Клэй Чэпмен

Пожиратели призраков

Clay McLeod Chapman

Ghost Eaters

© 2022 by Clay McLeod Chapman

© Алина Ардисламова, перевод, 2024

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается М

Душистые плоды волшебного растенья

Они давали всем, как призраки глядя.

И каждый, кто вкушал, внимал во мгле забвенья,

Как ропот волн стихал, далеко уходя;

Сердца, в сознаньи всех, как струны трепетали,

И если кто из нас друг с другом говорил,

Невнятные слова для слуха пропадали,

Как будто чуть звеня во мгле безбрежной дали,

Как будто приходя из сумрака могил.

Альфред Теннисон «Вкушающие лотос» (пер. К. Д. Бальмонта)

То священник придет и осмотрит, и если язва на доме распространилась, то это едкая проказа на доме, нечист он.

Левит 14:44 (Синодальный перевод)

Пролог. История о привидениях

Три года назад

Это Сайлас придумал тащиться на погост. Мы закинулись еще у него в общаге, чтобы кислота успела дать в голову. К тому моменту, как мы подошли к кованому железному забору вокруг голливудского кладбища, все четверо были уже сильно под кайфом.

– Что мы творим, что мы творим… – все бесконечно бормочет себе под нос Амара, – что мы творим, что мы…

– Помянем ушедших, – шепчет Сайлас, первым перелезая через забор. Он просто перепрыгивает через высокие шипы, как олимпийский чемпион по расхищению могил. Такое преступление тянет на золотую медаль.

Бедный Тобиас, кажется, никак не поймет, куда ставить ногу. Его потрепанные «Вэнсы» постоянно скользят – прямо воплощение дохляка на детской площадке, у которого не хватает сил подтянуться на перекладине. Ему стыдно просить о помощи, и он отталкивает руку Сайласа всякий раз, когда тот ее предлагает.

– Я сам, я сам, – все бормочет он.

У дороги стоим только мы с Амарой, поэтому тянем руки к тощей заднице Тобиаса и толкаем. Я буквально чувствую кости в его ягодицах. На мгновение складывается впечатление, что он взлетает, как летучая мышь, хлопающая крыльями в синеве неба.

Амара следующая. Она начинает визжать, практически насаживаясь на одно из ржавых копий. Мы все шикаем на нее, по крайней мере, пытаемся в перерывах между приступами смеха. Она перелезает через забор и падает лицом вниз. Я не могу разглядеть в темноте, как она приземлилась – Сайлас не разрешает нам включать фонарики на телефонах, – так что сначала волнуюсь, не расшибла ли Амара череп о надгробную плиту или типа того. Но она хихикает, как настоящая ведьма, катаясь по траве, так что с ней точно все нормально.

– Давай, Эрин, – зовет Сайлас. Он держится руками за решетку, почти просовывая между ними лицо. Будто заключенный, которого я пришла вытащить. – Твоя очередь.

Я не могу удержаться. Его лицо так близко. И губы так близко. Наклоняюсь и целую его через забор. На моих щеках остается ржавчина, размазывая макияж. Да уж, привет, столбняк.

– Боже, какая гадость, – театрально-громко шепчет Амара, – снимите уже себе гробницу.

Внезапно я начинаю паниковать: «Я не могу через это перелезть». А если оступлюсь и упаду на эти острые пики?

– Аккуратно, – отзывается Сайлас, – я тебя держу.

Он и Тобиас хватают меня за ноги, пока я подтягиваюсь на самую высоту. Представьте пирамиду чирлидерш, где две гимнастки подкидывают меня в воздух, я выделываю самое офигенное сальто и приземляюсь четко на надгробие в стиле «Добейся успеха».

И ошибетесь. Я сваливаюсь прямо на задницу. Очень больно.

– Порядок? – нависает надо мной Сайлас.

– Кажется, я сломала бедро.

– Заживет, – отвечает Сайлас. – Хватай мою руку.

Сайлас говорит: прыгай на одной ноге.

Сайлас говорит: погладь себя по голове.

Потрогай нос.

…Сайлас не говорит.

Мы вчетвером идем по извилистому ряду торчащих как кривые зубы надгробий. Кладбище называется «Голливудским», потому что парочка уроженцев Ричмонда стали известными сто лет назад и вернулись только после того, как откинулись, уже в качестве трупов. Все рано или поздно возвращаются в Ричмонд. В основном здесь лежат дохлые конфедераты, но есть и парочка забытых звезд. Туристы фоткаются рядом с их безвкусными могилами – но сегодня, уже после закрытия главных ворот, единственные местные обитатели лежат на глубине шести футов, и все 135 акров этой земли принадлежат нам.

– За мной, – говорит Сайлас. – Смотрите под ноги.

Тобиас, как по сигналу, спотыкается. Никто и не сомневался. Он ни черта не видит и при свете дня, даже в своих огромных очках. Замените дневной свет на лунный и добавьте несколько гранитных камней преткновения, и сразу поймете, почему Тобиас еле плетется.

– Куда мы? – не могу не спросить я.

– Увидишь.

Сайлас никогда не говорит, что задумал. Это же испортит сюрприз, так? У него есть сверхъестественная способность сплачивать всех и заставлять делать практически все, что захочет, а больше всего на свете он хочет бежать. Его жажда жизни одновременно притягивает, захватывает и жутко изматывает. Кого волнует, что завтра утром нам на учебу? Нам же объяснили, что образование для идиотов. Сайлас говорит, что мы лучше остальных ослов-старшекурсников, и кто мы такие, чтобы спорить? Мне вот нравится эта идея. Сайлас прямо вышибает из головы запреты, помогает потеряться в моменте. Кататься на поездах в ночи. Уезжать непонятно куда и насколько. Шататься по плантациям с привидениями до тех пор, пока солнце не взойдет над заброшенными табачными полями.

«Город наш», – всегда говорит он. Четыре Мушкетера. Все за одного, и один за Сайласа…

Мы познакомились благодаря взаимному восхищению постмодернистскими авторами во время курса литературной мастерской в наш первый год. В основном, мы косплеили Пола Остера. Сайлас хочет быть Дэвидом Фостером Уоллесом, с банданой и так далее. Тобиас забил Делилло. У Амары нездоровая одержимость Пинчоном, поэтому она выбрала его. Сайлас сказал, во мне есть что-то от Летема, но я его не читала. «Давай без эго Эггерса, – сказала я, надеясь прозвучать многозначительно. – Я стану первой в мире Эрин Хилл». Литературный мир был нашей устрицей, и с Сайласом я чувствовала себя черной жемчужиной.

– Меня что-то укусило, – стонет Амара, хлопая ладонью по голому плечу. Видимо, дошло, что это неподходящий наряд для расхищения гробниц. – Далеко еще?

– Почти пришли.

– Может, уже скажешь, куда мы идем? Меня тут жрут заживо.

– Терпение, – отвечает Сайлас. – Самое лучшее достается тем, кто ждет…

Херувим на колонне поворачивает ко мне голову как раз в тот момент, когда я прохожу мимо. Я застываю, чтобы убедиться, глядя на пухлого голенького младенца с хрупкими крылышками. Его размытые глаза моргают в ответ.

О, хорошо, мне это не почудилось. Приятно знать.

Каменные черты отшлифованы десятилетиями дождей и ветров, превратившими лицо в серую плоскость. Но веки все еще остались, моргающие над двумя каменными шариками, похожими на тухлые яйца. Надгробие слишком маленькое для взрослого.

«Ооо, черт… Тут похоронен ребенок». Я сказала это вслух? Сложно судить наверняка. Я провожу рукой по надгробию, обводя кончиками пальцев каждую букву, словно читаю шрифт Брайля:

ЛОННИ НАДЛЕР. БОЖЬЕ ДИТЯ.

– Эрин? – Сайлас берет меня за руку, вырывая из мыслей. – Все хорошо?

– Да.

– Точно?

– Ага.

– Не улетай, – просит он и тянет за руку через неровный ряд могил – и в моей голове, и про себя, по крайней мере, мне так кажется, я повторяю: «Не улетай, не улетай, не надо».

Надгробия так и танцуют. Мрамор продавливается. Статуи поворачиваются, когда я прохожу мимо. С таким же успехом они могли бы отбивать чечетку, размахивая зонтиком…

ЛЮБИМАЯ ЖЕНА. С ЛЮБОВЬЮ. ОН УШЕЛ СЛИШКОМ РАНО. ТЕЛО МЕРТВО, НО ДУША ОСТАЛАСЬ.

Мне просто надо успокоиться. Глубоко дышать. Не психовать.

– Что мы творим, – повторяет Амара, – что мы творим, что мы творим…

«Мы расширяем личные границы, – наверное, мог бы сказать Сайлас. – Мы живем на полную. Мы превращаем город в личную игровую площадку, воем на луну». Но он молчит и тихо ведет нас мимо прыгающих могил.

Тобиас не издает ни звука. Не вылезает из своей раковины. Сразу видно, кислота ему не помогла. Не хочу знать, какой фильм ужасов сейчас показывает его сознание.

Но мне плевать. В моем мире есть только я и Сайлас. Он держит меня за руку. Он ведет меня – мой вечный лидер. Я даже не уверена, что мои ноги касаются земли. С таким же успехом я могу быть воздушным шариком. Моя рука – веревочка, и Сайлас бежит по кладбищу, пока я качаюсь на ветру.

– Пришли, – говорит он.

Останавливаемся перед мавзолеем, который выполнен в странной помеси масонского и египетского стилей. Бетон покрыт сорняком… нет, забудьте. Это краска из баллончика. Приходится прищуриться, чтобы разобрать, что там нацарапано. Да и все равно искаженные слова не хотят застывать, поэтому я могу их прочитать. Удается разглядеть лишь…

ВОССТАНЬ, ФАНТОМ РИЧМОНДА, ВОССТАНЬ!

Ворота в гробницу должны быть заперты – правда? – но Сайлас без проблем их открывает, петли поддаются с ржавым скрежетом, который эхом разносится по всему кладбищу.

– Хрена с два, – говорит Амара. – Я туда не пойду. Там пауки!

– Тогда жди снаружи, – отзывается Сайлас. – Стой на стреме.

Мавзолей так и проглатывает его. Следующим, словно потерянная тень Сайласа, просовывает голову Тобиас, стараясь не задеть головой дверной проем.

«Подожди меня, – наверное, сказала бы тень Сайласа, – подожди-и-и!»

Амара смотрит на меня. На этом этапе нашей дружбы мы усовершенствовали экстрасенсорные способности, общаясь друг с другом исключительно мозговыми волнами.

Ты правда собралась туда идти? – спрашивает она глазами, ее голос громко и ясно звучит в моей голове.

Ну-у… наверное, да? Мы ведь зашли так далеко.

Какого хрена, Эрин? – явно недовольна она. – Серьезно?

Идем со мной!

Нет, ни за что.

Ну и ладно. Лохушка.

Я ныряю в мавзолей и сразу же чувствую падение температуры. Холод так и обволакивает. Просачивается сквозь кожу, проникая до самых костей.

У меня есть минутка тишины, пока Сайлас и Тобиас строят планы, а Амара снаружи осталась с сотнями спящих трупов прямо у нее под ногами.

Я делаю то, что и всегда в такие моменты: достаю из кармана маркер и нахожу на стене свободное место. Житель этого мавзолея простит мне одну маленькую надпись, учитывая бесчисленное множество других. Некоторый парочки оставляли свои имена: ПОЛ + ХАННА НАВСЕГДА. Кто-то просто рисовал пентаграммы. Кто-то оставлял левые слова и фразы: ЗОМБИ. УРА СТРАШИЛКАМ. ОХОТНИКИ ЗА ПРИВИДЕНИЯМИ.

Мой вклад, по сравнению с этим, относительно прост:

ЗДЕСЬ ЭРИН

В настоящем времени. Не прошедшем. Я оставляю частичку себя. Я всегда буду здесь.

– Господи, как хо-о-олодно, – пищит за мной Амара. Она не может долго оставаться одна. Она это знает. Я это знаю. Сайлас точно это знает. У нее не выходит быть в одиночестве. Амара подходит сбоку и обвивает руку вокруг моей, сильно дрожа.

– Соскучилась?

– Всегда, – заверяю я. Мы, сгорбившись, шагаем на сеанс Сайласа.

– Садимся в круг, – командует он.

Он даже принес свечи. Ну еще бы. В его рюкзаке целый магазин сверхъестественных примочек. Сайлас достает всю необходимую атрибутику и переходит к делу.

– Я не собираюсь сидеть на чьей-то могиле, – огрызается Амара, и на этот раз я не собираюсь с ней спорить. Вокруг шуршат и щелкают насекомые. По моей ноге ползет километровая многоножка, и не слезает, сколько бы раз я ее ни стряхивала. «Я иду к промежности, – шепчет она, извиваясь. – Да-да-да, берегись!»

– Да ладно, – говорит Сайлас, возвращая меня к реальности. – Мистер Пул не будет против.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Не слышала о У. У. Пуле? Некоторые зовут его ричмондским вампиром, но это все бред. Он просто фантом.

Фырканье Амары эхом разлетается по всему склепу.

– Прости, – добавляет она, – но что такое фан… как-то там…

– Фантом. Тот, кто застрял между живыми и мертвыми.

– Бедняга, – шепчу я, отвлекаясь на жидкие тени у свечей. Я не чувствую ветра, но пламя явно от чего-то дрожит и раскачивается.

– Помоги, – просит Сайлас Тобиаса, пальцами руки водя по мраморной задвижке.

– Ладно, – без проблем соглашается тот. Это первое его слово на кладбище.

Сайлас говорит: помоги влезть в склеп.

Сайлас говорит: помоги вырыть могилу.

Сайлас говорит…

– Э-э-э… – мычит Амара, – что вы делаете?

– Мне лишь нужен его язык.

– Что, прости? А ну повтори, мать твою?

– Говорят, если отрезать фантому язык, можно говорить с мертвыми, – поясняет Сайлас настолько праздно, будто это самый общеизвестный факт.

– Нет, – говорит Амара, и слово отскакивает от мраморных стен. – Всего хорошего, я пошла.

– Уже как-то поздно пасовать, тебе не кажется?

– Издеваешься? Ты не говорил нам, что собрался отрезать части трупов!

– А ты бы тогда пошла?

– Конечно нет!

Я смотрю со стороны, как пререкаются Амара с Сайласом.

– И нахрена мы для этого закинулись кислотой? – уточнила Амара.

– А почему нет? – ответил Сайлас – его вечная фраза. – Это поможет связаться с духами. Я хочу кое с кем поговорить.

«С его мамой», – думаю я. Сайлас не произносит ее имя вслух. Ему и не надо. Мы все знаем, что она умерла, когда Сайласу было девять. Он всем говорит, что она умерла в аварии, но только я знаю, что Сайлас сидел сзади, когда огромный фургон въехал в их «Тойоту Матрикс» на автостраде. Сайлас рассказал, как отлетела по воздуху машина, как он потерялся в этом водовороте, как помнил развевающиеся вокруг лица волосы его матери, пока изгибалась ее шея… все больше и больше. И внезапно они встретились взглядом, налитые кровью глаза матери смотрели на заднее сиденье сквозь щель в подголовнике, ее подбородок покоился между лопатками. Позвоночник сломался так, что голова чуть не отлетела. Единственное, что удерживало ее на теле, – сморщенная кожа.

Но это не помешало ей говорить. Она казалась такой испуганной. Не понимала, что происходит. Она уже умерла, но все равно со мной говорила. Сказала, что все будет хорошо. Что я буду в порядке. Что она любит меня.

Сайлас отделался парой царапин. «Чудо», – говорил он. Тогда-то он и начал верить в призраков. И всегда гнался за своей мамой.

Мавзолей почти разваливался. Всего пара ударов пяткой Сайласа, и камень рассыпался, открывая вид на гроб.

– К черту, – стонет Амара. – В жопу это все.

– Берись за ту сторону, – поясняет Сайлас Тобиасу. – Помоги мне вытащить.

Пока парни вызволяют какого-то недодракулу или как там назвал его Сайлас, Амара и я стоим сбоку. Мы обе понимаем, что это ужасно, Амаре не надо объяснять, но она будет винить меня, потому что вечно уверенного Сайласа винить невозможно, а себя она, конечно, не винит никогда.

Мое внимание переключается на вход в мавзолей. На давящую темноту.

– …Ребят? – но никто не слушает. – Ребят!

– Что? – спрашивает Сайлас. – В чем дело?

– Призраки, – все, что могу сказать я, указывая на вход. Кладбище кишит ими. Над могилами летают круги света. Они приближаются. Летят к нам.

– Вы ведь тоже их видите? – шепчу я. – Пожалуйста, скажите, что да.

– Что это? – в шоке спрашивает Амара.

– Бежим, – говорит Сайлас.

Сайлас говорит…

Сайлас говорит …

Сайлас хватает меня за запястье и тянет. Моя рука дергается, а потом остальную часть тела вытаскивают из гробницы. Я не могу отвести взгляд от шаров света, прыгающих по рядам могил, от призраков, тянущих свои призрачные тела все дальше и дальше.

Стоп. Это не призраки.

Это фонари. За нами гонится охрана. Твою же мать. Мы столкнулись с самой жуткой в мире полосой препятствий. Сзади около трех фонариков. Нас больше, чем их, а это значит, что хотя бы у одного есть шансы выбраться.

– Быстрее-быстрее-быстрее! – кричит Сайлас через плечо.

Амара кричит. Ей конец, без вопросов. У нее ни за что не получится добежать. Я обещаю себе, что внесу за нее залог. Мои родители раскошелятся, чтобы вытащить ее из тюрьмы. Там же можно оплатить картой?

Тобиас бежим первым. Он даже не оглядывается. Сраная длинноногая газель в джинсах-дудочках. Он перепрыгивает через могилы так, словно от этого зависит его жизнь. «Черт-черт-черт», – пыхтит он между каждым прыжком, а потом сворачивает влево и исчезает среди надгробий. Не хуже привидения.

Слава богу, Сайлас не отпустил мое запястье. Я бы не выбралась, если бы он не бежал впереди и не вел меня по бесконечному лабиринту могил. Я мыслю слишком линейно для такой ситуации. Побежала бы прямо, а надгробия не ставят в один ряд.

Херувимы подгоняют нас, хлопая в свои крошечные ладошки. Гранитный ангел торжественно качает головой. Я против воли думаю о своей маме, о том, как она во мне разочаруется.

– Беги быстрее, – просит Сайлас. – Давай, Эрин!

Он дергает мою руку влево, и та чуть ли не ломается. Не успела я увидеть, куда падаю, как уже оказываюсь на земле. Шею щекочут травинки. Сайлас зажимает мне рукой рот, и я знаю, что должна быть как можно тише, но все во мне кричит.

Могила. Мы лежим на чьей-то могиле, прячемся за надгробием.

Я изо всех сил пытаюсь задержать дыхание, когда мимо проходит охранник, позвякивая цепочкой ключей. Мы с Сайласом прижимаемся друг к другу, сжимаемся, вжимаемся друг в друга, чтобы поместиться за надгробием. Даже после того, как охранник пройдет мимо, мы не шелохнемся, пока не убедимся, что горизонт чист.

– Как думаешь, сбежим? – спрашивает Сайлас. Я вдыхаю его слова. Ощущаю их на языке. Солнце взойдет через пару часов. Мы можем сбежать, а можем…

– Нет, – я целую его так сильно, что он ударяется головой о мрамор, но не отстраняется. Я пропускаю пальцы сквозь его волосы, нащупывая опавшие листья. – Останься со мной.

Я не хочу выходить из тени надгробия, наши головы прижаты к нему, грудь поднимается и опускается с каждым судорожным вдохом, сердца не успокаиваются, вдохи сливаются воедино, пока мы не синхронизируемся, дыша в унисон, разделяя легкие на двоих.

Моя рука блуждает вниз по его груди и опускается на штаны.

– Что ты делаешь? – спрашивает он.

– А ты как думаешь?

– Ты уверена? У меня нет защиты.

– Да.

– Нам нельзя шуметь.

– Мы и не будем, – шепчу я.

Рука Сайласа опускается мне на талию. Это же его рука, да? Мне требуется мгновение, чтобы убедиться, что по моей коже не проходят крохотные ножки всяких тварей.

Надо сосредоточиться на теле Сайласа. На его плоти. На его руках. Я чувствую шероховатость его пальцев, когда они проникают под мою кофту, и на мгновение выпадаю из реальности. Это больше не его пальцы, а волнистые насекомые, живущие в этих гробах, копошащиеся в навозе и грязи, лакомящиеся плотью каждого трупа на этом забытом богом кладбище. Давно забытых звезд. Генералов Конфедерации.

А теперь и мной. Я следующая. У меня в голове крутится этот дурацкий детский стишок – червячки снаружи, червячки внутри, червячки играют с ночи до зари – и теперь он так и застрял у меня в голове.

Червячки снаружи, червячки внутри…

Пальцы Сайласа оказываются в моем теле.

червячки снаружи…

Я знаю, что всего лишь отхожу от наркоты, но это не мешает червякам ползать под моей кожей. Мне надо сосредоточиться. Идти за Сайласом.

червячки внутри…

Губы Сайласа впиваются в мои, но его губы – не губы, а личинки. Я чувствую, как одна падает на язык, заползает в горло.

червячки играют…

Звенит молния на моей ширинке. Сайлас нашел то, что искал. Что я предложила. А мне лишь надо пережить этот путь. Если я не буду открывать глаза, все пройдет не так уж плохо. Нужно лишь держаться за Сайласа.

Держаться…

Держать…

Теперь я их слышу. Всех внизу. Мертвых. Видимо, мы их разбудили. Нарушили их вечный сон. Теперь они двигаются, кувыркаются в гробах, осознают, что мы тут над ними извиваемся. Я слышу скрип их хрупких кулаков и не могу не представить, как они все дрочат прямо под нами, сотни костей, обернутых в простыни, бьются о тесные стенки своих гробов.

Мы воскресили мертвых. Каждый последний, ускользающий вздох, срывающийся с моих губ, должно быть, сильно их заводит. Они подбадривают Сайласа своими пересохшими голосами: «Давай-давай-давай!»

Они хотят меня.

Я больше не чувствую Сайласа. В ту же секунду, когда он кончает в меня, его тело теряет очертания. Вся полнота его физической оболочки взрывается, и теперь я держу в объятиях не плоть, а клубок червей, все они переплетены друг с другом, извиваются на моей коже, прокладывают себе путь сквозь меня, поверх меня, о боже, они все извиваются, кормятся мной, они снаружи, они внутри, они играют с ночи до зари.

Часть первая. Потеря друга

Дата на камне

Я не могу нащупать пульс. Никакой реакции. Даже дыхания. Все указывает на летальный исход. Дефибриллятору нужна еще секунда, а я не могу столько ждать. Я его теряю. Можно сделать искусственное, но обычно я припасаю это на сладкое.

– Я слышал, тут вкусные крылышки, – говорит Таннер.

Надо просто смириться. Объявить время смерти этого свидания вслепую и убрать труп, пока не закончился счастливый час, но нет, я не сдаюсь. Сегодня никто не умрет. Не в мою смену.

Официант наконец-то приносит мой долгожданный джин-тоник. Тут важен каждый глоток, поэтому я быстро прикладываю электроды – Разряд! – надеясь вернуть жизнь нашей беседе.

– Итак, – начинаю я.

– Итак, – повторяет он, стуча пальцами по столу.

Ничего. Все еще никакого пульса. Я прошу официанта подготовить новую порцию адреналина, поднимая уже полупустой стакан и позвякивая льдом.

– Откуда ты знаешь Амару? – спрашиваю я.

– Через ресторан.

– Ты тоже там работаешь?

– Нет-нет. Она была официанткой на мероприятии моей компании.

– Твоей компании? Я не знала, что ты…

– Ну, я просто там работаю, – кажется, он покраснел. Вы только посмотрите на эти щеки! Таннер меня застеснялся? – Я увидел ее на перекуре. И она дала мне траву на парковке.

Не сомневаюсь.

– Святая Амара! – поднимаю я стакан.

– Она сказала, у нее есть подруга, с которой я могу сойтись, и…

– …И вот мы здесь, – я удивлена, что Амара приписала мне Таннера. Он милый, но какой-то плюшевый. Ни одной татуировки. Уверена, к нему все клеятся, и это наверняка его смущает. Чистая одежда, еще и отутюженная. Его парфюм перебивает еловый запах моего джина, но он помылся, что уже лучше парней в грязных майках, с которыми я иногда зависаю. А еще он знает, как забронировать столик.

– Знаешь, что раньше тут было? – спрашиваю я.

– А должен?

– Тут была плантация. А мы сидим на доме рабов.

У Таннера подпрыгивает кадык.

– Основная часть дома сгорела еще до Гражданской войны. Осталось только это. Кухня была в подвале. Рабы-повара спали наверху, спускались готовить хозяевам, а потом снова поднимались наверх. Почти не выходили из дома.

Я выглядываю из ближайшего окна на Фоуши-стрит. Остальная часть квартала была застроена много лет назад, но именно это здание так и не снесли – двухэтажное свидетельство славной истории Ричмонда. Но его легко можно и не заметить. Рядом с входом стоит табличка с выгравированным числом 1797, намекая на прошлое здания, но не говоря напрямую. Таннер прошел мимо, даже не оглянувшись.

Теперь я смотрю на столовую. Мест не так уж и много; десять столиков, за каждым сидят богато одетые посетители. Все белые. Кажется, мы тут самые молодые. Ресторан открылся совсем недавно, так что Таннеру наверняка пришлось постараться, чтобы выбить место. Он так хотел произвести на меня впечатление, но по окаменевшему выражению его лица ясно, что он и понятия не имел об истории этого здания.

В этом весь Ричмонд. Повсюду уроки истории. Весь этот город – кладбище. Куда ни ступи, везде могилы.

– Ничего себе… я и не знал. Это было на сайте ресторана?..

Я решаю больше не мучить бедолагу.

– Меня всегда интересовала история Ричмонда. Сначала изучала в колледже, а потом и сама, – не буду вдаваться в детали, как рабовладельцы гордились готовкой своих рабов, и что жареная окра за пятнадцать баксов, не говоря уже обо всем дорогущем меню, уходит корнями к рабам, которые готовили для богачей Ричмонда.

– Ты типа историк-самоучка? Может, мне делать записи?

Это не самый плохой разговор. Можно сказать Таннеру, что меня не определяет карьера, и сейчас я не работаю, потому что борюсь за место в известном рекламном агентстве, а все лето бездельничаю в юридической конторе моего отца под ярлыком менеджера соцсетей. Но я ведь пришла не работой хвастаться, да?

– Вообще-то, я серийная убийца.

Таннер смотрит на меня так, будто видит впервые.

– У нас с Амарой отработанная схема… – продолжаю я его подкалывать, пока он так внимательно слушает, – она выбирает какого-то парня из разных компаний, накуривает и как будто невзначай упоминает классную подругу. Потом я пью с ними, они теряют бдительность, увожу обратно к Амаре, и мы вместе режем их на кусочки.

Таннер не моргает.

– Я… ожидал не такого.

– Поверь, – я наклоняюсь и шепчу: – Никто не ожидает.

– Ну и… – он наклоняется в ответ, ставя локти на стол, – куда же вы прячете тела?

Он начинает мне нравиться.

– Выбрасываем, конечно же. Скидываем в реку.

– Логично, – улыбается он. У него красивая улыбка, признаю. – Но нельзя выкидывать в одном месте. Надо как бы раскидывать. Подальше.

Дамы и господа, Таннер решил пошутить.

– Ты тоже так делал?

– Я? Да нет… парочка серийных убийц зарезали моего брата.

– О нет! Я и не знала.

– Ничего. Последние годы я искал его убийц. Чтобы отомстить.

– И вот нашел! Видимо, это судьба.

Он смеется. Искренне. Я вижу его впервые – такого, каким он, наверное, был в детстве.

– От нее не уйти.

И вот он. Совсем слабый, но я чувствую. Пульс. ЭКГ его ловит, отображает маленькую кривую на мониторе.

Может, свидание не такое уж и мертвое.

– Ну ладно, – говорю я. – Живи. Пока что.

– Фух.

Мой телефон вибрирует. Наверное, Амара спрашивает, как дела. У меня сводит ребра, когда я вижу, что это Сайлас. Только не сейчас. Я переворачиваю телефон и возвращаюсь к разговору.

– Ты уже ходил на свидания вслепую?

– Вроде нет. А ты?

– Нет, – Ричмонд настолько мал, что твоя романтическая история известна всему населению. Надо находить совершенно новый круг общения, чтобы умудриться сходить на свидание не с другом бывшего.

– Тогда почему согласилась? – спрашивает Таннер.

Ради пульса. Учащенного сердцебиения. Меня достал мой типаж мужчин, и в двадцать четыре года давно пора отказаться от плохих привычек. Я как та рыба, выползающая из первобытного ила прошлых отношений, готовая избавиться от бывших, чтобы ходить на своих двоих. Чтобы дышать. Надо эволюционировать от такой катастрофической личной жизни.

– У Амары шестое чувство на мужчин, я ей доверяю, – вру я.

– И как сработало ее шестое чувство?

– Ответ неясен, – отвечаю я монотонным голосом игрушек-предсказателей, – спросите позже.

Таннер и правда очаровашка, но я пока не готова на второе свидание. Но я его не солью. Я пришла, как и умоляла Амара, чтобы «расширить горизонты». Чтобы выйти из зоны комфорта бомжей-барабанщиков и принять неизвестность. Никаких гарантий. Никаких местных революционеров в куфиях. Я бы и не согласилась на свидание, если бы Амара так не умоляла. Она как кошка, которая принесла мне дохлую окровавленную птичку во рту. Смотри, я поймала тебе айтишника!

– Ну, – кашляет Таннер, возвращая меня в реальность, – Амара сказала, ты общественный организатор?

Не могла придумать ничего получше? Господи, теперь я в шоке, что он согласился встретиться.

– Была в колледже, – поясняю я. – Теперь уже нет. Я много работала с местными благотворительными компаниями, которые пытались искоренить предвзятое мнение при приеме в университет…

Глаза Таннера потускнели.

– …помогала координировать социальные кампании…

Я снова его теряю. Пульс пропадает.

– Может, не будем обсуждать работу? Даже мне скучно себя слушать.

Таннер возвращается к жизни.

– Хочешь сразу покопаться в грязном белье?

– Да. Перейдем к горячему. Скажи что-то, чего никогда не говорил на первом свидании.

– Звучит слишком страшно.

– Да ладно. Чего тебе терять?

– Ну хорошо, – Таннер умеет подыгрывать. – Дамы вперед.

– Как галантно, – мне требуется минутка, чтобы придумать что-то стоящее. Вспомнить что-то по-настоящему неожиданное. – Ладно. Есть одно. Готов?

– Готов.

– В детстве… – глубокий вдох, – я участвовала в конкурсе красоты.

– Да не гони.

– Маленькая мисс Конфедерация. Такая Барби Джонбенет, еще и со светлой ковбойской шляпой. В школьном альбоме мои фотки как из журнала «Гламур», – мне даже вспоминать стыдно, но Таннера не сломить.

– Я тебе не верю.

– Это правда!

– Прости, но звучит как хрень.

– Зачем мне врать?

– Я просто даже не могу представить. Есть доказательства? Требую фотографий.

– Ни за что, – не буду говорить, что в десятый день рождения я сломала все выигранные короны. Мама увидела в центре моей комнаты кучу костей со стразами. Она до сих пор меня не простила. Столько блестящих останков. – Это для третьего свидания, если тебе повезет.

– Боже, я и не знал, что иду на свидание с южной королевой.

– Не забивай себе голову, – а еще не буду говорить, что я прямой потомок генерала Эмброуза Поуэлла Хилла с папиной стороны. Мне встречались парни, которые прямо кайфовали от всей этой Гражданской херни. В этом городе до черта исторических задротов. – Твоя очередь.

– Как мне такое побить?

– Никак.

– Ну ладно, кажется, придумал…

Телефон снова вибрирует. Я переворачиваю и смотрю на имя звонившего. Опять Сайлас.

– Тебе нужно ответить?

– Нет, – вымучиваю я улыбку. – Это просто друг. Ничего важного.

– Я не против.

– Нет, все нормально. – Я выключаю телефон и убираю в сумку. – Ну что? Какой у тебя секрет?

Я убеждаю Таннера оставить машину и пойти пешком, чтобы полюбоваться граффити. Чисто для меня это может потенциально стать романтической прогулкой. Узнаем, что он видит на улицах.

Помню, как я впервые поняла, что в нашем городе есть буквально параллельная вселенная. Все, что произошло в Ричмонде, нацарапано на стенах почти каждого здания. Однажды, во времена колледжа, я ковыляла ночью из бара и замерла как вкопанная при виде темнокожей девушки, смотрящей на меня сверху вниз. Все ее лицо было в слезах размером с кулак, но в глазах горел гнев. Я протянула руку, чтобы дотронуться до нее, и наткнулась на кирпичную кожу. Над ее головой были баллончиком выведены закольцованные, кружевные буквы, складывающиеся в слова:

ПРАВОСУДИЕ КЕНДРЕ

Что за Кендра?

Вернувшись домой, я искала в гугле, пока не нашла: Кендра Томас. Девятнадцать лет. Застрелена на том самом месте. Никто не знал, кто спустил курок, и теперь уже никто и не пытался узнать. Ее убийство даже не попало в местные газеты, неудивительно, что я не слышала этого имени. Но Кендра Томас все еще там, висит над углом Грейс и Норт-Генри, пристально вглядываясь в каждую проезжающую мимо машину и пешехода, настаивая на признании своего существования. Граффити не добилось справедливости – это невозможно, – но все же не дает никому забыть о существовании Кендры.

Кендра здесь.

Таких рисунков много. Они повсюду вокруг нас, ждут, когда мы увидим их, записывают историю, о которой никто не говорит, выживают даже после того, как каждые пару лет город сбрасывает кожу. Истории за этими граффити, может, и не до конца рассказаны, но само их количество говорит мне о том, что это не тот город, в котором выросли мои родители. Рисунки множатся, а статуи генералов Конфедерации вдоль Монумент-авеню только и ждут, пока их снесут.

Я хочу поделиться этой версией Ричмонда с Таннером. Мне любопытно, как он отреагирует. Во мне даже теплится что-то типа… надежды? Оптимизма? Давно я так ни с кем не гуляла. Ни разу после…

– Куда ты меня ведешь? Ты же шутила про всю эту историю с убийствами?

– Вот. Одно из моих любимых, – мы останавливаемся перед осьминогом-альбиносом, покрывающим всю восточную стену магазина. Его бледные щупальца разветвляются по широкой стене кирпичного здания, огибая угол, будто сдавливая камень. – Как тебе?

– Ух ты. Никогда его не замечал.

– Как это возможно? Он же на все здание.

– Видимо, я даже не смотрел.

– Граффити повсюду. Их так много. Надо просто посмотреть.

– А это легально? Вот так портить городское имущество?

– Ты об этом думаешь? – минус сто очков тебе за это, Таннер…

– Черт. Тупая была фраза, да? А можно отменить? Вернуться на десять секунд назад?

– Прости, никаких отмен.

– Просто… я никогда не ходил на свидания с такими, как ты, – говорит он.

– Как я?

– Ну, ты… крутая?

– «Крутая»? Мы, что, в шестом классе?

– Обычно я встречаюсь… ну, не знаю. Не с такими. Ты другая?..

– Вот только не говори: «Ты не такая, как все».

Он смеется и отворачивается от граффити, чтобы взглянуть на меня. Наклоняется, будто хочет меня поцеловать, но потом говорит:

– Что мне сказать, чтобы ты пошла со мной на второе свидание?

– Как насчет: «Я оплачу выпивку»?

Мы подходим к моему дому, и я понимаю, что сейчас или никогда. В моей голове состоялся целый теннисный матч – приглашать, не приглашать, – когда я поняла, что так и не включила телефон. Я включаю, и сообщения так и сыплются. Сайлас. Сайлас. Сайлас. Я не успеваю прочесть все.

Еще голосовое сообщение. Я шепчу Таннеру «минутку» и поднимаю к уху телефон.

Спаси меня.

Вот и все сообщение. Меньше трех секунд. Сайласу опять нужен спаситель. Опять нужна я.

Я проигрываю сообщение снова, хочу убедиться, что правильно расслышала. Это определенно новая тактика. Он еще никогда так открыто не молил о помощи. Спаси меня.

Сайлас говорит: вытащи меня из реабилитации.

Сайлас говорит: заплати залог в тюрьме.

Сайлас говорит…

– Все хорошо? – спрашивает Таннер.

– Да, – отвечаю я. Надо было сказать: «Отхожу от дружбы». – Просто у меня есть друг, который не видит личных границ.

Почему Сайлас так со мной поступает? Всегда ждет, что я все брошу и помчусь ему на помощь.

«Он знает, что у меня свидание?» – гадаю я. Конечно нет. Это абсурд. Он никогда не знает, чем я занята, никогда не думает спросить, что происходит в моей жизни. Моя жизнь. То, что я до сих пор пытаюсь наладить спустя два года после выпуска.

«Спаси меня», – говорит он.

Я желаю Таннеру доброй ночи перед домом и чмокаю его в щеку. По его озадаченному выражению лица сразу становится ясно, что он надеялся на большее, но он ведет себя как истинный джентльмен, когда понимает, что на этом свидание заканчивается. Мы туманно о чем-то договариваемся. Выпьем на следующей неделе?

– На Франклине открылся новый спорт-бар, я давно хочу сходить, – говорит он, и я слышу свой вялый ответ: «Конечно, будет здорово». У меня уже есть его номер, поэтому я обещаю написать ему. Таннер неловко поворачивается, словно забыл, как ходить. Когда идет по улице, я вижу, как он поднимает взгляд на окружающие здания и рассматривает так, будто видит по-другому – ну, или хотя бы пытается.

– Обещаешь позвонить? – кричит он с другого конца улицы.

– Клянусь жизнью, – кричу я в ответ, прижимая руку к сердцу, хотя чувствую привкус лжи на языке. И Таннер уходит. Город его поглощает.

Я отправляю сообщение Сайласу, пока иду к своей машине, припаркованной чуть дальше дома:

куда

Реабилитация – для неудачников

Сколько уже раз это повторялось? В который, десятый – боже, да сотый – раз я его вытаскиваю? Я слышала все его оправдания. Именно я была с ним в самые тяжелые периоды. Я ухаживала за ним во время худших отходняков. На моем диване он спит, мои деньги занимает, хоть всем до смешного ясно, на что он их тратит.

Дождь рисует узоры на лобовом стекле. Я не обращаю внимания на свое отражение в зеркале и смотрю только на дорогу. Если увижу себя, то пожалею – этот осуждающий взгляд из-под теней. Какого черта я творю? Мы уже не дети. Мы закончили колледж. Мы должны быть взрослыми, так? Ну, или хотя бы делать вид. И только Сайлас об этом не слышал.

Я включаю радио. Все эти поп-песенки не сочетаются с моим настроением, так что решаю ехать в тишине.

Пока мои школьные подружки гуляли с футболистами, которые потом станут их мужьями, я сбрасывала кожу «Джей Крю», красила волосы, прокалывала нос – в общем, стандартный подростковый бунт. Но ничто не пугало моих родителей так, как Сайлас.

Впервые я заметила его на первом курсе, на пересечении Типично Американского авеню и Аллеи Бродяг. Этакий Рембо-футболист: сильный, но не коренастый; мускулистый, но не качок. Истинное воплощение Сэла Парадайза. Я таяла от его улыбки, как и все остальные. Такая дьявольская ухмылка, будто он замышляет какую-то шалость. Кот, слопавший чертову канарейку, а к растянутым окровавленным губам прилипло перо. Он кардинально отличался от парней, клеившихся ко мне в школе. У Сайласа была неугомонная душа, он всегда искал, всегда стремился к большему, большему, большему. С ним я чувствовала себя живой, и вся жизнь до него казалась смертью.

Наши отношения быстро разгорелись и почти так же быстро выгорели. Почти весь первый курс мы расставались, мирились и повторяли все снова. Второй – тоже. Даже когда наши отношения окончательно подошли к концу, дружба никогда не прекращалась. Вообще-то, мы стали еще ближе, как будто сначала нам нужно было пережить всю эту романтичную муть, чтобы добраться до истинной сути нашей связи. За нашими спинами постоянно шептались, не продолжаем ли мы спать друг с другом. Сайлас обожал подливать масло в огонь. «Пусть болтают, – говорил он. – Наша дружба сильнее этого».

Я хотела видеть себя так, как видел меня Сайлас. Когда он смотрел на меня, все остальное теряло смысл. Были лишь я и он, здесь и сейчас.

Амара с Тобиасом тоже это чувствовали. Мы все им очаровались.

А потом учеба подошла к концу.

И теперь мы застряли в этом промежуточном пространстве между детством и зрелостью, где зачастую кажется, что ты ни жив, ни мертв. Амара снова живет с родителями, чтобы оплатить долг за обучение. Тобиас живет с двадцатью соседями в какой-то убогой квартирке, куда меня ни разу не звали. Он убивается на какой-то бесполезной секретарской должности, а Амара – в бездушном мире сферы обслуживания. Карьеры без последствий, если это вообще можно так назвать.

Я выбрала выжить любой ценой. Все мои писательские амбиции – которые, давайте начистоту, и так никуда бы не привели – умерли после колледжа. Теперь я просто пытаюсь найти адекватную работу в агентстве «МакМартин» и оплатить долгожданную независимость.

И это включает в себя избавление от Сайласа. Жизнь рядом с ним всегда утомляла. То, что во времена колледжа горело ярче солнца, теперь стало черной дырой. Гравитация продолжает засасывать меня во все его дерьмо. Его жизнь в стиле ню-битника отрицает любой стандартный карьерный путь. Поначалу я думала, если он преуспеет – и под этим я подразумеваю просто сохранить себя, жить и писать, – тогда, может, я смогла бы жить через него. И так после выпуска я начала заботиться о Сайласе. Водрузила на себя задачу спасти его во что бы то ни стало, даже если придется защищать Сайласа от него самого.

Но я устала. Мне надоело быть спасательным кругом. Я больше не могу. Я все решила к тому моменту, как доехала до шоссе. Хватит. Больше никаких выкупов.

Я не знаю, чем он занимается большую часть жизни. И не хочу знать. Сейчас мы живем по принципу: «Нет вопросов – нет ответов». Я постоянно замечаю стандартный набор у него в карманах – обгорелая ложка, зажигалка с надписью: «РЕАБИЛИТАЦИЯ – ДЛЯ НЕУДАЧНИКОВ», обожженные кусочки фольги с липкой черной смолой – признаки разложения. Его зависимость не должна была нас удивлять. Сайлас всегда стремился попробовать все. Наркотики стали естественным развитием событий.

Я знаю, как ужасно это звучит. Будто мы все – я – смирились с судьбой Сайласа. Но иногда лучшее, что может сделать друг – перестать помогать. Все остальное я уже пробовала. Сайлас продолжает отравлять все, к чему прикасается, как бактериальная инфекция, заражающая все его окружение.

Младшая сестра уговорила его пойти в реабилитацию, хотя никто не мог. Они остались одни, когда умерла их мать. Сейчас Сайлас – все, что есть у Калли. Она как-то умудрилась записать его на двадцативосьмидневную программу. Клетка без решеток. По моим подсчетам, он едва ли продержался три дня – его новый рекорд, – а потом спер свой телефон.

Спаси меня.

Я поджигаю сигарету и слегка открываю окно, чтобы выпустить дым. На мою руку капает дождь. Я уже почти на месте. Надо продумать, что я скажу Сайласу:

Я больше так не могу… Прости. Я хочу жить нормально.

Я замечаю сквозь лобовое стекло тощую фигуру на стоянке магазина. Дворники скользят по окну, раздвигая завесу дождя и открывая его взору.

Сайлас.

Я вздрагиваю на месте, вцепившись в руль обеими руками. Огонь не заставляет себя ждать. Даже сейчас, после стольких лет, во мне бурлит кровь от одного его вида.

Сайлас заходит в свет фар моей машины. С него так и льет. Спутанные волосы закрывают лицо. В руках целлофановый пакет с желтым смайликом: «СПАСИБО, ЧТО ПОКУПАЕТЕ У НАС». Он босой. К ногам липнут мокрые листья. Он не похож на Сайласа. Почему-то стал другим. Ему хуже, словно в центре он атрофировался.

– Где твои ботинки? – спрашиваю я, когда он открывает дверь и садится ко мне.

– Ты их не видишь?

Я оглядываюсь через плечо.

– …Кого?

– Ничего? Совсем ничего?

– Я не вижу…

– Забей. Поехали. Давай-давай-давааай, – с каждым «давай» он бьет подлокотник.

Я выезжаю с парковки, начиная волноваться, что за ним гонится полиция – что на самом деле он сбежал из тюрьмы, и я стала соучастницей.

– Ну и местечко. Эти долбанутые фанатики сидят в кругу и говорят о принятии Христа. Вот же подстава. Дошло? Они заманивают тебя лечением, но на самом деле это развод. И как только ты подписываешься, они уже ничего не скрывают. Ждут, пока ты подпишешься на все. А потом выскакивают со своими песнопениями, молитвами и…

– Куда мы едем?

Он оглядывается, чтобы проверить, что за нами не следят.

– К тебе?

– А что не так с твоей квартирой?

– Дома нестабильно. У тебя безопаснее.

– Безопаснее?

– Меньше шума. Меньше помех, – он все смотрит в зеркало. Предметы в зеркале ближе, чем кажутся. Фары проезжающих машин освещают наши окна.

Я не могу сдержать мысль: «И я кинула ради этого Таннера?» Я могла бы все еще гулять, хотя бы прикидываться, что живу свою жизнь, но вместо этого отвожу мокрую задницу Сайласа к себе домой, чтобы он не замерз до смерти.

– Калли будет переживать, если ты…

– Я к ней не вернусь. Хренова ведьма. Кто может… кто может сотворить такое со своим братом? И называть это любовью? Да к черту. Это не любовь. Она не понимает, что я пытаюсь…

– Неправда. Просто она хочет, чтобы ты…

– Осторожно! – Сайлас смотрит на что-то за лобовым стеклом. Он сжимается перед ударом, будто посреди дороги что-то есть, но там пусто.

– Что? – кричу я. – В чем дело?

Сайлас поворачивается, чтобы посмотреть назад.

– Ты… ты видела?

– Что видела? Там ничего не было!

Мимо проезжает еще одна машина, освещая его безумные глаза.

– Остановись.

– Мы на шоссе!

– Мне надо выйти. Срочно, – он уже открывает дверь, пока машина несется на чертовых шестидесяти пяти милях в час по мокрому асфальту. Я на средней полосе на трехполосном шоссе в одиннадцать вечера, и он хочет прыгнуть.

– Сайлас! Стой! – мне приходится наклониться вправо, чтобы дотянуться до плеча и не дать ему выпасть на дорогу. Позади раздается гудок, когда я подрезаю другую машину. Мы сворачиваем на дальнюю обочину, гравий раздирает днище машины, потом меня резко заносит, и я выруливаю обратно на шоссе.

– Спятил?! Ты же…

– Остановисьостановисьостановись! – Что-то в его голосе – внезапный поток слов, безумная ярость, – пугает меня. Я перестраиваюсь и съезжаю на обочину. Мы едва успеваем остановиться, как дверь распахивается, и Сайлас падает на гравий. Он приземляется на руки, а затем вскакивает.

– Ты нормальный вообще? Так же можно…

Но он не слушает. Оставляет дверь открытой и бежит. Мимо проносится непрерывный поток машин, лучи дальнего света освещают его тело.

– Сайлас, куда ты…

Я переключаюсь на паркинг и включаю аварийку – оранжевые лампочки пульсируют с громким щелк-щелк-щелк, – и протягиваю руку через пассажирское, чтобы закрыть его дверь.

– Сайлас!

К тому времени, как я выпрямляюсь на своем сидении, Сайлас уже перелез через ограду и добегает до леса, окружающего автостраду, за ним развевается пакет со счастливой желтой рожицей. Где его ботинки? Почему он без обуви?

– САЙЛАС! – кричу я.

Но уже слишком поздно. Он ушел.

«В жопу», – думаю я. С меня хватит. Я так больше не могу. Достало, мать твою. Не стану снова спасать Сайласа. Пусть сам себя спасает. Или убьется. Мне уже все равно. Насрать, черт вас всех побери.

Это последняя капля. И теперь все наконец-то вылилось наружу.

Когда Калли звонит, я притворяюсь, что не понимаю, о чем она. Вру, что не спасала Сайласа и не выпускала его в дикий Ричмонд. Мне стыдно, но я уже ходила по Срыв-авеню с Сайласом за ручку. Он всегда выбирался, так ведь? Он сильнее своей зависимости – ну, или в это мне хочется верить.

Сайлас должен выжить сам. Его никто не может спасти.

Я не могу его спасти. Уже нет.

Когда он стучит в мою дверь в три ночи – пуф, материализовался как из воздуха, – я так и не могу отойти от шока, насколько он не похож на себя. Кожа под глазами имеет желтоватый оттенок. Волосы стали тоньше. Мешок кожи и костей, который раньше был моим другом.

Он обхватывает мое лицо обеими ладонями и целует в лоб.

– Привет, малышка Деб, – Деб – значит «дебютантка». Смешно, да? – Можно я переночую у тебя?

Синапсы в моем мозгу не успевают срабатывать – Это плохая идея, Сайлас, – как он уже врывается в мою квартиру. А с собой все еще тащит тот пакет с улыбающейся рожицей.

– Я все налажу, – сразу начинает он, выдавая ту же фразу, что и всегда. – Я возьму себя в руки. Просто мне нужно где-то перекантоваться… Где-то, где я не один.

«Просто откажись, – слышу я в своей голове голос Нэнси Рейган. – Сайлас здесь не единственный зависимый, и тебе надо заняться своим здоровьем. Забей. Отпусти Сайласа».

Скажи это.

Скажи…

– Ладно, – говорю я, пуская его в свой дом, хотя он уже зашел.

– Клянусь, мне станет лучше. Кладу руку на сердце. Ты же мне веришь?

– Да, – выдавливаю я.

Он отключается быстрее, чем я дохожу до гостиной. Его кофта задралась, обнажая выступающие ребра на восковой коже.

Я не понимаю, дышит он или нет, поэтому подхожу на шаг ближе. Чтобы дождаться вдоха. Увидеть, как вздымается его грудь. «Черт, – думаю я, наклоняясь ближе, – пожалуйста, лишь бы он не передознулся на моем диване…»

Он вдыхает. Я отскакиваю назад, а сердце бешено колотится.

Завтра позвоню Амаре и Тобиасу и попрошу помочь. На этот раз его друзья будут рядом. Сбор старой доброй банды. Мы нужны Сайласу.

Я нужна ему.

Но это история о призраке. А призрак – это человек, попавший в петлю, обреченный повторять одни и те же действия снова и снова. Так кто же здесь призрак? Кто кого преследует?

Несмотря ни на что, я все еще верю – должна верить, – что он наконец-то, наконец-то что-то осознает, хотя и понимаю, что Сайласа уже давно нет в живых. Это не тот Сайлас, которого мы все знали.

То, что осталось от нашего друга, – не более чем тень его прежней жизни. Призрак.

Сайлас был призраком задолго до смерти.

Коммунальные отходы

Интервенцию[1] предложила Амара. И я удивлена, насколько меня бесит, что я не додумалась об этом первой. Хочу я признать или нет, но интервенция не только для Сайласа. Правда. Она для всех нас.

Мы устали. Мы хотим почувствовать, что сделали все возможное, старались изо всех сил помочь ему… но никто не верит, что получится. Это бесполезно.

– Он вьет из тебя веревки, – перекрикивает Амара громкие колонки в баре. – И ты создала для этого все условия.

– Так это я виновата? – огрызаюсь я в ответ.

– Я тебя не виню… но ты посмотри на вас. Посмотри на себя, Эрин.

– Да я-то что сделала?

– Э-э… почти все, о чем он просит?

Сайлас говорит: можно переночевать.

Сайлас говорит: можно занять двадцать баксов.

Сайлас говорит…

«У По», наш любимый бар, находится в подвале довоенного дома, где раньше делали ром. Там даже есть старинная бочка, и легенда гласит, в ней плавает ферментированный труп. Вроде как самогонщик обманул крутого босса, и теперь уже сто лет маринуется в подсобке. В баре есть коктейль для смельчаков под названием «Кровь контрабандиста», хотя я не понимаю, почему не сделать перекрестную рекламу и не назвать его «Бочонок амонтильядо». Поэтому мне суждено работать в «МакМартине»: бренд-менеджмент – моя фишка. Может, вы и не слышали об этом рекламном агентстве, но точно видели его работу. Говорящие гекконы. Бесплатные баллы. Даже лозунг «Вирджиния – для влюбленных» – их рук дело.

Раньше Сайлас подменял местного бармена, Джеймса, когда тот отыгрывал концерты. Долго это не продлилось. Менеджер прознал, что Сайлас разливает пиво своим друзьям за просто так, и его выгнали. Но Сайлас до сих пор каждый вторник ходит на открытый микрофон, ставит раскладные стулья и стойку в углу. Он читает свои стихи до закрытия бара, даже если никто не приходит. Иногда сижу только я.

Но сегодня Сайласа нет. Я не видела его с тех пор, как Тобиас заехал утром и забрал его. Он не сказал, куда они едут. Я не спрашивала, просто была рада, что Тоби хоть на пару часов даст мне отдохнуть от Сайласа. Клуб отчаявшихся родителей.

В этот вторник вместо открытого микрофона мы с Амарой слушаем нежные мелодии местной, доселе неизвестной мне треш-группы под названием Municipal Waste, «Коммунальные отходы». Миленько.

– Неудивительно, что ему не становится лучше, – кричит Амара между глотками водки с содовой. Она недавно перекрасилась в идеальный серебристый. Ее волосы отражают неоновый знак над баром. – Стоп. Ты же не спишь с ним, да?

– Что? Нет! Конечно же нет.

– Я не осуждаю, – она точно осуждает.

– Нет, я не сплю с Сайласом.

– Ответ принят, – Амара всегда добирается прямо до костей. Ей легко диагностировать проблемы других людей, хоть она и не может применить столь мощный метод к себе – не считая письма, где она переходит на личное повествование о застойной жизни иранской южной красавицы в Вирджинии. Амара одновременно живет на Земле и где-то в открытом космосе. Фантазирует о том, как берет интервью у малоизвестных групп для Village Voice, пишет эссе для Paris Review, живет как Джоан Дидион. Но сейчас она отпахивает ночные смены в закусочной на Третьей улице, наливая кофе пьяницам с мертвыми глазами, от которых не дождешься чаевых. Она точно знает, насколько у нее отстойная жизнь. И сколько бы ни ныла, настаивает, что ее работа должна быть ужасной, что жить с родителями – единственный способ не забыть о самом главном: побеге из Ричмонда.

Я надеялась, что после выпуска мы станем соседками, но Амара не хотела и слушать. Каждый заработанный пенни идет на пересечение линии Мэйсона-Диксона. Она мечтает о Нью-Йорке, каким бы это ни было клише. Клянется, что ее ждет стажировка в Condé Nast, это ее зов малооплачиваемого труда. В том году она подала заявку, и ей отказали – после чего последовал недельный запой, – и тогда она подправила свой план: если ей удастся просто снять сраненькую квартирку в Бруклине и прижиться, тогда она с большей вероятностью найдет работу и никогда не вернется в Ричмонд.

Все знают, что Ричмонд – это зыбучие пески. Если не съехать после выпуска, тоска города проникает в твое тело, и ты застываешь. И наша встреча – лишь угрюмое напоминание того, как мало Амара добилась с колледжа. Мне становится яснее, как она все больше чувствует, что виной тому – ее друзья.

Проблемы Сайласа с наркотиками – последнее, о чем хочет думать Амара. И все же вот они мы, плаваем в том же дерьме.

– Он выберется из этого живым только в том случае, если мы с ним поговорим, – заявляет она.

– И когда ты стала экспертом?

– Ты ни разу не смотрела «Интервенцию»[2]? Там же буквально все разжевывают.

– Прости, что не смотрю твою любимую странную порнуху.

– Если мы хотим сделать все правильно, надо привести специалиста. Того, кто сделает все, чтобы Сайлас все не обосрал.

– Сайлас убьет нас, если мы кого-то наймем.

Мне уже кажется, что мы плетем заговор: тайно встречаемся, чтобы обсудить, как выкрасть нашего лучшего друга – et tu,Эрин? – запивая идеи коктейлями.

– А что насчет его семьи? – спрашивает Амара. – Его сестра может помочь.

– Мне кажется, не надо ее втягивать.

– Почему?

– Калли узнала, что я помогла ему сбежать из центра. Теперь она меня ненавидит.

– Эх. Ну ладно. Забыли. Тогда нам троим надо придумать план. Прямо все по порядку: кто заговорит первым, что мы скажем. Нельзя позволять Сайласу нами манипулировать.

Скорее всего, Сайлас все равно саботирует любой наш замысел. Он с легкостью превратит эту интервенцию в общее обвинение, если мы ему позволим. А позволять нельзя.

– Надо всем написать заявления о воздействии.

– Что такое…

– Просто личное высказывание о том, как нам вредит его зависимость.

– Он будет в восторге.

– Мы шутки шутить пришли или что? Потому что если все серьезно, то надо подготовиться. Относится к этому, как к вопросу жизни или смерти, Эрин, потому что все так и есть.

Мы решаем устроить все в моей квартире.

– Чем раньше, тем лучше, – настаивает Амара.

– Может, на этих выходных?

– Раньше. Сайлас снова может свалить. Как насчет завтра?

– Завтра? В четверг у меня собеседование в «МакМартин».

– Надо действовать срочно, – убеждает Амара. – Правда, Эрин, без всяких яких. Сделай все, чтобы он пришел. Скажи точное время и не дай сбежать.

– Он поймет, что мы что-то задумали.

– Тогда скажи ему, что… не знаю, что у вас годовщина дружбы или еще что. Главное – приведи.

– А как же Тобиас?

– Я его притащу.

– Ну удачи, – уговорить Тобиаса на то, что не понравится Сайласу – все равно что заставить свою тень всадить нож тебе в спину.

Мы с Амарой продумали все детали только к одиннадцати. Нам это даже начало нравиться – придумывать что-то вместе. Я убедила себя, что мы готовим вечеринку-сюрприз, с украшениями и прочим хламом: «С ДНЕМ ИНТЕРВЕНЦИИ, САЙЛАС!!!»

– Мне пора, – говорю я. – Закрою наш счет.

– Нееет! Еще по одному.

– Уже поздно…

– Один коктейль, – ноет Амара. – Пожааалуйста.

Настоящие друзья познаются в барах. Если с тобой остаются до последнего – это истинный товарищ. Нас с Амарой за все эти годы повыгоняли из всех питейных заведений Ричмонда. Ну как мне ей отказать?

– Один, – наконец поддаюсь я. – Иногда мне кажется, что ты любишь только мою кредитку.

– Бог мне судья, – говорит Амара, изо всех сил пародируя Скарлетт О’Хару, – или не быть мне больше трезвой.

Внезапно у нее отваливается челюсть. Очевидно, у нее свершилось озарение, что никогда не бывает к лучшему.

– Поехали со мной в Нью-Йорк!

– Серьезно?

– Да, а почему нет? Ты ничего не должна Ричмонду. Что тебя тут держит?

