!

Солнце наконец взошло. В моей душе снова запели птицы. После долгих недель хаоса забрезжила надежда.

– Она живет в Шероте. В доме с синими ставнями. Но я тебе ничего не говорил, понял?

Садовник-романтик улыбнулся и, прежде чем мы расстались, взял с меня обещание потом все ему рассказать.

27

Я толкаю створчатую дверь. На кухне, ловко огибая мебель, Гвен и Базилио гоняются друг за другом – нос в муке, на лбу следы шоколада. Базилио оторвали от мытья посуды, чему доказательство длинные резиновые перчатки, еще покрытые пеной, которые он не успел снять.

– Привет, – бросаю я, чувствуя себя лишней.

Лицо Базилио застывает под россыпью веснушек. Гвен дарит мне одну из своих невероятных улыбок, секретом которых владеет она одна. На ней джинсовая рубашка с закатанными рукавами, которая очень идет к ее светлым глазам. А на предплечье – ласточка, которая приветствует меня помахиванием крыльев.

– Привет, Лиз! Это для меня? – спрашивает она, указывая на пакет с шариками из заварного теста у меня в руке.

– Нет, для Нин.

– Она в огороде с Пейо.

Тень смущения мелькает в ее глазах, когда она произносит его имя. Базилио разглядывает свои ступни, будто видит их впервые.

Я колеблюсь.

– Мне очень жаль, что вчера так вышло… Я…

Она отметает мои извинения взмахом руки.

– Как… Чем же все закончилось?

Гвен не старается ничего приукрасить. Они сделали что смогли. Некоторым клиентам не хватило времени на десерт, но мясо и омары имели успех.

– Я сделала им скидку в качестве компенсации, – объясняет она. – А еще им очень понравились мадлены[8].

– Мадлены?

Базилио краснеет.

– Я испек… такие…

Нельзя его подгонять.

– Маленький пакетик для каждого.

– Спасибо, – бормочу я.

Я проклинаю себя, зная, что это ничего не меняет. Слишком поздно. Я их бросила. По всей видимости, они старались изо всех сил, но этого недостаточно. Недостаточно для ужина патрона. Недостаточно, чтобы изменить представление обо мне на страницах Paris Match.

– Пойду поболтаю с Нин.

Я обхожу дом, направляясь к огороду. Малышка кидается в мои объятья и всем своим весом – не больше перышка – ложится мне на грудь, даря тепло и успокоение. Ее тонкие волосы пахнут флёрдоранжем. Я щиплю ее за нос, как это делают старые тетушки, и заявляю, что сейчас этот носик у нее украду. Малышка, завороженная моим спектаклем, заходится от смеха. В пальчиках у нее пластиковая коробочка с улиткой.

– Как себя чувствует мсье Гри?

Нин напускает на себя очень серьезный вид, поправляя листок салата рядом с питомцем. Она привязалась к нему больше, чем я могла себе представить. Каждое утро начинается с аврала, когда требуется достать улитку с потолка в комнате малышки, потому что Нин отказывается закрывать мсье Гри в коробке. Она испытывает безмерное восхищение по отношению к этому существу. Я подарила ей книгу с фотографиями улиток, и она повсюду таскает ее с собой.

Появляется Пейо с мотошлемом в руке. При виде меня он сразу замыкается.

– Ну, забирайся! – бросает он Нин, указывая на свой мотоцикл.

– На мотоцикл? – удивляюсь я.

Пейо демонстративно вздыхает.

– «На мотоцикл», а что? – передразнивает он меня, скорчив смешную гримасу.

Словно в ответ на мое замечание ему на лоб падает капля дождя. Нин протягивает коробочку к небу.

– Эй, мсье Гри, это для тебя! – восклицает она с радостной мордашкой. – Лиз, ты поедешь с нами? У Пейо для меня какой-то сюрприз.

Я бросаю взгляд на этого брюзгу, который старательно прячет глаза. Собираюсь отказаться от приглашения. Передумываю. У малышки такое милое личико, такие огромные глаза, ну как ей отказать?

Открываю дверцу машины. Пейо впихивает свою крупную тушу на пассажирское сиденье, пока Нин пристегивается ремнем безопасности на заднем.

– Куда мы едем? – спрашиваю я.

– По прямой до Преша́ка, – ворчит он, отвернувшись к окну.

Дорога красива. Цветущие деревни. Каменные мосты. Густые кроны, сквозь которые пробиваются лучи солнца. Спокойные коровы. Подсолнухи с тяжелыми головами и темными сердцевинами.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Сидя неподвижно, Нин, такая маленькая, что ее голова находится почти вровень с окном, сосредоточенно разглядывает пейзаж, в одной руке сжимая пластиковую коробку, а в другой – пакет с угощением, который я ей дала. В светлых глазах отражаются плывущие облака. О чем она думает?

Между мной и Пейо ледяное молчание, физически осязаемая неловкость. Мне стыдно за свой вчерашний срыв. Я вышла из себя. Стресс, усталость… Ощущение, что я не на своем месте. Что меня все и повсюду осуждают. Я на пределе. А он? Я снова вижу его ладонь, с которой стекает соус и плоть улиток. «В этом нет души!» Я сжимаю зубы. Делаю глубокий вдох. Взываю к щебету чирков и синиц. Даю задний ход. Я готова извиниться, признать свои ошибки.

– По поводу вчерашнего…

Мой голос какой-то хриплый. Я откашливаюсь.

– Мне… мне очень жаль.

Быстрый взгляд на Пейо. Прямой, словно палку проглотил, молния куртки застегнута до самого горла, глаза не отрываются от дороги. Непрошибаемый.

– Я должна была поговорить с тобой, я…

Я что? Слова не идут. Жду, что он оживится и тоже попросит прощения: «Не страшно, Лиз, не будем больше об этом говорить».

Он не произносит ни слова. Потом бросает:

– Здесь налево.

Я резко выворачиваю руль, так что Нин с ее улиткой едва не слетают с сиденья. Малышка громко смеется. Перед нами каменистая тропа. В конце ее – ворота, за ними двор, где дремлет старенький трактор. Три маленькие черные курицы клюют что-то, бродя на воле. Я выключаю двигатель.

Бородатый старик в дырявом рабочем комбинезоне рассматривает нас с порога каменного дома.

– Пейо… – приветствует он, поднеся палец к кепке.

– Маж, – отвечает тот и пожимает старику руку. – Вон та малышка хотела посмотреть на улиток, – добавляет он, подбородком указывая на Нин.

Лицо старика расплывается в беззубой улыбке.

– Кто это у тебя там? – спрашивает он, указывая на ее коробочку.

– Мсье Гри.

Она произнесла это с предельной серьезностью, как один специалист по улиткам, обращающийся к другому. В ее голосе звучит гордость. Некоторые дети бывают более взрослыми, чем те взрослые, которыми они станут.

Старый Маж понимающе кивает. Мы безропотно следуем за ним. Молчаливое шествие огибает ферму под встревоженное куриное кудахтанье. Троица неуклюжих гусей срочно бежит в укрытие за грядкой с помидорной рассадой. Рядом с полем, где пасется корова, виднеется загон, в котором угадывается силуэт изгвазданной в грязи жирной свиньи. Я сдерживаюсь, чтобы не показывать Нин пальцем на каждое животное, как в зоопарке. Она здесь не за этим. Прижав свою коробочку к груди, она ни на шаг не отстает от старого крестьянина. А он идет медленно в измазанных землей башмаках. Процессию замыкает бдительная псина.

Маж останавливается перед узким амбаром. На фасаде нарисована улитка. Под ней надпись полустертыми буквами: «Улиточная ферма». Позади – заросшая дикими травами лужайка, окруженная низкой изгородью. Длинную грядку пересекают три деревянные перекладины, на которые положены доски. Самодельная конструкция, образующая вереницу маленьких деревянных отсеков. А на этих импровизированных домиках – раковины. Тысячи слипшихся улиток.

– Все они братцы и сестрицы мсье Гри, – говорит фермер, прикуривая самокрутку.

Малышка застывает, онемев. Чего она ожидала? Ее не верящий взгляд скользит по деревянным клетушкам.

Пейо следит за ее реакцией. В его глазах взволнованное нетерпение. Меня потрясает выражение его лица. Я осознаю, как сильно он привязался к девочке за эти несколько недель.

Видя, что сама она не осмеливается, он мягко берет ее за руку и ведет к лужайке. Вместе они перебираются через изгородь, аккуратно стараясь ее не задеть. Пейо поглаживает пальцем одну из раковин. Нин следует его примеру.

– Страна улиток… – шепчет она, совершенно очарованная.

Мсье Маж запускает руку в чан, достает оттуда горсть опилок, которыми посыпает улиток.

– Пора обедать… – бормочет он.

Нин наблюдает за каждым его движением. Мир для нее прост: ты живешь, умираешь, попадаешь на небо и становишься улиткой. Эти маленькие создания – ангелы, упавшие с облаков. А лужайка мсье Мажа – закулисье рая.

Медленно, очень медленно она наклоняется к ним. Вокруг нас разливается дальний перезвон овечьих колокольчиков. Мычание коров. Свист ветра в ветвях. И трепыхание бантиков на хвостиках Нин.

Я не смею шевельнуться, не решаюсь даже войти внутрь из страха по неосторожности раздавить улитку. А Мажа, кажется, подобные соображения не волнуют: его башмаки вроде как инстинктивно минуют питомцев. Ритмичное потрескивание электрической загородки свидетельствует, что любая попытка побега будет столь же самонадеянной, сколь и тщетной. Я улыбаюсь, представив себе, как эти сверхмедлительные создания могут попробовать дать деру. Старый крестьянин, очевидно, прочел мои мысли.

– Не думайте, что это лишнее… Стоит одной из них подать сигнал, и дело пропало, их же здесь двести тысяч. Двадцать пять сантиметров в минуту выдают самые шустрые, но если нужно переловить всех, то придется ох как побегать!

Говоря это, он делает шаг назад, сопровождая слова взмахом руки. Хруст. Под башмаком оказалась жертва. Интересно, улитки немые? Кричат ли они от боли, когда на них наступают? Предупреждают ли других о своей беде, прежде чем впасть в медленную агонию, задыхаясь в своей раздавленной раковине?

– Конечно, мне прям ножом по сердцу, ежели я кого из них раздавлю, – говорит Маж. – Но я не привязываюсь к ним так же, как, скажем, к кроликам. Вообще-то они мне больше нравятся в моей тарелке.

Пейо хмурит брови, веля ему замолчать. Страж легенд о Санта-Клаусе и о Зубной фее, он охраняет фантазии малышки. Но Нин ничего не замечает, уйдя в созерцание коричневых отсветов на раковинах греющихся под солнцем улиток.

Маж берет одну из них и рассматривает, прикрыв один глаз.

– Вот такие гро-гри, они самые лучшие. У них мясо вкуснее. Здесь все дело в опилках, на которых они спят. Нельзя брать что попало, иначе вкус изменится, и тогда…

Пейо бросает взгляд на меня.

Нин достает из кармана страницу, вырванную из книги, которую я ей подарила. На ней изображения десятков разноцветных улиток. Счастливая картинка, обещанный рай. Ничто не потеряно, если можно смотреть на мир ее глазами.

– Симпатичная у тебя картинка, – говорит Маж.

– Это демуазели.

– У меня таких нет, здесь только гро-гри – «большие серые». Демуазелей не едят, они…

– Маж! – прерывает его Пейо.

Нин разочарована. Несколько капель дождя падают на ее личико. Она снова складывает страницу, чтобы не порвать ее.

– Пора ехать, – роняю я.

Пейо берет малышку на руки, чтобы перенести через изгородь, и мы пускаемся в обратный путь. Когда мы добираемся до середины поля, луч солнца пробивается сквозь тучи, образуя в завесе дождя великолепную радугу. Мы в стране чудес. Мы очутились в сказке.

– Вон там! – внезапно кричит Нин.

От неожиданности мы все поднимаем головы. Над нами возвышается дуб. А на ветвях этого дуба – сотни разноцветных раковин в перламутровых разводах.

– Демуазели! – восклицает Нин.

– Быть того не может, – отвечает Маж, и тут же: – Господи, поверить не могу!

Старый крестьянин в жизни не видел демуазелей на своей земле. И в окрестностях тоже. Слово специалиста по разведению улиток. Однако сейчас прямо у него перед глазами на этом дереве спряталось больше демуазелей, чем вишен – на вишневом.

Нин улыбается. Дождь прекратился. Она мягко берет мою руку и руку Пейо.

– Не шевелитесь… – велит она своим звонким голоском.

И осторожно опускает в наши сведенные ладони разноцветную улитку.

Бальтазар

Времени на поиски у меня ушло немного. Вот и каменный дом на обочине длинной дороги, ведущей к мосту, что нависает над спокойным потоком. Вокруг лес. На фасаде лишь одно окно, доступное взгляду прохожего. Я приставил ладони к внешним уголкам глаз и вжался лбом в стекло. Комната оказалась пустой – похоже, в ней никто не жил. Территорию окружала высокая стена, скрывающая от посторонних все, что за ней происходило. Только кроны высоких деревьев, видневшиеся вдалеке, давали представление о необъятных размерах расстилающегося за домом парка.

Вот я у двери. Вижу звонок. Таблички с именем нет. А вдруг я ошибся адресом? Или еще хуже: адрес верный, но маркиза пошлет меня куда подальше. Я все тянул время, держа палец у кнопки звонка, как вдруг ощутил прикосновение металла к виску. Ствол! На меня наставили оружие! Даже во время моих покерных авантюр со мной такого ни разу не случалось. Были угрозы, кулаки, но оружие – никогда. Твою мать!

– Ты что здесь делаешь?

Я узнал голос Марселя, сторожа виллы. Я-то думал, что мы стали приятелями за те два месяца, что он открывал мне ворота при каждом посещении, но, похоже, я заблуждался.

– Не стреляйте! – завопил я. – Марсель, это же я, Бальтазар!

– Откуда у тебя этот адрес? – шипит он еще более угрожающе.

Я не стукач, вот еще! Но он сильнее вдавил дуло мне в кожу, повторив уже громче:

– Откуда у тебя этот адрес?

– Садовник! Мне его дал садовник!

– Убирайся! Убирайся, и чтобы я тебя больше никогда здесь не видел, понял?

С этими словами он подтолкнул меня к машине. Я все еще не решался опустить руки, чтобы открыть дверцу. Но в конце концов осмелился, весь дрожа. Тронулся с места, машина заглохла. В конце концов я все же убрался восвояси. По лбу у меня стекал холодный пот. Руки скользили по поверхности руля.

Я продержался неделю. И вернулся. Несмотря на страх, который внушал мне Марсель. Ради Роми я был готов на все. Но на этот раз я не стал останавливаться. Я лишь ездил туда-сюда перед домом в своем подлатанном «рено». И притормаживал, когда оказывался рядом. На что я надеялся? Случайно ее встретить? Но что я мог ей сказать? Как часто случалось, у меня не было и тени плана.

С дороги, терявшейся в лесу, я мог разглядеть ворота. Я сидел там в машине в разное время дня и ночи, как горе-детектив в засаде. Рассказывая сегодня об этом, я осознаю, в каком тогда был отчаянии – и насколько наивен. Однако нюх меня не подвел: в одно прекрасное утро от дома с синими ставнями отъехала машина. Автомобиль с откидным верхом, за которым я и последовал. С бьющимся сердцем.

Я держался на расстоянии, опасаясь, как бы меня снова не засекли. Машина свернула на извилистую дорогу, ведущую к Молеону. В салоне был только один человек, мужчина маленького роста, насколько я мог судить. Он остановил машину перед каким-то ангаром. И оказался миниатюрной женщиной – брюнеткой с короткой стрижкой. А в ангаре располагалась мастерская по пошиву эспадрилий.

Я зашел внутрь, якобы чтобы спросить дорогу. Внутри трудилась дюжина швей в окружении гор тканей, джута и лент. Из проигрывателя неслись звуки чарльстона. На стене нарисованы синие ласточки. Все вместе выглядело очаровательно. Тепло. Очень по-женски.

Теплый голос вырвал меня из раздумий.

– Я могу вам помочь?

Я вздрогнул. А вдруг она и правда может? Автомобилистке было чуть за сорок. Она обладала своеобразным стилем в одежде, не мужским и не женским, идущим вразрез с тогдашней модой. И потрясающей манерой держаться. На плече забавный попугай, насмешливо меня рассматривавший.

– Мне нужны… нужны… эспадрильи, – пролепетал я.

Она повела меня сквозь нагромождение обувных коробок. Швеи провожали меня глазами, подталкивая друг друга локтями. Я покраснел. И отбыл с тремя парами сандалий, которые в разгар зимы были мне совершенно ни к чему. Без малейшего намека на то, что же случилось с Роми.

Прошли месяцы. Постепенно я проникался уверенностью, что Роми в том доме не живет. И стал владельцем коллекции эспадрилий, которая заставила бы позеленеть от зависти любого фетишиста. Одноцветных, в полосочку, в клеточку, с рисунком… Все предлоги были хороши, чтобы навестить Розу. Постепенно мы прониклись друг к другу симпатией, я поздравлял ее с успехами: мастерская набирала обороты, о ней заговорили даже в Париже. О себе я ничего не рассказывал, или почти ничего. Ведь Роми всегда настаивала: никто ни о чем не должен знать. И никогда ничего не рассказывала мне ни о Розе и ее эспадрильях, ни о доме с синими ставнями.

Я подстраивал встречи с хозяйкой мастерской в городе, помогал ей донести покупки, заводя всякие пустяшные разговоры и каждый раз обещая себе, что все ей открою – но так и не осмелился. А некоторое время спустя, когда однажды после полудня я заехал к ней, чтобы купить для матери энную пару эспадрилий с ленточками, то увидел ребенка. Он лежал в колыбели, которую покачивала ногой одна из швей, пока ее руки колдовали над швейной машинкой. Младенцу было от силы пара месяцев от роду. Я бы не обратил на него внимания, если бы он не заплакал. Роза извинилась, опустила руки в колыбель и достала оттуда крошечное существо, облаченное в розовую распашонку. Оно прижалось к Розе с мышоночьим писком.

– Примите мои поздравления! – сказал я.

Роза поблагодарила меня и добавила, немало позабавленная недоразумением:

– Девочка не моя. – Она опустила на малютку полный нежности взгляд.

– Поздороваешься с Бальтазаром, Лиз?

– Лиз?

У меня перехватило дыхание.

– Да, Лиз! – подтвердила она. – В честь Элизабет Тейлор. Знаете такую?

Потом, заметив, что у меня на глазах выступили слезы, сказала:

– Похоже, вы любите детей.

28

Нин с сияющей физиономией, зевая, переступает через порог. Хотя девочка явно утомлена, но, держа в кончиках пальцев коробочку с мсье Гри, она все равно находит силы бегом кинуться к матери.

– Мы были в стране улиток! – восклицает она с горящими, как звезды, глазами.

Я отвожу ее на второй этаж. Нин забирается в кровать.

– А Свинг? Где он? – спрашивает она.

Вот уже несколько дней Свинга нигде не могут найти. Мы облазили все комнаты, смотрели под мебелью, звали внутри и снаружи дома, но все безрезультатно – обезьянки и след простыл. И тут, выйдя из комнаты, я натыкаюсь на него: хрупкое безжизненное тельце на полу в коридоре. Я осторожно поднимаю его, пристраиваю на сгибе локтя. Его сердце еще бьется, но слабо.

– Что случилось? – тревожится Роза, увидев панику на моем лице.

Маленькое теплое тело обезьянки, изящная мордочка, крошечные ручки, обвившие мой палец. Роза обмакивает уголок салфетки в стакан с молоком и протискивает его в пасть Свингу. Тот сосет, потом открывает один глаз.

– Все будет хорошо… – шепчет Роза.

Животное выглядит почти детенышем, хотя ему уже пятнадцать лет.

– Вера перед смертью поручила мне его, – говорит старая дама, тихонько его покачивая. – Свинг – это все, что мне от нее осталось.

У нее на глазах выступают слезы. Маленькая обезьянка теснее прижимается к ее свитеру.

На столе лежат старые альбомы с фотографиями. Гвен и Нана в восхищении перелистывают страницы. На одной из них две молодые женщины улыбаются во весь рот, стоя перед мастерской.

– Господи, какие же мы здесь молодые! – восклицает Роза с растроганной улыбкой.

– Какие вы красивые… – выдыхает Гвен.

Роза пожимает плечами, смущаясь, как всегда, когда ей делают комплимент.

– Лиз, посмотри! – вскрикивает Гвен. – А здесь вроде ты.

На снимке мне годика три, не больше. Я свернулась клубочком в объятиях Розы. Позади нее угадывается Роми в объемной меховой шубе с экстравагантным воротником. Она держит под руку высокого широкоплечего мужчину. От него исходит спокойствие, еще более явное по контрасту с безудержным энтузиазмом матери.

– А здесь, вы узнаёте?

Роза указывает на черно-белый снимок, на котором дюжина работниц позируют за швейными машинками. Длинные косы, такие же черные, как глаза. На плечи наброшены вязаные фуфайки. Лица серьезные. Позади группы женщин – большое панно, изображающее летящих птиц. А в уголке, склонившись над коробкой с лентами, маленький пухлый мальчик в детском костюмчике. Фотография расплывчатая, узнать можно только большие глаза. Пейо.

– Я, пожалуй, пойду… – говорит он.

Я вздрагиваю. Я почти про него забыла. На улице льет как из ведра. Гвен и Роза поворачиваются ко мне.

– Я тебя подброшу, – предлагаю я, беря в руки свой плащ.

Пейо колеблется. И направляется следом за мной. Не успела за нами захлопнуться дверь, как я слышу восклицание Гвен:

– Дело движется, Роза! Дело движется!