«Сайлас», – почти говорю я.

– Посмотрим, как пройдет собеседование в четверг.

– В Нью-Йорке миллион таких вакансий, – настаивает Амара. – Бежим со мной.

Я устраиваю тест-драйв этой идее, чтобы просто проверить, как работает движок. Ну поеду я в Нью-Йорк. Какая у меня там будет жизнь? Новые друзья. Тусовки каждый день. Заваленная квартирка в Бедфорде. Куча соседей. Поиски нормальной работы, любой работы, а в итоге репетиторство богатеньких детишек с верхнего Вест-Сайда. Такой жизни я хочу?

– Нью-Йорк – твоя мечта, а не моя, – говорю я. Пусть Амара забирает себе крыс, вонь прогнившего мусора и жар асфальта.

– А знаешь, что? – делает она зловещий глоток. – Мне кажется, в глубине души ты просто хочешь домашней жизни.

– Эй! Не сдерживайся, стерва, выкладывай все, как думаешь!

– Да ладно. Признай. Ты хочешь замуж, да?

– Иди ты!

– Остепениться. Нарожать детишек. Построить красивый дом…

– Если я не хочу переезжать в Нью-Йорк, это еще не значит, что я домохозяйка в душе.

Я знаю, что Амара просто прикалывается – у нее есть особое умение давить на больное, – но мне все равно обидно. Я не такая. Или, по крайней мере, не хочу быть такой. Я могу сказать ей, что зачастую чувствую себя тонкой палочкой, которую уносит течением. «Я не палочка, – говорю я себе. – Я шхуна. И я поднимаю паруса. Снимаюсь с якоря».

– Уверена, твоя мама охренеть как рада, что ты такая домашняя.

– Ну все, это уже слишком… – разговоры о маме – запретная территория. И Амара об этом знает.

– Ладно-ладно. Посмотри мне в глаза и перед всеми свидетелями… – видимо, под этим Амара подразумевает «Коммунальные отходы», – повторяй за мной: Я, Эрин Хилл, торжественно клянусь…

– Я, Эрин Хилл, торжественно клянусь… – поднимаю я руку.

– Никогда не выходить замуж…

– Никогда… э-э…

– Не выходить замуж.

– Не выходить замуж.

– Я верю, что домашняя жизнь хуже смерти.

– Домашняя жизнь… – Я не могу сдерживаться и громко смеюсь.

– Так и знала! – перекрикивает Амара группу. – Ты правда домохозяйка!

– Вот стерва!

– И ты точно пришлешь мне розовое приглашение на девичник!

– Это обидно!

Три коктейля спустя мы с Амарой ковыляем по улицам Ричмонда с сандалиями в руках, распевая серенады городу и его бродящим душам в лучшей интерпретации Бона Джови.

– Даааааа, мы почти у цели…

Мы обнимаем друг друга, идя плечом к плечу, смеясь и шатаясь посреди дороги, крича настолько громко, насколько позволяют легкие.

– ААА! LIVING ON A PRAYER![3]

– Да завалитесь нахрен! – орет бестелесный голос из тени.

– Возьми мою руку! – прошу я Амару так мелодраматично, как только могу. – Мы справимся!

Амара изображает даму в беде, пьяно накрывая рукой лицо, пока другая все еще качается сбоку, держа сандалии.

– Клянешься?

– Вообще-то, тут люди спят! – снова кричит голос, и мы срываемся и начинаем неистово ржать. А потом беремся за руки и убегаем вдаль.

Амара провожает меня до дома, а потом вызывает такси. Стены помогают мне не упасть, пока я ковыляю в спальню. Я уже готова свалиться на кровать, когда натыкаюсь на что-то вроде мраморной колонны из тетрадей посреди гостиной.

Сайлас всегда носит с собой тетрадь, сто раз сложенную и свернутую с помощью резинки, которую он надевает на запястье, когда что-то записывает. Иногда он забирает ей свои длинные, темно-рыжие волосы. Это его коронное украшение.

– Какого хера, – заявляю я пустой комнате, ожидая, что мне хоть кто-нибудь ответит. В квартире воняет как в раздевалке.

Я вижу несколько картонных коробок у стены. Открываю одну из них, и до меня доходит плесневелый запах старых книг. Книга сверху настолько старая, что кожаный переплет весь потрескался и пошел пузырями. Сайлас решил перевезти все свое добро? С каких пор моя гостиная стала его складом? Его нигде не видно, поэтому я делаю шаг в центр комнаты – ближе к башне из тетрадей. Здесь минимум тридцать штук, одна на одной, и они грозятся развалиться от малейшего дуновения ветра. Я кладу руку на верхнюю и сразу чувствую, как покачивается вся стопка. Аккуратно поднимаю…

– Не смотреть, – говорит Сайлас за моим плечом.

Я отдергиваю руку, и колонна разваливается, как дженга, черно-белые тетради заваливают весь пол.

– Что за чертовщина? – спрашиваю я, все еще под алкоголем, но силясь взять контроль над ситуацией.

– Мне пришлось вывезти все вещи из своей квартиры.

– …И почему они здесь?

– А ты против?

– Слегка, – Сайлас не отвечает, поэтому я продолжаю. – Мог бы как минимум спросить.

Из-за плеча Сайласа вылезает Тобиас с очередной коробкой в руках, чтобы поставить в мою гостиную – с новой порцией старых книг, судя по запаху.

– Можно поставить?

– Это временно, – говорит мне Сайлас, не обращая внимания на Тобиаса.

– Два дня? Две недели? Временно – это сколько?

– Ничто не вечно.

– И что это значит?

– Я буду жить вечно.

Он говорит так серьезно, мне требуется мгновение, чтобы убедиться, что я правильно расслышала.

– Только не в моей квартире. Хочешь тут жить? Плати аренду.

– Мне правда тяжело, – жалуется Тобиас, но никто его не слушает.

– Нам надо поговорить, – обращаюсь я к Сайласу. – Тебе и мне. Завтра. В восемь?

– У меня планы, – отшивает меня он.

– Девять? Десять? Или мне сменить замки?

– Ладно. Десять.

– Пообещай, что придешь.

– Обещаю, – пожимает плечами Сайлас.

– Я серьезно.

– Ладно-ладно. Господи, Эрин, клянусь жизнью. Довольна?

Я не совсем поняла, как это случилось, но сразу после этого уткнулась лицом в подушку. Я слышу тихий шепот переговоров Сайласа и Тобиаса в гостиной. Не знаю, что они говорят. И мне плевать. Я всего лишь хочу избавиться от его барахла. Желательно, к утру. Пуф. И нет.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Молю о сне, но он так меня и не настигает, поэтому я начинаю перечислять планы на неделю: Интервенция в среду. Собеседование в четверг. Новая жизнь в пятницу. Бранч с Амарой в субботу…

Я проверяю часы и понимаю, что прошло всего лишь три минуты. На тумбочке лежит маркер. Я беру его, немного верчу в руках и поворачиваюсь к стене. Вытаскиваю зубами колпачок и пишу прямо у кровати:

ЗДЕСЬ ЭРИН

«Я здесь», – думаю я. Из-за того, что маркер перманентный, в этом есть что-то… ну, перманентное. Пусть хозяин бесится. Я все перекрашу перед выездом, когда бы это ни было, но сейчас мне спокойно от мысли, что часть меня навсегда останется здесь, хоть и похороненная под слоями другого цвета.

Интервенция

Сегодня – тот самый день. Наша Великая Интервенция. Я целый день писала свое заявление о воздействии, а потом переписывала так, чтобы оно не казалось нападкой. Я изучила несколько программ лечения, выбрав только хорошие клиники, которые Сайлас не отметет сразу же. Амара с трудом завербовала Тобиаса, который сначала сопротивлялся, но сдался под тяжестью эмоционального шантажа Амары. Да бога ради, мы втроем даже репетировали, как будто школьный мюзикл ставили. «Веселое осуждение». А теперь настало время играть… ну, наверное. Нам все еще не хватает главного героя. Это все напоминает затянувшуюся вечеринку-сюрприз. Я ставлю миску с чипсами и сразу же об этом жалею. Кто, черт возьми, подает закуски на интервенциях?

Тобиас все проверяет телефон. Пишет кому-то смс-ку.

– Свидание с красоткой? – у Амары есть нездоровая привычка нащупывать человеческие комплексы, а Тобиас и так в них погряз.

Он свирепо на нее смотрит.

– Тобиии, – обиженно ноет Амара. – Не злись, мне просто скуучно.

Сайлас усыновил Тобиаса на первом курсе. Он тогда был дворовым щенком, который еще ни разу не говорил с представительницами противоположного пола. А потом стал любимым проектом Сайласа – как и для всех нас: учим малыша Тоби разговаривать с женщинами, не превращаясь в кашку.

«Знаешь, ты ему нравишься», – дразнил меня Сайлас, когда мы еще встречались.

«Боишься, что он меня украдет?» – ответила я, стараясь говорить непринужденно и не показывать напряжение от того факта, что Сайлас вообще поднял эту тему.

«Вообще-то, я думал, что тебе надо с ним переспать».

Я рассмеялась, но сразу замолчала, как только поняла, что Сайлас не шутил.

«Ты поможешь ему раскрыться», – сказал он. Разговор закончился не очень хорошо.

Тобиас наконец убирает телефон.

– Мы в этом уверены?

– Уже поздно отступать, – замечаю я.

– А если он не придет?

– Ему больше некуда идти… только если он не прячется у тебя?

– Нет.

Сайлас сжег все мосты. Достал всех друзей. Всех загадочных девушек, которых я не видела, всех бывших вплоть до школы. Занял все последние деньги, поспал на всех последних диванах. Кроме нас не осталось никого. И пора провести черту.

На этот раз Амара смотрит в телефон. Тревога Тобиаса заражает нас всех.

– Где его черти носят?

– Он придет, – говорю я, хоть и слышу напряжение в голосе. Неуверенность.

– Он не придет, – Тобиас протирает очки рубашкой уже хренов пятый раз.

– Он придет.

– Может, он нашел, у кого остаться.

– У кого? – спрашиваю я.

– Не знаю! Сайлас всегда заводит друзей. Может, встретил кого-то нового.

– Он придет, – говорю я, пытаясь себя убедить. – Подождем еще минутку.

– Уже половина двенадцатого, – бормочет Тобиас. – Мне с утра на работу.

– Нам всем на работу, – завтра у меня самое важное собеседование моей сраной взрослой жизни. И мне хотелось бы немного поспать, чтобы прийти с блеском в глазах и волосах, но я же не ною. – Мы же говорим о Сайласе. Все ради него.

– Да, – отвечает Тобиас, – но чтобы мы помогли, он должен быть здесь.

– Еще чуть-чуть. Пожалуйста. Мы так далеко зашли.

– Ты никогда не думала, что ему просто надо пройти через это? – спрашивает Тобиас. – Ему поможет лишь его собственный путь.

– Значит, позволим ему передознуться?

Тобиас кивает, будто это и правда хорошая мысль.

– Да, возможно.

– Я не собираюсь смотреть, как он… – мы все слышим, как открывается входная дверь.

Я хотела сказать «умирает», но горло сжимает, когда дверь громко закрывается. Ключи – мои запасные – падают в миску в виде золотой рыбки на икеевском столе у входа. Это подарок моих родителей на новоселье, чтобы квартира выглядела солиднее.

– Эрин? – зовет Сайлас. Его голос проносится по коридору и долетает до меня.

Я не отвечаю. Почему я молчу? Почему чувствую себя так, будто прячусь?

– Есть кто дома?

– В гостиной, – отвечаю я, почти подавившись.

Сайлас заходит. Если его удивляет сборище его друзей, то это никак не отражается на лице. Он выглядит так, будто не спал днями – черт, да неделями. На нем все та же одежда, что и вчера. Или даже позавчера. Он все еще таскает пакет с рожицей.

Амара и Тобиас вжимаются в диван. Тобиас опускает глаза, как только Сайлас на него смотрит. Тишина меня убивает. Он знает. Конечно же знает.

– Что отмечаем?

– Сайлас… – я звучу такой жалкой. Такой слабой. Я не могу… не одна.

Амара заполняет неожиданную паузу.

– Нам надо поговорить.

– А. Понятно, – Сайлас поворачивается к Тобиасу. – Ты тоже хочешь поговорить?

– Это их идея, – пожимает плечами Тобиас.

Я поворачиваюсь к бесхребетному Тобиасу, в ярости из-за того, что он просрал всю интервенцию одной простой фразой, но Сайлас, кажется, настроен серьезно.

– Ладно. Давайте поговорим.

Я должна начать первой. У меня в руках заявление. Бумажка кажется слишком тонкой в моих пальцах. Я хочу скомкать ее и выкинуть в мусорку. Слова на листке становятся какими-то грязными. Я не могу. Не с ним.

– Мы беспокоимся о тебе, – одна Амара держится сценария. Нам надо быть единым целым – все за одного и один за Сайласа, – как бы мы его ни боялись.

– Беспокоитесь из-за чего?

Амара смотрит на меня, внезапно потеряв уверенность. Она должна это сказать. Кто-то должен это сказать.

– Мы знаем, что ты еще на игле.

Сайлас громко смеется.

Я с трудом нахожу голос.

– Пожалуйста, Сайлас. Мы хотим помочь.

– И какая помощь мне нужна, Эрин?

– Мы больше не будем потакать твоей зависимости, – я хоть верю в то, что говорю?

– И вы это все расписали? Может, еще репетировали? Господи, – он снова смеется, будто все это его впечатлило. – Ребят… это бесценно. Правда. Браво.

– Сайлас, хватит. Мы хотим, чтобы тебе было лучше. Я… я думаю…

Его смех затихает. Сайлас буравит меня убийственным взглядом. Он никогда еще так на меня не смотрел.

– Скажи, Эрин. Выговори эти хреновы слова.

– Сайлас, я люблю тебя. Но я…

– Но. Но что, Эрин? Давай, выговорись, – насмешкой в голосе он словно вызывает меня на дуэль – будто знает, что интервенцию затеяли не для него, а для нас, но вина заставляет нас притворяться.

– Я… я больше не могу позволять тебе…

– Ты пока не видишь, – обрывает меня он. – Не видишь их. Но ты увидишь.

Его глаза… Я вижу, как расширены его зрачки. Как черные дыры.

– Ты сейчас под наркотой, да? Да?

– Нет. Под призраками.

Что-то внутри меня щелкает. Будто потянули за одну ниточку, и распустили весь свитер, слова так и льются.

– Я позвала тебя сюда, а ты… что? Накидываешься? Под чем ты?

Он улыбается. Улыбается той же хреновой ухмылочкой, что и всю свою жизнь.

– Мне надоело, Сайлас, – я не могу сдержаться. – Я до смерти устала от твоей мистической херни! – ярость так быстро поднимается, что я не могу ее контролировать. – Убирайся из моей жизни!

Что я делаю? Это должно было быть ради Сайласа…

– Убирайся! – толкаю его я. Сильно. Его тело почти не сопротивляется. Он какой-то мягкий, почти гибкий, как пластилин. Я жду, что он надуется, даст отпор, но понимаю, что его тело не выдержит сильного напора. Но я не могу сдержаться – не могу остановиться. Я толкаю его сильнее. Сильнее.

– Эрин, – зовет меня Амара. – Не надо…

– Проваливай из моей квартиры. СРОЧНО!

Меня прорвало. Я все толкаю его. Сайлас уже за пределами гостиной.

– ВОН! ПРОВАЛИВАЙ!

Он в коридоре, отступает с каждым пинком. Его целлофановый пакет шуршит о стену. Мои глаза впиваются в его. Я смотрю в них, пока толкаю, изгоняю этого злого духа из моей квартиры, избавляюсь от его присутствия.

– Ты мне уже по горло надоел! НИКОГДА, НИКОГДА НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ!

Он кажется обиженным. Растерянным. Как я могу так с ним поступать?

– Ты для меня мертв!

Его спина врезается во входную дверь. Он без слов открывает ее, выходит и захлопывает. Внезапно его нет. Правда нет.

Но это не мешает мне кричать в дверь:

– ТЫ МЕРТВ!

Агентство «МакМартин» заняло склад из красного кирпича, который когда-то был металлургическим заводом паровозов. Во время Гражданской войны тут производили железную обшивку для военных кораблей Конфедерации. Я знаю это только благодаря медной табличке в зоне ожидания.

Есть во всей этой индустриальной атмосфере что-то непристойно шикарное. Нерабочая печь по-прежнему стоит в центре вестибюля, теперь выкрашенная в гладкий маслянисто-черный. Если бы Роберт Э. Ли переспал с офисным центром, это стало бы их внебрачным ребенком.

Я жду собеседования и в пятый раз перечитываю табличку: «В военное время весь район подожгли, но рабочие оставались на своих постах, чтобы защитить литейный цех от бесчинствующих мародеров. Их героическое спасение металлургического завода привело к тому, что солдаты Союза не захватили фабрику, но, к сожалению, она все равно сгорела».

Я могу только представить, что подумают эти литейщики, если узнают, что на фабрике, где они сгорели заживо, теперь клепают песенки для реклам.

Я специально купила новое платье. Платье для собеседования. Простое, черное, с завышенной талией. Круглый вырез, длинные рукава. Молния на спине. Надевая его утром, я поймала себя на мысли, что принимаю облик инициативного человека. Готового действовать.

Мне нравится этот человек. Я могу быть этим человеком.

Звонит телефон. Трель эхом разносится по залу ожидания. Я съеживаюсь, как будто секретарша сейчас снимет мне за это баллы.

Это Сайлас.

Я уже хочу по инерции ответить. У Сайласа сильное течение. Но мне нельзя сдаваться – ни этим утром, ни каким-то другим. Он больше не будет обладать надо мной такой властью.

Отшей его, Эрин.

Сайлас говорит: дай мне любовь и преданность.

Отшей его.

Сайлас говорит: прогнись под меня.

Отшей.

Сайлас говорит…

– Мисс Хилл? – зовет секретарша.

Я улыбаюсь. Я луч яркого, золотого света. Пришло время сиять.

Она ведет меня по открытому офису прямо к мистеру Гиддингу. Тот приветливо улыбается, закрывая за мной дверь. Гул копирайтеров-хипстеров затихает.

– Спасибо, что пришла, Эрин.

– Спасибо вам, что пригласили, – говорю я с отрепетированным энтузиазмом. Передняя стена его офиса – сплошное окно. Я чувствую себя запертой под стеклом бабочкой.

– Присаживайся, – протягивает он руку, предлагая стул напротив стола. Его тело мускулистое и загорелое от долгих лет езды на велосипеде, о чем свидетельствуют все висящие фотографии. Он почти похож на таких сексуальных папиков… фу, плохая мысль.

– Ты, наверное, не помнишь, но я знаю тебя с такого возраста, – низко держит он руку. – Даже был на дне рождения.

– Надеюсь, подарок был с чеком, – он не смеется над моей шуткой. Это ведь шутка, да? Куда пропало мое чувство юмора?

Он заполняет паузу историей агентства.

– Мы начинали с малого, но наша клиентская база выросла. Потом у нас появились крупные заказчики. «Тойота», «Мальборо», «Нэшинал плэй».

Из сумки раздается резкий звонок, заставляя меня вздрогнуть.

– Простите, – я достаю телефон и ставлю на вибрацию, все же поймав имя звонившего. Снова Сайлас. Черт.

– Мы соревнуемся с ребятами из Нью-Йорка, – продолжает мистер Гиддинг, не обращая внимания на мой телефон. – Еще как задаем этим янки.

– Забавно, что вы так сказали, – ой, какой отвратный переход. – Я как раз безумно хочу внести социальную повестку в большие корпорации.

– Да? – я не понимаю, произвела ли впечатление или просто рассмешила. Сколько выпускников приходило к нему с именно такой выученной фразой?

Теперь уже поздно отступать. Я сразу же начинаю с пересечения маркетинга и уличного искусства.

– С тех пор, как я прочла «Подземный мир», сразу же загорелась идеей поменять потребителей, – Сайлас презирал бы меня за то, что я приплела Делилло в собеседовании. Ну и что, раз я незаконно присваиваю его критику рекламы? Я почти уверена, что мистер Гиддинг не читал эту книгу, поэтому не собираюсь комментировать роман и перехожу к своим идеям. – Рекламные щиты – это прошлый век. Нужно переходить на те пространства, что давно есть. Конечно же, нельзя бить в лоб. Рисовать бутылки пива – неправильно. Лучше придумывать органичное визуальное продолжение окружающей среды. Вот почему я предлагаю что-то более массовое…

– Правда? Расскажи.

– Агентству «МакМартин» надо нанять граффити-художников, чтобы те вышли на улицы и создавали рекламные кампании, которые не похожи на рекламу. Потребители будут считать, что это работа подростка. Но когда тот же тег появится в корпоративном аккаунте или в рекламе по телевизору, потребители подсознательно свяжут его с изображением, мимо которого проходят каждый день. Выглядит как граффити, кажется граффити, но вандализму будут подвергаться лишь наши глаза.

Мистер Гиддинг не говорит ни слова. Его улыбка не дрогнула, но губы будто стали тоньше. Я иду дальше, проявляя инициативу до последнего.

– Думаю, зарождается новый тренд, по крайней мере, в соцсетях, когда потребители хотят взаимодействовать с брендами…

Он поднимает руку, чтобы меня оборвать.

– Я тебя остановлю, Эрин.

– Что? – у меня замирает дыхание.

– Работа твоя, я гарантирую. Не переживай. Твой отец – мой хороший друг, это мой долг. Вообще-то, он даже просил меня с тобой поговорить, дать какой-то карьерный совет. Помочь выйти на верную дорожку. Я с радостью согласился. Для чего же еще нужны друзья?

– Да? – что ж, для меня это определенно новость.

Он встает, обходит стол и опирается на него. Мне нужно поднять голову, чтобы заглянуть ему в глаза, но я не знаю, хочу ли.

– Так что для начала я должен спросить – ты думала о том, чем будешь заниматься ближайшие пять лет?

Я не знаю, что будет через пять дней, не говоря уже о пяти годах. Он это серьезно? Мне с резюме надо было приносить планы на жизнь?

– Сэр, я не ставила себе конкретных целей, но определенно думала…

Он кладет руку мне на плечо. Ему приходится наклониться вперед, чтобы достать до меня.

– Для этого я здесь. Могу помочь тебе начать карьеру.

Я вымучиваю улыбку. Он так и не отпустил меня, и я никак не могу понять, это проявление родительской заботы или сексуального влечения. Он, мать твою, друг моего отца и решил клеиться на собеседовании? Или я все не так понимаю? Неправильно его считываю? Как мне намекнуть на свой дискомфорт, не просрав вакансию?

– Спасибо, сэр.

– Я всегда считал, что Деллило жесток к нам, рекламщикам, – подмигивает он, как бы говоря «я тебя не выдам». – Но я никогда не брал «Подземный мир» на свой счет. Вообще-то, у нас была рекламная кампания «Адидаса» в 97-м, над которой работали художники граффити, прямо после выхода книги. Идея пришла ко мне после прочтения.

О, великий постмодерн. Я безумно облажалась.

Он ставит меня на место. Хочет показать, что заботится обо мне, но на самом деле показывает свою силу. И абсолютно точно узнает, если я побегу плакаться папочке. Мне никогда не прижиться на этой работе.

– Тебя ждет здесь светлое будущее, Эрин. Я смотрю на тебя и чувствую, что наша фирма может стать твоим домом, – домом? Хватка на моем плече усиливается. – Я нанимаю тех, кого считаю сем…

Мой телефон снова вибрирует – Сайлас звонит в третий, мать его, раз. Мистер Гиддинг наконец-то отпускает.

– Простите, – господи, Эрин, хватит извиняться! Я достаю телефон и перенаправляю Сайласа на голосовую почту. Зачем Сайлас мне звонит? Он ранен? У него проблемы? Отшей его, Эрин, отшей, отшей, отшей…

Если мистер Гиддинг и притворялся, что не замечает, то не сейчас.

– Тебе надо ответить?

Я не слушаю сообщение Сайласа до тех пор, пока не выхожу из здания. Заднюю стену разбомбили краской. Ворон высотой со здание смотрит на меня сверху вниз, словно я червяк, которого он хочет выкорчевать из земли.

Когда мне было четыре, я нашла мертвую ворону у нас на заднем дворе. Ее крылья были распахнуты, когтистые лапы цеплялись за воздух. Я подумала, что она спит. Попыталась разбудить, постучав по груди. Грудная клетка вороны внезапно подалась, и мой указательный палец скользнул мимо перьев в мягкое тело. Я могла бы поклясться, что маленькие ребрышки напряглись, смыкаясь вокруг моего пальца, словно ворона не хотела меня отпускать. Она была такой холодной. Влажные органы гудели, кишки извивались от жизни. Не вороны… а кого-то другого. Прямо под покровом маслянистых черных перьев на теле этой мертвой птицы жила извивающаяся масса личинок.

Когда я показала это маме, она повела меня обратно в дом. Я весь день держала указательный палец вытянутым – тот, которым потрогала птицу, – даже после того, как мама настояла, чтобы я вымыла руки под обжигающе горячей водой дольше пяти минут. Она отшатнулась, когда я потянулась к ней, выражение ее лица было полно ужаса. Я трогала мертвое существо.

«Хорошие девочки не обсуждают такие темы при всех, дорогая, – говорила она всякий раз, когда я говорила о вороне во время светской беседы. – Смерть – это личное дело каждого. О ней лучше не говорить».

В нашей семье не обсуждают смерть. Она нас не касается.

Но я ее тронула.

Я облокачиваюсь на граффити и подношу телефон к уху. Пару секунд раздается шипение, затем тяжелое дыхание Сайласа. Возможно, он даже не понял, что звонит мне. Когда наконец-то говорит, слова скачут, будто он не может постоянно держать телефон у рта.

– Кое-что я не могу рассказать… Пока что все это непонятно… Ты должна найти меня, Эрин. Я знаю, ты можешь… Я знаю…

Я удаляю сообщение, не дослушав до конца.

Мемориал

Тело Сайласа нашли под эстакадой, где в центре Ричмонда 95-е и 64-е шоссе образуют что-то вроде клевера.

Там же находится дамба реки Джеймс, создавая пространство, куда не ходит никто кроме скейтеров, рисующих граффити. Полосы аэрозольной краски образуют кресты и кружевные надгробия. Из асфальта вырастают черепа, похожие на поганки.

И новая надпись, о которой Тобиас расскажет мне позже:

ЗДЕСЬ САЙЛАС И ЭРИН

Я пытаюсь представить, как нашла его полиция. Как выглядело тело: лицо все покраснело, а белки глаз стали молочно-серыми.

Полагаю, служба красивая: только семья и близкие друзья, проповеди и гимны, сверху гроба стоит фотография здоровых дней Сайласа.

Я не иду.

Не могу выйти из квартиры. Хочу отдать дань уважения, попрощаться. Даже достала наряд, положила свое платье для собеседований на кровать. И пялюсь на него уже не знаю, сколько. Знаю, что надо уже надеть его, но что-то сдерживает.

Служба начинается. Мне надо лишь пошевелиться. Одна нога за другой.

Когда проснется мое тело? Когда я снова начну притворяться живой? Сайлас больше никогда не возьмет трубку, но я все равно ему звоню. Слушаю его приветствие – Сюрприз, а вот и я – снова и снова, – Вы знаете, что делать.

Я просто хочу услышать его голос, хоть и на записи. Этих слов достаточно, чтобы его воскресить. На мимолетную секунду я убеждаю себя, что это правда он на другом конце линии. Сюрприз, а вот и я. Вы знаете, что делать. Сюрприз, а вот и я…

Я не знаю, что делать.

Слезы являются без предупреждения, обжигая щеки. Живот сводит, и я падаю на кровать, сворачиваясь в клубок и крича, пока не заболит горло. Я отшила Сайласа. Послала его, так ведь? Как раз в тот момент, когда отбросила прошлое, когда хотела жить дальше. Это все я виновата. На службе все знают, что я его убила. Если бы я была рядом с Сайласом, если бы дала ему еще один день, хоть один, он был бы жив.

Но я проигнорировала его звонки, и он передознулся в одиночестве.

Я представляю, как призрак натягивает рукава моего платья, ткань натягивается сама собой и летает по комнате. Может, платье-фантом пойдет на похороны без меня. Все поверят, что это я: моя невидимая сущность будет парить между Тобиасом и Амарой, листать программку, слушая каждую речь и фортепианное соло. Мое платье выдержит все воспоминания старых одноклассников, выслушает личные истории дальних кузенов о роли Сайласа в их жизни. Он был таким хорошим парнем… Он жил жизнь на полную… Он ловил день, понимаете?

Интересно, мое платье сможет подняться на подиум и поделиться воспоминаниями? Может, оно расскажет всем о том, как мы с Сайласом проникли в государственную библиотеку Ричмонда. До жути низкооплачиваемый охранник не заметил, как мы спрятались под столом в читальном зале. Мы затаили дыхание и изо всех сил старались не смеяться, пока он включил свет, осмотрел комнату, а затем выключил, оставив нас в темноте. Библиотека была в нашем распоряжении. Мы крались по проходам, ища книгу, за которой охотился Сайлас. Он всегда рыскал в поисках какого-то пыльного тома, вышедшего из печати, чтобы пополнить коллекцию.

Оценит ли его семья эту историю моего платья? Как мы вдвоем на цыпочках бродили по рядам? Как всю ночь, свернувшись калачиком на полу, листали пожелтевшие страницы книги, пока не пришел охранник? Будет ли сестра Сайласа смеяться так же, как смеялись мы, когда прорывались через запасной выход, включили пожарную сигнализацию в библиотеке, выбежали в раннее утро и перебудили весь Ричмонд с новой книгой Сайласа в руках?

Сайлас не видел меня в этом платье. Вряд ли он меня узнает. Но кто узнает его в похоронном костюме? Это не Сайлас – не тот Сайлас, которого я знала. Просто какой-то принаряженный парнишка. Сайлас ненавидел ходить в церковь.

Я представляю, как мое платье склоняется над гробом. Ткань достаточно тонкая, чтобы пролезть в щелку. Оно обернется вокруг его костюма, и мы там вместе ляжем. Я стану его похоронным саваном. И нас закопают вместе.

Я возвращаюсь в комнату, мое платье все еще пустое и лежит на кровати. «Его нет», – думаю я. Его правда нет. Сайлас никогда не вернется. Не на этот раз. И какие последние слова я ему сказала?

Ты мертв.

Я не могу быть с теми, кто готов идти дальше. Я не могу его отпустить. Не могу отпустить наше здесь и сейчас. Если я открою дверь, то воздух – он – выйдет, а я так не могу. Пока что. Я все вспоминаю его, пока брожу по гостиной, ненужная, как мелочь в диванных подушках: Вот здесь на той неделе спал Сайлас, а вот кофейная кружка, из которой он пил красное вино, а там футболка, которая все еще им пахнет, а там… а здесь…

Поэтому я решаю провести свой мемориал, прямо тут, в моей квартире, загрязненной всеми воспоминаниями о Сайласе. Это простенькая церемония – только я и мое платье для интервью, а теперь уже для похорон. Я говорю первая. «В детстве, – представляю я свои слова, – я всегда боялась, что мой внешний вид не соответствует тому, что я чувствую внутри. И Сайлас первым увидел ту, кем я хотела быть. Не ту, кого видят все, а ту, кого я чувствовала. И Сайлас не испугался того, что увидел. Он зрел в самый корень».

Во время моего воображаемого мемориала у меня звякает телефон. Смс-ка от Таннера.

Думаю о тебе.

Если честно, я не вспоминала его со свидания. Кажется, с того вечера прошло тысячелетие – мне даже приходится вспомнить, кто такой Таннер. Я не отвечаю.

И замечаю, что у меня есть сообщение на голосовой почте. Я не слышала звонка.

Привет, это Лорейн Уоткинс из агентства «МакМартин». Хочу сообщить пару деталей перед понедельником. Работа. Точно. Меня там ждет жизнь.

Когда телефон снова звонит – на этот раз я слышу, – на экране высвечивается «Сайлас», и я клянусь, из легких исчезает весь воздух. Он мне звонит. Как он мне звонит?

– Сайлас?

– Где ты была? – спрашивает Калли хриплым от горя голосом. Никакой преамбулы, сразу к сути. Ну конечно, его телефон у нее. Наверное, ей отдали все личные вещи – то немногое, что у него было. А я все звонила и звонила. – Почему ты не пришла?

После побега Сайласа из реабилитации я стала для нее персоной нон иди-в-жопу. Я помогла ему. Пустила к себе, а потом выкинула на улицу.

– Я хотела прийти, но… – у меня нет ответа. У всех остальных нашлись силы прийти. Почему у меня – нет?

– Ты была его другом. Он так сильно любил тебя. Почему? Почему ты не пришла к нему?

Она спрашивает про службу, но для меня этот вопрос намного глубже: Почему ты не пришла к нему, когда он просил? Как ты могла так его бросить?

– Калли, пожалуйста, дай объяснить…

– Он умер, а ты не пришла. Он больше не вернется.

Я открываю рот, чтобы ответить, но мысль исчезает прежде, чем я могу ее озвучить. Я никак не могу помочь ей. Калли на том конце судорожно вздыхает, рвано и влажно. Мне нечего сказать, я не могу забрать ее боль.

– Калли, я…

– Ты никогда не будешь счастлива, – говорит она. – Ты всегда получала все, чего хотела, но внутри у тебя ни хрена, и из-за тебя умер мой брат.

Она бросает трубку.

Я оглядываю квартиру, все еще не опуская телефон, хоть и не чувствую его.

– Прости, – говорю я. – Прости, прости, прости…

Перед кем я извиняюсь? Может, перед Калли. Может, перед Сайласом. Я виновата перед кем-то еще? С кем еще я подпортила карму? Я не говорила с Тобиасом и Амарой с тех пор, как узнала. Я точно нарушила негласный закон нас троих, бросила свой пост, когда не пришла на службу. Как мне объяснить им, что я не могу выйти из квартиры? Что тут теперь вся моя жизнь?

Мама звонит, и я не могу не ответить. Мне так надо с кем-то поговорить. Мы проходим через все этапы еженедельной беседы, повторяя тот же сценарий, что и всегда.

– Хотела тебя проведать, – начинает она. – Мы тебя давно не слышали.

– Все хорошо, – говорю я, пялясь на ноутбук и притворяясь, что мне не все равно.

– Что-то не похоже.

Я не могу сказать, что его не стало. Никому не могу сказать. Может, ну вдруг, если я сохраню этот секрет – буду молчать, – то ничего не было. Может, я отменю его смерть.

Сайлас говорит: не забывай меня.

Сайлас говорит: не отпускай меня.

Сайлас говорит…

Найди меня. Он оставил мне сообщение: «найди меня». Что это значило? Где найти его?

– На следующей неделе день рождения твоего отца. Ты же знаешь, как для него это важно.

Я не слушаю и открываю его аккаунт. Я специально остерегалась соцсетей, чтобы не видеть постов о Сайласе. Еще одна вещь, которая сделает все реальным. «Можно один раз взглянуть на его страницу», – говорю я себе. «Всего один», – обещаю я. Чтобы просто увидеть фотографию.

Это такой убогий профиль. Он всегда был самопровозглашенным луддитом. Мне пришлось затаскивать его в двадцать первый век и знакомить с остальным миром. Я даже выбрала ему аву – фотку, которую сделала сама. Сайласу было пофиг, пока я добавляла данные в его новую цифровую жизнь. Наверное, он даже забыл свой пароль.

Ничего удивительного, что его стена переполнена записками дальних знакомых; студенты делятся соболезнованиями с помощью хренового алгоритма.

Скучаю… Мертв, но не забыт… Где ты, бро? Всегда в них сердцах.

А потом я вижу ответ от Сайласа: «Я тоже скучаю!»

– …Эрин? Эрин, ты слышишь?

Кто-то пишет за Сайласа. Не просто от его имени, а притворяясь им.

От меня так просто не избавиться!

– Ты меня слушаешь? Будем отмечать в понедельник.

Смерть – это не конец, поверьте!

– Мне пора, мам, – я сбрасываю, не давая ей возможности пожаловаться. Листаю его страницу и понимаю, что кто-то взломал ее и отвечает на все посты с соболезнованиями.

Я вернууусь!

Кому это надо? У кого кроме меня есть доступ к его странице? Это отвратительно. Даже не похоже на Сайласа. Он бы никогда не написал: «Скоро увидимся!!!»

Не успеваю я задуматься, как пишу: «КТО ЭТО?» Я пялюсь на экран, скрестив руки, будто собралась просто сидеть и ждать ответа. Обновляю страницу. Смотрю на экран.

В дверь стучат. Я захлопываю ноутбук, будто меня поймали на подглядывании. Медленно иду в коридор, прислушиваясь к голосам. Я не жду доставку. Или гостей. Я мешкаю перед тем, как посмотреть в глазок. Во мне теплится что-то вроде надежды, за грудной клеткой шелестят крылышки колибри. А что, если это?.. Я смотрю и вижу…

Тобиаса. Под мышкой у него шесть бутылок пива, светлый эль. Любимое Сайласа, а теперь и Тобиаса. Не похоже на Тобиаса – вот так вот явиться без предупреждения. Он все еще в костюме со службы – накрахмаленная рубашка, не застегнутая до конца, галстук ослаблен, прямо как веревка на шее. Я бы даже не взглянула на него, если бы мы прошли мимо друг друга на улице. Но, в принципе, Тоби тяжело заметить, даже когда он утыкается в тебя носом.

Я открываю дверь, не снимая цепочку. Тоби поднимает пиво, как будто подношение.

– Заставишь одному все это пить?

Милый, неуклюжий Тобиас. Он столько лет прятался в тени Сайласа. Он и был тенью Сайласа. Но тот как-то убедил Тобиаса, что в нем живет роман. Под кроватью Тобиаса хранится семисотстраничный манускрипт, который он показывал только Сайласу; его великий труд. Сайлас сказал мне, что он ужасен.

А теперь Тобиас копирует файлы за минимальную зарплату. Он целый день тратит на отслеживание зеленого света, который касается страницы за страницей, морщась на каждую как Андалузский пес. Наверное, быть Тобиасом очень одиноко.

Я снимаю цепочку, открывая дверь шире.

– Заходи.

– Ты уходишь?

Я опускаю взгляд и вижу, что до сих пор одета в платье для интервью, которое превратилось в похоронное.

– Нет. Остаюсь.

– Давно…

– Не виделись.

– Я решил за него выпить, – Тобиас никогда не умел праздно болтать. В колледже он буквально неделями собирался с силами заговорить со мной, когда рядом не было Сайласа. И даже тогда постоянно снимал очки, чтобы протереть о рубашку. Что угодно, лишь бы не смотреть в глаза.

– Конечно. Давай пить.

Мы несем упаковку пива на пожарную лестницу и смотрим, как под нами пьяно шатаются студенты. Я замечаю группу уличных детишек, сидящих на корточках на тротуаре, их лагерь разбит перед кафе на другой стороне улицы. Там прижавшаяся друг к другу парочка лежит в спальном мешке, расстегнутом и расстеленном на тротуаре. Она наклоняется к нему и щелкает зажигалкой, пока он бренчит на акустической гитаре, выпрашивая мелочь. Картонная табличка перед ними гласит: САЙЛАС МЕНЯ НЕНАВИДИТ. Простите. Забыли. На самом деле там написано: ПЕСНИ ЗА БЕСПЛАТНО.

– Будем, – Тобиас касается своей бутылкой моей, смотря в сторону.

– Не отворачивайся, – говорю я. – Это плохая примета.

– Прости, – мы бьемся бутылками второй раз, на этот раз он смотрит на меня.

Какое-то время молчим. Типичный Тобиас. Очевидно, у него что-то на уме. Он пришел не просто так, но что бы это ни было, он не может сказать сразу.

– Ты же не взламывал аккаунт Сайласа, да? – мне надо чем-то заполнить тишину. – Кто-то отвечает на посты о нем. Это полная херня.

– Может, это Сайлас, – бормочет Тобиас.

– Ага. Как будто его призрак пойдет в соцсеть. Да он же их ненавидит, – я не продолжаю, слушая, как дальние голоса спорят о чем-то на тротуаре внизу.

Ричмондский государственный университет стал медленно прогрессирующей раковой опухолью в центре города, его кампус ежегодно расширялся на несколько кварталов. Скоро он захватит весь Ричмонд. Многие здания, которые когда-то принадлежали богатой аристократии, были переоборудованы в кабинеты профессоров или лектории, почти везде водятся привидения.

Грейс-стрит – это место, где студенты стекаются в бары. В старших классах все мечтают жить на Грейс. Подростки из Саутсайда нарушают комендантский час, чтобы посмотреть шоу в «Метро», а потом пообедать в веганской забегаловке «Панда экспресс». Мои родители уж точно не входят в число любителей этого местечка, но зато радуются, что через дорогу офис службы безопасности кампуса. Трудно не смотреть вниз и не вспоминать, как мы с Сайласом возвращались ко мне, чтобы открыть еще одно пиво.

– Ну… как дела? – спрашивает Тобиас, вырывая меня из мыслей. – Ты залегла на дно? Прячешься?

– Нет, – вру я, поджигая сигарету зажигалкой Сайласа – РЕАБИЛИТАЦИЯ – ДЛЯ НЕУДАЧНИКОВ, – которая почему-то осталась у меня.

– Хреново, что ты сегодня не пришла.

– Не надо. Мне и так уже вставили за это.

– Где ты была?

– Здесь.

– Почему?

У меня нет ответа. Да и объяснения ни к чему. Это просто отговорки: потому что боюсь; потому что не готова отпускать; потому что если увижу его тело, хоть в открытом гробу, хоть нет, правду уже нельзя будет отрицать. Он мертв. Потому что могу притвориться – верить, – что он все еще жив.

– Если тебе интересно, было отстойно, – Тобиас отпивает, глотает. – Капец как уныло. Если я умру…

– Если?

– Когда я умру, пообещай, что сделаешь получше.

– Договорились.

– Его сестра просто… прямо выла на всю церковь. Родственникам пришлось ее держать.

Я представляю, как по щекам Калли течет тушь. Ее черные дыры в глазах. Низкий стон из груди, пока брат плесневеет в гробу. Месяц назад Калли советовалась со мной, на какие курсы пойти и каких профессоров-педофилов избегать. Сайлас всегда говорил, что она на меня равнялась. А сейчас плюнет мне в лицо, если увидит.

– Кто говорил?

– Амара прочла стих, который ему написала, – говорит он, а потом добавляет, – он говенный.

Я не могу не рассмеяться. Стихи Амары и правда говно.

– А ты?

– Говорил ли? Ну да, конечно…

Спор парочки внизу набирает обороты, их голоса эхом раздаются по улице. Они и не знают, что я их слушаю, не представляют, что я становлюсь свидетелем их пьяных разборок. Я их не вижу, но прекрасно слышу.

Смерть тебя еще не касалась.

Говоришь так, будто скорбь – это почетная медаль. Красный знак утраты, – что-то в этом споре тянет ниточку в моей памяти, едва ощутимую, но знакомую.

Ты даже не знаешь, какого это – потерять близких.

Нет, знаю! У меня умер дедушка…

Дедушки не считаются.

Я знаю этот спор. Я его уже слышала. Я наклоняюсь и смотрю вниз. Парочка внизу – это я и Сайлас. Господи, я слушаю наш спор много лет назад.

– Я вижу его, – говорю я. – Он преследует меня за то, что я не пришла на похороны.

Сначала Тобиас не отвечает. Делает еще один глоток, а потом:

– А если так и есть?

– Что? Я вижу его призрак? – я глухо смеюсь.

– С него станется.

– Скорее он попросит какого-то художника нарисовать его портрет на стене.

– Сайласа?

– Да. Под эстакадой. Где…

Его нашли.

– Ничего такого. Просто в память. Его одноклассники много не возьмут. Его имя и лицо. Может, поможешь выбрать его фотку? – правда в том, что я никогда не приду на его могилу. Я схожу туда, где он умер, когда буду готова. Если вообще буду. Этот кусок асфальта под эстакадой – вот, где лежит его дух; его настоящее надгробие. Как он будет выглядеть через год? Десять лет? Сто? Потрескается и развалится? Прорастут ли сорняки в трещинах? Все превратится в грязь, когда мы уже умрем? Его последние слова исчезнут? Сайлас и Эрин здесь. Баллончиком на асфальте. Мне.

– Не знаю, – говорит Тобиас.

– Что? Я заплачу. Я этого хочу. Ради него.

Тобиас допивает свою жидкую храбрость. Но для чего?

– Я хочу кое-что тебе показать. Но пообещай не говорить Амаре, ладно? Пока что.

– Почему?

Тобиас сглатывает. Его глаза бегают под очками.

– Я был с Сайласом.

– Когда? – грудь внезапно сжимается. – Стоп. Ты был с ним? Серьезно? Что вы делали? Ты видел, как он…

Я не могу закончить мысль. Мне и не надо – я вижу все на лице Тобиаса. Он смотрит на меня в ответ с пустым выражением лица.

– Почему ты не вызвал скорую? Господи, почему ты не пытался помочь ему?

– Я пытался, – Тобиас лезет в ту же кожаную сумку, которую носит с колледжа, и достает одну из тетрадей Сайласа. Я сразу же ее узнаю, все еще перетянутую резинкой.

– Откуда она у тебя?

– Просто выслушай меня, хорошо? – его голос звучит до безумия спокойно, каждое слово идет за другим, будто он отговаривает меня прыгать с лестницы. – Я знаю, как это прозвучит, но тебе придется как-то мне поверить.

– Поверить во что? – я больше не могу терпеть этот лепет Тобиаса, его хренову неспособность просто взять и сказать уже то, что надо. – Во что я должна поверить?

– Ты слышала о Призраке?

Часть вторая. Поиск дома

Сосуд

Призрачный наркотик? В этой фразе нет никакого смысла.

– Ты становишься проводником, – сказал Тобиас. – И Призрак помогает тебе видеть, кто с тобой связан.

Наш друг только умер от передоза, а Тобиас хочет накидаться?

Не накидаться. Увидеть призрака.

Сайлас что-то нарыл. «Чудо», – сказал Тобиас. Но когда я попросила его объяснить, он замялся и не смог ничего выговорить. Не на лестнице, где нас могут услышать. Нам нужно закрытое место, где нас никто не потревожит, где можно спрятаться со своими призраками.

«Что-то новое, – добавил он. – Дом без истории».

– Сайлас просил нас об этом, – сказал Тобиас. – Это не я прошу, а Сайлас.

Его последнее желание.

«Найди меня, Эрин», – просил он в голосовой почте.

Тобиас просит поехать по 95-му к Хоупвеллу. В начале двадцатого века место прозвали «Чудо-город» из-за его стремительного роста в обрабатывающей промышленности. Компания «Дюпон» даже открыла там пороховой завод во время Первой мировой, вот только однажды ночью тот загорелся. Вместе с ним сгорела и большая часть Хоупвелла. Ополченцы, сформированные из гражданского населения, взяли на себя смелость повесить на улице всех задержанных мародеров, пока город горел. «Дюпон» сразу же забросил завод и все, что осталось от бездомных граждан и обугленных зданий.

«Вот тебе и чудо», – шутили горожане.

– Что за страшная тайна? – Амара одна развалилась на заднем сиденье, как уставшая Клеопатра. Она открывает окно и вытаскивает руку, пропуская ветер сквозь пальцы.

– Проще увидеть, – говорит Тобиас. Мы с ним сошлись на том, что лучше молчать до самого конца. Не стоит пугать Амару раньше времени. Не то чтобы Тобиас и мне сообщил все детали маршрута. – Сверни вот здесь.

Почему за рулем не он – загадка, но Тоби попросил, и я согласилась. Он не отворачивается от окна и весь сутулится, будто боится, что за нами кто-то следит.

– Нас преследуют? – спрашиваю я, надеясь расслабить его этой шуткой.

– Просто следи за дорогой.

От Ричмонда до зомби-города меньше получаса езды. Во время последнего жилищного бума вырубили сотни акров лесных массивов, и расчистили землю, а потом весь пригород обанкротился. Строительство домов прекратилось в ту же секунду, как у застройщиков закончились деньги. Теперь тут только пустыри и недостроенные дома. Выцветшая вывеска гласит: «ТИХИЙ УГОЛОК: СВОБОДНЫЕ ДОМА». А ниже: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. НАРУШИТЕЛИ БУДУТ КАРАТЬСЯ ЗАКОНОМ».

Амара высовывается из окна и любуется домами-скелетами.

– Мы покупаем дом?

– Пока прямо, – направляет Тобиас.

– Какой Барби-домик ты бы выбрала? – спрашивает Амара.

– Вот этот, – показываю я на незаконченную постройку, где дыры окон занавешены синим брезентом. Участок окружен сосновыми кольями, соединенными флуоресцентно-розовыми растяжками, из почвы торчат трутовые ребра.

– Просторненько. А ты, Тобс? Какой дом тебе нравится? – Амара просовывает пальцы сквозь подголовник, чтобы пощекотать ему шею. Когда у меня язвительное настроение, я каждый раз напоминаю ей, как они переспали в колледже. Амара напилась, и ей было скучно. Тобиас слишком боялся отказать, прямо-таки олень в свете фар огромной фуры либидо Амары, и эти двое столкнулись в его общежитии. «Худшая ошибка в моей жизни», – стонала она на следующее утро и до сих пор.

– Поверни налево, – просит он, отталкивая руку Амары и передергивая плечами.

Я сворачиваю на Уэйкфилд-роуд, углубляясь в пустынный район. Я уже заблудилась в этом лабиринте. Для меня каждый квартал выглядит одинаково. Вряд ли я сама найду отсюда выход.

Амара откидывается на спинку сидения и напивает песню Пегги Ли «Is that all there is».

– Направо, – слишком поздно говорит Тобиас, так что мне приходится бить по тормозам, чтобы свернуть на Шорэм-драйв. Дорога заканчивается тупиком. Перед ним стоит недостроенный пустой дом.

Очевидно, именно на такой рассчитывал Тобиас. Никаких любопытных соседей. Никаких свидетелей.

Дом без истории.

– Приехали.

Наше новое обиталище представляет собой двухэтажный таунхаус, расположенный в центре тупика.

– Этот? – фыркает Амара. – Мы проехали десяток домов посимпатичнее.

– Нам нужно сюда.

Мы вылезаем из машины и заходим в постройку. Мне вспоминается прозрачная модель человеческого тела, такой пластиковый набор, где подробно описан каждый слой наших внутренностей, органы, красные и синие пути вен и артерий. Я представляю, как вытаскиваю кровеносную систему, затем нервную, обнажая кости и внутренности этого места: бетонный фундамент, фанерную обшивку наружных стен и крыши, покрытую защитной пленкой против гниения. Стены прокрывают рулоны стекловаты, которые с таким же успехом могут быть мышечной тканью. Но где-то на пути становления этого дома, на каком-то клеточном уровне все остановилось. Жизнь в этом доме просто… замерла. У него нет ни души, ни семьи: домик-Пиноккио, который мечтает быть настоящим. Постройки ведь на самом деле хотят лишь этого, верно? В один прекрасный день стать домом?

– Надеюсь, он хотя бы не обошелся дешево, – Амара пинает пустую бутылку «Маунтин Дью». Двор зарос сорняками. Грязь пестрит отпечатками ботинок, словно это инструкция к какому-то безумному танцу. Тот, кто строил этот дом, просто взял и ушел – «или убежал», – невольно проносится у меня в голове.

Поддон с кирпичами на переднем дворе обернут прозрачным пластиковым брезентом. Один конец ослаб и беспомощно хлопает на ветру, как парус на шхуне, бьющийся о мачту. Крепления лопнули, кирпичи вывалились из плотной стопки, словно крошечные красные надгробия в грязи. Вся лужайка превратилась в кладбище, а его забытые памятники опрокинуты и тонут в почве.

– А тут, случайно, не хоронили индейцев? – не удерживаюсь я от вопроса. Вопрос скорее ради Амары, и судя по ухмылке, она его оценивает. – И застройщики просто вытащили надгробия?

– Эти дома чистые, – отвечает Тобиас, не понимая шутки. – Пока что здесь никто не обитает.

– Рада, что за нами не придут индейцы, – отзывается Амара.

Не хочу расстраивать Тобиаса, но в Вирджинии нет ни куска земли, где нет призраков. Весь штат стоит на крови. «Смотрите под ноги, – хочется мне сказать, – наверняка мы расхаживаем по какому-то забытому полю битвы Гражданки». Зачем нам сюда? В Хоупвелле была куча собраний Ку-клукс-клана. Может, даже сам Великий дракон вел тут самосуды до появления всех этих домов. Не говоря уже о том, что Джеймстаун – прямо за рекой. Тут могли зарезать целую армию Поухатанов, а мы и не знаем.

– Припаркуйся сзади, – просит Тобиас.

– Зачем?

– Раз в несколько дней тут проезжает охрана, наверное, следит, чтобы не было пожаров или типа того.

Я хочу спросить: «Откуда ты знаешь?» – но Тобиас уже отодвигает от окна брезент и лезет внутрь. Амара смотрит на меня и пожимает плечами.

– Увидимся там, – говорит она.

Та часть плана, которой Тобиас со мной поделился, состоит в том, чтобы отправить Сайласа в загробную жизнь с фанфарами. Он говорил о наших мини-поминках так, словно мы обсуждали поход. Но вместо палаток у нас пустой дом. Он предупредил, что там нет водопровода. И электричества. Мы взяли спальные мешки, а еще прихватили еды и пива на пару дней.

Тобиас предлагает катарсис. Возможность попрощаться.

Сказать, что мне жаль. Прости меня. Пожалуйста. Даже сейчас я не могу выкинуть из головы этот надоедливый голос: Если бы ты не выгнала его из квартиры, если бы ты была рядом, если бы ты…

Я последней залезаю в дом после того, как переставила машину. Окна, которых, по сути, нет, закрыты пленкой из прозрачного пластика. Кто-то разрезал брезент, за которым идет столовая. Или то, что однажды станет столовой. А станет ли?

Здесь нет пола. Только фанерное покрытие. Помещение не поглощает звук так, как это происходит в обычных домах, поэтому каждый шаг эхом рикошетит от стен. Любой естественный свет, проникающий сквозь оконные рамы, фильтруется через засаленный пластиковый брезент. Унылый, выцветший кукольный домик.

Воздух кажется вязким. При каждом вдохе горло покрывается опилками. Но меня не напрягает. Я смутно припоминаю, как мой отец пыхтел над чем-то в своей столярной мастерской, когда я была маленькой. В воздухе летали опилки – почти как снег, – оседая на волосах и одежде. Запах сырого дерева пропитал свитер. Несколько дней после этого я подносила рукав к носу и глубоко вдыхала это воспоминание о свежей сосне. Мне нравился этот запах. А потом мама отдала свитер в химчистку.

– Тоби! – зовет Амара. – Устроишь нам экскурсию?

Он в гостиной. Хотя название кажется каким-то неправильным. Тут нет гостей, только бродяжки.

Судя по оберткам от шоколадок и пакетам из-под чипсов на полу, а также по бутылкам с водой, выстроившимся вдоль стены, Тобиас здесь не впервые.

– Ты, что, ночевал здесь?

– Пару раз.

– Когда?

Тобиас не отвечает.

Амара идет на кухню, чтобы поставить вещи. Вместо холодильника у нас парочка термосумок. Мы будем обедать сушеной говядиной, M&Ms и галлоном воды. Амара предложила взять пиво, и Тобиас не стал спорить.

– Кто-то хочет? – спрашивает она.

– Я – нет, – отзывается Тоби из гостиной.

– Эрин? Где-то уже вечер.

– Нет, спасибо.

– Ну, а я начну. Я пропью все эти выходные, и вы меня не остановите. Это ясно?

– Предельно, – я забредаю в туалет на первом этаже, где видны внутренности сантехники. Туалет установили, но бачок пуст. Я нажимаю на кнопку в надежде на слив. Ничего не происходит. Видимо, ссать мы будем в окно?

– Я заметила биотуалет на заднем дворе, – кричит Амара из кухни. Я оборачиваюсь на голос и вижу, как она выглядывает из оконной рамы. – Если в этой луже синих химикатов и плавает дерьмо, оно, наверное, уже замариновалось.

– Тогда я потерплю.

– Я взял горшок, – кричит Тобиас из коридора.

– Что ж, будем ходить в горшок, как аристократы, – Амара вскрывает банку бруклинского лагера, алюминий громко звякает. Я не могу не поморщиться.

Амара протягивает банку.

– Еще холодное. Точно не хочешь выпить за дом нашей мечты?

– Да, мне не надо.

– Ну, за семейное счастье, – она в одиночестве поднимает банку. Но я смотрю ей в глаза даже без выпивки. Сила привычки. Амара делает глоток, затем колеблется. – Что за дверью номер один?

На кухне еще одна дверь. Я открываю ее и вижу лишь тени. Лицо обдувает прохладный воздух. Из темноты доносится новый запах, напоминающий сухое молоко. Я щелкаю выключателем один раз, другой. Ничего.

– Нет. Я туда не пойду.

– Голодная? – Амара достает пакет с говядиной и открывает его зубами, придерживая пиво. – Интересно, сюда доставляют?

– Никакого контакта с внешним миром, – доносится голос Тобиаса.

Амара закатывает глаза, открывает недостроенный шкаф и закидывает туда пакет, а потом орехи, бормоча себе под нос:

– Это, что, вся еда?

Я решаю подняться на второй этаж.

– Да, подружка…

– Осторожнее наверху, – предупреждает Тобиас.

Я продолжаю воображать, как однажды сюда въедет какая-то семья. Построит здесь свою жизнь. Это может быть моя семья? Как бы я здесь жила?

Я продумываю все до мелочей, как мы все сюда переезжаем. Это детская, это хозяйская, это для гостей.

Второй этаж даже больше похож на скелет, чем первый. В спальнях прибит гипсокартон, а другие стены и вовсе представляют собой деревянный каркас. Ничего не отшлифовано. Швы между листами заклеены скотчем.

Я вижу каракули жирным карандашом по углам – отметки, где надо было резать. Там цифры – размеры – с примечаниями: Хозяйская. Гостевая. Ванная. Словно секретные послания, оставленные для будущих искателей.

Убедившись, что никто не видит – кто это может быть? – я достаю маркер и нахожу уголок на незаконченном шкафу, чтобы оставить и свою пометку:

ЗДЕСЬ ЭРИН

Открой пошире, – шепчет Сайлас мне на ухо.

Я оборачиваюсь и вижу лишь толстые листы розово-желтой изоляции, заполняющие внутренние полости, как сахарная вата. Я знаю, что ее не надо трогать – кожа потом будет чесаться часами, – но меня так и подмывает отщипнуть, прожевать и проглотить. Внезапно я снова на ярмарке с Сайласом. До этого мы разделили таблетку кислоты, а теперь поражаемся спирали огоньков, тянущихся за аттракционами. И едим сахарную вату. Сайлас дергает за розовый пучок и протягивает мне: «Скажи а-а-а». Я делаю, что говорят, и Сайлас кладет вату мне на язык. Волокнистые нити растворяются во рту. Расплавленный сахар стекает по горлу, когда я глотаю, и мой разум расширяется. Глаза не отрываются от Сайласа, когда сахарный взрыв пронизывает все мое существо. Моя очередь. Я отрываю пучок и жду, когда он высунет язык, но вместо того, чтобы положить вату в рот, я размазываю ее по носу. «Фу!» – жалуется он. Я громко смеюсь, вспоминая тот момент, и сама удивляюсь, когда слышу этот звук, эхом разносящийся по пустому дому.

– Эрин! – долетает голос Тобиаса до лестницы. – Мы готовы!

– Иду!

Когда я собираюсь уходить, за спиной что-то сдвигается.

Я поворачиваюсь и вижу прозрачный пластиковый брезент, накинутый на открытую оконную раму и колышущийся на ветру. Лист полиэтилена расправляется и сжимается, почти дыша, такое серое полупрозрачное легкое. Когда я возвращаюсь в коридор быстрее, чем нужно, то слышу, как брезент у меня за плечом сжимается, вздымается от сквозняка и туго натягивается.

Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох…

…выдох

Сеанс

Сумеречное солнце проникает сквозь брезент, закрывающий оконные рамы, его цвета тускнеют до сине-фиолетового. Тобиас зажигает походный фонарь, и мы садимся на пол, скрестив ноги. Он ставит лампу в центр нашего треугольника. Открытые балки отбрасывают тени. Наши конечности болтаются по потолку, как пауки.

Все это попахивает ночевкой, будто мы дети, собравшиеся рассказывать друг другу страшилки. Следующая история: легкий, как перышко, жесткий, как доска.

– А что, если у нас есть способ связаться с Сайласом? – Тобиас снова размахивает тетрадкой Сайласа, держа от нас ее секреты – от меня. С каких это пор он стал наследником его литературных трудов?

– Откуда у тебя эта тетрадь? – спрашивает Амара.

– Сайлас попросил сделать это ради него. Он хотел, чтобы мы тут собрались. Вместе. Тут все написано.

Может, я просто завидую, что Сайлас доверился Тобиасу, а не мне. Может, я еще держусь за надежду, что в тетрадке написано что-то обо мне.

Я тянусь вперед.

– Можно посмотреть?

Тобиас отстраняется.

– Сайлас писал очень четко. Он хотел, чтобы я руководил всем.

– Чем? – уточняет Амара.

– Ладно. Послушайте, – сейчас или никогда, Тобиас… – Религиозные движения полностью основаны на вере в то, что живые и мертвые могут общаться.

– Сайлас вывел свой хипстерский спиритуализм? – фыркает Амара. – Хипстеритуализм? Круто.

– Но призраки не обитают в домах. Они преследуют людей.

– Но разве это не просто воспоминание о Сайласе? – Амара с готовностью врывается в фантасмагорические дебаты. – Это не призрак. Воспоминания и духи – не одно и то же.

Тобиас показывает на меня, будто я улика номер один.

– Тебе не кажется, что Сайлас сейчас с тобой?

Брезент на окнах дышит, прогибаясь прямо над моим плечом.

– Кажется.

– Ты чувствуешь себя с ним связанной?

Мы в моей квартире. В моей кровати. Я не помню, какая это эпоха отношений – может, первая эра, а может, и десятая. Сайлас устроился за мной, обвив руки вокруг груди и положив подбородок мне на плечо. Мы играем в ту же игру, что и всегда – обсуждаем наше совместное будущее.

«Если я умру первой, – говорю я, – ты должен встретить кого-то другого. Я хочу, чтобы ты жил дальше. Снова влюбился».

Сайлас фыркает.

«Если я умру первым, – говорит он, – уж поверь, я и тогда тебя достану».

– Да, – говорю я. В словах Тобиаса есть очевидная логика. Настоящие призраки могут покидать жилища; травма запечатлевается на живых. Это ко мне привязан Сайлас, а не к какому-то дому.

– Отсюда мы и начнем, – говорит Тобиас. – Нужна личная связь, чтобы его приманить.

– Приманить, – повторяю я. – Но как?

Тобиас поднимает белые таблетки.

– Это раскроет наши души.

– Что это за херня? – спрашивает Амара.

– Призрак.

– Никогда о таком не слышала.

– Ну еще бы. Это одновременно новая и старая штука.

– Très chic, – она поворачивается ко мне с внезапным подозрением. – Стоп. Ты знала об этом?

– Не совсем, – частично вру я.

– Сначала вы должны были сюда приехать, чтобы я все объяснил. Шаманы верят, что можно открыть портал к более высоким уровням сознания, принимая аяхуаску, это что-то вроде…

– Ты хочешь накидаться? – прерывает Амара.

– Это не наркотик. Мы увидим духов. Призрак приблизит нас к умершим. Мы сможем с ними поговорить.

– Так… прости, – не хочет сдаваться Амара, – это что-то типа сеанса? Ты припер нас сюда, чтобы мы устроили сеанс? Серьезно?

– Не зацикливайся на словах вроде «сеанс». Это не какой-то викторианский трюк. Мы свяжемся с ним все вместе. Будем приглядывать друг за другом, чтобы точно…

Амара ахает. Она хватает меня за руку и так сильно сжимает, что меня невольно заражает ее паника. Она оглядывает комнату.

– Вы это слышали? Сайлас? Это ты?

На один момент – всего на секунду – я ей верю.

Амара разражается смехом.

– Прости… я должна была, извини.

Тобиас не очень-то доволен.

– Закончила?

– Да, прости, все.

– Дай посмотреть, – говорю я, протягивая руку. Тобиас кладет таблетку мне на ладонь. Две полупрозрачные оболочки, колпачок и корпус, запечатаны вместе. Верхняя слегка больше диаметром, чем нижняя. Желатиновая, она отражает свет фонаря кристаллическим блеском.

– Где ты их взял? – спрашиваю я, крутя таблетку на ладони и наблюдая, как внутри бьется грязновато-белый порошок. Похоже на пепел в урне размером с таблетку.

– А это важно?

– Э-э, да, – вмешивается Амара. – Можно с уверенностью утверждать, что я приняла на хренову тучу больше наркотиков, чем вы оба вместе взятые, но каждый раз сначала узнавала, что это такое.

– Мертвые всегда внутри нас. Считайте свой разум дверью в другую сторону, но она заперта, и наши призраки не могут зайти. Нам нужен ключ.

Я осматриваю комнату, деревянные полости дома. Кажется, здесь ничего нет, это место совершенно пустое.

– Сайлас здесь? Прямо сейчас?

– Он пытается найти дорогу назад. Если наша связь крепка, мы можем установить контакт. Поэтому лучше использовать дом, в котором нет привидений. Меньше помех, меньше шумов, – он говорит, что призраки хотят где-то обитать, прямо как вода в кувшине. Быть с ощущением замкнутости. Стен. Дома. И у нас есть идеальный сосуд. Тут чисто. Нам не нужно беспокоиться о внешнем вмешательстве. Мы первыми приведем сюда призрака.

Сайласа. Будто семя посадим.

– Чееерт, – хлопает в ладоши Амара. – Вот это я понимаю – мэнсплейн некромантии. Откуда ты все это узнал?

– Слушай, я сначала тоже не поверил. Сайлас сказал мне, что связался со своей мамой. Мамой. Я думал, он чокнулся, но когда увидел сам…

Ну и что, если это какой-то хренов фокус-покус, и мы опозоримся посреди Хоупвелла? Нас никто не увидит.

А если сработает? Правда сработает? Если я смогу поговорить с Сайласом – извиниться?

Таблетка все еще у меня в руке. Я чувствую, как ладонь начинает потеть. Желатин приклеивается к коже. Внезапно я начинаю переживать, что капсула растворится, и я потрачу дозу. Если уж и решаться, то до того, как я начну сомневаться и терять самообладание.

– Я за.

– Ну, не знаю, – отзывается Амара.

Я подношу руку ко рту. Амара замечает и округляет глаза.

– Эрин, стой…

Таблетка на языке. Оболочка скатывается, все ниже и ниже, и я…

– Нет!

…глотаю.

– Какого хрена ты творишь? Мы даже не знаем, что это за фигня!

Сколько раз Сайлас давал мне что-то, и я просто принимала, слепо веря? Я глотала буквально все, что он мне передавал. Чем это отличается?

Сайлас говорит: прими это.

Сайлас говорит: попробуй то.

Сайлас говорит: найди меня.

И Тобиас только что дал мне ключ.

– Ты в деле? – спрашивает он Амару, протягивая ей таблетку.

– Ладно, – вздыхает Амара и берет. – В жопу. Погнали к призракам.

Она кладет таблетку в рот, отпивает, резко запрокидывает голову и глотает.

– Если со мной что-то случится, я сдохну или слечу с катушек, мои родители засудят твой тощий зад.

Тобиас кажется искренне счастливым разделить с нами этот опыт. Он сам глотает таблетку, стуча пальцами по коленям.

– Поехали…

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Мы откроем дверь; пригласим Сайласа. Я покажу. Просто повторяйте, ладно?

Амара громко хмыкает.

– Тобиас-экстрасенс. Супер.

Тобиас не обращает внимания и сосредотачивается на мне. Берет мою руку в обе свои и сжимает пальцы.

– Все зависит от тебя, – говорит он. – Ты наш стержень.

– Почему я?

– Потому что вы были родственными душами. Сайлас всегда так говорил.

– Правда? – мы будто в шестом классе, а Тобиас говорит, что мой любимчик считает меня милашкой. Родственные души. Сайлас действительно так говорил?

– Если он почувствует тебя, то придет. Попробуешь? Ради Сайласа?

Я киваю. Да, попробую. Сайлас выбрал меня. Я смогу вернуть его. Пора пригласить моего сверхъестественного партнера.

Тобиас просит нас взяться за руки. Закрывает глаза и наклоняет голову.

– Сайлас, – говорит он комнате. – Мы собрались, чтобы установить контакт.

Теперь мы с Амарой можем переглянуться без вмешательства Тобиаса. Ее глаза расширяются. От паники или смеха? «Бежим с корабля», – безмолвно просит меня ее взгляд.

Слишком поздно. Тобиас пробует еще раз.

– Ты слышишь нас, Сайлас?

– А говорить как на сеансе обязательно? – шепчет Амара.

– Это помогает направлять энергию.

– Энергию. Ясно. И когда эта херня подействует, мистер Лири?

– Подожди.

Тишина.

– Никто больше не проголодался? – спрашивает Амара. – У меня есть экстрасенсорные закуски…

– Пожалуйста, – Тобиас силится сохранить серьезность. Амара и правда его достала. Что вообще держит наш круг – теперь треугольник? В чем наш смысл?

– Мне надо попииисать.

– Амара, – нестрого обрываю я. – Ты обламываешь кайф.

– Это не кайф, – поправляет Тобиас. – Мы не накидываемся.

– Ладно. Мы идем на контакт. Пофиг.

В животе бурлит что-то вроде легкой тошноты. Я ненадолго отстраняюсь от себя, чтобы трезво оценить ситуацию: трое приятелей только что вломились в недостроенный, заброшенный дом, прихватив некачественную аяхуаску, чтобы провести спиритический сеанс и поболтать со своим мертвым долбанутым другом. Если бы кто-нибудь неделю назад сказал мне, что я поступлю настолько нелепо, я бы рассмеялась. Но посмотрите, как быстро я пошла на психоделическом поводу Тобиаса, словно долбанутый фанатик, которому пообещали встречу с богом.

– Если ты нас слышишь, Сайлас, подай нам знак.

Амара прикусывает нижнюю губу в беззвучном смехе. Тобиас и не знает, как смешно выглядит, все еще не открывая глаз, тем самым обрекая себя на вечные шутки и подколки Амары.

– Сайлас, мы здесь. Мы стоим у двери.

Мне так стыдно за себя, что я поверила в такую возможность вернуть Сайласа.

– Эрин здесь. Ты чувствуешь ее, Сайлас? Чувствуешь ее присутствие? Она хочет поговорить с тобой, Сайлас. Покажись. Дай знать о своем присутствии, Сайлас. Подай нам знак, Сайлас.

Каждое повторение его имени – словно гвоздь в моей груди. Такой херотенью занимаются старухи, охотящиеся за покойными мужьями, слабаки, которые ведутся на что угодно, лишь бы попрощаться в последний раз. Они звонят экстрасенсам с телека, платят последние деньги, чтобы поговорить с хиромантами. Легкие жертвы, охваченные горем, ослепленные потерей, простаки, только и ждущие, чтобы ими воспользовались.

– Покажи нам, что ты нас слышишь. Что ты с нами, Сайлас.

Если бы по всей комнате были установлены скрытые камеры, а в подвале пряталась съемочная группа – Сюрприз, это шоу «Интуиция»! – я бы даже обрадовалась.

– Подай нам знак, Сайлас.

И вообще, что такое призрак? Прошлое, которое цепляется за настоящее? Воронка, которая поглотит нас? Наверняка вот, что такое быть связанным с призраком. На самом деле. Меня поглотила тень в облике Сайласа, а не его призрак. Настоящих духов не существует. Это всего лишь я. Моя эгоистичная потребность притащить его мертвую задницу обратно и оправдать себя.

– Мы здесь, Сайлас. Эрин здесь. Амара здесь. Мы все ждем знака.

Я больше не могу выносить это позерство Тобиаса. Может, он и верит в свой словесный понос, но с меня хватит.

– Сайлас, пожалуйста, покажи нам…

Надо убираться из этого дома, из этого заброшенного района. Мне нужно уйти. Сейчас же.

Я начинаю подниматься с пола, но дерево подо мной ходит ходуном. Или, может, это просто мои ноги. Ничто больше не кажется таким прочным, как раньше.

Пустота гостиной внезапно кажется бесконечной. Окружающие послеполуденные тени простираются за пределы самого пространства. Как далеко идет эта тьма? Комната, что, расширяется?

Мой взгляд прикован к дальнему углу у окна. Легкий ветерок прижимается к прозрачному брезенту, толкая полиэтилен вперед.

С другой стороны горит свет. Мягкое свечение просачивается сквозь брезент. Разум сразу же находит очевидное объяснение: Это уличный фонарь.

Но в квартале нет фонарей. Я точно заметила, что снаружи не было столбов – их еще не установили. Когда солнце зайдет и на улицу опустится ночь, вокруг нас будет лишь тьма.

И в домах нет электричества.

Фонарь Тобиаса. Видимо, он отражается от пластика. Очевидно, я нашла ответ. Я поворачиваюсь к лампе Тобиаса, стоящей передо мной, просто чтобы убедиться. Затем снова к оконной раме.

Я все преграждаю. Мое тело находится между фонарем и брезентом. Свет фонаря никак не может достичь отражающей поверхности пластикового листа – я мешаю, а луч недостаточно мощный, чтобы обвиться вокруг меня и заполнить остальную часть комнаты.

Так откуда же исходит свет?

Почему он становится ярче?

Я понимаю, что свет не по ту сторону брезента. Он внутри дома. Каков бы ни был источник, он находится в гостиной. Парит в нескольких футах от пола. Ни проводов, ни вилок, ни лампочки. Свечение просто необъяснимо есть. Маленький шар размером с мой кулак. Пульсирующий.

Мой рот открывается, хочет что-то сказать, но я замираю.

Свет исходит от меня. Из моей груди. Сияние отражается от прозрачного пластикового брезента.

Сердцебиение учащается, имитируя пульс света, удар за ударом. Теперь я чувствую пульсацию в висках. Температура в комнате почему-то повышается, хотя отопления нет. Лицо бросает в жар. Ребра раскаляются добела, как нити накаливания в электрической лампочке.

Я смотрю на Тобиаса, который ничего из этого не видит.

– Сайлас? Ты здесь?

Подбородок Амары опускается на грудь. Не серьезно, а со смехом. Ее глаза закрыты, она сдерживает улыбку. Губы поджимаются. Она мне не поверит. Да я и сама не до конца верю. Что здесь происходит? Что это, черт возьми, такое?

Сияющий шар света отделяется от моего тела и становится ярче. Расширяется. От пульсирующей сферы отходят усики, достаточно большие, чтобы отбрасывать тени.

Глядя на дальнюю стену напротив, я вижу наши силуэты – мою тень рядом с тонкой фигурой Амары и сгорбленного Тобиаса. Мы выглядим как мрачные монолиты на фоне гостиной.

И есть четвертая тень. Силуэт того, кто не приезжал с нами.

Рядом со мной кто-то сидит.

Контакт

– Черт! – Тобиас швыряет тетрадку Сайласа через всю комнату. Страницы шелестят, будто черная книжечка хочет взлететь. Она стукается о стену за моим плечом, царапая штукатурку, а потом падает лицом вниз всего в паре сантиметров от моего колена.

– Я сделал все, что написано, – Тобиас пододвигает к себе фонарь, его тень становится больше, а наши с Амарой – меньше. Его сгорбившийся силуэт возвышается над нами. – Прямо как просил Сайлас…

Я смотрю на наши тени на стене. Там дрожат всего три силуэта.

Амара предусмотрительно не смеется. Тобиас всегда был ранимым. На курсе творческого письма он всегда закрывался в себе, если кто-то критиковал его короткие рассказы. А Сайласа это не волновало – наоборот, он раздувал пламя.

Ну и пусть идут в жопу, раз не понимают.

Чего не понимают? – просил – требовал – ответа Тобиас.

Тебя. «Я не понимаю мотивацию твоего нарратора». «Может, лучше писать от третьего лица?» Это все конвенциональная херня, – Сайлас посадил в голове Тобиаса зерно мнения, что тот был непонятым гением. Ведь если Сайлас все видел, значит, это правда. А теперь нам с Амарой приходится разбираться с гнилым плодом раненого эго Тобиаса. Спасибо, Сайлас.

– Эй… – осторожно начинает Амара, – Тоби, все хорошо. Не убивайся так.

Она кладет руку ему на плечо, надеясь утешить, но Тобиас резко отстраняется:

– Не надо.

«Скажи им, что видела, – прошу я себя. – Расскажи про свет и про…»

– Но почему не сработало? – спрашиваю я.

– Я… я не знаю. Может, таблеткам надо привыкнуть к организму? Как бы… приспособиться к химии мозга или типа того. Мы с Сайласом только начали проверять.

– Проверять, – повторяет Амара. Не с вопросом. Если Тобиас не уловил, то я уж точно поняла: одного раза достаточно. Амара попыталась, с Амары хватит. Говори что хочешь, второй раз она не станет.

Тобиас-таки не уловил.

– Надо пробовать, пока не установим контакт.

– Мне не улыбается быть твоей спиритической подопытной мышкой, – Амара с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. Когда она расстроена, взбешена, скептична или все вместе взятое, это видно. Амара опирается на колени и руки, а потом поднимается с пола, чтобы Тобиас не видел ее лица. – Мне надо перекурить. Кто-то хочет со мной?

Тобиас вскакивает.

– Тебе нельзя выходить.

– Тоби. Спокуха. Я выйду на задний двор, – никогда не вставайте между Амарой и сигаретами.

– Тебя кто-нибудь увидит.

– …Ты не разрешаешь мне выйти? Чтобы покурить? – Амара все больше распаляется. Это плохо закончится. Я хочу стать невидимой, такой же прозрачной, как брезент.

– Пойдем наверх, – предлагаю я. – Тогда нас никто не увидит.

– Не утруждайся, – Амара выходит из гостиной, не сказав больше ни слова. Я слышу ее шаги на лестнице. Дом скрипит под гнетом ее молчаливого гнева. Мы слушаем, как она топает по другую сторону потолка. Внезапно я вспоминаю, как молча ссорились мои родители. Между ними велись целые войны, хотя они не обменивались ни единым словом. Целыми днями бросали пассивно-агрессивные взгляды и поджимали губы, а я сидела под этим перекрестным огнем, осознавая, насколько громким может быть молчаливый дом.

Мы с Тобиасом остаемся на месте, маринуясь в этой тишине. Он напоминает мне десятилетнего сумасшедшего ученого, убивающегося из-за неудачного эксперимента.

– Мы так близки.

– Этим вы занимались перед смертью Сайласа? Это его убило?

– Призрак так не работает.

Я хочу спросить: «А как он работает?»

– Если мы сможем установить контакт, ты только подумай о возможностях. Люди будут общаться со всеми, кого потеряли. Смерть не должна быть концом. Больше нет.

Я хочу рассказать ему о тени – о Сайласе. Это же был Сайлас? Тобиас мне поверит. Наверное, даже станет самодовольным. «Я же говорил», – утрет он Амаре нос.

Но что, если я ошибаюсь? Что, если я его не видела? Это могло быть просто игрой света. Больше ничего – свет и движущиеся тени. Вот и все.

– Может, попробовать еще раз? – гадаю я.

– В смысле, прям сейчас? – не понимает Тобиас.

– Да.

– Завтра, – говорит он. – Надо отдохнуть. Надо… надо разобраться.

Никто не спрашивал, как Тобиас переживает потерю Сайласа, какой тяжелый это для него удар. Ведь кем станет Тобиас, если Сайлас не будет его поддерживать? Может, ему Сайлас нужен даже больше меня.

– Эй, – накрываю я его руку своей, чтобы привлечь внимание, – я в тебя верю.

У него открывается рот, но слов нет. Как и дыхания.

– Что… правда?

– Ты все сможешь. Я знаю, что ты…

Я не замечаю, как Тобиас наклоняется ко мне, пока его губы не прижимаются к моим. Этот жест такой неуверенный, словно меня касаются крылышки мотылька.

Я отстраняюсь.

– Нет.

Это слово как будто вытягивает его из сна. Даже в тусклом свете фонаря я вижу, как к его щекам приливает кровь. Что, черт возьми, это было? Тобиас никогда раньше не пытался поцеловать меня. Я перебираю все свои воспоминания с ним наедине, чтобы понять, подпитывала ли когда-нибудь его веру в такие отношения.

– Прости, я…

– Ничего, – пытаюсь я прийти в себя. – Я… я просто…

Тобиас уходит в себя, как улитка в раковину, и поднимается с пола. Его брюки покрыты опилками, которые осыпаются, как снег.

– Уже поздно. Я…

– Тоби…

– Устроюсь наверху. Спокойной ночи, – он не дожидается моего ответа и уходит, не оглядываясь. Я не понимаю, ему стыдно, обидно или все вместе.

Я слушаю шаги наверху, дерево скрипит под весом его тела.

Теперь в гостиной только я.

И тени.

«Знаешь, когда в доме по-настоящему водятся призраки? – как-то пьяно пробормотала мама мне – или надо мной – после того, как я спросила, не прячется ли под кроватью призрак. – Когда мы страдаем там в тишине. Потом ты поймешь. Поверь. Сама все почувствуешь». Она прижала палец к губам и улыбнулась, но как бы не улыбкой. Т-с-с. В детстве всегда казалось, что мама мне столько всего не рассказывает: секреты, существующие прямо рядом с нами, все то, что недоступно моему пониманию и ждет, пока я наконец вырасту и стану женщиной. Мне всегда было с ней неуютно, потому что она словно жила прошлым, вела какую-то устаревшую жизнь домохозяйки, но теперь я не так в этом уверена. Может, она всегда была запертой, оставленной бродить по коридорам, как одинокий призрак.

Я сижу в тишине пустого дома и ничего не могу с собой поделать. Мне просто надо спросить…

– Сайлас? Ты здесь?

Ш-ш-ш.

Я всю ночь плохо спала – особенно на этом жестком полу. Будто пельмешек в спальнике, только сваренный и обливающийся потом.

Ш-ш-ш. Сначала я подумала, что по гостиной ползает змея. Но потом я слышу металлический тук-тук-тук маленького шарика о стенки банки с краской. Ш-ш-ш.

Лезвие топора мигрени раскалывает череп. Я уже мучилась от головных болей с бодуна, но эта просто запредельна, прямо-таки вагнерианская. От меня осталась лишь высохшая оболочка человека.

Ш-ш-ш. Тобиас раскрашивает гостиную. Фанерный пол покрыт граффити, по всем стенам до потолка. Пары́ обжигают мне легкие.

– Как тебе? – спрашивает он, явно довольный собой. Розовые буквы распускаются по полу, как влажные сорняки. На одной стене Тобиас жирным шрифтом вывел ДА, на противоположной стене – НЕТ, а на третьей – ПРОЩАЙ. Он превратил комнату в огромную спиритическую доску.

– Впечатляет. А ты смастерил планшет размером с доску для серфинга?

– Нам это не нужно, – отвечает он, будто вопрос был серьезным. – У нас есть ты.

– Так я планшет? Ясно, – киваю я слишком резко, и кости на шее трещат, как пупырка. – У нас есть кофе? Или дробовик?

– У нас сушняк, – протягивает он бутылку с водой. – Нужно пополнить водный баланс.

«Мне хреново» – слишком большое преуменьшение. Вся вода мира не может смыть изо рта привкус глины. Других вариантов нет – там явно сдохла кошка.

– Даже не хочу знать, как выгляжу. Если хотя бы наполовину так плохо, как себя чувствую, просто убей меня.

– А ты знала, что люди – единственные живые существа, которые задумываются о смерти?

– Тоби, – я не сдерживаю стон. – Сейчас не лучший момент для философских трактатов о смерти.

Не то чтобы у меня есть выбор. Тобиас уже несется напролом.

– Другие животные чувствуют опасность и инстинкт самосохранения, но только мы понимаем, что надвигается смерть. Знаем, что она где-то там, ждет нас.

– Повезло нам.

– А что, если это подарок? Такое знание.

– Надеюсь, чек еще остался.

– Какого хрена? – заходит в гостиную Амара. – Решили украсить комнатку?

– Перенаправляем энергию. Чтобы задать настрой.

– Как романтично.

– Я понял, что вчера пошло не так, – говорит он с абсолютной уверенностью. Стойкость мужского эго – удивительная вещь. – Давайте попробуем еще раз.

– Пока что я ничего не могу, – бормочет Амара.

Но Тобиас не теряет времени.

– Вам надо сесть там, – он берет нас за руки и ведет в центр гостиной, где только что нарисовал круг. – Амара, садись рядом с Эрин.

– И здесь мы перенаправим энергию?

– Звать должен тот, у кого самая сильная связь. Поэтому сегодня поведешь ты.

Он смотрит на меня.

– Я? Почему я?

– Потому что ты любишь его, – он говорит так, будто ответ очевиден. – Не надо это скрывать.

– Я ничего не скрываю.

Тобиас поворачивается к Амаре за поддержкой.

– Я ошибаюсь?

Амара не отвечает.

– Твое отрицание не дает нам выйти на контакт. Если ты признаешь…

– Не вини меня.

– Это должна быть ты, – Тобиас подсаживается еще ближе, и теперь я чувствую его дыхание. Ему явно надо почистить зубы. Как и всем нам. – Если он тебя услышит, почувствует, ты его притянешь.

Если Амаре хоть немного смешно, она держит это при себе. Слишком устала, чтобы спорить с Тобиасом. Теперь нас двое.

– И что мне надо сказать?

– Не волнуйся, я все объясню.

Амара явно все решила. Я вижу, что она отсчитывает часы – может, даже минуты – до завершения выходных. Самый безболезненный способ пережить это – слушаться Тобиаса, а потом свалить.

Он раздает всем по новой дозе.

– Одну тебе… одну тебе… одну мне.

– Смотри в глаза, – говорю я, пытаясь хоть как-то разрядить наш наркосеанс.

– Будем, – бормочет Амара, не встречаясь со мной взглядом. Мы все кладем таблетки в рот и проглатываем, не говоря ни слова, запивая их максимальным количеством воды.

При свете дня гостиная выглядит по-другому. Меньше. Прошлой ночью комната, казалось, расширилась, деревянные балки растянулись. Было такое чувство, словно нас сожрал какой-то доисторический фанерный зверь. В лучах солнца все выглядит суровым и пыльным.

– Закройте глаза, – начинает Тобиас. Перед этим я бросаю взгляд на Амару, но та на меня не смотрит.

– Мы хотим поговорить с тем, кого потеряли, – заявляет Тобиас. Его голос кажется далеким, будто он говорит из угла комнаты, хоть я и чувствую его колено у своего. – Сайлас… если ты слышишь нас, знай, что мы здесь.

Я прислушиваюсь к каждому шороху. Хочу услышать что-то – услышать его, этот голос.

– Эрин, – Тобиас сжимает мою руку. – Твоя очередь. Поговори с Сайласом.

Я не знаю, что делать. Что мне надо сказать? С открытыми глазами я бы чувствовала себя полной идиоткой, но в этой темноте угасает всякий стыд. Я медленно забываю об Амаре и Тобиасе. Тут никого нет. Только я и…

– Сайлас? Ты меня слышишь?

Чем дольше мои глаза закрыты, тем больше я замечаю определенные закономерности. Под веками из темноты появляются и закручиваются ромбовидные спирали.

– Это я… Эрин.

Спирали закручиваются быстрее при звуке имени Сайласа. По мере того, как они набирают скорость, их цвет меняется от красного к фиолетовому и зеленому.

– Ты здесь?

По позвоночнику ползет жар, а потом распространиться и по всему телу. В комнате стало еще душнее. Пластиковый брезент удерживает тепло. Мы как будто в сауне.

– Сайлас, – зовет Тобиас. – Мы здесь. Ты нас слышишь?

– Сайлас, – встреваю я. Не хочу, чтобы Тобиас достучался до него первым. – Я знаю, что ты здесь.

Ощущение моего тела, само присутствие кожи исчезает. Я растворяюсь. И уже не понимаю, где моя оболочка, где заканчиваюсь я и начинается дом.

– Сайлас, если ты меня слышишь, я хочу, чтобы ты… я хочу, чтобы ты знал, я никогда тебя не бросала.

Я – дом. Все комнаты – камеры моего сердца, все коридоры – артерии, все балки – кости. Теперь мне нужен лишь призрак. Я готова его принять. Пусть Сайлас заполнит этот сосуд.

– Я никогда не отпускала тебя, Сайлас. И никогда не хотела обидеть.

Колеблющиеся цвета за моими веками сжимаются, приобретая форму.

Силуэт.

– Хотела бы я забрать все то, что тогда наговорила. Хотела бы вернуться и…

Пол за мной скрипит – это шаг. Звук такой резкий, что я не могу не открыть глаза. Меня сражает яркий свет. Солнце как будто за минуты сместилось – или мы сидим тут часами? Достаточно долго, чтобы оно теперь сияло прямо в гостиную.

– Я люблю тебя, Сайлас. Я скучаю… я…

В дальнем углу прячется тень. Солнце не может проникнуть так далеко. В темноте есть что-то осязаемое, что-то растущее, набирающее силу. Затем тень начинает двигаться. Что-то – кто-то – стоит в этом углу.

– Вы видите? – слышу я свой вопрос, но слова будто исходят не от меня.

Тобиас оглядывает комнату.

– Что?

– В углу. Прямо там.

Амара не оглядывается. Она отказывается смотреть. Ее взгляд сосредоточен на полу. На стенах. На потолке. На всем кроме дальнего уголка гостиной.

Силуэт шагает вперед. Выходит из тени. Мрак следует за ним, будто он каким-то образом тащит за собой тени, натягивая эту черноту, словно паутину, свисающую со стены.

Я вижу его. Я вижу его.

– Сайлас?

– Где? Где он? – вопрошает Тобиас, не в силах скрыть беспокойства. Он лихорадочно вертит головой, отчаянно пытаясь что-нибудь разглядеть – и когда, наконец, видит его, его лицо застывает настолько внезапно, словно кто-то поставил тело на паузу. Только глаза бешено вращаются.

– Это он, – шепчет Тобиас.

– Сайлас, я… – у меня слишком пересохло в горле. Мне нужна вода, но я не могу отвести от него взгляд. Не могу заставить себя прервать контакт, вдруг он снова исчезнет. – Сайлас, это я. Это Эрин!

Звук его имени, кажется, дает ему жизнь – я даю ему жизнь, – будто этого достаточно, чтобы воскресить его.

– Ты слышишь меня, Сайлас? Ты меня видишь?

Имя – сосуд. В нем есть определенные слоги, определенные интонации. Если произнести их в определенном порядке, в определенном ритме, можно вызвать само дыхание Бога. И я хочу снова наполнить имя Сайласа жизнью. Произнести его вслух, чтобы оно звучало так, как еще при жизни. Произнести его имя от всего сердца. Окрасить каждую букву любовью, вечной любовью.

– Сайлас…

Я кашляю. Дыхание перехватывает, но я не могу отвести взгляд.

– Сайлас, это я. Я здесь, Сайлас. Я…

Что-то густое движется вверх по пищеводу. Я слышу, как меня тошнит. Влажно и тяжело.

– Эрин? – рука Амары сжимается на моей, стискивает пальцы.

Что бы ни поднималось у меня в горле, оно блокирует дыхательные пути. Я не могу дышать. Амара дергает меня за руку. Я молюсь, чтобы мой умоляющий взгляд свидетельствовал об абсолютной неспособности дышать.

Я не могу дышать.

Грудь вздымается раз, другой.

Не могу дышать.

Комок в горле поднимается вверх.

Не могу…

Сайласа больше нет, если он вообще был здесь. Но ведь был, не так ли? Я же его видела?

– Что такое? – спрашивает Тобиас, опускаясь передо мной на колени. – В чем…

Меня снова тошнит. Все тело сводит судорогой.

– Эрин!

Струйка белого влажного вещества проталкивается сквозь губы. Она извивается и колеблется перед моим заплаканным лицом, разветвляясь и поднимаясь вверх, как корень, тянущийся к солнечному свету.

– Твою мать, – Тобиас отталкивается от меня, его взгляд прикован к этой нити. Моя челюсть сжимается, не в силах сомкнуться, пока я продолжаю изгонять из себя это вещество. А оно все прибывает и прибывает, что бы это ни было – разворачивается – расцветает в воздухе над нашими головами.

Я не могу дышать. Не могу дышать. Не могу…

Амара протягивает руку, чтобы дотронуться.

– Не надо, – начинает Тобиас.

Кончик ее указательного пальца едва касается поверхности извивающейся массы, влажной и живой.

Тобиас пытается отдернуть руку Амары.

– Не трогай…

Масса разрывается.

Что бы ни поддерживало нить в воздухе, оно теряет свою хватку, как только Амара касается скользкой поверхности. Нить падает на пол и превращается в желтоватую жидкость, которая, по-видимому, состоит из содержимого моего последнего приема пищи. Орехи и брызги желчи растекаются по половицам.

Я чувствую себя так, словно только что выплыла со дна и наконец-то снова могу дышать. Хватаю ртом воздух, делая глубокие, прерывистые вдохи, когда выталкиваю остатки наркотика из желудка.

– Эрин. Эрин.

Я, наконец, смотрю на Амару. На ее лице застыл недвусмысленный ужас.

– Что… – хриплю я, бесконтрольно пыхтя. Я протягиваю к ней руки. Мне нужно обнять кого-нибудь. Чувствовать себя в безопасности. – Что…

– Все хорошо, все хорошо, я с тобой. – Амара раскрывает объятия, и я падаю, позволяя ей обхватить мое дрожащее тело и унять дрожь. Я не могу остановиться. Она пальцами убирает мокрые волосы с моего лица, рукавом вытирает блевотину с моих щек.

– Что это было? – воплю я.

Тобиас практически задыхается. От восторга на его лице у меня по спине пробегает холодок – я точно знаю, что означает это выражение.

Сработало.

Заначка

Шляпка гриба кремово-белого цвета, на ее ножку накинута прозрачная вуаль. Когда я подношу его к солнечному свету, он почти прозрачный.

«Даже похоже на призрака», – думаю я.

– Грибы? – Амара не может скрыть своего недоумения. – Издеваешься? Мы жрали долбанные грибы?

– Hebeloma sarcophyllum, – сквозь сжатые зубы проговаривает Тобиас название. – Они очень редкие. Не растут на чем попало.

– Сарко… – пытаюсь повторить я.

– Филлум. В США таких нет. Сайласу пришлось заказать из…

– Да насрать мне, откуда они, – перебивает Амара. – Ты соврал нам!

– Когда? Я же все рассказал. Ты просто не слушала.

– Ты не говорил, что будут грибы. Мы больше не в колледже, чтобы ловить приходы.

– От Призрака нет приходов.

– Хватит, – я не могу унять дрожь. На плечи накинут мой спальный мешок, но холод пронизывает до костей, все тело вибрирует, как камертон. – Просто… хватит.

Кожа пропахла чем-то затхлым и мясным. Амара приближается, чтобы понюхать шапочку гриба, а затем брезгливо отстраняется.

– Теперь ясно, почему ты блевала.

– Это не блевотина, – говорит Тобиас. – Это эктоплазма.

– Что, прости? – насупилась Амара.

– Эктоплазма, – повторяет Тобиас. – Субстанция, выходящая из тела во время транса…

– Ой, да хорош.

– Наверное, это побочный эффект от…

– Странно, что Эрин не разродилась розовыми слонами!

– Мы же все его видели, да?

– Нихрена я не видела, – слишком быстро говорит Амара, как будто на самом деле говоря: «Конец разговора».

– Это был Сайлас! Ты хоть понимаешь, как это здорово? Сеанс сработал. И Призрак работает…

– Блевота Эрин – не какой-то там религиозный опыт, и ты уж точно не шаман.

– Поэтому я и не хотел тебе говорить. Я знал, просто знал, что ты зацепишься за наивное представление о приходе.

– Но так и было…

– Если бы я хотел прихода, то купил бы грибов! – Тобиас не может убедить Амару, поэтому поворачивается ко мне. – Эрин, ты все чувствовала. Каково тебе было?

– Не знаю, – смотрю я на гриб. Зажав ножку, перекатываю ее между пальцами так, чтобы шляпка закручивалась спиралью. В мыслях только та тень в углу комнаты. Как она двинулась ко мне, потянулась ко мне. Я почти до него дотронулась. – Мы можем повторить?

– Что? – почти кричит Амара. – Ты совсем долбанулась?

– Я хочу попробовать снова.

– Тихо-тихо, – встревает Тобиас. – Притормози. Я не знаю, какие могут быть побочные эффекты…

– У меня есть неплохая теория, – заявляет Амара.

– Надо больше пить и хорошо отдохнуть перед новой дозой.

– Когда? – я не могу скрыть рвение, которое не до конца понимаю. Нужду.

– Завтра.

– Завтра? – я прямо вижу, как до Амары доходит, что это не конец. Не для Тобиаса и не для меня. Сегодня лишь суббота. У нас есть еще целый день. – Я пас.

– Ты видела его, – настаиваю я. Сайлас материализовался передо мной. Сайлас выбрал меня. Его привлек мой голос, не Тобиаса. Мои слова привели его в наш дом. Мои.

– Нет, не видела, – отнекивается Амара. Она точно не сдастся. Она боится.

– Мы так близко, – практически умоляет Тобиас.

– Я. Не. Стану. Это. Повторять.

Тобиас ждал не такого ответа. Он тянется к ней.

– Амара. Пожалуйста. Мы…

Амара отдергивает руку.

– Даже не трогай меня.

– Нам нельзя уходить, пока мы…

– Ты не можешь меня удерживать!

Кажется, тогда до всех нас дошло, что машина есть только у меня. Амара и Тобиас поворачиваются ко мне с одинаковой мольбой в глазах.

– Амара…

Амара отходит, явно закрываясь в себе.

– Я вызову такси.

– Ты знаешь, что мы видели, – говорит Тобиас настолько спокойно, насколько может.

Амара поворачивается ко мне.

– Пожалуйста, Амара, – прошу я.

Я понимаю, что она чувствует – я подвела ее, теперь я на стороне Тобиаса, а она совсем беззащитна в этом доме. Амара одна идет на кухню. Я слышу, как она давит всхлип, но дом позволяет ее страданиям эхом разлететься по пустым залам.

Тобиас поворачивается ко мне.

– Если она уйдет, мы нарушим…

– Я поговорю с ней. Господи, успокойся.

Амару стоит, прислонившись к тому, что могло бы быть раковиной.

– Амара?.. Ты в порядке?

Она смотрит сквозь оконную раму, а не на меня. Лучи послеполуденного солнца просачиваются сквозь брезент, придавая ее лицу серую бледность. Она выглядит измученной. Обессиленной.

– Так друзья не поступают. Это нездорово. Ты ведь это понимаешь?

Она права. Конечно. Никто из нас не признавал – по крайней мере, вслух, – что наша дружба стала однобокой с тех пор, как умер Сайлас. Квартет превратился в трио, и мы еще не научились с ним управляться. Но слышать, как Амара произносит это вслух, очень больно.

– И что теперь? – пытаюсь я обратить все в шутку. – Ты с нами расстаешься?

«Так и есть», – понимаю я. О боже, Амара нас бросает. Она бросает меня.

– Я делаю это только ради тебя. Не ради Тобиаса и уж точно не ради Сайласа. Сайлас мертв, – говорит она так небрежно, что я злюсь. – Его больше нет, и все это его не вернет.

– Я видела его, Амара. И ты тоже, так ведь?

– Нет.

Лгунья.

Сквозь прозрачный брезент я едва различаю огни Ричмонда на горизонте. Снаружи дома стрекочут сверчки с ровным механическим жужжанием, приглушенным пластиком.

Мы договорились держаться вместе на случай, если кому-то из нас – то есть мне – станет плохо. Амара явно хочет за мной приглядывать, хоть до конца вечера мы почти не говорили. Мы слишком часто держали друг друга за волосы, помогали пережить самые жуткие приходы. Даже сейчас между нами есть молчаливая солидарность. По крайней мере, я надеюсь.

Мы лежим в спальных мешках лицом к потолку. Лампа освещает стены, которые стали доской для спиритических сеансов.

А я – планшет. Интересно, смогу ли я переходить от буквы к букве и сложить имя Сайласа?

Амара, наконец, отваживается спросить:

– Кто-нибудь знает хорошие истории с привидениями?

– А Сайлас считается? – уточняю я.

– Пока нет, – бормочет Тобиас.

Амара поворачивается на бок.

– Что ж, тогда это хреновая ночевка.

– А ты слышала «Хорошую смерть»? – спрашивает Тобиас, и я сразу понимаю, что нас ждет длинная лекция. – Еще во времена Гражданской войны…

– Я хотела сдохнуть от страха, Тоби, – говорит Амара, зарываясь лицом в спальный мешок, – а не от скуки.

Но его уже не остановить, и плевать, хотим мы слушать или нет.

– Раньше люди умирали дома. Вся семья собиралась вокруг кровати, пока человек медленно покидал бренную оболочку. Все могли попрощаться. А потом началась Гражданская война. Солдаты умирали за много миль от дома, от своих семей. «Хорошей смерти» не стало. Все эти души были… потеряны.

Тобиас поднимает руки, словно дирижирует оркестром.

– А потом появились Мегги и Кейт Фокс. Им было всего четырнадцать и одиннадцать, но они уже умели связываться с потусторонним миром.

– Хер… – стонет Амара в спальный мешок, – …ня.

Сестры Фокс – одна из любимых историй Сайласа. Тобиас даже звучит, как он, если честно. Я почти слышу голос Сайласа. Сестры Фокс сообщали родителям солдат, что те погибли доблестной смертью, и сам Господь забрал их с этого света своими руками. Если этого хватало Мэри Тодд Линкольн, то этого хватало и всей Америке.

В гостиной воцаряется тишина. Тобиас усыпил и себя, и Амару своим уроком истории. Надо бы выключить фонарь, приберечь пропан на завтра, но я его оставляю и прислушиваюсь к его шипению. Сквозь спальный мешок чувствуется фанерный пол.

Я выскальзываю из мешка и хватаю баллончик с краской. Найдя свободное место, помечаю угол.

ЗДЕСЬ ЭРИН

Отступаю назад, чтобы полюбоваться своей работой, розовые буквы стекают на пол. Я здесь. В этом доме. В…

Свет от фонаря внезапно пульсирует и перемещается по стене, привлекая мое внимание. Он приземляется на сумку Тобиаса. Она лежит рядом с ним, расстегнутая, клапаны откинуты ровно настолько, чтобы видеть лежащие внутри книги.

И там есть тетрадь Сайласа. Я сразу узнаю эту черно-белую обложку.

– Тобиас? – я проверяю, не проснется ли, но он крепко спит.

Когда я тяну тетрадку Сайласа, из сумки выпадает пакетик. Внутри шесть гелевых капсул. Я приоткрываю один, и оттуда вырывается землистый аромат, похожий на газы в раздутом желудке трупа. Запах липнет к коже, просачивается внутрь.

Гриб, который он показал нам раньше, тоже лежит в пакете. Я подношу его к носу, вдыхая землистость.

И отправляю в рот.

Чувствуется вкус грязи. Суглинок. Язык пробегает по пластинкам шляпки. Меня тошнит, как только я начинаю жевать, но все же удается проглотить. Я выпиваю целую бутылку воды, чтобы гриб не вырвался наружу.

Меня сейчас стошнит, о боже, меня сейчас…

Я борюсь с тошнотой. Вода плещется в животе. Я знаю, что Призраку потребуется некоторое время, поэтому открываю тетрадку Сайласа.

Там пусто.

Каждая страница совершенно пустая. Никаких стихов, пометок или скрытых мыслей Сайласа. Ни единой записи карандашом. Тобиас все это время размахивал пустой тетрадью.

Зачем Тобиасу врать нам? Мне? Потому что он не смог бы убедить нас, если бы я не верила, что все это спланировал Сайлас? Потому что мне нужно было верить, что это все…

Пропановая лампа шипит, и все погружается в темноту. Тени в дальнем конце гостиной устремляются ко мне, поглощая целиком. Я нащупываю телефон – он где-то на полу. Я оставила его рядом со спальным мешком, который наверняка лежит от меня в каких-то паре десятков сантиметров. Вслепую шарю по деревянному полу.

Пальцы натыкаются на что-то мягкое, губчатое, похожее на…

гриб

…и я отдергиваю руку. Это просто нейлон. Мой спальный мешок. Еще несколько похлопываний в темноте, и я наконец нахожу телефон. Синий свет экрана блокировки немного отодвигает тени назад. Тетрадь все еще лежит открытой на полу, там, куда я ее уронила.

Теперь поперек страницы написано одно-единственное слово:

ЭРИН

Клянусь, раньше его там не было. Я пролистываю всю тетрадь, но ничего не нахожу. Я никак, совершенно никак не могла это пропустить. Я перелистываю следующую страницу.

ТЫ ЗДЕСЬ?

Кажется, брезент на окне начинает жить своей жизнью. Я включаю фонарь на телефоне и направляю свет на окно. Пластик медленно расширяется и сужается, будто снаружи кто-то вдыхает настолько сильно, что брезент залетает ему в рот, а потом снова выдыхает.

Не знаю, как долго я смотрю на него. Вдох, выдох. По пластику проходит воздух.

Я снова опускаю взгляд на тетрадь и переворачиваю страницу.

НАЙДИ МЕНЯ

Над головой скрипят доски. Я ахаю, испугавшись неожиданного звука.

Он доносился сверху. Я снова проверяю, что Амара и Тобиас все еще здесь, в гостиной, со мной. Ни один из них не пошевелился. Ни один из них не проснулся. Я пытаюсь рационализировать этот звук – это просто перепад температур. Здесь никого нет. Больше никто…

Я слышу его снова, на этот раз громче. Более выраженно. Звук дерева, поддающегося под давлением, а затем еще один.

Шаги. Кто-то ходит по второму этажу.

Я задерживаю дыхание, ожидая, желая услышать это снова. Так должно быть. Ну же.

И вот он. Еще один шаг. Кто-то наверху!

Я взбегаю по ступенькам на цыпочках, тщетно стараясь не издавать ни звука. Но дерево не хочет молчать. Держу телефон перед собой, чтобы фонарик освещал мой путь по коридору. Я направляю луч в каждую комнату, освещаю шкаф и…

Свет выхватывает что-то, чего там не было – и не должно было быть.

Сначала я не понимаю, действительно ли что-то вижу. Наверное, это все выдумки, больное воображение, но просто чтобы убедиться, я снова провожу лучом света по стенам и…

Там. В дальнем углу. В шкафу. Нацарапано на стенах.

Слова.

Мне плевать, насколько громко звучат мои шаги, плевать, разбужу ли я кого-то. Каждый шаг эхом разносится по дому, когда я бросаюсь к шкафу и поднимаю телефон.

Я ЗДЕСЬ

Это Сайлас. Даже на стене, карандашом по штукатурке, я узнаю его почерк.

ГДЕ ТЫ?

Я уже была в этой комнате и точно ничего не видела. Неужели я пропустила? Или…

Сайлас

…написал это, пока мы были внизу? Будто ответ не очевиден и не ясен.

– Сайлас? – зову я, светя фонариком вокруг себя. – Я здесь. Я прямо здесь!

Тени смещаются вместе со светом, проскальзывая за выступающие доски, на которых держится комната. Они похожи на конечности. Нет, они становятся руками и ногами – обретают форму.

Идут ко мне. Стоят передо мной.

Сайлас говорит: вставай…

Сайлас говорит: иди ко мне…

Он берет мое лицо двумя руками. Наклоняется и целует меня в лоб.

Сайлас говорит:

– Привет, малышка Деб.

Падение

Сайлас в комнате ожидания. Я уже час одна лежу в послеоперационной палате, думаю о том, что скажу ему, ведь знаю, что он все еще там, с тем же журналом в руках, листает страницы, не читая ни единого слова, ждет меня, чтобы мы сбежали вместе.

Медсестра дважды ко мне заходит. Она сочувственно улыбается всякий раз, когда опускает голову.

– Все хорошо, милая? – она хочет услышать «да»? – Теперь можешь идти, если хочешь.

Мне дают брошюры. Рецепт на лекарства. Заверения, что все будет в порядке.

Я замечаю Сайласа раньше, чем он замечает меня. Его редко можно увидеть взволнованным. Он никогда не излучает беспокойство, но в ту долю секунды, пока меня не видит, его взгляд перемещается с одного места на другое, не останавливаясь.

Потом он находит меня, и – о боже – его лицо светлеет. В глазах радость. Не облегчение, а радость. Он излучает ее. Абсолютный восторг. Вскочив на ноги, он подбегает ко мне, протягивая руки, будто я вот-вот упаду, хоть это и не так. Сайлас стоит, готовый подхватить меня. И я почти ему позволяю.

– Привет, – говорит он. – Ты в порядке?

– В полном. Мы можем уйти?

Сайлас кивает и придерживает для меня дверь. Мы выходим на солнце. Глаза щиплет от внезапного потока света, и я поднимаю руку, чтобы заслонить их. Когда зрение адаптируется, замечаю группу людей, стоящих на противоположном конце парковки. Это лишь игра света, но на краткий миг все они кажутся мне личинками. Каждый держит над головой самодельный плакат. Я стараюсь не смотреть, но некоторые фразы проникают в сознание.

ПРЕСЛЕДОВАТЬ

В АДУ

ДУШИ

Сайлас ведет меня к автомобилю, подальше от толпы. Вместо того чтобы сесть за руль, я выбираю место у окна, а он ведет машину. Мы едем в тишине, пока не выезжаем на шоссе.

– Давай куда-нибудь сходим? – спрашиваю я. Врач сказала, остаток дня лучше отдыхать. Скорее всего, будет небольшое кровотечение, но не более того. Возможно, судороги. Если все будет хорошо, я уже завтра смогу вернуться на занятия.

– Куда ты хочешь пойти? – уточняет Сайлас.

– Куда угодно. Мне все равно. Только… главное, не в свою квартиру.

Мы пересекаем мост Ли по пути на Бель-Айл. Еще один мемориал погибшему генералу Конфедерации, кривая, соединяющая Саутсайд с остальной частью города. Река Джеймс течет под нами и огибает общественный парк площадью пятьдесят акров.

Сегодня лучше не гулять, но ни одна моя клетка не хочет отдыхать. Я хочу быть снаружи, подальше от своих загонов, на открытом воздухе, где можно дышать. Я не хочу быть одна.

Мы медленно делаем каждый шаг по пешеходному мосту под автомагистралью. Там слышен гул машин, проезжающих над головой, но как только ступаешь на Бель-Айл, звуки тают вдали. Словно города больше не существует.

– А ты знаешь, что раньше здесь был лагерь для военнопленных? – начинает Сайлас. – Тут морозили задницы тысячи солдат.

– С каких это пор ты стал задротом Гражданки?

– Я же из Ричмонда, – замечает он. – Я не могу быть не задротом Гражданки.

Логично. В этом городе история впитывается с молоком матери. Как факт здешней жизни. Скелеты Конфедерации просто висят в нашем коллективном шкафу.

– А можно помедленнее? – прошу я. – Чуть-чуть.

– Конечно.

На Бель-Айл в выходные надо приезжать очень рано, если хочешь опередить любителей позагорать и занять одну из широких скал на берегу реки. К счастью, сегодня октябрьский вторник. Я сажусь на приплюснутую плиту прямо на берегу реки. Едва могу разобрать имена пары, написанные краской из баллончика на широкой стороне скалы, выцветшие до цвета тусклых бурых водорослей – ЭСТЕЛЬ + КАЛЕБ, 1986.

Сайлас замечает, как я морщусь, когда сажусь. Он протягивает мне руку.

– Так. Аккуратнее.

Какое-то время мы молчим. И я не против. Мы просто наблюдаем за рекой, за бурлящими вокруг течениями, пока Сайлас наконец не спрашивает:

– Хочешь поговорить об этом?

– Говорить особо и нечего, – что сделано, то сделано.

Сначала я до ужаса боялась сказать ему, не зная, как он отреагирует. Какая-то часть меня с легкостью могла бы сохранить все в тайне и справиться самостоятельно. Но я знала, что не смогу вечно держать это в секрете от Сайласа. В конце концов, он бы все равно узнал. И он заслуживал правды. Сайлас внимательно слушал, пока я рассказывала ему новости у себя дома, молча кивая. Ни разу не перебил, просто слушал. Я ждала, как он отреагирует. Запаникует ли? Сбежит?

В итоге мы всю ночь провели вместе, обнимаясь.

На следующее утро я записалась в клинику.

Наверное, это случилось в ночь нашего рейда на Голливудское кладбище. Тогда было какое, восьмое расставание? Десятое? Да зачем уже считать? Наши периодические посмертные сексуальные контакты были в порядке вещей. Прошлое цеплялось за настоящее. Призраки любви не отпускали нас.

Я никому не рассказала. Ни родителям. Не друзьям.

Только Сайлас знал.

– Я не хочу, чтобы Амара знала, – наконец говорю я. – И Тоби. Ладно? Обещай, что никому не расскажешь.

– Конечно, – отзывается он. – Буду хранить тайну.

– До гроба, – заканчиваю я.

Когда сказать нечего, Сайлас заполняет тишину историей.

– Сюда приводили хирурга, чтобы тот осмотрел заключенных и проверял, какие обмороженные конечности нужно отпилить.

– Все в этом городе – хреновы фанаты гражданской, – бормочу я.

– Это ты дочь Конфедерации, а не я.

– Ты любишь меня настоящую или только мою родословную? – я говорю это в шутку, но многие парни хотели встречаться со мной исключительно из-за моего южного происхождения. Не говоря уже о том, что я только что произнесла слово на букву «л», хотя обычно для меня это табу.

– Настоящую, – Сайлас пересаживается на камне так, чтобы сидеть точно сзади. Теперь его ноги вытянуты рядом с моими. Он обхватывает мою грудь, и я прислоняюсь к нему спиной. Так мы и сидим, прижавшись друг к другу, и наблюдаем за течением.

Мы молчим до тех пор, пока Сайлас не говорит:

– Я никогда тебя не бросал. Ты же знаешь?

– Знаю.

– А если я скажу, что мы всегда можем быть вместе? – его дыхание греет мне шею. – Тебе надо лишь остаться. Остаться со мной.

Я не так помню то утро на Бель-Айл. В его дыхании есть что-то такое притягивающее. Руки продолжают скользить по моей груди, сжимают.

– Это может стать нашим домом. Наш дом.

– Я бы хотела, – правда? Я этого не говорила. Что происходит?

Я поднимаю взгляд на Сайласа.

Его глаза стали молочными. Кожа бледно-голубого цвета, как яйцо малиновки.

– Я знал, что ты вернешь меня, – его фиолетовые губы не шевелятся. Рот просто открывается. Язык высовывается изо рта, как шляпка гриба.

Я отталкиваю его, но снизу пронзает острая боль. Прижимаю руку к тазу, надеясь остановить жжение, но теряю равновесие. Я падаю. Падаю…

Плечо ударяется о камень, когда я соскальзываю в реку.

Меня поглощает холодная вода. Внутри все сжимается. Я пытаюсь выплыть наружу, но лишь кувыркаюсь, закручиваясь по спирали в воде цвета пепла.

Когда я наконец выбираюсь на поверхность, я уже не в Ричмонде. Я окружена черными, бурлящими волнами. Море теней, простирающееся до самого горизонта, где на фоне неба цвета сажи собираются серые облака. Мои руки бьются в воде…

– Эрин!

Но я не могу выбраться…

– Эрин, очнись!

Я закручиваюсь, снова опускаюсь…

– Эрин!

Глаза распахиваются, и я вижу Тобиаса, склонившегося надо мной. Его очки отражают свет фонаря и почти что ослепляют меня. Я чувствую, к плечам прижимается фанерный пол.

Я в гостиной дома.

Но могла бы поклясться, что была в реке Джеймс… Или что-то еще. Где-то еще. В другом месте. В холодном месте.

Мышцы болят, но, клянусь, я еще чувствую, как руки Сайласа сжимаются вокруг моей груди.

– Эрин, – Тобиас едва может скрыть волнение. – Эрин, он здесь!

Я пока не могу говорить. В горле слишком пересохло.

– Мы видели его, Эрин! Сайлас дома!

Часть меня еще не вернулась, застряла в остатках… чего? Сна? Галлюцинации? Я чувствовала все с того дня, это сильнее любого дежавю. Объятия Сайласа, ветер на коже, скалу под нами, резкое течение.

Видимо, я зашла дальше. Глубже. В холод.

Амара в гостиной, но ее здесь нет. Она больше в этом не участвует, а просто уступает Тобиасу. Я понимаю, что это конец нашей дружбы, и я готова ее отпустить.

Сайлас вернулся, и это самое главное. Сайлас здесь. Сайлас в…

нашем доме

…вдали от дома вдали от дома вдали от дома.

Часть третья. Отходняк

Прозрачный брезент

– Пошли, – голос Амары отскочил от стен, будто она кричит из всех комнат сразу. Обычно это ее приходится вытаскивать со всех тусовок, но сегодня она собралась раньше всех, чтобы подальше свалить из Хоупвелла.

Тобиас не уступает.

– Я бы на твоем месте не выходил.

– Почему?

– Мы не знаем, что там увидим.

– Как же мне это надоело. Развлекайся, Тоби. Эрин, идем. Поехали домой.

«Но я дома», – хочу я сказать. Я только вернула Сайласа, а теперь мы его оставляем? Здесь? Одного в Хоупвелле? Я все еще чувствую, как его дух резонирует в моем теле, шипит в моем сердце. Я не могу забрать его с собой? Если нужна всего лишь доза Призрака, разве нельзя встречаться с ним, когда захочешь?

Я стану домом призрака Сайласа.

Тобиас, кажется, даже не расстроился, что остается. Мы бросаем его.

– Я могу за тобой вернуться, – предлагаю я.

– Не волнуйся обо мне. Возвращайтесь к своей жизни.

Жизни. Какое смешное слово.

Я надеюсь, что мы с Амарой честно поговорим по дороге до Ричмонда, но она молчит. Опускает свое окно, поджигает сигарету зажигалкой Сайласа «РЕАБИЛИТАЦИЯ – ДЛЯ НЕУДАЧНИКОВ», а потом кидает обратно на панель.

Салон заполняет лишь громкое шипение ветра.