29

– Я не знал, что ты выросла здесь…

Надо же, он сам начал разговор. Это не в его стиле.

– Это не так… – отвечаю я. – Мать забрала меня отсюда, когда мне исполнилось четыре.

На улице разверзлись хляби небесные. Дальше двух метров ничего не видно. Машина еле-еле ползет – как улитки мсье Мажа. На фоне струй я вдруг снова вижу улыбку Нин, когда она положила улитку на наши ладони. Магия мгновения, которую она сумела уловить.

– А твой отец? – спрашивает Пейо.

Во что я снова впутываюсь?

– Остался инкогнито.

Роми выходила из себя всякий раз, когда я затрагивала эту тему. Однажды вечером, когда я особенно настаивала, она вздохнула. Прикурила сигарету. Погладила меня по волосам. И начала говорить. Я слушала Роми с бьющимся сердцем, не отрывая глаз от ее губ. А потом первая исповедь сменилась второй. И третьей. Всякий раз версии были разными. Сегодня отец был актером. Назавтра – дальнобойщиком. Или же моряком, который стал пиратом и попал на необитаемый остров. Пастухом. Танцовщиком, бьющим чечетку. Я путалась в датах, именах, историях. «Правда ничего не стоит», – злилась мать, когда я указывала ей на нестыковки, размахивая в качестве доказательства своей тетрадью в крупную клетку, где все ее истории были прилежно записаны школьным почерком. «Важны только истории, которые мы сами для себя творим. Именно в них заключается счастье, Элизабет. В тех историях, которые ты рассказываешь себе сама».

Больше она никогда не поднимала эту тему. Тетрадь полетела в печку. Но хотя страницы и сгорели в пламени, во мне истории остались. Тысяча и одно лицо отца. Мое воображение заполнило пустоты. Волнение в глазах Роми довершило остальное.

Я паркуюсь около «Жермены». Дождь барабанит по крыше машины. В свете фар капли напоминают иглы. Пейо не шевелится.

– Где ты так поранилась? – спрашивает он.

С удивлением поворачиваю к нему голову. Он смотрит на мою руку, лежащую на руле. С отсутствующим мизинцем. Я торопливо прячу ее, сунув под ляжку.

– Несчастный случай на кухне… – глухо отвечаю я.

Я больше ничего не собираюсь говорить. Только не ему.

– У моей первой подружки была такая же машина, как у тебя, – говорит он, вглядываясь в невидимую точку в ночи.

Свет фонаря, отраженный в большой луже, придает нашим лицам призрачный вид.

– Она работала в такси. Днем я стряпал, пока она отсыпалась. Готовил что-нибудь легкое, не слишком жирное, ведь, когда просыпаешься, тебе не хочется ничего сложного под соусом. Я должен был пробудить в ней аппетит к новому дню.

Я отмалчиваюсь. Честно говоря, я смущена. Впервые он произносит больше трех слов подряд в моем присутствии. Интересно, это дождь подтолкнул его к откровениям? Никогда не чувствуешь себя так одиноко, как в дождливые дни.

– А для кого готовишь ты? – спрашивает он, не сводя глаз с дороги.

У меня ком в горле. Роми внимательно слушает, сидя на заднем сиденье.

– Для матери.

Я вздрагиваю.

– К концу жизни она почти ничего не ела. Я пыталась сделать все, что в моих силах, чтобы она держалась на ногах. Приходилось изощряться.

Я умалчиваю про мое помешательство на цифрах, на точности. Рецепты, выверенные до грамма. Мое навязчивое стремление все записывать, фиксировать – количество калорий, объем поглощаемой пищи. Ошибкам нет места. Импровизации нет места.

Он качает головой. У него выражение лица человека, который переосмыслил некую историю и осознал ее развязку.

– И поэтому ты оказалась в «Ферранди»?

Я удивленно поднимаю бровь. А он неплохо информирован. Неужели он потрудился покопаться в моем прошлом?

– Можно и так сказать, – соглашаюсь я.

Я снова думаю о своей первой встрече с гастрономией. Было ли это на нашей кухне, где Нана, сидя на своем табурете, наблюдала, как я сливаю воду с макарон-рожков, пока в гостиной выпивали гости? Или же во время весьма редких обедов в общей столовой в те дни, когда мать наконец набиралась сил, чтобы отвести меня в школу? Я смаковала это ощущение нормальности, которое накладывалось на вкус пересоленного картофельного пюре, «слишком зеленого» горошка и тертой свеклы. Я придумывала себе бабушку с чертами лица школьной поварихи. Для меня бабушка готовила бы молочный рис, манную запеканку, вишневый пирог, мясной рулет, цикорный салат с окороком, пирог киш-лорен. Ничего общего с консервами, которые Роми подогревала в помятой кастрюле, а потом, окутанная дымом сигареты, смотрела, как я ем, уверяя, что у нее нет аппетита. На День матери я дарила ей то электрический нож. То вафельницу. То раклетницу. Все без толку. Матери никогда не хотелось есть.

Будучи маленькой, я уже понимала, что кулинария разнообразна. Питательные блюда, будто бы приготовленные бабушкой, с прямолинейными, простодушными вкусами, не ведающими подтекста. Кулинария из специализированных книг, точная, когда не жалеют времени на то, чтобы выбрать приправы, сконструировать блюдо и должным образом его подать. Где вкусы сами раскрываются во рту практически без усилий. А есть еще один вид – безвкусные консервы и водянистые овощи. То, что невозможно доесть.

Мы с Роми не ходили в рестораны. Денег не хватало. В лучшем случае вечером, выйдя из школы, заказывали кружку пива и лимонад с мятным сиропом в пивной «Галан». От старика Люсьена пахло табаком. Иногда он добавлял порцию картошки фри. «Ешь, – говорил он, – пока тебя самого не съели». Соль у меня на пальцах. Обжигающая картошка. Там я впервые вообразила, что открою собственный ресторан. И включу в меню картофель фри. Это будет напоминать мне, откуда я родом.

Однажды вечером мы валялись на диване – ноги Роми у меня на коленях, и я массирую ей ступни, пока она читает мне вслух. А читала она все, что попадало ей под руку: телефонный справочник, журналы Modes et Travaux, Gault & Millau[9]. Мы путешествовали в мечтах. Стоило это недорого, мы оставались в полной безопасности у себя дома, обе уверенные, что Роми не вскипит, как молоко на огне.

– Ты только послушай, – говорила она мне, пока мы виртуально прогуливались по Кабуру. – «Прием гостей, уровень обслуживания, потрясающе современные отдельные кабинеты – все это превращает «Октогон» в лучший ресторан на планете. Впервые в жизни мы ели блюдо, которому дали двадцать баллов из двадцати». Ее глаза блестели, когда она произносила «двадцать из двадцати». «Неподражаемое блюдо», – продолжала она, – паштет из артишоков, моркови, зеленой фасоли и трюфелей, соединенных между собой тонким слоем нежнейшего пюре из фуа-гра, в сопровождении салата из помидоров с эстрагоном». Потом она добавила: «У меня слюнки текут, даже когда я просто это читаю».

Мать захотела есть. В кои-то веки. «Есть»! Эти ее слова буквально заставили меня надеть поварской фартук. Двадцать лет спустя именно Gault & Millau торжественно назовет меня открытием года и восходящей звездой. Но матери уже не будет рядом, чтобы это увидеть.

«Ты знаешь, что такое эта “звезда”?» – спросила она. Я помотала головой: нет, я не знала. Она рассказала мне про белые скатерти, серебряные крышки-колпаки, которые одновременно снимаются с блюд, роскошно декорированные тарелки. Хрустящий хлеб, к которому лучше не прикасаться, чтобы не перебить себе аппетит. Солонка, которую наполняют снова по твоему требованию. Меню твоей мечты. Карта вин. Она посмотрела на меня. Что-то от нее ускользало. Что-то, для чего она не могла подобрать слов. Я должна была увидеть это своими глазами. Часы пробили десять вечера. «Неважно, идем!» – воскликнула она, хватая свою шляпу. Я накинула пальто прямо на пижаму. И мы отправились на поиск ресторана, отмеченного «звездой» «Мишлен», по улицам Монмартра. Завтра мне надо было идти в школу. Как обычно, нам было на это плевать.

Пейо молчит. Я выпрямляюсь на своем сиденье. Я и так слишком много ему рассказала.

– Мне пора возвращаться, – смущенно произношу я.

Он кивает. И без единого слова исчезает в доме.

Бальтазар

Роза вряд ли помнит о той встрече. Но она изменила всю мою жизнь.

Значит, Роми сохранила ребенка! Лиз! Она назвала девочку Лиз! Эта новость преобразила меня. Отныне у меня было существо, ради которого стоило жить дальше. И двигаться вперед.

Я попытался выяснить хоть что-то о матери ребенка. Взгляд Розы затуманивался всякий раз, когда я задавал вопросы. В конце концов я понял, что Роми исчезла в неизвестном направлении, оставив дочь ей, мастерице по изготовлению эспадрилий.

Я не был наивен и прекрасно понимал, что у меня ноль шансов доказать свое отцовство. Только Вера могла подтвердить наше родство, но с какой стати ей это делать? У меня ничего больше не было, кроме долга брату, который согласился оплатить ремонт нашей колымаги. Маркиза ни за что не захочет принять меня теперь, когда Роми уехала. Я должен приобрести себе имя. И статус.

Тогда я очертя голову бросился делать то единственное, что умел: играть. Покер, прокуренные вечера, шулерство. Чтобы попасть в самые прибыльные места с наилучшей клиентурой, мне были нужны деньги. И я занял их у весьма подозрительных испанцев – не особо близких знакомых, потому что только они согласились мне одолжить. Чтобы набить себе цену, я вынужден был оказывать им сомнительные услуги. Несколько раз я пересекал границу с самой разной контрабандой, подробности мне рассказывать не удосуживались, но, по моим меркам, она вполне оправдывала те пачки банкнот, которые я получал в обмен на свое молчание. Из шулера я превращался в бандита, и совесть в те годы частенько не давала мне заснуть. Но ради обеих моих девочек я бы совершил что угодно.

Отныне я получил доступ в закрытый круг, в мрачные мафиозные притоны, где играли по-крупному. Брат предостерегал меня. Я шел по скользкой дорожке. Этих людей было не так-то легко провести. За их столами сидели не доверчивые простаки. Нет, тут я имел дело с «большими мальчиками». Но я был готов на все ради выигрыша. От этого зависела моя жизнь.

Я мог рассчитывать только на себя, по крайней мере поначалу. Позже, намного позже, я присоединюсь к действительно тайному «Клубу Рыцарей зеленого сукна». Но это уже другая история. В те времена я «работал» один. И передо мной стояла единственная проблема, неотступно меня преследовавшая: как обворовывать товарищей по игре, не вызывая подозрений? Чтобы добиться желаемого, я без устали снова и снова отрабатывал техники шулерства. Я стремился к тому, чтобы мои пальцы стали такими же проворными, как у Джанго на гитаре. Я прочел все, что можно было найти, об иллюзионистах, стараясь разобраться в их искусстве. Ибо у иллюзионистов и шулеров много общего. Робер-Уден, Джон Невил Маскелайн, а еще Джон Скарн стали моими учителями. Благодаря им я научился создавать иллюзии, скрывать реальность за видимостью, использовать в игре психологические приемы жуликов и плутов. За несколько месяцев я развил невероятную ловкость рук, позволяющую сдавать карты в свою пользу. Сдача снизу, сдача второй карты, мнимое снятие колоды, ложная тасовка – я овладевал всеми шулерскими приемами, усложняя их и совершенствуя. Скажу без преувеличения, я мог бы стать признанным мастером, если бы мог похвастаться своими навыками. Но это исключалось: строжайшая скрытность была единственным шансом выпутаться из этой заварухи живым.

Итак, на протяжении многих лет я рисковал, и рисковал по-крупному. Жо был моей совестью. Моей страховкой. Даже восхищаясь, он продолжал предостерегать меня. Я должен сохранять благоразумие. Самая большая опасность для шулера – это войти в раж. Увериться в собственном всемогуществе. Мои партнеры по игре не обманывались на мой счет. Пусть они не могли ничего доказать, но прекрасно понимали, что они чего-то не заметили, и я нередко уходил после игры с фингалом под глазом. Но сообразительности мне было не занимать. Для меня покер больше не был игрой случая. Вооружившись мастерством, оппортунизмом и немалой долей хитрости, я сумел расплатиться с долгами. И сделать себе имя.

Я инвестировал выигранные деньги. Для начала в один бар. Потом во второй. Потом в десяток других. Я организовывал вечеринки в задних комнатах. Сыгранные другими партии приносили барыш мне. Я заинтересовался искусством. Я покупал рисунки, скульптуры, картины. Делал ставку на неизвестных художников, когда чутье подсказывало мне, что рано или поздно они добьются успеха. Однажды вечером за игорным столом паренек, которому здорово не везло, выплатил свой проигрыш картинами. Год спустя их стоимость взлетела ввысь, и один американский музей выкупил у меня все, заплатив чистоганом. Так я выигрывал и удачно размещал капитал. Я даже приобрел кинотеатр по соседству, который хоть и ничего мне не приносил, но позволял вновь обрести Роми. В улыбке Ингрид Бергман, в изгибах тела Мэрилин. В сигаретном дыму до безумия загадочных героинь Хичкока. Я снова видел ее в маленьком кинозале, с блестящими глазами. Очарованную, словно ребенок. «Что мне больше всего в этом нравится, – прошептала она однажды вечером, – это что знакомые, обыденные, почти низменные вещи становятся чем-то необычайным. Кино способно что угодно сделать интересным. Лай собаки. Женщину, поправляющую прическу. Человека, который варит себе яйцо». Я часто об этом думал. Между двумя партиями в покер я представлял себе эту сцену на большом экране. Разбирал каждую деталь – в выражении лиц, мимике, звуках, свете. Кино – это то, что делает жизнь более завораживающей, чем в самом кино. И этому научила меня Роми. Она изменила мой взгляд на мир. Темные залы стали моей отдушиной, моим спасением. От ее потери. От воспоминаний. Они стали билетом в один конец, прямиком ведущим к нашей истории.

И вот однажды весенним вечером я явился на виллу по приглашению знаменитого художника, на котором сделал состояние. Когда он протянул визитку в сторожку, Марсель, окинув нас взглядом, не узнал меня. Я погрузнел, обзавелся бородой и уверенностью в себе. Тот мальчишка, который в своем мокром костюме мелкого гангстера покорил Роми под калифорнийским ливнем, остался далеко в прошлом.

Праздник был в самом разгаре. Вилла ни на йоту не утратила своего великолепия. Я снова увидел феерические декорации, раблезианские столы, утонченные наряды избранного общества – громкие имена из мира искусства, моды, политики и шоу-бизнеса. Но кое-что все-таки изменилось. Ни следа маркизы, которая в прежнее время перепархивала от одной компании гостей к другой, с длинным мундштуком в пальцах и с драгоценностями с кулак величиной на тонкой шее. Воспользовавшись выступлением канатоходцев, которые приворожили моего художника, я улизнул в дом и стал рыскать по всем этажам в ее поисках. Пройдя сквозь множество коридоров и личных апартаментов, я в конце концов обнаружил маркизу. Сидя у окна, она смотрела на луну. Из сада доносились смех, аплодисменты, всплески музыки. Все приглушалось рокотом океана и стрекотанием сверчков.

– Меланхолия вам к лицу, – сказал я, указывая на ее платье.

Длинное синее шелковое платье, расшитое мелкими жемчужинами.

Она вздрогнула. Потом на ее лице появилась легкая улыбка.

– Вы ведь узнали меня, не так ли?

Она наклонила голову. Взяла сигарету, поднесла к губам. Она постарела. В ее глазах была затаенная печаль. Однако, несмотря на возраст, от маркизы исходила вневременная чувственность. Какова была история ее жизни? Я бы дорого дал, чтобы это узнать. Но момент был неподходящий.

– Я готов на все, – сказал я. – Лишь бы снова ее увидеть.

Она выдохнула длинную струйку дыма в потолок, по которому порхали облака и ангелочки.

– Я позабочусь о ней, – продолжал настаивать я. – Скажите мне, где ее найти.

Она глубоко вздохнула. Мне показалось, что ее глаза блеснули. И потом со сдержанным волнением она произнесла:

– Если бы я только знала.

30

– Необходима пересадка. И как можно скорее.

Доктор Мели откладывает стетоскоп. Я беру Гвен за руку. Она дрожит.

Мы приехали на рутинный осмотр. Но для Нин ни о какой рутине речь, конечно же, не шла. Каждый день ее жизни хранил связь с предыдущим в надежде, что он не станет последним. Малышка идет по тонкой ниточке, и возможности ее сердца на исходе.

– Что значит «скорее»? – лепечет Гвен.

Она делает все, что может, чтобы Нин продолжала жить. В этот момент ей самой становится тяжело. Доктор нанизывает слова, от которых по спине пробегает холод. Сложившись в фразы, эти слова заставляют усомниться в Боге, судьбе и во всем том, о чем не устают твердить люди, когда кто-то пребывает в отчаянии. Он произносит: «ухудшение», «операция», «на открытом сердце», «донор» и прочую тарабарщину, в которой я ничего не смыслю. Какой просвет можно в этом разглядеть? Какой смысл? За что уцепиться, чтобы не упасть в бездну?

– Я могу отдать свое, – внезапно говорю я.

Я протягиваю ему руку. Пусть возьмет мою кровь, мое сердце, пусть извлечет из меня любые органы, если это поможет спасти малышку.

Он качает головой. Все не так просто. Совместимые доноры встречаются редко. Один шанс на миллион. С тем же успехом можно сыграть в лотерею.

Мы возвращаемся домой совершенно подавленные. Я пытаюсь придумать выход. Гвен молчит.

Проходит неделя. Ко мне возвращается вера. Нин прыгает по лужам, бегает за овцами, гладит бабочек, аккуратно держа их за крылышки.

А потом однажды ночью Гвен постучалась в мою дверь. Бледная до синевы. У нее на руках Нин, слабая как никогда. С закрытыми глазами, шепчет что-то неразборчивое. Я кладу руку ей на лоб. Он пылает.

Машина на предельной скорости мчится по пустынной дороге. И все равно путь кажется мне бесконечным. На крыльце белого здания больницы нас ждут носилки. Малышка вместе с матерью исчезают в коридоре, оставив меня в тусклом зале ожидания, который пахнет одиночеством и дезинфицирующим средством.

Бальтазар

Прошло четыре года. И вдруг однажды мой телефон зазвонил.

– Она здесь.

Я узнал низкий пленительный голос маркизы. Через секунду она повесила трубку.

Я до сих пор не знаю, почему Вера решила позвонить мне в тот день. Надеялась ли она, что я помогу ей удержать Роми? Переживала ли за малышку, которая никогда не узнает отца? А может быть, она испытывала ко мне некую долю симпатии?

Я остановился в своем тайном укрытии под деревьями, откуда был виден дом с синими ставнями. Ворота распахнуты. На аллее, ведущей в большой парк, припаркован черный «бугатти», истинный шедевр среди легковушек-седанов, какой в здешних местах встретишь нечасто. Принадлежал ли он Роми? Если только… Впервые я допустил мысль, что она могла начать жизнь с чистого листа. Я ждал ее, безразличный ко взглядам, которые бросали на меня другие женщины. Решил хранить ей верность, убежденный, что мы снова встретимся и все пойдет как раньше. А она? Мужские, резкие очертания автомобиля породили во мне сомнения.

Я замер в растерянности. Имеет ли смысл просто позвонить в дверь? Я боялся ее реакции. Но уже почти решился, как вдруг из дома вышла она сама. В длинном меховом манто и в шикарнейшем сером костюме. Я бы не узнал ее, если бы не рыжие волосы, которые она собрала в высокую прическу. Она стала более зрелой, приобрела округлость форм, и, Боже мой, как же ей это шло! Она буквально лучилась красотой.

Словно почувствовав, что я на нее смотрю, Роми подняла на меня глаза. Я покраснел. Внезапно смутился. Я ждал ее четыре года. Четыре года мечтаний и надежд. И вот она здесь.

Я вылез из машины. Двинулся к ней. Медленно. С каждым шагом мое сердце билось все сильнее. Она курила, по-кошачьи сдержанная, невозмутимая. И не слишком удивленная тем, что видит меня здесь.

– Привет, Бальтазар, – бросила она, когда мы оказались лицом к лицу.

Ее веселый взгляд обезоруживал меня. Она покачала головой, на ее лице я прочел искреннее восхищение.

– Привет, Роми.

Что сказать? В голове у меня все перемешалось. Упреки, просьбы о прощении, признания в любви, укоры, сожаления. Четыре года проигрывать в голове сцены нашего воссоединения, а теперь не найти ничего лучшего, как заметить:

– Красивая машина!

Черт, я готов был сам себе дать оплеуху. Она насмешливо улыбнулась. Роми по-прежнему действовала на меня сногсшибательно, и ей это нравилось.

– Это машина моего жениха.

Апперкот прямо под дых.

Поскольку я ничего не отвечал, она загасила сигарету о камень. А потом бросила мне в лицо слова, которых я не желал слышать. Она вернулась сюда за Лиз. Они, все трое, переезжают в Париж. Ее ждет карьера, у нее куча планов в голове. Жизнь наконец-то ей улыбалась.

Я сглотнул. Наша с ней общая жизнь тоже нам улыбалась, разве нет? Получается, из нас двоих в это верил только я. Однако я знал, что она говорила так не из желания причинить мне боль, просто ей нравилось слушать собственные слова. Убеждать себя. Роми не изменилась. Она по-прежнему жила в мире историй, ею же самой придуманных, в многоцветном мире из папье-маше, который существовал, только пока в него верили.