– Можно затянуться?

Амара делает глубокую затяжку, а потом без слов передает мне сигарету.

– Я знаю, что ты не веришь…

– Не надо, – обрывает меня Амара. Оставшуюся часть дороги она молча возится с радио, переключаясь со станции на станцию, ни разу не дослушав песню до конца. Динамики жужжат белым шумом при каждом переключении, и я против воли теряю концентрацию, пока мысли разбегаются в стороны.

Когда мы подъезжаем к ее квартире, я делаю последнюю попытку.

– Ты же видела его, да?

– Я ничего не видела, – Амара выбрасывает сигарету в окно и выходит. Она не оглядывается.

Я жду, пока она благополучно войдет в здание, и только потом уезжаю. Я надеялась, но так и не смогла рассказать Амаре на обратном пути, что…

Я украла заначку Тобиаса.

Если честно, я это не планировала. Я увидела его сумку на полу в гостиной, все еще открытую, внутри торчал пакетик. Осталось так мало: три таблетки.

Тобиас разозлится, когда узнает, но простит меня. Я не хочу, чтобы он закидывался там один. Наверное, позвонит и отругает меня, а мне придется объясняться – я защищаю тебя, Тоби, – но потом он одумается и переживет. Тобиас никогда не держит зла.

Я не планировала принимать дозу сама.

По крайней мере, мне так кажется. Я думаю о предстоящей неделе только после того, как вышла Амара. Новая работа кажется светом в конце туннеля. Иди на свет, Эрин! Иди на свет! Я вижу, как новая я тянется и говорит: «Возьми меня за руку, старая Эрин!»

Так почему мне все равно?

Мне некуда идти. Негде быть. Когда такое происходило раньше, когда во мне поселялось это беспокойство, всегда приходил Сайлас и уносил меня в свои приключения.

Но так больше не будет, правда, Эрин?

А если будет? Кто сказал, что это конец?

К тому времени, как я добираюсь до дома, эта мысль прочно оседает в голове. Теперь Сайлас будет только моим, так ведь? Я даже могу провести с ним целый вечер. Никакого вмешательства, никаких придирок Амары, никаких объяснений Тобиаса. Только Сайлас и я, наконец-то одни.

Я начинаю думать обо всех возможностях – обо всех возможных разговорах. Вспоминаю вечера, когда Сайлас водил меня по городу, показывал каждое давно забытое место в Ричмонде. Тогда мы творили свою историю, исследуя местные руины, вместе изучая граффити, и я не могу не думать, что теперь мы можем повторять это снова и снова. Я могу взять Сайласа с собой, куда бы ни пошла. Что мешает мне вызывать его призрак, просто приняв дозу? Он будет жить во мне.

Я запираю дверь, переключаю телефон на режим вибрации и беру недопитую бутылку мерло. Зажигаю свечи. Включаю Belle and Sebastian и забираюсь в постель.

Идеально. Остался только Сайлас. Поэтому я закидываюсь Призраком и жду, пока придет Сайлас.

И жду.

И…

Мне надоел Belle and Sebastian. Я решаю переключить на The Smiths, что больше подходит моему заданному настрою. Потом вообще выключаю музыку.

В какой-то момент мне кажется, что я слышу что-то в коридоре. Я подскакиваю на кровати.

– Сайлас?

Нет ответа.

– Сайлас, это я, – чувство странное, поэтому я добавляю, – Эрин.

Все еще тишина. Наверное, по коридору ходил какой-то сосед. Я ложусь обратно, максимально ощущая себя в настоящем – здесь Эрин, – силясь определить каждый мимолетный шорох поблизости. За окном слишком шумно. Я не могу отключить гул машин и крики студентов, вываливающихся из бара. Не могу сосредоточиться на моей связи.

Я хочу вернуться…

домой

…в Хоупвелл, где все было тихо. Где я могу остаться лишь со своими призраками.

– Сайлас, ты меня слышишь?

Полчаса, и все еще ничего. Что я сделала не так? Почему не могу выйти на контакт?

– Сайлас, я здесь. Где ты?

Ничего.

– Почему ты меня не слушаешь?

Ничего.

Может, он просто не слышит меня. Может, у нас слабая связь. А если тело начинает привыкать к фантомам? Вдруг теперь надо принимать больше? Удвоить дозу?

Я достаю из пакетика вторую таблетку и перекатываю между пальцами, наблюдая, как серый порошок рассыпается, словно песчинки в часах.

«Половину», – говорю я себе. Совсем чуть-чуть, чтобы все исправить. Я пытаюсь снять колпачок. Это всего лишь очередной сосуд.

Я тяну слишком сильно. Колпачок резко срывается, и пепел рассыпается по тумбочке. Черт. Его нельзя выкидывать. У меня осталась только одна доза. Твою-то мать, что мне делать…

Видимо, придется через нос. Я опускаю голову на прикроватную тумбочку, прижимаю палец к левой ноздре и вдыхаю через правую. Вся носовая полость начинает гореть. Горло смачивается, а в черепе начинает стучать. На этот раз он услышит меня, я точно знаю. Нужно всего лишь направить энергию.

– Сайлас?

Надо обратиться к нему. Призвать его.

– Сайлас, пожалуйста… ты мне нужен.

Наша связь крепка. Тобиас говорил. Я нашла его. Вернула.

Так где же он, черт возьми?

– Это Эрин. Пожалуйста, Сайлас, приди ко мне, – мне надо повторять заклинания, которые произносил Тобиас? Я думала, хватило моего голоса. – Сайлас. Пожалуйста. Где ты?

Ничего. Я его не чувствую. Его здесь нет.

– Да пошел ты, Сайлас, – его совсем нет. – Придурок, – бормочу я и засыпаю.

Когда я с трудом открываю глаза, меня встречает утренняя серая дымка. Все будто в тумане, но на самом деле это лишь мое сознание. Я не могу ясно мыслить. Все тело высохло. Во рту настоящая тундра. Я зеваю, и кожа вокруг губ трескается, как хрупкая скорлупа. На часах уже десять. Господи. Я уже отключалась, но в этот раз мой череп будто пережил солнечное затмение. Я хочу просто лечь обратно, спрятать голову под подушку и прикидываться мертвой все ближайшее обозримое будущее.

Меня будит вибрация от нового сообщения. Я тянусь к телефону, но рука касается…

мягкого пластика

…и отдергиваюсь. Я сажусь настолько быстро, что сознание не успевает это обработать. Нужно подождать, пока спальня перестанет вращаться. Пусть стены сначала встанут ровно.

Это всего лишь пакетик на тумбочке.

Осталась одна таблетка.

Смс-ка от Таннера: «Мы встречаемся на выходных, убийца?» У меня не хватает сил написать что-то вразумительное. Таннеру придется подождать. Еще три голосовых сообщения от мамы. Я настолько улетела, что, видимо, не услышала вчера ее звонков. Или утром. Я слышу, как ее тон становится жестче с каждым сообщением:

Милая, все хорошо? Это на тебя не похоже… Позвони своей маме, ладно?

Не знаю, почему ты просто не можешь ответить… Мне, что, обидеться? Пообещай, что придешь завтра. Ты же понимаешь, как это важно для твоего отца…

Сегодня. В смысле, в понедельник. Семь вечера. Ровно. Не забудь. Ради отца, не ради меня.

Я не понимаю, почему эта вечеринка так важна для нее. Папе плевать. Мне даже в двенадцать лет было понятно, что моим родителям светит развод – или должен светить. Они могли бы избавить семью от коллективных страданий и просто разойтись, но нет, они держались за брак с омерзительной преданностью.

Амара не писала. Видимо, последние десять часов не подняли ей настроения. Я звоню ей, но телефон сразу переключается на голосовую почту. Наверное, еще спит. Видит бог, я тоже хочу.

Череп раскалывается, но мне ужасно надо встать и выпить воды. Когда я поднимаю голову, то замечаю надпись, которую нацарапала маркером несколько недель назад:

ЗДЕСЬ БЫЛА ЭРИН

Какого хрена? Что это за тупые шутки? Кто приписал сюда «была»?

Я облизываю большой палец и тру слово, чтобы проверить, смоется ли. Оно размазывается по стене, палец окрашивается черным.

Телефон снова вибрирует, на этот раз от звонка, и я пугаюсь. У меня не сохранен этот номер, но я все равно отвечаю.

– Э-э… алло? – неуверенно говорит женщина на другом конце. – Это Лорейн? Из агентства «МакМартин»? Звоню узнать, во сколько нам ждать вас.

Вот черт. Первый день работы. Я в дерьме. Можно соврать – сказать, что я заболела. Лорейн все поймет, так ведь? Разрешит прийти завтра. Мне нужен день, всего один, чтобы собраться с мыслями и вернуться в реальность.

– Я… кажется, я чем-то заболела?

– А. Понятно. Ну…

Оно ускользает. Мое будущее. Хренов пятилетний план. Возможность чего-то добиться. Все утекает сквозь пальцы, и я упущу шанс, если не сожму руку в кулак.

– А знаете, – слышу я свой голос, – ложная тревога.

– …Вы уверены?

– Да. Уверена. Отравилась. Ничего страшного. Мне уже лучше, – я сажусь и раздвигаю шторы. Квартиру заливает слишком много света. На окно даже больно смотреть.

Я моргаю и замечаю женщину, которая стоит посреди дороги прямо под моим окном. Она обернута в пластик. В прозрачный брезент.

– Отлично, – отвечает Лорейн. – Тогда… вы скоро приедете в офис?

– Конечно, – мой голос слабеет, пока я медленно подхожу к окну. Я не спускаю глаз с женщины в пластике так долго, как только могу – кто это кто это кто… – пока не дохожу до коридора и она, наконец, не исчезает из виду. Я почти убеждаю себя, что ее там больше нет. С глаз долой, из (моего) дебильного сердца вон. Я заставляю себя не думать о ней. Еще слишком рано, и у меня слишком сильное похмелье, чтобы здраво размышлять о том, кем она может быть.

Я иду на кухню. Мне померещилось, вот и все. Надо просто что-нибудь съесть. Очистить разум. Но в холодильнике пусто, если не считать тарелки с сыром, покрытым голубоватым налетом.

Я наливаю стакан воды и начинаю пить, но вкус слишком металлический.

Иду в гостиную к окну, которое выходит туда же, что и окно в спальне. Просто чтобы убедиться.

Женщина в пластике все еще там. Все еще пялится.

Какого. Хрена.

«Не зацикливайся», – сказала бы сейчас моя мама. Я годами наблюдала, как она так делала. Легко засунуть какую-то неприятную мысль в маленькую коробочку и убрать в дальний мысленный шкаф, чтобы не думать об этом. Надо всего лишь найти в себе место, убрать туда эти неприятные чувства и просто… запереть их. И выбросить ключ.

Это мне сейчас и нужно: Не бойся, Эрин. Просто… не зацикливайся.

Я повторяю слова, мою новую мантру – не зацикливайся, не зацикливайся – когда наконец-то выхожу из квартиры и направляюсь в мой новый офис, в мою новую жизнь.

Она не ушла. Женщина в пластике все еще стоит на улице. Ждет меня.

«Ты зацикливаешься, Эрин», – журит меня мама.

Пожилая женщина наклоняет голову в мою сторону. Теперь я вижу, что под брезентом она совершенно голая. Ей далеко за восемьдесят. Кожу пересекают бледно-голубые вены. Волосы мокрые от пота и прилипают к внутренней стороне брезента.

Она еще дышит. Я говорю еще, потому что, несмотря на ее физическую оболочку, несмотря на то, как дыхание затуманивает лицо под брезентом, когда она выдыхает, я знаю, что она не живая. Кто она?

– …Мэм? Вы ранены? – я не знаю, что еще сказать. Что говорят в таких случаях?

Черт, что мне вообще делать? Я не понимаю, что происходит. Я просто хочу…

«Не зацикливайся, Эрин, – вмешивается мама. – Выброси эти мысли из головы и иди дальше…»

Брезент шуршит на теле, когда женщина делает шаг вперед, волоча за собой пластик.

Я инстинктивно отступаю назад. Подсознание подсказывает, что лучше держать между нами как можно бо́льшую дистанцию. Но она продолжает подходить. Медленно приближается. Все смотрит на меня сквозь брезент. Даже через серую дымку пластика я вижу, что ее глаза полны тоски. Я ее не знаю, никогда раньше не видела эту женщину, так почему же она так на меня смотрит? Может, думает, что мы родственники? Ее губы медленно шевелятся. Она что-то бормочет, но я не могу разобрать слов.

– Я вас не слышу. Хотите, чтобы я… – чтобы я что? Что я вообще делаю?

Теперь ее губы движутся быстрее. Не успеваю я одуматься, – что ты делаешь Эрин что… – как тянусь к брезенту.

«Освободи ее», – думаю я и стягиваю брезент с лица.

Накидка медленно сползает с ее головы. Соскальзывает последний дюйм пластика. Ее серые глаза расширяются. Она наконец-то на свободе. Наверное, этого она и хотела… Верно? Я освободила ее от брезента. Наверное, сейчас вдохнет свежий воздух полной грудью – спасибо, девочка, – но женщина начинает царапать себя когтями. Она пахнет отмелью вдоль реки Джеймс. Стоячей водой, гниющей на жаре, где плодятся комары.

В груди поднимается паника, я делаю шаг назад.

– Вы… вы в порядке?

Женщина проводит пальцами по обвисшей груди, по вздувшемуся животу. Без остановки. Она продолжает чесать себя, одолеваемая каким-то жутким зудом, обнажая свое раздутое тело и сетку вен. Ее рот открывается, будто она стонет, но я не слышу ни звука.

– В чем дело? Что мне…

Серая вода стекает с ее губ. Тонкими ручейками по подбородку.

Надо снова накинуть брезент? И все? Я смотрю на пластик в своей руке, и он сминается между пальцами. Я все еще чувствую на нем ее тепло, жар ее дыхания. Но брезент быстро остывает, пока не превращается в обычный кусок пластика.

Я поднимаю глаза и… ее нет. Но запах остается, застоявшаяся вода.

Куда она делась? Куда, черт тебя дери, она делась? Как она…

Я опускаю брезент. Он падает на тротуар, пустой.

Я не знаю, что произошло, но судороги в животе подсказывают, что я сделала что-то не так. Я убегаю, оставив пластик на тротуаре. Не оборачиваясь.

Дует ветерок. Я слышу, как он раздувает брезент и волочит по тротуару позади меня. Я чувствую его шуршание по асфальту у себя на зубах, хр-р-р.

Я без оглядки знаю, что пластиковый фантом плывет сам по себе, будто следует за мной.

Не оборачивайся, Эрин, – говорю я себе. – Что бы ты ни делала, пожалуйста, Эрин, не оборачивайся. Просто…

Не зацикливайся.

С девяти до пяти

– Вот ваш райский уголок, – пародирует Лорейн Ванну Уайт, показывая на стол. Татуировки и винтажные очки в роговой оправе портят иллюзию, но при этом наталкивают на мысль, что мы можем стать подругами. Мне сейчас очень не помешал бы друг.

– Это твои соседи по столу, Томас и Бекка, – Томас едва поднимает глаза от ноутбука. Он оценивает меня одним взглядом и возвращается к работе.

Бекка хотя бы шлет мне полуулыбку. Она явно недавно закончила универ. В агентстве «МакМартин» работают в основном молодые люди, от двадцати. Интересно, сюда еще кого-то устраивал папа или я единственная бездарь? Боже, синдром самозванца что-то разбушевался, и я вообще перестала чувствовать себя.

– Это пропуск в здание, – Лорейн протягивает мне ламинированное удостоверение личности с моей фотографией. Я опускаю взгляд и едва узнаю себя, смотрящую в ответ. Кто это вообще? Это я? – Обучение будет проходить в конференц-зале. Утром было экстренное совещание из-за недовольного клиента, так что теперь придется заново там все ставить. Вы пока устраивайтесь, а я подойду через пару минут, хорошо?

– Спасибо, – я с трудом улыбаюсь, хотя понимаю, что должна быть не здесь. Надо вернуться в квартиру. Спрятаться. А не сидеть тут. Не там, где…

– В комнате отдыха есть кофе, – Лорейн наклоняется ближе. – Уж поверьте, он отстой. Кафе за углом намного лучше. Дайте знать, если хотите…

закинуться Призраком

– …и я вам что-нибудь возьму. Мы ходим за кофе по очереди.

– Прекрасно, спасибо.

Я смотрю, как Лорейн суетится по реконструированной фабрике. Все стучат по клавишам ноутбуков, прямо как вороны, клюющие падаль с костей.

«Иди дальше, – продолжаю я повторять мантру моей матери. – Не зацикливайся…» Эта работа – первый шаг в мое будущее, мой новый путь настоящего взрослого человека. Не облажайся, Эрин. Я все могу. Сохраняй спокойствие, иди дальше, не парься, просто дыши и…

Не зацикливайся.

Ну вот. Проще простого.

Томас и Бекка меня игнорируют. Ну и пофиг. Я понимаю. А пока убиваю время, настраивая компьютер. Создав учетную запись, перебираю каждое абсурдное сочетание слов, которое приходит на ум:

призрачный наркотик

галлюциноген духов

сеанс с препаратом

Надо не забыть очистить историю поиска в конце дня.

Телефон жужжит. «Выпьем сегодня? В 11. У По».

На меня накатывает облегчение. Амара со мной разговаривает. Мы навсегда останемся друзьями. Я выдыхаю весь накопившийся воздух, хотя даже не осознавала, что держу его, и внезапно становлюсь невесомой. Отвечаю ей: «Я за». Папина вечеринка будет в семь, так что пойду после нее. По экрану пробегают три точки – Амара что-то отвечает, – а потом исчезают. Что бы она ни писала, ответ не пришел.

Результаты поиска не радуют. Ну наверняка же хоть кто-то писал о Призраке. Статью или какой-то отзыв. Хоть что-нибудь. Я пытаюсь вспомнить, что говорил Тобиас о попытках Сайласа найти препарат, но не могу пробиться сквозь туман. До меня внезапно долетает запах чьего-то обеда, тушеная свинина, барбекю или еще какое-то жареное мясо, и в данный момент мой желудок не слишком этому рад. Уже обеденный перерыв?

гриб наркотик-призрак

я вижу мертвецов

спиритическая таблетка

Ничего. Ни одного хренового совпадения.

Даже сейчас я ловлю себя на том, что мысленно взываю к Сайласу. Где он? Почему не отвечает мне? Я пытаюсь провести безмолвный спиритический сеанс, чтобы соседи по столу ничего не заметили. Почему вдруг запахло грудинкой? Мне что-нибудь сказать? Пожаловаться соседям?

Бекка могла бы стать моим другом. Я ловлю себя на том, что пялюсь на нее, не отдавая себе в этом отчет, наблюдаю, как она клацает по клавиатуре. У нее очень серьезный вид и обширная коллекция шопперов. Наверняка она эко-френдли. Может, шьет многоразовые чайные пакетики. После работы можно сходить выпить… с Лорейн? Я теряюсь в фантазиях о новой офисной версии меня, когда Бекка ловит мой пристальный взгляд. Я улыбаюсь – упс, привет – и отвожу взгляд, притворяясь, что…

Улыбка слетает с лица.

Там фигура, частично заслоненная кулером. То, что осталось от его одежды, кажется, запеклось на почерневшем теле. С того места, где я сижу, видна покрытая пятнами плоть.

Я ахаю. Томас поднимает глаза, следит за моим взглядом.

– Что случилось? – спрашивает Бекка, делая то же самое. Они его не видят. Не могут увидеть. Но он прямо там, смотрит на меня. Коллега наклоняется, чтобы наполнить бутылку водой, всего в нескольких дюймах от покрытой коркой кожи мужчины, обугленные кости торчат из груди. Он не видит. Никто не видит. Только я. Потому что больше никто не закидывается грибами, Эрин…

– Простите, – пытаюсь я разрядить обстановки легким покашливанием. – Мне показалось, я увидела знакомого.

Томас вскидывает бровь. У меня даже нет времени смутиться, потому что я замечаю еще одну фигуру в дальнем конце рабочего стола. Кожа с правой стороны его тела содрана – шершавая поверхность, больше похожая на плохо отшлифованную глину, чем на плоть.

Я отворачиваюсь. Смотрю на пол. Считаю до десяти, потом снова поднимаю голову, чтобы проверить…

Теперь он пялится. Он нашел меня. Мне кажется, своим взглядом я только придаю ему силы. «Так не смотри», – слышу я голос мамы, будто эти фигуры – всего лишь бродяги, выпрашивающие мелочь. Она бы вздернула подбородок и притворилась, что не чувствует едкого запаха горелого мяса.

Эти призраки не будут меня трогать, если я не буду трогать их, так? Это общее правило дикой природы. Представлю, что они медведи – главное не обращать на них внимания.

Я изо всех сил стараюсь держать себя в руках. Не зацикливаться на абсолютном безумии вокруг меня.

Почему я вижу призраков, если даже не могу призвать Сайласа? Где он, черт возьми? Был бы он здесь, заставил бы их уйти, отвалите оставьте ее мать твою пошли вон!

Тобиас пытался нас предупредить, да? Что он сказал?

Мы не знаем, что там увидим.

Он знал. Тобиас знал, черт возьми. Поэтому не хотел, чтобы мы уезжали. Он знал, что нас тут ждет. Что мы можем увидеть. Но они ненастоящие. Это просто галлюцинация.

Я насчитываю шесть мертвых коллег в офисе. Они знают, что я их вижу, они это чувствуют. Будто само мое присутствие провоцирует их, будто от меня исходит какой-то запах.

«Призрак», – понимаю я. Достаю свой телефон, хотя это и запрещено компанией. Никаких личных звонков в течение рабочего дня. Я изо всех сил стараюсь держать запястья ровно, пока набираю сообщение Тобиасу под столом: «Призраки чуют от меня запах таблетки?» Мне не верится, что я вообще задаю такой идиотский вопрос, но разве у меня есть другой выбор? Я не знаю, что за хрень со мной творится. Продолжаю смотреть на экран, страстно желая, чтобы Тобиас ответил. Пожалуйста.

Голые ребра у кулера для воды начинают приближаться ко мне, но я заставляю себя не смотреть. Надо сохранять спокойствие и не зацикливаться – а еще ни за что не смотреть.

Он все еще идет сюда?

Не смотри не смотри.

Он приближается?

Не смотри несмотрине…

Где он сейчас?

Несмотринесмотринееет…

Бекка протягивает руку через стол, привлекая мое внимание, и очень тихо спрашивает:

– Как дела?

Я поджимаю губы и киваю. Знаю, что голос все равно сорвется. Нельзя выливать панику, надо ее сдерживать. Закрой всю эту хрень, Эрин. Держи голову. Не зацикливайся.

Бекка смотрит на меня, пока мужчина с обугленной кожей-глиной стоит за ней.

– Ты какая-то… не знаю. Напряженная?

– Переживаю из-за первого дня, – выдавливаю я. Она не видит не видит ничего.

– Я тоже переживала, – шепчет она, будто не хочет, чтобы услышал Томас. Но он, конечно же, слышит. Хотя ничего не говорит, просто продолжает стучать по клавишам.

Мужчина из глины пытается что-то сказать, но от его рта почти ничего не осталось. Он обходит стол и встает напротив. Я отказываюсь поднимать взгляд. Пытаюсь ровно дышать через нос, вдох, выдох, следи за дыханием и не кричи. Они ненастоящие. Это галлюцинация. Как ходячие фотки. Все в твоей голове…

Что там было написано на табличке? Пожар. Ричмонд горел. Сколько людей здесь умерло? И где они сейчас?

Повсюду.

Это приход. Вот и все – очередной приход. Конечно же, у меня разыгралось воображение. Очевидно, этого никто не видит, так что мне просто надо успокоиться и не паниковать. Зачем я удвоила дозу Призрака? Тупая, тупая Эрин, о чем ты только думала…

– Обычно младших сотрудников приглашают ознакомиться с новыми учетными записями и посмотреть, сможем ли мы…

видеть призраков

– …так что не забудь ноутбук.

– Спасибо, – говорю я Бекке, как будто вообще ее слушала.

В нос бьет резкий запах подгоревшего стейка. Кто-то стоит рядом со мной, но я не буду смотреть. Я отказываюсь. Даже краем глаза. Они наклоняются вперед, кем бы они ни были. «Что они делают», – задумываюсь я и вдруг не могу остановить этот поток вопросов. – «Боже, что они делают. Что они делают, чтоониделаютчтоониделаютчто…»

С другой стороны подходит мужчина с пластилиновым лицом. Он наклоняется и принюхивается, он вдыхает мой запах о боже он нюхает меня, будто я источаю какой-то фантастический феромон.

Желудок сжимается. О, только не снова. Пожалуйста, Господи, не сейчас. Призрак хочет выйти, я это чувствую. От первого толчка сводит живот, и я заставляю себя сглотнуть.

Подошел и третий сожженный дух. Они все наклоняются, обнюхивают. Хотят попробовать.

Их там нет нет нет…

Меня сейчас стошнит. Я чувствую, как оно приближается, накатывает. Горло сжимается, пока я продолжаю сглатывать. Пожалуйста, не надо, не сейчас. Не здесь.

Эти духи чувствуют на мне Призрака. Во мне.

– Ну, как дела? – спрашивает Лорейн. Я захлопываю ноутбук, чтобы она не увидела мои запросы наркотик мертвых грибы призрак сеанс. – Все хорошо?

– Да. Бекка как раз ввела меня в курс дела, – я улыбаюсь Бекке, но та явно отстранилась и вернулась к работе, поэтому едва кивает.

К горлу подступает желчь. У нее вкус суглинка, и я изо всех сил пытаюсь проглотить ее обратно. Я улыбаюсь, хотя обгоревшие духи приближаются, перекрывая удушливое пространство, прижимаются носами к моему лицу, проводят сморщенными языками по моим щекам, облизывают мочки ушей, лоб, залезают во все уголки моего тела, пытаясь найти во мне эту вкуснятину, что бы это ни было, которая подступает к горлу.

– Не пытайтесь разобраться во всем за один день, – говорит Лорейн. – Мне потребовалось…

Я не могу. Я больше не могу сдерживаться. Меня сейчас вырвет. Мне нужно…

Нужно…

– Здесь есть уборная?

Лорейн моргает.

– Да. Вон там. Я вас провожу.

Не надо меня провожать. Мне нужно побыть одной. Я встаю со своего места, проталкиваясь мимо свиты фантомов и стараясь ровно дышать через нос.

Когда я встаю, желудок успокаивается. Так-то лучше. Меня не стошнит у всех на виду – уже хорошо.

– Вы курите? – спрашивает Лорейн, провожая меня в туалет.

– Нет. В смысле, да, иногда, – дым – это огонь и обожженная кожа.

– Нас таких двое. Приятно не быть одной. Начальство так переживает из-за курильщиков, а я такая: «Господи, мы же сами сотрудничаем с Мальборо».

У меня в животе осьминог. Я его чувствую. Я помню то граффити на магазине, такие же бледные щупальца скользят по моим кишкам в поисках выхода.

«Почти пришли», – говорю я себе. – «Не позорься и не блюй на глазах у этих людей, так называемых коллег, не надо, Эрин, даже не смей…»

Я оглядываюсь через плечо, чтобы посмотреть, насколько отстала Лорейн, и понимаю, что за нами идут. Нас тут трое. Ходячие ребра пока не хочет меня отпускать.

Я ускоряю шаг и врываюсь в туалет раньше Лорейн. Стены сланцево-серые, подсвеченные люминесцентными лампами. Три кабинки и три раковины.

Лорейн идет в первую кабинку, а я – в третью. Господи, она все еще говорит. Ее голос отскакивает от грифельной доски.

– …здесь уже пару лет. С кем у вас было собеседование?

Я прижимаю ладонь к груди и с трудом отвечаю:

– С мистером Гиддингом?

– Ух ты, – присвистывает она. – Прямо с корабля…

– …на бал.

Я толкаю дверь кабинки и тут же замираю, когда понимаю, что там уже кто-то есть.

– Простите, – говорю я чисто рефлекторно.

Но дверь была не заперта. И это не женщина – это мужчина. Он не сидит на унитазе, а стоит и смотрит. Правая сторона его лица сгорела. Щеки ввалились. За обнаженной челюстью виднеется ряд почерневших зубов. Он как будто мне улыбается. Я крепко прижимаю тыльную сторону ладони ко рту, чтобы меня не вырвало на пол. Как долго он там прождал? Господи, сколько же их в этом здании?

– Все в порядке? – осторожно спрашивает Лорейн из своей кабинки. Наверное, она уже сто раз задумалась, что такого сделала в прошлой жизни, чтобы заслужить такую стажерку-неудачницу как я.

– Да. В полном, – я все еще стою за третьей кабинкой, стараясь звучать бодро, пока внутри все переворачивается. – Просто волнуюсь из-за новой работы.

Разве я уже это не говорила? Сколько еще можно выезжать на одном и том же извинении?

– У всех так было.

Тут все просто живут своей жизнью, но не знают – не видят, – что их окружает, постоянно.

Вот оно уже подступает о господи меня стошнит я сейчас…

Лорейн все еще болтает, пока я вбегаю в среднюю кабинку и с грохотом захлопываю дверь.

– Только между нами, я бы держался от него подальше. Его руки всегда как бы… ну, на тебе.

Я чувствую, как Призрак поднимается по моему пищеводу. Он выходит, и я никак не смогу его остановить. Внутри меня все переворачивается. Тело выворачивается наизнанку. Что со мной происходит…

– Никогда не сиди с ним в офисе наедине. Как только дверь закрывается…

Толстый стебель тянется вверх по моему горлу, как вырванный с корнем цветок, вытягивая за собой комья внутренностей. Наверное, я в жизни не испытывала ничего настолько болезненного. Пожалуйста, остановите это…

– Так было почти с каждой. Такой обряд посвящения. У отдела кадров целое хреново досье на этого ублюдка, но его не тронут, потому что это его компания. Меня от этого тошнит.

Я прислоняюсь к двери и упираюсь обеими руками в стены в надежде удержаться, пока тело сотрясается в конвульсиях, выбрасывая сгусток вязкой материи. Я молюсь, чтобы Лорейн не услышала, как меня рвет. Я просто хочу избавиться от этой штуки выходи выходи.

– Видимо, тебе и убийство сойдет с рук, если ты сооснователь.

Я хватаюсь за стебель эктоплазмы и пытаюсь вытащить его, раз за разом, как фокусник, вытаскивающий носовые платки из рукава на детском утреннике. Вот только его слишком много. Ему нет конца. Корень так глубоко, достает до самой моей сердцевины. Усик касается моих губ, пульсируя, пока извилисто движется в воздухе над моей головой, образуя парящий виток.

Он поворачивается ко мне. Он смотрит на меня. Я вижу глаза – по крайней мере, что-то похожее. Тончайшую щель рта. У него есть лицо. Он скользит по мне, а потом оборачивается вокруг талии и ног. «Я иду к промежности, да-да-да, берегись», – шепчет он.

Я прокусываю его так сильно, как только могу. У меня нет выбора. Это единственный выход. Зубы впиваются в ножку, как в оболочку сосиски, и я не отпускаю ее до тех пор, пока скользкая кожица не лопается, отчего эктоплазма разлетается брызгами по дальней стене кабинки, сразу за унитазом.

Мокрый шлепок эхом разносится по всей ванной, и я знаю, что теперь Лорейн уж точно услышит, как меня рвет повсюду. На пол. На стены кабинки. На себя.

– Эрин? О боже, ты в порядке?

– Да, – удается мне выдохнуть, прежде чем вырвать остаток в унитаз. – Я в порядке.

– Давай я помогу…

– Не входи! – я поднимаю ноги на унитаз. Обхватываю руками голени и медленно раскачиваюсь взад-вперед. Я не могу унять дрожь. Я просто хочу спрятаться. Залезть в себя. Я качаю головой и прячу лицо между коленями.

– Здесь только мы, – Лорейн ничего не знает. – Не переживай, ладно? Дай мне войти.

– Нет. Пожалуйста. Все хорошо, правда. Мне просто немного нехорошо. Отравилась. Сейчас…

Я поднимаю голову.

Смотрю вниз.

Человек с расплавленным лицом лежит на полу. На спине. Он проскользнул в щель между кабинками. Смотрит на меня своим оставшимся глазом. Его челюсть распахивается, а язык падает на пол с вялым шлепком, и я кричу, о боже, я кричу так громко, что могу только представить, как этот звук эхом разносится по офису, где услышат все, но не могу остановиться.

Он лакает из лужи. Он не может сдержаться, лихорадочно слизывая каждую каплю того, что я только что извергла. И кажется таким счастливым. «Та-а-ак вку-у-усно», – говорит его блаженное выражение лица.

Я спрыгиваю с унитаза, крича все громче и громче. Я не могу остановиться. Плечо ударяется о дверь, и я отскакиваю назад, падаю на пол. Ударяюсь головой об унитаз.

Лорейн колотит ладонью по двери кабинки.

– Эрин? В чем дело?

В моей голове. Я не соображаю. Не могу успокоиться. Надо взять себя в руки. Надо…

Мужчина облизывает мое лицо. Как наждачной бумагой по щеке. Язык проникает в ухо.

Я кричу, падая на четвереньки. Расплавленный человек следует за мной. Наши движения синхронны. Моя рвота стекает по его подбородку. Его серый язык проводит по голой челюсти и слизывает. Единственный глаз закатывается, будто он в полном экстазе, как под кайфом – о боже, он ловит от меня кайф, – и мой крик поднимается на октаву.

Внутри меня ничего не осталось, совсем никакого воздуха, но я каким-то образом умудряюсь орать еще громче.

– Эрин! Открой дверь! Пожалуйста!

Вместо того чтобы потянуться к задвижке и отпереть дверь, я пролезаю в щель под кабинкой. Лорейн стоит с другой стороны, и я руками взбираюсь по ее телу до тех пор, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Она в полном ужасе, но не видит – боже милостивый, она их не видит – всех набившихся в туалет обгоревших тел, всех призраков, прижимающихся друг к другу, плечом к плечу, злобно смотрящих на меня.

Они все хотят попробовать.

Здесь не осталось места. Не осталось воздуха. Их слишком много. Они повсюду. Я не перестаю кричать. Я не могу перестать кричать. Я никогда не перестану кричать.

Гардеробная

– Как всегда опаздываешь, – говорит мама, протягивая мне коктейль. Она давно выработала свой четкий распорядок. Я смотрю на гостей – тех же самых, что ходят на званые вечера родителей всю мою жизнь, – и поражаюсь тому, как они десятилетиями тянут эту рутину. В любой другой день меня и мертвую не затащишь на такую вечеринку, но сейчас я не хочу быть одна – не после того, что случилось на работе. Лорейн пыталась отвезти меня в больницу. Я каким-то образом смогла убедить ее, что все хорошо – отравилась, ха-ха, – и мне лучше отдохнуть дома, а не часами сидеть в приемной. Она неохотно согласилась, но настояла на том, чтобы вызвать мне такси и проводить до машины, хотя возможно, так она просто хотела убедиться, что я не закачу сцену покруче.

Как мне идти туда завтра? Или меня вообще уволят? Я разрушаю свое будущее еще до того, как оно началось… и все из-за гребаного наркотика.

Из-за Сайласа.

– Слушай, можно я полежу наверху? – спрашиваю я маму. – Мне что-то не…

– Вот еще. У нас гости, – она водит меня по всей комнате, такая элегантная хозяйка в платье из тюля с рукавами три четверти, расшитом бисером, с вырезом-лодочкой спереди и V-образным – сзади. Она наклоняется и шепчет:

– Могла хоть попытаться принарядиться? Будто на похороны собралась.

Я опускаю взгляд и понимаю, что на мне платье для собеседований, для похорон, а теперь и для званых ужинов. Я и не заметила, что надела его. Я хочу ответить, пусть радуется, что я вообще стою на ногах после шоу ужасов в мой первый рабочий день – надейся, что будет второй, Эрин, – но через секунды мама уже представляет меня остальным.

– Наша дочь наконец-то почтила нас своим присутствием!

Я веду вежливую беседу. Такая уж у нас договоренность – они платят за мою аренду, пока я играю примерную дочь. Меня выставляют на показ перед знакомыми из загородного клуба на всех вечерах.

Эрин, наша радость и гордость.

Эрин, наш милый ангелок.

Эрин, наша…

– Малышка Деб, – шепчет Сайлас мне на ухо. По шее ползет холодок от его дыхания. Я оглядываюсь за спину, но там никого нет.

– Боже, в твоих мешках под глазами поместится весь мой гардероб, – бормочет мама.

– Кажется, мне надо прилечь…

– Глупости. Ты срочно должна кое с кем познакомиться, – мама ведет меня от одного приятеля по гольфу к другому, пока я пожимаю всем руки дрожащими пальцами. Я следую сценарию, повторяю все имена, а потом быстро забываю. Их лица расплываются. Зубы ослепляют.

Я чувствую, как в голове нарастает мигрень.

– У тебя есть обезболивающее?

– Пошлем за ним Лоретту, – но мама лишь ведет меня к следующему гостю.

Солсбери – район, построенный вокруг собственного загородного клуба. Немного похоже на курицу и яйцо: Что было первым? Пригород или зеленая зона? Я выросла среди этих индюков с роскошными домами, примечательными только своей безвкусицей. Никакой истории. Любой ветер снесет их подчистую.

В старших классах я тайком убегала ночью на встречи с другими соседскими детьми. У нас был свой загородный клуб, состоящий из скучающих мальчиков и девочек, которым больше нечем заняться, кроме как напиваться и валять дурака. Мы приносили все забытые бутылки из шкафчиков родителей. Обычно что-то фруктовое – персиковый шнапс или кокосовый ром. На вкус было совершенно отвратительно, но только так мы могли разорвать монотонность. Большинству парней из Солсбери хотелось всего лишь кого-то полапать. Шнапс – всего лишь начало. Мы все садились в круг кругу, передавали бутылку «угадай-чего», а потом ложились на спину и любовались звездами. Я смотрела на поцелуи своих так называемых друзей и видела следующее поколение привилегированных насильников. Они переезжали в точно такие же дома, из которых я отчаянно пытался сбежать, растили точно таких же детей с точно такими же ценностями, которые навязывали их родители, голосовали за точно таких же президентов и ходили в точно такие же частные школы, цикл повторялся снова и снова.

Какой-то парень подползал ко мне. Потом на меня. Я чувствовала запах засахаренного алкоголя в дыхании, а затем и сладковатый привкус, когда он прижимался своими губами к моим.

Помню, меня как-то вырвало в девятую лунку, когда рука Бенджамина Пендлтона залезла в бретельку лифчика. Наверное, меня вырвало и на него. Так ему и надо. Он даже не спросил, все ли со мной в порядке, надо ли мне помочь. Он просто выдернул руку из-под моей рубашки и сказал: «Фууу».

Я так и не сказала маме, что много лет назад была с Бенджамином Пендлтоном, но воспоминание всплывает в ту же секунду, как она снова представляет меня его родителям. Мне приходится выслушивать, как хорошо идут дела у старины Бенджи, женат, есть дочь и на подходе второй малыш.

– У него невероятные успехи в финансах, – сияет его мама. – Надо нам как-нибудь собраться на ужин. Бенджи всегда хорошо к тебе относился, Эрин, – говорит она. – Если честно, я даже удивлена, что вы не встречались, но сейчас это уже в прошлом. Скажи, а в твоей жизни есть кто-то особенный?

«Да, – хочется мне сказать. – Вообще-то, есть. Он вот-вот материализуется».

– Эрин сегодня начала работу в агентстве «МакМартин», – вклинивается мама, хитро уводя беседу в сторону от темы несуществующей второй половинки. Я делаю вид, что не вижу, как она жаждет выдать меня замуж в эту же секунду. Интересно, какому потомку мертвого генерала Конфедерации меня сегодня будут рекламировать?

– Хотите что-нибудь выпить, мэм? – спрашивает бармен. Наверное, это кэдди из загородного клуба. В другой жизни мы, возможно, целовались бы на поле для гольфа на полуночном рандеву. Я теряюсь в его прыщавом лице. Эти созвездия так и завораживают.

– Воды, пожалуйста, – у меня теперь перманентно сухое горло. Кажется, ему не поможет даже целый пруд.

Он кивает.

– Вы хотите…

встретить призрака

– …мэм?

– Какого хера ты мне сказал?

Бармен смотрит в ответ глазами оленя в свете фар.

– …Льда?

– Ой! Эрин, дорогая, – зовет мама, – поздоровайся с мистером и миссис Бланкеншип!

И вот так меня уносит в другой конец комнаты. Я стараюсь быть вежливой, но эти люди для меня пусты, простыни на веревке, фантомы пригорода, ведущие одни и те же скучные разговоры каждую неделю. Ничего не меняется.

Я насчитываю десять гостей. Мама называла бы это «узким кругом». Все собирались в гостиной. Я улавливаю отдельные обрывки разговора, хотя и не знаю, кто вообще говорит.

– С памятниками поступают просто чудовищно, – со вздохом говорит одна женщина.

– Весь труд даром, – отвечает другая дочь Конфедерации. – Все эти статуи… И ради чего? В угоду кучке протестующих?

– Важны все жизни. Никто не трогает статуи Артура Эша, так ведь?

Струнный квартет неприметно играет на заднем плане, но я слышу лишь визг смычков из конского волоса по кетгутовым струнам, в воздухе так и стоит их высокочастотная дрожь. Мне приходится силой давить этот звук, чтобы не сойти с ума.

– Аккуратно, дорогая, – мама держит меня за руку, будто я слишком пьяна и не стою на ногах. Неприметный жест, но я его замечаю. Мама ведет меня именно туда, куда хочет, крепко сжимая предплечье ногтями, чтобы я не смогла вырваться.

Я замечаю окно рядом с папиной книжной полкой. Стекло стало серым, как глаз, затуманенный катарактой. Другие окна в порядке, но это полностью запотело.

– Вы затеяли ремонт? – слышу я свой вопрос.

– Что, прости? – мама не понимает, о чем я.

– Окно. Оно сломалось или…

– Что это с тобой? – тихо шипит мама. – Ты сама не своя.

– Я же сказала, мне… мне нехорошо.

Мама изучает мое лицо.

– Твои глаза… зрачки расширены. Эрин!

– Что?

– Ты под чем-то? Посмотри на меня.

– Мам…

– Посмотри на меня, – хоть ее голос и стал тише, я все же улавливаю, что она очень недовольна, когда рассматривает сначала один глаз, потом другой. – Ты пришла на вечеринку отца с наркотиками?

Не с наркотиками, мам.

С призраками.

– О чем ты только думала? Разве мы не давали тебе все, что ты хочешь? Не заботились о каждой мелочи? Что еще тебе нужно?

– Мам, я не…

– Только не говори отцу. Могла бы проявить хоть каплю уважения к семье.

Я могла бы упомянуть вереницу таблеток по рецепту, которыми она закупалась много лет, о том, как она все мое детство занималась самолечением. День за днем проводила в полном отлете. Я слышала постукивания таблеток утром, ближе к вечеру, а затем и ночью. Я хочу спросить ее перед всеми этими гостями, не преследуют ли ее призраки – по-настоящему. Верит ли она в привидения, но не успеваю я произнести и слово…

Как просыпаюсь уже за обеденным столом.

Смех в комнате усиливается; гиены гогочут над своей падалью. Я не помню, как выходила из гостиной. Я сижу рядом с мужчиной, которого не знаю – или не помню.

– Если хочешь, могу проверить, есть ли открытые вакансии в нашем центральном офисе.

Кажется, он не замечает, что я отъехала. Я закрываю глаза в надежде сосредоточиться на словах, но не могу уловить ни одного из них.

– Я с радостью замолвлю словечко, – его нога под столом прижимается к моей. – Твой отец мой близкий друг.

Я киваю. Улыбаюсь. Кто-то наклоняется над моим плечом, и я вскрикиваю. Приборы звенят, привлекая всеобщее внимание. Чья-то рука ставит передо мной на стол тарелку с супом. Я и не заметила, как рабочие пчелы начали сновать туда-сюда. Мама выложилась по полной и наняла целый штат официантов, чтобы самой ничего не делать. Она натянуто смеется со своего места и говорит всем:

– А я-то думала, что Эрин кричит только от моей стряпни.

Гости предсказуемо смеются, и мы все возвращаемся к пустым разговорам.

– Я беспокоюсь о нашей истории, – говорит мама своей соседке, которая задумчиво кивает в ответ. – Как внуки узнают о своем наследии? Мы не можем стереть прошлое просто потому, что некоторым людям это не нравится.

От цвета супа у меня сводит желудок. Грязновато-зеленый крем с белыми каплями на поверхности – охлажденная мокрота. Что-то непереваренное хочет подняться по моему горлу и вырваться изо рта. Я заставляю себя сглотнуть.

Звяк-звяк.

Прижимаю пальцы к вискам, чтобы приглушить звон столовых приборов о хрусталь.

Звяк-звяк.

– Минуточку внимания, – продолжает мама постукивать ложечкой по своему бокалу. – Если позволите, я хотела бы сказать несколько слов о главном человеке вечера…

Официанты по сигналу останавливаются и выстраиваются вдоль задней стены, будто хотят раствориться в деревянной обшивке. Выражения их лиц пусты, без каких-либо эмоций.

– Как большинство из вас знает, Билл ворчал по этому поводу уже несколько месяцев.

Гости вежливо смеются. «Точно», – будто все они говорят. Это все спектакль. Каждый точно знает свою роль и повторяет этот ритуал снова и снова на протяжении десятилетий.

– Я не могла вот так пропустить такой юбилей, – хихикает мама, смотря на папу, практически сияя. Папа вежливо улыбается в ответ. Он терпит эти званые вечера ради нее. Все это – такая жуткая вечеринка – только ради нее.

Я смотрю на обслуживающий персонал, мне любопытно, что они обо всем этом думают. Но судя по выражению их лиц, они давно научились скрывать на лице то, что у них на душе. Если бы тут работала Амара, я бы улизнула с ней на задний двор, чтобы мы там…

увидели призраков

…накурились. Я посмеиваюсь от этой мысли и тянусь за своим бокалом. Пусто. Нужно больше воды. Я окидываю взглядом официантов, просто чтобы привлечь чье-то внимание, не перебивая мамин тост. Но никто на меня не смотрит. Все они уставились в одну пустую точку, тела здесь, но на самом деле их нет.

Кроме него. Прямо за мамой стоит еще один официант. Он забился в темную нишу, прижавшись спиной к стене. Раньше я его и не замечала. Господи, сколько их здесь? Как будто на десять человек нужна армия прислуги.

Ну, зато он смотрит мне в глаза. Я осторожно поднимаю пустой стакан, прося налить еще. Кажется, он все прекрасно понял, потому что делает шаг вперед, и…

Я вижу длинную рану у него на горле.

– О боже, – слова просто выливаются из меня. Я не могу их остановить.

Мама прожигает меня взглядом и продолжает. Думает, что я хочу испортить ее тост. Она не видит человека за спиной, даже когда он подходит ближе.

– Билл так боялся, что Том скажет о его давлении, поэтому нам пришлось пригласить их с Кэти. Том, ты принес свой монитор? Что там? Манжета на руку? И насос? – она сжимает кулак, имитируя невидимый тонометр. Гости смеются по команде.

Мужчина напоминает мне талисман школы, такую стремную версию воина монакана. За столетия до основания пригорода, задолго до заселения Мидлотиана европейцами в семнадцатом веке, эта земля принадлежала племени Монакан. Мне ли не знать, я ведь получила пятерку с плюсом за проект по истории в пятом классе: диорама в обувной коробке битвы их племени с французскими поселенцами-гугенотами, которые и сами спасались от религиозных преследований. Мамин лак для ногтей служил вместо крови, картонные тела сияли вишневой краской. Вдохновением для проекта послужил дорогой индейский портсигар отца. Он хранит его в своем домашнем кабинете. До сих пор. С годами я все больше ругаюсь из-за того, что нет никакой разницы между этим изображением коренных американцев и садовым гномом, на что папа всегда пожимал плечами и бормотал себе под нос: «У нас во дворе стоял такой…»

Мужчина стоит всего в нескольких дюймах за мамой, когда она поднимает бокал, приглашая всех выпить. Он по-прежнему смотрит только на меня, его голова начинает откидываться назад, обнажая складку плоти вдоль шеи – еще одни губы, вполне готовые закричать, ведь остальная часть тела остается безмолвной. Что бы ни перерезало ему горло, оно было недостаточно острым.

Я изо всех сил стараюсь не реагировать. Очень сильно стараюсь не зацикливаться. Опускаю взгляд на столовые приборы. Суп уже начал закипать, и мне приходится отвести взгляд, пока меня не стошнило. Я борюсь со своими внутренностями, поэтому возношу безмолвную молитву. Пожалуйста, не блюй, пожалуйста…

– За Билла, – говорит мама. – Пусть у тебя будет еще много-много счастливых лет.

– Боже, надеюсь, нет, – шутит папа, и все мужчины смеются в унисон. «Убейте нас, – без слов молят они. – Избавьте от этих страданий».

Монаканец обходит мою мать и приближается к столу. Его глаза, горящие желанием, все еще устремлены на меня. Кто-то его видит. Он ошеломлен и хочет купаться в этом внимании.

– С днем рождения, дорогой, – мамины щеки раскраснелись от мерло. Все постукивают своими бокалами над столом. Звон уотерфордского хрусталя похож на удар ножом для колки льда по моей барабанной перепонке.

Я поднимаю пустой бокал, хотя знаю, что это к несчастью. «Зрительный контакт», – напоминаю я себе, хотя единственный человек, смотрящий в мою сторону, мертв. Он пялится глазами цвета слизи. Серые губы жадно приоткрываются. Обе пары. Рана на его горле становится все шире и шире, и…

Не смотри Эрин пожалуйста не смотри не смотри…

Монаканец забирается на стол, но никто не замечает. Гости просто едят, пьют, смеются между собой, пока он ползет ко мне. Пожалуйста, не подходи, умоляю… Мне требуются все остатки сил, чтобы не вскочить из-за стола и не убежать.

«Он меня не тронет, – думаю я. – Не обидит». Духи в офисе ничего не сделали, так ведь? Им нужен был только Призрак. Они хотели его попробовать. Наверное, во мне осталось так мало, что этот дух просто уйдет, когда поймет, что мне нечего ему предложить.

Он же не может ничего сделать, так? Не может меня ранить? Я глубоко дышу через нос, сжимая челюсть, чтобы не закричать. Прикусываю язык. Он меня не тронет… Он в дюймах от моего лица, но я настолько в ужасе, что не могу пошевелиться. Лишь сижу и притворяюсь, что его здесь нет. Смотрю в другую сторону. Лишь бы не на него. Он меня не тронет… Я впиваюсь ногтями в свое бедро, сосредотачиваясь на боли и направляя все мысли в сторону от мужчины, пока он откидывает голову назад, назад, назад, губы вспоротой шеи раскрываются, и боже, я чувствую его дыхание на щеке, прямо из шеи, не изо рта, из шеи и господи я не могу.

Я хочу отодвинуть свой стул от стола. И как только упираюсь ногами в пол, чтобы отстраниться, мужчина берет мою голову обеими руками. Это происходит так быстро, что я не успеваю среагировать. Увернуться. Его кожа как холод. Он проникает в мой череп. Все внутри меня замирает от прикосновения его пальцев к моим вискам, и на секунду мне кажется, что они погружаются прямо мне в голову. Я не могу пошевелиться. Не могу закричать. Я могу лишь смотреть на него, пока он смотрит в ответ.

Его глаза. Я не могу отвести взгляд от его глаз. Я вот-вот в них потеряюсь. Упаду.

Горло булькает. Открывается, насколько позволяет рана, и в этот момент мне кажется, что он меня поцелует, но не ртом. Его язык, похожий на пепельную личинку, проскальзывает мимо гортани и свисает из раны.

Мой желудок сжимается. Меня сейчас стошнит, но я не могу дышать. Не могу сбежать.

Почему я не могу кричать? Почему не могу…

Мужчина глубоко вдыхает. Почему-то от этого меня тянет к центру, словно он вдыхает меня.

Я чувствую, как распухает мой язык. Расширяется. Растет. Корень прижимается к челюсти и проталкивается мимо губ. Вот он. О боже, я его вижу. Я ничего не могу сделать, лишь в отчаянии смотрю на свой язык, пока он поднимается в воздух, кончик сплющивается, а затем расширяется, превращаясь в шляпку розового гриба.

Глаза щипет, они слезятся. Остановите это пожалуйста останови это останови все это по-жа-а-алуйста… Я вижу только нижнюю часть своего языка, жабры, колышущиеся под колпачком.

Стебель эктоплазмы выходит из моей левой ноздри. За ним быстро следует еще один, он ползет справа от меня. Два стебля вьются в воздухе, тонкие и дрожащие, пока не образовывают решетку над моей головой. Мужчины вытягивает из меня все, что осталось.

Я не вижу, как корни выходят из моих ушей, но определенно их чувствую, они закручиваются вокруг мочек и летят дальше. Мои кости сковало, но я чувствую, как вся расту. Распускаюсь. За глазами нарастает напряжение. Что-то внутри черепа пробивается наружу, и его единственный выход – через мои глазницы. Я чувствую, как глазные яблоки набухают и выскакивают из черепа, паря в воздухе, как воздушные шарики, привязанные к телу зрительными нервами.

Все эти стебли дрейфуют по столовой, скручиваясь и соединяясь над столом – над моим телом – подобно колонии грибов, простирающейся на многие мили под поверхностью земли. Эти призрачные поганки вырываются из каждого отверстия и тянутся к воздуху, высасывая жизнь…

– Эрин! – визжит моя мать с другого конца обеденного стола, возвращая меня в реальность.

Я окружена оцепеневшими гостями. В столовой стало так тихо, так мертвенно, что единственный звук – капли рвоты, стекающие с моей пустой тарелки на тонкий фарфор. Она стекает и по моему платью для собеседований тире похорон тире званых ужинов.

Никто до сих пор не видит монаканца, который жадно поглощает то, что я только что изрыгнула за обеденным столом. Его язык извивается, как намокший червяк в луже.

Он делает это не ртом. Язык так и вылезает из шеи, и меня порывает стошнить снова – я прямо чувствую, как внутри накатывает. Стул опрокидывается, когда я вскакиваю на ноги, уронив стакан соседа. Вино проливается на стол. Гости вытирают салфетками просачивающееся сквозь скатерть мерло, отчего полотно становится темно-красным.

Мама не сдвинулась с места во главе стола. Никто не двигался.

– Эрин, боже мой…

Мне надо что-что сказать. Он прямо здесь. Почему они ничего не сказали? Почему они не видят? Он отчаянно бьется горлом о стол, безумный от голода.

– Я…

Звук моего голоса привлекает мужчину. Он резко поднимает голову, взбешенный, что я прервала его трапезу.

– Простите, я… – бегу из столовой, – извините.

– Эрин!

– Пусть идет, – бормочет отец. – Кто-нибудь может это убрать?

Родители не трогали мою спальню с тех пор, как я уехала в колледж. Технически она все еще моя, будто они ждут, что я въеду обратно.

Комната похожа на мемориал. Постеры групп, которые я уже не могу заставить себя слушать, инди-фильмы, благодаря которым, как мне казалось, я выглядела умнее, чем была.

Я щелкаю выключателем и вижу, что моя кровать полностью завалена пальто. Много черного. Где-то желтовато-коричневый. Серый, как пепел от сигарет. Я падаю прямо на кучу и рыдаю. Я не могу перестать плакать. Подношу руки к лицу и пытаюсь спрятаться в своих ладонях. Я схожу с ума. Я больше так не могу. Не могу просто убегать, если галлюцинации будут продолжаться.

Но он прикоснулся ко мне. Я почувствовала его пальцы.

Это просто бесконечный приход. Больше ничего. Мне лишь надо побыть одной. В безопасном месте. Я пытаюсь выровнять дыхание. Мне нужно успокоиться. Отдохнуть. Если я смогу справиться с этим кошмаром, вымыть весь Призрак из своего организма, все будет хорошо. Я выживу. Отосплюсь. Отгоню.

Больше никаких доз. Обещаю. Я, Эрин Хилл, торжественно клянусь не возвращаться к этому.

Я переночую в своей старой спальне, а утром уйду. Я всего лишь хочу…

увидеть призраков

…отдохнуть. Я бросаю взгляд на плакат «Презрения» Годара, висящий рядом с моей кроватью, и замечаю, что скотч в нижнем левом углу начал отклеиваться. Я отрываю его и вижу…

ЗДЕСЬ БЫЛА ЭРИН

…за постером. Раньше я была здесь. В прошлом.

Так где же я сейчас? Почему не могу себя найти?

Внизу смеется женщина. Я уже слышала это хихиканье. Вечеринка вернулась на круги своя. Мамин голос разносится по всему дому, заполняя каждую пустую комнату.

«Пожалуйста, Господи, – молюсь я, – обещаю больше никогда в жизни не принимать наркотики. Просто помоги мне пройти через это. Дай все пережить, и я клянусь, что никогда снова не приму Призрака».

Сон. Да. Вот, что мне нужно. Я уже чувствую, как мое тело расслабляется. Напряжение в мышцах тает, голова становится все тяжелее. Просто… сон. Я почувствую себя намного, намного лучше после…

Что-то извивается у меня под левой ногой. Пытается вывернуться.

Я вытаскиваю из-под себя меховую шубу. Что ты такое? Понятия не имею, что за животным оно было до того, как стало этой отвратительной шубой. Может, это и не настоящий мех, но он кажется теплым, когда я провожу по нему пальцами. Так уютно. Я сворачиваю шубу в комок вместо подушки.

Растягиваюсь на груде вещей и закрываю глаза. Даже снимаю пару пальто и накрываюсь ими, как лоскутным одеялом. К моей щеке прижимается полоска кожи – рукав чьей-то куртки-бомбера. Она постепенно согревается, пока я уплываю.

Спокойной ночи. Спи крепко. Не позволяй…

Рукав скользит. На этот раз я уверена, что он движется сам. Бомбер ведет по моей щеке, колышется, будто хочет освободиться из-под тяжести моей головы.

Что-то тянется под моими пальцами. Змеиная кожа.

Внезапно все пальто двигаются. Корчатся. Просыпается гнездо змей, их обтянутые кожей тела скользят друг по другу. Вся куча вдыхает. Пустые карманы наполняются воздухом, как дюжина легких. Я перебираюсь через кровать к изголовью, сердце бешено колотится.

Этого не может быть, ничего не происходит, я в ловушке прихода…

Одеяло из пальто поднимается с кровати и тянется ко мне. Некоторые падают на пол и снова поднимаются. Рукава образуют спутанные щупальца, они скользят по моим бедрам, забираются под платье, поднимаются по груди, обвиваясь вокруг талии, шеи, рук…

Сосуд. Тобиас произносит это слово у меня в голове. Что-то проскользнуло внутрь и обрело пристанище в этой груде пальто. Из-под куртки высовывается пара рук. Теперь три руки. Пять. Каждая вылезает из отдельного рукава. Их так много, и они такие грубые, прокладывают себе путь по моей коже, ощупывают и дергают. Сколько тел похоронено под этим домом, под всеми этими роскошными домами? Сколько мужчин и женщин было убито, чтобы не появиться ни в одном учебнике истории, ни в одном реестре, ни на одном кладбище? Нашли ли они покой?