– Роми, – начал я, – этот ребенок…

– Бальтазар, пожалуйста, не порть все.

Она произнесла это без враждебности. С поразительной детской наивностью, которая напомнила мне девушку, поцеловавшую меня в первый же вечер под букетом разноцветных огней.

Я почувствовал, как во мне поднимается гнев, тот самый гнев, который заставил ее сбежать четыре года назад. Я прикусил язык и самым спокойным тоном продолжил настаивать:

– Это моя дочь. У меня есть право видеться с ней.

С того дня, когда я узнал о существовании девочки, я думал только о ней. Как к ней приблизиться? Иногда я замечал ее кроватку в мастерской. Мое сердце рвалось из груди. Я так дорого дал бы, чтобы прижать ее к груди хоть на мгновение!

Однажды, когда я навещал друга-пастуха высоко в горах, я столкнулся с Розой – она явилась в своей соломенной шляпке, чтобы купить сыра. А в ее машине с откидным верхом сидела на заднем сиденье моя кроха. Мой ребенок. Моя дочь.

Роза исчезла в хижине старого баска, оставив нас вдвоем, дочку и меня, впервые в жизни. Я смотрел, как она играет с овечками, молясь, чтобы время замедлилось, и смакуя каждую секунду, проведенную с ней. С того времени овечий сыр оссо-ирати стал ассоциироваться у меня с ее смехом, лепетом и неловкими движениями. Стоит мне только увидеть овцу, как я возвращаюсь к тем мгновениям.

Этот чудесный случай переполнил мое сердце нежностью, и, вернувшись к себе, я вставил новые снимки в мой воображаемый фотоальбом. Тощий фотоальбом любящего отца – ведь я был ее отцом, хотя она пока ничего про меня не знала. И я иногда листал его, если ее отсутствие становилось слишком тягостным.

Но эти разделенные с ней минуты, эти якобы непредвиденные встречи пусть и наполняли меня радостью, но оставались редкими. И тень Марселя по-прежнему витала неподалеку. Этот человек был опасен. Я боялся все потерять, если меня заметят. А потому лишь издали наблюдал, как она растет. Раз за разом проезжал на машине мимо дома в надежде увидеть, как она играет в саду. Вечерами, когда в доме гасили свет, воображал, что нахожусь рядом с ней. И бормотал считалки в промерзшем автомобиле. «Я тут, я тут, – шептал я. – Папа тут, папа тут, милая». Любая малость лучше, чем ничего. И я дорожил этой малостью больше всего на свете.

Роми вздохнула. Достала ручку из кармана манто и написала свой адрес на моей ладони. Прикосновение ее руки к моей… Вот и сейчас по коже пробегает дрожь.

– Пиши ей.

Она обязуется передавать ей мои письма. И посылать мне фотографии. Лиз еще слишком мала, сказала она, все довольно сложно. Что до встреч, посмотрим позже. Пусть сначала малышка привыкнет к новой жизни, и к тому же…

– К тому же она даже не знает, кто ты!

Роми бросила эту фразу, как изрекают ложь, чтобы узнать правду. Она пристально на меня смотрела, и в этот момент я понял, как был прав, что не поделился с Розой нашей историей. Роми никогда бы мне не простила.

Но писем мне было мало. Я хотел, чтобы в их жизни было место для меня. Я мог бы приезжать к Лиз дважды в неделю, забирать ее на каникулы.

– В конце концов, это мое право! – заключил я, повысив голос.

Роми на мгновение отпрянула. Дверь отворилась, и показалось изуродованное шрамом лицо Марселя. С недобрым видом он осведомился:

– Все в порядке?

Она кивнула.

– Мсье уже уходит.

Она взглянула на меня в последний раз. Запахнула полы мехового манто. И удалилась.

31

Я жду в тишине. Не подпуская к себе страх и не отводя взгляда от двери, за которой исчезли Гвен с дочерью. Не смея строить никаких догадок. Я страшно горюю. Такая маленькая девочка! Все золото мира больше ничего не стоит. И все звезды. И обещания.

В конце концов ко мне выходит врач. Я вскакиваю со стула.

– Гвен скоро понадобится ваша помощь.

Обследование еще не завершено, так что выводы делать рано. Они срочно ищут донора. Сердечко Нин вышло из строя. Решительно, наш мир вращается слишком быстро. Моя разноцветная демуазель готовится нас покинуть.

Я киваю, не очень представляя, на что соглашаюсь. Из хлынувшего на меня потока слов я способна выловить только отдельные брызги и чувствую, как меня уже закручивает водоворот, о существовании которого я старалась не думать. Гвен и ее дочь только что выбросило на этот берег, а я лишь беспомощно наблюдаю кораблекрушение, и что толку, если сама я выжила.

– Я могу их увидеть? – с комком в горле спрашиваю я.

Врач в неуверенности.

– Ну пожалуйста!

Я забываю про свои круги под глазами, помятое лицо и пересохшие губы и иду за ним по белому тусклому коридору. Его пластиковые шлепанцы с недобрым звуком поскрипывают по линолеуму – совсем не то, что башмаки старого Мажа, приминающие дикие травы. Он останавливается перед большой дверью и негромко стучит. Я делаю глубокий вдох.

В палате кровать и стул. На кровати крошечная фигурка, опутанная проводами, как хрупкая статуэтка, а сами провода ведут к экрану, на котором вьются зеленые змейки. И на стуле съежившаяся Гвен в коконе своего страха.

32

На кухне тишина. Слышно только шипение газа под сковородой.

– Нин… – бормочу я сдавленным от волнения голосом.

Пейо поднимает голову. Он не слышал, как я вошла.

– Они оставили ее на ночь… Она под наблюдением, врачи проведут обследование…

Фраза тонет в моих слезах. Не говоря ни слова, он гасит огонь под сковородой. Подходит ко мне и обнимает. Я даю волю слезам, уткнувшись ему в грудь. Сотрясаюсь в рыданиях от беспомощности и гнева. Я не способна ни о чем думать, снова и снова упираясь в единственную мысль, которая вертится у меня в голове: как им помочь?

Медленным шагом он направляется в гостиную. Наливает нам по стакану виски, который мы оба выпиваем залпом, глядя в пустоту, не чокаясь ни за чье здоровье – и уж тем более не за удачу. Карты оказались краплеными. Наша малышка взята в заложницы. И все разноцветные улитки мира не могут раскрасить ту серую пелену, которая накрыла нас.

– Ты голодна?

Я пожимаю плечами. За окном встает солнце, заливая Пиренеи золотым сиянием. Вскоре Пейо возвращается с кофе, свежим хлебом и яичницей-болтуньей. На столе книга Ромена Гари. Я ее листаю. Некоторые страницы загнуты. Отдельные строчки подчеркнуты, кое-где стоят отметки на полях.

– «Мечты, когда стареют, непременно становятся кошмарами», – читаю я вслух.

Он ничего не говорит. Только забирает у меня книгу. Я снова думаю о старушке Поль, о ласточках, которым он читал стихи в мастерской, когда был маленьким. Я не читала Ромена Гари и училась не особо прилежно. Я смущаюсь и пытаюсь это скрыть, сменив тему.

– Как ты здесь оказался? – спрашиваю я.

Вгрызаюсь в тартинку с вареньем. Букет вкусов взрывается у меня во рту. Горьковатая сладость абрикосов подчеркнута каплей лаванды и…

– Это долгая история… – бурчит он, глядя в сторону.

Вдали слышен глухой шум, гонят стадо на пастбище.

– И как твою «историю» звали?

Он мрачнеет. Наливает нам по второму стакану виски и проглатывает свой одним махом.

– Сибилла.

Роми слушает, забившись поглубже в кресло, дым сигареты мягко плывет у нее над головой. Она начинает напевать песню Шарля Трене, в которую Борис Виан внес печальную ностальгию. Ее хрипловатый голос плывет в зябком утреннем воздухе.

Что осталось от нашей любви,

Что осталось от тех прекрасных дней…

Слушая ее, я согреваюсь.

– Почему ты улыбаешься? – подозрительно спрашивает Пейо.

– Просто так, извини.

Когда Роми умерла, она оставила не письмо, а фотографию, как в той самой песне. На ней она позирует, сидя на табурете в вечернем платье. Тюлевые складки вокруг нее образуют подобие венчика цветка. Ее руки лежат на клавиатуре рояля, темного и элегантного. Она улыбается и словно светится. Сколько ей там лет? Двадцать? На оборотной стороне всего несколько слов: «Я всегда буду рядом». К фотографии прилагалась виниловая пластинка Бориса Виана, которую я больше никогда не могла слушать без слез. «Что осталось от нашей любви?..» Я снова вижу ее на сцене кабаре. В эти моменты она озарялась. Болезнь больше не имела над ней власти. Она освобождалась от самой себя. От своих призраков.

А Пейо? У него тоже есть призраки? Да, судя по его вечной меланхолии. Куда делась Сибилла? Что осталось от их любви?

Не отрывая глаз от своего стакана, с отстраненным лицом Пейо рассказывает.

Разгар дня. Вагон второго класса поезда, идущего на юг. Невысокая блондинка с серыми глазами читает книжку стихов Верлена. И выходит из поезда с его чемоданом. По невнимательности. А может, и нет. Такие недоразумения не происходят случайно – судьба сама позаботилась о том, чтобы они встретились. Она остается с набором его кухонных ножей на руках. Он – с купальниками в рюшечках, которые она собиралась обновить на набережной Круазет в Каннах.

После совершённого обмена оба от души смеются над этой комедией. Значит, он шеф-повар? В то время Пейо был всего лишь подручным в отеле Carlton. Но он не поправляет ее. Они встречаются снова. И больше не расстаются. Сибилла – музыкант. Она разъезжает повсюду со своей виолончелью, которую они таскают по городам и весям и даже однажды переправляют через Ла-Манш. Незамутненное счастье до тех пор, пока…

Пейо замолкает. Встает и исчезает на кухне. Когда я к нему присоединяюсь, он хлопочет вокруг ящика с пестрыми цветами, сжимая в пухлых пальцах большие щипцы. Мне кажется, глаза у него влажно поблескивают.

– Я собрал их вчера вместе с Нин… – глухо говорит он, показывая бутоны, которые аккуратно перебирает.

Нин обожает вертеться рядом с Пейо, когда тот возится на огороде. Вместе они забираются в чащу фруктовых деревьев. Заливают водой мышиные норы. Составляют коллекцию земляных червей.

У меня учащается дыхание.

– На, попробуй.

Он протягивает мне открытую ладонь. Оранжевые лепестки, желтая сердцевина.

– Гвоздика? – спрашиваю я, пока цветок растворяется на языке.

– Бархатцы. Цитрусовый вкус. Идеально для фуа-гра, дичи или гравлакса[10].

Я люблю, чтобы мои блюда были строгими и завершенными, а он наполняет свои цветом и фактурой, отводя значимое место деталям. Но Пейо ничего не записывает. Его творения исчезают с наступлением ночи. Он готовит по памяти. Воскрешает прошлое и вкус тех блюд, которые ему стряпала старая Поль. Пейо с волнением описывает шепот огня. Аромат овощей, сваренных в печи. А еще – цветы. Бабушка их обожала. Ни одно его блюдо не похоже на другое. Трудно придумать более разные подходы, чем мой и его.

Вот его щипцы откладывают в сторонку огуречник – маленькие фиолетовые звездочки, изящные и хрупкие. Он кладет одну из них на язык.

– Йодистый вкус. Идеально для устриц.

Конечно, я все это знаю. Но то, с какой бережностью этот гигант расправляет крошечные лепестки, меня трогает.

– У тебя есть дети? – спрашиваю я, позванивая кубиками льда в своем стакане.

Виски согревает меня. Внушает доверие. Трудно поверить, что женщина, задавшая сейчас ему вопрос, – та же самая, которая готова была сжечь его живьем на газовой плите. Что произошло? Мне вспоминается тепло его руки, когда Нин положила улитку в наши сведенные вместе ладони. Нас объединяет привязанность к малышке. И ни он, ни я не заметили приближения той волны откровенности, что вдруг нас захватила. Нин – маяк в нашей ночи.

Я расслабилась. И, очевидно, зашла слишком далеко. Он застывает.

– Извини меня… Я слишком много выпила, а в такие минуты я всегда говорю лишнее… И мне очень жаль, что… ну, что все так получилось.

Я обвожу широким жестом кухню, наше поле битвы.

– Не вижу причин, чтобы мы не могли поладить, – добавляю я. – Я хочу сказать…

Встаю. Протягиваю ему руку.

– Лиз.

Он колеблется.

– Пейо, – отвечает он.

– Очень приятно, Пейо. Рада с тобой познакомиться. Позволь представиться, я шеф-повар из Парижа. У меня есть ресторан «Роми». То есть был. Два месяца назад моя жизнь рухнула. «Мишлен» посетил меня как раз в тот вечер, когда одна клиентка чуть не отравилась моей стряпней. Самое забавное, что повариха, которая готовила ее блюдо, затеяла против меня процесс. Говорят, я не очень уживчива. Уж не знаю, с чего они это взяли… В любом случае вместо того, чтобы приобрести «звезду», я потеряла все разом.

Он бросает на меня быстрый взгляд, обескураженный моим сарказмом. Он и так все это знает. В прессе не упустили ни единой подробности моего оглушительного фиаско.

– Было бы слишком долго рассказывать, как я опять оказалась здесь, в Стране Басков, но так или иначе я решила остаться. Поэтому мы с тобой должны составить команду. Я взяла на себя обязательство перед патроном придать класс его ресторану…

Он вздевает бровь. Я прикусываю язык.

– Ну, когда я говорю «класс»…

– Не напрягайся, я знаю, что ты имеешь в виду.

Он собирается вернуться к цветам. Я дотрагиваюсь до его руки.

– Пейо, я рада, что мы работаем вместе. Мы покажем им, что высокая кухня – это не только Париж. И не только баскское побережье, как в раскрученных роликах. У Страны Басков есть сердце, она достойна того, чтобы ею всерьез заинтересовались. Я никогда не ела такого ачоа, какое ты мне подал в день моего приезда сюда. Я не стану петь тебе дифирамбы. Я не Ромен Гари и никогда не умела подбирать слова, поэтому больше ничего скажу. Но не думай, что я недооцениваю твою работу. Вовсе нет. В тебе есть все от «звездного» шефа.

Он каменеет. Пауза.

– И вот еще, – продолжаю я, – что касается ужина для друзей патрона, мы больше не можем рассчитывать на Гвен в смысле обслуживания. Я даже спрашиваю себя, не согласишься ли ты на…

Он выпрямляется.

– Ты что, шутишь? Только не начинай снова про этот паршивый ужин, ладно? Девочка в больнице и наверняка уже не увидит солнца, а ты думаешь только о том, что ее мать не сможет взять на себя обслуживание? Да что у тебя с головой, в конце-то концов?

– Я…

– Неужели ты по-прежнему стараешься заполучить «звезду»?

– Я пообещала Эчегойену! Мы не можем все бросить!

Я привязалась к патрону. Ловлю себя на том, что жду его прихода, беспокоюсь, как он отзовется о моей готовке. И мне любопытно побольше узнать о нем. Я ценю его деликатность, его манеру следить за моей работой, ничего не навязывая. От него исходит спокойствие, которое благотворно на меня действует. Уважительный, тонкий гурман, всегда готовый выслушать, он интригует меня не меньше, чем вызывает симпатию. Мне хочется, чтобы он остался доволен, я пытаюсь выполнить свою часть договора, произвести впечатление на его друзей, кем бы они ни были. Я предчувствую, что на торжественном ужине будет высший свет, самые избранные, а если повезет, то и местные журналисты. Я должна быть на высоте. Выбора нет.

– Поверить не могу… – злится Пейо. – Ты так ничего и не поняла…

– Не поняла чего?

– «Мишлен», белые скатерти, вышколенная обслуга и прочее, к чему ты стремишься, – пожалуйста, где угодно, но только не здесь. Не у меня. Эти люди взяли кулинарное искусство в заложники, Лиз! Они упустили главное! Удовольствие от приготовления. Вкус простых вещей. «Звезда» – это смерть кухни, которая должна твориться сердцем!

Я не согласна с ним. «Звезда» стимулирует нас всех. От мелкого подручного до великого шеф-повара. Это то, что заставляет нас искать в глубинах собственной души источники творчества, необходимые, чтобы превзойти самого себя. «Гид Мишлен» может быть наказанием, но он же и вознаграждение. Насчитывала бы Франция столько великих поваров, если бы надежда получить «звезду» – а потом вторую, а потом третью – не оттачивала кулинарный талант? Эта награда заставляет нас подниматься ни свет ни заря. Превосходить самих себя, снова и снова. Работать, не считая часов. Стремиться к совершенству. Без устали.

Пейо не дает мне времени ответить.

– Посмотри на себя! Тебя растоптали, унизили, разорили, а тебе все мало. «Звезда» как грааль. Как посвящение. Признание публики и так называемых гурманов. Но скажи мне, сколько самоубийств, депрессий, угробленных жизней, разрушенных семей – и все ради какого-то паршивого значка? А?

Какая муха его укусила? Я вспоминаю о разбитой рамке у него в комнате. О фартуке со споротой нашивкой. Два неловких взмаха ножницами. Яростных.

– Грош цена всему этому, если результат лишь разрушение! – гремит он.

Всклоченные волосы. Мощные руки. Круги под глазами. Не покидающая его грусть. И тут меня озаряет. Ну конечно, вот почему мне знакомо его лицо!

– Пьер Мендоза…

Он выпрямляется.

Великий Пьер Мендоза! Один из самых блестящих шефов своего поколения. Покоривший лондонцев своим рестораном на Темзе. Любимец королевы Великобритании. Тогда он был худее. И шевелюра погуще. Но это точно он. «Французик», из-за которого принц Чарльз полюбил улиток. Две «звезды». И третья была уже на подходе. Ему обещали целый небосвод. Это было десять лет назад. А потом он исчез. Внезапно. Почему? А главное, что он забыл здесь?

Он только воздевает глаза к небу, заранее раздраженный вопросами, которые просятся у меня с губ. Не время. Уже не время. Отныне его взаимоотношения с кухней – дело глубоко личное. Пейо стал одиноким волком, сбежавшим от людей с их «красными гидами», из-за которых голова идет кругом. От людей, которые сначала превозносят своих шеф-поваров, а потом отрубают им головы. Отныне он предпочитал импровизировать со своими симфониями вкусов по ночам, в интимном уюте кухни, затерянной в глубине Страны Басков. И рядом никого, кто мог бы его судить. И, если ему верить, так было лучше.

Бальтазар

Тогда я ей написал. Не скрывая, что твердо намереваюсь вернуть ее. Рассказал о своей новой жизни торговца произведениями искусства, но всячески избегая намеков на то, откуда взялся начальный капитал. Рассказал о маленьком кинотеатре, который приобрел, о фильмах, которые там смотрел. Пускал ей пыль в глаза, рассуждая о сегодняшних актерах и о легендах кино, с которыми у нас были связаны более интимные воспоминания. Любит ли она по-прежнему голливудские фильмы? А смотрела ли уже Лиз «Леди и бродягу»? Я мог бы сходить с ней, как Роми такая мысль? Я интересовался ее новой жизнью – она ведь стала певицей. Какой у нее репертуар? Она иногда отвечала, чаще всего игнорируя мои вопросы, но рассуждая на нескольких страницах о фильмах, которые полюбила. Ее пристрастие к темным кинозалам ничуть не притупилось, как и острый глаз знатока, восприимчивость и образованность. У нее была феноменальная память, она интересовалась всем, и я невольно читал и перечитывал ее послания с прежним восхищением. Слышал ли я о Борисе Виане, странном персонаже, любящем джаз, кино и псевдонимы? Этот писатель ее околдовал. А я видел в его пессимизме, уме и тяге к абсурду мужское альтер эго Роми. Ее забавляли множественные личности, именами которых он подписывал свои тексты и песни. Восхищенный Бизон, Вернон Салливан, Барон Визи, Жозеф Пинероль…

Каждый ее ответ вызывал во мне прилив воодушевления, я видел в нем первый шаг к нашему общему будущему, к семье, которой мы могли бы стать. Но за ее жизнерадостными письмами следовали долгие недели, а то и месяцы молчания. Потом приходило написанное торопливым почерком письмо, сжатое, путаное. Такие послания меня пугали. Кто заботился о Лиз в сумрачные дни ее матери? Я умолял Роми позволить мне видеть малышку, но никогда не прибегал ни к малейшим угрозам. Я хорошо усвоил урок. Моя жизнь висела на ниточке, натянутой между почтовыми ящиками Парижа и Биаррица.

Я посылал обеим небольшие подарочки. Пустячки, которые могли бы вызвать у них улыбку или воспоминание обо мне, позволить проскользнуть в их каждодневную жизнь через пластинку, игрушку, плюшевого мишку, книгу, которые, как я воображал в мечтах, лежали у их кроватей по вечерам или за завтраком на столе. Я убеждал себя, что время сделает свое дело. Что мы снова обретем друг друга. Ведь Роми наверняка ждала, когда у меня появятся серьезные средства. Чтобы она могла жить музыкой, купить квартиру, стильный черный «бугатти»…

Поэтому я продолжил играть. С блеском и без каких-либо угрызений. Деньги позволяли мне покупать все более шикарные костюмы, еще более дорогие картины и прочие финтифлюшки, предназначенные ублажать богатых. В день, когда умер отец, так и не дождавшись, пока я наберусь духа попросить у него прощения, я вложил все свои сбережения в газету.

Le Courrier basque была представлена как новый конкурент Sud-Ouest. Я нанял серьезных журналистов. Сам определил редакционную политику. Помимо местных новостей, мы публиковали авторитетную кинокритику. Финансово газета превратилась в черную дыру быстрее, чем я смог бы выговорить эту фразу. Но я был ее владельцем! Я сразу написал о своем приобретении Роми. Уточнив, что я сам пишу статьи, когда время позволяет, и похваставшись тем, что я теперь и журналист, и главный редактор. А поскольку я единолично решал, что должно появиться на страницах газеты, – о, этот самодовольный тон! И как я мог поверить, что это заставит ее вернуться? – то я постоянно публиковал загадочные тексты как закодированные послания, адресованные только той, кого я любил. Таким образом, объявление об очередном бракосочетании Лиз Тейлор разместилось на развороте между двумя статьями о баскской политике. Я заплатил состояние за развернутое интервью с Борисом Вианом и воспользовался случаем, чтобы попросить его подписать виниловую пластинку, которую отправил Роми. Для Лиз каждый раз печаталась целая полоса с играми для детей и описанием забавных происшествий для девочек, обожающих овечек. Вроде такой: «В одной овчарне обнаружен живой медвежонок!» А в день ее рождения редакции было велено публиковать только хорошие новости.

Особого будущего у Le Courrier basque не предвиделось, но она была важной связью между моими девочками и мной. На их адрес каждый день высылался экземпляр. Я подписывал свои статьи разными псевдонимами. Дон Локвуд[11]. Поющий под дождем. Джанго.

В своих письмах я настойчиво спрашивал: когда я смогу приехать повидать дочь? Ей скоро исполнится шесть лет. Это уже тот возраст, когда она сможет все понять. Рассказывала ли ей Роми обо мне? Ее ответы приходили все более нерегулярно. Письма становились путанее. Она утверждала, что ей угрожают. Что она боится. Чего? Она не отвечала. Тогда однажды вечером я не выдержал и отправился в Париж. Постучал в ее дверь. Она была не одна. Устроила скандал. Грозилась, что вызовет полицию, если я немедленно не исчезну.

Я подчинился. Я слишком любил свою дочь, чтобы рискнуть ее потерять. И смирился. Сжав зубы. Продолжая кричать о своей нежности и надеждах в письмах и в передовицах Le Courrier basque, которые не читал никто, кроме них двоих.

А однажды все мои письма вернулись.

«Адресат выбыл».

33

Я уже собираюсь садиться в машину, как Пейо сует мне в руки ящик с овощами. Несколько пучков лебеды, китайская тыква и разноцветная морковь, к которым он добавил букетик крокусов.

– Для Розы, – уточняет он.

Потом на доске, которая встретила меня в первый день, он пишет: «Меня нет». Сегодня завсегдатаи отправятся перекусить в другое место. Все наши помыслы заняты малышкой. Мы с Пейо договариваемся встретиться в больнице.

По дороге я решаю сделать крюк – заехать домой к Базилио и предупредить, что на сегодня он свободен, а главное, что Гвен понадобится наша поддержка. Мой молодой подручный живет недалеко. У его отца ферма рядом с больницей Сен-Блез; это большая каменная постройка, окруженная пастбищами, где пасутся овцы, коровы или лошади – в зависимости от времени дня и года. Солнце уже добралось до зенита, когда я сворачиваю на косогор, ведущий в имение. Длинная пыльная дорога, в конце которой сидит на страже старая собака. Она начинает лаять при моем приближении. Позади нее без особого воодушевления щиплет траву стадо.

Дом красив, хотя и безо всяких излишеств. Каменное строение, чьи строгие очертания смягчило время. Во дворе несколько кустов герани соседствуют с кроличьими клетками. Перед дверью пара резиновых сапог, в которой я узнаю обувку Базилио.

– Есть кто дома?

Никакого ответа. Я обхожу дом вокруг. Заглядываю в стойло. В курятник. Базилио нигде нет. Я уже готова вернуться в машину, когда внезапно до меня доносится приглушенный звук, вроде как музыка. Нет, не музыка, скорее глухой шум. Тяжелый рок, от которого из ушей идет кровь.

– Базилио!

Я открываю небольшую дверь, ведущую в пристройку. Музыка становится громче.

– Базилио! – повторяю я, заходя в помещение.

Меня обволакивает запах карамели. Я замечаю нескладный силуэт нашего подручного, который спиной ко мне корпит над чем-то за столом из нержавейки под двумя яркими лампами. Помещение заполняют три печи, холодильник, десятки инструментов, но главное и самое впечатляющее – это с десяток драконов. Маленькие и побольше, самых разных цветов, вылепленные с невероятной точностью деталей. Так и ждешь, что они сейчас оживут, замашут хвостами и вцепятся когтями тебе в руку.

Музыка настолько оглушительная, что Базилио не слышит моих шагов, сосредоточившись на полупрозрачном тесте, которое он энергично месит.

– Базилио, я…

Он резко поворачивается и издает вопль, прижав руку к сердцу. Еще немного, и он рухнет плашмя.

– Шеф!

– Господи, Базилио! Но… ты…

Теперь я сама начинаю заикаться. И не могу найти слов. Передо мной профессиональная кондитерская лаборатория. Но главное – мальчик с золотыми руками.

– Ты не говорил мне, что…

Сахар. Базилио лепит из сахара. Скрупулезная, трудоемкая работа. И уж точно доступная далеко не всем, что я могла засвидетельствовать лично в тот раз, когда решила испытать свои силы в «Ферранди». Я разглядываю невероятные творения, населяющие пристройку. И вспоминаю изумительные десерты в холодильнике Розы. Подношения для Гвен. И ту непринужденность, с какой Базилио взял на себя изготовление шоколадных слоев торта в день приезда туристов. Я так и не нашла времени спросить его тогда. Уверенная в том, что… Кстати, в чем? Мне вдруг становится стыдно.

– Базилио, это просто чудо!

Я рассматриваю драконов одного за другим, потрясенная огромным трудом, скрытым за каждым изгибом туловища, тонкостью усов, переливом цвета. А я-то отправила этого мальчика мыть посуду!

Багровый Базилио пытается выдавить хоть слово. На этот раз у меня полно времени, чтобы его выслушать. Он всегда увлекался кондитерским делом. Не пропускал ни одной телепередачи на эту тему. Ночами ставил тесто, формовал, глазуровал, взбивал, покрывал слоем безе. Но главное – прял сахарные нити, чтобы сплести из них фантастических монстров.

Он предлагает мне стул. И достает из холодильника невероятно изысканную тарталетку.

– Песочное тесто, медовый крем с миндалем, мусс из лавандового меда и апельсиновое пюре, – объявляет он на одном дыхании и протягивает мне трезубую вилку. – При… приятной дегустации.

Я узнаю пирог, приготовленный одним из кандидатов на победу в «Колпаке шеф-повара» прошлым летом. Темой тогдашнего конкурса был мед. И этот торт, «Абелла», тогда завоевал победу.

Я кладу кусочек на язык. Закрываю глаза, ослепленная взрывом вкусов и текстур.

– Базилио… это несравненно.

– Я… у… у… улучшил рецепт.

Я не знаю, кто из нас больше потрясен. Зато у меня нет никаких сомнений, кто из нас более талантлив. Базилио уж точно никоим образом не дилетант.

Подбодренный моим отзывом, он выкладывает передо мной шоколадное печенье.

– Сюр… сюрприз! – лепечет впечатлительный рыжик с робкой улыбкой.

Внутри печенья обнаруживается ореховый марципан с начинкой из экзотических фруктов. Шок. Внезапно я оказываюсь не в Стране Басков, а где-то на Балеарских островах. В прелестной гостинице, утопающей в бугенвиллеях.

Стоял март, было еще прохладно, но Роми пребывала в состоянии непреходящего восторга. Она вложила все свои сбережения в неделю отдыха под жарким солнцем. Обычно мы никуда не ездили, и больше из страха перед ее сумеречными днями, чем из соображений экономии. Она разгуливала в парео и огромной шляпе, оберегавшей ее молочную кожу, с цветком гибискуса за ухом. Официанты всячески ей угождали. Она оставляла им фантастические чаевые, но привлекали их не деньги. Роми была сногсшибательна, возраст ей очень шел. Мы проводили дни в шезлонгах, попивая коктейли, украшенные маленькими зонтиками. Плескались в прозрачной воде. Танцевали при луне, словно две беззаботные бабочки, которыми притворялись на краткое время отпуска. Мы создавали свои воспоминания. Так она и говорила: «Надо создавать воспоминания». Эта фраза служила лозунгом, которым она оправдывала все свои безумства.

Чтобы привлечь ее внимание, мужчины обхаживали меня. Один из них познакомил меня с хозяином гостиницы. В полном восхищении я провела неделю на их кухне. Особенно меня потрясали фрукты, их экзотические названия и необычный вкус. Когда я воскрешаю в памяти те каникулы, то первыми всплывают не море, песок и пальмы. Нет, главное – вкусы. Граната, мангостана, карамболя. Эти фрукты и их изумительные названия, чудесная тарабарщина с испанским акцентом.

А потом Роми умерла. Я никогда больше не ела экзотических фруктов. До сегодняшнего дня у Базилио.

Сидя в окружении сахарных драконов под взволнованным взглядом юного кондитера, достигшего зрелости, я осознаю, что жизнь беспрестанно создает нам воспоминания. Остается только принять их. Освободить для них место. И позволить улетучиться самым болезненным.

Бальтазар

«Адресат выбыл».

Я кинулся к маркизе. Стоило мне встретиться с ней взглядом, как я понял: она тоже потеряла их след. После чего старая дама не смогла прийти в себя.

Вилла закрыла свои двери. Больше никаких приемов, ужинов, фейерверков или зебр, скачущих под дождем. Сердце Веры больше не лежало к праздникам, и никакие оттенки синего на палитрах всего света не могли передать ее скорбь. Она проводила дни, глядя на океан, в компании Люпена. Не позволяя ему играть на рояле. Все напоминало ей о Роми. И ее молчание было оглушительным.

Тогда я нанял детектива. Лучшего в Париже. Предоставив ему карт-бланш. Я подмазал всю шпану, сколько насчитывалось в столице, чтобы мне помогли хоть что-то разузнать. Все напрасно. Роми словно испарилась. Жила ли она еще в Париже? Во Франции? А Лиз, какое детство она ей подарит? Я тревожился, но оставался оптимистом. По крайней мере, в глазах маркизы. Мы отыщем их! Роми нам напишет. Надо только набраться терпения. Но ни Вера, ни я сам не верили в мои выдумки.

Я навещал маркизу каждую неделю. Старался развлечь. Приносил ей книги. Шампанское. Бобины с кинолентами. Однажды даже подарил ей маленькую обезьянку, капуцина, которого один игрок отдал мне в счет долга; бедное животное вполне заслужило парк, дворецкого и шофера. Маркиза говорила мало. Только смотрела на меня своими большими кошачьими глазами, уставшими от жизни. Она, когда-то лучившаяся весельем… Ее теперешняя меланхолия разрывала мне сердце.

Мало-помалу, от встречи к встрече, между нами завязалась искренняя дружба. И все же то огромное уважение, которое я к ней питал, сдерживало меня, и я не осмеливался задавать вопросы. Но иногда, устремив взгляд на океан, она начинала говорить. О своем прошлом. О драмах, которые вылепили ее характер. О встречах, которые изменили ее жизнь. Маркиза оставила заметный след в нашем веке. Своим шармом и чувственностью, но главное – своим мужеством и великодушием. Сегодня, через много лет после того, как ее не стало, некоторые наши с ней разговоры всплывают у меня в памяти. Она была мудрой и прозорливой. Мне бы так хотелось, чтобы Лиз была с ней знакома!

При каждом моем визите Вера спрашивала, нет ли у меня новостей. Нет. Ни малейшего следа. Роми и малышка исчезли.

Я по-прежнему писал статьи в газету, у которой теперь оставалось примерно столько же читателей, сколько гостей на вилле. Я продолжал эту затею по единственной причине: газета была последним, что меня связывало с Роми и Лиз. Я говорил себе, что, может быть, где-то там далеко Роми ее читает. Я продолжал «дистиллировать» хорошие новости для моей детки. Иногда с тяжелым сердцем я подписывался «Папа», разбавляя типографскую краску слезами. Что до кресел в моем кинотеатре, то в скором времени они стали принимать только меня да случайно забредших прохожих, которых на улице застал дождь.

Меланхолия стала моим непреходящим состоянием. Ничто больше не увлекало. Только визиты к маркизе заставляли меня приводить себя в порядок и нацеплять на лицо жизнерадостную улыбку.

А потом однажды я получил от нее письмо. То, которого не ждал. Последнее письмо от Роми. Мне скоро исполнялось сорок лет, а где-то существовавшей Лиз было почти двадцать. Роми нацарапала на листке бумаги несколько беспорядочных слов, едва ли пять строк, в которых просила прощения за то, что бросила меня. И говорила, что у нее больше нет сил продолжать. Для нее на этом наступает «конец фильма». А в качестве заключительных титров она просила сделать последний подарок ее дочери. У Лиз был настоящий талант к высокой кухне, и Роми хотелось обеспечить ей будущее. Она дала мне номер банковского счета и предлагала положить на него столько, сколько я посчитаю возможным. А в конце она благодарила меня. Наше лето на баскском побережье оставалось одним из самых прекрасных ее воспоминаний. Она никогда не забывала.

Это письмо меня убило. Я вертел его и так и этак в поисках малейшей разгадки. Откуда оно было отправлено? Лиз любила готовить, но о каком будущем говорила ее мать? В смятении, измученный, беспомощный, я подчинился ее просьбе. Распорядился так, что Лиз никогда ни в чем не будет нуждаться. Роми не оставила обратного адреса. Но я решительно настроился продолжить поиски.

34

Он уже здесь. Гигантская фигура и потерянный взгляд. Приложив палец к губам, он призывает меня не шуметь. В кровати хрупкое тело Нин прижалось к матери. Обе спят.

– Как она? – шепчу я.

– Состояние стабильное.

– А пересадка?

– Все еще ищут донора.

Я смотрю на бледное личико Нин. Крошечная марионетка, подключенная к проводам, которые поддерживают в ней жизнь. Ее ладошка вцепилась в руку матери, словно она боится, как бы та не улетела. У меня в горле стоят слезы. На столике у изголовья я пристраиваю Диего, дракона, который никого не боится. И фотографию мсье Гри.

Заходит медсестра и ставит на столик поднос с завтраком. Салат из сельдерея, темный соус, в котором плавают ошметки мяса, и банан.

– Ну, и к этому…

Я достаю из пакета три банки с любимыми лакомствами Нин, обернутые в алюминиевую фольгу. Увидев их, Пейо кивает подбородком на сумку, стоящую у его ног.

– Какое совпадение…

– Если так пойдет, мы скоро сможем открыть здесь ресторан.

Ссутулившийся Пейо с темными кругами под глазами, сидящий на пластиковом стуле, кажется великаном. Беспокойная ночь оставила явную печать на его лице.

– В какой ресторан ты попала впервые в жизни? – спрашивает он через некоторое время, не сводя глаз со спящих.

– «Бокюз». В Париже.

Он медленно качает головой.

– А ты?

– В одном «звездном», в Байо́нне, – отвечает он. – С бабушкой.

– С Поль?

Он кивает.

– Мне было пятнадцать. Я потратил на тот ужин все свои сбережения. Мы отмечали ее семидесятипятилетие.

Мне вспомнились дни рождения Роми. Мать не желала, чтобы мир заметил, что она стареет, поэтому у нас был свой ритуал. Она вставляла в видеомагнитофон кассету. На экране Дон Локвуд и Кэти Селден начинали дуэт: «Я пою под дождем…» Эта цветная музыкальная комедия трогала ее до слез, а я так никогда и не смогла понять почему. Может, дело было в уходящем времени? Мы немного танцевали – причем я повисала на маме, обхватив ее за ноги, – а потом садились за стол. Тартинки с соленым маслом и молочный шоколад. Никаких свечей. Слишком банально. Заканчивали мы вечер на крыше, укутавшись в одеяла и любуясь Парижем. Ни один мой взрослый день рождения не мог сравниться с теми.

– На самом деле ни Поль, ни я не знали, чего ждать, – продолжает Пейо. – На всякий случай мы не ели весь день, чтобы оставить место в желудке для ужина. А потому, едва сев за стол, набросились на хлеб.

Он улыбается при этом воспоминании.

– Нам все было в новинку. Помню, на нее произвела огромное впечатление винная карта: «Двенадцать страниц одного только красного!» – воскликнула она. Мне кажется, я и сейчас слышу ее голос. К сожалению, в тот вечер мы были вынуждены ограничиться водой. Всего моего бюджета хватило бы только на скромный графинчик! А потом прибыло легендарное блюдо этого ресторана: эскалоп из лосося под щавелем…

Он делает паузу.

– Это было ошеломительно. Взрыв вкусов на языке. А цвета, а текстуры! Неожиданные сочетания. Я ощутил блаженство. Я поглядывал на соседние столы: мне хотелось всего отведать. Я подсчитывал в уме, сколько времени мне понадобится, чтобы отложить достаточно денег и вернуться сюда, когда метрдотель поставил перед нами новую тарелку. Кабачки с кабачковыми же цветами, фаршированные лангустинами.

Стоило прозвучать этим словам, как у меня слюнки потекли.

– Я предупредил официанта, что мы этого не заказывали. «Наш шеф желает, чтобы вы попробовали», – ответил он. Дальше последовала тележка с сырами – длиннее, чем день у голодающего. Вальс десертов, одним из которых было хрустящее пирожное с персиком и мятой, на вершине которого горела свечка. Казалось, наша трапеза никогда не кончится. У старой Поль выступили слезы на глазах. А потом к нам подошел сам шеф-повар. У меня не хватало слов, чтобы поблагодарить его. «Это я вас благодарю, – ответил он. – Вы оказали честь моей кухне».

Так Пейо встретил человека, который изменит всю его жизнь. Шеф-повара, который готовил, вкладывая всю душу. Человека большого чувства, который любил людей сильнее, чем почести. В тот день Пьер Мендоза понял, что тоже станет шеф-поваром. И что все его существование будет посвящено тому, чтобы вызывать у других такое же потрясение, какое испытал он сам за эскалопом из лосося под щавелем.

Возвращается медсестра. Меряет давление Нин, хмурится. Мы бросаем на нее вопросительные взгляды, но она выходит, не сказав ни слова. Я накрываю одеялом плечи Гвен. Та чуть шевелится во сне.

– А твой ресторан? Почему ты его бросил? – спрашиваю я, раз уж Пейо распахнул дверь исповедальни.

Он мрачнеет.

– Сибилла? – рискую спросить я.

Он кивает.

– Мне так странно слышать, как ты произносишь ее имя. Последний раз я рассказывал эту историю десять лет назад старому Эчегойену.

Он вздыхает.

– Кухня придала смысл моей жизни. И она же ее разрушила.

И вот в сближающей безликости этой палаты, где крошечное сердце вот-вот перестанет биться, он начинает свой рассказ. Красавица Сибилла со своими бикини в кружавчиках и виолончелью последовала за ним в Лондон. Там Пейо учился у лучших из лучших. Обзавелся хорошими связями. Успех следовал один за другим, и он скоро оказался во главе собственного ресторана. Получил одну «звезду», потом вторую. Работал как сумасшедший, жертвуя сном и здоровьем. И любовью тоже. Знакомая песня. Вот только в его жизни была Сибилла. А вскоре еще и Оскар. Смеющийся младенец с пухленькими ручками, преобразивший жизнь Пейо. Молодой папаша с ума по нему сходил.

– Видела бы ты меня в тот день, когда он появился на свет! Я расцеловал врача, акушерок и даже чиновника мэрии!

Его глаза вспыхивают при этом воспоминании. В то время молодой шеф-повар был на взлете. Жизнь ему улыбалась. Слава была готова принять его в свои объятья. Он же сумел высвободить немного места в жизни для маленького человечка. Столько, сколько смог.

– Кухня – дело тяжелое, – глухо произносит он. – Там столько же страсти, сколько и самопожертвования. С шести вечера ты у плиты. Ждать от меня сказок на ночь было бесполезно. Как и поцелуя в лобик перед сном. Если твое призвание кухня – значит, ты смиряешься с тем, что никогда не пожелаешь сыну спокойной ночи.

Он встает и подходит к окну.

– Сибилла жаловалась. Часто. Малышу был нужен отец, а работа поглощала меня целиком. Я отбивался от ее упреков. Неужели она хочет, чтобы я отказался от карьеры? Неужели не может немного потерпеть? Я нацелился на третью «звезду». А для этого мне пришлось пойти на вложения: декор, посуда, цветы, персонал. И, хотя ресторан всегда был полон, я по уши влез в долги. «Мишлен» держал мою жизнь в своих руках, мне нужна была третья «звезда», я жил только ею. Я не сумел увидеть и не сумел осознать, что моя жизнь тогда находилась в ладошке карапуза, который требовал своего папу.

Пейо долго молчал, глядя куда-то за окно.

– И вот однажды Сибилла решила, что с нее хватит. После энного спора она поставила вопрос ребром: или она, или ресторан. Вечер выдался тяжелым, я совершенно выдохся. Я не понял, что это конец. Что завтра уже не наступит. Она забрала Оскара, свой чемодан и наше будущее. А я позволил ей уехать.

Его голос ломается.

– У меня не было шанса попросить прощения. На дороге машину протаранил грузовик. Сибилла выжила.

Молчание. Я жду продолжения. Его нет. У Пейо не хватает слов. Мое сердце сжимается. В ту ночь гигант с золотыми руками потерял смысл жизни. Ему и не надо больше ничего говорить. Схождение в ад. Закрытие ресторана. Гаснущие звезды. Будущее, покрытое мраком. Все это мне так знакомо.