Я разбудила их. Взбудоражила – и теперь они тянут меня. Тянут на дно. Глубже. Матрас раскрывается и обволакивает. Его стеганый рот расслабляется, и он глотает.

В комнате становится темно. Я ничего не вижу. Я ничего не вижу.

Когда я пытаюсь закричать, в рот заталкивается кожаный рукав. Прокладывает себе путь вниз по горлу, в желудок. Я тону, тону в темноте.

Я слышу, как мама чокается после очередного тоста, в ее голосе звенят пьяные нотки, когда она говорит:

– За наше наследие, которое переживет нас. За право рождения и следующие юбилеи! Ваше здоровье.

– Да, – вторят гости…

звяк, звяк, звяк

Я оттягиваю рукав от горла. Мне приходится ухватиться за него обеими руками и сильно потянуть. Сильнее. Рукав выскальзывает изо рта. Скользкая от слюны кожа тянется по моему пищеводу, пока я наконец не могу глотнуть воздуха.

Я нахожу в себе силы высвободиться из груды пальто и падаю на пол. Их руки продолжают тянуться ко мне, хватаясь за любую ближайшую часть моего тела.

Нужно выбраться из этой комнаты. Из этого дома. Не оглядываться, просто убежать. Просто уйти.

Я держусь за перила, спускаясь по ступенькам. Вырываюсь через парадную дверь и даже не закрываю. Мама зовет меня сзади, но я не оглядываюсь. Просто бегу.

Мне нужна помощь. Но кто остался? Теперь я совсем одна. У меня никого нет. Ни Тобиаса. Ни даже…

Амара.

Отъезд

«У По» набит битком. Видимо, я на прощальной вечеринке? Только Амара могла такое устроить за двадцать четыре часа. Еще и в вечер понедельника. Амара и свои похороны отметит, лишь бы нажраться с друзьями.

Она говорит всем, что через неделю уезжает в Нью-Йорк, но я знаю, что случилось на самом деле.

Она убегает. Амара увидела что-то в том доме, и это настолько ее напугало, что она наконец-то покидает Ричмонд. «Но нельзя сбежать от своих призраков, – думаю я. – Они найдут тебя».

– Здарова, сучка! – орет она каждый раз, как приходит кто-то знакомый. Она пьяно крикнула это и мне, когда я зашла с группкой незнакомцев. Или так мне показалось. Она обнимает других, так что я сразу иду в туалет. Ее визги все еще слышны. Я достаточно давно знаю Амару, чтобы знать, когда она переусердствует. Она стойко держит праздничный вид, на ней розовое ципао с высоким воротом и цветочным принтом, который требует внимания. Все смотрят лишь на нее. Королева бала.

Я думала, наш круг друзей – это вселенная, а Сайлас – ее солнце, но у Амары есть отдельный мир приятелей по работе.

Я не хотела идти. Не после папиной вечеринки, но сама мысль о том, чтобы возвратиться…

домой

…в квартиру и остаться одной пугает до чертиков. Но я уже понимаю, что мне надо уходить. Я не справлюсь, но мне хочется быть рядом со знакомыми. Или одним знакомым.

Мне нужно увести Амару. Спросить, видит ли она их. Иначе зачем ей окружать себя столькими людьми? Зачем так внезапно уезжать?

Мне нужно с кем-нибудь поговорить, с кем угодно, кто поймет, что со мной происходит. Этот кошмар. Тобиас не берет трубку. Соседи не видели его с прошлой недели. Он все еще там. В Хоупвелле. В доме. Я не знаю наверняка, но готова поставить свою жизнь.

Меня все обходят стороной. Я давно не смотрела на себя в зеркало, но могу представить, как жутко выгляжу со стороны. Я отталкиваю каждую живую душу, а мертвые не могут оставить меня в покое.

Стены ванной покрыты стикерами местных групп и граффити. Даже я кое-что привнесла. Сказать сложно, если не знать, где искать, но именно это мне и нравится.

Вот она я. Лишь мелочи напоминают тебе, что ты еще жив, только теперь там написано:

ЗДЕСЬ БЫЛА ЭРИН

Кто-то исправил надпись, как и все остальные, отредактировал мои граффити так, что я теперь в прошедшем времени. Это… это безумие. Кто это делает? Почему ведет себя так, будто меня здесь нет? Будто я…

мертва

Это просто убого. Об этих метках больше никто не знает, и уж я точно ничего не исправляла.

Это наркотик. Должен быть он. У меня галлюцинации. Может, и с призраками так же. Ну разве не чудесно? После всего того дерьма, через которое я сегодня прошла? Разрушить всю свою жизнь? Но они нападают на меня. Теперь у меня есть синяки в доказательство.

Больше никакого Призрака, уж это железно. Я не впущу снова этих духов.

Этот дом официально закрыт для будущих призраков, пошли все лесом.

Осмотрев каждую кабинку, я достаю пакетик и подношу его к оголенной лампочке.

Остался одна таблетка.

Даже сейчас, после всего, я все еще – все еще – хочу ее съесть. Внутри все тянет. Просто держа Призрака в руке, по спине бегут мурашки.

Вдруг Сайлас по другую сторону таблетки? Если я просто буду стараться сильнее…

Звать громче…

Кричать…

«Хватит, Эрин», – я не могу перестать придумывать отговорки, чтобы оправдать еще одну дозу, как будто все это совершенно нормально. Все это ненормально. Я схожу с ума, и все из-за этого наркотика.

Надо его спустить. Сейчас. И не думать дважды.

Но как же Сайлас…

Просто выброси.

Сайлас ждет…

СРОЧНО.

Я выбрасываю последнюю таблетку в туалет. Бульк. Она плавает на поверхности, пока я не жму на смыв носком сандалии и смотрю, как таблетку с шумом уносит в трубу.

Все. Я с триумфом выхожу из кабинки. Теперь нет пути назад. Что сделано, то сделано. Больше никакого Призрака. Мне нужен детокс. Или хренов экзорцизм. Я сделаю что угодно, чтобы очиститься…

Стоп. Это что, детский лепет? Туалет за спиной начинает журчать. Я поворачиваюсь и вижу, как унитаз заполняется мутной водой.

Ничего. Ну конечно.

Я возвращаюсь в бар с легким ощущением триумфа. Я победила, сучки. Смыла эту срань из моей жизни. Даже если я снова захочу принять – уже поздно, ничего не осталось.

Я буду радоваться маленьким победам. А теперь осталось разобраться с Амарой.

«У По» – одно из последних заведений в штате, где все еще можно курить в помещении. Совсем скоро власти доберутся и сюда, и все начнут выходить на улицу, но в последнюю ричмондскую гулянку Амары все заволокло серым дымом.

По понедельникам вечер караоке. Бармен Джеймс притащил табурет и потрепанный ноутбук, и в данный момент Амара исполняет «Fever» Пегги Ли. Ее рот слишком близко к микрофону, невнятные слова трещат в дешевых колонках. Это определенно менее нежная версия песни – весь бар по-панковски орет то, что знает.

Цветочный узор на облегающем платье будто перемещается по ее гибкому телу, цветы снова и снова то, раскрываются, то закрываются. В этом есть что-то гипнотическое. Если я буду смотреть слишком долго, то потеряюсь в этой версии «Желтых обоев».

– Сколько лет, – перекрикивает Джеймс вопли Амары.

– Сколько зим, – ору я в ответ.

– Чего тебе? Как обычно?

– А можно мне просто воды, пожалуйста?

– Серьезно?

– Да, прости… Сегодня я не веселюсь. Надо вывести токсины, – мягко говоря.

– ЖАР! – вопит Амара, дважды взмахивая руками. Весь бар подпевает тексту песни. – Когда ты целуешься! Жар, если выживешь, то научишься!

Джеймс ставит стакан с водой на стойку.

– Дай знать, когда захочешь…

увидеть призраков

– …перейди на что-нибудь покрепче. Я налью.

– САМЫЙ ЛУЧШИЙ СПОСОБ ГОРЕТЬ!

Амару подбадривают взрывом пьяных аплодисментов. Она делает реверанс, почти теряя равновесие и пытаясь отдышаться в столь волнующий момент.

– Спасибо всем. Вы самые лучшие, – видимо, она очень сильно напилась, раз стал вылезать ее южный акцент. – Я буду так по вам скучать, но… простите, мне надо валить из Саутсайда, пока я не чо-о-окнулась.

Толпа смеется. Здесь так много людей. Я не могу разглядеть лица в темноте. Дышать почти нечем – только дымом. От сигарет поднимаются серые завитки, и на секунду кажется, что изо рта у каждого вырываются тонкие струйки эктоплазмы. Хватит, Эрин.

– У вас всегда будет место в большом городе, так что приезжайте. Буду держать для вас диван, – Амара собирается плакать? Она вытирает что-то из уголка глаз мизинцем. – Ну все. Без этого. Не буду плакать…

Из теней вылезает мужская рука и протягивает Амаре коктейль.

– Спасибо, – говорит она и делает глоток. – Я люблю вас. Всех вас. Обещаю приехать на праздники.

Вот он – мой шанс увести ее. Надо спросить, видела ли она их. Я хочу выяснить, схожу ли с ума. А может, если мне хватит сил, смогу сказать: Пожалуйста, не бросай меня.

Я не смогу одна, Амара.

Мне нужна твоя помощь.

Нужна ты…

– Та-а-ак… – Амара прикусывает нижнюю губу, кокетливо улыбаясь. – Еще одна песня, и клянусь – клянусь – я отдам микрофон.

Ну конечно, Амара не покинет свет софитов.

Начинает играть “Unchained Melody” Righteous Brothers. Любимая песня Амары. Если где-то есть караоке, она поет там эту песню. Каждый. Хренов. Раз. Амара закрывает глаза и обхватывает микрофон обеими руками, немного покачиваясь, прежде чем торжественно склонить голову.

– Любовь моя, дорогая… – она совсем не попадает в ноты. И выглядит слишком серьезной. – Я изголодался по… твоим прикосновениям.

– Давно, – присоединяется толпа пьяным хором. – О-о-очень давно…

– Эрин? – это Сайлас. Клянусь, я слышу его голос у себя за спиной.

Я оборачиваюсь, пытаясь его найти…

…и вижу, как Джеймс протягивает мне рюмку одной рукой, а второй держит свою.

– Не бросай меня. Давай выпьем за друга. За Сайласа.

На этот раз я не колеблюсь. Я опрокидываю коричневую жидкость. Мне нужно выжечь свою землю. Уничтожить все. Что бы это ни было, на вкус ужасно. Как сироп от кашля с напалмом.

– Вот и молодец. Налить еще?

– Да. Давай. Почему бы и нет.

– Вот это я понимаю, – он наливает еще одну порцию, не обращая внимания на других людей в баре. Несколько девушек наклоняются к его рабочему месту и машут руками, но для Джеймса они не существуют. Как ему удается так не зацикливаться?

– Ты все еще живешь на Грейс?

– Да. Все еще, – «пока не сдохла», – напоминаю я себе.

– Приглашай как-нибудь, – он со мной флиртует? Я слабо улыбаюсь и жестом прошу налить еще.

Джеймс наливает мне из бутылки без этикетки.

– Что это?

– Лучшее из личных настоек!

– Одинокие реки стекаются в море, в море… – Амара жутко уродует песню, но толпа все принимает, качаясь в унисон. – Жди меня, жди меня, я скоро вернусь домой…

– Неудивительно, что Амара уезжает, – говорит Джеймс. – Наверное, ей так тяжело.

– В каком смысле?

– Ну, сама знаешь… нелегко, что он умер… я понимаю, почему она хочет уехать.

Конечно же Амаре тяжело. Нам всем тяжело. Сайлас был нашим другом. Но в его словах есть какой-то намек, который я не понимаю.

– Она переезжает из-за Сайласа?

Джеймс явно весь сжался.

– Ну да. Они же были… – его голос затихает.

– Они были что?

Он дергается. Понимает, что зашел слишком далеко.

– Они были что?

Я хочу надавить, но женщина рядом со мной нарушает мое личное пространство. Я не могу так просто спустить Джеймса с крючка, поэтому пихаюсь плечом, надеясь, что женщина поймет тонкий намек и свалит.

– Слушай, я… не знаю, любишь ли ты такое, – продолжает Джеймс, пытаясь сменить тему. – Я достал кое-что тяжеленькое, если хочешь…

увидеть призраков

– …накуриться. Пойдем в подсобку?

Та же женщина снова пихает меня. На этот раз сильнее. Напористее. Ей будто хочется скорее потереться о меня, чем привлечь внимание Джеймса.

Я уже собираюсь крикнуть ей что-то, когда краем глаза замечаю ее голые плечи. Что бы на ней ни было, оно порвано. Прямо в клочья.

Сначала мне кажется, что на ее руках сидят гусеницы – но нет, это шрамы.

Я поворачиваюсь к ней.

На меня смотрит темнокожая женщина, не мигая. Она видит меня. Я узнаю это отчаянное выражение лица, нужду в глазах. Ей нужен контакт.

Она и не пыталась привлечь внимание Джеймса.

Она хотела привлечь мое.

– Я… мне пора, – я делаю шаг назад. Я так устала. Я больше так не могу. Не могу бежать. Куда бы ни пошла, там есть они. В каждом доме. В каждом здании.

Куда мне теперь идти? Осталось хоть что-то?

Лицо женщины светлеет, она рада, что ее хоть кто-то заметил. Она двигается только тогда, когда это делаю я, будто мы танцуем. Делает шаг вперед всякий раз, когда я делаю шаг назад. Я не должна видеть ее – а она не должна видеть меня.

Я не смотрю, куда иду, расталкивая людей позади себя. Врезаюсь в какого-то парня на танцполе, его коктейль проливается мне на плечо.

– Осторожно! – кричит он, поднимая мокрые руки в воздух.

Женщина стоит в центре танцпола и смотрит с такой тоской, пока остальные смотрят на импровизированную сцену, погруженные в песню:

– Мне нужна твоя любовь.

Как долго она сидит в этом отремонтированном подвале довоенного особняка? Сколько бродит по бару, пока никто не замечает ее присутствия?

Они всегда будут здесь, так ведь? Они всегда будут здесь, потому что всегда, всегда были здесь. Куда бы я ни пошла, их всегда будет больше. Это не закончится.

Как мне избавиться от призраков?

– Чего ты от меня хочешь?! – кричу я так громко, как только могу. Вокруг нас все вздрагивают так, будто я выстрелила в толпу. – Не подходи ко мне!

Амара перестает петь. Трек для караоке продолжает играть, минусовка «Unchained Melody» достигает своего синтезированного крещендо.

– Отстань от меня!

Больше никто не видит желания в ее тусклом взгляде. Не видит, как она поднимает руку. Не видит, как ее пальцы проходят по моей щеке. Она ниже меня. Я заглядываю ей через плечо и вижу, что шрамы тянутся вдоль всей ее спины – нет, не шрамы. Они еще кровоточат. Она всегда будет истекать кровью. Эти раны никогда не заживут. Они раскрываются и тянутся, когда она касается моего лица.

– Оставь меня…

Никто не видит, как пальцы этой женщины проникают внутрь, сквозь мою кожу. Холод тут же сжимает мою грудь. Голова кружится. Я не чувствую ног. Я падаю назад.

Я падаю в…

…серую воду. Море пепла. Волны черноты. Они простираются до самого горизонта, а сверху серые облака. Тусклое сияние чего-то похожего на солнце едва проникает сквозь озон.

Земли не видно. Только чернила. Вода вскипает, образуя массивные гребни волн, которые поднимаются и врезаются друг в друга, а затем снова разглаживаются.

Огни над головой колеблются, пока не остается лишь серая дымка, и я погружаюсь еще глубже. В бесконечный океан теней.

Вода слишком мутная, чтобы что-то разглядеть сквозь нее. Клубы влажной сажи. Так холодно…

Я не могу дышать…

Друзья Амары хватают меня за плечи, ловя в середине падения.

Пальцы женщины соскальзывают. Разделяют нас.

Я хватаю воздух ртом. Клянусь, на мгновение мое сердце остановилось. Кажется, будто я…

мертва

– Эрин? – зовет Амара слабым голосом. Она поднимает руку, чтобы прикрыть глаза от света прожекторов, когда заканчивается трек для караоке. Опускается гробовая тишина. Все уставились на меня.

Женщина смотрит только на свои пальцы, завороженная рукой, которая погрузилась в меня – сквозь меня, – будто женщина настолько же удивлена случившимся, как и я. Она подносит пальцы ко рту и облизывает их. Ее веки трепещут в экстазе, словно она только что попробовала сладчайший нектар.

Женщина засовывает сжатый кулак поглубже в рот. Ее челюсть отходит, губы туго растягиваются и смыкаются на запястье, пока она высасывает все остатки Призрака. Но этого недостаточно. Ей нужно больше. Мертвая делает неуверенный, пьяный шаг вперед. Тянется ко мне.

Я разворачиваюсь и прокладываю себе путь сквозь толпу незнакомых лиц все эти лица кому они принадлежат…

Свежий воздух обдает меня, как только я вываливаюсь за дверь. Закрываю глаза и наклоняюсь вперед, кладя обе руки на колени, пока наконец не могу замедлить дыхание.

Мне лишь нужно восстановить баланс. Сделать так, чтобы мир перестал кружиться. Мне надо…

– Эрин?

Амара.

– Ты в порядке?

– Ты ее видела?

Амара молчит.

– Видела?

– Не знаю, о чем ты говоришь, – она врет. Я вижу по ее лицу. Даже сейчас не хочет ничего признавать. Какие еще секреты она хранит? Что еще скрывает?

– Ты спала с Сайласом? – вопрос вылетает прежде, чем я готова его задать.

– Эрин, – очень спокойно отвечает Амара, – дай объяснить.

– Нет, – стону я.

– Это было несерьезно, клянусь…

– Как ты могла?

– А что я должна сказать? – Амара делает осторожный шаг вперед. – Сайлас заставлял всех чувствовать себя важнейшим человеком на свете. Единственным человеком.

– О боже…

– Мы все велись на его шарм, Эрин. Отказать было невозможно.

– Когда?

Амара колеблется.

– Временами.

– Как долго?

– Недолго.

– В колледже?

– Нет.

– Значит, после выпуска.

– Да.

– Как ты могла так со мной поступить?

– С тобой? – теперь Амара злится. – Эрин, у вас годами длилось одно и то же. Вини меня, Сайласа или кого-то еще, пожалуйста, но никто не делал ни хрена с тобой.

Наша группа. Наши друзья. Четыре мушкетера – одно тело. Мы всегда шутили, что Сайлас – голова, Амара – яйца, Тобиас – жопа, а я… кем я была?

Сердцем? Черным, сморщенным куском мышц? Почему я должна была качать кровь нашей дружбы по всем венам?

Нас обезглавили. Кто мы без Сайласа?

Кто я?

Амара все еще объясняется. Искупает вину.

– Это было не серьезно. Просто так… случилось.

– Почему ты мне не сказала?

– Потому что… – Амара делает паузу, – я знала, что это тебя ранит, вот и не хотела.

– Но все равно сделала.

– Да, видимо.

– Спасибо. Большое.

– Слушай, Эрин. Я знаю, ты не хочешь это слушать, но… Чего ты от него хотела? Думала переехать за город и завести с ним детей?

Живот скручивается, когда я вспоминаю тот день, когда мы поехали в клинику.

– Я видела его, – перебиваю я Амару. – В том доме.

– Эрин… – Ее жалостливый взгляд меня доводит.

– Он был там, – я почти выплевываю слова. – Со мной. Он вернулся ко мне.

– Не надо, Эрин.

– Я нашла его. Я его вернула. Его дух явился мне. Не тебе. Мне.

– Стоп, – голос Амары отскакивает от окружающих зданий. – Я просила тебя не покупаться на херню Тобиаса. А если честно, это лишь продолжение херни Сайласа. А теперь и ты ведешь себя так же.

– Как кто?

– Сайлас.

Амаре всегда было плевать. Она думает только о себе. Она всегда была эгоисткой, эгоисткой, эгоисткой, сколько я ее знаю. А теперь она хочет сбежать.

– Ты видела что-то в доме, да?

– Хватит.

– Поэтому ты уезжаешь? Ты тоже их видишь. Просто скажи мне.

– Нет, – она медленно качает головой, слово едва уловимо.

– Скажи мне.

Амара отступает от меня на шаг.

– Кого ты видела? Кого? Сайласа?

Амара не говорит ни слова, лишь оборачивается и возвращается на вечеринку.

– ТЫ ВИДЕЛА САЙЛАСА? ОН С ТОБОЙ?

Дверь захлопывается за ней, а я стою посреди дороги. В жопу ее. Мне не нужна ее помощь. Я ухожу, рыская в сумке в поисках телефона.

Я не вижу мужчину до тех пор, пока почти не сталкиваюсь с ним.

– Господи!

Он не отходит даже после моего крика. Просто стоит на улице. Я отворачиваюсь, как только понимаю, что он голый, из промежности торчит пенис, похожий на грибок.

Я продолжаю двигаться, уверенно шагая прямо по центру дороги. Теперь бегу. Все быстрее. Он такой медленный, что через пару кварталов я теряю его из виду. Не знаю, следит ли он за мной, поэтому достаю свой телефон и вызываю такси. Еще пять минут, а значит, надо встать в углу и пождать, пока приедет «Роджер».

«Пять минут – пустяки, – думаю я про себя. – Подожду».

Я встаю под уличным фонарем, прислонившись к столбу в круге света. У меня хороший обзор, я вижу всех, кто может выйти с любой стороны. Внимательно слежу за направлением, откуда только что пришла. Ко мне ничто не может подкрасться незаметно. Я в безопасности.

Еще четыре минуты. Я вижу, как на карте движется машина Роджера.

Смс-ка. От Таннера: «Я что-то не то сказал?» Я начинаю писать ответ: «У меня сейчас сложный период…», но удаляю. Можно ему позвонить. Он же заберет меня? И отвезет…

домой

Я оглядываю обе стороны улицы. Вокруг на удивление тихо для этого времени суток, даже для понедельника. На Черч-Хилл никогда не тусили толпы, но сейчас тут нет никого.

Все еще четыре минуты.

Я поднимаю взгляд на уличный фонарь и вижу мотыльков, роящихся вокруг лампочки. Их тела изгибаются так быстро, что блеск крыльев оставляет следы в небе. «Не летите на свет, – хочу я их предупредить, – что угодно, только не выходите на свет».

Шуршание поначалу слабое – царапание пластика об асфальт. Я смотрю в обе стороны, но улица до сих пор пуста.

Я замечаю белый продуктовый пакет. Ветра нет, но пакет плывет по воздуху, время от времени опускаясь и волочась по тротуару. Ш-р-р. От этого звука у меня сводит зубы.

Такой пакет есть в каждом магазине – с желтым смайликом «СПАСИБО, ЧТО ПОКУПАЕТЕ У НАС», – но что-то в нем вызывает скрытые воспоминания.

У Сайласа была точно такой же.

Он не может быть тем же, и все же каким-то образом я понимаю, что это он. Просто знаю всем сердцем. Его пластиковый пакет нашел меня. Я почти жду, что счастливый фантом Сайласа помашет одной из ручек.

Я так и не видела, что было внутри. Наверное, личные вещи – ключи, бумажник, зажигалка. Что еще? Ручки сумки расправляются, как паруса на шхуне, прокладывая скользящий курс над дорогой и целясь мне в ноги. Он приближается ко мне. Меньше чем в трех футах…

В одном футе…

Наконец, пакет останавливается. Теперь он неподвижен. Всего несколько секунд назад я бы поклялась, что пакет пустой, но теперь мне так не кажется – его будто что-то придавливает. Ручки сворачиваются, облегая содержимое.

Я бросаю взгляд на свой телефон. Три минуты до Роджера. Значок машины всего в нескольких кварталах от пульсирующей синей точки, то есть меня, и все же расстояние между нами кажется непреодолимым.

Две минуты, обратный отсчет. Давай, Роджер, шевелись!

Пакет не сдвинулся с места. Вообще. Он ждет, когда я его открою – я знаю, я просто знаю, – но я не поддамся искушению.

Все еще две минуты. А теперь снова три. Черт.

Я просто взгляну. От этого же ничего не будет?

Ну к черту. Я смотрю.

Я наклоняюсь достаточно близко, чтобы увидеть слабый блеск чьих-то глаз, смотрящих в ответ.

Изнутри на меня смотрит женщина. Ее рот открывается, как у рыбы, вытащенной из воды и беззвучно хватающей ртом воздух. Она хочет что-то сказать, но у нее нет голоса.

Я вспоминаю фотографию в рамке на столе Сайласа в общаге. И автокатастрофу.

Это она. Наверняка. Смотрит на меня.

Мать Сайласа.

Я отшатываюсь назад, врезаясь в фонарный столб.

Из пакета на меня смотрит отрубленная голова матери Сайласа. Это хуже, чем другие призраки. Я не могу с этим жить. Я не могу здесь оставаться. Не могу больше ждать Роджера ни минуты.

Мне надо бежать. Уходить…

домой

Я мчусь так быстро, что не сразу замечаю тела, свисающие с деревьев. Сначала кажется, что это ветви. Изгибающиеся дубы тянутся вдоль дорог Черч-Хилла, одного из старейших районов города, где Патрик Генри требовал свободы или смерти. Большинство из них простояли столько же, сколько и дома, начиная с 1775 года, поэтому не стоит удивляться подвешенным за шеи духам. Они качаются на ветру, что дует уже много веков, и я не могу смотреть. Не хочу видеть, как их глаза безучастно смотрят на меня в ответ. Даже они чувствуют его… Призрака в моей крови. Они тянутся ко мне, пока их тела раскачиваются.

Я схожу с ума. Я схожу с ума… Во мне не осталось и крупицы здравомыслия, за которую можно уцепиться. Теперь я вижу их повсюду. Некоторые прячутся в мусорных контейнерах. Другие теснятся в газетных киосках, прижав лица к стеклу. Все припаркованные машины, мимо которых я проезжаю, битком набиты духами. Их серые глаза следят за мной, когда я пробегаю мимо. Они лижут окна – им нужна я.

Слишком много. Их слишком много.

Я пробегаю мимо «Макдоналдса» и замечаю, что из окон для заказов вырываются конечности всякий раз, когда раздвигаются створки. Когда посетитель открывает дверь, за ним проскальзывает еще одна заблудшая душа, отчаянно нуждающаяся в безопасности сосуда. Любого сосуда. Лучше уж втиснутся внутрь, чем провести хоть минуту на улице. Но почему? Что такого ужасного в том, чтобы остаться на улице?

Почему им так сильно нужен дом?

Духи постоянно окружают нас, а никто об этом даже не подозревает. Никто не видит. Но доза Призрака исправляет ситуацию. Призрак меняет все…

Город жив, и куда бы я ни пошла, он истекает столетиями призраков. Я вижу членов племени Поухатан. Это был их дом – то есть Шоквохокан – до того, как Кристофер Ньюпорт отправился исследовать реку Джеймс.

А что насчет сражения при Блади-Ран в 1656 году, где погибло так много солдат Памунки, что ручей стал красным?

Я бегу по их крови.

Я просто не могу пройти мимо места на Кэри-стрит, где когда-то стояла хирургическая и акушерская больница для рабов.

Или где в 1925 году обрушился туннель Черч-Хилл.

Проходя мимо больницы Чимборасо, где лечили солдат Конфедерации, я спотыкаюсь о гангренозные конечности, отпиленные, чтобы остановить распространение инфекции, улицы усеяны ампутированными руками и ногами, и все они тянутся ко мне. Моя лодыжка подворачивается, и я теряю равновесие. Прыгаю на одной ноге, снимая сандалию, затем на другой. Сначала держу обувь в руках, но в этом нет смысла. Я отбрасываю их в сторону и бегу босиком, стараясь не замечать сотни призраков вокруг меня. Я никогда не видела столько протянутых рук, и все они тянутся ко мне. Хватают.

Я хочу все отменить. Вернуться… Не знать. Как не знала раньше.

Смерть повсюду. Они повсюду.

Осталось лишь одно место.

Пора снова возвращаться домой.

Снова домой, снова домой…

Часть четвертая. Погоня за фантомом

Новоселье

Кто-то красным начертил символ на входной двери. Круг с тремя волнистыми полосами поперек, похоже на сперматозоид в яйцеклетке. Я провожу по рисунку пальцами, и корочка цвета ржавчины отслаивается. Аэрозольная краска так не осыпается.

Стучать как-то странно. Мне не нужно разрешение Тобиаса, чтобы войти. Это не его дом, как и не мой. Он ничейный. Так что мешает мне войти?

Милый, я до-о-ома!

Как только я тянусь к ручке, дверь слегка приоткрывается.

На меня обрушивается глинистый аромат, и я улавливаю в воздухе легкий привкус плесени и пота. Пахнет как в раздевалке, которая по совместительству еще и мавзолей. Неужели так воняло и раньше?

Из щели выглядывает молодая женщина. У нее фарфоровый цвет лица, как у покойной Бетти Буп. Я гадаю, не призрак ли она, и рефлекторно отступаю назад. Неужели ошиблась домом?

– Хочешь найти призрака?

Вопрос сбивает меня с толку. Кто она?

– Э-э… а Тобиас здесь?

Мертвая Бетти Буп кричит через плечо:

– Тобиас! К тебе какая-то девушка!

Какая-то девушка? Она не знает, что я раньше здесь жила?

По коридору шаркают ноги.

– Если она хочет устроить сеанс, скажи ей, что…

Тобиас осекается, как только видит меня в дверях. Он стал еще тоньше, хоть это и кажется невозможным. Бледный, но щеки слегка розовеют. На нем нет очков, и это странно. Кажется, я никогда его без них не видела.

– А. Ты приехала, – искренне улыбается он мне. – Долго же ты.

– Что за граффити? – киваю я на дверь.

– Защита, – бормочет он и снова поворачивается к теням. – Добро пожаловать домой.

Мертвая Бетти Буп снова окидывает меня взглядом, пожимает плечами и плетется за Тобиасом. Дверь остается открытой.

Сегодня вторник. Я уехала отсюда чуть больше сорока восьми часов назад, и все же это место полностью преобразилось. Я вижу это, как только вхожу. По залу разносится приторно-сладкий запах, как от вазы с гниющими яблоками.

– Тобиас, – кричу я ему вслед, морщась от того, как жалко звучу, – я хочу все это остановить. Я… я вижу их повсюду. За моей квартирой. На улицах.

– Я же просил остаться. Но вы с Амарой хотели уехать, так что… Может, оно и к лучшему. Вам надо было увидеть фантомов своими глазами.

– Кого увидеть?

– Так их называл Сайлас, – бросает Тобиас через плечо, едва поворачиваясь, и шаркает дальше. – Заблудшие души. Духи, у которых нет дома.

– Тогда, мать твою, пусть снимают, как и все мы.

– А ты думала, что будет, если умрешь снаружи? Призрак начнет блуждать. Представь, сколько бездомных бродит по улицам и ищет хоть что-нибудь, что можно назвать домом.

Видимо, духи хотят лишь этого. Чтобы их пригласили, пустили в место, где можно пустить корни. Это не так сильно отличается от жизни. Не этого ли хотим мы все? Найти свой дом?

– Значит, они не уйдут?

Тобиас поворачивается ко мне лицом.

– Они всегда там были, Эрин, ты просто не видела. А теперь, когда увидела, хочешь это прекратить? На что ты надеялась? Просто все оставить, и – пуф – все исчезло?

Меня будут преследовать до конца жизни.

– Я пытался тебя предупредить, – Тобиас разворачивается, пренебрежительно махнув рукой и продолжая лениво шаркать по гостиной. – Мы открыли дверь. Она не закроется только потому, что ты внезапно передумала. Прости. Призрак так не работает.

– А как он работает?

– Сосуд предназначен не только для того, чтобы впускать призраков. Он еще и для того, чтобы их отгонять. Ни один призрак не пройдет через эту дверь без приглашения.

– И что, ты вечно будешь тут сидеть? Запрешь двери и понадеешься, что никто не проскользнет?

Он не отвечает.

– Пожалуйста, Тоби. Я хочу вернуть свою жизнь.

– Жизнь, – Тобиас, видимо, все еще злится, что я украла его заначку. В этом все дело – он меня наказывает. Это натянутое, пассивно-агрессивное отношение невмешательства – его способ отомстить. Придется признаться во всех своих грехах, чтобы не осталось обид. Тобиас простит меня, а потом прогонит духов.

– Прости, что украла Призрак.

– Ты его принесла?

– Его больше нет.

– Ты закинулась всем? Господи, неудивительно, что все внимание на тебе! Если проглотить слишком много, станешь маяком. Они эту хрень за милю учуют.

– Да уж, мне пришлось учиться на горьком опыте.

– Не бойся, здесь ты в безопасности. И кстати, я улучшил баланс, новая партия намного мягче. Теперь люди не будут блевать эктоплазмой каждый раз, когда принимают дозу. Это дерьмо довольно противно убирать.

– Ты готовишь еще?

– Призрака много не бывает, – Тобиас исчезает в гостиной.

– Тоби, как ты… – я осекаюсь, как только замечаю колеблющееся свечение. Заглядываю в гостиную и поражаюсь огромному количеству свечей – настольных, в жестяных банках, в стеклянных банках, жасминовых, ванильных, с морской солью, сиренью, медовой лавандой. Да здесь прямо хренова распродажа.

Теперь стену украшают незнакомые мне примитивные знаки, которые соответствуют символу на входной двери. Окна закрыты листами фанеры, прибитыми гвоздями к рамам, чтобы исключить попадание внешнего света. Я сразу забываю, какое сейчас время суток. В таком месте время течет по-другому.

– Сними с себя груз, – Тобиас сидит на полу рядом с мертвой Бетти Буп, которая не перестает на меня пялиться.

Я нерешительно застываю в дверях.

– Должен же быть какой-то способ… так? Перестать их видеть?

– Ты действительно за этим пришла?

– Да, – надеюсь, звучит правдоподобно. – Закрой кран, Тобиас. С меня хватит.

– Вот черт… как жаль. Я думал, ты хотела увидеть Сайласа.

– А он здесь? – Абсолютная предсказуемость моей эмоциональной реакции на простое упоминание его имени заставляет меня чувствовать себя словно из хренова романа Бронте. Я пришла сюда, чтобы все остановить, а не к Сайласу.

– Там, где ты его и оставила.

– Стой. Так ты говоришь, что он… он…

– Он ждал тебя.

Все это время я была там, потеряна в городе, звала его, а он лишь ждал, пока я вернусь домой. Это ведь наш дом, правда?

– Он и сейчас здесь?

– Конечно. Скучал по тебе.

– Ты с ним говорил?

– Все время. Давай. Садись, – лениво машет рукой Тобиас. – Я нервничаю, когда ты так нависаешь. Выглядишь, как призрак, – посмеивается он от собственной шутки.

– Где твои очки? – спрашиваю я, когда сажусь к ним на пол.

– Я теперь вижу и без них.

Мертвая Бетти Буп так и сияет. При свете свеч я вижу, какая она маленькая. Наверное, еще учится в колледже – боже, или даже в школе.

– Привет, я Мелисса.

– Это Эрин, – представляет меня Тобиас. – Она старый добрый друг.

– Что она тут делает? – спрашиваю я Тобиаса, мне не нравится, что незнакомка пришла…

в наш дом

…сюда.

– Я завожу новых друзей.

– Ищи новых друзей, – подпевает невпопад Мелисса, – но старых не забудь…

Я не знаю, откуда она, но уже знаю ее историю. Не хочу признавать, но в ней чувствуется то же отчаяние изменить старую жизнь, что и во мне. Поэтому мы здесь, не так ли? Мы все хотим…

увидеть призраков

…сбежать. И вот он Тобиас, принимает ее с распростертыми объятиями. Мой дом – твой дом.

– Тоби?

Ему требуется мгновение, чтобы открыть глаза, а потом еще больше, чтобы найти меня. Его взгляд блуждает по комнате, прежде чем остановиться на мне. Теперь он улыбается.

– Да?

– Ты был здесь все это время?

– А где мне еще быть?

Он не уходил. В этом доме нет ни электричества, ни водопровода, ничего, кроме его…

призраков

…дебильных наркотиков.

– Что происходит?

– Ну, знаешь… я был занят, помогал соседям, – он протягивает руку, зажав между пальцами дозу Призрака. – Чудесный день для того, чтобы увидеть призраков.

– Будь моим, – поет Мелисса, – ответь, сможешь ли…

– Что скажешь? – спрашивает Тобиас. – Хочешь закинуться?

«Да», – говорю я себе.

– Нет.

– Уверена?

Боже, ну пожалуйста, я так хочу.

Но от самого вида таблетки у меня скручивает желудок. Не думаю, что смогу снова пройти через это.

– Я пас.

– Все хорошо, Эрин. Один разок? Ради Сайласа?

– Нет.

Тобиас отстает, но так и не стирает дебильную улыбку с лица.

– Я просто тебя подкалываю. Тебе необязательно делать что-то, если не хочешь. Оставайся, уходи – решай сама.

В дверь стучат. Мои плечи дергаются, когда я пугаюсь резкого звука.

– Можешь открыть? – Тобиас уже снова закрыл глаза и ушел в себя.

Кажется, у меня нет выбора. Немного взбешенная, я выхожу из гостиной и направляюсь к двери. «Нужно отсюда убираться, – думаю я. – Уехать как можно дальше от этой зараженной дыры. Выйти и никогда не оглядываться».

На крыльце мнется парочка тощих бродяг. Им явно не больше двадцати. Всего лишь дети. Господи, неужели Тобиас толкает наркоту на детских площадках?

Стоп. Я их узнаю. Они как раз сидели на тротуаре возле моего дома. Бренчали на гитаре и выпрашивали мелочь. Я точно видела этот пучок дредов на макушке и кривые татухи на лице.

– Это дом с привидениями? – спрашивает она. На ней его кожаная куртка, немного великовата для миниатюрной фигуры, усеянная значками неизвестных мне групп. На рукавах криво пришиты тканевые заплатки.

– Кто вам сказал? Откуда…

Слова так и не вылезают изо рта.

В центре тупика стоит мальчик. Просто мальчик. Он не двигается. Только прозрачный брезент развевается на ветру, хлопая у его ног. Он смотрит на меня.

Клянусь, раньше его там не было. Он следил за мной?

– На твоем месте я бы закрыл дверь, – кричит Тобиас из гостиной. – Не хочу, чтобы в дом вошли незваные гости.

Мальчик чувствует смену настроения. Он делает шаг вперед – ко мне, к дому. Хочет войти.

– Заходите, – говорю я паре. Мои глаза не отрываются от мальчика. Тот выходит на лужайку. Если я не закрою дверь, и прямо сейчас, мальчик проскользнет внутрь. И каким-то образом я знаю, что один потерянный дух приведет к двум, потом к десяти, потом…

– Быстрее, – я хватаю девушку за рукав и тяну за собой, парень заходит вместе с ней. Я захлопываю дверь, закрывая доступ, и смотрю в глазок. Мальчик останавливается, брошенный. Я почти испытываю укол сожаления, он такой одинокий, без пристанища, без друзей.

Пара уже села на пол, когда я захожу в гостиную.

– Эрин… – представляет Тобиас, как добрый хозяин, – знакомься, это Адриано и Стефани.

– Привет, – отзывается Стефани со смущенной улыбкой. Адриано даже не смотрит на меня.

– Ты продаешь, – заявляю я. – Стал дилером?

– Это довольно грубое слово, – журит меня Тобиас. – Призрак нельзя найти. Он находит тебя. Кто-то может о нем рассказать. Сначала говорят тебе, потом ты говоришь другому, это как…

– История с привидениями?

– Точно! Так новость и расходится, – Тобиас разводит руками, представляю все дерганное величие гостиной. – У каждого есть своя страшилка. А я всего лишь предоставляю костер.

Я пробираюсь к кругу и сажусь.

– Как вы узнали об этом доме? – спрашиваю я всех.

Мертвая Бетти… простите, Мелисса, счастливо отвечает:

– Прочла в соцсетях.

– Господи, Тобиас, ты пишешь посты об этом месте?

– Я списалась с Сайласом, – оправдывается Мелисса. – Он спросил…

– Когда?

– …хочу ли я увидеть призраков, – ну конечно. Соцсети – идеальная платформа для поиска тех, кто потерял близких.

– Так это ты взломал аккаунт Сайласа, – я четко осознаю, что ломаю им кайф, но мне плевать. Тобиас использовал список друзей в качестве телефонной книги скорбящих после смерти Сайласа. Представьте, что вам пришла заявка из загробной жизни. Люди так сильно хотят верить, что поведутся на что угодно. – Ты соврал мне.

– Мы помогаем людям, – возражает Тобиас. – Тем, кому больно.

– Ты эксплуатируешь их горе…

– Мы воссоединяем их, – говорит он. – Сайлас всегда умел… влиять на остальных. Его все слушают. Я подумал, что можно войти в его аккаунт, чтобы связаться и…

– Сайлас мертв, – я первый раз произношу эти слова вслух.

– И ты думаешь, смерть действительно его остановит?

Это не похоже на Тобиаса. Причем совсем. Он притворяется крутым мастером дзена, и мне это не нравится.

– Я рад, что ты вернулась, Эрин… правда. Я бы не смог сделать это, да ничего, без тебя.

– Я не хочу иметь ничего общего с… чем бы это ни было.

– Ты вернула Сайласа! Если бы не ваша связь, ничего не сработало бы, – почему-то он произносит слово «связь» так, будто на самом деле имеет в виду «зависимость». – Ты мой счастливый талисман. Позволь мне вернуть тебе долг… Поздоровайся с Сайласом.

– Я уже говорила, что не хочу больше этого дерьма.

Он поднимает руки.

– Как знаешь.

Тобиас передает по кругу пластиковый контейнер с таблетками.

– У каждого из нас есть свои истории с привидениями. И вот, – поднимает он таблетку и проглатывает, – как мы их расскажем.

Каждый присутствующий берет таблетку, легкомысленно, как школьники за обедом. Мелисса сует таблетку мне в руку и улыбается.

– Держи.

Я смотрю на таблетку. Пару раз переворачиваю, вверх-вниз, вверх-вниз, пока внутри рассыпается пепел. Во мне нарастает зуд.

Даже сейчас я хочу этого. Чувствую холодок по спине. Мурашки на коже. Я не могу себя остановить.

Я хочу увидеть призраков.

Может, на этот раз будет не так плохо? Здесь безопасно, это проверенный сеанс. Не там, не в городе, со всеми этими помехами. Здесь я под защитой.

Тобиас сказал, что улучшил дозу, так? Может, то была всего лишь плохая партия. Не приближайся к этой дряни. Еще один раз, и все. Подумаешь, всего лишь один сеанс. Я почувствую Сайласа. Ощущу, как колеблется его дух. Проникает в меня. Я могу вернуть это чувство…

«Ты не должна, – слышу я Амару. – Ты пришла сюда, чтобы…»

Я выделываю магический трюк: исчезающая таблетка. Сейчас вы ее видите, а теперь нет…

– Молодец, – говорит Тобиас. Я и не заметила, что он следил за мной. – Вот это моя Эрин.

У меня так сухо во рту, что я не могу проглотить таблетку. Мышцы рта сопротивляются инородному телу. Мелисса передает мне бутылку воды. Она комнатной температуры, но к тому времени, как доходит до желудка, уже начинает кипеть – «Жарко, жарко, пламя ярко! Хороша в котле заварка!»

– В этом доме безопасно, – говорит Тобиас. – Мы можем заполнить комнаты теми, кого потеряли. Пригласите своих призраков. Ваша связь привлечет их к нам. Сосредоточьтесь на ней. Возьмитесь за руки и закройте глаза, – командует он. Я смотрю, как все в кругу слушаются, закрывают глаза и позволяют голосу Тобиаса унести их прочь. – Вы пришли сюда, потому что на другой стороне есть кто-то, с кем вы хотите связаться. Представьте их в своем воображении.

Я закрываю глаза и сразу же вижу Сайласа, будто он ждал меня, прячась за моими веками. Его лицо так отчетливо стоит у меня в голове – заправленные за уши волосы, карие глаза, дьявольская ухмылка.

– А теперь надо произнести их имена вслух. Позовите их. Это первый шаг.

– Хатч, – говорит Стефани.

– Сабин, – говорит Мелисса.

– Марк, – говорит Адриано.

Я не зову Сайласа. Я храню его имя, прячу, словно не хочу делить его ни с кем.

– Держите их в уме. Держитесь за них. Не отпускайте. Некоторым приходится преодолевать большое расстояние. Это нелегко. Но ваша связь, эта нить вернет их домой.

Я держусь за Сайласа. Его лицо. Его улыбку. Его смех заполняет мой разум.

– Этот дом – всего лишь вместилище, – говорит Тобиас. – Сосуд, в котором могут обитать наши призраки. На самом деле они преследуют вас. Нужно дать им волю, освободить их в этих стенах.

Изображение Сайласа совсем немного ускользает. Трудно удержать его мысленный образ, пока говорит Тобиас. Я все время отвлекаюсь.

– Мы пройдемся мысленно по дому, по каждой комнате. Они все пусты, ждут, когда их заселят. Сначала представим входную дверь. Сейчас она закрыта, но вам надо представить, как она открывается. Откройте дверь в своем сознании. Давайте.

Клянусь, я слышу, как дверь открывается сама по себе. По коридору разносится тихий скрип петель.

– Заходите. Переступите через порог. В коридор… Представьте это пространство. Смотрите на комнаты, которые можно заполнить. Следуйте за моим голосом. Вы меня слышите? Мы обращаемся к духам, которых носим с собой. Нам предоставили доступ к другой стороне, и мы готовы увидеть, – Тобиас и правда усовершенствовал продающий текст со времени нашего последнего сеанса. Или, может, просто изменилась демография. Без Амары, которая точно отчитала бы его за это дерьмо, Тобиас может разойтись по полной.

Я чувствую, как сжимаются руки обоих моих соседей, их ладони потеют.

– Мы готовы принять ваши послания. Пожалуйста, говорите с нами, – я чувствую малейшее колебание в круге. Внезапно мы все начинаем ритмично и синхронно раскачиваться из стороны в сторону. Движение набирает обороты по мере того, как громче звучит голос Тобиаса. – Духи, мы хотим пообщаться с вами. Подайте нам знак.

Я чувствую, как тянут каждую из моих рук, слева направо.

– Хатч: ты хочешь с кем-то тут пообщаться?

…туда-сюда…

– Сабин: ты хочешь поговорить?

…туда-сюда…

– Марк: ты желаешь с кем…

Раскачивания прекращаются. У меня хрустит шея, когда круг перестает раскачиваться. Кто-то – возможно, Мелисса – ахает. Я открываю глаза.

В центре комнаты что-то мерцает. Одинокое пламя размером с монету взвивается над нашими головами. Без всякого источника.

Оно приближается. Я отшатываюсь, поначалу испугавшись, когда свободно парящее пламя медленно приближается ко мне. Ко мне. Остальная часть круга тоже видит это, любуется. У Тобиаса опускается грудь, потому что он больше не может сдерживать изнеможение.

Пламя парит передо мной, всего в нескольких дюймах от лица, и я наслаждаюсь его сиянием. Теперь оно переливается всеми цветами радуги. Зеленое кольцо пронизывает оранжевое и желтое, появляется и исчезает, его заменяет блестящая красная лента, затем синяя. В этом есть какой-то импульс.

Сердцебиение.

– …Сайлас?

При звуке имени пламя разрастается. Сплющивается, удлиняясь. Теперь оно размером с мою ладонь, растет, углубляется. Я вижу его насквозь, и все же оно по-прежнему обладает глубиной.

Я замечаю лицо Сайласа.

– Сайлас, это… это правда…

Каждый раз, когда я произношу его имя, пламя вспыхивает новым цветом. Пульс учащается. Теперь свет похож на альбом с полупрозрачными картинками. Движения медленные, рваные, но я наблюдаю, как дрожащее изображение его руки поднимается, чтобы коснуться моего лица.

– Это ты, – говорю я, и по моим щекам внезапно текут слезы. – Это действительно ты.

Свет проходит сквозь меня – дух Сайласа входит в мое тело – и, клянусь, мне никогда в жизни не было так тепло. Я задыхаюсь, когда его жар проникает в мои конечности. Совсем как первый вдох в моей жизни.

Он внутри. Овладевает мной. Когда я оглядываю комнату, глаза больше не принадлежат мне. Теперь это его глаза – наши глаза. Мы вместе, сливаемся в единое целое. Его дух и мое тело.

Я отпускаю руки соседей и опускаюсь обратно на пол, прислонившись к раскрашенной стене. Я всегда была планшетом. Свет распространяется по моей крови, тепло духа Сайласа циркулирует по всему телу, затрагивая каждый нерв, просачиваясь в каждую клетку, пока он не овладевает всем.

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, но я вижу жизнь Сайласа. В этот момент, распростертая на полу, я наблюдаю за его существованием. Гравитация исчезает, когда тело отделяется от сознания. Мои конечности теперь принадлежат ему, мое тело теперь принадлежит ему, моя плоть – его прошлое, моя душа – его история. Его рождение. Его младенчество. Его детство.

Я смотрю, как Сайлас растет и расцветает в стремительной череде воспоминаний, проносящихся сквозь его жизнь так быстро, что я едва могу дышать. Сила его присутствия пригвождает меня к полу.

Затем все замирает. Время внезапно замедляется, и я чувствую, как Сайлас оступается. Хватка моего тела над его духом ослабевает, и мне нужно крепче обхватить его своими костями. Почему мы остановились?

Мы идем за молодой женщиной, пытаемся догнать ее. У нее какая-то темная аура – что-то смутно знакомое. Я ее откуда-то знаю. Она излучает полосы темно-фиолетового цвета. Атмосфера вокруг нее изгибается и деформируется концентрическими радужными кругами.

Она – черная жемчужина.

О боже… это я. Я смотрю на себя со стороны, глазами Сайласа. Я едва узнаю себя. Я выгляжу такой сияющей, мое тело каким-то образом искажает спектр света. Мне восемнадцать, и на мне наряд, который я не надевала с тех пор, как…

Стоп. Я помню это. Мы в колледже. Это наш первый с Сайласом разговор. Он был под наркотой, когда подошел ко мне? Цвета, исходящие от моей кожи, делают меня похожей на человеческое масляное пятно, обернутое волнистыми кольцами пурпурного, зеленого, черного и синего цветов. Я чувствую, как учащается его сердцебиение, и понимаю, что мое сердце лишь имитирует его.

Прости, – говорит он. – Эрин, да? Мы вместе ходим на семинар Брук Стивенс по творческому письму.

Я вижу, как меняется выражение моего лица. Я пытаюсь его вспомнить.

Привет.

Ты меня не помнишь. Ничего. Курс легко стирается из памяти. Не то что Рот.

…Чей?

Я про автора, Филип Рот. Клянусь, я не оцениваю рты сокурсников. Только то, что из них выходит.

А… Спасибо, что уточнил.

Я просто хотел сказать, что мне понравился твой рассказ. Очень мрачный.

А ты ждал любовных историй? Прости.

Если честно, я хотел бы почитать еще. Что-то из твоего.

…Из моего?

Да. Принеси мне то, чем еще ни с кем не делилась – что-то очень темное, а я дам свое. Справедливо, так ведь?

И… что? Мы будем играть в доктора? Я покажу свое, если ты – свое?

Ну да. А почему нет? Если мне понравится, ты от меня не избавишься. А если говно… я тебя больше не побеспокою.

Как от такого отказаться?

И ты поступай так же. Если посчитаешь мое творчество сранью, тогда даже не трать на меня время. Но только подумай: если я действительно хорош, то мы будем вместе править миром.

А ты высокого о себе мнения, да?

Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на тех, кто тебя не достоин… а я смотрю на тебя, и в голову закрадывается мысль, что, может, это я недостоин тебя.

Жизнь слишком коротка. Но может быть иначе.

Я… подумаю об этом.

Не думай. Просто доверься. В тебе есть тьма… так ведь? Уверен, этого раньше никто не видел, или не хотел видеть. Может, ты и сама не видишь.

Но ты видишь, – говорю я и вижу эту тьму его глазами, а теперь и своими. Она исходит от меня перламутрово-черными волнами. Он всегда видел меня такой. Вот кто я.

Сайлас хочет, чтобы я это увидела. Испытала. Он показывает нашу жизнь, как переплетаются наши существования. Это его способ сказать мне, что он здесь, все еще рядом, никогда не уходил. Он не оставит меня – он любит меня, прощает меня – до тех пор, пока я буду в этом доме.

Два духа, две души, вместе. Это прекрасно. Так охренительно красиво. Лучше, чем секс. Это прикосновение Бога.

– Сайлас, – зову я его в освещенной свечами гостиной. – Я здесь… Я дома.

Места в первом ряду

– Познакомься с Марсией, – говорит Тобиас. Я совершенно сбита с толку стоящей передо мной пепельной блондинкой. Она достаточно взрослая, чтобы дружить с моей матерью, хотя по ее одежде очевидно, что они явно не из одного круга общения. Эта женщина производит впечатление работающей мамы из северной части Ричмонда, владелицы малого бизнеса. Например, бутика в Кэри-Тауне. Может, я там даже что-то покупала.

– Привет, – Марсия протягивает мне руку. Я не могу не пялиться на ее наманикюренные пальцы и золотое обручальное кольцо, тускло поблескивающее в окружающем свете свечей.

Ей здесь не место. Ее присутствие выводит наш дом из равновесия. Она подавит мой сеанс. Старшеклассники – это одно, студенты колледжа – тоже, но Марсия же взрослая. Она одета в спортивную одежду, словно сразу после сеанса собирается на йогу.

– Марсия пока поживет с нами, – говорит Тобиас. – Она хочет связаться со своим сыном.

Так Тобиас представляет новых гостей: по тому, кого мы потеряли.

Губы Марсии поджимаются, словно она пытается скрыть, насколько ей больно слышать о своем мальчике от кого-то другого.

– Покажешь ей все? Чтобы Марсия чувствовала себя как дома.

– Конечно.

Тобиас успокаивающе кладет руку на плечо Марсии.

– Ты взяла спальный мешок?

Она кивает, широко раскрыв глаза, когда Тобиас уделяет ей все свое внимание.

– Деньги? Только на еду и воду, пока ты здесь…

– Да.

– Отлично. Ты молодчина, Марсия. А теперь… дашь мне свой телефон?

– Мой?..

– Нам нужно отрезать связь с внешним миром, – Тобиас кажется таким спокойным. Таким властным. Как Марсия может отказать? – Мы не знаем, сколько это все продлится. Может, день, может, пять, но пока не посадим твое семя, надо полностью закрыться.

Это правило для всех обитателей дома. Тобиас требует оборвать связи. Никаких звонков мамам, папам, друзьям и семье. Те, кто зовут это место домом, – теперь наша семья. Отдайся Тобиасу, и в обмен он предложит то, что ты хочешь – в чем нуждаешься – больше всего.

Марсия вытаскивает телефон из сумочки и протягивает Тобиасу, который сразу же его выключает и убирает в карман.

– Теперь ты не одна, – говорит он. – Твой сын…

– Шон.

– Шон рядом. Поверь, Марсия, мы его найдем. И приведем домой.

– Вы правда это можете? – каждое слово горит отчаянием.

– Мы всегда носим с собой призраков. И когда мы даем им дом, то сразу понимаем, где они будут. Всегда можно к ним зайти. Нужен лишь ключ. Его я и предлагаю.

– Он будет здесь? – глаза Марсии заливаются слезами.

– Нужно лишь открыть дверь и впустить. Никто не знает, что ты здесь, так ведь?

Марсия качает головой, нет-нет-нет.

– А твой муж?

– Мы разошлись. Он… он не верит…

– Хорошо. Тогда начнем сразу же. Вечером у нас будет закрытый сеанс. Ты пока обустраивайся, знакомься с остальными. Заведи новых друзей, ладно?

«Но старых не забудь», – думаю я про себя.

Марсия кивает, даже улыбается сквозь слезы. Она утирает глаза рукавом.

– Ладно.

Это как-то неправильно. Видеть, как Тобиас наживается на горе этой женщины. Я все еще чувствую в себе Сайласа, остатки его духа покрывают мои внутренности, как мед, но от наблюдения за тем, как то же самое переживают другие люди, возникает какой-то когнитивный диссонанс. С тех пор, как я вернулась…

домой

…сюда, люди то приходят, то уходят. В дверь стучат незнакомцы, ищущие духов. Тобиас продает им Призрак и отправляет по своим делам. Я прямо слышу рекламу в голове, как будто ее придумали в агентстве «МакМартин». Может, мне даже заплатят. «Теперь и вы, детишки, можете закинуться Призраком в своем доме! Призрак теперь выпускают в удобной упаковке, которую можно взять с собой и строить сеанс с умершими близкими. Запустите в дом призраков!»

Некоторые остаются. Те, кому нужно духовное руководство Тобиаса, могут получить элитный пропуск, куда входит эксклюзивные сеансы с самим мэтром.

Марсия – наша первая гостья. Откуда она вообще узнала об этом доме?

– Как давно ты здесь? – спрашивает она, поднимаясь за мной по лестнице, пока я устраиваю ей экскурсию.

– Недавно, – понятия не имею, правда ли это. Сколько дней прошло? Смогу ли я посчитать? У меня в голове такой туман. Я будто не выходила на улицу целую вечность.

– Ради кого ты здесь? – от вопроса Марсии у меня мурашки бегут по коже. Я не знаю, как с ней общаться. Что-то в ее статусе взрослой – с которым, по идее, должно приходить понимание, что нельзя ввязываться в такое дерьмо, – заставляет меня звать ее «мэм».

– Ради друга, – я хочу сказать Марсии, чтобы она бежала, пока может. Пока не стало слишком поздно. Но я знаю, что она не послушает. Если горе завело ее так далеко, ничто не заставит передумать.

Я знаю этот взгляд. Он такой у всех нас.

«Сайлас просто хотел снова увидеть маму», – объяснил мне Тобиас. Так все и началось. Сайлас наткнулся на обсуждение в «Реддите» малоизвестного галлюциногена, который якобы настолько силен, что на самом деле позволяет видеть мертвых. В антропологических текстах была парочка сносок о коренных народах Австралии, использующих этот гриб, чтобы открыть недоступные уголки своего сознания, отодвинуть завесу, отделяющую живых от мертвых.

Мы все думали, что Сайлас принимал какой-то обычный наркотик. Героин или кокаин. Мы понятия не имели. К тому времени, когда я вытащила Сайласа из реабилитации, он уже несколько дней сидел на Призраке. Теперь понятно, почему он был таким взвинченным. Он видел призраков, которых не хотел видеть.

Призрак позволяет нам заглянуть в царство мертвых, а мертвым – в царство живых… и оказывается, они жаждут этого так же сильно, как и люди. Сайласу нужен был безопасный дом, чистый дом, поэтому он обратился за помощью к Тобиасу.

Так они и приехали сюда. В Хоупвелл.

Остальное, как говорится, история. Даже не представляю, какие книги будут написаны о Сайласе и Тобиасе. Об их маленьком процветающем бизнесе.

Я веду Марсию в хозяйскую спальню, где теперь ютятся Адриано и Стефани. Пусть поживут в одной комнате.

– Пришли.

Адриано расписывает стены из баллончика. Не собираюсь критиковать его стиль граффити или отсутствие такового, но я не в восторге.

Марсия колеблется у двери. Хочет сказать что-то еще.

– Ему не было и года. Одним утром я проснулась и увидела его в кроватке, уже посиневшего.