Я обнимаю его. Вокруг запах дезинфекции, пиканье мониторов, жесткие простыни, внутривенные капельницы. И посреди этого – плачущий Пейо. Его тело содрогается от рыданий. Раны не зарубцевались. Кому, как не мне, знать, что бывает траур, который невозможно изжить, он обрекает вас на вечное существование с призраками. А его собственный призрак – малыш, от горшка два вершка.

Я снова вспоминаю свой первый день в «Жермене». Нашу ссору на кухне. И корю себя. Когда сталкиваются два горя – летят искры. Часто других упрекают в том, что ненавидят в самих себе. Я была на нервах. А он махнул на все рукой. Пейо представлял собой пример того, кем я боялась стать. Упавшая звезда, пустое место. Я, шеф-повар, почти получившая «звезду», обвиненная в домогательствах. В жестоком обращении.

Я вздыхаю. Как и Пейо, меня тоже уничтожила кухня.

Однако в бледном свете этого осеннего утра мне в голову приходит ослепительная мысль. Я теперь не одна. А вдвоем мы, возможно, сумеем подняться на ноги. Здесь я нашла семью. И друга.

Бальтазар

Я продолжил играть. Больше от скуки, чем по необходимости. Я ни в чем не нуждался, а главное, у меня не осталось тех, на кого мне хотелось бы произвести впечатление. Я жил один. Случайные женщины иногда залетали в мою постель, но ни одна не стоила и мизинца Роми. Мое сердце застыло, как насекомое в янтаре, в ожидании освобождения от чар, которые наложила на меня огнеподобная рыжая женщина в лето, когда мне исполнилось двадцать.

Карточные игры привлекают немало бабочек, готовых сжечь свои крылышки. Измученные бессонницей потерянные души, стремящиеся забыть самих себя. Через мой стол прошла череда странных персонажей. Темные стороны гостей, с которыми я когда-то сталкивался на вилле во время приемов маркизы. Опальные политики, пристрастившиеся к игре актеры, студенты без гроша, напоминавшие меня в юности. А однажды появилась вдова.

Было это зимним вечером. Улицы Биаррица окутал ледяной туман. После полудня я встретился с детективом, который занимался поиском моей дочери, спросил, нет ли новостей. Ему нечем было меня порадовать. Новых фактов он не нарыл. Еще немного, и этот человек мог превратиться в миллиардера, учитывая, сколько я ему платил, чтобы он колесил по всей Франции. Я топил свою боль в виски, когда в заведение, где я решил расправиться с той ночью, вошла женщина. Сильно за пятьдесят, резкие черты, налитый кровью нос, поношенная рабочая блуза, вполне подходившая к огрубелым рукам. Ее можно было бы принять за мужчину, если бы не длинная коса до пояса. Ни с кем не поздоровавшись, она взяла стул и села за наш стол. Раньше я никогда ее не видел. Как эта тетка здесь очутилась? Она подбородком подала знак сдающему.

– Это вдова Жанно… – бросил вполголоса один из игроков.

Я кашлянул. Мы играли по-крупному. Любителям здесь было не место. А женщинам тем более. Я не страдал щепетильностью, но честь у меня была. И присутствие здесь этой женщины противоречило моим принципам. Я собирался встать и проводить ее к выходу, когда она выложила перед собой три пачки хрустящих купюр.

Молчание. Многозначительные взгляды сидящих за столом. Вообще-то, если дама желает играть, кто мы такие, чтобы ей мешать? Она взяла протянутые ей карты. Выложила их в ряд перед собой и быстрым взглядом посмотрела каждую, приподняв за уголок. По всей видимости, правила игры она знала. Зато она не знала, что с ней за столом сидит наиболее криминальное и наименее достойное доверия общество, которое только можно собрать в Стране Басков. Подпольные ростовщики, готовые общипать до нитки любого, кого занесло за их стол. И, хотя сегодня мне стыдно в этом признаваться, я был первым среди них.

Что должно было случиться, то и случилось. За несколько часов бедняжка потеряла все.

– Конец партии, – объявил я.

– Погоди, – ответила она.

С этими словами она запустила руку в карман блузы. Достала связку ключей и бросила нам под нос. Неужели эта немолодая женщина настолько верила в свою удачу, что готова была рискнуть домом? Или она вошла в раж, или была не в себе.

– Мадам, я не думаю, что…

– Не мешай ей играть! – воскликнул один из моих подельников.

И посмотрел на меня с недобрым видом. Я почувствовал, что ветер переменился.

Бросил взгляд на вдову. Что за карту она получила? Если у нее меньше, чем стрит-флеш, ей конец. Ее сосед, старый ловкач с выбитым зубом, повысил ставку. Но сидящая напротив меня вдова Жанно, казалось, не испытывала ни малейшего беспокойства. Больше того, она наслаждалась. На четвертом круге беззубый мужчина выложил на стол каре валетов. Возможно, только что извлеченных из кармана. Молчание. У женщины еще оставался шанс выпутаться. В конце концов не исключено, что у нее на руках великолепная комбинация. Тогда она загребет огромные бабки и докажет нам, что, несмотря на все наши шулерские приемчики, ей удалось нас «сделать». Весь стол следил за ее рукой. В центре стола – ключи. Она покачала головой. И улыбнулась. Широкой улыбкой человека, который никого не боится. Потом театральным жестом положила перед собой две карты.

Тишина повисла в воздухе. Пиратская банда и я сам никак не могли осмыслить происходящее. Ее улыбку. Уверенность. Ключи. И… всего какая-то пара? Она что, сумасшедшая? Беззубый бандит испустил победный вопль. Я жестом велел ему заткнуться. А потом аккуратно выложил перед изумленными зрителями каре тузов. Робин Гуд в стране лжецов.

Позже, когда я провожал вдову, она меня поблагодарила. Видит Бог, она прекрасно провела вечер. Я достал из кармана ключи и протянул ей.

– В следующий раз держитесь подальше от этого жулья, – добавил я, как будто не был одним из них.

Она покачала головой.

– Оставьте эти ключи себе.

Наверно, у меня был довольно глупый вид, потому что она рассмеялась. Потом все объяснила. У нее недавно умер муж, оставив после себя ресторан, кругленькую сумму денег – и свободную женщину.

– Я ждала этого тридцать лет! – сказала она, прикуривая сигарету.

И она решила воспользоваться наследством. Как собственной независимостью, так и золотишком, которое старик прятал у себя под матрацем.

– А как же ключи от ресторана? – спросил я.

Жермена пожала плечами.

– Делайте с ними что хотите! – сказала она.

Все это больше ее не касалось.

35

Я кладу на стол книгу, которую у него одолжила.

– «Жизнь – это молитва, а исполнить ее может только любовь», – цитирую я.

– Ты увлеклась чтением? – спрашивает он.

– Я любопытна. Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты.

На огне чугунная кастрюля, из которой исходит аромат горячего масла и специй.

– Что ты нам готовишь?

– Нуазет из жареной пиренейской ягнятины, – отвечает он, продолжая распускать соус белым вином. – Фасолевое пюре, соус из сока барашка с кадурским чесноком.

Еще один рецепт старой Поль, магию которой упорно старается воссоздать Пейо.

– Что тебе так нравится в книгах Гари? – спрашиваю я, присаживаясь рядом на высокий табурет.

Он кладет в кастрюлю три очищенных от кожицы помидора и задумывается.

– У него есть и радость, и горе. Что-то вроде светотени, нечто сладко-соленое, и оно поднимает мне настроение в тоскливые дни.

Я обмакиваю ложку в мясной сок, томящийся на маленьком огне.

– Перец, – говорю я, протягивая руку.

Он приподнимает бровь. Передает мне мельницу, явно недовольный, и тоже пробует, обмакнув ложку. Потом кивает.

Блокнот. Ручка. Наверху страницы я пишу: «Нуазет из жареной пиренейской ягнятины». Перечисляю список ингредиентов и подробно излагаю рецепт.

– Что ты делаешь? – ворчит он. – Надо готовить, а не записывать.

– Одно другому не мешает.

Он кладет нож на доску.

– Конечно же, мешает. Когда готовишь, то словно соприкасаешься. С чувствами. С воспоминаниями. Но стоит отложить поварешку и схватиться за карандаш, как этому конец. Почему? Потому что, чтобы записать, нужно посмотреть со стороны, как ты готовишь. И тогда «эго» все портит.

Я в свою очередь беру в руки седло барашка.

– Поспорим?

Следующие два часа мы стряпаем одно и то же блюдо, каждый в своем углу. Сосредоточившись на луковицах, моркови, тимьяне и лавровом листе. Снаружи между тем восходит луна.

– Выйдем? – предлагает он, когда мы заканчиваем.

На газу две кастрюли, стоящие бок о бок, медленно переваривают содержимое. На улице нас охватывает колкий холодок. Запахи природы в сумерках. Последний птичий посвист. Мы садимся лицом к расстилающейся равнине. Пейо достает из кармана пачку сигарет и предлагает мне, прежде чем щелкнуть большим пальцем по колесику зажигалки. Я перехватываю его взгляд на мой ампутированный палец.

– Несчастный случай на кухне, я же тебе говорила.

Устремив глаза на горизонт, на этот раз он ждет продолжения.

– Я стажировалась в «Бреге».

Я глубоко затягиваюсь.

– Единственная женщина в команде. Все началось с шуточек. Потом пошли оскорбления. Летающие через всю кухню кастрюли. Лапы на моих бедрах, похотливые взгляды в раздевалке. Я выбрала Бреге, потому что он был лучшим. Талантливый. «Звездный». Но рядом с ним я пережила кошмарный опыт. В тот год я поняла, что можно бояться мучителя в той же степени, что и восхищаться им. Меня тошнило перед тем, как заступить на смену, такой я испытывала страх. Столько бесчеловечности на кухне самого прекрасного ресторана Парижа – я этого и представить себе не могла.

Я судорожно сглатываю. Мне дорогого стоит воскрешать эти воспоминания.

– Однажды я пережарила морской язык. Бреге схватил сковородку с огня и поставил ее мне на руку.

Я до сих пор порой чувствую запах обожженной плоти, смешанный с вонью пригорелой рыбы.

– «Так ты запомнишь, что нельзя портить продукт», – сказал он. Никто вокруг и не пикнул. А я ответила: «Да, шеф!»

Пейо выпрямляется на стуле, ему явно не по себе. Готова поклясться, он тоже был свидетелем таких выходок. Под предлогом обучения некоторые кухни превращаются в настоящее царство садистов. Опасных. Безумных. И никто об этом не говорит. Никогда.

– Я была перепугана, рука дрожала. Бреге заорал: «Ну, в чем дело? Ты еще долго будешь хныкать?» Я взяла нож. Мясо. Разделочная доска. Рука соскользнула. Мой палец остался на доске.

Пейо вздыхает. Достает из пачки вторую сигарету.

– Разумеется, я никому ничего не сказала. Кухня – это все, что у меня было. Мать оплатила мне эту школу перед смертью, и мой долг перед ней был преуспеть, не дать выкинуть меня вон. Ты же знаешь, это маленький мирок, все друг друга знают. Заговорить означало поставить крест на своей карьере. И я сжала зубы. Стала работать вдвое усерднее. И как только стало возможно, открыла свой ресторан. Мои правила, мой закон.

На дереве заухала сова.

– С того дня, стоит мне глянуть на свою руку, я вспоминаю о нем. Мой отрубленный палец напоминает мне о каждом случае, когда мне говорили, что кухня – не женское дело. Что я должна заткнуться или выбрать другое занятие.

И снова зазвенела тишина. Я ежусь от нахлынувшей влажности вечера. И жалею, что оставила свою кожанку в доме, но мне не хватает духа пойти за ней.

– Эта история с домогательствами к твоей помощнице – чушь собачья, верно?

Я закрываю глаза. Сцены того вечера мелькают передо мной, словно вспышки.

Перестук кастрюль, трезвон таймеров, гигантские облака пара. Со стороны мойки доносится грохот бросаемых туда приборов. Между глаз впилась игла мигрени и сверлит голову. Злой дух, с наслаждением ковыряющийся в моем черепе перочинным ножиком.

На кухню влетает старший официант.

– Шеф, Камилла велела передать вам, что ей позвонили из «Бельсанса», – выдыхает он, запыхавшись, словно бежал марафон.

– Что им надо?

– Они говорят, что у нас сегодня вечером «Мишлен».

«Мишлен»? По позвоночнику пробегает холодная волна. Только не этим вечером! Слишком рано!

Быстрый взгляд в зал. Все столики заняты.

– Там кто?

Два больших ореховых глаза под темной челкой. Камилла.

– Понятия не имею, – отвечаю я, не отводя взгляда от столиков.

– Они говорят, это мужчина. Может, с кем-то.

Неделя ежедневных съемок телешоу совершенно меня вымотала. Мы задержались, и новое меню еще только обкатывается. «Мишлен» не мог выбрать более неудачное время.

– По-твоему, как складывается вечер? – спрашивает Камилла.

– Столик на девятерых заставит нас попотеть. Но все может получиться, если Суазик не облажается.

Имея ее в своей команде, я рисковала получить «пожар на корабле». И тем, что «звезда» уплывет у меня из-под носа.

Монитор на печи испустил дикий вопль. Отбойный молоток в черепе не давал мне ни секунды передышки.

– И переделайте омаров! У нас высокая кухня, а не что Бог на душу положит!

– Да, шеф! – кивают подручные, унося обратно тарелки.

– Стерва…

Едва слышный шепот. Я поднимаю голову. Верно ли я расслышала? Позади плиты Суазик готовит тарелки с фуа-гра.

В пару, жаре и шуме напряжение подскакивает еще на один градус. Каждый молит небо, чтобы гроза разразилась подальше от его дерева. В этот вечер на кону стояла моя жизнь. Кажется, за глазными яблоками кровь у меня в черепе пульсирует все сильнее.

– Клеман, смени место. Ты поможешь с говядиной. Суазик, оставайся на закусках, тебе поможет Тома́.

Суазик со вздохом возводит глаза к небу.

– Какие-то проблемы?

Молчание. Наэлектризованное. Подручная взглядом бросает мне вызов. Слишком сильно накрашена, фартук весь в пятнах, вид провокационный и в то же время презрительный. Чувствую, как у меня учащается пульс. Думаю о Роми. Как бы она поступила на моем месте?

И вдруг – запах горелого.

– Суазик!

Я бросаюсь вперед, чтобы снять сковороду, по пути задевая Суазик.

– Эй! Да что на тебя нашло!

У меня мутится в глазах. Я прикрываю веки, сжимаю кулаки.

– Суазик, выйди, пожалуйста, – велю я, собрав остатки хладнокровия. – Сегодня мы обойдемся без тебя.

Суазик меня игнорирует, открывает холодильник, достает оттуда два куска фуа-гра и кладет их на разделочную доску. Я бью кулаком по мрамору. Тарелка соскальзывает со стойки и разбивается об пол.

– ВЫЙДИ! – ору я.

Команда потрясена. Суазик цокает языком.

– Психопатка несчастная! – бросает она, срывая с себя фартук.

Я хватаю ее за ворот.

– Вон отсюда! Вон! Я не желаю тебя больше видеть, усекла? Здесь кухня, а не Армия Спасения!

Она открывает рот, собираясь ответить, я приближаю свое лицо почти вплотную к ней. Черный взгляд. Как грозовой вечер. Испуганная Суазик отступает. И опирается рукой о раскаленную плиту. Вопль. Рука обожжена до мяса. Двое помощников кидаются помочь ей сунуть руку под ледяную воду. В команде нарастает паника. Я цепенею. Вдруг снова оказываюсь на кухне у Бреге. Подгоревший морской язык. Мой отрезанный палец. Беру себя в руки, собираюсь подойти помочь, но вмешивается шеф-де-парти[12]:

– Оставьте, – приказывает он.

После чего сам выводит Суазик из кухни. Я смотрю на створчатую дверь, скрепя зубами. Потом решительно направляюсь к плите. За мной неотступно следят шесть пар глаз.

– Ну-ка, за работу! Чего вы ждете?

Что дальше? Катастрофа. Разумеется, оба инспектора рассыпались в комплиментах – «Шеф Клермон, ваша кухня великолепна!» – но едва они закончили десерт, как прибыла скорая помощь. За шестым столиком задыхалась женщина. Аллергия на ракообразных. Однако тем вечером она ела только фуа-гра. Ресторан закрыли. Санинспекция. Двумя днями позже Суазик подала жалобу на домогательства и жестокое обращение.

Эти обвинения меня уничтожили. Даже скорее, чем отравление, поставившее под сомнение качество моей кухни. Даже больше, чем «звезда», уплывшая у меня из-под носа. Меня можно упрекнуть во многом. В том, что я слишком холодна. Придирчива. Что я требую слишком многого. Конечно, слишком многого. Но я никогда не потерпела бы на своей кухне то, в чем меня обвиняют. Даже если у меня возникало желание взорваться, ударить, заорать, одна мысль стать такой, как Роми, как Бреге, и тоже вскипеть, как молоко на огне, – одна эта мысль всегда меня останавливала. И, к моему большому удивлению, как и облегчению, Пейо это понял.

– Несчастные люди обладают шестым чувством, позволяющим ударить туда, где больнее всего, – говорит он, выдыхая дым сигареты высоко в воздух. – Ты не замечала?

– Проблема была не только в Суазик. Просто я не сумела промолчать.

В день, когда я открыла «Роми», я решила заговорить. И выложила все. Про оскорбления, шаловливые руки и жестокость. Бреге все отрицал. Утверждал, что я сумасшедшая. По его словам, я чувствовала себя не на своем месте и решила отомстить. Он угрожал мне. Но я дала себе слово держаться. Пока он не подал на меня жалобу за клевету. Он нанял адвоката и поклялся, что потащит меня в суд. Моему ресторану не было и года, мне не хватало средств на процесс. В итоге я отозвала жалобу. И думала, что на этом дело и кончилось. Я здорово ошиблась.

Гнев разрывает мне внутренности. Суазик всего лишь инструмент мести, но как это доказать? И как Камилла, моя самая верная союзница, могла свидетельствовать против меня? Мэтр Муано все пустил в ход, чтобы помочь мне. Чтобы обличить чудовищную махинацию, которая меня изничтожала. Но, по его собственному признанию, до победы было далеко.

Мне не хватает воздуха. Сую руку в карман фартука в поиске своих таблеток. Пейо меня удерживает.

– Брось ты эту гадость.

Я трясу головой. К глазам подступают слезы.

– Лиз, послушай меня. Ты оправишься. И станешь сражаться. Что бы ни случилось, я буду на твоей стороне.

Рыдания пульсируют у меня в горле и мешают говорить. Да и в любом случае я не могу найти верных слов. Я привыкла добиваться всего в одиночку. Сражаться против целой армии. Его присутствие, участливость, поддержка – к этому я не готова.

Внезапно с кухни доносится тревожный звонок. Пейо встает и протягивает мне руку.

– Барашек зовет нас. Идем пробовать.

Бальтазар

Только не подумайте, что я герой. Из тех рыцарей с большим сердцем, что готовы бросаться на защиту вдов и сирот. Жермена была исключением. Я никогда не проигрывал – или только когда сам того хотел. И любой, севший за мой стол, рисковал быть раздетым до нитки. Сама жизнь превратила молодого неопытного игрока, каким я начинал, в беспринципного бандита. Исчезновение Роми и потеря дочери сделали меня злобным существом. И мои тогдашние знакомства этому только способствовали.

Карточные партии давали мне возможность быть в курсе изнанки многих дел, открывали доступ в общество влиятельных, хотя и не всегда самых порядочных особ и подкидывали на мою дорогу простаков, уверенных в собственной везучести. Моя техника была проста: я давал им выиграть, они поднимали ставку и, словно по волшебству, начинали проигрывать, пока не оставляли за столом последнюю рубашку. Сценарий был неизменен. И победа гарантирована.

Тот простак выглядел паршиво. Круги под глазами, плохо выбрит, мятая одежда; его пригласил один из головорезов, деливших со мной стол. Молодой человек – лет тридцати или немногим больше – явно был не из завсегдатаев. Светлые глаза, каштановые волосы, какая-то надломленность в повадке, впрочем, не представлявшая никакой опасности. Мальчик-хорист, заблудившийся в аду. Здесь играли по-крупному. А влезать в долги было себе дороже.

За нашим столом сидело трое закоренелых «ветеранов», старая гвардия, которых я знал, поскольку не раз сталкивался с их угрозами, а то и кулаками. Они терпели меня, так как иногда я соглашался проиграть, чтобы остаться в их кругу. Разговоры были излишни. Нам и пяти минут хватило, чтобы понять: эта партия заранее наша.

Как было уговорено, первые три круга мы ставок не повышали. Наш новый товарищ опрокидывал стаканчик виски за каждую свою победу. И пусть его медвежье телосложение давало ему преимущество, но он не мог устоять перед соблазном выигрыша. Едва пробило полночь, а он уже был на крючке. Я не дал бы ему и двух часов, пока он отправится восвояси без гроша, убежденный в том, что проворонил удачу. «А ведь все так хорошо начиналось!» – скажет он себе, удивляясь неожиданному провалу.

Однако что-то с ним было не так. Этот парень пришел не играть. Он пришел, чтобы его общипали. За всю свою карьеру я ничего подобного не видел. Проблемой были не деньги. Проблемой был он сам. С первого взгляда становилось понятно, что самое дорогое он уже потерял.

Ладно, неважно. Мы продолжили игру. Он неплохо держался. Его застывшее лицо было непроницаемо. Он особо не разговаривал и довольно талантливо блефовал. Но ничего не помогало. Одна проигранная сдача, за ней другая, и счастье ему изменило. Мой сосед выложил на стол флеш, уничтожив все надежды нашей жертвы выбраться из переделки целым.

– Вы смухлевали! – вдруг закричал он.

Словно ничего не услышав, второй протянул руку к зеленому сукну, чтобы забрать выигрыш.