Я знаю этот цвет. Могу представить себе этот мертвенный оттенок.

Посмотрите, как далеко зашла эта женщина. Что готова сделать, на какие глубины опуститься. Ей больше некуда обратиться. Не знаю, правильно ли это, но я обнимаю ее. Плечи Марсии сначала напрягаются, но потом расслабляются, ее тело прижимается к моему.

– Все будет хорошо, – вру я прямо ей в ухо.

Тобиас просит меня прийти с Марсией. Она нервничает, и ей не помешает друг, поэтому мне поручено держать ее за руку во время первого сеанса.

Я наблюдаю, как глаза Марсии блуждают по гостиной, с тревогой осматривают пустое пространство и рисунки на стене, пока Тобиас зажигает свечи. Она не произнесла ни слова с тех пор, как мы сели в треугольник. Я вижу, что она нервничает, поэтому сжимаю ее руку и тепло улыбаюсь.

– Не волнуйся. Я буду рядом.

Она улыбается в ответ, но улыбка быстро слетает с губ. Я не могу не думать о том, что привело ее сюда, о горе, которое заманивает людей так далеко от проторенных путей повседневной жизни. Сможет ли Марсия выбросить все часы терапии, антидепрессанты, консультации с бывшим мужем – все, от чего собирается отказаться, только ради возможности увидеть сына? Я пытаюсь представить, сколько воспоминаний Марсия успела сделать со своим мальчиком. Все закончилось так быстро. «Ему не было и года», – сказала она. Даже меньше одного календаря. Вещи ее мальчика уместятся в одном чемодане – игрушки для купания, ботиночки и бейсболки размером меньше кулака, книжки с картинками в мягкой обложке и аккуратно сложенные футболки, все еще чистые. И все же за это можно держаться. Конечно, она сделает все – что угодно, – лишь бы увидеть своего сына еще один раз. Кто сможет винить ее за то, что она здесь?

Кто сможет винить ее за то, что она вызывает призраков?

Тобиас вручает каждой из нас по дозе. Я киваю, и Марсия проглатывает таблетку, запивая водой из бутылки. Я притворяюсь, что глотаю свою, но вместо этого кладу в карман.

– Марсия, – начинает Тобиас. – Ты поступила очень смело. Твоя любовь, твоя связь с сыном настолько сильна, что ты готова пройти за завесу и найти его. Вернуть его.

Марсия кивает, погруженная в его слова. Не знаю, верит она ему или нет, но голос притягивает ее отчаяние, заманивает внутрь. Она так сильно хочет – жаждет – этой связи.

– Тебе понадобится эта сила, чтобы все получилось, хорошо? Ты сможешь быть сильной? Для своего сына?

– Да.

– Хорошо. Теперь… Сначала представь себе комнату, где в последний раз видела своего мальчика. Нарисуй ее в своей голове. Ты видишь?

– Детская, – говорит она и закрывает глаза, но мои все еще открыты. Я тоже хочу закинуться, но лучше понаблюдать за мистическим опытом Марсии с максимально ясной головой, увидеть, как кто-то другой играет в игры Тобиаса.

– Расскажи мне об этой комнате. Покажи мне детскую.

Марсия открывает рот, чтобы заговорить, но слов пока нет. Ей требуется время, чтобы собраться с мыслями, но мне понятно, что она четко видит комнату.

– Мы устроили ее специально для него. На стенах кораблики и динозавры. Он в своей кроватке… Я вижу его…

– Хорошо, – говорит Тобиас успокаивающим тоном. – Сосредоточься на кроватке. Перенеси эту кроватку сюда. В этот дом. Ты можешь это сделать? Представь, что одна из комнат в этом доме становится детской твоего сына. Посели Шона здесь, в наших стенах.

Мышцы на челюсти Марсии расслабляются. Она плывет по течению, соскальзывая в пещеру своего разума, со всеми его тенями, неуверенностью в себе и горем. Ее глаза бегают взад-вперед под прикрытыми веками, словно она уже погрузилась в глубины сна.

– Да…

Но Тобиас не отпускает ее. Он держит, его голос манит за собой.

– Сосредоточься на деревянных рейках. На краях. Проведи рукой по матрасу. По простыни. Все такое гладкое и мягкое. Ты это чувствуешь?

Свободная рука Марсии вытянута перед ней. Я наблюдаю, как ее пальцы скользят по невидимой поверхности матраса, и, о боже, я почти его вижу.

– Да, – она прижимает свою другую руку к моей, сжимает.

Так странно наблюдать, как кто-то другой – незнакомец – действует во время своего сеанса. Я хочу верить, что мой опыт общения с Сайласом в чем-то исключителен, что ни у кого другого не будет такого же опыта. Моя способность соединяться с его духом иная, особенная. Но когда я наблюдаю за путешествием Марсии, это чувство исчезает.

– Марсия, – говорит Тобиас. – Слушай внимательно. Всем своим сердцем, всей любовью и силой, которые у тебя есть, ты должна заполнить это пространство, наполнить кроватку всей радостью, которую подарил тебе сын.

– Да…

– Эта кроватка – вместилище всего, что тебе дорого в мире. Все, что ты любишь, находится прямо здесь. Внутри. Так много любви. У тебя так много любви, которую можно отдать. Ты чувствуешь?

– Да…

– Когда будет казаться, что кроватка вот-вот сломается от всей этой любви, что в ней больше не осталось свободного места, что ты отдала все до последней капли, ты увидишь что-то в самом центре матраса. Ты видишь?

– Да…

– Сейчас оно обретает форму, верно? Ты видишь, Марсия? Видишь?

– Да, я… я вижу…

– Там кто-то есть, верно? Кто-то маленький? Такой маленький, что умещаются в твоих руках…

– Шон…

– Тш-ш-ш. Он спит. Не буди его. Дай ему отдохнуть. Ты видишь, какой он спокойный?

– Да, – на ее лице отражается помесь эмоций, переплетение радости и боли.

– Не отпускай его. Держи там. В его кроватке. В своем сердце. Теперь твой сын отдыхает. Он давно уже спит, но теперь готов проснуться… Ты готова разбудить его, Марсия?

– Шон, малыш… – она крепче сжимает мою руку, так сильно, что косточки моих пальцев вдавливаются друг в друга. Спина тянется вперед, как цветок – к солнечному свету.

– Твой сын готовится открыть глаза. Смотри, как он просыпается.

– Шон…

– Посмотри, как он открывает глаза.

– Это… Это ты.

– Посмотри на него, Марсия. Смотри на своего сына.

Воздух застревает у нее в легких.

– Это…

– Увидеть его…

Марсию рвет струей желтой желчи. Она извергается внезапно, но вместо того, чтобы упасть на пол, изгибается вверх и закручивается над нашими головами. Тонкая полоска эктоплазмы сворачивается в пучок. Такая маленькая, как корчащийся новорожденный, скользкий от призрачного последа.

Марсия задыхается, когда остатки вязкой субстанции соскальзывают с ее губ и, извиваясь в воздухе, превращаются в пуповину эктоплазмы. Ее глаза распахиваются, чтобы увидеть пульсирующий узел, парящий над ее головой, но они полностью остекленели. Ее сознание витает где-то далеко, хоть тело и приросло к полу. Эйфория на лице нервирует, выражение удивления настолько ошеломляющее.

– Шон, – Марсия отпускает мою руку, чтобы дотянуться до своего новорожденного из эктоплазмы, взять его на руки, обнять своего мальчика.

– Шон, малыш, малыш… мама здесь… – Марсия ложится на спину, опускает своего сына, как облако с неба, и прижимает к груди.

– Мама здесь, – она улыбается, по-настоящему улыбается, экстаз отражается на ее лице, пока она укачивает своего сына.

Влажный комок эктоплазмы бьется в ее хватке, колеблющийся клубок напоминает мне личинку, которая борется с любящими объятиями Марсии. Но она не отпускает.

– Шон…

Затем виток эктоплазмы разрывается и растекается по всему лицу Марсии – теперь это не что иное, как желчь, частично переваренные остатки ее последнего приема пищи. Но выражение экстаза на лице так и не исчезает. Марсия все еще блаженно погружена в свои навязчивые мысли, руки держатся за отрицательное пространство ее сына.

– Шон, малыш мой…

Тобиас поворачивается ко мне. Это первый раз, когда он смотрит на меня во время сеанса, на его лице играет улыбка, которая прямо-таки кричит: «Я же говорил».

– Приберешься, Эрин?

Секретный соус

– Ты его видела? – остекленевшие глаза Марсии все еще полны слепого удивления. Я даже не могу не задаться вопросом, понимает ли она, с кем разговаривает. – Видела моего сына?

– Да, – я вытираю последнюю каплю рвоты с уголка ее губ и убираю волосы с лица, но она не замечает. Она в восторге смотрит в потолок, ничего не видя. Розовые и черные граффити Адриано покрывают стены.

В этом доме у каждого есть свои обязанности. На данный момент моя – уложить Марсию. Ее спальный мешок натянут до груди, пальцы сжимают нейлоновый бортик. Но она не здесь. Ее взгляд устремлен в какую-то далекую точку за крышей, в небо, может, даже в открытый космос.

– Я… я его держала… на руках. Он был здесь… в моих руках. Я его чувствовала.

Я оставляю Марсию летать в космосе с ее призраками.

– Шон, – слышу я ее голос из-за своего плеча, когда выхожу из спальни. – Я здесь… Я здесь, малыш… Останься со мной…

Стефани дежурит у двери. Я слышу, как она спрашивает: «Хочешь увидеть призраков?» каждый раз, когда кто-то стучится, чтобы забрать Призрака с собой. Если бизнес продолжит расти такими темпами, нам придется установить окошко.

Адриано раскрашивает гостиную. Бам-бам аэрозольного баллончика разносится по комнате эхом, как выстрелы в пинболе. На этот раз символ похож на вращающееся по спирали солнце.

Кто-то нашел обшарпанный диван и притащил его сюда. Тобиас развалился на потрепанных красных бархатных подушках, перекинув ноги через подлокотник, как король на троне. Он совсем как скелет: глаза ввалились, кожа посерела. Такой бледный, хотя даже бороду отрастить не может.

Мелисса сидит на полу у его ног, голова откинута на подлокотник, она явно не в себе. Тобиаса теперь не застать одного. У него почти каждый час есть сеансы. Тогда никому нельзя заходить в гостиную, только если нас не приглашали.

– Марсия спит, – говорю я. – У тебя есть минутка.

– Для тебя? Всегда.

– Мы можем уединиться?

– И теперь ты хочешь уединиться, – это не вопрос. Он не спрашивает. Он подкалывает. – Говори так, не стесняйся. Мы все тут друзья.

Я показываю на его грудь.

– У тебя кровь идет.

– А? Ой… – Тобиас опускает взгляд и замечает кровь. Он отрешенно хмурится, но не предпринимает попытки как-то это исправить и продолжает истекать дальше.

Там идеальный круг крови с тремя волнистыми линиями.

– Я волнуюсь за тебя, Тоби… Тебе не кажется, что все выходит из-под контроля?

– Мне кажется, что все как раз налаживается.

– Но… какой план? – даже я слышу, как пародирую в голосе родительский авторитет.

– Ты про пятилетний план? Что я планирую в будущем? – ему ничего от меня не надо. Больше нет. – Я проводник, и только… Просто открываю двери остальным.

– И что, вечно будешь играть в дом с привидениями? И все?

– А почему нет?

– А если явятся копы? И закроют все?

– Вокруг полно других пустых домов.

– Тоби, я не шучу, – я с трудом сдерживаю свое раздражение. – Как долго ты планируешь так жить? Только честно.

– Пока не закончатся поставки. – Он почесывает обросшую шею, водя ногтями по сухой коже. – Не волнуйся. Тебе всегда открыта дверь. Если захочешь закинуться – только попроси.

– Это не продлится вечно.

– Кто сказал? – в его голосе звенит жалость. «Бедняжка, – думает он, – ты ничего не понимаешь». – Я нашел свое призвание, Эрин. И ты посмотри, как все складывается! Удивительно, тебе не кажется? Новость о Призраке распространяется сама. Марсия – тому доказательство. Скоро придут и другие.

– Ты не волнуешься о неизвестном? О возможных побочных эффектах? Что, если у тебя будет рак, повреждение мозга или печень откажет? Что, если мы больше не сможем выйти из-за всех этих бездомных фантомов? Я не хочу торчать в этом доме всю оставшуюся жизнь.

Тобиас поднимает на меня глаза с вялой улыбкой.

– Ты же читала Библию? Про Иисуса и последний хлеб? «Сие есть тело мое»? А что, если… выслушай. Что, если плоть Христа была не тем, чем мы считали? Что, если его ученики ели что-то другое?

– Ты про грибы? – я говорю это, чтобы осадить его, показать, насколько абсурдно он сейчас звучит. Вот бы Амара это услышала.

– «Если вы не будете есть тела Сына Человеческого и не будете пить Его крови, – зачитывает он, – то в вас не будет и жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день».

Тобиас теперь цитирует Священное Писание. Что-то новенькое.

– Как это может не быть грибом? Что вообще есть манна небесная? – Он садится, теперь уже взволнованный. От резкого движения голова Мелиссы съезжает вниз по подлокотнику. Она почти не реагирует. Она отключилась и бродит по коридорам со своим призраком, кем бы он ни был.

Не такого я ожидала поворота в беседе. Тобиас вторгается на неизведанную территорию, и я абсолютно не представляю, как вернуть его обратно. Сайлас тут уже совершенно ни при чем.

– Тобиас, – смягчаю я свой тон, надеясь достучаться до него. – Я хочу помочь.

– Отлично. Мне тут может понадобиться твоя помощь.

– Нет, я имею в виду помочь тебе. Тебе нужна помощь. Все слишком быстро завертелось.

– Почему?

– Потому что… – потому что это безумие. Так не может продолжаться. Ты убьешь себя так же, как и Сайлас. Но я ничего из этого не говорю. Лишь стою без слов, борясь с туманом в голове, потому что не закидывалась Призраком уже…

Уже…

Сколько прошло с последней таблетки? Я чувствую тремор в руках, все кости трясутся, как таблетки в баночке.

– Идем со мной. – Тобиас с неожиданной энергией вскакивает с дивана. Мелисса не двигается.

Я следую за ним через коридор. Он плывет по течению электричества, с которым я не могу совладать.

– Нам нужно найти для тебя работу, – говорит он. – Придумать, какая будет лучше.

– Я не буду убираться, Тобиас. Я тебе не гребаная уборщица.

Тобиас резко останавливается и указывает через коридор на входную дверь.

– Тогда уходи, Эрин. Я тебя здесь не держу. Можешь идти, когда захочешь. Давай.

Он загоняет меня в тупик. Заставляет выбирать. Глотай наркоту или вали. Я чувствую, как в моем теле назревает потребность, острую боль. Я не могу выйти из дома.

Я хочу к призракам.

Мое молчание – словно поражение. Как только Тобиас понимает, что победил, он говорит:

– Я хочу тебе кое-что показать. Нечто особенное. Я тебе доверяю, понимаешь?

– Что? – Я не могу удержаться от внезапного прилива любопытства, как бы сильно ни старалась сопротивляться. Сопротивляться Тобиасу.

Тот идет на кухню. Он разговаривает со мной, но с таким же успехом мог бы говорить и сам с собой.

– Мы попробовали запечь грибы в шоколаде, но это только разбавило дозу. Чай тоже был недостаточно крепким. Таблетки были моей идеей. – Я слышу гордость в его голосе. Мне это не нравится.

Кухня грязнее, чем я думала. У Тобиаса тут прямо подготовка к банкету. На верхних шкафчиках висит навесной замок. И на двери в подвал. Всю стойку заполонили ряды противней. На каждом металлическом подносе равномерно разложены десятки грибов, стебли которых сморщились и свернулись в маленькие вопросительные знаки.

– Да ты прямо настоящая Марта Стюарт. – Подавалось как шутка, но это правда. Кухня похожа на кулинарное шоу. Тобиасу не хватает лишь съемочной группы.

– Самый подходящий способ – измельчение. Я использую кофемолку. Конечно, на батарейках. Все очень просто, – он очень быстро тараторит, ему явно не терпится поделиться. Даже сейчас в глубине души он все еще маленький ребенок, стремящийся заслужить одобрение сверстников, меня. Хотя мне кажется, ничего он не заслужил.

Прилавок загроможден полудюжиной кофемолок. Я будто просматриваю разные бренды в универмаге и пытаюсь выбрать, какая лучше всего подходит для моих галлюциногенных потребностей.

– Из двух граммов грибов получается десять микродоз, – он кладет несколько сморщенных грибов в пустую кофемолку, а потом закрывает сверху прозрачной пластиковой крышкой. Прижимает к ней ладонь, и лопасти начинают жужжать.

– Смешная история, – перекрикивает скрежет Тобиас, – сначала я взял ту же кофемолку, что и для кофе. И в итоге с утра случайно выпил Призрака.

Хотите сливок к кофе с привидениями?

Тобиас убирает руку с крышки. Жужжание затихает, но в моих ушах все еще звенит. Я до сих пор слышу, как они пережевывают мягкую, сморщенную плоть.

– Надо дать порошку осесть. Если открыть сразу, всю кухню накроет волшебная пыльца.

Я замечаю, что камеры нескольких других кофемолок уже заполнены. Тобиас берет одну и протягивает через стол.

Несколько одноразовых респираторов свисают на ремешках с крючка рядом с раковиной. Тобиас вытаскивает два свободных. На его маске спереди маркером нанесен символ биологически опасных веществ, как на входной двери. Он осторожно поднимает крышку, чтобы не рассыпать пыль.

– Дозу удобнее отбирать вручную, но раз мы расширяемся, надо соответствовать.

Дозатор таблеток представляет собой маленькую пластиковую коробочку с рядами крошечных отверстий, расположенных в ряд, как сотня голодных ртов. Тобиас осторожно вытряхивает пыль из кофемолки, засыпая порошкообразное содержимое в дозатор до тех пор, пока каждое отверстие не заполняется равномерно. Он накрывает его крышкой, снова открывает – как ребенок с волшебным трюком, – и вуаля. Теперь там ряд капсул, каждая из которых заполнена идеальной дозой Призрака.

Сотня духов в таблетках, только и ждущих, пока их кто-то проглотит.

– Бум. Мы в деле. Довольно изящно, да? – Тобиас явно доволен собой. И явно надеется, что произвел на меня впечатление.

Даже в маске я чувствую привкус земли в воздухе. Этот суглинок липнет к горлу, словно я проглотила землю собственной могилы.

– Откуда берутся грибы?

– Не беспокойся об этом, – говорит он. – Это все не важно.

Тобиас учит меня, вводит в курс дела, чтобы заставить работать.

– Значит, Сайлас научил тебя всему этому? – Я стараюсь казаться максимально невозмутимой. Если не могу остановить его, то уж точно заставлю почувствовать себя дерьмово. – Похоже на его стиль.

Тобиас замирает. Он явно хочет рассказать мне больше, хоть и знает, что не должен.

– Сохранишь мой секрет?

– Я унесу его с собой – в могилу.

– Нельзя никому рассказать, поняла?

– Да кому мне говорить? – Это шутка за мой счет, но все же правдивая. Кто мне поверит? Амара? Ноги ее больше не будет в этот доме.

Тобиас тянется к шкафчику с замком рядом с раковиной. Теперь тут все под замком. В этом доме так много секретов. Он достает книгу в кожаном переплете, тонкую и хрупкую.

– Это тетрадь Сайласа. Его настоящая тетрадь. Все его рецепты здесь.

Даже после смерти Сайлас все еще помыкает бедным Тобиасом. Я узнаю почерк Сайласа. Замечаю нарисованного мужчину с чем-то похожим на поганки, растущие из плеч. Над головой висит нимб, как на средневековой картине с изображением Христа. Как шляпка гриба из света.

– …И ты забрал у него тетрадь?

– Я ее не брал. Мы работали над этим вместе. Готовились ко второй фазе.

– Второй фазе?

– Пришло время рассказать нашу историю с привидениями миру. Распространить ее.

– Хочешь получить лицензию.

– А почему нет? Мы станем легендой!

– Твоя личная «Пиковая дама»?

Тобиас смеется. Он все еще в хорошем настроении.

– Ну да. Проглоти таблетку и произнеси имя пять раз перед зеркалом. – Может, он и шутит, но, судя по лицу, ему это нравится. – А если серьезно, то посмотри, что мы делаем. Ты же понимаешь всю ценность? Услугу, которую мы предлагаем? К черту прощания. Близких теперь не надо отпускать. Смерть – не конец. Больше нет благодаря нам. Благодаря Призраку. Разве ты не хочешь быть частью этого? Со мной?

– Можно взглянуть на тетрадку?

Тобиас задумывается, а потом протягивает мне тетрадь. Даже сейчас хочет произвести на меня впечатление своими крутыми игрушками. Потрескавшийся переплет книги выглядит так, словно вот-вот развалится у меня в руках. Обложка одновременно мягкая и жесткая. Не совсем как кожа. Как губка.

– Обложка какая-то странная.

– Это человеческая кожа.

Я швыряю тетрадь обратно. Тобиас ловит ее.

– Осторожно! Это единственный экземпляр!

– Какая гадость!

Смех Тобиаса заполняет кухню.

– Господи, видела бы ты свое лицо! Я просто прикалываюсь… На самом деле, это гриб. Phellinus ellipsoideus – паразитический гриб, который при высыхании становится таким же жестким, как шкура животного. Аборигены использовали его для переплета книг, – Тобиас кладет тетрадь Сайласа обратно в шкаф и снова запирает. – Это только начало, Эрин. Вскоре любой – каждый – будет видеть призраков. И все из-за нас.

Он достает таблетку из дозатора и поднимает вверх. Мои глаза никак не могут ее уловить, они то мечутся, то не могут сфокусироваться, но в конце концов замирают на блестящей капсуле.

– Что скажешь? Первая доза из новой партии всегда самая сильная.

Я должна отказаться. Мне нужно отказаться.

Тобиас не дожидается моего ответа.

– Да ладно. Разве ты не хочешь увидеть Сайласа?

Хочу. Очень, очень хочу.

– Не сейчас, спасибо.

– Давай, – просит Тобиас, поднося таблетку поближе ко мне. – Расскажи ему хорошие новости.

– Какие новости?

– Что помогаешь распространять информацию. Это будет так много для него значить.

Кого я обманываю? Конечно же я приму. Тобиас это знает. Он всегда это знал.

– Адам попробовал яблоко, – вздыхает он. – Ему было даровано знание. Теперь он видит… Но что, если Библия ошибалась? Что, если то было не яблоко? А это?

Я тянусь к таблетке.

Тобиас резко убирает руку. Мои пальцы так и застыли в воздухе, готовые принимать.

– Но ты…

Тобиас поворачивается ко мне щекой.

Я чувствую, как по шее поднимается жар. Знакомый зуд – потребность в дозе – распространяется по коже. Этот тлеющий зуд превращается в боль, становится лихорадкой, становится огнем.

– А если Сайлас увидит нас?

– Мы ведь друзья, так? Я не скажу, если ты не скажешь. Это лишь дружеский поцелуй.

Я наклоняюсь вперед и прижимаюсь губами к его щеке. У него сухая кожа. Шелушащаяся. Щетина стоит дыбом. Когда я отстраняюсь, на моих губах остается пыль.

– Было не так уж и плохо, правда?

Я протягиваю руку. Ладонью вверх.

– Теперь можно мне Призрака?

– Скажи «пожалуйста». – Тобиас подставляет другую щеку. Он постукивает таблеткой по своей коже.

Я не теряю времени. Просто хочу уже покончить с этим. Прижимаюсь губами к его щеке, не совсем целуя, и настолько же быстро отстраняюсь.

– Пожалуйста.

– Открывай рот, – Тобиас засовывает таблетку между зубами. Капсула изящно примостилась между его резцами. Я вижу, как за ним прячется его язык, змея, готовая выпрыгнуть и нанести удар.

Я наклоняюсь, изгибая шею. Закрываю глаза. Задерживаю дыхание. Открываю рот и принимаю дар.

Я не справлюсь сама. Не остановлю Тобиаса в одиночку. Может, хоть Сайлас послушает.

Духовное письмо

Светло-голубые линии пронизывают чистую страницу, как вены на бледной коже. Не знаю, как долго я смотрю на открытую тетрадь, ожидая, пока подействует Призрак, но бумага так и остается пустой. Я взяла наверх тетрадку Сайласа, ту самую, в которой он раньше писал мне.

Где тебя черти носят, Сайлас? Не один Тобиас в этом доме умеет проводить сеансы. Он ведет себя как какой-то сверхъестественный наркобарон, но на самом деле – всего лишь подражатель, который в колледже не мог найти себе пару.

А теперь посмотрите на него. Какой властью он обладает над этими людьми. Абсолютное господство.

Сайлас скажет, что делать. Тобиас всегда слушает Сайласа. Поэтому он должен появиться.

– Сайлас? – нет ответа.

Марсия все еще спит в хозяйской спальне, так что остается…

детская

…вторая спальня дальше по коридору. Моя надпись все еще нацарапана на стене шкафа.

ЗДЕСЬ ЭРИН

Слава богу, без «была», но теперь краска проникла глубже в дерево. Буквы кажутся более размытыми, будто распространяются, растут сами по себе.

– Сайлас, ты меня слышишь?

Он должен был уже прийти, так ведь?

Я переживаю, что медленно привыкаю к Призраку. Если долго сидеть на каком-нибудь наркотике, химия тела начинает подстраиваться. Сколько мне придется принимать, чтобы добраться до духов?

Где ты где ты где ты где…

Может, нужно больше? Повысить дозу?

…ты где ты где ты…

Голубые вены на странице начинают пульсировать.

Наконец-то. Дождалась. Я умыкнула грязный карандаш, который оставили строители. Закрыв глаза, прижимаю его к странице и начинаю рисовать круги. Мне не нужно видеть. Я лишь сжимаю тетрадь в одной руке, а другой черчу одинаковые спирали.

Мне нужно закрыть сознание и позволить духу Сайласа войти. Страница быстро заполняется каракулями. Когда места больше нет, я перехожу на следующую и начинаю заново.

Три страницы. Теперь четыре.

– Бери мою руку, Сайлас… Говори со мной, – у меня нет новоприобретенного красноречия Тобиаса, зато есть наша с Сайласом связь. В колледже мы забивались в его комнату, слишком много курили и болтали о «Бесконечной шутке» или «Радуге тяготения». Зачитывали свои работы. Сайлас овладевал этим тесным пространством, его слова звенели в задымленном воздухе. Он жил в своем творчестве, существовал в своих работах так, как никогда не удавалось мне. Он звонил глубокой ночью, чтобы зачитать стихотворение, узнать мое мнение, хотя даже не понимал, что было два часа.

Эти моменты казались драгоценными, привилегией услышать что-то новое. Я стала его редактором. Может, это слишком громко сказано… транскриптером? Агентом? Покровителем? Я печатала его стихи и отправляла издателям. Они от всего отказывались. От него. Поэтому я оплатила все сама и издала сборник его работ. Мы договорились, что он вернет мне деньги после того, как все продаст, но в итоге Сайлас раздал большую часть каким-то знакомым из бара. Я не вернула ни пенни, но его работы распространялись, так? Разве не это самое главное? Разве не этого я хотела?

Я переворачиваю на пятую страницу, отрываю карандаш от бумаги только для того, чтобы перейти к чистому листу, как игла проскакивает по канавке на каком-нибудь винтажном виниле, едва пропуская такт.

Запястье сжимается. Я чувствую, как сокращаются мышцы руки. Я больше не на автопилоте – моей рукой двигает кто-то другой.

Сайлас.

Я отдаю ему руку. Карандаш сильнее впивается в бумагу и выводит не круги, а резкие полосы. Теперь сквозь меня проходит голос Сайласа. Я слышу, как он шепчет мне слова на ухо, и покорно записываю. Мы словно пишем вместе. Он этого хочет? Возродить свои слова?

Запястье болит, но я не могу остановиться. Если отстранюсь, наша связь может…

Хрясь! Карандаш в руке разламывается пополам.

Глаза открываются, будто я проснулась. Я пролистываю тетрадь. На страницах красуется грубый курсив, каждая рваная буква соединена с предыдущей одной линией. Медленно собирая слова воедино, я вслух читаю послание:

В ЭТИХ СТЕНАХ НАС ЖДЕТ ЦЕЛАЯ ЖИЗНЬ

ПРОСТО ОТДАЙСЯ ЭТОМУ ДОМУ И МНЕ

ОТПУСТИ ЭРИН

Тогда я вижу что-то на стене.

ЗДЕСЬ ЭРИН ЗДЕСЬ САЙЛАС

Я ахаю, когда буквы разрастаются, как черная плесень, ползя из шкафа по стене.

ЗДЕСЬ ЭРИН ЗДЕСЬ САЙЛАС ЗДЕСЬ ЭРИН

ЗДЕСЬ САЙЛАС ЗДЕСЬ ЭРИН ЗДЕСЬ САЙЛАС

Я не могу перестать смеяться. Зажимаю рот руками, не в силах остановится. Слова Сайласа заворачивают за угол и идут в коридор. Я вскакиваю и несусь за ними.

ДОМ ЭРИН ЭТО ДОМ

Он не останавливается. У меня кружится голова, пока я читаю и бегу за ним. Он говорит со мной с помощью нашего дома. Его слова переходят из одной комнаты в другую. На фанере. На дереве.

Они повсюду. Он повсюду.

Я следую за ним по дому, читая его предложения, пока они проявляются в коридоре и соседних комнатах, затем ползут на потолок и заворачиваются вокруг пустых светильников.

Кому нужна тетрадь? Теперь мы сможем писать наш шедевр на доме.

Нашем доме.

ОСТАНЬСЯ СО МНОЙ ОСТАНЬСЯ ЭРИН ОСТАНЬСЯ

Плачу. Почему я плачу? Я не могу перестать одновременно плакать и смеяться, слезы текут вместе с радостью, абсолютным восторгом. Я в жизни не была так счастлива.

Теперь я бегу быстрее. И еще. Из комнаты в комнату. Я не могу остановиться от…

– Эрин!

Я поворачиваюсь на звук своего имени. Меня испугал этот звук. Кто меня звал?

– Что ты там делаешь? Звучит так, будто у тебя там целый марафон, – теперь я узнаю голос. Конечно же я знаю, кто это, но не могу сказать вслух – произнести его имя.

– …Эрин? Ты та-а-ам?

Я на цыпочках поднимаюсь по лестнице, медленно, по одному шагу, прислушиваясь. Как давно мы говорили? Прошло уже много дней, да? Его голос тянет меня, проникает под кожу.

– Ты чего так долго? – это он, его слова, тихие, но живые. – Время ужинать!

Клянусь, я слышу, как он напевает. Что это за песня? Название прямо крутится на языке.

– Неужели это все…

Я медленно иду вперед, под ногами скрипят половицы.

– Неужели это все, мой друг… Ужин остывает, Эрин! Не заставляй меня есть в одиночку.

Чем ближе я подхожу, к его голосу, словно загипнотизированная песней, тем сильнее колотится сердце. Не знаю, счастлива я, напугана или все сразу. Я остро ощущаю свой пульс, он ухает с каждым шагом, пока я не дохожу до столовой.

– Тогда останемся…

Свечи горят. Стены выкрашены в светло-розовый. Я узнаю интерьер. Я уже все это видела, но не могу вспомнить где. С потолка свисает люстра, переливаясь огоньками. Если я слишком долго смотрю на эти кристаллики, у меня кружится голова. Столовая не должна так выглядеть. Ничего из этого тут не было минуту назад.

– А вот и она, – по другую сторону стола из красного дерева стоит силуэт. Лицо скрыто из-за люстры, но когда я захожу в комнату, то наконец-то вижу…

Сайласа

…во главе стола.

– Я уж думал слать поисковый отряд.

Он наливает в бокал красное вино и передает мне, прежде чем налить себе. Я не знаю, что делать, поэтому просто стою. Смотрю. Сайлас поднимает бокал.

– За семейное счастье.

– За семейное счастье, – вторю я.

– Смотри в глаза, – напоминает он. – На удачу.

Я смотрю в его глаза – его карие глаза – и теряюсь, когда он звякает бокалом о мой.

Дзынь.

Стол накрыт на двоих. Я смотрю на блюдо: стейк, печеная картошка с розмарином и спаржа.

– Я хотел тебя удивить. Это же первый ужин в нашем доме.

Это как-то неправильно. Что-то в этом уюте какое-то… неестественное. Я отстраняюсь, отторгаю на каком-то подсознательном уровне. Неужели я правда хочу такую жизнь? С Сайласом? Все это как-то… даже не знаю, на него не похоже. Как и на меня. И все же… Вот они мы. Идеальный домашний вечер, только мы вдвоем в столовой. Кто не захочет такой жизни? Кто сможет…

просто скажи «нет»

…отказать ему?

– Ты в порядке? – спрашивает Сайлас, чувствуя мое нежелание.

Я не хочу казаться неблагодарной. Столько стараний… Он никогда такого для меня не делал. Разве я не должна быть счастлива? Благодарна? Я натягиваю отрепетированную улыбку. Я хотела кое-что у него спросить. Мне ведь нужна была его помощь. Но для чего? Хоть убей, не помню. Уставившись на свечу, в пульсирующий свет, я себя теряю. Комната немного пошатывается. Наклоняется… или это я? Баланс теряется. Мне надо…

– Садись, – читает мои мысли Сайлас и отодвигает для меня стул. – Вот. Расслабься.

– Спасибо, – выдавливаю я. Сидя действительно проще. Комната встает на место. – Я… не знаю, что это было. Голова закружилась. Я не ела уже…

Много часов? Дней? Сколько я тут провела?

– Не волнуйся, – Сайлас садится на свое место и протягивает мне руку. – Помолимся?

– Серьезно? – я почти смеюсь, но обрываю себя, когда Сайлас опускает голову. Это совершенно меня сбивает. Когда это он стал религиозным?

– Благословенен будь оракул, чтобы мог узреть, – говорит Сайлас чуть громче шепота. – Благословенно будь это таинство, чтобы нас могли призвать, благословен будь катабасис, чтобы мы могли прийти…

Я пялюсь на Сайласа, слушая эту странную молитву. Его напев пренебрегает всеми правилами языка – и мной. Сайлас открывает глаза и видит, что я смотрю на него.

Его улыбка должна бы успокоить, но я вся холодею. Он берет нож свободной рукой.

– Подать тебе? Сиди.

Сайлас поворачивает мою руку, пока ладонь не начинает смотреть вверх. Не успеваю я понять, что происходит, как по коже проходит лезвие. Я шиплю от боли.

– Прости, – говори он, все еще держа меня за запястье. – Я такой неуклюжий.

Из пореза в центре моей ладони сочится кровь. Она течет мимо костяшек пальцев и мне на тарелку. Я пытаюсь выдернуть руку, но он меня не отпускает.

– Сайлас, мне больно…

– Почти все, – он держит мою руку над тарелкой. Я слышу кап-кап крови на тонком фарфоре. – Еще чуть-чуть.

Как только стекает достаточно, Сайлас перевязывает руку моей же атласной салфеткой. Я волнуюсь, что пятно не отстирается, но не хочу портить волшебный вечер Сайласа еще сильнее. Он так старается быть романтичным, хоть это и совершенно на него не похоже.

Кто это? Что, черт возьми, происходит?

– Марсия пригласила нас на выходные, – говорит он как ни в чем не бывало. – Я знаю, ты давно хотела заняться садом, но она просит уже в третий раз, и я не смог придумать отговорку. Я могу отделаться за нас обоих, если ты не хочешь идти.

– Ничего, я схожу.

Что я вообще несу?

– Правда? Будешь моим напарником? Необязательно тратить весь день. Один-два часа максимум, обещаю. И тогда как раз успею наконец-то установить оградку.

– Оградку?

– Ты же ее до сих пор хочешь? Что будем сажать?

– Может… – я не могу ясно мыслить. Не помню ни одного овоща. – Горошек?

– Сезон не тот. Но не волнуйся, что-нибудь придумаем, – Сайлас с легкостью нарезает стейк и кладет порцию мне на тарелку.

Боль в руке переходит в тупую пульсацию. Я уже почти ее не замечаю. Смотрю на свою ладонь и не могу найти порез. Он исчез. Никакой крови. Просто салфетка в руке.

Сайлас поднимает бокал и протягивает мне. Дзынь. Я чувствую этот звук у себя на зубах.

– Я схожу в магазин и куплю верхний слой почвы. Да и еще нужно кое-что для оградки. Скажи, если тебе что-то нужно, могу взять.

Я не хочу выходить из дома. В животе завязывается узел и скручивается, когда я думаю о том, чтобы выйти на улицу. Не узел – осьминог. Его щупальца тянутся вверх по пищеводу, и я чувствую, как…

– Эй, – берет Сайлас меня за руку, – все хорошо. Выпей еще.

Сайлас говорит: ешь мое тело.

Сайлас говорит: пей мою кровь.

Сайлас говорит…

– Тебе лучше?

Тошнота проходит. Волна быстро накрыла и настолько же быстро ушла.

– Я тут подумал, – говорит Сайлас за едой, – может, когда все доделаем, устроим новоселье? Небольшое, только друзья и близкие.

– …Здесь?

– Ну да, почему нет? Мы наконец-то осели. Тебе не кажется, что пора поделиться?

Это не Сайлас. Что это за человек? С каких пор он хочет надевать фартук и жарить барбекю? Это совершенно на него не похоже. Все так странно. Так… нереально.

– Позовем друзей, – говорит он. – Наконец-то покажем дом. Устроим экскурсию. Поделимся теплом. Ну разве не здорово? Кого ты хочешь позвать, Эрин?

– Ну… – в голову никто не идет. У меня вообще остались друзья? – Амару, наверное.

– Кого еще? Подумай, Эрин. Кто из твоих знакомых страдает? Кого нужно позвать домой?

– Я… я не знаю.

– Может, твоих родителей? Им так понравится. Я хочу поделиться нашим раем. А тебе этого не хочется, Эрин? – его голос все проникает в мое сознание, словно он отпихивает мои мысли до тех пор, пока я не могу думать самостоятельно.

– Наверное, можно… можно пригласить…

– Кого? Кого, Эрин? Подумай хорошенько. Кто из наших знакомых потерял близкого?

– Как насчет… – в голове материализуется имя, – Калли?

– Да! Да, это отличная идея, – я не понимаю, почему Сайлас сам не может пригласить сестру, если так сильно хочет ее видеть. Зачем ему я? – Я не пережарил?

Это он про ужин. Я к нему так и не притронулась.

– Что-то у меня нет аппетита.

Я не помню, когда ела последний раз. Я больше никогда не захочу есть. Но мне нужно показать Сайласу, насколько я предана. Какой верной могу быть.

Я протыкаю мясо вилкой и подношу ко рту. Зубцы царапают мне зубы. На вкус совсем не похоже на стейк. Текстура другая – губчатая. Тут нет мраморной жирности говядины. Я провожу языком по кусочку и, клянусь, чувствую пластинки гриба, нежные и похожие на кружево. Рот медленно заполняет онемение. Я делаю большой глоток вина, чтобы запить, но перечное послевкусие все еще остается. Мне нужно выплюнуть. Мне нужно…

– Эрин? – Сайлас протягивает руку через стол и берет мою. – Ты в порядке?

Мне удается сглотнуть и прочистить горло.

– Не в то горло попало.

Сайлас снова болтает, как будто не случилось ничего необычного, как будто этот разговор совершенно нормальный, а я просто пытаюсь не отставать.

– Кстати, в соседний дом наконец-то заехали.

– …Здесь? Кто? – тут не достроен ни один дом. Как там можно жить?

– Молодая пара. Моложе нас. Стефани и Адриано. Детей нет… пока, – Сайлас вытирает губы салфеткой. Ткань того же цвета, что и стены, кремово-розового оттенка, и слегка переливается при свете свечей. – А ты не думала попробовать еще раз?

– Что попробовать?

– Ну, знаешь… – Сайлас берет меня за руку и сжимает пальцы. – Завести нашего.

Внезапный визит

– Как тебе этот цвет? – голос Сайласа вырывает меня из тумана. Я медленно возвращаюсь в сознание и понимаю, что валяюсь на диване.

Разве мы только что не были в столовой? Сколько я тут лежу? Я, что, уснула?

Что со мной происходит?

Сайлас нависает надо мной, прижимая к стене карточки с примерами цветов.

– Вот этот оттенок? Неплохо, да? Приятный. Я голосую за него.

– Он… яркий, – с трудом выговариваю я, все еще не придя в себя и морщась от розовых нот. Они практически кричат на меня. Мне приходится поднять руку к глазам и закрыть их от цвета.

Я теряюсь во времени. Не понимаю, ночь это или день.

Сколько я уже в этом доме?

– Тебе не нравится, – у Сайласа кончается терпение. В его словах чувствуется тяжесть, которой не было раньше, словно его голос изменился. Он звучит иначе. Я едва различаю его силуэт на фоне ослепительно розового. И не могу встать с дивана. Я приросла к месту, не в силах пошевелить ни единым мускулом. От подушек исходит слабый аромат плесени, словно их оставили под дождем.

– Нет, мне нравится. Просто он… режет глаза.

Его лицо морщится.

– А мне кажется, комната станет светлее.

– Как называется цвет?

– Это… – Сайлас бросает взгляд на образец, – Саркофиллум.

В голове словно прокручиваются воспоминания о переезде. Я помню, как обустраивала кухню, нашу спальню… Осталась гостиная. Сайлас был очень щедрым и разрешил мне выбрать цветовую гамму. Наш дом уже начал становится родным.

Я всегда этого хотела, верно? Дом? Семью?

Жизнь?

Мебель покрыта пластиком для защиты от брызг. Пол тоже закрыт. С каждым шагом Сайласа по комнате разлетается слабое шуршание пластика.

– Ты заставишь меня одного все красить?

– Похоже, ты справляешься.

Сайлас осторожно наливает краску в лоток, буль-буль-буль, смешивая с белым. Я смутно припоминаю охлажденный суп. Вечеринка на папин день рождения. И я вдруг борюсь с очередной внезапной волной тошноты. Кажется, я…

Я вот-вот…

– Все хорошо? – спрашивает Сайлас. – Налить тебе воды?

Морская болезнь проходит. Я делаю глубокий вдох.

– Я в порядке. Это все пары краски.

Сайлас берет кисть и наобум проводит по дальней стене. Я теряюсь в извилистых движениях. Он не проходится вверх-вниз – его зигзаги образуют узор. Символ.

– Что это? – слышу я свой вопрос. Я ведь уже видела это раньше? Но где?

– Что «что»? – спрашивает Сайлас, поворачиваясь ко мне.

– Это, – я поднимаюсь на локте и показываю пальцем. Пытаюсь сосредоточиться на текущем знаке. Я знаю, что он там, хоть Сайлас и притворяется, что его нет. Кисть летает по стене. Краска практически пульсирует. Я замечаю, что лоток на полу стал более темного оттенка, уже не такой ярко-розовый, как раньше. Теперь он красный.

В комнате внезапно становится тесно. Краем глаза я вижу, как задрапированное пластиком кресло сдвигается, поворачиваясь, забирая меня с собой. К прозрачному брезенту прижато лицо женщины. На нас – на меня – смотрит множество глаз, злобно выглядывающих из теней. Пластиковые листы перемещаются сами по себе, словно мебель под ними смыкается. Это вовсе не мебель – я не одна.

Мне нужно уйти. Мной овладевает непреодолимое желание сбежать из этого дома – Беги! Убирайся! Я пытаюсь подняться с дивана, но как только сажусь, комната наклоняется.

– Чего ты от меня хочешь?

Сайлас фыркает.

– Ответа, в какой цвет красить гостиную.

– Я вижу…

Там ничего нет. Просто краска. Вертикальные розовые мазки на стене.

– Оно было там, – кровь, так ведь?

– Что-то ты позеленела, милая. Может, поднимешься наверх и примешь…

Сайлас замолкает. Слышит что-то – как и я.

Голоса. Клянусь, я слышу за домом детей.

– Ты слышишь? – спрашиваю я, уже не доверяя своим ощущениям.

Но Сайлас исчез.

– …Сайлас? – я поворачиваюсь и оглядываю всю комнату. Я одна. Свет меняется – он больше не отливает в бурлящем розовом сиянии. Пластиковый брезент теряет прозрачность, словно растопленный жир, сворачивающийся в густое сало, и гостиная медленно погружается в тень.

– Здесь все заколочено, – слышу я шепот мальчика. – Внутрь не заглянуть.

– Сюда.

Они приближаются. Я слезаю с дивана и сползаю на пол. Чтобы пошевелиться, требуется больше усилий, чем следовало бы, тупая боль в костях отягощает тело. Пластик сминается под руками и коленями, когда я ползу по брезенту к ближайшему окну.

– Видишь что-нибудь?

– Тш-ш! Тихо. Кажется, я кого-то услышал…

Туман в голове рассеивается, и внезапно я испытываю острую потребность позвать на помощь. Я пытаюсь, но голос слишком хриплый. Мне больно. Я хриплю, как будто несколько дней не говорила вслух…

Неужели прошло несколько дней? Как-то странно. Я же только говорила с…

Сайласом

…но теперь он ушел, разыгрывая передо мной еще один спектакль, а я тут валяюсь на полу, хрустя суставами, словно мое тело превратилось в высохшую шелуху.

Мальчики продолжают перешептываться, им не терпится подсмотреть, они спорят, кто пойдет к окну.

«Я здесь, ребята, – хочу я сказать. – Подойдите ближе. Совсем чуть-чуть поближе. Не бойтесь…»

– Как думаешь, туда можно забраться?

– Я туда не пойду!

– Кто-то зассал…

Три быстрых силуэта парят у окна, скрытые фанерой, не считая нижнего угла, где осталось несколько дюймов открытого брезента. Каждый мальчик по очереди заглядывает внутрь.

Если я просто доберусь до окна, если вылезу на обозрение, они позовут на помощь. «Спасите меня от этого дома», – хочу я сказать. Но слова – словно песок во рту. Спасите меня, пожалуйста…

– А если там кто-то есть?

– И кто? Призрак? Бууууууууу.

– Заткнись.

Откуда они взялись? Ближайший район ведь так далеко. Наверное, проехали на велосипедах не одну милю. И понятия не имеют, что я здесь, как тряпичная кукла на полу. Я задерживаю дыхание, подползая к стене и хватаясь за оконную раму. Помогите, спасите, помогите…

– Я видел, как люди заходили внутрь… но никто не выходил.

– Ага, конечно…

– Говорю вам, этот дом пожирает людей.

О нашем доме распространяются слухи. Кто-то слышит о доме с привидениями: он рассказывает друзьям, а те рассказывают своим, пока дом не обретает мощь, которой не было раньше, обрастает энергией, которая будет расти с каждым новым слухом. Эти мальчики – лишь первая волна. Будут и новые. Может, дом хочет именно этого. Больше гостей. Больше призраков.

– Подождите. Я что-то вижу.

– Что?

– Тш-ш! Там что-то пошевелилось.

– Где? Где?

– Дай посмотреть! Подвинься! Отойди.

– Да хватит все загораживать! Я хочу посмотреть…

Я его вижу. Маленький ребенок, всего лет десять. Он и его друзья даже и не представляют, что я смотрю на них в ответ. Брезент закрывает им обзор, превращая все в жирные тени.

– Твою мать! Я кого-то вижу!

– Врешь…

– Правда! Посмотри туда. В углу. Кажется, это женщина.

– Где? Где она? Дай посмотреть, дай посмотреть!

– Я не вижу…

Мне удается подтянуться к окну, прямо перед их лицами.

– Помогите…

Мальчик кричит. Все его тело отскакивает от окна, словно я сшибла его своим дыханием. Он врезается в друзей, и все трое падают на спины.

– Бежим! БЕЖИМ! – каждый мальчик вскакивает на ноги и бежит по лужайке. Их велосипеды стоят в тупике. Я смотрю, как они хватаются за руль и в панике запрыгивают на сиденья, подпитываемые адреналином. Они все еще кричат, нажимая на педали, их голоса затихают:

Ты это видел?! Господи, что это было? Ты ее видел? Что это было?!

А потом они исчезают. А я все еще взаперти.

Моя спина скользит по фанере, пока я не оказываюсь на полу, грудь тяжело вздымается. Я и не понимала, что смеюсь. Это ведь смех, да? Я не могу перестать смеяться. Это так смешно. Они подумали, что я призрак! Призрак! У меня пересохли легкие, в горле першит. В смехе слышится скрежет. Предсмертный хрип.

«Я никогда не выйду из этого дома, – думаю я, продолжая смеяться. – Я умру здесь».

Эти дети не вернутся. Я вытираю слезы тыльной стороной ладони, поднимая взгляд…

Смех застревает в легких.

В комнате есть кто-то еще. Женщина неподвижно стоит в дальнем углу, где сгущаются тени. Как долго она там?

– Ты не видела моего сына? – Марсия. Я почти не узнаю ее – подтянутое тело пропало. Желтый наряд из спандекса свободно облегает костлявую фигуру. Глаза проваливаются в череп, загар выцвел до пергаментно-серого. – Я что-то не могу… найти Шона. Он от меня прячется.

Как давно мы здесь?

Марсия разворачивается и идет по коридору. Я иду за ней на кухню. Она открывает незапертый шкафчик и заглядывает внутрь. Там пусто. Когда замечает меня, то отстраненно спрашивает снова:

– Ты не видела моего сына?

– Может, он там, – показываю я на шкафчик под замком. Трясу его, но тот не открывается. Это даже не дерево, а дешевое ДСП. – Посмотрим?

Марсия энергично кивает. Мы водим пальцами по двери, пока не ухватываемся, чтобы потянуть. В Марсии чувствуется новая сила, сияние в глазах. Мы все тянем и тянем.

– Давай сильнее, – мне стыдно, что я внушила ей веру, но еще немного усилий и – хрясь – винты выдергиваются из петель. Навесной замок остается на ручке, но сама дверца свободно болтается, больше не прикрепленная к шкафу.

– Нет… Тут никаких мальчиков.

Зато есть тетрадь Сайласа. Его отвратительный гримуар. Переплет сморщился с тех пор, как я видела его в последний раз. Я гоню мысли о грибной кожице и поднимаюсь наверх, в свою…

детскую

…комнату. Я соорудила себе гнездышко, сорвав розовый утеплитель со стены шкафа и устелив им пол. Там мягко. Я сворачиваюсь калачиком и листаю тетрадь.

Чего я ищу? Там нет никаких стихов. Никаких коротких рассказов. Никаких записей, которые открыли бы доступ к его разуму. Это почерк Сайласа, но я едва могу разобрать нацарапанные молитвы и рецепты. Заклинания. Несколько набросанных символов теперь нарисованы на стенах дома. Это не тетрадь здорового человека. Это разглагольствования сумасшедшего. Наркомана.

Щель в стене шкафа достаточно широка, чтобы я смогла просунуть туда руку и положить тетрадку. Я чувствую, что разумнее будет ничего не говорить Тобиасу. Никто не узнает, что я спрятала тетрадь за…

Я слышу слабый скрежет по штукатурке.

В стенах что-то есть.

Наверное, мышь. Но по звуку крупнее. Белка? Как будто что-то тяжелое тащится по гипсокартону. Оно застряло?

Если я просуну руку в щель в стене и выдерну еще несколько клочков изоляции, то, наверное, все увижу. Я отрываю пушистую полоску, обнажая деревянную балку.

Скрежет стал громче. Изоляция пульсирует. Что-то давит на нее. Оно прямо там, что бы это ни было, только с другой стороны. Я засовываю руку до упора внутрь стены, вслепую отыскивая последний клочок изоляции.

Я чувствую, как оно касается кончиков моих пальцев. Достала. Пальцы сжимают изоляцию, и одним быстрым рывком я ее вытаскиваю. И тогда сразу же что-то соскальзывает и падает мне на руку. Я кричу, когда чувствую, как это – что бы это ни было – царапает мои костяшки пальцев, и поскорее пытаюсь отползти к себе в уголок, чтобы спрятаться. Оно мягкое, мясистое, почти как тесто. Не мех. На ощупь почти как… кукольная ножка?

Я отдергиваю руку, но не могу отпустить. Ухватившись за край гипсокартона, я тяну, пока штукатурка не крошится в руке, расширяя отверстие. Я просовываю голову внутрь и заглядываю так быстро, как только могу. Не позволяй этому уйти, не отпускай. Кусочки штукатурки сыплются на лицо. Я морщусь, когда крошки царапают роговицы, но на долю секунды в темном закутке, всего в нескольких футах от того места, где я лежу, клянусь, я вижу бледную ножку ребенка – малыша – прямо над своей головой. Когда он лезет глубже в темноту стены, то поворачивается.

Ребенок без глаз. Без носа. Его безгубый рот открывается, но не так, как обычно открывается рот с челюстью – там нет ни костей, ни суставов, – а так, как расслабляется сфинктер, обнажая полый грот в центре пустого лица. Малыш лает на меня, брызгая кремовой слюной, потом поворачивается и уползает обратно в темноту внутренностей дома.

Ку-ку

Тобиас отобрал у меня зажигалку после того, как я подожгла тетрадь Сайласа. Наверное, если я начала видеть ползущих детей в стене, то пора уже прекращать употреблять. Я подожгла костер прямо посреди…

детской

…из кусков изоляции. Розовая вата загорелась слишком быстро – я боялась, что она сгорит раньше, чем успеет поджечь книгу, но пламя охватило грибную кожицу. Губчатая мякоть пузырилась и трескалась на обложке, пузырясь и отслаиваясь. В дыму пахло паленой пробкой.

Клянусь, я никогда в жизни больше не съем ни одного гриба. Да буду я проклята.

Тобиас ворвался в комнату вместе с Адриано, и они сразу же начали тушить пламя.

– Что за хрень? – закричал Тобиас, как только понял, что я подожгла.

От тетрадки Сайласа почти ничего не осталось. Корешок уцелел, на нем сохранилось несколько сморщенных полосок грибкового переплета. Обгоревшие края загнулись назад, страницы прогрызены пламенем.

– О чем ты только думала? – Тобиас затоптал догорающие угли, взметнув в воздух последнюю струю пепла. – Ты так могла весь дом сжечь!

– Попробуй теперь сделать свои наркотики.

– Думаешь, мне все еще нужна эта тетрадка? Да я сам тетрадка, – Тобиас выхватил у меня из рук зажигалку Сайласа «РЕАБИЛИТАЦИЯ – ДЛЯ НЕУДАЧНИКОВ». – Я заберу твои игрушки, если ты не будешь вести себя…

Я плюнула ему в лицо.

Тобиас держал глаза закрытыми ровно до тех пор, как вытер щеку.

– Ладно. Больше никакого Призрака.

Тревога затопила мою грудь.

– Я… прости. Я не хотела.

Тобиас повернулся, чтобы уйти, Адриано следовал прямо за ним. Он больше меня не слушал.

– Пожалуйста, мне нужно увидеть… – дверь захлопнулась раньше, чем я успела сказать «Сайласа».

Типичная Эрин. Ее отправили в комнату без ужина.

Я все еще чувствовала дрожь в руке, знакомый зуд, пробирающий до костей. Я облажалась. Никакого Призрака – значит никакого Сайласа… Что есть дом с привидениями без привидений? Лишь пустая оболочка. Внезапно внутри будто все пусто. Тихо.

Шр-шр. Из-за стен доносился шорох.

Я не одна.

Младенец слепо выглядывал из потрескавшейся гипсокартонной стены, его черты были отшлифованы песком, как у кладбищенского херувима с почти стертым гранитным личиком. Это Шон? Сын Марсии? Она начала его представлять, а потом провалилась в кошмар? Что это за штука?

– Можешь выходить. Я тебя не обижу.

Пришлось какое-то время уговаривать, но безликий младенец медленно вылез из стены. Не успела я его остановить, как он запрыгнул мне на колени. Мягкое нечто уютно устроилось у меня между ног, как лысая кошка, и мне пришлось побороть инстинкт самосохранения – здравомыслия, – чтобы не швырнуть его в стену и не убежать подальше.

Оно замурлыкало. Пухлые, губчатые конечности отходили от толстенького туловища, как клубневидные корни, и обхватывали мое левое бедро. Он потерся щекой. Существо почему-то улыбнулось. Я не поняла то чувство, которое меня охватило. Что-то вроде родительской любви, но я не знаю, каково оно. Я понимала лишь то, что не боялась. Больше нет. Кто мог бояться этой малютки? Оно перевернулось на спину, обнажив живот без пупка. Ему надо почесать животик?

– Ути-пути, – пощекотала я его. – Ути-пути-пути.

Он захихикал от восторга. Что-то в его голосе убедило меня, что это мальчик.

Он.

– И как нам тебя звать, а?

Я знаю, что он не наш – то есть, не мой. То было лишь набором клеток.

Это подарок на новоселье. Ядро нашей новой семьи. Ребенок, который поможет нам с Сайласом пустить корни. Я никогда не хотела такой жизни, никогда не представляла, что у меня будет семья, особенно с Сайласом. У нас никогда не было бы дома, двух детей, собаки и работы пять на два. Эта жизнь никогда не была для нас. Но Призрак дает мне надежду, показывает, что есть и другая жизнь, лучшее воплощение существования, ожидающее меня по ту сторону завесы.

Посмотрите, что у нас есть – посмотрите, что дал мне этот дом.

Сайласа с распростертыми объятиями.

Нашего сына.

Мы назвали его Лонни. Ну, я назвала его Лонни. Он просто похож на Лонни. Он следует за мной по дому, куда бы я ни пошла, прячась за гипсокартоном. Я больше никому о нем не рассказывала. Ни Тобиасу и уж точно ни Марсии. Я не хочу ранить ее чувства и делать вид, что краду у нее малыша. Нет, Лонни – наш маленький секрет. Только между мной и Сайласом.

«Какая у тебя история с привидениями?» – слышу я голос Тобиаса из гостиной.

Наша распространяется сама по себе. В дверь всегда стучат – Хочешь увидеть призраков? – а Тобиас круглосуточно исполняет свои галлюсеансы. Люди приводят с собой своих призраков, выпуская их в дом, заполоняя каждый дюйм до последнего. Становится все труднее различать, где чей призрак.

«Мы постоянно носим призраков с собой», – слышу я, как Тобиас говорит из гостиной в начале каждого сеанса, и его голос разносится по коридорам. – «Я могу вас воссоединить».

Я слышу его, даже когда меня там нет. Звук его голоса наполняет каждую комнату. «Нужно всего лишь открыть дверь в сознании… открыться призракам…» Иногда я не понимаю, действительно ли Тобиас что-то говорит, или мне просто кажется. «Просто впусти своих призраков… с этим. Одна доза. Призрак – как заклинание. Одержимость в таблетке. Сеанс в голове».

Всякий раз, когда у меня возникает желание убежать, дом точно по сигналу будто читает мои мысли, Лонни проползает по потолку, подглядывая за мной с другой стороны фанеры. Я чувствую, как он смотрит вниз, безглазый, но все равно радостный. Я притворяюсь, что не замечаю, подыгрывая ему. Мы даже превратили это в игру.

– Никто не видел тут маленького мальчика? – спрашиваю я пустую комнату, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, прекрасно понимая, что он втиснулся в узкое пространство надо мной. Я слышу его скользкое хихиканье.

– Хм. Интересно, куда же он делся…

Лонни смотрит, открывая и закрывая пластинчатую пасть. Я на цыпочках подхожу к шкафу.