– Друг мой, не уметь играть – твое право, но надо уметь проигрывать!

– Поганый прыщ!

Он ударил неожиданно. Прямой правой в челюсть. Старый мошенник рухнул на стол, и жетоны, карты, банкноты – все разлетелось в разные стороны. Наши приятели вскочили. Схватили парня за горло. В полутьме блеснуло лезвие ножа.

Было ли дело в его полном тоски взгляде, в котором я прочел печаль более глубокую, чем моя собственная? Или что-то еще, звучащее в унисон с моей болью? Не знаю. Как бы то ни было, я сказал:

– Оставьте его. Он понял. Ты ведь понял, приятель?

С этими словами я достал из кармана пачку купюр и бросил ее на стол, а потом подтолкнул его к выходу.

– Почему вы это сделали? – спросил он, не разжимая кулаков, когда оказался снаружи.

Я прикурил сигарету, предложил другую ему. Он отказался.

– Те парни готовы были тебя прикончить.

– Вам-то откуда знать? – спросил он, как выплюнул.

– Я один из них.

Мы зашагали в ночи. Улицы были пустынны. Когда мы дошли до окраины города, парень успокоился. Гнев на его лице снова сменился печалью. Перед нами расстилался широкий пляж. Луна. Какая-то парочка миловалась, лежа на песке. Слышался смех. Он вздохнул. Я не смел ни о чем расспрашивать, опасаясь, что его демоны разбудят моих.

– Спасибо, что выручили, – сказал он, не отводя взгляда от горизонта.

Он сунул руку в карман куртки и добавил:

– Вот, возьмите.

Он протянул мне связку ключей. От машины, насколько я мог судить. Я подумал о Жермене. Многовато ключей для одного человека. Я покачал головой.

– Мне это не нужно.

– Больше у меня ничего нет.

У него был смущенный вид. Я был тронут, но решил этого не показывать.

– Тачка припаркована вон там, – сказал он.

Учитывая внешний вид парня, его слишком широкие штаны, грязные башмаки, мятую рубашку, к такому я был совсем не готов: перед нами стояло истинное сокровище. Шедевр. Болид-купе, какие я видел только в фильмах. «Понтиак» мечты. Хромированные детали. Немереные бампера. Если бы у меня была такая тачка, может, Роми осталась бы?

Парень забрал из салона рюкзак и попрощался. Я все еще пребывал в шоке, загипнотизированный прекрасной породистой американкой и ее головокружительным видом. Потом забрался внутрь. Гладкость белой кожи под ладонью. Вибрация мотора, стоило мне повернуть ключ.

Когда я его нашел, он лежал на скамейке и, закинув руки под затылок, смотрел на звезды. Я опустил стекло.

– Руль! – закричал я. – Почему он справа?

Он не ответил.

– Давай забирайся! – бросил я.

В ту ночь я предоставил ему свой диван. В обмен он должен был все мне рассказать. Он пожал плечами и спросил, где здесь кухня. Потом, с полотенцем на плече, парень с грустными глазами заговорил.

36

Пейо в восхищении откладывает вилку.

– Шеф Клермон, снимаю шляпу!

– Тебе повезло, я все записала!

Он молча качает головой, словно что-то его беспокоит. Потом исчезает в столовой и возвращается с меню, которое принимается изучать с преувеличенным вниманием.

– Что ты делаешь?

– Ищу тебя. Кто ты, Лиз?

– Кто я?

К чему он клонит? Я складываю наши тарелки и ставлю их в раковину.

– В этом меню нет и намека на ответ, – ворчит он. – Я вижу только крепкого, добросовестного, талантливого шеф-повара. Но вот тебя, саму тебя, я не вижу.

Он захлопывает меню и небрежно роняет его на стол передо мной.

– Чего ты боишься?

По непонятной мне причине сердце у меня начинает биться сильнее. К щекам приливает кровь.

– Ты великолепна, Лиз. Но твое меню – это не пойми что. Конечно, оно изысканное, оригинальное и креативное. «Звездное» меню, вопросов нет. Но для меня это пустое место. И знаешь почему? Потому что твое меню ничего не говорит о тебе.

Удар прямо под дых. Я падаю на стул.

Он садится рядом со мной и теплым голосом добавляет:

– Ты способна достичь куда большего.

37

Я себя чувствую раздетой догола. Уязвимой. И это ощущение не дает мне покоя. Мне нужно пройтись. Все обдумать. Пейо нащупал что-то важное.

Вокруг меня сельский пейзаж Страны Басков. Меня приветствуют сияющие росой поля. Восходящее солнце мягко касается подсолнухов. Я останавливаюсь, чтобы полюбоваться ими. Я влюбилась в эти места. Мне нравится их каменистая суровость. Торжественность гор. Нетронутые леса, отсылающие ко временам сотворения мира. Нравится их сила, энергия, подлинность. Здесь природа властвует надо мной, и я чувствую себя на своем месте.

Пейо прав. Это меню ни о чем не говорит – ни о той личности, какой я была, ни о той, какой стала. Я внезапно осознаю, что всегда готовила только для того, чтобы заполучить «звезду». Вкладывая в это много усилий, но в конечном счете очень мало самой себя. В Париже я была одна. В Стране Басков что-то наполняет мою душу. Проведенные здесь три месяца меня преобразили. Я снова ощутила связь с людьми, с землей.

Несколько дней подряд после этого я разъезжаю по всему региону. Стараюсь проникнуться его традициями, умениями, вкусами, запахами. Кажется, Страна Басков осталась непотревоженной с момента своего возникновения. Эта земля невероятно богата – я и представить себе такого не могла. Я знакомлюсь с рыбаками, крестьянами, животноводами, изготовителями, огородниками, виноделами, ремесленниками. С мужчинами и женщинами, уважительно относящимися к своему наследию. Я пробую и смакую красного тунца из Сен-Жан-де-Люз, кальмаров из Фонтаррабии, барашка из Сент-Этьен-де-Баигорри, свинину с равнины Альдюд, вишню из Итксасу. Пейо повсюду меня сопровождает. Наш маршрут чревоугодников пролегает от рынка Биаррица до замка в Эспелете, от крытых торговых рядов в Байонне до полей в Наварре и до самого Сан-Себастьяна. Граница здесь не имеет значения. Баски не французы и не испанцы. Они пиренейцы.

Утром я обнаруживаю Пейо у старого Мажа. Он потягивает кофе, поглядывая на улиток, которые своей медлительностью напоминают ему, что можно жить, никуда не торопясь.

– Я хотел бы кое с кем тебя познакомить, – говорит он.

Мы доезжаем до Толосы. На ее высотах скрывается зеленеющий рай. Нас встречает мужчина лет пятидесяти с добродушным лицом, густыми бровями и заразительной улыбкой. На своей ферме он разводит коров и ослов. Мирное животноводство, добросовестное и бережное по отношению к четвероногим. Его лачуга выглядит так себе. Деревенская комната, две скамьи, грубый деревянный стол. Пахнет сеном и огнем из очага. Шаби ставит перед нами две красивые тарелки. Несколько молодых морковок, лук-севок. И вака, говядина темного цвета, поджаренная в традициях предков. От ее аромата у меня слюнки текут.

– Ну-ка, попробуйте.

Его глаза горят, он горд собой.

Мясо медленно тает у меня на языке, источая букет мягких вкусов. Уникальная зернистость, нежнейшие жировые прослойки. Самая законченная вкусовая композиция из всего, чем мне было дано наслаждаться до сего дня. Чудо.

Шаби улыбается. В этом весь смысл его жизни. В той заботе, которую он вкладывает в уход за животными, и в том счастье, которое он нам доставляет. Три души общаются в молчании. У них с Пейо есть много общего: сдержанность, грубоватость и естественность, которые меня так трогают. Их жизнь насыщается смыслом только в гармонии с природой.

В тепле лачуги, затерянной в сердце гор, до меня наконец-то доходит, зачем я оказалась здесь. Чтобы мало-помалу обрести саму себя. Встретить саму себя. И в свой черед установить связь с землей. С моими корнями.

38

Приглашение в Страну Басков. Дань уважения самобытности и традициям этой земли. Вот что я хочу предложить гостям «Жермены».

Во мне вновь зазвучала музыка. Та музыка, которая привела меня на кухню, когда я была еще девочкой. Она возникает снова, сильнее, чем когда-либо, – симфония, в которой смешиваются мои воспоминания, мои тяготы, моя история. Ритм, который возносит меня, поднимая над самой собой. В голове роятся идеи, настоящая вакханалия сочетаний, гарниров и вкусов. Местный зеленый горошек в легкой обжарке, который здесь называют «слезками» за особую форму, ветчинный бульон, бисквит из резанца и ирис-тоффи с луком. Осьминог, обжариваемый при подаче кухонной горелкой, цыпленок, тушенный по-баскски с запеченными англетскими сладкими перцами, конфитюр из маслин, крамбл из ветчины с базиликом. Мои творческие эксперименты не имеют границ. Все мои мысли об этом. Вскакиваю даже ночью, чтобы записать новую идею. Свиные щечки, томленные в вине «ирулеги». Синий лобстер, жаренный с оливками; каннеллони с мясом клешней и коралловым соусом. Лесные грибы, каштановый крем, мусс из оссо-ирати с медовыми сухариками. Я ловлю себя на том, что открываю новые пути, изобретаю новые направления. Вся моя душа отдается этому порыву.

Держась в тени, Пейо поддерживает меня, не отставая ни на шаг. Мы вместе играем в четыре руки чарующую партитуру. В его глазах вновь разгорается огонек. Три дня и три ночи мы позволяем чувствам вести нас куда угодно. Ноги крепко стоят на земле, но голова витает среди звезд, и ничто больше не имеет значения, кроме историй, что рассказывают нам наши тарелки. Я готовлю, повинуясь инстинкту, и мне никогда еще не было так хорошо. В уюте ресторана ко мне возвращается вкус к жизни.

На рассвете четвертого дня, в изнеможении откинувшись на креслах в столовой, мы смотрим, как над горами медленно поднимается солнце. Измученные. Довольные. Перед нами остатки молочного пиренейского ягненка в йогуртовом майонезе с эспелетским перцем и травами на подложке.

– Лиз Клермон, знакомство с вами – честь для меня.

В его голосе звучит почти неприкрытая признательность.

– Должна ответить комплиментом на комплимент, шеф Мендоза.

Он собирает пальцем остатки соуса и отправляет их в рот, прежде чем покачать головой.

– Осталось только выбрать, что будет в меню, – бросает он.

Я включаю радио. Комнату заполняет джазовая мелодия. В голове у меня куча идей, рецептов, вкусов. И никакого желания выбирать. Меню будет меняться в зависимости от поставок. От времени года. От нашего желания.

Я встаю и беру грифельную доску. Под словом «Меню» пишу мелом: «Сами увидите».

Пейо аплодирует.

– А самая лучшая новость, – говорю я, – это то, что обслуживанием тоже придется заняться нам.

Его улыбка испаряется.

– Обслуживанием?

– Именно! Кто лучше шефа может рассказать, из чего состоит блюдо? Описать ваку, Шаби, рай в горах, лачугу, живой огонь? Молочного поросенка Жанины и Даниэля, пасущегося на берегу реки в Альдюде? Сыры, которые рождены от стада Эстеба, его черноголовых овец-манешей и солнце, гладящее их на высотах плато Контрасуро? Старого Мажа и его улиток? Для этого нужно стереть границу между кухней и залом. Работать под открытым небом, у всех на глазах и без подстраховки. Такая кухня неразрывно связана с ингредиентами, движениями рук, с землей и людьми, которые ее обрабатывают.

В глазах Пейо загорается искорка. Она очень ему идет.

– А все это?

Он подбородком указывает на обеденный зал. Круглые столы с их лакированными ножками, современные кресла из ореха. Скатерти и салфетки из египетского хлопка. Вазочки муранского стекла. Я вспоминаю лачугу Шаби. И весь этот декор мне вдруг кажется совершенно излишним. Одним движением я срываю чистейшие скатерти. Сворачиваю их в ком и бросаю в угол. Убираю вазы. Снимаю картины. Рву разложенные меню, распечатанные на веленевой бумаге. Остаются лишь голые деревянные столы. И несколько золотых пылинок, танцующих в лучах солнца.

– Осталось только подобрать команду, – удовлетворенно заключает Пейо.

И очень вовремя, потому что мне пришла в голову одна мысль.

Бальтазар

Я еще не доел, как уже понял, что стану делать с ключами. И с теми, что от машины. И с ключами Жермены.

– Тебя как зовут? – спросил я.

Пьер Мендоза жил в своей машине. У него больше ничего не было, да и мало что его волновало. Смирившийся и подавленный, он плыл по течению. Свою партию он проиграл. Никто его больше нигде не ждал, и только тьма была впереди. Он сопротивлялся как мог. На сколько его хватит?

– Я хочу кое-что тебе показать, – сказал я на следующее утро, проснувшись.

Он пошел за мной. А что ему еще оставалось? Я завел ревущий мотор «понтиака» и двинулся по извилистой дороге, ведущей в Молеон.

– В Молеон? – удивился он.

– А что, знакомые места?

Знакомые, еще как! И лучше, чем кому-либо. Однако он сюда не возвращался уже пятнадцать лет.

Пока мы ехали, он не сказал ни слова, погруженный в свои мысли. Казалось, ничто его не интересовало. Я припарковал свой болид у заброшенного здания. Я приезжал сюда всего однажды, после моей встречи с Жерменой. Ставни были закрыты. Терраса пуста. Но вид мне понравился.

Он нехотя выбрался из машины. Зашел следом за мной внутрь.

– Это ваш ресторан? – спросил он.

– Нет, твой.

Он повернулся, удивленный. И вздохнул.

– Бросьте.

Засунул руки в карманы. И пожелал мне хорошего дня.

– Пейо, подожди!

– Не старайтесь, меня это не интересует.

Пока я запер дверь и снова сел за руль, он был уже далеко. Я догнал его и притормозил рядом.

– Пейо, послушай меня.

Почему я настаивал? Что-то в нем тронуло мое сердце. Или же я увидел в нем возможность искупления. У меня накопилась пара-тройка проступков, за которые имело смысл заслужить прощение.

– Бальтазар, это очень мило, что вы меня пожалели, но вы мне ничего не должны.

– А вот ты должен.

Заговорив о кухне, я едва его не потерял. У Пейо не было никакого желания возвращаться к своему прошлому. Между ним и кулинарией все было кончено. И я не мог его за это упрекать. Однако жизнь парня висела на волоске, а я по собственному опыту знал, что работа для него – единственное спасение.

– Если ты хочешь закрыть долги и сохранить надежду однажды заполучить обратно свою машину, тебе придется поработать на меня. Я не прошу у тебя высокой кухни. Самый минимум. Одна смена в день, обед для местных.

Само собой, мне не нужны были его деньги. Даже автомат для попкорна в старом кинотеатре Биаррица приносил мне больше, чем этот ресторан.

Он долго смотрел на меня своими синими глазами, которые слишком много видели. Не очень-то уверенный в том, что понимает причины, заставившие меня протянуть ему руку. Следует признать, что я и сам не до конца просекал свою игру. Чего я ждал от этого человека? Чтобы он продержался. Чтобы мы сражались вместе. Нечто вроде пакта между мной и судьбой. Какой мерой мерите, такой и вам будет отмерено. Если он выкарабкается, говорил я себе, значит, у и меня есть шанс однажды отыскать мою дочь.

39

– Это и есть твоя идея?

Стоя перед нами, ожидают указаний Леония и Августина.

– А у тебя есть другое предложение?

У нас остается всего неделя. Без помощи нам не справиться.

– Можете положиться на нас, шеф! – восклицает Августина с блестящими от волнения глазами.

Пейо покорно склоняет голову. И выдает каждой по луковице и разделочной доске.

– Ну, за работу.

С того дня мы их дрессируем. Повторяем раз за разом одни и те же движения. С самого утра до поздней ночи чистим, режем, украшаем, приправляем, обвязываем, шпигуем, бланшируем, дробим, томим, взбиваем. Процеживаем, обжариваем, снимаем панцири, шинкуем, общипываем. Разводим, ошпариваем, выпариваем, насаживаем на вертел, обезжириваем, истончаем. Обрезаем, тушим, гарнируем. Обе сестры сосредоточенны до крайности. И расторопны. Одна бесподобна в украшении тарелок. Вторая подаст вам говяжью лопатку быстрее, чем вы успеете сделать заказ.

Пусть они уже немолоды, в них нет и тени душевной усталости. Одна занимается жарким, другая овощами, которые обрабатывает со всей тщательностью. Поварские колпаки на голове, безупречные шиньоны, фартуки на талии, они цапаются из-за любого пустяка, но готовы на любой подвиг. Если одна устает, другая перехватывает эстафету. Они понимают друг друга без слов. Я тронута той заботливостью, какой проникнуты отношения сестер. Слитный, чуткий, молчаливый парный танец.

День ото дня их движения становятся все более точными. Почти автоматическими. Мы не спускаем им ни одной ошибки. И они быстро учатся.

– Леония, раки! Это слишком долго!

– Да, шеф!

Ее глаза ловят взгляд сестры. Та улыбается. Я снова вспоминаю вечер, когда Августина рассказала мне об их детской мечте открыть вместе ресторан. Мечта, отметенная прочь их матерью, лишенной и воображения, и доброжелательности. И вот сегодня, в преддверии семидесятилетнего юбилея, они создают свою историю. Эта мысль приносит мне огромную радость. Их присутствие здесь придает всему смысл. Я не забыла слов Розы: «Смысл, моя Лиз, это та дорога, что ведет к счастью».

40

Последняя репетиция. С кругами под глазами, напряженные, сжимая в руках тарелки, Августина и Леония вытянулись в полной боевой готовности.

Вокруг стола тихонько пересмеиваются возбужденные девицы из мастерской. Большинство из них никогда не были в ресторане. Они прихорошились. Держатся прямо, говорят вполголоса, стараясь соответствовать обстановке.

Мы с Пейо ставим перед ними наши сегодняшние творения. Рассказываем об ингредиентах, об их происхождении, о чувствах, которые владели нами, когда мы готовили. Они завороженно слушают нас в сосредоточенном молчании.

После первой пробы их лица озаряются. На их языках вся тонкость трехцветного равиоли с ароматами подлеска. Неожиданность свиной отбивной в кофейном маринаде. Великолепие фермерского телячьего зоба, жаренного с мелиссой. Они не устают восхищаться.

Я наблюдаю за ними из кухни. Взволнованная не меньше их. В глубине желудка зарождается дрожь и поднимается к горлу. В голове эхом звучат их доверительные рассказы о прошлом и о причинах, которые привели их к Розе. Эти женщины достойны того, чтобы о них заботились. Чтобы их баловали. Чтобы для них готовили, как для королевы Великобритании.

Пейо замечает мое волнение. Кладет руку мне на плечо.

– Это стоит всех звезд в мире, верно?

Во главе стола сияют Роза и Нана, две сообщницы. Они похожи на старинных подруг. Я жалею, что здесь нет Гвен, чтобы разделить с нами этот момент. В шестидесяти километрах отсюда бретонка не отходит от своей собственной звездочки. Которая грозит вот-вот угаснуть.

– Новости?

Пейо сокрушенно качает головой. И шепчет молитву. Если Бог где-то есть, пора бы ему объявиться.

– И в заключение шеф предлагает вам десерт, – заводит победную песнь Леония. – Горячее абрикосовое суфле с парфе на оливковом масле с чабрецом и лимоном и к нему мороженое с миндальной халвой.

В поварском колпаке и белоснежном фартуке появляется Базилио. На его тележке дюжина миниатюрных чугунных кастрюлек, увенчанных золотистыми куполами. Истинное чудо, от аромата которого, разлившегося по кухне, я не устаю облизываться.

– При… приятной дегустации, – лепечет багровеющий юный кондитер и исчезает.

– Базилио, подожди!

Когда я подхожу, он стоит, прислонившись к стене, лоб в каплях пота. Я кладу ладонь на его руку.

– Не беспокойся. Обещаю, что все пройдет хорошо.

Внезапно в зале раздаются возгласы. Вскоре к ним присоединяется звон приборов, которыми ритмично стучат по столам. Женщины скандируют:

– Ба-зи-ли-о! Ба-зи-ли-о!

Он поднимает огромные перепуганные глаза на дверь, словно ждет, что сейчас в кухню ворвется разъяренный бык. Столько таланта и так мало уверенности в себе – это могло бы меня удивить, если бы не было так знакомо. Приглашающим жестом я указываю на дверь и подбадриваю его. Он делает глубокий вдох, разглаживает фартук, поправляет колпак и, устремив на меня свои большие глаза, говорит безо всякого заикания:

– Спасибо, что поверили в меня.

Бальтазар

В один прекрасный день детектив сам позвонил мне. Он кое-что разнюхал. Я нацарапал адрес на игральной карте и прыгнул в «понтиак». Когда я приехал на место, уже наступила ночь. Я припарковал свой болид под фонарем на булыжной улочке, поднимающейся к базилике Сакре-Кёр. Передо мной четырехэтажный обветшалый дом. Под крышей горит одинокое окно. Я выключил мотор. Собрался с духом и постарался унять стук сердца.

Вдруг – крики. На тротуаре напротив компания молодняка пристает к женщине, толкает ее. Она пытается защититься, они со смехом продолжают издеваться. Хватают большой мусорный пакет, который она прижимает к груди, и, не церемонясь, вываливают его содержимое. Бедняжка бросается на землю, один из парней бьет ее ногой по ребрам.

– А ну хватит! – закричал я, бросаясь к ним.

Они убежали, перевернув по дороге тележку женщины, бедняжка дрожит всем телом.

– Вы в порядке, мадам?