– А может, он… – Я наклоняюсь в пустоту, —

…здесь?

Только тени. Наша игра помогает скоротать время. Теперь, когда мне нужно присматривать за Лонни, я реже вижусь с Сайласом. Или, может, это он присматривает за мной.

– Да где же этот мальчик? – вопрошаю я с притворной усталостью. – Даже не знаю!

Лонни мяукает от радости.

– Может, он в другой комнате? Пойду проверю!

Я на цыпочках иду к двери, медленно поднимая ноги высоко в воздух, чтобы было очевидно, что я крадусь. И действительно, слышу, как мягкие подушечки рук и ног Лонни царапают по другой стороне фанеры.

– Может, он… здесь?

Я ошибаюсь, открывая дверь ванной, и меня поражает запах. Разлетается рой мух. Я чувствую жужжание их крыльев у себя на зубах. На стене дерьмом написано:

БУ

Я слышу легкое бульканье, доносящееся из засорившегося унитаза. Из резервуара доносится тихое мяуканье. Это не сантехника. Лонни хихикает, отрываясь от пустых труб, и у меня вновь всплывает эта настойчивая мысль: Мне нужно убираться отсюда. Так ведь? Разве я не должна искать способ сбежать? Это должно быть так же просто, как выйти за дверь. Но дом не хочет меня отпускать. Он меня удерживает. Подслушивает мои мысли. Кто-то – Сайлас? – слышит, о чем я думаю. Как еще можно объяснить то, что со мной происходит?

– Я тебя найду…

Лонни несется по коридору, протискиваясь мягким телом за стеной.

– Я тебя найду…

В потолке над дверью в гостиную есть трещина, штукатурка треснула ровно настолько, чтобы можно было заглянуть внутрь. Я жду, пока он меня догонит, а потом…

– Ку-ку! – разворачиваюсь и ловлю его в расщелине. – Нашла!

Лонни издает влажный, мокрый вопль. Я протягиваю руку, чтобы схватить его, но он слишком шустрый. Сдавленно и упрямо ворчит, а потом юркает обратно в стену и исчезает.

У меня нет выбора, ничего не остается, приходится играть дальше, бесконечно убегая, словно мы будем гоняться друг за другом целую вечность по этим комнатам.

– Ку-ку! – нахожу я Лонни на кухне – или это он меня находит.

– Ку-ку! – нахожу я Лонни в шкафу. У нас заканчиваются комнаты.

Входная дверь. Я могу из нее выйти, да? Просто притворись, что ты играешь, Эрин. Не позволяй им узнать, о чем ты думаешь. Не подавай виду, что собираешься…

Открыть дверь.

– Ку…

Солнечный свет щиплет мне глаза. Лонни там нет. Вместо него на крыльце стоит женщина. Она мне знакома. Я ее знаю. Она кажется такой же испуганной, как и я.

– …Эрин? – она знает мое имя. Ее рот отвисает, не в силах сказать больше ни слова.

Калли.

О боже, это сестра Сайласа. Трудно сказать, кто в этот момент встревожен больше.

– Эрин… Что происходит?

Меня захлестывает холодный прилив стыда. Я не хочу, чтобы она видела меня такой. Она не должна быть здесь. Не должна знать об этом месте.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Ты меня пригласила. Ты сказала… – в ее горле будто что-то застревает. – Ты сказала, что здесь Сайлас.

– …Когда? – я не помню, чтобы звонила. Я не видела свой телефон уже… не знаю, сколько. Тобиас забрал наши игрушки. Я ничего такого не помню.

От солнечного тепла чешется кожа. Я уже чувствую настойчивую тягу в груди, будто невидимая нить, соединяющая меня с домом, тянет меня обратно.

– …Это правда?

– Что?

– Он там? – ее голос звучит так тихо. Я слышу малейший проблеск надежды. Даже учитывая, что она наверняка знает ответ, ведь это невозможно – господи, она же была на его похоронах, – Калли не может перестать желать, верить, что это так. Что Сайлас здесь.

Я могу предложить ей это утешение, эту связь с братом. Я могу сказать простые слова – Хочешь увидеть призраков? – и тогда ей нужно будет лишь войти внутрь и стать частью нашего дома. Нашей семьи. Она воссоединится с Сайласом навсегда, и…

Нет. Я не могу. Только не Калли. Никто.

– Тебе нельзя быть здесь.

– Но ты…

– Уходи. Срочно.

Калли сжимается от моих слов. Она в замешательстве, но мне нужно отбросить ее, вытолкать отсюда так сильно, как только возможно, чтобы она не вошла и смогла сбежать.

– Эрин, что происходит…

– ИДИ, – я выхожу из дома, впервые за целую вечность разрушая защитную оболочку нашего жилища, и сталкиваю Калли с крыльца. Она, спотыкаясь, спускается по ступенькам, и я следую за ней.

– Ты просила меня прийти…

– Не возвращайся. Никогда не возвращайся.

Я снова ее толкаю. Могу только представить, какой кажусь со стороны. Я видела такое же выражение лица у всех остальных гостей: дикие глаза, впалые глазницы, натянутая восковая кожа. Сальные волосы, прилипшие к потной шее. Ходячий труп, шипящий на нее.

– УБИРАЙСЯ, УБИРАЙСЯ-УБИРАЙСЯ!

Мне все равно, слышит ли меня Тобиас. Мне все равно, если меня отправят в комнату и лишат Призрака.

Только не Калли. Она бежит всю дорогу до машины. Я стою на лужайке, грудь тяжело вздымается, и смотрю, как она отъезжает. Это маленькая победа – я спасла ее, так ведь?

Я не одна на улице. Дюжина заблудших душ теснится плечом к плечу в тупичке. Один фантом поворачивается ко мне, затем другой, будто одного моего присутствия снаружи достаточно, чтобы привлечь их внимание.

Я сломала печать. Выдала себя. Их глаза похожи на устриц в половинках раковин, почти вылезающие из орбит. Их рты открываются и закрываются, открываются и закрываются, губы двигаются в такт друг другу, дюжина жадных новорожденных тянется к соску. Они облизывают губы наждачными языками. Один делает неуверенный шаг ко мне, протягивая руку. За ним следуют другие.

Я отступаю в дверной проем. Символ все еще там, ржавые хлопья засохшей крови – конечно это кровь но чья – осыпаются. Я проверяю руку, хочу убедиться, что порез еще там, зияет на коже. Это моя кровь? Это я крашу дом в красный? Как только я закрываю дверь, прячась за алой эмблемой, фантомы останавливаются и снова остаются одни. Какое бы магнитное притяжение ни тянуло их ко мне, оно разорвано, и эти потерянные души оказываются в тупике.

Я слышу звук ног, карабкающихся по стенам. Что-то проносится у меня над головой. Лонни ждет. Нетерпеливо хмыкает.

Я в ловушке. Я не могу сбежать из этого дома – и даже если бы могла, все равно настолько зависима от своих призраков, что не знаю, смогла бы от них отказаться. В конце концов, не в этом ли смысл дома с привидениями? Ты не можешь уйти. Придется смириться, что теперь я живу здесь. С призраками. Дом, милый дом.

– Хммм, – объявляю я нашему дому. – Да куда же запропастился мой маленький Лонни?

Мой маленький призрак. Мой малыш…

Охранник

– На тебе кухня, – сообщает мне Адриано. Я ему явно не нравлюсь, потому что насквозь вижу его панковское позерство. Всего лишь богатенький ребенок, который сбежал после того, как мама с папой перестали давать на карманные расходы. Он может вернуться, когда захочет.

– Я думала, меня заперли.

– Главное – не пытайся поджечь дом… и распугивать гостей.

– Почему Тобиас не скажет сам?

– Он занят.

Я закидываюсь по два-три раза в день, чтобы продолжать видеть. Есть Призрак и есть все остальное. Следующей дозы никогда не достаточно. Призрак – больше не образ жизни.

А образ смерти.

Но Тобиас не разрешает принимать за работой. Я получу следующую дозу после «кухонных дел»: сначала работа, потом плата. Пора надеть перчатки и одноразовую маску для лица, украшенную тем же символом, что и на входной двери.

Я работаю с Мелиссой и Стефани. Из нас трех получается рабочая линия: Мелисса насыпает беловатый порошок, я высыпаю пыль в распределитель капсул, Стефани раскладывает таблетки по пластиковым контейнерам. Мы используем лопатки из детского пляжного набора, как будто строим песочные замки из измельченных грибов.

– Ты когда-нибудь трахалась под Призраком? – спрашивает Мелисса так, словно мы лучшие подруги. Но мне не нужны друзья. Больше нет. Я хочу говорить с духами, а не с живыми.

– Это в сто раз лучше, – напевает она. – Почти как… что-то религиозное, понимаешь? Оргия с ангелами. Когда мы с Тобиасом…

Гадость. Я не хочу забивать голову этой картиной.

– …и с нашими призраками, такое чувство, будто… будто меня трогают все эти руки, прикасаются везде.

Мелисса сейчас явно под Призраком. Она себя выдает. У нее такой пустой взгляд, как у куклы чревовещателя. Она стягивает маску и вытирает нос, и я вижу, что ее некогда налитые щеки почти сморщились, обнажая острые скулы, что вот-вот проткнут кожу.

Мы готовимся к новоселью. Так Тобиас это называет. Ему кажется, наша история разлетается недостаточно быстро. Нам нужно позвать гостей. Друзей. Семью. Всех, с кем можно разделить радость. Пусть они тоже видят призраков. Недостаточно накидываться самим. Нужно делиться. Распространять. Пока к нам не присоединятся все.

Я слышу шарканье босых ног по кухне, оборачиваюсь и вижу Марсию, бесцельно слоняющуюся по комнате. Она открывает шкафчик под раковиной, заглядывает внутрь. Пусто.

– Вы не видели моего сына?

– Прости, – у меня так и не хватило духу рассказать ей о Лонни. Я знаю, что она будет завидовать, поэтому не говорю, что он прячется в углублении стены прямо над ее головой, наблюдая за нами.

– Вы не видели моего сына?

– Нет, – Стефани бросает взгляд на Мелиссу, обе тихо хихикают. Бедная Марсия. Ее босые ноги шаркают по коридору, удаляясь вглубь дома.

Мелисса снова начинает что-то болтать, но я теряюсь в пылинках, кружащихся по кухне. Спиральный узор из частиц вращается в воздухе, захватывая рассеянный луч солнечного света, проникающий сквозь заколоченное окно. У него медный оттенок, темнее пыли.

Это не пыль, а споры. Грибные споры разлетелись по всему дому. Вся кухня в них, в грибных миазмах. Даже с маской на лице я чувствую привкус где-то глубоко в горле. Сколько мы уже дышим этой дрянью?

– Тобиас сказал, что подарит мне отдельный дом, – говорит Мелисса.

– Что ты сказала?

Мелисса ухмыляется, обнажая серую линию десны – хи-хи, – довольная, что стала любимицей Тобиаса.

– Сказал, что мне можно выбирать. Любой дом на этой улице.

– Не волнуйся, Эрин, – вмешивается Стефани. – Уверена, он и тебе подарит дом, если ты вежливо попросишь.

Обе начинают хихикать. Хреновы ведьмы.

– Не нужен мне другой дом. Это и есть мой…

– Какого черта?

Незнакомый голос заполняет кухню, пугая всех нас. Мелисса поворачивается. Я вижу панику на ее лице, глаза мертвой Бетти Буп округляются из-за того, что стоит за мной.

Я поворачиваюсь и вижу в дверях запыхавшегося мужчину в плохо сидящей униформе. На его груди пришита желтая эмблема – дешевая нашивка, сделанная для того, чтобы вселять авторитет и ужас в сердца подростков, вторгшихся на чужую территорию. Ничего официального.

– Что здесь происходит?

Охранник. Просто какой-то придурок средних лет, нанятый компанией для патрулирования жилого комплекса, чтобы никто не портил эти пустые дома. Черная униформа растягивается на брюшке. Он вспотел, под мышками проступают мокрые пятна. Я бросаю взгляд на его пояс, чтобы проверить, есть ли там пистолет. Ничего – только цепочка с ключами на бедре.

– Вам… вам нельзя здесь находиться, – в его тоне нет ни капли угрозы. Он кажется искренне озадаченным. Чего бы он ни ожидал, это точно были не мы.

Мелисса бросается к кухонной двери, как судорожный паук, размахивая тонкими конечностями. Охранник делает небрежный шаг в сторону, но не успевает ей помешать. Тело Мелиссы ударяется о дверной косяк, а потом соскальзывает в коридор.

– Эй! Вернись…

Стефани тоже не ждет. Она отталкивает мужчину назад и выбегает из кухни, чтобы спрятаться в каком-нибудь укромном уголке.

– СТОЯТЬ!

Я не сдвинулась с места. Мне даже не пришло в голову бежать, и теперь я в ловушке.

– Так, – говорит он. – Спокойно, сейчас…

Я делаю шаг вправо.

Руки охранника взлетают на высоту плеч, как у вспотевшего стервятника, который хочет взлететь.

– Не надо! Просто… просто стой на месте, хорошо?

Он достает телефон. У него даже нет портативной рации. Требуется несколько взмахов скользких пальцев на разблокировку, и его внимание переключается. Он больше не смотрит на меня. Это мой шанс сбежать.

Но не успеваю я сделать и шага, как замечаю движение сзади. Тени собираются прямо за плечами охранника, уплотняясь, становясь чем-то, кем-то. Моя первая мысль: Сайлас пришел!

Но это не он. Глаза Тобиаса сверкают в темноте.

– Не надо! – кричу я. Не охраннику. Тобиасу.

Но поздно – плечи охранника взлетают к ушам. Подбородок выпячивается вперед, а остальная часть головы запрокидывается назад. Глаза расширяются. Он прикусывает язык, и изо рта вырывается струйка слюны. Челюсть щелкает по языку и издает тошнотворное: «Помгить».

Телефон выскальзывает из руки охранника. Падает прямо на ботинок и с грохотом стукается о пол. Колени подгибаются, и все тело падает на пол, обнажая тонкий деревянный брусок на черепе. Я замечаю торчащую оттуда головку гвоздя.

Тобиас смотрит на охранника, его щуплая грудь так часто вздымается, будто вот-вот разрастется ветками. Он наклоняется и хватает деревяшку, пока тело мужчины бьется в конвульсиях. Тобиас тянет, но брусок не поддается, потому что гвоздь слишком глубоко вонзился в череп. Ему приходится поставить ногу на плечо, чтобы задействовать весь свой вес, и сильно дернуть назад. Пока Тобиас занят делом, я замечаю свежие раны на его руках. Сквозь рубашку просачивается кровь. Кожа над грудью заклеймена тем же символом, который я видела в доме.

Наконец, показывается гвоздь. Всего пара толчков – влево, вправо, шмяк, – и Тобиас кидает палку на пол, описывая в воздухе кровавую дугу.

Охранник перестает биться, его тело обмякает, одна рука прижата к груди, другая закинута за спину.

– Помоги мне, – слышу я голос Тобиаса откуда-то издалека, но не могу пошевелиться. Мое внимание приковано к свежей крови, сочащейся из символов на его плоти.

– Сайлас, – слышу я свой стон. – Сайлас, пожалуйста… прекрати это все…

– Эрин.

– Сайлас… Где ты?

– Заткнись и открой дверь в подвал!

Тобиас перелезает через тело и обхватывает охранника, будто баюкая его.

– Дверь, – пыхтит Тобиас и тянется ко мне. В его руке ключ. Подвал – он хочет, чтобы я открыла дверь в подвал. Мне нужно лишь двигаться, переставлять одну ногу за другой, пересечь кухню и вставить ключ…

– Быстрее.

Замок отпирается от одного рывка. Прохладный воздух касается щек, как только я открываю дверь, но именно запах заставляет меня замереть. Аромат протухшего молока только усилился с тех пор, как я в последний раз стояла здесь, глядя вниз, в бездну. В подвале теперь стоит зловонный сырный запах. Внизу что-то бродит. Мне плохо. Кажется, меня вот-вот стошнит…

– Отойди, – Тобиас делает все возможное, чтобы оттащить охранника, оставляя длинные полосы крови на линолеуме.

Я отхожу от двери. Мне приходится прижать ладонь ко рту, чтобы сдержать рвоту, когда Тобиас подтаскивает охранника ближе. Он неуклюже поворачивает тело, заходя в подвал, чтобы оно влезло в дверной проем.

Он застрял – конечность трупа за что-то зацепилась. Наверное, зацепился рукав.

– Рука, – говорит Тобиас. – Вытащи его руку.

Я наклоняюсь и вырываю рукав, но когда отстраняюсь, вижу, что глаза мертвеца открыты.

Я кричу, отшатываюсь назад и падаю на пол. Пытаюсь встать, но поскальзываюсь на теплой крови. Пока отползаю, мои руки натыкаются на твердый пластик.

Телефон.

Тобиас хватает охранника за плечи, одним плавным движением оттаскивает назад и кидает вниз по ступенькам. Я слышу тошнотворный треск, когда тело падает на пол.

Тобиас задыхается.

– Черт. Черт. Какого хрена это было?

– Он… – начинаю я, – он только пришел…

Тобиас переводит дыхание, прислонившись к дверному проему. Смотрит вниз, в темноту.

– Стой там. Я разберусь. Не спускайся!

Его шаги эхом отлетают от лестницы.

– …Тобиас?

Нет ответа.

– Тоби?

Вот мой шанс – я беру телефон охранника. Слава богу, он не заблокировался обратно. Все мои пальцы в крови, и я раскрашиваю экран красным, когда пытаюсь набрать номер, любой номер.

Амара. Я помню ее телефон наизусть.

Я с трудом выравниваю дыхание, когда раздается звонок. Не могу унять дрожь в запястьях. Она не ответит. Она не узнает номер.

Пожалуйста ответь ответь ответь…

Если уйдет на голосовую, я покойница.

Ответь ответь ответь…

– Алло? – доносится голос Амары с другого конца провода, и я не могу удержаться от слез, ее внезапный спасительный зов заставляет меня разрыдаться от облегчения.

– Амара?! Амара, это я, это Эрин, пожалуйста, пожалуйста, помоги…

– Эрин? Помедленнее. Где ты?

– Амара, пожалуйста, мне нужно…

Я вдруг слышу дребезжание металла, похожее на цепи на мультяшном привидении.

Ключи, а не цепи – это ключи охранника, гремящие в подвале. Тобиас взбегает по ступенькам, перепрыгивая по две за раз. Он выхватывает телефон у меня из рук и швыряет об пол. Опускает ногу раз, другой, разбивая экран каблуком.

– Что ты делаешь?! – Тобиас хватает меня за плечи и трясет так сильно, что мне кажется, у меня сломается шея. – С кем ты говорила?

– Ни с кем… Я не…

Глаза Тобиаса впиваются в мои.

– Ты хочешь снова увидеть Сайласа? Хочешь?

– Да!

– Возьми, – Тобиас кладет мне в руку связку ключей. Они такие мокрые. Такие красные.

– Эрин? Эрин. Ты меня слышишь?

Я медленно киваю, не в силах вымолвить ни слова, уставившись на свои руки. Мои руки в крови.

– Садись в его машину и уведи ее куда-нибудь.

– Куда?

– Куда угодно. Главное – подальше отсюда. Ты понимаешь?

Он хочет, чтобы я вышла из дома. На открытое пространство. С ними.

– Я… я не могу.

– Эрин. Ты должна. Полиция начнет его искать, а мы не можем этого допустить. Только мы утверждаем список гостей. Никто не должен знать, что он был здесь. Ты понимаешь?

Я едва разбираю слова. Они звучат издалека.

– Эрин. Эрин. Если хочешь увидеть Сайласа, слушай меня. Но если убежишь или попытаешься связаться с кем-то, ты никогда – никогда – больше его не увидишь. Ты понимаешь? Ты понимаешь?

Я вынуждена кивнуть, потому что Тобиас хватает дверь подвала и захлопывает с такой силой, что поток воздуха обдувает мои щеки.

Я одна на кухне. Мои руки так сильно дрожат, что ключи снова начинают звенеть, цепи гремят повсюду. Я слышу скрежет крошечных пальчиков по другой стороне гипсокартона. В штукатурке есть пролом, и я замечаю проблеск бледной кожи. Лицо без глаз: только воющий рот. Милый маленький Лонни разочарован во мне. Теперь я знаю, что все эти годы чувствовала моя мать.

Первый фантом, которого я замечаю во дворе, несет ребенка. Оба плывут по нашей лужайке, бессмысленно уставившись друг на друга, словно ждут, пока их унесет прочь. Ребенок не плачет. Вообще.

Число заблудших душ, скопившихся в тупике, только росло. Я не могу заставить себя их сосчитать. Наверное, их тридцать, а может, и больше. Тобиас считает, что может вызвать любого духа с другой стороны завесы – смотря, кто платит, – а остальных оставить снаружи, будто кровавой бархатной веревки, нарисованной поперек двери, достаточно, чтобы призраки не вломились на нашу вечеринку. Извините, только по приглашениям. Но они найдут способ. Я в этом уверена.

Я бросаю взгляд на символ, размазанный по входной двери. Кто-то освежил его – он мокрый. Чья это кровь? На сколько ее хватит?

Садись в машину. Больше ничего не нужно. Все просто. Любой сможет. Надо просто пересечь лужайку и постараться не привлекать их внимания.

«Субару Импреза» охранника припаркована прямо перед домом. Эмблема с его униформы красуется и на пассажирской двери: ОХРАНА ТОМПКИНСА.

Несколько фантомов собрались вокруг квадратной машины, блокируя водительскую дверь. Тут никак нельзя протиснуться, не трогая их.

Это мой шанс сбежать – ключи прямо здесь, в моей руке!

Я почти свободна. Наконец-то свободна от…

нашего дома

…этого места. Осталось лишь решиться. Я делаю глубокий вдох, набирая как можно больше воздуха и задерживая его в легких. Сходя с крыльца, чувствую, как солнце обжигает мою кожу. Вздрагиваю от яркого света и дрожу, мне одновременно и жарко, и холодно.

Все неподвижно. Фантомы застыли на месте, словно шахматные фигуры, беспорядочно разбросанные по доске и ожидая, когда я сделаю ход.

«Не торопись, Эрин, – думаю я. – Шаг за шагом. Не отводи взгляд…»

Фантом слева от меня поворачивается. Чернокожий мужчина. Его голова очень сильно наклонена, ухо прижато к плечу, будто он задает мне вопрос. Мое присутствие будит его. Он принюхивается. Я наблюдаю за ним, ускоряя шаг. Наверное, лучше держать фокус на машине, но я не смотрю, куда иду. Я ничего не могу с собой поделать, все равно поворачиваюсь к призраку, на его лице появляется выражение отчаяния…

Я натыкаюсь на мать и дитя. От удара ее руки раскидываются веером, и на мгновение мне кажется, что женщина протягивает мне своего новорожденного.

Ребенок выскальзывает из ее рук и падает на землю. Но младенец все равно не плачет. Просто смотрит на меня снизу вверх, открывая и закрывая рот, открывая и закрывая, открывая…

Из моего горла вырывается крик.

Все фантомы резко оборачиваются. Их серые глаза загораются тусклым блеском. Рты жадно хватают воздух, словно младенцы, тянущиеся к груди. Они хотят лишь ощутить вкус того, что сидит во мне, во всех нас. Они жаждут жизни. Увидеть ее, испытать еще раз.

Я уже бегу, мчусь к машине. Они идут следом, тянутся ко мне. Отчаянная нужда на их лицах слишком сильна. Я не могу смотреть. Их так много – они повсюду.

Я отталкиваю призрака, стоявшего перед водительской дверью, моя рука касается чего-то, что на ощупь напоминает кусок говядины.

Мои запястья так сильно дрожат, что я не могу найти нужный ключ.

Они окружают меня, окольцовывают машину. Их так много. Слишком много. Я слышу, как они приближаются, но заставляю себя не смотреть. Не смотри не смотри не смотри…

Я пробую один ключ. Кончик царапает дверь, потому что я не попадаю в замок. Он не подходит, поэтому я хватаюсь за следующий. «Как много ключей, – кричу я про себя, – слишком много ключей, слишком много…»

Волосы на затылке встают дыбом, как радиовышки, принимающие сигнал. Кто-то стоит прямо у меня за спиной.

Следующий ключ тоже не подходит. Я чувствую, как холодный язык, словно наждачная бумага, царапает мою шею. Не смотри не смотри не смотри не смотри не смотри не…

Третий ключ вставляется в замок. Я поворачиваю запястье. Замок щелкает, и я широко распахиваю дверь, запрыгиваю внутрь и захлопываю за собой. Не смотри не смотри не смотри…

Я наклоняюсь вперед, прижимаясь грудью к рулю, и случайно нажимаю на клаксон – черт черт черт – когда вставляю ключ в зажигание.

Кулаки колотят по стеклу со стороны водителя, ударяя прямо мне в ухо. Кто-то падает на капот. Ноги карабкаются по ветровому стеклу. Я не смотрю, заставляя себя сосредоточиться на своей дрожащей руке. Мне очень тяжело удерживать сцепление достаточно долго, чтобы выполнить простую задачу – завести машину.

Заведи машину, заведи машину, ЗАВЕДИ СРАНУЮ МАШИНУ…

Они повсюду. Колотят кулаками по капоту, хлопают ладонями по стеклам. Глаза шире, чем я когда-либо видела, наполнены таким же голодом, умоляют впустить. Они просовывают пальцы в окно и пытаются открыть дверь. Лижут стекло, водя серыми языками. Хотят попробовать меня.

Я больше не могу смотреть в лобовое стекло. Солнце затмили духи, каждый из которых колотит по капоту, крыше и окнам.

Среди массы тел я вижу ребенка женщины, его личико прижато к стеклу. Я кричу, направляю всю свою силу в запястье и поворачиваю ключ зажигания, заводя двигатель раз, другой, скрежеща до тех пор, пока он, наконец, с визгом не заводится.

Моя нога опускается на педаль газа, хотя машина все еще на паркинге, двигатель работает с перебоями и громко ревет. Я вывожу машину на подъездную дорожку и мчусь прочь, пробираясь сквозь море фантомов. Их бледные тела в зеркале заднего вида становятся все меньше, пока не растворяются вовсе, прозрачные силуэты исчезают за горизонтом.

Я свободна. Свободна от этого дома. Наконец-то свободна от хренового Тобиаса.

«Сайлас еще там», – думаю я. Все еще дома. В нашем доме. Я хочу обвинить его в том, что он бросил меня там, но это не его вина, так ведь? Это все наркотик. Призрак. Из-за него Сайлас и погиб. Теперь я все понимаю, потому что и сама была к этому близка.

Но теперь я свободна, правда? Я выбралась оттуда. Сбежала из нашего дома с привидениями.

«Я свободна, – продолжаю я повторять про себя. – Свободна, мать твою!»

Я смеюсь так сильно, что по лицу текут слезы.

Передоз

Я отъехала от дома всего на пару миль, когда на грудь начало давить все сильнее с каждой секундой. Как бы быстро я ни ехала, вдавив педаль в пол, кожу будто тянут в другом направлении, словно гравитационная тяга сорвет мою кожу заживо. Дом зовет меня назад.

От своих призраков не сбежать. Они нагрянут, когда ты попытаешься уйти.

Рядом виднеется заправка, и я заезжаю, паркуюсь кое-как рядом с колонками и выбегаю из машины. «Телефон», – думаю я. Мне нужен телефон. Заимствую четвертак у кассира. Ему лень отказывать, поэтому он молча отдает его мне. Кажется, я благодарю его, но он вряд ли слышит.

Я вспоминаю родительский номер и пытаюсь совладать с дрожью в руках. Набираю не тот, поэтому приходится начать сначала. Хватая телефон двумя руками, я с трудом успокаиваюсь, пока идут гудки. Все еще идут.

Наконец, отвечает мама.

– Алло?

– Мама! Мамочка, ты меня слышишь?

– Эрин? – на другом конце провода слышится небольшой вздох. – Это ты? Господи, дорогая, где ты? Чей это телефон?

– Мам, пожалуйста, ты… ты должна выслушать.

Но она не слушает.

– Ты ни разу мне не перезвонила. Мы до полусмерти за тебя переживали…

Только на половину?

– Мам, пожалуйста… стой. Ты нужна мне… прошу, помоги…

– Что? В чем дело? Тебе нужны деньги?

Ну конечно же она подумает о деньгах.

– Не нужны мне ваши сраные деньги!

Сквозь трубку так и вытекает холод. Она, наконец, замолчала.

– …Мама? Мам, ты меня слышишь? Мам?

Она уже уходит в себя, бормоча под нос, пока передает трубку.

– …кажется, она под чем-то.

– Эрин? – трубку берет папа. Его голос кажется мягким. – Все хорошо?

– Папочка! Папа, это я! Я… мне нужна помощь. Пожалуйста. Я не знаю, где нахожусь. Где-то в Хоупвелле, наверное. Пожалуйста, найди меня, папочка. Ты должен…

– Ты сейчас под кайфом?

Не под кайфом, папочка.

С призраками.

– Эрин, послушай меня внимательно, – резкий голос папы, кажется, режет даже трубку. – Не знаю, во что ты ввязалась…

– Ты не понимаешь, я…

– …но мы с мамой не станем терпеть такое поведение.

– Но… но папочка… – я не могу сдержать дрожи в голосе. Я чувствую себя такой маленькой. Он относится ко мне, как к клиенту, а не родному человеку. Собственной дочери.

– Что бы ты там ни натворила, довольно.

Господи, он меня кинет…

– Все ясно? Нам этого не нужно.

Он отворачивается от меня…

– Когда ты будешь готова вернуться домой…

Пока-пока-пока…

– Мы найдем тебе лучшего специа…

Я швыряю трубку обратно. Я точно плачу, но совсем не чувствую этого. Родители готовы кидать мне деньги, если это исправит ситуацию. Или хотя бы замнет проблему. Но ни за что не захотят пачкать руки, даже если речь идет об их дочери.

И куда мне теперь идти?

Снова дома…

То, что должно было занять тридцать минут, убивает два часа, потому что я заблудилась на этих тропинках, а солнце быстро опускается за горизонт. Уже смеркается, когда я нахожу дорогу обратно в свою квартиру. Приходится звонить консьержу. Я проскальзываю внутрь и медленно поднимаюсь по лестнице, наконец добираясь до своей двери, но оказывается, в моей квартире кто-то есть. Сюда кто-то въехал.

– Что вы здесь делаете? – слышу я свой вопрос, но какой бы ответ ни дала женщина, я его не слышу. Она смотрит на меня так, словно я больна. Словно не хочет прикасаться ко мне.

Я хочу извиниться за то, что написала свое имя на стене спальни. Я предлагаю закрасить надпись, раз Эрин больше не здесь, но она меня не впускает. Ее губы шевелятся, но я не могу разобрать слов. Что-то типа вызову полицию. Я набираю 911.

Мне некуда идти. Остался только дом.

Снова дома…

…тук-тук.

Никто не заметил, что меня не было.

Или им плевать.

Я поднимаюсь наверх к своему гнезду в детской. Мне нужно уединиться для своего следующего действия.

Я просовываю руку в щель шкафа и достаю пакетик на молнии, где прятала таблетки. Во время своих дежурств на кухне я запасалась дозами для особого случая.

Я никогда не глотала больше двух за раз.

На этот раз я беру пять.

Я знаю, что он проверяет меня. Его отсутствие – просто способ испытать мою любовь.

Но теперь мы навсегда можем остаться вместе.

Мне лишь нужно перейти на другую сторону.

– Сайлас? Я здесь… я уже иду, – может, он меня не слышит. Его слова все еще нацарапаны на стене, но буквы перестали быть четкими. Черная плесень разрастается.

Я выработала привыкание. Надо прорваться – сорвать завесу и нырнуть в загробную жизнь. Поэтому я проглатываю еще одну таблетку. И еще одну. Уже теряю им счет.

– Сайлас, я иду… – мне нужно отпустить это тело. Очистить дух от этой кожи.

Я уже не знаю, как давно ничего не ела. Глотаю только Призрака.

– Я готова, Сайлас. Пожалуйста. Забери меня. Забери меня отсюда.

Желудок сводит. Судороги сковывают все тело.

– Сайлас…

Меня рвет. Выходит только жидкость. Что-то все давит, прокладывая путь наверх. Язык распухает, прижимаясь к челюсти, и я задыхаюсь. Тонкий стебелек пульсирующего розового проталкивается мимо губ. На глаза наворачиваются слезы, но я могу лишь наблюдать, как шляпка раскрывается мясистым зонтиком, а пластинки колышутся нимбом прямо над моей головой.

Ко мне поворачивается дух – видит меня. У него есть глаза и щель, имитирующая рот.

Привет, малышка Деб, – шепчет он.

Я пытаюсь откусить стебель, но зубы постоянно соскальзывают.

Дух разворачивается. Его сужающийся хвост эктоплазмы соскальзывает с влажным щелчком, освобождая меня. Мое тело падает, ударяется об пол. Шлеп. Я снова могу дышать, но каждый вдох обжигает. У меня саднит в горле, будто кто-то потер все внутренности и рот.

Пятна плесени пляшут перед глазами. Я вот-вот потеряю сознание. Пожалуйста не отключайся. Я чувствую, как со всех сторон надвигается темнота. Пожалуйста не отключайся пожалуйста не отключайся пожалуйста…

– Эрин?

Кто-то трясет меня. Голова катится по полу. Пара рук хватает за плечи, поднимает и тащит обратно из тени.

– Эрин… очнись!

Глаза не так-то просто открыть, они как будто покрыты коркой. Я сосредотачиваюсь на лице, парящем надо мной.

– Эрин… ты меня слышишь?

Амара спешит на помощь. Вокруг ее головы едва заметный ореол, и я хочу верить, что она реальна, мне нужно верить, что она на самом деле здесь, но я больше не могу доверять ничему телесному.

– Это ты? – пожалуйста, пусть она будет настоящей. Пожалуйста, пусть это будет она.

– Это я, и я здесь.

– Я думала, что увидела…

призрака

Это правда она. Амара. Я не могу перестать плакать. Уже и не думала, что увижу ее снова. Мне нужно потрогать ее, коснуться лица. Я обнимаю ее, сильно сжимая. Это она.

– Ты перестала отвечать на звонки… Никто не видел тебя больше месяца.

– Это мой дом, – слова ранят горло.

– Я отвезу тебя в больницу, – голос Амары срывается, когда она ставит меня на ноги. Колени подкашиваются, но Амара держит, кладя мою руку себе на плечи, чтобы я не упала.

На стопах как будто кирпичи. Мышцы так сильно болят.

– Я не могу… уйти…

– Нет, можешь, – Амара почти тащит меня. А я просто мертвый груз. Сколько раз мы тащили так друг друга после попоек? Прямо как в старые добрые времена.

– Ты сможешь, – говори она. – Давай, Эрин. Шаг за шагом. Сначала одну, потом вторую.

Краем глаза я замечаю, как по стене ползет черная плесень. Сайлас тянется ко мне – зовет меня.

– Сайлас здесь.

– Нет. Он даже не в хреновой могиле… – Амара обрывает себя на полуслове.

– …Что? – слова просто не имеют смысл.

– Кто-то… кто-то его выкопал.

В каком смысле? Его гроб?

– Что бы тут ни происходило, это… это плохо, Эрин. Тебе надо убираться отсюда, срочно.

Мое внимание рассеивается. Амара все говорит, умоляет, но слова утекают. Теперь я смотрю не на нее, а за нее – в дальний угол. Где собирается чернота.

Появляется силуэт. Дух, который вышел из меня, принимает форму – теперь я его вижу.

– Вот он.

Амара поворачивается.

– Я не вижу…

– Сайлас?

Амара оборачивается, теряя терпение. Ее взгляд не останавливается на нужном месте. Неужели она упрямится и просто притворяется, что не замечает?

– Эрин. Хватит. У нас нет на это времени.

Она не видит. Не видит его.

– Он подходит.

– Эрин, черт возьми…

– Сайлас прямо за тобой.

– Эрин, там никого нет…

– Он тянется.

– Никто не…

Амара задыхается. Что-то схватило ее сзади за шею, как котенка за шкирку. Ее ноги отрываются от пола. Я лишь наблюдаю, как ее спина выгибается дугой назад, а руки рассекают воздух. Она тянется, но не может ухватиться за…

Сайласа

…то, что ее держит. Я едва могу различить смутные очертания силуэта, подернутого рябью черной плесени. В одну секунду он у стены, а в следующую исчез, поднимая Амару.

– Эрин?.. – она хочет сказать что-то еще, но не успевает произнести вслух, ее рука трещит в локте. Глухой хрясть эхом разносится по детской.

Я вздрагиваю при виде ее болтающегося предплечья.

Амара кричит. Никогда не слышала, чтобы она – да и вообще кто-либо – так кричала. Ее откидывает в другой конец комнаты. Крик обрывается в тот момент, когда ее лицо ударяется о дальнюю стену, отчего гипсокартон трескается. На штукатурке появляется кривая трещина, испачканная ее кровью. Тело мягкой грудой сползает на пол.

– Амара? – я опускаюсь на колени. Комната качается. Я пытаюсь обрести равновесие и устоять на ногах, но не могу.

– Амара? – она не двигается. Глаза по-прежнему устремлены в одну точку, глядя в пустоту.

Она не отвечает. Не моргает.

– Амара, пожалуйста…

Сайлас подходит ближе. Его тело не обретает форму, не становится четче. Силуэт здесь, но упорно остается в тени, в колеблющейся форме, подернутый черной рябью.

– Почему… почему ты… Амара твоя подруга. Она… она лишь…

В голову закрадывается страшная мысль. Сначала нечеткая, но как только пускает корни, начинается быстро расти, пока не заполняет все.

– Кто ты?

Силуэт колеблется, упрямо не принимая форму.

– Ты не Сайлас… так ведь?

Силуэт качает головой – «Нет». Я не понимаю, говорит ли он, или я просто слышу его прискорбный голос в сознании, но слова летят в мозг, быстро прорастая.

НЕТ.

Когда я связывалась с Сайласом в последний раз? А что, если… Что, если ко мне выходил…

Что, если он притворялся…

Что, если он никогда…

Голова гудит. Глаза охватывают всю детскую, и теперь я вижу черную плесень в каждом углу. Она движется сама по себе. Появляются буквы. На стене формируются имена, а потом сползают на пол, ко мне.

ЗДЕСЬ ЖЕНЕВЬЕВА ЗДЕСЬ ДЖОН ЗДЕСЬ КОРРИН ЗДЕСЬ РЕБЕККА ЗДЕСЬ МЭТТЬЮ ЗДЕСЬ АНА ЗДЕСЬ КРЕЙГ ЗДЕСЬ НОЙ ЗДЕСЬ ХАННА ЗДЕСЬ УОЛЛЕС ЗДЕСЬ ДЕБ ЗДЕСЬ МАТТИАС ЗДЕСЬ ВАНЕССА ЗДЕСЬ АЙВИ ЗДЕСЬ ДЖОШУА ЗДЕСЬ МАК ЗДЕСЬ ДЭНИЕЛ ЗДЕСЬ ЛУНА ЗДЕСЬ ШАЙЕННА ЗДЕСЬ ПИКО ЗДЕСЬ ШОН ЗДЕСЬ КАЛЕБ ЗДЕСЬ КЕНДРА ЗДЕСЬ МАРКУС ЗДЕСЬ УИНСТОН ЗДЕСЬ МАРГАРИТА…

Черная плесень расширяется над моей рукой. Сначала над пальцами, затем над запястьем. Слова поднимаются вверх по руке, по груди. Обвиваются вокруг шеи. Я пытаюсь закричать, но ничего не выходит. Не слышно ни звука, только шипение слов, когда они выпускают споры в воздух. Черная плесень покрывает мои глаза, и все погружается во тьму.

Так вот, на что похожа смерть.

Волны черноты. Бесконечный океан теней. Вода простирается до самого горизонта, где натыкается на серые облака. Небо покрыто пеплом. Тусклое сияние того, что могло бы быть солнцем, едва проникает сквозь озон.

Земли не видно. Только чернила. Холодная вода вскипает и поднимает массивные вершины волн, которые вздымаются и врезаются друг в друга, а потом обрушиваются.

Я едва могу удержаться на плаву. Вода такая холодная, что я не чувствую своих конечностей. Я пытаюсь плыть, заставляю ноги брыкаться, но они настолько онемели, что я не знаю, остались ли на теле. Голова опускается, и черная вода проникает в горло.

Я стараюсь изо всех сил, и голова выходит наружу, а я хватаю ртом воздух. Я больше так не могу. Мышцы уже болят и ослабели.

Что-то серебристое мерцает перед лицом. Дрейфует по поверхности воды, а потом снова погружается в море. Длинное и тонкое. Угорь. Нет, не угорь. Больше.

Что-то касается моей ноги. Это меня пугает. Еще больше воды стекает по губам. На вкус она не соленая, каким должен быть океан, а похожа на уголь. Слизистая горла как будто покрывается мокрым пеплом, в пищеводе образуются комки.

И вот снова. Вспышка серебра. Не рыба и не угорь – рука. Спина, узелки позвоночника. Длинные черные волосы, похожие на водоросли. Это женщина. Это была женщина. Ее блестящее серое тело кружит вокруг меня, как акула вокруг добычи. В следующий раз, когда она задевает мое бедро, я брыкаюсь, изо всех сил стараясь оттолкнуть ее, держа голову над водой.

Еще одно тело пробивается сквозь поверхность. Их становится все больше. Женщина поднимает голову над водой и смотрит в ответ. У нее черные глаза. Она шипит. Десны посерели, едва удерживая кривые зубы. Она облизывает губы, скользя похожим на личинку языком по неровным зубам, затем снова погружает голову в воду. Подплывает ко мне. На этот раз я пинаю ее прямо в лоб, поднимая колено и нанося удар по черепу. Она мягкая. Череп разбивается под силой моего удара, расплескивая облако чернил по поверхности воды. Радужные кольца вытекают из проломленной кости, мерцая на поверхности воды, как разлив нефти.

Другие набрасываются на тело женщины, вгрызаясь в ее плоть. Они пожирают ее, и неистово. Разрывают за считанные секунды, а их конечности поднимают серую пену, призывая новых. Вода вокруг нас живая. Наверное, их сотни… тысячи.

Один хватает меня за лодыжку и утягивает под воду. Я вырываюсь и снова оказываюсь на поверхности, но тут другая рука хватает меня за ногу, за талию, за руки. Они тянут меня вниз. В черноту. Я едва успеваю вздохнуть, как меня утаскивают. Из-за темноты воды невозможно разглядеть что-либо, кроме расплывчатых серых очертаний тел, барахтающихся в воде, тысяч серебристых рыбок, кишащих в море. Остатки воздуха в легких обжигают, когда меня затягивает все глубже. Я чувствую, как падаю в бесконечные глубины, пока сверху не исчезает свет.

В легких пустота. Никаких чувств. От меня ничего не осталось.

– Держи, – чей-то голос прорезает черноту. В нем есть что-то шероховатое, как осыпающаяся штукатурка. – Черт, она все еще жива. Какого хрена она жива?

– Ты сказал, она умерла, – их голоса сначала похожи на эхо, но становятся все громче. Притягивают меня.

– Я не мог найти пульс. Секунду назад она не дышала, клянусь.

– Скоро все равно умрет, – теперь я чувствую их руки. Они все тянутся, хватают меня. Тянут в разные стороны, как волки, дерущиеся за падаль. – Что с ней случилось?

– Передоз. Смотри. Она приняла типа десять доз. О чем она только думала?

– А что вторая?

– Несите ее в подвал, – этот голос. Я знаю этот голос. Тобиас… но не Тобиас. Интонация какая-то другая. – Она мне еще пригодится.

– А что насчет машины? Она стоит у дома. Вдруг копы…

– Заткнись и дай мне подумать, – Тобиас наклоняется вперед. Я чувствую его дыхание на своем лице. – Надо вынести ее из моего дома. Сейчас же. Хватайте за ноги.

Меня окружают бестелесные голоса. Я не открываю глаза. Не хочу видеть. Руки, так много рук, пальцы копошатся на моем теле, словно личинки. Червячки снаружи, червячки внутри, червячки играют с ночи до зари…

– На счет три, – говорит Тобиас. – Раз… два… три.

Мое тело поднимают в воздух.

– Куда идти? – это голос Адриано. Теперь я узнаю.

– Туда. Осторожно.

Меня тошнит. Я не могу остановиться, не могу контролировать мышцы желудка, пока они откачивают всю обугленную воду, которую я проглотила.

– Господи! – кричит Адриано, отпуская мою ногу.

– Не бросай ее!

Я чувствую, что кренюсь, вот-вот выскользну из их рук и упаду на пол.

– Что это за дерьмо…

Когда они укладывают меня, я слышу резкий хруст пластика у себя за спиной.

Это брезент.

– Поверни ее.

Чьи-то руки хватают меня за плечи и переворачивают на живот. Простыня повторяет мои движения, вращаясь вместе со мной, пока я не превращаюсь в мумию из пластика. Я запакованный подарок.

Я с трудом открываю глаза. Их лица размыты по другую сторону брезента. Я больше не вижу их черт. Кожа у них серая, желтоватая. Головы кружатся вокруг меня.

Мое тело снова поднимают.

Легкое, как перышко…

Я витаю в воздухе.

…жесткое, как доска.

Они меня уносят. Мое дыхание оставляет след, прилипает к прозрачному пластику.

– Смотри под ноги, – предупреждает Тобиас.

– Не толкай, – говорит женщина – наверное, Мелисса.

– Я не толкаю!

– Хочешь поменяться местами? Давай помедленнее.

Я слышу, как открывается дверь. Видимо, мы вышли из дома. Освещение меняется. Воздух становится прохладнее. Теперь мой дух летит гораздо быстрее. Куда они меня несут? Куда мы идем?

– Быстрее…

Я слышу скрип открывающейся двери – нет, не двери. Чего-то еще.

Меня находит гравитация. Я падаю, приземляясь в тесном, замкнутом пространстве. Здесь нельзя пошевелиться. Плечи прижимаются к стенам. Гроб. Господи, они положили меня в гроб…

– Выберите дом, – командует Тобиас. – Просто положите ее в подвал, я разберусь с ней позже, а потом избавлюсь от машины. Только подальше, ясно? Нам нельзя рисковать.

– Надо просто бросить ее, чувак, – говорит Адриано. – Она не заслуживает того, чтобы…

– Меня бы здесь не было, если бы не она! – кричит Тобиас. – Просто делай, как я говорю, и возвращайся поскорее.

Я чувствую запах резины. Видимо, моя голова прижата к запасному колесу. Они запихнули меня в багажник машины. Не гроб – это машина Амары.

– Прощай, малышка Деб, – говорит Тобиас, захлопывая багажник. – Увидимся по ту сторону…

Часть пятая. Бросая призрака

Дно

Я просыпаюсь с пластиком во рту. Чем глубже дышу, тем больше задыхаюсь в своем коконе из полиэтилена.

Пальцы не могут найти край. Брезент бесконечен. Я пытаюсь прорваться, но не за что ухватиться; руки просто скользят по поверхности. Мое тело как будто запаковали. Я не могу выбраться. Не могу снять пластик. Не могу так жить.

Я не могу дышать…

«Замри», – думаю я. Замри полностью. Чем больше я паникую, чем больше сопротивляюсь, тем сильнее затягивается брезент, сковывая меня. Пластик присасывается к коже, словно питон, глотающий мышь.

Не паникуй, Эрин.

Я чувствую под собой мягкость земли. На брезент падает грязь и мелкие камни от проезжающих машин.

Я в канаве.

Легкие болят, но я сосредотачиваюсь. Руки прижаты к бокам, и я почти не могу двигаться, но придется попытаться. Я тру ногтями указательных пальцев по краям брезента, пока не чувствую, как рвется первый слой пластика. Я просовываю в каждое отверстие по два пальца, затем по три, пока не вытаскиваю обе руки. Я ощупываю себя в поисках следующего слоя пластика и начинаю сначала. Голова кружится, перед глазами все расплывается, а брезент запотевает от дыхания. Но мне и не нужно видеть. Мне нужно лишь продолжать рвать.

Ногти пробивают следующий слой. Я снова просовываю пальцы внутрь и нащупываю очередной слой пластика. Господи, сколько же тут сраных слоев?

Меня обдувает холодный ночной ветерок, когда пальцы выбираются наружу. Я начинаю быстро разрывать слои, снова впадая в панику, зная, что я так близко, мое тело бьется в конвульсиях от недостатка кислорода.

Прохладный порыв свежего воздуха разливается по моей коже, как вода.

Я вдыхаю столько кислорода, сколько позволяют легкие. Какое-то время просто лежу, задыхаясь, а затем медленно отрываю оставшуюся часть пластика, пока не выползаю из брезента.

Я слышала, как Тобиас велел Адриано увезти меня в подвал, но Адриано явно не послушался. Он выбросил меня на обочину шоссе, как будто какой-то мусор.

Я заворачиваюсь в брезент, чтобы согреться.

«Шаг за шагом, – голос Амары эхом отдается в моей голове. – Сначала одну, потом вторую».

Я делаю то, что она мне говорит.

Меня всю трясет. Брезент уже не согревает. Холод пробрал до костей. Я смотрю на свою руку и замечаю, что кожа синеет.

Сначала одну, потом вторую.

Я вижу, как по центральной дороге на шоссе бредет потерянная душа. Она умерла совсем ребенком, наверное, не старше десяти. Такая малютка. Где она умерла? Сколько уже так бесцельно бродит? Она хоть знает, где находится? Девочка шагает вперед, не обращая внимание на машины.

«Теперь я тоже потерянная душа», – думаю я. Можно присоединиться к их бесконечному паломничеству. Я просто плыву по течению вместе с остальными, с солдатами и рабами, семьями коренных жителей и поселенцами. Фантомы теперь видят во мне свою, мы все идем к забвению.

Сзади звучит сирена патрульной машины. Гравий крошится под шинами, когда машина съезжает на обочину, но я не обращаю на это никакого внимания.

Слышу, как открывается и захлопывается дверь, но не оборачиваюсь.

– Мэм? – голос женский. В нем есть что-то мягкое и властное, скучающее и суровое одновременно. – У вас все хорошо?

Как она меня видит? Разве она не знает, что я мертва? Теперь нельзя тратить свое время на живых, мне нужно идти…

– Домой, – мое горло превратилось в наждачную бумагу. – Мне нужно попасть домой.

– Вы ранены? Дайте мне минутку, хорошо? Можете остановиться, пожалуйста?

Мои ноги больше не касаются земли. Я плыву. Дрейфую с подводным течением…

– Можете назвать свое имя, мэм? У вас есть с собой какие-нибудь документы?

Чья-то рука сжимает мое плечо, но я вырываюсь.

– Мне нужно идти домой.

– У вас идет кровь, мэм. Где вы ранены? Может…

– Домой! – теперь я кричу это, перекрикивая шум проезжающих машин. Я чувствую на себе руки полицейских, они тянут меня обратно к патрульной машине, но мне нужно идти туда. Там дом. – Отпустите меня отпустите мне нужно домой мне нужно домой мне нужно…

Я почти теряю рассудок, когда парамедики привозят меня в отделение неотложной помощи. В этих стерильных комнатах так много духов. Я кричу каждый раз, когда замечаю кого-то, но медсестры не следят за моим взглядом, не оглядываются через плечо. Я бросаю попытки убедить их в том, что стоит прямо у них за спиной. Они привязывают мои запястья к поручням кровати и увеличивают дозу успокоительного, пока я не теряю сознание.

Врачи говорят, у меня полиорганная недостаточность. Почки и печень почти отказали. Меня подключили к искусственной вентиляции из-за проблем с легкими.

Но вот самое интересное – у меня грибковая инфекция, Psilocybe cubensis, как я случайно услышала от одного из врачей. В моей крови растут грибы.

Сама мысль о том, что вся эта гниль распространяется по моим венам, приводит меня в ужас. Я не могу забыть об этом. Они внутри меня, даже сейчас. Растут. Я не могу перестать повторять это: внутри моего тела растут грибы. Как кто-то – это вообще реально? – может это пережить?

Наряду с набором антибиотиков и противогрибковых препаратов врачи пытаются справиться с моими «галлюцинациями» с помощью галоперидола. Держат меня в седативном состоянии лоразепамом. И бензодиазепином.

Но призраки не уходят. Наркотики их не остановят – я уже это знаю. Мертвые повсюду.

Поэтому отвожу взгляд. На большее я не способна. Я притворяюсь, что их там нет, что они не смотрят на меня.

Не тянутся ко мне.

Не прикасаются ко мне.

Этот принудительный детокс похож на экзорцизм. Меня держат привязанной к кровати, а я хочу лишь вырваться на свободу, но меня не отпустят, пока я не стану чистой.

Чистой. Какая шутка. Я вообще смогу когда-нибудь снова почувствовать себя чистой? Даже сейчас я ощущаю, как грибок растет прямо под моей кожей. Он здесь, всегда здесь, только и ждет, чтобы прорваться сквозь плоть и прорасти по всему телу.

Дежурная медсестра уходит после стандартного осмотра, проверяя, что я крепко привязана. Теперь палата только моя.

Моя и призраков. Там стоят шесть духов. Они принюхиваются и ощущают запах, от которого начинают облизываться. Их голубоватая бледность сочетается с линолеумом. Наверное, они были пациентами и умерли в этой самой больнице. А теперь слепо подкрадываются ко мне, неуверенно шагают. Я начинаю тихо стонать, когда они подбираются к краю моей кровати. Дергаю за ремни, но запястья все еще пристегнуты к поручням. Не могу сесть. Не могу сбежать. Мне приходится лежать здесь, а духи все окружают меня, улавливая мой запах. Наверное, они почуяли Призрак, все еще циркулирующий в моей крови. И захотели попробовать.

Один дух заползает на кровать, медленно поднимаясь по моей груди, пока ее лицо не оказывается в нескольких дюймах от моего. Мы смотрим друг на друга. Она молода. Должно быть, ей было столько же, сколько и мне, когда она умерла. Мы почти ничем не отличаемся; она – зеркало той, кем я стала. Я вижу следы от уколов на ее руках и понимаю, что она, видимо, передознулась. Ее пряди волос падают мне на лицо, когда она наклоняется. Она вдыхает через нос, затем проводит своим серым языком по моему подбородку. Ее глаза закатываются в экстазе. Она чувствует вкус Призрака, сочащегося из кожи.

Этот наркотик будет сочиться из моих пор, а она будет слизывать все до последней капли, и тогда я вспоминаю старые слова Сайласа: для очистки глубоких ран используют личинок, они пожирают омертвевшие ткани. Съедают мертвые клетки и устраняют последствия инфекции. Внезапно я задаюсь вопросом, избавят ли меня эти потерянные духи от зависимости. Смогут ли вылакать остатки наркотика? Выпить Призрак до последней капли? О боже, они вылижут меня дочиста. Все шестеро чуть ли не дерутся, чтобы попробовать меня на вкус, толкаются и пихаются, наклоняясь плечом к плечу, лижут мою шею, уши, руки. Им доступен любой дюйм открытой кожи, я никак не могу их остановить. Остается только лежать, теряя рассудок, пока они лижут, лижут и лижут последние намеки на Призрак, а я лишь смотрю в потолок и молюсь, чтобы все это поскорее закончилось, пожалуйста, хватит, чтобы я быстро вывела Призрака из организма, и они оставили меня в покое прежде, чем я сорвусь. Даже когда закрываю глаза, я все еще чувствую, как их языки наждачной бумагой царапают мое тело. Я жертва, высушенная свиноматка, которую пожирает ее собственный выводок. Духи наклоняются, ища свободное место, и я думаю: «Если я умру здесь, то уже никогда не покину эту палату…»

Я не хочу умирать.

Я даже говорю это вслух:

– Я не хочу умирать.

Эти слова можно повторить хоть сто раз подряд, но не иметь их в виду. Пока не достигнешь самого дна. Тогда и только тогда, во тьме бездны, ты по-настоящему слышишь звук своего собственного голоса, эхом отдающийся вокруг, когда ты кричишь: «Пожалуйста, не дайте мне умереть».

Я передумала. Я беру все свои слова обратно. Пожалуйста, пусть не будет слишком поздно.

«Я не хочу умирать», – продолжаю я повторять, пока духи лижут мою кожу дочиста, это моя мантра для выживания. – «Я не хочу умирать, я не хочу умирать, я не хочу умирать».

Я хочу жить.

Незваный гость

Я перестала обращать внимание на фантомов. Пусть идут со мной, если хотят. Несколько бродяг присоединяются ко мне, когда я прохожу мимо знака «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН» на въезде в Тихий уголок, они подходят с других улиц. Чем больше, тем лучше.

Похоронная процессия до самого Хоупвелла.

Я была образцовой пациенткой, отвечала «пожалуйста», «спасибо» и «мне теперь намного, намного лучше», говорила только когда ко мне обращались, выжидала подходящего момента. В конце концов меня отвязали. Персонал начал мне доверять, потому что я была такой хорошей девочкой, и мои многострадальные запястья, наконец, освободили.

Как только я осталась одна, сразу вытащила капельницу из руки, надела платье для собеседований, которое превратилось в платье для поминок, которое превратилось в платье на званый ужин, которое превратилось в платье для прощальной вечеринки, которое превратилось в платье для побега и прошла прямо через раздвижные стеклянные двери главного входа. Никто меня не остановил. Никто меня не заметил.

Я смотрю на пустующие дома свежим взглядом. Призрачный рак с одного разлетелся по всему Шорэм-драйв. Теперь каждая дверь украшена символом, и я невольно задумываюсь, чьей кровью их рисовали. Я замечаю нескольких новых соседей, выглядывающих из-за пластиковых занавесок на окнах, живые скелеты, наблюдающие за мной, пока я бреду по дороге. Интересно, кем они были до того, как пришли сюда?

Тобиас явно не сидел без дела. Пока я валялась в больнице, он расширил свою спиритическую империю. Скоро у него будет целый район домов с привидениями, населенный зависимыми оболочками.

Как только я снова обрела возможность нормально изъясняться, полиция допросила меня в больнице. Меня спрашивали об Амаре. Она пропала без вести. Я смутно помню, как бормотала ответы, лежа в постели, – там был наш семейный адвокат, нависал над моим плечом, как стервятник. Я не видела ее с прощальной вечеринки.

А что мне надо было сказать? Что ее…

призрак

…тело все еще где-то в Хоупвелле, у Тобиаса?

Мне не поверят, даже если я скажу правду. И вообще, кто знает, что сделают духи, если нагрянет полиция? Я уже видела, что они сделали с Амарой.

Нет. Именно мне надо вернуться. Я должна найти ее, спасти из этого дома.

Я должна ей. Она спасла мне жизнь.

Мама пару раз приезжала ко мне в больницу. Я смутно припоминаю, как она плакала в тишине. «Надеюсь, ты знаешь, – шептала она, – все наши действия были исключительно из любви…»

Может она даже держала мою руку, но я не чувствовала. Папа не приходил.

Чем ближе я подхожу к дому, тем больше становится призраков. Я прокладываю себе путь сквозь орду духов. Сейчас их, должно быть, сотни, прижимаются плечом к плечу, такой толпы я ни разу не видела. Наш дом, его сверхъестественное притяжение, не отпустит эти потерянные души. Все эти спиритические сеансы и дозы заманили сюда бездомных мертвецов. Тобиас продолжает звать их, притягивать, а потом захлопывает дверь у них перед носом. Я точно знаю, потому что он зовет и меня. Я слышу его. Чувствую тупую боль в костях. Я обливаюсь потом еще до того, как добираюсь до нашей лужайки. Чем ближе подхожу, тем больнее становится ломка. Тело знает, насколько я близка. Мышцы горят, потом леденеют, а потом горят снова, и эту боль уймет всего одна таблетка.

Но я пришла найти Амару, я все говорю это себе, повторяю в голове.

«Ты можешь вернуть ее, – шепчет Сайлас. – Приведи ее домой».

Отказ от Призрака означает предпочесть жизнь смерти. Это простое решение – я хочу жить – вроде бы такое очевидное, но настоящая проблема заключается в том, что последует дальше. Детокс не поможет. Нужно отказаться от своих призраков. Может, в больнице и вывели наркотик из организма, но если ты видишь призраков, по-настоящему видишь, то они всегда с тобой. Идут рядом. Я даже сейчас чувствую их на своей спине, как они прижимаются к моей шее. Избавиться от зависимости можно только экзорцизмом.

Дом – это место, где царит любовь. Но я смотрю на это здание – наш дом – и понимаю, что его никогда не любили. Строители забросили его еще до того, как у него появился шанс на выживание. Этот брошенный призрак никогда не узнает, что такое любовь. Только боль. Наша боль.

Никто не дежурит у дверей. Она не заперта, так что я вхожу.

Свет не горит. Окна заделаны листами фанеры. Воздух затхлый, насыщенный миазмами, и пахнет все сильнее, чем дальше я иду по коридору. Меня чуть не тошнит.

Древесина трещит и провисает. Повреждения от воды распространяются по всему гипсокартону, черная плесень покрывает потолок. Повсюду нацарапаны руны цвета ржавчины, словно страница, вырванная из архаичной кулинарной книги Сайласа.

Лонни сидит на полу в коридоре, отвернувшись от меня и широко расставив ноги. Он размазывает по стене знаки собственными фекалиями.

«Мой маленький художник», – думаю я.

Он отрывает свое безглазое лицо от каракулей и ухмыляется. Впадина в центре его лица расширяется, алые жабры колышутся. Я слышу, как он мурлычет. Он рад меня видеть. Он знал, что я не смогу его бросить.

– Ты не мой, – я быстро пинаю его в живот. Он летит по коридору, конечности раскручиваются по бокам, будто он танцует. Лонни шипит на меня, как только останавливается, белые брызги слюны вылетают из его ротовой полости, а потом взбирается вверх по стене. В итоге он исчезает в свежей трещине на потолке. Пробираясь в гостиную, я слышу сквозь стены мягкое постукивание ладоней и коленей Лонни. Он следит за мной, ходит за мной, как и всегда. Сраный шпион.

Кажется, никто не замечает меня, или им все равно. Ни одно из тел на полу не шевелится. Они вообще дышат? Я насчитала по меньшей мере дюжину наркоманов – может, и двадцать. Каждая тень скрывает все больше тел. Они прижимаются друг к другу, как выводок щенков. Кажется, им нравится просто безучастно смотреть в пространство, плавая в своей боли. У каждого на лице одно и то же затравленное выражение – общая маска для Хэллоуина, – ввалившиеся глаза, восковая кожа, россыпь прыщей на щеках и подбородке. Эти люди принесли свою травму в этот дом. Они притащили свое прошлое, призраков на своих спинах, в своих животах. Принесли свою боль. Свою утрату. Свою ярость. Принесли и посеяли семя того, что преследует их больше всего в нашем доме. А теперь все эти семена распускаются.

Наши призраки. Их так много.

Я замечаю в этой куче Марсию. На ней все тот же костюм для йоги, что и в самый первый день. Это было словно в другой жизни. Теперь спандекс весь в дырах, будто его прогрызла моль. Пятна пота расползаются под мышками, ярко-желтый цвет выцвел до костно-белого.

– Ты видела моего сына? – ее хриплый голос срывается. Слова рассыпаются у нее во рту. И летят пылью по ветру. Она поднимает голову, в глазах загорается тусклый огонек надежды.

Я не отвечаю. Даже если бы и ответила, думаю, Марсия бы ничего не услышала. Ее голова снова опускается на пол, глаза устремлены в какую-то неизвестную точку в эфире.

Я иду на кухню. Тобиас трудится, как в конец поехавший шеф-повар. Он так поглощен готовкой, что едва поворачивается. Меня награждают лишь мимолетным взглядом.

– Ты жива. – Теперь он весь в крови. Руки изодраны сочащимися красными символами. На задней части шеи вырезан тот же символ, что и на двери.

– Да. Если это можно называть жизнью.

– Адриано должен был выбрать тебе новый дом, – бросает он через плечо. – Я хотел, чтобы у тебя был дом, где можно побыть в одиночестве. Чтобы оплатить свой долг.

– Мне надо сказать «спасибо»?

– Можешь не верить, Эрин, но если честно, я пытался тебя защитить. Ты заслужила свой дом. Это место… тут стало слишком тесно.

– Ага. Но Адриано сбросил меня в канаву.

– Если хочешь, чтобы все было сделано правильно… – вздыхает Тобиас. – Ты хорошо выглядишь. Здоровой.

– Я чиста.

В ответ на это Тобиас смеется.

– Поздравляю. Хочешь отпраздновать?

«Да, – кричит мое тело, – боже, да».

– Это должно прекратиться.

– Кто сказал?

– Я говорю, – отзываюсь я, – как твой друг.

– Друг, – бесстрастно повторяет он. Это слово не имеет для него никакого значения.

– Это правда, – даже я слышу ложь, откровенную пустоту своих слов.

– По твоей крови все еще текут остатки Призрака. Я отсюда слышу звон цепей. Он никогда не покинет твое тело.

– Я чиста, – повторяю я, теперь не такая уверенная.

– Твои призраки никогда не уйдут, Эрин. Никогда. Ты всегда будешь с ними, хоть с дозой, хоть без. Я думал, ты сама догадаешься.

Я замечаю на столе зажигалку Сайласа. РЕАБИЛИТАЦИЯ – ДЛЯ НЕУДАЧНИКОВ. Надеюсь, Тобиас не видит, как я тянусь за ней. Поэтому пытаюсь его отвлечь.

– Расскажи хотя бы, как Сайлас его нашел.

– Мы его не нашли. Призрак нашел нас. Так начинается любая история с привидениями.

– И он убил его. Сайлас умер здесь, так ведь? В этом доме? Поэтому ты выкопал его и притащил обратно?

Тобиас наконец-то поворачивается, заинтригованный. Если он и удивлен тому, что я знаю о пропавшем трупе Сайласа, то не показывает этого. Но теперь Тобиас хочет поговорить.

– Знаешь, смерть – это не конец.

– План всегда был таким? Основать свою империю?

– Да, конечно. Главные герои царства мертвых. Тобиас слишком боялся довести дело до конца, поэтому я взял инициативу в свои руки. Я нашел нужные книги, я прочитал все заклинания. Я.

Видимо, он заметил замешательство на моем лице. Тобиас расплывается в улыбке, из-за которой становится похожим на кота, съевшего канарейку.

Я никогда не видела, чтобы Тобиас так улыбался. Нет, такое выражение лица любил только…

– …Сайлас?

– Мы планировали все показать вам в те первые выходные, когда вас было только трое. Главное – доказать, что Призрак работает. Тобиас просто не смог бы вернуть меня сам. Ему нужна была ты, Эрин. Твой голос был сильнее. Но потом вы с Амарой сбежали, и Тобиасу пришлось что-то придумать. Он разрешил мне воспользоваться своим телом… Что забавно, если так подумать. Тобиас всегда хотел быть мной, так что мы оба в выигрыше.

– И как долго?

– Пока принимаю дозы, – отвечает Тобиас… нет, не Тобиас, Сайлас. – Смерть – не такая уж классная штука, поверь. Пришлось выяснить это на собственном горьком опыте. Ты не представляешь, что такое одиночество… абсолютная пустота. Океан пепла. Я не могу вернуться, Эрин. Просто не могу.

Я ничего не говорю, но прекрасно понимаю, о чем он говорит. Я видела это своими глазами.

– Тобиас доверял тебе. Как ты мог так с ним поступить?

– Он предложил это сам. Хотел этого так же сильно, как и я. Поверь, так лучше для нас обоих.

Я чувствую прилив страха.

– И где сейчас Тоби?

– Он не вернется.

– То есть, он мертв.

– Всего лишь под новым руководством.

Как только Сайлас оказался в теле Тоби, должно быть, вырезал символы на коже в качестве связующих заклинаний. Теперь незваный гость никогда не уйдет.

– Он… – начинаю я, но что еще тут можно сказать? – Он был твоим другом.

– Он им и остался. Теперь мы ближе, чем когда-либо. Мы даже задумывались над тем, чтобы быть всем вместе. Ну, втроем… Секс под Призраком намного приятнее.

– Ты отвратителен.

– Что, чувство юмора у тебя тоже пропало? Амара всегда умела шутить. Наверное, назвала бы тебя сейчас лохушкой спиритической деревни.

– Иди нахрен.

– Да я шучу! Господи, расслабься! Я лучше, чем когда-либо мог быть Тобиас. А он стал тем, кем всегда хотел.

– Куклой.

– Не знаю, сколько еще смогу быть в нем. Охренеть как все чешется. Хотел как раз спросить, не хочешь ли со мной связаться. Давно мы не закидывались вместе.

– Каждый раз, когда я тянулась к тебе, каждый раз, когда думала, что это ты… кто это был?

– Я. В большинстве случаев.

– Сколько было других призраков?

– А зачем считать? Эрин… не психуй ты из-за этого! У тебя такой мощный голос. Ты прорываешься сквозь шум. Мы все слышим твой зов. Ты привела нас сюда.

Мой голос. Моя нужда в нем. Моя зависимость. Сайлас использовал меня. Использовал мою к нему любовь. Он знал, что я сделаю для него все, прямо как любовная наркоманка, и брал из меня почти до смерти. Я и правда умерла, хоть и всего на несколько минут.

– Эрин, – Тобиас, нет, Сайлас, поднимает руку к моему лицу и прижимает ладонь к щеке. – Ты астронавт, понимаешь? Первооткрыватель! Ты взяла мою руку и нырнула в темноту. Я так горжусь тобой.

Я плачу. И прекрасно знаю это, хоть и не могу почувствовать.

«Использовал, – продолжаю я думать, – Сайлас меня использовал».

– Посмотри, – показывает Сайлас на кухню. Гангренозный дом. Его призраков. – Посмотри, чего мы достигли! Подумай о том, как далеко мы можем зайти. Мы только начали. Я хочу, чтобы ты была частью этого, вместе со мной. Мы наконец-то можем быть вместе. Все это может стать и твоим.

– Ты заставил меня позвать твою родную сестру.

– Нашу историю должны услышать, не думаешь? Каждого кто-то преследует… Это наш шанс воссоединиться. Призраки могут вернуться ко всем.

– Ты не можешь делать это вечно…

– Почему? Ты видела людей в гостиной? Они пришли ко мне, потому что хотели снова наполнить свои жизни. И Призрак им помогает. Я им помогаю. Наши истории с привидениями разлетаются все дальше. И не важно, что случится с этим домом, с соседним или с любым другим. Призрак скоро будет повсюду. Этот город – Юг – пропитан им, но никто не смотрит. Нас учили избегать смерти любой ценой. Отворачиваться. Но Призрак стирает этот барьер, так ведь? Мы готовы сорвать эту завесу раз и навсегда. Ты больше никогда не будешь одна, Эрин.

Он понижает голос, и я слышу, правда слышу, как голос Сайласа соскальзывает с языка Тобиаса.

– Разве не этого ты всегда хотела? Теперь мы можем вечно быть вместе. Ты и я. Два духа. Одно тело. Разве не прекрасно?

Он использовал меня. Сайлас использовал меня.

– Люди умирают.

– Люди все время умирают! Какая разница, если у нас есть Призрак?

– Амара мертва! – кричу я. – Я видела, как ты убил ее…

– Эрин, но… – Сайлас замолкает, делает размеренный вдох, а потом смеется, прямо разражается смехом, будто смешнее шутки в жизни не слышал. – Это была ты.

Он лжет.

– Я видела кого-то… в комнате.

– Это все была ты, Эрин. Вот это я понимаю жестокость. Напомни мне не доводить тебя до греха.

– Это неправда… – я медленно качаю головой. Я бы ни за что такого не сделала. Это невозможно. Я видела, как ее тело поднялось с пола. Как ее кинули через комнату.

Как она умерла.

– Мы все услышали крик, – говорит Сайлас. – Я побежал наверх, а когда зашел в комнату…

– Хватит, – звук перелома ее шеи все еще эхом отдается в моей голове. Я не могла так поступить с Амарой. Она моя лучшая подруга. Единственная, кто остался.

– Когда я пришел в комнату, то увидел Амару на полу, а ты улыбалась…

– ХВАТИТ!

Мои кости отяжелели. Я хотела просто лечь и отдать себя призракам.

– Это не я. Я не могла… я…

– Не надо было звонить ей, Эрин. Это на твоей совести. Ты привела ее сюда. Если не хотела, чтобы она умерла, вообще не звала бы ее…

– Это не я… – повторяю я.

– Может, спросим ее? – я вижу, как Тобиас делает шаг вперед, и инстинктивно отступаю назад. – Да ладно тебе. Проглотим таблеточку и вызовем ее.

– Нет!

– Давай свяжемся с Амарой. Она расставит все по своим местам. Ставлю доллар, что это…

– НЕТ!

Сайлас отступает, подняв руки, с улыбкой на губах.

– Ладно, это не ты, это Призрак. Какой-то злой дух заставил тебя это сделать. Никто не винит тебя за происходящее под дозой.

Он утешительно протягивает руку ладонью вверх.

Я замечаю таблетку. Она мерцает.

– Нет, – стону я. – Пожалуйста, не надо…

– Ну же, Эрин… Не заставляй меня умолять.

– Я хочу жить.

– Тогда живи вечно. Со мной, – Тобиас заглядывает глубоко в мои глаза, и я вижу, как Сайлас сидит внутри, его глаза смотрят на меня, поселившись в запавших глазницах бесхребетного друга.

– Ты была моим изначальным сосудом, Эрин, – говорит он. – Моей первой. Я всегда знал, что ты сможешь. Ты доказала, что Призрак может работать на кого угодно. Господи, только посмотри на себя… Твоя скучная жизнь. Твоя готовность делать все, что я тебе скажу. Ты была идеальна. Ты всегда был такой пустой.

Я стараюсь держать себя в руках, не желая ему верить. Но, конечно же, он прав.

Я пустой сосуд. И всегда была.

Призывая всех духов

– Начнем, – протягивает Сайлас, будто мы на церковной службе. Хоть это и тело Тобиаса сидит на полу в гостиной, я знаю, что говорит Сайлас. Это всегда был Сайлас. Он эмиссар Призрака, несущий свою наркотическую религию, довольный, до ужаса довольный своей ролью посланника. Или дилера. «Назови гриб иначе…»

– Это освободит наших призраков, – говорит он. – Тех, кто преследует нас больше всего.

Его последователи выползают из своих углов гостиной, едва в сознании, чтобы сесть в круг. Деревянный пол прогибается под их ладонями и коленями. Они будто чувствуют запах Призрака, оживают от него. В их остекленевших глазах отражается свет свечей. Пламя пульсирует из-за общего дыхания, танцуя с каждым зловонным выдохом. Я вижу одну и ту же голодную усмешку на всех губах. Их глаза проваливаются в глазницы, плоть настолько туго натянута, что век больше нет. Они пришли сюда, чтобы воссоединиться с тем, кого потеряли, а в итоге поддались этой зависимости, потеряв контроль над своей жизнью, не живые и не мертвые, застрявшие где-то посередине.

Я такая же, как они. Даже сейчас чувствую подводное течение нашего дома.

Дом зовет меня.

– Возьмите все по таблетке, – Сайлас передает пластиковый контейнер, который плывет по комнате. – Даже по две! У нас есть особый гость. Все скажите: «С возвращением домой, Эрин».

И они слушаются. Господи, они все поворачиваются, смотрят несуществующими глазами, улыбаются несуществующими губами, вторя Сайласу:

– С возвращением домой, Эрин…

– Сегодня мы с петель сорвем дверь в другой мир, ребята, так что приготовьтесь открыть умы так широко, насколько это возможно…

Каждый прихожанин получает свое подношение. Я наблюдаю, как контейнер перемещается по комнате, пока скелет рядом со мной не поворачивается, ее улыбка превращается в сморщенную гримасу.

– Мелисса? – я едва ее узнаю. Просто череп, завернутый в кривую оболочку из высохшего пергамента. Щеки покрыты белыми прыщами, которые грозят вот-вот лопнуть. Она протягивает мне таблетки.

– Вот, держи…

Я чувствую, как из моих пор сочится пот. И снова начинается ломка, дремлющий червяк, сжимающийся в животе, отчаянно нуждающийся в дозе. Не надо. У меня кружится голова, я во власти зависимости.

Даже сейчас я в ловушке. Призраки не отпускают меня. Это не жизнь. Это смерть.

За пределами нашего мира нет ничего. Мертвые это знают. Сайлас это знает. Вот почему они так настойчиво хотят заползти обратно. Этот наркотик – дверь не для нас, а для них. Чтобы они вернулись домой.

– Нет, – говорю я.

– Давай, Эрин, – просит Сайлас. – Не заставляй нас принуждать тебя…

– Я не буду.

Сайлас едва заметно кивает, и внезапно его последователи окружают меня. Они хватают меня за запястья, за ноги, за голову. Я не могу освободиться. Их костлявые когти впиваются мне в щеки, раздвигая губы.

– Летит паровозик, чух-чух… – Мелисса засовывает таблетку и прижимает ее к моему языку. Я кусаю ее за пальцы, но кожа такая хрупкая и рыхлая, что верхний слой засохшей пахлавы просто отслаивается у меня между зубами. Она вытаскивает пальцы и прижимает ладонь к моему рту, зажимая нос, пока у меня не остается другого выбора, кроме как…

– Глотай, – говорит она. Я чувствую, как таблетка проваливается в горло, практически слышу, как она опускается все ниже, ниже, до самого дна и бьется о мой пустой желудок.

Они отпускают меня, и я соскальзываю на пол. Я не смогла. Не смогла сбежать. Господи, я дома.

– Беритесь за руки, – командует Сайлас. – Вызываем духов.

У нас два круга, внутренний и внешний, чтобы вместить каждого члена семьи. Тело Тобиаса находится в центре. Остальные сидят в тишине. Их тела уже раскачиваются.

Сайлас делает глубокий вдох и декламирует:

– Exsurgent mortui et ad me veniunt.

Оба круга раскачиваются в равномерном ритме, набирая скорость. Чем быстрее они движутся, тем больше их тела расплываются до тех пор, пока отдельные тела не становятся одной цветной полосой. Их лица мелькают так быстро, что открытые рты сливаются воедино.

Я боюсь, что в любой момент пол в центре круга провалится вниз, как на аттракционе, и Сайлас рухнет сквозь землю. Дом так и прогибается под тяжестью последователей и их призраков, жаждущих войти сюда.

– Exsurgent mortui, – повторяет Сайлас.

Закрытый сеанс безопасен. Лишь небольшая группа людей, не больше шести, все сидят вокруг стола, свет приглушен, не считая единственной свечи.

– Exsurgent mortui…

Разговаривать с духами в чьей-то гостиной надежнее, это можно контролировать, но сейчас я чувствую переполненность, плотность призраков.

– Восстаньте. Придите к нам. Поговорите с нами.

– Восстаньте, – выдыхают его последователи, повторяя призыв. – Поговорите с нами.

Тобиас предупреждал нас о преодолении барьера. Я чувствую гравитационное притяжение в своих костях, сам мой скелет хочет пустить корни в доме, как молодое деревце, когда я выхожу из гостиной и, спотыкаясь, иду по коридору, мои руки скользят по стене, когда я направляюсь к входной двери.

Если Сайлас чему-то меня и научил, так это тому, что Призрак открывает дверь в другой мир, но нельзя предугадать, какой дух выйдет на контакт. Никто не знает, кто на другом конце провода.

Так давайте тянутся, чтобы достать хоть кого-нибудь.

Я распахиваю входную дверь.

Заблудшие души, собравшиеся в тупике, не сдвинулись с места с тех пор, как я зашла в дом. Проходит совсем немного, и фантом чувствует какую-то перемену; свежий запах.

– Эй! – машу я руками в воздухе. – Сюда!

Один, потом второй поворачивается к дому.

– Сюда! Сюда!

Дверь открыта. Барьер сломан. Сосуд манит к себе.

И вдруг все потерянные души ощущают мое присутствие. Сотня пепельных духов, столпившихся в тупике, поворачиваются ко мне лицом, уставившись своими заплывшими глазами. Теперь все внимание на меня.

– Давайте, – кричу я так громко, как могу. – Идите ко мне!

Я – маяк, яркий путеводный свет, соблазняющий их войти. Я – то приглашение, которого они так долго ждали. Один фантом делает первый шаг. Его тело покрыто рубцами. Он почти колеблется, словно не доверяет мне. Но я наблюдаю, как сила его желания берет верх.

– Входите, – зову я, словно какой-то сверхъестественный риэлтор, и это мой показ. На лужайке не хватает вывески с моим дружелюбным лицом и большой надписью:

ОТКРЫТЫЙ ПОКАЗ. ЗАХОДИТЕ ВСЕ.

БЕЗ ЗАПИСИ.

Другие идут следом. Я вижу, как растет возбуждение в их глазах. Они похожи на младенцев, делающих первые шаги – поначалу робко, но темп ускоряется, и вот уже сюда идет стадо серых тел.

– Заходите, – продолжаю кричать я хриплым, надтреснутым голосом. – Идите домой!

Я возвращаюсь в дом, медленно отступая назад, убеждаясь, что потерянные души следуют за мной. Я не закрываю дверь, оставляя ее широко открытой для любого духа, желающего войти.

Сайлас сказал, у меня сильный голос, так почему бы им не воспользоваться?

– Вот так! Сюда! Идите…

Тот, кто первым заглядывает в дверной проем, делает это почти застенчиво, будто не уверен в том, что за этим последует. Я приглашаю их. Предлагаю им четыре стены. Крышу над головой.

Наконец-то у них появился дом, который они могли бы назвать своим.

– Поговорите с нами! – слышу я, как Сайлас требует ответа из гостиной. – Говорите!

Бледные тела входят в парадную дверь. Слишком много фантомов пытаются ворваться внутрь одновременно, их руки просовываются в дверной проем, и в голове на автомате происходит сравнение с мясным фаршем в мясорубке. Эти потерянные души так отчаянно хотят войти, почувствовать комфорт заточения.

– Поговорите с нами…

Все больше фантомов заполняют зал, их обнаженные тела извиваются. Они проводят руками по гипсокартону, фанере и штукатурке. Энергия сеанса притягивает их к себе. Шаги ускоряются, пока они не начинают карабкаться, тела натыкаются друг на друга, пока они врываются в гостиную.

– ГОВОРИТЕ… – Свечи гаснут. Тьма распространяется над гостиной.

да, в ней теперь так много гостей

Последователи и не знали, к чему готовиться. Холодная волна прокатывается по их телам, когда сквозь их кожу проскальзывают все фантомы до последнего, поселяясь в сосудах.

Две потерянные души сражаются за одно тело, три, даже четыре или пять втискиваются в другого. Прямо как чокнутые покупатели в Черную пятницу, которые дерутся за один телевизор. Только это тела, человеческие тела, вместилища из кожи и костей. Сколько духов может вселиться в одно тело одновременно? Сколько будет слишком много?

Вы когда-нибудь видели, как наркоман принимает плохую дозу? Их тело содрогается в конвульсиях. Так вот все они приняли плохую дозу Призрака. Все выходит за рамки холода. Речь идет о фреоне. Вены превращаются в лед. Кости больше не принадлежат им самим, тела сгибаются, одержимые, в муках передозировки.

О боже… Вы посмотрите на них.

Последователь передо мной – Мелисса, господи, это Мелисса – водит ногтями по своему лицу. Она стонет, и сам этот звук доносится из какой-то неведомой глубины. Она все царапает, разрывая себе шею. Там остаются красные полосы. Кожа отделяется без особого сопротивления, когда Мелисса начинает горстями есть собственную плоть.

Сайлас может только смотреть, прячась за ошарашенными глазами Тобиаса.

– Что ты натворила?

Слишком много. Слишком много призраков. И у них у всех передоз.

Другой последователь – Адриано, это Адриано! – тычет пальцем себе в правый глаз и вытаскивает его. Глаз выскакивает с влажным чпок. От быстрого рывка рвется соединительный нерв, оборванная нить втягивается обратно в глазницу, как натянутая веревочка на кукле. Затем он тянется к левому глазу.

– Прекрати, – Сайлас не может найти в голосе Тобиаса ни капли силы. – Прекрати!

Адриано засовывает один глаз в рот и с улыбкой проглатывает его. А затем и второй. Кровь просачивается между зубами и стекает по щекам.

Сайлас не может их остановить. В доме слишком много потерянных мертвецов, все они опьянели от Призрака, их души скользят по человеческим сосудам.

Я наблюдаю, как другой последователь – боже, это Марсия, бедная Марсия – сует руку в рот Стефани. Сначала исчезают ее пальцы. Затем и весь кулак. Нижняя челюсть Стефани щелкает, чтобы принять руку Марсии, губы обхватывают запястье. Когда Марсия снова вытаскивает свой блестящий кулачок, теперь выкрашенный в красный цвет, то держит вырванный с корнем язык Стефани – и съедает его.

Они едят друг друга. Фантомы жадно водят руками своих хозяев по телам друг друга, нащупывая ближайшую плоть, чтобы оторвать ее и съесть. Они все хихикают, как пьяные школьники, губы перепачканы кровью. Глаза закатываются в глазницы – у тех, у кого они еще остались, – теперь там лишь белизна. Им больше не нужно видеть. Завеса разрывается, два мира сливаются друг с другом.

Вот это я понимаю, приход.

– Хватит! Стоп! – Сайлас не контролирует свой сеанс, если вообще когда-то контролировал. Теперь идут и за ним. Скопление потерянных душ просачивается сквозь тело Тобиаса, фантом с фантомом, три, теперь четыре, и пять проникают в его плоть, словно прыгая в бассейн с водой. Тело Тобиаса откидывается назад и плюхается на пол. Он задыхается, как рыба, отчаянно нуждающаяся в воде. Сайлас вглядывается в себя, теряясь в своих конечностях, будто никогда раньше их не видел.

– Мне жаль, Тоби, – говорю я, хоть и знаю, что тот меня не слышит. Я молюсь, чтобы он уже был мертв и не оказался запертым в тюрьме собственной плоти, не страдал из-за этого, что Сайлас загнал его в более глубокие уголки сознания. Он не заслуживает такой смерти. Никто из них.

Я не понимаю, это Сайлас восхищается видом кожи Тобиаса, шокированный плотью своего друга, или там обосновался кто-то из других призраков. Они все заперты внутри, связанные вырезанными Тоби символами. Он проводит рукой по одной руке, затем по другой. Его тело превратилось в книгу, гримуар в кожаном переплете. Написанный кровью. Каждый слой плоти – еще одна страница, обнажающая мышечную ткань. Сухожилие. Сосуды и кровь.

А фантомы все читают, страницу за страницей, листая дальше, дальше, до самых костей. Лучше оставить их в покое. Пусть читают спокойно.

А мне нужно зайти в последнюю комнату.

Урожай

Воздух внизу прохладный и затхлый. Землистый запах становится только сильнее, пока я спускаюсь по ступенькам подвала – органическая вонь разложения все сгущается, похожая на прогорклый сыр. Каждый вдох застревает в моих легких.

«На твоем месте я бы туда не спускался», – практически слышу я шепот Сайласа.

Любой дом начинается с могилы. Роется яма в земле. Затем формируются и заливаются основания. Ставится бетонный фундамент. Но это остается могилой, хоть с телом, хоть без, пустой и ждущей, пока ее заполнят. Чего я ожидаю найти там, внизу? Не знаю. Зато точно знаю, что должна туда пойти. Что-то тянет меня вниз.

Я осматриваю пространство – бетонные стены, холодный бетонный пол. Единственный источник света поступает из окна на уровне земли, закрепленного на петлях внизу и открытого сверху для вентиляции. Солнце отбрасывает узкий прямоугольный луч на пол, заполненный кружащимися пылинками. Не пыль – что-то более густое, зернистое. Вдыхая, я ощущаю вкус корицы. Споры. Воздух насыщен ими. Глаза привыкают к темноте, и я вижу дрейфующие скопления, образующие созвездия.

Оголенная электрическая проводка тянется от стен скрученными букетами. Туда могла бы поместиться стиральная машина с сушилкой. Я замечаю несколько пустых пакетов из-под верхнего слоя почвы, а еще ржавую банку с растворителем для краски. Пустые банки из-под аэрозольной краски, флуоресцентно-розовой и черной. Еще стоит ящик из-под молока, забитый телефонами. Я подумываю поискать среди них свой, чтобы позвонить домой и сказать маме, что я жива, со мной все нормально, но моя семья теперь не хочет меня знать.

И потом… меня слишком заворожили клумбы.

В центре подвала находятся три отдельные приподнятые садовые клумбы. Деревянные рамы шесть футов в длину и около фута в высоту. Они до краев заполнены землей, богатой торфяным мхом и всеми видами питательных веществ, необходимых для роста нового сада.

В ближайшей клумбе лежит тело охранника.

Я не могу поверить, не могу осознать то, что вижу. Невозможно… просто невозможно.

Но это так. Охранник лежит в свежей клумбе, без униформы, почва покрывает поверхность его посиневшей кожи. Брюшко поднимается из земли, как волосатый пузырь, который вот-вот лопнет. Голова погружена в почву, глаза засыпаны. Земля заполняет его опустошенный рот. Он увяз в верхнем слое.

По его животу расползлись крошечные опухоли, готовые лопнуть в любой момент. Если я просто представлю, что он плывет по пруду – теплому, даже успокаивающему, – то как-то смогу сориентироваться в абсолютном безумии этой картины. Я не хочу верить, что это, все это, возможно. Но так и есть. Сайлас – вместе с Тобиасом – посадили тело этого человека в подвале.

А как еще им увеличивать свои запасы?

Сайлас сказал, что хочет подарить мне дом. Мое тело должны были перевезти куда-то по соседству. Как скоро мой призрак посадили бы в тот подвал?

Тело Амары покоится на второй клумбе. Нет. Пожалуйста, только не Амара. Ее челюсть сомкнулась, позволяя волокнистому стеблю, который когда-то был ее языком, разветвиться и расцвести. Пышная вуаль приподнимается на несколько дюймов над ее носом, шляпка напоминает краснеющий зонтик. Из левой ноздри выглядывает пуговица. Вот-вот прорастут новые сморчки. Совсем скоро ее лицо пропадет вовсе, его заменят новые грибы.

– Амара…

«Это ты виновата, – говорю я себе. – Только ты».

– Мне так жаль…

Амара моргает. Ее взгляд осознанный, хотя все тело почти поломано. Не знаю, как она слышит меня, ведь ушные каналы забиты почвой, и все же она слышит. Обе мочки похожи на пчелиные соты, губчатые и желтые. Они тянутся ко мне.

Я кричу, когда падаю на пол. Отползаю назад, не в силах отвести взгляд от клумбы Амары, пока не натыкаюсь на ту, что стоит за мной.

«Она жива, – думаю я. – Амара все еще жива!» Она приехала сюда, чтобы вызволить меня из этого дома, и вот что с ней случилось. Это моя вина. Все я виновата. Если бы я только взяла ее за руку…

Что-то шевелится у меня за плечом.

Я поворачиваюсь лицом к краю третьей клумбы. Она была спрятана в дальнем углу подвала, прижатая к стене, где меньше света.

Аромат плесени и застарелого пота ударяет в нос. Здесь сильнее всего пахнет кефиром. Сама почва, судя по тому, что я вижу в темноте, превратилась во взрыв мицелия. Передо мной раскинулась целая колония грибов. И она движется.

Сайлас.

Вся его плоть покрыта грибными шляпки. Кожа рябит от маленьких головок. Белые пуговицы отходят от кончиков пальцев. Из трещин на теле, вокруг подмышек и паха, вылезают комочки пены. Желеобразные уши расходятся веером от его висков.

Это не он. Его даже нельзя узнать… И все же он. Конечно же он. Эта масса ветвящихся гиф когда-то была телом Сайласа. Он был здесь все это время. Я должна была посадить здесь его призрак, но Тобиас посадил его тело. «Совсем как семя, – говорил он нам. – Можно посадить призрака в любой пустой сосуд, позволив призраку расти».

Сайлас нашел гриб. Sarcophyllum, как назвал его Тобиас. Прямо как sarcophilous. Любящий плоть. Сайлас выполнил свой ритуал и запустил эту сверхъестественную последовательность действий, будто все это – какое-то психоделическое самоисполняющееся пророчество. Теперь я понимаю. Единственный способ вырастить еще больше Призраков – выращивать их из трупов наркоманов. Ему нужна плоть. Это жизненный цикл гриба, который питается своими потребителями: вы умираете, чтобы он жил. Как только мы начали принимать Призрака – я принимала наркотик или наркотик – меня? – он изменил нас. Мы все стали плодоносящими телами для грибов. Сосуды – вот, чем мы являемся. Сосудами. Ему нужна наша плоть, чтобы процветать. Чтобы размножаться.

Вот так разлетается наша история с привидениями. Вот насколько губителен этот наркотик. Гриб съедает нас изнутри, наши тела становятся питательной средой для следующей порции, а нам и все равно.

В подвале слышится тихий, скребущий звук чего-то мягкого, мясистого.

Тело Сайласа медленно поднимается из своей клумбы. Верхний слой почвы осыпается с его разорванного тела, когда он садится прямо. «Это галлюцинация, – думаю я. – Все это нереально, этого не может быть…»

Сайлас мертв. Это не он. Не Сайлас. Больше нет.

Сайлас издает звук. Он хочет что-то сказать, но это уже не его голос. Не его рот. Его губы превратились в пластинки гриба. Щеки стали желтыми. Кончик носа превратился в цветную капусту, кожа будто кипит. Нити плоти поднимаются в воздух, грибковая колония поганок с коричневыми шляпками поднимается из его обнаженной грудной клетки. Стебли вдоль горла колеблются с каждым выдохом, изгибаясь вместе с тем, что похоже на вдох.

Он хочет лишь цвести. Пустить корни.

– Сайлас?

Грибы вдоль тела откликаются на звук его имени. Поганки находят меня первыми, поворачиваясь ко мне, как будто живут автономной жизнью, независимой от хозяина. Колпачки открываются и закрываются, несколько десятков зонтиков колеблются – их цвета пульсируют в головокружительном, почти гипнотизирующем ритме. Я не хочу смотреть, но не могу отвернуться, привлеченная цветами, этими потрясающими, переливающимися цветами. Его неуклюжее тело поднимается из клумбы на ноги, растягивая покрытые плесенью мышцы. Земля каскадами падает с его плеч, рассыпаясь по сторонам.

– Сайлас, – повторяю я, и на этот раз голос звучит тверже. – Ты меня слышишь?

Я отползаю от клумбы, когда Сайлас ставит одну ногу на пол, затем другую. Я знаю, что это не он. Больше нет. Просто мякоть гриба. Плесень. И все же… может, он все еще где-то там.

Он во мне. Это меня он преследует.

Его тело делает еще один неловкий шаг вперед. Я перестаю ползти назад, чтобы Сайлас мог до меня дойти. Он придвигается ближе, пока цветущее тело не нависает надо мной. Я слышу, как натягивается его кожа, когда он наклоняется вперед, приближаясь, распространяя зловонный запах плесени.

– Я отпускаю тебя, – говорю я.

Сайлас опускает руку к моему лицу и обхватывает мой подбородок. Шляпки грибов на его ладонях касаются моего лица, и я чувствую, как они сгибаются, прижимаясь ко мне.

– Малышка Деб…

Сайлас целует меня. Я чувствую, как пластинки колышутся у моих губ. Он прижимается сильнее. Его лицо слишком мягкое, а череп под ним губчатый, не похожий на кость. Когда он отстраняется, я вижу место, где мои губы оставили вмятину, его череп замирает на несколько секунд, а потом снова набухает.

Банка с растворителем для краски тяжелее, чем я думала. Я почти роняю ее. С трудом пытаюсь унять дрожь в запястьях, когда отвинчиваю ржавую крышку, выпуская в подвал сильный химический запах, перебивающий вонь плесени. К тому времени, как я снова поворачиваюсь лицом к Сайласу…

Он баюкает нашего ребенка на сгибе своей руки.

Лонни уютно прижимается к груди Сайласа. Он так идеально туда вписывается. Я понимаю, что Лонни – часть его, этого нового тела. Лонни вырос из него, пустил корни в его кожу, и отец выпустил его на свободу, когда малыш созрел и мог свободно бегать по дому. Чтобы присматривать за мной.

Сайлас протягивает мне руку, чтобы я взяла ее. Как и Лонни думает. Они предлагают мне выбор.

Мы все еще можем быть семьей.

Это мой шанс – еще не слишком поздно. Дом, семья. Наша семья. Даже сейчас рот Лонни открывается и сжимается, будто он изголодался по моей груди. Я нужна ему. Я чувствую слабую боль в сердце, словно мое тело жаждет накормить это существо.

А потом я вижу других.

Их алые губы мерцают в тени, поблескивая. Один малыш наклоняется вперед, выступая из темноты, его лицо почти идентично лицу грибного собрата. Или сестры. Кто их разберет. Они полностью идентичны – и в этот момент до меня наконец доходит: Одного никогда и не было.

Губчатые отпрыски выползают из углов подвала и взбираются по трупу Сайласа, один, второй, третий, все они находят свое первоначальное место в укромных уголках и трещинах его тела. Они каким-то образом дополняют его, как кусочки трехмерной головоломки. Теперь он цел. Все эти рты, открывающиеся и закрывающиеся, тянутся ко мне. Страстно желая, чтобы мое тело накормило их.

Я обрызгиваю тело Сайласа растворителем. Даже тогда рты младенцев продолжают открываться и закрываться, расширятся и хныкать, зовя свою мать, но я не их гребаная мать и никогда ею не была, все это ложь, чтобы заставить меня остаться, использовать меня.

Зажигалка Сайласа все еще у меня. Она всегда возвращается ко мне. Я смотрю на нее в своей руке – РЕАБИЛИТАЦИЯ – ДЛЯ НЕУДАЧНИКОВ – ощущая ее тяжесть в ладони, а потом сжимаю крепче и щелкаю большим пальцем.

– Прощай, Сайлас.

Его тело так быстро загорается… Никакого сопротивления, никаких криков. Зато отпрыски кричат за него. Каждый крошечный ротик сжимается и шипит, когда их охватывает огонь. Дети извиваются вдоль его тела, корчась в пламени. Его шаги неуклюжи. Сайлас бросается вперед, затем назад, падая на клумбу, из которой недавно вылез. Прямо колыбель, полная пылающих младенцев.

Никогда в жизни я не заведу сраных детей.

Следующей я брызгаю на Амару. Хвост пламени соединяет клумбы. Я не могу заставить себя посмотреть на нее, когда огонь охватывает ее тело, но на краткий миг я вижу – кажется, – что Амара ко мне тянется. Ее рука поднимается с земли, и что-то, что раньше было ее пальцами, разветвляется, переплетается в воздухе и тянется ко мне, но я уже взбегаю по лестнице.

– Эрин…

«Это не Амара, – повторяю я себе. – Больше не она».

– Эрин…

В гостиной все мертвы. Просто их тела еще не знают об этом. Теми, кто все еще двигается, управляют духи, вселившиеся в их сосуды, обгладывая кожу, которую еще могут снять. Видимо, Призрак так вкусен для фантомов. Весь до последней капли. Они вгрызаются в собственную плоть, чтобы забрать себе еще хотя бы глоточек.

Кажется, никто не замечает пламени. Или им все равно. Оранжевое свечение отражается в их почерневших глазах, пока тела быстро поглощает разгорающийся огонь.

Теперь я на автопилоте. Надо похоронить свои мысли, не зацикливаться, какими бы громкими ни были крики в моей голове. Нельзя думать о том, что я делаю – кем были эти люди, – пока я провожу след растворителя из гостиной в коридор, затем вверх по лестнице на второй этаж.

Резкий химический запах разносится, затмевая все остальные запахи. Я кашляю, вдыхая пары, но продолжаю подниматься по ступенькам.

Я начинаю со своего гнездышка в детской. Поливаю изоляцию и понимаю, что это уже не та розовая обивка, что раньше. Видимо, ее заменил мягкий слой мицелия. Неужели это все правда? Наверное, галлюцинации… Это невозможно. Внутренние стенки обиты тканью из нитей. Я отламываю кусок гипсокартона и понимаю, что нити проходят через внутренние полости дома, разветвляясь за штукатуркой. Наш дом изнутри пророс грибком.

Мицелий быстро загорается. Пламя прогрызает мягкие пучки, похожие на волосы. Он сжимается, сворачивается в клубок, шипя, лопаясь и выбрасывая споры в воздух.

Я больше не хочу думать. Мое тело функционирует само по себе, будто знает, что нужно сделать, хоть сама я и не уверена. Разум впадает в кататоническое состояние, пока тело танцует по горящему дому и находит дорогу к входной двери.

Мне нужно покончить с этим, пока это не зашло – не разрослось – слишком далеко. Надо сорвать этот гриб.

Отрезать. Выбросить.

Отрезать, отрезать, отрезать…

Я стою в тупике и смотрю, как пламя охватывает наш дом. Какая-то часть меня ждет, что Тобиас, выползет наружу, окутанный пламенем, но этого не происходит. Теперь он дома.

Я чувствую, как жар разливается по моему лицу, и не могу вспомнить, когда в последний раз мне было так тепло. Дует легкий ветерок, унося с собой несколько светящихся спор, тлеющие угли такие тонкие, что зола распадается, как только остывает.

Когда я убеждаюсь, что кости нашего дома невозможно спасти, что нет ни малейшего шанса уберечь его от пожара, то направляюсь к следующему дому с привидениями.

И к следующий. Кошелек или жизнь…

Я наблюдаю, как поселенцы выпрыгивают из окон, спасаясь от огня.

«Правильно, – думаю я. – Бегите. Бегите как можно быстрее…»

Интересно, что они обо мне расскажут? Я сама стала историей с привидениями. Подвинься, Кровавая Мэри. Появилась новая легенда.

Весь труд Сайласа превратился в дым. Все наши призраки стали лишь шепотом. И когда все закончилось, когда полиция наконец меня оттащила, я не могу не задаться вопросом…

И это все, на что способен пожар?

Эпилог

Выздоровление

На граффити я. Не знаю, кто художник и когда это было нарисовано, но на здании баллончиком напрыскали явно мое лицо. На меня смотрят мои глаза из запавших глазниц. Мой череп, горящие волосы, все это возвышается на восточной стене пятиэтажного здания на углу Бульвар-авеню и Ли-стрит.

Такое загнанное выражение лица у меня уже больше года. Художник окружил мою голову нимбом, «Ла Калавера Катрина в огне», восторженная девушка-мертвец, выжившая в том пожара, который сама и разожгла. Души всех погибших в огне наркоманов плывут сквозь окружающий дым, десятки серых призраков обвивают мои плечи.

Если и есть какие-то сомнения в том, чей это рисунок, то эпитафия выдает все с головой. Яркий, насыщенного цвета готический шрифт гласит следующее:

А вы слышали про Эрин Хилл?

Ее любимый в таблетке жил.

И в доме с ним жила она,

Пока всех не подожгла…

Когда я впервые увидела себя на Ли-стрит, то чуть не свалилась на землю. Из легких исчез воздух, но я не могла отвернуться. Не могла поверить в свое величие.

Это мое наследие. Я стала частью живой истории этого города. Когда я умру, то все равно навечно останусь здесь – бессмертная на этой стене.

Я здесь.

Хотите увидеть призраков?

Я слышу эту фразу, когда иду по Грэйс-стрит, вопрос задают безликие незнакомцы, капюшоны накинуты так низко, что люди похожи на мрачных жнецов.

– Псс, – шепчет дилер. – Хочешь к призракам?

Что такое призрак? Тень нашего прошлого, цепляющаяся за настоящее? Я думаю, это наши зависимости. Формирующиеся привычки, которые в итоге поглотят нас, если мы им это позволим.

Ты здесь, потому что тебя преследуют. Этот круг из раскладных стульев – наш костер. Именно здесь мы делимся нашими историями. Собрание анонимных фантомов.

Я первая:

Привет. Меня зовут Эрин, и меня преследуют призраки. Вот моя страшилка: я живое доказательство того, что после Призрака выживают.

Живое доказательство. Эта фраза звучит как-то неправильно, да? Та жизнь, которая была у меня до зависимости, давно прошла. Я больше не тот человек. Она точно мертва, поэтому слово «выживают» звучит как-то пусто.

Я едва избежала смерти от Призрака. Подводный поток и его сверхъестественное притяжение. Даже сейчас я все еще хочу иногда увидеть призраков. Я создала черную дыру внутри себя и причинила боль людям, которые так сильно меня любили. Я потеряла все. Все, что могло бы определить меня, исчезло, как призрак.

Я не просто отодвинула завесу и заглянула на другую сторону. Я провалилась: опустилась на самое дно. Я должна была умереть. На короткий миг я так и сделала. Видела тот мир. Он серый, холодный и бесконечный. Океан пепла.

Никакого света в конце туннеля. Никакого пения ангелов. Никаких белых врат. Есть только наша жизнь. Когда ее не станет, остается лишь надеяться, что нас будут помнить живые. Вот какие сосуды мы заполняем. Не знаю, успокоит ли это вас, но мне помогает лишь эта мысль. Как пела Пегги Ли, другой правды нет, ну так танцуйте.

Моим прощальным подарком от родителей был доступ к семейному адвокату. Так мой отец хотел очистить свое имя, но все же. Хотите поговорить о судебных исках? Представьте себя наркоманом в огромном судебном разбирательстве по делу о поджоге. Меня все запомнят как наркоманку, которая подожгла жилой комплекс. Непредумышленное убийство было чудесным обвинением. Суд почти на все готов был закрыть глаза, если я соглашусь на лечение. Привилегия белых в действии.

Реабилитация спасла мне жизнь. Позволила исцелиться. Отказаться от Призрака. Я сделала выбор: я хочу жить. И это простое предложение – первый шаг. Жизнь может начаться с этих трех слов. Но в них надо верить.

Теперь я помогаю другим зависимым от духов. Пару месяцев назад я основала «Восстановление фантомов». Так я хотела напомнить всем о слове фантом: тот, кто возвращается из мертвых. Если так нельзя назвать человека с зависимостью, выползающего из воронки своих призраков, то я не знаю, зачем существует это слово.

Я и сама оправляюсь от Призрака, поэтому могу помогать другим, которые только начинают освобождаться от своих фантомов. Мы встречаемся в церковных подвалах по всему городу: освященная земля для людей с расстройствами, связанными с употреблением психоактивных веществ. Я раскладываю стулья и расставляю их по кругу, как мы всегда и сидели. Это наша священная земля. Здесь мы в безопасности.

Я начинаю встречи с рассказа о моем пути к выздоровлению. Что мне до сих пор тяжело. Что у меня случился рецидив. Что я уже почти была готова навечно поселиться в том доме. Я легко могла бы стать очередным призраком, блуждающим по его коридорам, дрейфующим по комнатам, выглядывающим из окон.

За последние несколько месяцев я встретила так много замечательных людей. И они потеряли так много. Наша задача – моя цель – помочь этим людям заново открыть для себя то, ради чего стоит жить. Это требует времени. И ничего. Лишь бы это сработало.

Нам нужно уметь жить со своими призраками. Игнорировать их не получится. Когда весь Призрак вывелся, я поняла, что лучший способ жить – да вообще единственный, – признать свое прошлое. Нужно хотя бы попытаться. Только так мы можем сосуществовать.

И вот я смотрю. Признаю боль призраков единственным доступным мне способом: даю им понять, что их видят. Что они не забыты. Я больше не отворачиваюсь. Я смотрю на них в упор. В глаза.

Призрак больше не позволит нам отвернуться. Придется учиться жить с ними. Нашими мертвыми.

Истории разлетаются. Они переходят от одного человека к другому – Эй, вы слышали о новом наркотике? А не знаешь, где мне достать Призрака? А как мне начать видеть привидений? – пока о них не узнают все. Это одновременно что-то новое и старое: жуткий спиритический сеанс с планшетом. СМИ тоже подхватили эту тему, сообщая душераздирающие истории о подростках-наркоманах, устраивающих «распродажи». И это не прекратится. Уже поступили сообщения о дюжине странных передозов по всей стране, и эти цифры только растут.

На самом деле, Призрак только начал свой путь.

И я хочу сказать вам – всем вам, – что эту зависимость можно побороть. Я живое доказательство. Я выбрала жизнь. И вы тоже сможете. Надо лишь произнести простые слова: я хочу жить.

Прийти сюда – еще один шаг к тому, чтобы зажить нормально. Уж поверьте, это тяжелый путь, работы будет так много… но вы уже приняли самое трудное решение из всех.

Предпочли жизнь смерти.

Так давайте начнем жить.

Рынок недвижимости наконец-то приходит в норму. «Тихий уголок» пришлось полностью перестроить. В тот день погибло тридцать человек. В том числе и мои друзья.

История, которую я рассказала полиции и шквалу адвокатов, была смягченной версией правды. Никакого Призрака. Просто похождения наркоманов, которые настолько обдолбались, что даже не поняли, как их дом загорелся. Очевидно, страховым компаниям проглотить это намного легче. Первоначальные застройщики продали недвижимость новой группе инвесторов: все с чистого листа. Застройщики снесли с лица земли большинство зданий в этом районе, включая остатки после пожара, чтобы построить новые, прочные дома.

Я возвращаюсь в Хоупвелл, только когда мне ужасно плохо. Иногда я даже не осознаю этого, пока не сворачиваю на шоссе. И вот уже еду по жилому комплексу – просто чтобы посмотреть. Никаких следов того, что произошло здесь год назад, уже давно не осталось.

Комплекс теперь даже не называется «Тихий уголок», представляете? Теперь он стал «Зеленым полем». Как будто смена названия может стереть его историю. Можно убрать надгробия, но это не значит, что могилы под ними тоже исчезнут.

В какой-то момент я тоже подумывала сменить имя, но все равно ведь не смогу убежать от себя. Я всегда буду Эрин Хилл, точно так же, как «Зеленое поле» всегда будет «Тихим уголком». Я думаю лишь о корнях в земле. Кожа – всего лишь кожа. А вот корни, которые уходят глубоко вниз, цепляясь за землю, оставаясь вне поля зрения? Иногда это дерьмо отрастает снова. Вам скажет любой зависимый: желание никогда по-настоящему не проходит. Зависимость всегда рядом, выжидает часа, когда ты будешь слабее всего. А потом шепчет тебе на ухо…

Хочешь увидеть призраков?

Я приезжаю в день въезда – тогда в «Зеленое поле» заселяются новые жильцы. Такие счастливые. Не увидела бы – не поверила бы.

Паркуюсь подальше от комплекса и иду пешком. К главным воротам привязаны зеленые и белые шарики. Они колышутся от любого ветерка. Над каждым почтовым ящиком тоже витает шарик. Кто-то нанял приветственный комитет; помощники в зеленых футболках ходят от двери к двери со свежими брауни, чтобы все верили, что переехали в уютный, дружелюбный, семейный район.

Что угодно, лишь бы стереть пятно прошлого. Хоть одна из этих семей знает? Обо мне? Эрин Хилл любила таблетки глотать, а потом шла убивать-убивать-убивать…

Здесь все так заняты, что на меня всем плевать. Я могла бы быть кем угодно. Черт, может быть, я даже купила один из домов. Ну могла же?

Я направляюсь к дому. Просто к дому – он больше не наш. Обещаю себе, что не выйду на лужайку. Как бы мне ни хотелось верить, что это могло стать моей жизнью – моим домом, моей семьей, – все это неправда. Не совсем. Но во мне живет эта боль, эта пульсация, этот зуд под кожей. Даже сейчас я чувствую Сайласа.

Семья выгружает там свои пожитки из грузовика, деловитые рабочие пчелы прилетают и улетают с мощеной подъездной дорожки в их дом, а затем все повторяется сначала.

Я поднимаю глаза и замечаю девочку в окне ее новой спальни. Ей шесть или семь, а еще она похожа на мальчишку. Она замечает меня на улице, и я чувствую себя пойманной с поличным, поэтому машу рукой. Она машет в ответ раскрытой ладонью.

Это была комната Лонни. Детская.

Это и не было твоим будущим.

В углу комнаты что-то колышется. Я так четко это вижу. Силуэт. Выглядит как…

Амара

…но это всего лишь тень, конечно же, там никого нет. Разве привидения могут остаться в этом доме? Я сожгла его дотла, выжгла все его призраки. Этот дом совершенно новый. Новые кости. Чистый лист.

Так чьи же там сейчас призраки?

Лужайка просто роскошная, сочно-зеленая, безукоризненно ухоженная. Кажется, я в жизни не видела такой яркой травы. Выглядит неестественно; наверняка пропитано химикатами. Сюда посадили уже взрослое дерево, в нескольких ярдах от улицы, будто оно всегда было здесь. К одной из веток даже привязаны качели.

В тени, под качелями, я замечаю гроздь грибов, образующих идеальный круг.

Что ты делаешь, Эрин, что ты делаешь…

Я перехожу с улицы на лужайку. Хочу посмотреть поближе. Мне нужно увидеть. Убедиться.

Не надо, Эрин, пожалуйста, не надо…

Как только мои ноги ступают на траву, шапки грибов поворачиваются ко мне. Оценивают меня. Их мясистые стебли изгибаются, осознают, что я стою над ними. Наблюдают за мной. Свидетельствуют.

Эрин остановись Эрин ты можешь уйти…

Но прошлое никогда нас не отпускает, так ведь?

Не смотри не смотри не…

Шапки шевелятся в унисон, идут ко мне. Я шагаю вправо, затем влево, чтобы проверить. Да, они поворачиваются туда же, куда и я. Они чувствуют меня, узнают меня. Я почти произношу его имя, но прикусываю язык.

Ты сильнее этого, Эрин. Я просто посмотрю. Это же не страшно? Не надо пожалуйста не…

Я наклоняюсь. Узоры на зонтиках гриба колеблются в унисон, ритмично сливаясь в нежные волны коричневого, желтого, оранжевого и красного цветов.

Не надо, Эрин, не надо, НЕ НАДО…

Я срываю гриб. Всего один. Ножка так легко рвется.

ЭРИН

Шляпка похожа на маленькое яйцо цвета слоновой кости. Я катаю его на ладони, затем подношу к носу. Есть там какой-то мясной аромат. Я чувствую землю, как она впитывается в мою кожу.

Сайлас говорит: срывай…

Сайлас говорит: ешь…

Это мое тело.

Сайлас не говорит. Я кладу гриб в карман, пока не успеваю передумать и спросить тебя – что ты делаешь, Эрин? – хоть уже знаю ответ.

Я несу его домой.

Благодарности

Эндрю Миттману за то, что он посеял в моем сознании первоначальное зерно этой истории.

Всем в «Quirk Books»: моим гуру Джанти Купихеа и Ребекке Джилленхол. Николь Де Жакмо, Габриэль Буджак, Джен Мерфи, Джейми-Ли Нардоне и Кристине Татулли. Джейн Морли, Мэнди Сэмпсон, Джону Макгерку и Дэвиду Боргенихту. Энди Риду за потрясающую обложку.

Нику Маккейбу и всем в «Gotham Group». Эдди Гамарре, Джудит Карфиол.

Крису Стейбу, Эстель Оливии, Эндрю Шафферу, Кайлу Джарроу и Нэту Кэссиди.

Индрани. Мальчикам. Не употребляйте наркотики…

Друзьям, которых я потерял. Первой Четверке.

В этом романе упоминаются фрагменты из ранее опубликованных рассказов «Гардеробная», «Битва за Бель-Айл», «Кольцо фей» и «Голубой, пурпурный, желтый и ключ».

Следующие книги оказались просто бесценными для написания романа: «Суеверие» Дэвида Эмброуза, «Грибы и человечество: влияние грибов на человеческое сознание и религию» Джеймса Артура, «Странные частоты: невероятная история технологических поисков сверхъестественного» Питера Бебергала, «Кости» Каллена Банна, «Джанки» Уильяма С. Берроуза, «Измененные состояния» Пэдди Чаефски, «Страна призраков: американская история в местах с привидениями» Колина Дикки, «Мертвый значит мертвый» Стива Фокса и Майкла Диалинаса, «День пожара Святого Антония» Джона Фуллера, «Грибы» под редакцией Оррина Грея и Сильвии Морено-Гарсия, «Возвращение» Рэйчел Харрисон, «Японские истории о привидениях» Лафкадио Хирна, «Волшебные грибы в религии и алхимии» Кларка Хайнриха, «Голос в ночи» Уильяма Хоупа Ходжсона, «Ночной парад мертвых душ: японские картины о привидениях» под редакцией Джека Хантера, «Кладбище домашних животных» Стивена Кинга, «Тысяча смертей» Джека Лондона, «Извне» Лавкрафта «Плодовые тела и другие грибы» Брайана Ламли, «Дом иллюзий» Кармен Марии Мачадо, «Яркие огни, большой город» Джея Макинерни, «Мексиканская готика» Сильвии Морено-Гарсия, «Призыв духов: история спиритических сеансов» Лизы Мортон, «Призраки: история» Лизы Мортон, «О жизни девушек и женщин с привидениями» Рэйчел Ив Моултон, «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром» Эдгара Аллана По, «Псилоцибин и выращивание грибов» Генри Дж. Пауэл, «Обычные фантомы: американская история психической науки» Алисии Пульонези, «Темные архивы: Загадочная история книг, обернутых в человеческую кожу» Меган Розенблум, «Маленький незнакомец» Сары Уотерс и «После» Эдит Уортон.

Примечания

1

Интервенция – это процесс мотивации зависимых людей, не признающих наличие заболевания, к прохождению детоксикации или реабилитации. Проводится она организованными усилиями родственников или близких друзей больного.

2

«Интервенция» – телевизионное документальное шоу на американском канале A&E, посвященное лечению и реабилитации наркозависимых и алкоголиков.

3

Амара и Эрин поют песню группы «Бон Джови» Living on a Prayer, большой хит, выпущенный еще в 1986 году.

Content

Клэй Чэпмен
Пожиратели призраков

Пролог. История о привидениях

Три года назад

Часть первая. Потеря друга

Дата на камне

Реабилитация – для неудачников

Коммунальные отходы

Интервенция

Мемориал

Часть вторая. Поиск дома

Сосуд

Сеанс

Контакт

Заначка

Падение

Часть третья. Отходняк

Прозрачный брезент

С девяти до пяти

Гардеробная

Отъезд

Часть четвертая. Погоня за фантомом

Новоселье

Места в первом ряду

Секретный соус

Духовное письмо

Внезапный визит

Ку-ку

Охранник

Передоз

Часть пятая. Бросая призрака

Дно

Незваный гость

Призывая всех духов

Урожай

Эпилог

Выздоровление

Благодарности

Примечания