Она не ответила. Я поднял ее тележку. Там несколько книг, шаль, поношенная шапочка, треснувшие очки и флакон Shalimar. Духи, которые любила Роми, когда мы повстречались. Сколько же ей лет? Примерно пятьдесят?

– Мадам? Вы не ранены? – повторил я.

Она покачала головой. Подняла на меня большие глаза и грустно улыбнулась – слабой улыбкой, словно желая сказать: «Спасибо, спасибо большое, вы спасли мне жизнь». Потом она подобрала с земли свои пожитки и устроилась под фонарем. Расстелила на земле одеяло, достала коробку конфет и пакет с попкорном. Посмотрела на меня, словно ожидала, что я заговорю.

– Как вас зовут? – спросил я.

Она порылась в одной из своих сумок, достала роман Золя и протянула мне.

– Привет, Нана[13], – сказал я. – А меня зовут Бальтазар.

Она улыбнулась, открыв щербатый ряд зубов. В ней было одновременно что-то яркое, дикое и грациозное. Мне это понравилось. Сам не знаю почему, может, из-за теплоты, которая исходила от этой женщины, – но я достал из кармана игральную карту и протянул ей.

– По этому адресу живет моя дочь.

Она вгляделась в меня с удрученным видом. Потом похлопала по одеялу рядом с собой. Я сел. Положил между нами букет цветов, купленных на заправке. Несколько тюльпанов, чтобы они составили мне компанию, когда я с выпрыгивающим из груди сердцем позвоню в дверь Лиз. Я сотню раз представлял себе нашу встречу, а тут вдруг сдрейфил.

– Вы ее знаете? – спросил я.

Она пожала плечами: может, да, а может, и нет. Я внимательно осмотрел фасад. На первом этаже располагалась мастерская художника. И маленькая пивная с закрытыми ставнями, перед которой были выставлены несколько гераней. Значит, вот это она и видела каждый день? Как давно моя дочь жила здесь? На последней фотографии, которую я получил, ей было восемь лет. Маленькая светловолосая девочка с робкой улыбкой, прячущаяся за мать. Какой женщиной она стала? Через месяц ей исполнится тридцать пять. Сколько же лет я провел вдали от нее.

Я бросил взгляд на часы. Было уже за полночь. Слишком поздно, чтобы звонить в дверь. Я вытащил из кармана пачку сигарет, предложил Нане, та отказалась. А потом, не отводя глаз от освещенного окна, я стал рассказывать. Потому что мне нравилось говорить о ней. Потому что это меня утешало. Как тогда, сидя во дворе садовника с черными ногтями, пахнущего скошенной травой, я нанизывал воспоминания. Мастерская эспадрилий. Младенец в розовых ползунках. Наши тайные свидания в горах. Новая встреча с Роми. Письма. Статьи в газете, которые я ей посвящал. И пустота после ее исчезновения.

Нана не говорила ни слова. Слушала меня своими огромными глазами, в которых плавали звезды. Она клала мне ладонь на руку, когда у меня по щеке катилась слеза.

Уже на рассвете она заснула, опустив подбородок на грудь и завернувшись в большую цветастую шаль. Фонари погасли. Луч солнца коснулся парижской мостовой. Я увидел себя со стороны – немолодой мужчина, сидящий на земле в мятом костюме, с жалкими увядшими тюльпанами в руках. Что я мог сказать Лиз? Я не хотел ни пугать ее, ни рисковать снова ее потерять. Как убедить ее, что я – ее отец? У меня не было ни единого доказательства. Даже какого-нибудь письма, где Роми упоминала бы о том, что нас связывало. Я выглядел в лучшем случае как друг, а в худшем – как старый псих.

Я вздохнул. В горле у меня пересохло. Оставил рядом с Наной букет и несколько купюр. А на валете пик, который привел меня сюда, написал мой адрес и номер телефона. И добавил приписку, где просил приглядеть за моей дочерью. Предупредить меня, если вдруг что случится. Я еще не знал как, но однажды мы обязательно встретимся. И той, кто мне в этом поможет, будет Нана.

41

– Сигарету?

Я оборачиваюсь, Эчегойен протягивает мне свою пачку.

Через час прибудут гости. Все готово. Ну почти все. Базилио бьет трясучка. Из кондитерского уголка, где он колдует со вчерашнего дня, доносится грохот противней и выскальзывающих у него из рук шпателей. Спал ли он вообще? Сомневаюсь. Что до близняшек, они без конца перебраниваются. Без сомнения, престарелый денди чувствует мою тревогу, потому что говорит:

– Все будет хорошо.

По такому случаю он нацепил серую фетровую шляпу с желтым пером в тон своих золотистых глаз. Из-под нее выбиваются несколько седых прядей, что теряются за поднятым воротником сорочки с жабо, придающей ему невероятно стильный вид.

Начинает накрапывать дождь. Сначала несколько капель, которые мы стараемся не замечать, но которые вскоре превращаются в тяжелый, плотный ливень.

– Давно уж не поливало…

– А я люблю дождь, – замечает он, глядя куда-то за горизонт.

Вдали сверкает молния. Пиренеи вспыхивают.

– Моя мать тоже любила дождь. Мы жили на верхнем этаже прямо под крышей, так что…

Фраза повисает в воздухе. У меня не хватает мужества ее закончить. Я делаю последнюю, очень долгую затяжку, насыщая легкие никотином.

– Я верю в тебя, – говорит он. – Главное – это создавать себе воспоминания.

Что-то отзывается в моем подсознании, но я слишком напряжена, чтобы задержать на этом внимание.

– Спасибо, мсье.

– Бальтазар.

– Может, вы скажете наконец, кто пожалует сегодня вечером?

– Несколько друзей.

Зачем такая таинственность? Или он не хочет пугать меня раньше времени? Желудок скручивается в узел. Это всего лишь ужин, твержу себе я. Просто ужин. Чтобы побороть себя или чтобы доставить удовольствие Пейо, я оставила свои таблетки дома. Вот идиотка! Внезапно мною овладевает единственное желание – засунуть одну из них под язык. Я уже готова бежать к своей машине, как вдруг появляется роскошный седан. Заднее стекло опускается, открывая лоб с залысинами, веселую улыбку и под ней – галстук-бабочку.

– Ну, Эчегойен! И что это за Богом забытая дыра?

И господин разражается искренним смехом. Смехом человека, покорившего мир. Я распахиваю изумленные глаза. Тот, кто прямо сейчас вылезает из машины, собираясь поужинать «У Жермены», – это Дидье Ренар из «Комеди Франсез». С какой стати он сюда явился?

Расплывшийся в улыбке Эчегойен спешит приветствовать его как старого друга.

– Ты первый и раньше времени! Как всегда!

Я исчезаю на кухне. И хватаюсь за телефон. Гвен подходит после первого же гудка.

– Как она?

– Бывало и лучше.

У меня сжимается сердце. Как мне хотелось бы избавить ее от всей печали, от всей тревоги. Бретонка держится, но я чувствую, что в эту битву она вкладывает последние силы.

– Они по-прежнему ищут донора. Погоди, я передам кое-кому трубку.

– Лиз?

Тоненький-претоненький голосок. Лучик солнца пробивается из трубки и заливает всю кухню.

– Здравствуй, детка.

Я передаю последние новости о мсье Гри, Свинге и Пейо. Об огороде, земляных червях, цветах и птицах. Какое облегчение говорить с ней! Звук ее голоса возрождает надежду.

– Когда ты вернешься, мы пойдем к мсье Мажу. Улитки ждут тебя. А пока позаботься о маме, ладно?

Она кладет трубку, а я так и держу свою прижатой к уху. У меня тяжело на сердце. Мне хотелось бы быть рядом с ними. Но Гвен настояла со всей твердостью: я должна заниматься ужином для мсье Эчегойена. Ради нее, ведь ей так хотелось бы быть с нами.

Я надеваю фартук. Тщательно завязываю его. Водружаю на голову колпак. И делаю глубокий вдох.

Снаружи под струями проливного дождя одна за другой подъезжают шикарные машины. Я наблюдаю за ними из окна. В полной прострации. Среди гостей узнаю нескольких журналистов. Крупного магната. Министра. И даже бывшего директора «Мишлен». Все они тонкие гурманы. Гурманы настолько страстные, что основали собственный клуб. И не абы какой.

Я вынуждена присесть. У меня кружится голова. Вдали громыхает гроза.

– Что с тобой? – бросает мне Пейо от плиты. – Сама смерть вдруг явилась или что?

Эчегойен пригласил к нам «Клуб ста». Его знаменитых членов, среди которых – громкие имена из мира кинобизнеса, политики, СМИ, деловых кругов. Их список держится в секрете. Как Эчегойен умудрился войти в их число? А главное, почему он мне ничего не сказал?

– «Клуб ста»…

Не успеваю я закончить фразу, как гости уже поднимают тост за здоровье Эчегойена.

– Приятного аппетита и неутолимой жажды! – восклицают собравшиеся.

У меня голова идет кругом. Эти люди привыкли к самому изысканному столу. Пятизвездочное обслуживание, белоснежные скатерти и хрупкие вазы с одним цветком. Что они подумают?

Внезапно молния освещает помещение и обрушивается на ресторан с оглушающим грохотом, мгновенно погружая нас в темноту. Можно подумать, земля разверзлась надвое и дом сейчас рухнет в бездну.

Потом тишина.

Свет луны скользит по оборудованию из нержавейки. В полутьме я едва различаю наши силуэты. На ощупь поворачиваю ручки, включающие конфорки. Ничего. На сковороде распластались ломти фуа-гра.

– Электричество! У нас вырубилось электричество!

В ресторане все работает от электричества. От духовок до холодильников, от индукционных плит до радиаторов. Кошмар. Я пытаюсь справиться с ужасом, разрывающим мне нутро.

Вдруг раздается чирканье спички. Из тьмы выступает лицо Пейо. Потом силуэт в шляпе с пером. Бальтазар Эчегойен.

– Я попытался вкрутить пробки, но там уже ничего не поделаешь.

На улице собачий холод.

– Августина, закройте двери обеденного зала, – командую я. – Нужно беречь тепло!

Ну а дальше, что делать с ужином? Сердце стучит как бешеное. Я провожу инспекцию наших запасов. В голове водоворот идей. Выхожу из кладовой с полными руками помидоров, рыбы, ванили, кориандра.

– Начнем с тартара из дорады, манго и помидоров, – громким голосом объявляю я. – Леония, подготовьте мне эти манго! Августина, дорада!

– Есть, шеф!

Пейо бросает на меня взгляд. Его мозг работает на полных оборотах, как и мой.

– Гаспачо…

– Кабачки?

– С куркумой!

Он в свою очередь исчезает в кладовке. Напряжение вгрызается в виски. Что до десерта, бледный до синевы Базилио смотрит на потухшую плиту.

– Мои суфле…

Я вспоминаю, с каким неистовым упорством он совершенствовал последние дни свои десерты. Но все они требуют плиты или как минимум кастрюли, кипящей на огне.

– Сырое, Базилио. Нам нужно сырое. Никакой варки. Я знаю, на что ты способен. Покажи им, чего ты стоишь!

Базилио на мгновение замирает, глядя на меня. Потом его лицо озаряется.

– Есть, шеф!

Он надевает наушники. До меня доносятся приглушенные звуки тяжелого рока, включенного на всю мощь. Он выстраивает перед собой сито для творога, сахар, лимоны.

– Манго готовы, шеф! – кричит Леония с другого конца кухни. – Перехожу к помидорам!

В сосредоточенности я покусываю губы. У меня в голове сменяют друг друга картинки с овощами, мясом разных видов, приправами. Я свожу воедино вкусы, заново изобретаю сочетания. К моему большому удивлению, срочность задачи и препятствия на пути обостряют творческие способности.

Взгляд в зал. Горящие свечи создают мягкую и теплую атмосферу, по контрасту с напряжением на кухне. Гости смеются, их забавляет эта обстановочка конца света. Дождь с оглушительным шумом бьет в стекла. Эчегойен поднимается из подвала с бутылками в руках. «Клуб ста» бурно его приветствует.

– Господа, от нас потребуется немного терпения!

Холод проникает на кухню через щели под дверьми. В сумраке без устали мечутся тени, освещенные лишь редкими огоньками. Мы с Пейо опять заводим наш парный танец. Я пробую, он исправляет, я придумываю, он берется за дело. Леония и Августина готовы выполнить любой приказ. Они предвосхищают команды и на редкость ловки.

– Ага! Что-то получилось!

Я бросаю ложку в раковину и тороплюсь записать рецепт. Как только блюдо получает одобрение, близняшки берут на себя его воспроизведение. Они профессиональны, как никогда. Мы идем по натянутому канату. Времени на раздумья нет. И Пейо, и я готовим на чистом инстинкте, надеясь на то вдохновение, которое владело нами в последние недели. Переделывая некоторые блюда. Изобретая другие. Карпаччо из морских гребешков по-баскски, резанец и орехи из окрестных лесов. Тартар из баскской говядины. И речи не может быть, чтобы мы сошли с пути, который себе наметили. Для вареного и сырого правило одно: возвысить продукт, отдать дань уважения земле.

Вдруг Пейо застывает. Белеет.

– Улитки!

У меня нет времени, чтобы понять, – он уже исчез. Треск его мотоцикла затихает вдали. И снова удар грома.

Что – улитки? Я снова вижу, как Нин кладет на наши соединенные ладони цветную раковину. Улитки гро-гри старого Мажа, его ферма…

– Продолжайте в том же духе, я вернусь! – бросаю я, хватая куртку.

У Леонии искажается лицо.

– Но, шеф…

– Я вам доверяю!

Я запрыгиваю в машину. За плотной завесой воды, заливающей лобовое стекло, не видно и на два метра вокруг. Повсюду кромешная тьма. Ни единого дома, освещающего ночь. Наконец я торможу у старого сарая. Достаю из бардачка фонарик и бегу через размокшее поле, едва не растянувшись на каком-то камне. В конце концов, совсем запыхавшись, я оказываюсь у длинной грядки с репой. Вода стекает с волос на лицо.

– Осторожней! Они повсюду! – кричит Пейо, видя, что я приближаюсь.

Его белый фартук блестит под луной. Огромный силуэт склонился с ведром в руке. А вокруг улитки. Тысячи улиток. И все собираются дать деру. Электрическая ограда отключилась, и одна из питомиц подала сигнал. Стадо брюхоногих пытается улизнуть в высокую траву. Покрытые слизью беглецы, которых мы должны как можно скорее вернуть в колыбельку.

– А ограда?

Порыв ветра уносит мой вопрос.

– Она снова в порядке! Маж подключил ее к генератору!

Козявки расползаются во все стороны. Я хватаю какой-то таз, сую его под мышку и бросаюсь на луг. Собираю ракушки по одной так быстро, как только могу.

– Поторопись! Они смываются! – кричит Пейо, утирая воду, заливающую ему глаза.

Я думаю только о Нин. Вернуть пустившиеся в бегство ракушки означает дать ей обещание, что она выкарабкается. Что снова придет к старому Мажу поговорить с демуазелями. И к черту ужин, «Клуб ста», ресторан. Единственное, что сейчас важно, – это она.

Мой таз полон. Улитки ползут по моим ладоням, поднимаются к плечам. Удержать их невозможно. Я бегу к загону. На обратной дороге старый Маж протягивает мне пустое ведро. Я замечаю его отчаянный взгляд из-под капюшона плаща.

– А гости? – кричит Пейо, пробиваясь сквозь капли.

– Подождут!

Мы снуем туда-сюда между лугом и загоном, согнувшись в три погибели над улитками, которые, подгоняемые дождем, расползаются куда Бог на душу положит.

В итоге я обессиленно опускаюсь на камень. Вся мокрая и с раскалывающейся поясницей. Пейо присоединяется ко мне. Некоторым особо прытким особям удалось ускользнуть, но основную массу мы собрали.

– Спасибо… – говорит старый Маж.

В его голосе почти осязаемое волнение.

– Без вас я никогда бы не справился.

Его руки дрожат, брюки в грязи. Он выглядит лет на сто. У меня сжимается сердце.

Дождь наконец-то прекратился. Ветер разогнал тучи. Над нами сияющий огнями небосвод. Я перевожу дыхание, не сводя глаз с неба.

– Сколько же звезд…

Пейо наклоняет голову.

– И вот их никто не в силах у нас отнять.

Он протягивает мне руку.

– Пошли, покажем им, на что мы способны.

42

Подача ужина продлилась четыре часа. Четыре часа хождения между кухней и залом. Четыре часа, в течение которых мы готовили, гарнировали, сервировали. Отдавали всю свою энергию, страсть и творческие способности, чтобы покорить вкусовые рецепторы тридцати страстных гурманов. И все это при свечах, без нагревательных приборов и отопления.

– Где они? – гремит голос из зала.

Двери распахиваются, являя радостное лицо Дидье Ренара. Я отставляю в сторону свою метлу. Близняшки выставляют свои губки.

– Шефы, – возглашает он с тем пафосом, который принес ему славу, – я буду вспоминать этот ужин до конца моих дней.

Рядом с ним сияет Эчегойен. Можно подумать, что это его поздравляют.

– То, что произошло сегодня вечером, было поистине поразительно. Ваш гений оказался равновелик ярости бури.

Молчание. Воцарившееся на кухне облегчение, кажется, можно потрогать на ощупь.

Он поворачивается к близняшкам и Базилио.

– Мои комплименты относятся и к вам.

Пейо ставит стопку чистых тарелок на рабочий стол и говорит:

– И все это благодаря шефу Клермон.

Дидье Ренар смотрит на меня. Я краснею от неловкости.

– Шеф Клермон, обещайте мне никогда не сомневаться в своем таланте. Я говорю от имени всех, ужинавших здесь сегодня. Ваши клеветники далеки от истины. И гастрономический мир нуждается в таких женщинах, как вы.

Эчегойен провожает своего гостя. Прежде чем покинуть кухню, у самой двери он оборачивается и подмигивает мне.

Едва они исчезают, кухня взрывается криками радости. У обеих сестер, находящихся в эйфории, слезы на глазах. Я не нахожу слов, чтобы передать охватившие меня чувства. Гордость, счастье, но главное – благодарность. Огромная благодарность им, а еще судьбе, которая привела меня сюда. И всем настрадавшимся щедрым душам, объединенным своей страстью к кухне, что позволило им покорить великих мира сего. Кто бы мог поверить?

Внезапно звонит телефон. Я снимаю трубку. На том конце провода Гвен, сотрясаемая рыданиями.

43

– Они нашли донора!

Операция назначена через два часа. Гвен до смерти боится.

Последние две недели мы сменяли друг друга у изголовья Нин. Пейо, Роза, Нана, Августина, Леония, девушки, я – каждый из нас дарил ей свою близость и нежность. Один стряпал для нее, другой брал на себя стирку. Кто-то приносил цветы. Книги. Игрушки. Каждый старался, как мог, не только скрасить будни малышки, но еще и облегчить тревогу ее матери.

Мы с Пейо приезжаем в больницу. В белесом коридоре уже сидят в ожидании Нана и Роза. Две хрупкие нахохлившиеся фигурки. Держась за руки, они молятся про себя. Роза падает в объятия Пейо. Я делаю глубокий вдох и захожу в палату.

– Лиз…

Увидев меня, Гвен принимается рыдать. Она настолько же измучена, насколько испугана. Я прижимаю ее к себе.

– Все будет хорошо. Обещаю, все будет хорошо.

Я повторяю это как заклинание. Гвен надолго застывает в моих объятьях. Ладонями чувствую ее острые проступившие лопатки. Она похудела. На ее осунувшемся от усталости лице больше нет места улыбке – только когда просыпается малышка. В такие моменты Гвен вся озаряется. Поет ей песенки, рассказывает всякие истории, говорит за Диего; она и импровизированный чревовещатель, и неутомимый клоун, который мгновенно выдыхается, стоит Нин снова закрыть глаза.

Рядом с кроватью доктор Мели ждет, когда Гвен немного восстановит дыхание. Терпеливый, благожелательный, он разделяет ее боль.

– Каковы шансы? – шепчу я.

Он качает головой. Наука не всесильна. Непогрешима только надежда. Значит, надо надеяться. Молить ангелов, Вселенную, все равно что или кого, лишь бы было доказано, что справедливость существует. Что маленьких девочек с хрупким сердцем можно спасти.

Врач делает знак медсестре: надо готовить ребенка. Нельзя терять времени.

Три робких стука в дверь.

– Заходи, Базилио.

У Гвен мелькает слабая улыбка сквозь слезы.

В последние недели ежедневные посещения нашего подручного вернули лицу молодой бретонки немного цвета. Я несколько раз замечала, как она посматривает на часы. Причесывается. Рыжик появлялся, как всегда, нескладный, с оттопыренными ушами и картонной коробкой со сладостями под мышкой. Марципановые улитки, сахарные драконы – сказочный лакомый бестиарий, который он пристраивал рядом с Нин. А потом, пользуясь тем, что малышка спала, они вместе шли в парк, окружавший больницу. Я иногда видела их из окна. Среди бдевших над ними высоких деревьев, под низким и тяжелым осенним небом Базилио слушал и утешал Гвен. Похоже, он умел находить слова лучше, чем любой из нас. В день, когда она взяла его за руку, я отвернулась, предоставив обоих взаимной нежности. И радуясь тому, что молодая женщина не отказывается опереться о плечо, которое он ей подставлял.

– Лиз?

Нежный голосок моей крохи.

– Милая!

Я глажу ее волосы. Поправляю одеяло на ее грудке, к которой подключены электроды.

– Доктор сказал, что мне дадут новое сердце.

Я не отвечаю. Боюсь сказать что-нибудь лишнее.

– А где они возьмут это сердце? – спрашивает она.

Я колеблюсь. Следует ли открывать ей, что для того, чтобы она жила, кто-то другой должен умереть?

– Кто-то подарит тебе свое, которое ему больше не нужно.

В больших глазах Нин тысяча вопросов: а это сердце ей отдадут вместе со всем, что в нем есть, – нежностью, воспоминаниями и сожалениями? А вдруг она проснется с любовью, которую нужно разделить с кем-то незнакомым? А вдруг ей пересадят разбитое сердце?

Я ее успокаиваю. Для пересадки возьмут только доброе сердце. Не какого-нибудь влюбчивого прохвоста. И уж конечно, не разбитое вдребезги. Ей дадут львиное сердце, но вовсе не каменное. Но даже если оно не подойдет, ей всегда найдется место в моем.

– А Свинг? Где он?

Маленькая обезьянка ждет ее в доме с синими ставнями. У него тоже тяжело на сердце. Он больше не выходит из ее комнаты и терпеливо сидит, укутавшись в ее свитер, забытый на кресле. Когда я возвращаюсь, он задает мне вопрос взглядом своих глаз-бусинок. Неужели он понял, что происходит? Смог догадаться, что нас ждет?

Гвен с покрасневшими глазами берет ручку дочери, подносит ее к губам. Сдерживает рыдания. И тогда в тишине маленькой палаты, где витает надежда, горе и страх, я рассказываю Нин историю про улиток. Про улиток, которые однажды вечером решили удрать. Одним расчудесным осенним вечером.

Нин ловит каждое движение моих губ, уставив на меня взгляд своих больших наивных глаз.

– Но вот восходит солнце и говорит им: «Пусть к вам вернутся ваши краски, краски жизни».

Заходит врач, делает нам знак, что пора. Я киваю.

– И тогда все звери, деревья и растения начинают петь. Они во весь голос поют прекрасную звонкую песню, песню лета.

Медсестра поднимает ее, легкую как перышко, и укладывает на каталку.

– И все как начали пить, как начали чокаться. Это был очень красивый вечер, красивый летний вечер.

У двери Роза, Пейо, Базилио и Нана окутывают Гвен всей своей нежностью. «Мы здесь, – говорят их руки, сплетенные с ее пальцами. – Мы не оставим тебя». У меня к глазам подступают слезы. Я собираю остатки мужества. Пока каталка движется к двери, я сжимаю руку Нин.

– И вот пара улиток возвращается к себе. Они идут домой, очень взволнованные и очень счастливые. А поскольку они много выпили, их чуть-чуть пошатывает.

Мой голос ломается.

– Но высоко-высоко в небе за ними присматривает луна.

44

Я кладу букетик полевых цветов на могилу. Совсем маленькую могилу, вырытую в глубине парка под ивой, полощущей в реке свои длинные ветви. Сметаю ладонью несколько сухих листьев.

Вытираю слезу. Я знала, что этот момент настанет, но меня переполняет волнение. Я обнимаю Розу. Ее грудь сотрясается от рыданий. Ушла частица ее самой. Переворачивается еще одна страница ее жизни.

Вдруг между нами протискивается маленькая фигурка. Девочка в резиновых сапожках. Осторожным движением она кладет на могилу раковину улитки. И вкладывает свою ладошку в мою. По ее щеке катится жемчужинка. Я наклоняюсь и беру ее на руки. Она такая легкая. Ее маленькое теплое тело, прижавшись к моему, наполняет меня счастьем.

– Не надо грустить, – говорит она, сдерживая слезы. – Свингу хорошо там, наверху.

Я покрепче обнимаю ее. Такая мудрая маленькая душа. Придало ли ей прикосновение к смерти еще больше мужества, чтобы встретить жизнь, которая теперь заново перед ней открывается?

Свинг угас в тот день, когда она вернулась из больницы. Как будто ждал, чтобы попрощаться. Печаль от его ухода смешалась с облегчением и благодарностью за то, что Нин снова среди живых. На ее груди шрам, идущий от живота до шеи. Нин и Гвен прошли сквозь ночной мрак. И оттого их звезды горят теперь еще ярче.

– А не пойти ли нам пообедать? – предлагает Роза.

Ее глаза покраснели, но она, как и все мы, полна благодарности. Смерть маленькой обезьянки и возрождение ребенка – это естественный порядок вещей. Светотень хорошо ей знакома. Роза умеет ценить жизнь такой, какая она есть. Ценить и ее радости, и ее драмы.

Старая дама берет девочку за руку, Нана перехватывает другую ладошку. Они исчезают во всплеске смеха.

Ко мне подходит Бальтазар, облаченный в длинное серое пальто, придающее ему императорский вид. На вершине дерева заводит песню какая-то птица. Синица? Я рада, что он здесь. Его присутствие меня успокаивает.

– Может, вы наконец объясните мне?

Над нами чистое небо. Луч солнца пробивается сквозь ветви и гладит наши лица.

Он делает глубокий вдох.

– Да, полагаю, пора.

Синица взлетает в трепыхании желто-синих крыльев. Бальтазар провожает ее глазами. Потом говорит мне:

– Идем, я хочу тебе кое-что показать.

45

Мы долго едем, пока не оказываемся на побережье. Вдали очертания Биаррица, его казино с видом на море и пронзающим небо замком. «Понтиак» с рокотом пробирается по извилистой прибрежной дороге, ведущей к высотам над городом. Остановившись перед высокими воротами, Бальтазар не выключает мотор. Мгновением позже створки расходятся в стороны, за ними открывается внушительное зрелище: из тумана выступает вилла, развернутая фасадом к океану.

– Что мы здесь делаем?

Автомобиль медленно движется по посыпанной гравием аллее, заросшей сорняками.

Вокруг нас апельсиновые деревья, буддлеи и бугенвиллеи, только и ждущие возвращения весны, чтобы заиграть всей палитрой красок. Там, где когда-то был ухоженный парк, сейчас всего лишь царство диких трав, из которых то тут, то там выныривают скульптуры и роскошные фонтаны с танцующими ангелочками. Вилла выглядит заброшенной, однако весь этот нетронутый ансамбль создает чарующую атмосферу.

Мы поднимаемся по мраморной лестнице. На двери выгравированы инициалы, которые мне ничего не говорят. Бальтазар молча достает из кармана металлическое кольцо, на котором висят три огромных ключа, какие обычно изображают в книгах сказок. Упирается коленом в створку, дверь со скрипом поддается.

– Заходи, – говорит он.

Просторное помещение. Редкие предметы мебели укрыты белыми чехлами. В воздухе танцуют пылинки. Я поднимаю голову к потолку, расписанному облаками и птицами. Потрясающе.

Бальтазар поочередно распахивает ставни, за которыми показывается терраса, открывающая вид на океан с высоты птичьего полета. Я спускаюсь вслед за ним к резной беседке внизу, откуда нам видны волны, лижущие прибрежные скалы. В сосредоточенном молчании он облокачивается на перила, повернувшись лицом к морю. Зимнее солнце вскоре исчезнет в темной воде.

– Где мы?

– На вилле маркизы.

Я теряюсь. Маркизы?

– Эта великосветская дама любила тебя больше всего на свете.

Волнение в его голосе меня настораживает. Вспоминаю рассказы Розы. Среди мадемуазелей была некая Вера, маркиза де ла Винь. Как получилось, что Бальтазар ее знал?

Он протягивает мне ключи.

– Они твои.

Я недоверчиво качаю головой. Вспоминаю нашу встречу три месяца назад в «Жермене». Бальтазар, джинн из лампы. Я привыкла к его присутствию, к его благожелательности, но этот человек остается для меня загадкой.

– Вы должны мне объяснить.

Он обводит взглядом парк. Небо пылает тысячью оттенков. Розовый, желтый, оранжевый пожар. Горизонт в праздничном уборе. Когда Бальтазар Эчегойен поворачивается ко мне, его глаза влажно блестят.

– Все началось здесь одним летним вечером.

Я почти физически ощущаю его лихорадочное возбуждение. Не знаю почему, но мое сердце начинает биться сильнее.

– Из-за зебры!

Он улыбается, уйдя в воспоминания.

– Зебры?

Он кивает. Утирает перчаткой слезу, блестящую у основания ресниц.

– Без нее моя жизнь сложилась бы по-другому.

И он начинает рассказывать. Об ослепительной рыжеволосой девушке, о зебре, скачущей под луной, о совсем молодом пареньке, мечтающем о приключениях, и об истории фантастической любви, столь же страстной, сколь и эфемерной. О садовнике-романтике, о шофере в фуражке, о забавной обезьянке и о старой даме, которая до самой смерти ждала моего возвращения. О любящем, терпеливом отце, который неустанно искал свою дочь. О наших мимолетных встречах в горах, о своем горе и своей радости, обретенной однажды вечером на улочке Монмартра.

Я слушаю его, не говоря ни слова. Оглушенная. Пытаюсь представить себе Роми здесь – ее руки бегают по клавишам рояля, она поет под дождем, словно американская кинозвезда. И едва перешагнувшего двадцатилетний порог Бальтазара, ослепленного и влюбленного.

Он говорит на одном дыхании. Разматывает историю, словно катушку с золотой нитью. Нитью, которая плетет между нами неразрывную связь. И пока солнце медленно опускается к морю, мне вырисовывается образ страданий от этого человека, который никогда не переставал любить меня. Меня, плод истории сумасшедшей любви.

– У тебя ее улыбка…

Его голос дрожит. Я потрясена. Потрясена тем, что он говорит о моей матери, ее молодости, ее пыле, ее сумрачных днях и солнечном смехе.

На парк опустились сумерки. Высоко в небе светит круглая луна. Меня пронзает крупная дрожь.

– Расскажи о ней еще.

Мы проводим ночь, рассказывая друг другу сокровенное. С деликатной сдержанностью, волнением и искренностью. И с нежностью тоже. Все это так неожиданно. Мне потребуется время. Однако здесь, рядом с ним, под баскским небом, усеянным звездами, я оживаю. Буря во мне утихла.

Внезапно появляется она. Облокотившись на перила беседки, в платье цвета ночного неба – цвета меланхолии, – с длинным мундштуком, который она держит кончиками пальцев. Она улыбается мне и делает знак, чуть махнув рукой. Красивая как никогда. К ней присоединяется маркиза, рука об руку с метрдотелем, огромным, как кафедральный собор.

Мать подходит ко мне. Я чувствую ее тепло. Запах ее духов. Все это захлестывает меня и переливается через край. Она гладит меня по щеке и начинает петь. Нежная мелодия, которой она убаюкивала меня в детстве. Я долго ее обнимаю.

И наконец позволяю ей уйти.

46

– Три члена команды отказались от своих показаний.

Муано говорит по телефону так быстро, что я не поспеваю за ним.

– Судья хочет возобновить расследование.

Мой адвокат брызжет энтузиазмом. Придется побороться, чтобы нашу правду услышали. Чтобы доказать, что на «звездной» кухне есть место не только мужчинам. Но он полон веры и решимости. Я сожалею, что не могу в этот момент его обнять.

В памяти всплывают слова Дидье Ренара, сказанные в тот вечер в полутьме ресторана. Его восторженное лицо, освещенное свечами. «Гастрономический мир нуждается в таких женщинах, как вы».

Небо распахивается. Возрождается надежда на справедливость.

Сидящая напротив Нана улыбается. На ней блузка, которая очень ей идет. А еще серьги и побрякушки, пробуждающие воспоминание о вечеринках матери. Смех, переодевания, праздник, счастье.

«Поцелуй от меня Нану», – настойчиво попросил Бальтазар.

Я снова думаю об их встрече в Париже. Как бы я отреагировала, если бы он тогда решил повидаться со мной? Поверила бы? Сомневаюсь.

«В тот вечер, – рассказал он мне, – я не осмелился позвонить в твою дверь. Но я вернулся. И всякий раз Нана была там. Я много раз ужинал в твоем ресторане, но никогда не решался с тобой заговорить. В конечном счете для тебя я был никем. Что я мог сказать? И потом, дело было не только во мне. Дело было также в Розе, в маркизе. В Стране Басков, в твоих корнях. Я хотел, чтобы ты полюбила нас так же, как мы любили тебя. Когда случился скандал, я отыскал Нану. Я должен был что-то сделать. Но что? Деньги у меня были, я мог тебе помочь, я… Нана покачала головой. “Не сейчас. Еще рано”, – говорили ее большие глаза. Она хотела оставить выбор за тобой. И, без сомнения, этого же хотела бы Роми».

Письму Розы уже больше двух лет. Это Нана его хранила. Выжидала нужный момент. Она положила его на столик, на видное место, в тот день, когда сочла, что я готова воспринять его так, как следовало. Как протянутую руку. Как приглашение возродить связь со своими корнями.

Сейчас на дом с синими ставнями опускается ночь. Час прощания. На пороге стоит Роза. Хрупкая фигурка. Морщинистая кожа. И ее руки, обнимающие меня крепко-крепко, словно из страха, что я снова упорхну. Она старается, как может, сдержать слезы.

– Ты позаботишься о Нане, обещаешь?

Старая дама кивает и берет Нану за руку. Моя добрая фея улыбается своей странной кривой улыбкой. Здесь ее ждет новая жизнь.

Пейо сигналит.

– В машину! Нам, между прочим, ресторан открывать!

Он сбрил свою бороду. И выглядит лет на десять моложе. Руки его на руле «понтиака», сияющего тысячью огней.

– Мы скоро приедем с вами повидаться! – заверяет Гвен.

Потом добавляет:

– Я так счастлива, что наши дороги пересеклись.

Нин бросается в мои объятья. Я крепко прижимаю ее к себе. Так крепко, что мое сердце чуть не выпрыгивает из груди. Становлюсь на колени, чтобы быть с ней одного роста.

– Погладь от меня мсье Гри, милая. Я очень скоро вернусь.

В Биаррице нас ждет вилла, готовая возродиться из пепла. Готовая обрести свое былое великолепие благодаря энтузиазму двух настрадавшихся, но вернувшихся к жизни шефов.

Весь этот маленький мирок улыбается мне. Стоя в сторонке, взволнованные как никогда близняшки машут мне руками. Возможно ли, чтобы наша встреча была случайной? Внезапно мне кажется, что кто-то где-то приложил немало усилий, чтобы наши пути сошлись. Как говорят: «Ничто не происходит случайно, бывают только предназначенные встречи».

Мотор рычит. Я собираюсь сесть в машину, когда Нана вдруг удерживает меня. И здесь, под звездным небосводом, где мерцает воспоминание о той, кого мы так любили, она тихо произносит:

– Я всегда буду рядом.

Моей дочери

В декабре 2019 года моя бабушка Жанин покинула этот мир. Часть меня умерла вместе с ней. На мое сердце опустилась ночь.

Шли дни, а горе все не отпускало меня. Не было и мгновения, чтобы я не ощутила ее присутствия. Я ловила себя на том, что говорю с ней, иногда видела ее, слышала ее смех. Она была рядом. Однако печаль не покидала меня.

Чтобы прийти в себя, я поехала в Страну Басков. А точнее, в Бидáр. К «Братьям Ибарбур». Это «звездный» ресторан, где готовят с душой уже на протяжении двух поколений. Там я встретила Шаби и его команду. Патриса, его брата, шефа-кондитера. А еще Солину, без которой этот роман не родился бы в принципе. Я провела рядом с ними неделю, устроившись на высоком табурете на кухне рядом с плитами. Я трепетала, пробовала, проникалась, спрашивала, записывала, воображала. Восхищалась. Меня потрясала их преданность делу, а порой и их сомнения. Мне казалось, я прямо вижу там Лиз. И ощущаю в ней меланхолию, родственную моей.

А потом я узнала, что ты тогда уже была у меня под сердцем. Подарок небес или знак? Неужели бабушка и ты встретились там, наверху? Я хочу в это верить. В моем сердце взошло солнце.

Сегодня тебе исполнилось три месяца. Сейчас пять часов утра. Свернувшись у меня на руках, убаюканная успокаивающим щелканьем клавиатуры, ты спишь. Твое дыхание спокойно, крошечные кулачки сжали мой палец, у тебя мягкие волосы и молочный запах, твоя тяжелая головка спокойно лежит на моей груди. Вокруг нас тишина. Я ставлю точку в рукописи. На ее создание у меня ушел год. Этакий бортовой журнал твоего появления на свет.

Между строк ты почувствуешь бесконечную нежность к той крошке, что росла во мне. Мою материнскую тревогу и взгляд твоего отца, когда он впервые взял тебя на руки. Ты так мала, а любовь к тебе так велика.

Пусть эта бесконечная нежность поддерживает тебя в тоскливые дни, в дни, когда мрак берет верх над светом. Пусть она влечет тебя за собой в дни солнечные, счастливые и беззаботные. Наш мир нескладен и ненадежен, но порой бывает так красив. Я радуюсь всему, что он может тебе дать, и стараюсь окружить тебя радостью и смехом.

Я люблю тебя, моя дорогая. Я всегда буду рядом.

Благодарности

Спасибо Солине, Шаби, Патрису, их семье и всей команде за невероятно теплый прием. Друзья-читатели, если вы будете в Стране Басков, откройте для себя ослепительную кухню ресторана «Братья Ибарбур»! Спасибо покойной Софи, которая позволила осуществиться этой встрече. Спасибо Тома и его упоминанию на первой странице романа Мари Ндьяй.

Спасибо шеф-повару Кристофу Хатону с его командой стажеров, который открыл мне двери «Ферранди». Спасибо Брайану Лемерсье и Матьё Дарбону.

Спасибо Летиции Висс, чьи признания стали для меня источником вдохновения.

Спасибо Коралии и ее маме за их добрые слова. Спасибо улиткам мсье Дево и его дочери.

Спасибо доктору Жюли Сюдан за терпеливые ответы на мои вопросы. Все возможные ошибки на моей совести.

Спасибо Жаку Преверу, Шарлю Трене, Ромену Гари, Борису Виану и Боби Лапуанту.

Спасибо потрясающей редакции, которая сопровождает, успокаивает и подбадривает меня во время создания каждой новой рукописи. Клэр Пилет, этому неугасаемому солнечному лучику, – за ее бесценную дружбу. Мику – за его советы. Манон Буччиарелли – за фантастическую обложку. Маэль – за ее доверие. Элен – за внимательную вычитку. Карине – за самый чудесный искренний смех в моей жизни. Мне невероятно повезло оказаться в окружении людей талантливых, великодушных и доброжелательных. Спасибо звездам, благодаря которым наши пути пересеклись.

Спасибо красавчику, согласившемуся постоянно таскать в сумке мой ноутбук, даже когда мы отправлялись в отпуск. Спасибо за мягкость, за волшебство, за нежность. Спасибо моим двум солнышкам за их терпение. За их вечерние поцелуйчики и за взрывы смеха, обещающие, что все так или иначе устроится. Спасибо нашей малышке, которая выбрала нас в 2020 году, мы с радостью будем вспоминать его всю жизнь.

Спасибо владельцам книжных магазинов, журналистам, блогерам, встречающим мои романы с неизменным энтузиазмом. Воодушевление, с каким вы приняли «Палому», привело меня в восторг.

И наконец, спасибо читателям. Книга за книгой вы со мной. И вас все больше. Благодаря вам сбывается моя детская мечта. Спасибо за ваши отзывы и послания, которые сопровождали меня весь этот неспокойный год.

Я желаю вам никогда не забывать, чем звезды обязаны ночи. В час, когда я пишу эти слова, мы живем в потемках. Сохраним же надежду. Легкость вернется. Она всегда возвращается.

Шлю поцелуй оптимистам, беспокойным натурам и натурам веселым, гурманам и шефам, «звездным» или нет, которые ублажают наши вкусовые рецепторы. И давайте сегодня отдадим должное их таланту и мужеству, проявленным в такое непростое время.

Анн-Гаэль

Рекомендуем книги по теме

Палома

Анн-Гаэль Юон

Наблюдатель

Франческа Рис

Швея с Сардинии

Бьянка Питцорно

Я должна кое-что тебе сказать

Кароль Фив

Сноски

1

Муано (от фр. moineau) – воробей.

2

«Ферранди» (фр. Ferrandi) – известнейшая кулинарная школа в Париже. «Ле Кокот» (фр. Les Cocottes) – ресторан французской кухни в Париже.

3

«Эммаус» (фр. Emmaüs) – благотворительная организация, предоставляющая работу бездомным, а также занимающаяся продажей подержанных вещей.

4

Цитата из романа Ромена Гари «Обещание на рассвете».

5

Юдзу – естественный гибрид мандарина и ичанского лимона.

6

Америкен – классический соус французской кухни на основе рыбного бульона, белого вина и бренди.

7

Веррины – закуска, подаваемая в виде салатов в небольших стаканчиках.

8

Мадлен – сорт бисквитного печенья в виде морских гребешков.

9

Французский ресторанный справочник.

10

Гравлакс – скандинавское блюдо из сырой рыбы (чаще всего лосося) в сухом маринаде.

11

Дон Локвуд – главный герой фильма «Поющие под дождем».

12

Шеф-де-парти – повар-специалист, отвечающий за конкретный вид блюд.

13

Название одного из самых знаменитых романа Эмиля Золя – «Нана».

Content

Анн-Гаэль Юон
Чем звезды обязаны ночи

Бальтазар

1

2

Бальтазар

3

4

Бальтазар

5

Бальтазар

6

7

8

Бальтазар

9

Бальтазар

10

11

Бальтазар

12

13

Бальтазар

14

15

Бальтазар

16

17

Бальтазар

18

19

20

Бальтазар

21

22

23

Бальтазар

24

25

26

Бальтазар

27

Бальтазар

28

29

Бальтазар

30

Бальтазар

31

32

Бальтазар

33

Бальтазар

34

Бальтазар

35

Бальтазар

36

37

38

Бальтазар

39

40

Бальтазар

41

42

43

44

45

46

Моей дочери

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски