Дмитрий Видинеев

Некромант

Тропа войны

Фильм подходил к концу. На экране телевизора молодой вождь апачей, в исполнении Гойко Митича, стоял на краю каньона. Лучи заходящего солнца делали лицо индейца похожим на огненную маску. Черные, стянутые красной повязкой волосы, трепал ветер. Вождь исподлобья смотрел вдаль, будто пытаясь разглядеть очередную опасность, угрожающую его племени. Этот момент сопровождался красивой музыкой, в которой солировала флейта. Камера медленно сменила ракурс и теперь показывала парящего сокола на фоне темно-фиолетового неба. Снизу экрана поползли титры, и музыка стала тревожной, словно вождь разглядел-таки опасность.

Андрей Петрович Верихов ткнул пальцем в пульт, остановив работу плеера. На экране после секундной ряби появилась ведущая вечерних новостей местного канала. Верихов поднялся с дивана, вынул из плеера кассету и вложил ее в коробку. Сколько же раз он смотрел этот фильм?… Раз сто, не меньше, как и множество фильмов про индейцев, записанных на видеокассеты и составлявших немалую коллекцию Андрея Петровича.

Он любил все, что было связано с индейцами. В детстве зачитывался романами Фенимора Купера и Джеймса Шульца, представляя себя Ункасом или Чингачгуком, впрочем, как и большинство мальчишек его поколения. Тогда он и предположить не мог, что интерес к индейцам не померкнет в течение всей жизни. В этом интересе не было серьезных изысканий и изучений – это скорее походило на игру, приключение, детскую восторженность без всякого желания знать точную историю североамериканских племен. Как мальчишку его привлекал антураж, вымышленные герои, легенды и подвиги.

Иногда Андрей Петрович надевал пышный индейский головной убор из орлиных перьев, который купил через интернет, снимал очки в круглой оправе, придавал лицу, как он считал, грозное выражение и смотрел на себя в зеркало. В такие моменты ему казалось, что он больше не похож на самого себя – пятидесятитрехлетнего учителя химии с добродушным лицом. Не похож на того, с кем его сравнивали знакомые – Хоботова, персонажа из фильма «Покровские ворота». Нет, нет и нет, в такие моменты, сосредоточившись, он начинал видеть в зеркале вождя племени апачей. Глядя на свое грозное отражение в зеркале, Андрей Петрович, бывало, медленно поднимал ладонь на уровень лица и гортанным голосом произносил:

– Хау… приветствую тебя, бледнолицый брат. Мое имя Поющий Ветер (имена Верихов всегда подбирал разные). Будь гостем в моем вигваме и выкури со мной трубку мира… Хау… приветствую тебя… – так могло продолжаться долго, пока Андрей Петрович снова не начинал видеть в зеркале учителя химии, похожего на Хоботова.

Так уж вышло, что семьей Верихов не обзавелся. Одиночество? Да, бывало, что на Андрея Петровича накатывала тоска. Он думал о прожитых годах и сознавал, что вся его жизнь как сюжет скучнейшей книги. Всего лишь движение по утоптанной прямой тропе без попыток свернуть, что-то изменить. Иногда Верихов ловил себя на мысли, что еще не поздно внести в серое существование нечто яркое, сделать рывок и помчаться навстречу неизвестности, делая ошибки и радуясь, что успел эти ошибки совершить…

Он думал об этом, всего лишь думал… Взбунтовавшиеся мысли, как краснокожий герой, с вызовом взирающий из зазеркалья.

«Хау, мой бледнолицый брат, пора вырыть топор войны!»

Андрей Петрович поставил кассету на полку и подошел к окну. Плаксивый ноябрь, слякотный, с ветром, скулящим как бездомный пес. Унылый двор с грязными опавшими листьями и лужами, в которых отражалась печальная серость.

По телевизору диктор рассказывал о найденной рядом с лесополосой задушенной женщине. Как и у предыдущих четырех жертв маньяка, которого журналисты прозвали «Стоматолог», у женщины были вырваны передние зубы.

– Мерзость, – вздохнул Верихов, имея в виду и погоду и то, о чем рассказывал диктор.

Андрей Петрович подошел к дивану, взял с подлокотника пульт и выключил телевизор.

Каждый вечер он выходил на прогулку в парк. После того, как два года назад Верихов пережил микроинфаркт, такие моционы на свежем воздухе ему посоветовал врач. Дождь, снег – неважно, Андрей Петрович шел вечером гулять в любую погоду.

Ветви тополей нависали над аллеей, роняя остатки листьев. Их подхватывал ветер, кружил в порывистом танце и, наигравшись, швырял на землю. Желтый свет фонарей отражался от мокрых скамеек, трепетал в лужах и только подчеркивал осеннее увядание парка.

Андрей Петрович чувствовал тихую грусть. Он медленно шел по аллее, опираясь на черную трость с медным набалдашником в виде головы индейца. Сегодня Верихов не собирался долго прогуливаться, намереваясь дойти до середины парка и пойти назад, к дому. Он думал, какой бы фильм ему посмотреть перед сном. Мысленно перебирал кассеты из своей коллекции: «Среди коршунов», «Верная рука – друг индейцев», «Виннету – вождь апачей»…

Раздался сдавленный крик. Верихов быстро поднял взгляд от дороги и увидел впереди женскую фигуру – свет фонарей выхватил взметнувшиеся светлые волосы, вцепившуюся в лицо ладонь и темные очертания человека позади женщины.

Сердце Верихова бешено заколотилось, глаза округлились. Он сделал резкий вдох, да так и застыл, будто забыв как дышать.

Женщина дергалась и пыталась оторвать зажимавшую рот ладонь. Порыв ветра сорвал капюшон с темной фигуры, блеснули глаза.

В сознании Верихова вспыхнули обрывки слов диктора: «Лесополоса… задушена… жертвы маньяка…»

Мужчина рванул сопротивляющуюся женщину в сторону и потащил прочь от аллеи.

«…Стоматолог!»

Андрей Петрович выдохнул, почувствовав, как кожа покрывается мурашками. Он растерялся, ноги, будто приросли к земле. Маньяк волок женщину в темноту.

Верихов, повинуясь странному порыву, поднял трость и посмотрел на набалдашник. В висках пульсировала кровь. В голове поднялся шум, словно стадо бизонов неслось по прерии. В такт бешено колотящемуся сердцу в сознании пульсировал голос:

«Сойди-с тропы-возьми-топор-войны-сделай-это-сделай-сделай!»

Рука, держащая трость напряглась так, что побелели костяшки пальцев. С каждым порывистым вздохом крепла решимость. Лицо исказила гримаса гнева.

«Возьми-топор-войны!..»

Верихов побежал и на ходу выкрикнул:

– Отпусти ее, тварь!

Стоматолог услышал, резко оглянулся и, увидев бегущего человека с тростью, схватил женщину за волосы и с силой ударил головой о ствол тополя.

Верихов был уже близко. Он увидел, как упала после удара женщина. Маньяк с ужасающим спокойствием опустил руку в карман плаща и что-то вынул. Блеск металла…

«Нож!» – мелькнуло в сознании.

Андрей Петрович остановился в нескольких шагах от маньяка. Он тяжело дышал.

– Уходи! – Верихов держал перед собой трость как бейсбольную биту. – Просто, уходи отсюда!

Губы Стоматолога скривились в мерзком подобии улыбки. Верихов видел в его глазах холод.

– Я всегда заканчиваю начатое, старик, – голос маньяка походил на скрежет железа.

Женщина лежала как безжизненная тряпичная кукла. Светлые волосы разметались по пожухлой листве.

– Я не дам тебе это сделать, – прошипел Верихов и, неожиданно для самого себя, добавил: – Я вышел на тропу войны!

– Что? – в лице Стоматолога промелькнуло удивление.

– А вот что, бледнолицая собака! – Верихов резко набрал в легкие воздух, издал боевой клич, сделал шаг вперед и обрушил трость на голову маньяка. На мгновение Андрею Петровичу показалось, что в его руках не трость, а томагавк.

Стоматолог скривился от полученного удара и выбросил вперед руку сжимающую нож.

– Тропа войны! – заорал Верихов и снова ударил. Его выпученные глаза за стеклами очков пылали яростью. Медный набалдашник с хрустом врезался в нос маньяка.

От боли Стоматолог расцепил пальцы, оставив нож в теле Андрея Петровича. Верихов заносил трость и бил, заносил…

– Тропа войны, сука!

… и бил, не замечая, что в его бок, по самую рукоять всажен нож, не чувствуя боли…

– Тропа…

Набалдашник впечатался в окровавленное лицо Стоматолога…

– …войны!..

Скула маньяка хрустнула под очередным ударом.

Стоматолог упал, раззявил рот для крика, но из глотки вырвался лишь стонущий хрип. Андрей Петрович занес трость и с шумным выдохом обрушил свое оружие. Стоматолог с пробитым черепом завалился на спину и начал дергаться в посмертной агонии.

Верихов почувствовал жуткую слабость, голова закружилась, боль раскаленным железом обожгла бок. Он опустил взгляд и увидел торчащую между сладок плаща рукоять ножа.

– Бледнолицая сука! – сквозь стиснуты зубы выругался Верихов и посмотрел на Стоматолога. – Ты думал так просто отделаться, тварь?

Андрей Петрович отбросил трость, схватился за рукоять ножа – лицо скривилось от боли, – и выдернул окровавленный нож. Превозмогая слабость, он сделал шаг и опустился на колени.

– Ты так просто не… отделаешься.

Верихов схватил уже безжизненного Стоматолога за волосы на затылке, рванул на себя и срезал кожу с черепа. Андрей Петрович несколько мгновений смотрел на скальп, будто не веря в то, что только что сделал, после чего с отвращением бросил его на землю и пополз к дереву, возле которого лежала женщина. К горлу подкатила тошнота, перед глазами плясали темные пятна, боль становилась невыносимой.

Со стоном Верихов прислонился к стволу. Он увидел, что женщина зашевелилась и приподняла голову. Андрей Петрович закрыл глаза.

– Заходи в мой вигвам, бледнолицый брат, – пробормотал он. Из уголка губ потекла струйка крови. – Выкури… трубку… мира…

Боль ушла. В сознании все путалось, появлялись и исчезали лица из прошлого, обрывочные фразы. Словно далекое эхо доносился женский незнакомый голос:

– Что с вами?… Нет, пожалуйста… сейчас, сейчас, я позову на помощь…

Андрей Петрович стоял на краю каньона. Ему было хорошо, как никогда. Ветер приятной прохладой касался кожи. Пахло остывающей после жаркого дня землей. Заходящее солнце окрашивало все вокруг в красные тона. Вдалеке, поднимая тучу пыли, мчался табун мустангов, в небе с протяжным криком парил ястреб.

Верихов улыбнулся, поправил повязку, стягивающую черные волосы, развернулся и пошел в сторону вигвамов, к лагерю, где возле множества костров сидели индейцы.

Хомячок

«Нет зверя опасней хомяка, ибо за безобидной внешностью его скрывается сущность темная, непредсказуемая».

Карл Маркс.

«Сие есть мудрость: бойся зверя рекомого хомяком и, завидев его – беги без оглядки!»

Илья Муромец.

Борис ненавидел тещу. Ему опостылела ее мерзкая рожа, похожая на морду бульдога, ее глазки, в которых он как в книге читал слова: «Моя дочь вышла замуж за дебила и нищеброда!» и сожаление, что зятек не сдох еще будучи сперматозоидом. Сидя с ней за одним столом Борис боялся отвернуться, подозревая, что Лариса Петровна только того и ждет, чтобы незаметно плюнуть ему в еду своей ядовитой слюной. Мир не видывал более поганой твари, даже удивительно, что Мотя – прелестное утонченное создание – ее дочь. Иногда Борис жалел, что нынче не средневековье, а то бы он без зазрения совести доложил инквизиции о связи старой стервы с сатаной. Ему бы доставило большое наслаждение смотреть, как теща визжит от боли, сгорая на костре.

Да, нынче не средневековье и помощи инквизиторов не предвиделось, а потому Борис взял да грохнул Ларису Петровну самостоятельно.

Даже вынашивать план убийства не пришлось. Можно сказать, сама Судьба, проявив, наконец, благоразумие, решила избавить мир от старухи, отправив ее прямиком в ад, на горе всем чертям. Да и сама теща – надо отдать ей должное – изрядно постаралась, дабы приблизить свою кончину. Ну, какого, спрашивается, хрена в ее-то возрасте она полезла на стремянку, чтобы повесить под балконным карнизом горшок с локсоматакусом обыкновенным, то есть папоротникообразной гадостью, которая, по мнению тещи, отлично бы смотрелась в лучах заходящего солнца. Наверное, старушка и оценила бы красоту локсоматакуса в лучах заката, если бы не коварство зятя.

Борис подкрался, прячась за занавеской, проскользнул на балкон и, чувствуя себя освободителем мира от величайшего зла, толкнул Ларису Петровну в объятия смерти. За мгновение до того как старуха перелетела перила, он поймал ее взгляд, в котором опять-таки прочел: «Моя дочь вышла замуж за дебила! Коварного!»

Она грохнулась с седьмого этажа на асфальт, сжимая в руке выдранный из горшка папоротник – хоть сейчас бери да в гроб клади, не дожидаясь вскрытия. Просто – картинка!

Пока ничего неподозревающая жена суетилась на кухне, Борис прошмыгнул в ванную комнату и открыл воду. Если что, он давно здесь. Ничего не видел, ничего не слышал. Мылся лавандовым мылом и пускал пузыри. Думая насколько может стать прекрасен мир всего за несколько секунд, Борис заткнул пробкой сливное отверстие, разделся и залез в ванную.

Крик жены он услышал минут через пять, когда прибежали соседи.

Далее были похороны, унылые лица, слова сочувствия, венки от друзей и близких, хлюпанье носами, глаза на мокром месте, четные букеты, свечи в церкви, поминки, странные печеньки – просвирки, тосты не чокаясь, черные платки – в общем, отрезок времени наполненный для Бориса скрытым ликованием. Старухи больше нет! Ура! Ура! Ура!

После похорон жена отправилась на недельку к родственникам разделять с ними горе в деревенской глуши, где пахнущий навозом и луговыми травами воздух способствует ликвидации последствий стресса.

А Борису предстояло еще кое-что сделать – то, что должно было наполнить чашу его счастья до самых краев. А именно – убить хомяка! Любимую зверушку Ларисы Петровны, тварь, которую он ненавидел почти так же как убиенную им тещу. Бориса не оставляла мысль, что даже если старуха сейчас горит в аду, кое-какая ее частица все еще здесь, на земле, коптит небо своим зловонным дыханием, и эта частичка – хомяк! Борис помнил, как сюсюкалась с ним теща: «сю-сю-сю, мя-мя-мя» и целовала его прямо в наглую мохнатую морду. Она даже назвала хомяка Няшкой. Мерзость! Тошнотворная – мерзость! Нет, определенно грызун должен отправиться за хозяйкой в геенну огненную!

В тот момент, когда жена на электричке проезжала станцию «Светлый путь», приближаясь к деревне, навозу и запаху трав, Борис с хищной улыбкой маньяка, выследившего жертву, подошел к клетке, из которой глазами-бусинками на него взирал хомяк Няшка.

Жить грызуну оставалось одну минуту тридцать семь секунд…

Тридцать шесть…

Тридцать пять…

Борис открыл клетку и вынул хомяка. Няшка быстро водил носом, нюхая воздух, но видимо смерть, которая уже занесла косу над его мохнатой башкой, не пахла, в противном случае он уже пытался бы вырваться изо всех своих хомячьих сил.

Минута тридцать…

– Я не буду по тебе скучать, крысеныш! – прошипел Борис, приблизив грызуна к самому лицу.

Обычно Няшка игнорировал, когда к нему обращались, но на этот раз не удержался, видимо возмутившись на обидное «крысеныш»: резко дернув головой, он чихнул, оросив крошечными капельками слюны лицо Бориса.

Минута двадцать одна…

– Ах ты… – лицо Бориса мгновенно стало пунцовым. Он хотел назвать грызуна таким словом… таким словом… Не найдя достойное своего гнева ругательство, он заорал: – Я тебе башку откушу!

И едва не осуществил угрозу, но сдержался.

Няшка пискнул.

Минута пять секунд…

– Ты сдохнешь как твоя хозяйка! – Борис выдавил из себя злобный смешок, который перешел в хохот суперзлодея.

Он подошел к окну…

– Прощай гад!

…и, сделав мощный замах, метнул Няшку в открытую форточку. Тут же, вылупив глаза, прильнул к окну, желая видеть все. Все!

Хомяк – мохнатый серый комок, – описав в воздухе дугу, шлепнулся на асфальт точно посреди шоссе, по которому мчались автомобили.

Сорок три…

Разбился? Вот уж нет! К безмерному возмущению Бориса, Няшка за пару секунд очухался от удара и начал носиться кругами, чудом не попадая под колеса машин.

Тридцать две…

Вот над ним прогрохотал самосвал, на мгновение скрыв его от гневного взора Бориса. Промелькнуло такси, едва не сократив и без того скудный остаток жизни грызуна на двадцать пять секунд.

– Ну, сдохни же, сдохни! – плаксиво выкрикнул Борис, ударив кулаком по подоконнику. Он уже жалел, что не откусил живучему поганцу голову.

И тут на Няшку снизошло озарение – он понял, что бегать кругами не стоит и навострил лапки прямехонько к обочине.

Семь секунд…

– Нет, только не это! – застонал Борис, видя, что Няшка уже близок к спасению.

Три секунды.

Две…

Одна…

И настал хомяку трындык.

Излучающий позитив желтый автобус с рекламой лотереи «Удача» на боку превратил половину Няшки – от кончика хвоста до грудки – в плоское непонятно что. Борис буквально услышал, как хрустнули косточки грызуна под колесом этого прекраснейшего, посланного самой Судьбой, транспорта.

«Все кончено. Встречай „дорогая“ теща своего питомца!» А ведь мохнатая тварь была всего в шаге от спасения.

– Ух! – Борис вытер ладонью выступившую на лбу испарину, затем поднес пальцы к носу и с подозрением понюхал. Ему кажется или они пахнут хомяком? В любом случае после грызуна нужно вымыть руки с мылом, да не один раз.

Он со злобной улыбкой еще раз посмотрел на дохлого Няшку и отправился в ванную, думая, что в мире у него больше не осталось врагов.

Борис тщательно вымыл руки и, взглянув в зеркало над раковиной, подмигнул своему отражению.

– Мы с тобой молодцы! – сказал он парню в зазеркалье. – Офигительные молодцы! Офигительнейшие преофигительнейшие…

То, что Борис увидел в следующее мгновенье над головой зазеркального парня, заставило его заткнуться. Челюсть отвисла, став вдруг тяжелой как смертный грех, от лица отхлынула кровь. Ему захотелось оказаться далеко, далеко отсюда, да хоть в Антарктиде, лишь бы не видеть этого…

В зазеркальной ванной комнате, по потолку, с целеустремленностью рвущегося в бой солдата, ползло нечто. Вернее – половина нечто, то, что осталось от раздавленного хомяка. Цепляясь коготками за невидимые трещинки, грызун подтягивал вперед изуродованное тельце, за которым по потолку, вопреки всем законам физики, как розовые осклизлые черви, волочились блестящие влажные внутренности и плоская задняя лапа, с окровавленным осколком кости. Мертвые глаза походили на два мраморных шарика, в раскрытой пасти, отражая свет лампы, сверкали белизной зубы-резцы.

Борис вцепился в раковину так, что пальцы побелели. Медленно, с недоверием во взгляде, он повернул голову и посмотрел вверх, чувствуя, как на затылке шевелятся волосы.

Ничего. Совсем ничего. Белый потолок.

Снова перевел взгляд на зеркало.

Оно ползло! Скалилось и ползло, ползло, ползло…

Лампа мигнула, еще раз, и еще…

Оно приближалось к зазеркальному Борису, а у реального – ноги будто вросли в пол.

– Ма…ма, – промямлил он, и тут нервы его не выдержали: Борис заорал во всю мощь своих легких, чувствуя, как от затылка по шее и вниз по спине бежит дрожь.

А лампа мигала и мигала, выхватывая из глубин зеркального мира крохотное, но невообразимо ужасное нечто с мраморными бусинами глаз.

Лампа погасла на несколько секунд, а когда включилась, Борис, набравший воздух для очередного вопля, увидел…

О, Боже, тварь в зеркале ползла по его груди! Цепляясь когтями за футболку оно лезло к шее, но Борис не чувствовал это нечто на себе. Не чувствовал!

Завопив с удвоенной силой, дергаясь и подпрыгивая, как бездарный комик изображающий удар током, он принялся бить себя ладонями по груди, хватать и стряхивать, но руки проходили сквозь пустоту. Вот же эта падла ползет в зеркале под нервное подмигивание лампы! Вот же! Возле самой шеи!

Борис разорвал футболку, при этом расцарапав ногтями грудь, но тварь будто находилась в каком-то своем измерении, не подвергнутого правилам этого мира – дохлый хомяк добрался до шеи и вонзил зубы в кадык визжащего зеркального бедолаги.

А настоящий бедолага почувствовал боль. Укус был реален, как и ужас Бориса – реальней самой реальной реальности!

Тварь, сделав свое злодейское дело, уже лезла дальше, к подбородку, волоча за собой рваные клочья меха и черви внутренностей.

– Убирайся! – заорал Борис, выхаркнув это слово со слюной.

В порыве отчаяния он схватил с полки баллончик с пеной для бритья и принялся колотить им по зеркалу.

– Исчезни!

Удар.

– Исчезни, тварь!

Еще удар.

– Убирайся!

Зеркало вспыхнуло паутиной трещин.

– Иы-ы-ы!.. – Борис швырнул баллончик в свое исковерканное, расколотое на сотни частей отражение и снова попытался схватить бесплотного хомяка, который уже добрался до подбородка.

Тщетно – пальцы как прежде ловили воздух.

Лампа вспыхнула и с четким звуком «пок» погасла навсегда.

Нижнюю губу пронзила боль – словно бритвой полоснули. Борис взвыл и выскочил из ванной. Как пьяный наткнулся на стену, ударившись плечом, побежал в гостиную, споткнулся, упал, встал на колени и пополз на карачках, дыша так, словно ему воздуха не хватало. В гостиной вскочил и заметался.

На глаза попалась клетка Няшки – одинокая, с открытой дверцей, будто ждущая, когда вернется четвероногий квартирант. Боль пронзила правую щеку, вызвав у Бориса слезы гнева.

«Эта падла ползает и жрет мое лицо!»

Не в силах убить «падлу» он в отчаянии схватил клетку, швырнул ее на пол и стал топтаться на ней, сминая и куроча.

– Получай. По-лу-чай! – в его глазах пылало безумие достойное смирительной рубашки и комнаты с мягкими стенами. Клетка превратилась в проволочный блин, коим могли бы заинтересоваться организаторы выставки современного искусства. – По-лу-чай!.. Ай! – взвизгнул Борис, ощутив боль под правым глазом. – Ай! – укус в переносицу. – Ай! – в нос.

Он забыл про уничтожение клетки и принялся лупить себя ладонями по лицу. На мгновение взгляд скользнул по стеклянной дверце книжного шкафа – этого хватило, чтобы увидеть в отражении темное нечто, заслонившее глаз. Глаз!

«Глаз!»

В тоже миг мир померк. Наполовину.

Борис захрипел, подавившись собственным криком. Горячая влага обожгла глазницу. Он заморгал, чувствуя липкую чавкающую боль.

Дрожа всем телом, Борис зарыдал, подняв лицо к потолку и вылупив левый глаз, в котором опытный палач, несомненно, разглядел бы мольбу о пощаде.

– Пожалуйста, не… не надо! Прошу, не надо!..

– Надо! – услышал он голос за спиной. Голос, который был ему более чем знаком. Мерзкий ненавистный голос тещи.

Вжав голову в плечи, Борис начал поворачиваться. По подбородку текла слюна вперемежку с кровью, на правой щеке блестело мутное желе, бывшее когда-то глазом. Страх был настолько силен, что прошла дрожь, растворившись в одеревенелом теле. Сейчас он увидит. Увидит ее… Увидит старую ведьму…

Но мир провалился в слепящую темноту, до того, как Борис увидел.

«Ослеп! Я ослеп!»

Сил кричать и рыдать больше не было. Сознание как в болото погрузилось в отчаяние, и могильной плитой навалилась безысходность.

Что-то мягкое толкнуло Бориса в спину, заставив сдвинуться с места. Еще толчок – и он пошел, как ребенок, делающий первые шаги.

Шаг.

Второй.

Третий.

Нога уперлась в порожек.

Перешагнул.

Еще шаг.

– Ты всегда был дебилом, зять, – сухой голос тещи. – Дебилом и нищебродом.

Толчок в спину.

Шаг. Живот уперся во что-то плоское. На плечи надавило, и Борис как безвольная кукла подался вперед. А впереди была пустота и звуки. Сотни звуков улицы.

Борис, растеряв все чувства кроме странного равнодушия, перевалился через парапет и полетел, полетел…

За миг до встречи с асфальтом, Борис успел признать, что кое в чем теща была права: он и правда редкостный де…

… незаконченная мысль вытекла из трещины в голове на разогретый летним солнышком асфальт.

Цель номер один

Запись в тетради охотника на вампиров

Вести двойную жизнь не сложно, нужно только привыкнуть. Для этого нужно быть хорошим актёром, скажете вы? А я вот не соглашусь. Знавал одну актриску, перед каждой ролью она настраивалась, в образ входила, у неё не было в голове переключателя, как у меня. Вы не подумайте, я не псих, переключатель, конечно же, воображаемый. Рубильник вверх – добродушный, всегда приветливый пекарь с хлебобулочного комбината, которого ценит начальство, и обожают соседи. Рубильник вниз – хладнокровный охотник на чудовищ. Раздвоение личности? Нет! Пекарь всё же не доктор Джекилл, а охотник уж точно не Хайд.

У меня всё под контролем! Абсолютно всё, в ином случае я давно бы уже гнил в тюрьме.

Да, для людей я маньяк. Журналисты прозвали меня Отсекатель. Обидно, конечно, но, как говориться: время нас рассудит. А может, и нет. Пофигу. Главное, мир становится чище, когда я убиваю очередного монстра, а остальное не важно. Если существуют высшие силы, то уж они-то меня понимают. Кто-то ведь должен быть палачом.

Первого вампира я грохнул восемь лет назад в год Белого кролика. Символично. Ну, вы помните – Алиса, белый кролик, нора, Страна чудес… В ту осень 99-го я некоторым образом тоже попал в Страну чудес, а если точнее, наш мир стал для меня другим. Это было, как гром средь ясного неба, черт, даже как ядерный гриб! Да-да, ни к чему принижать свои чувства – как грёбаный ядерный гриб!

Пардон… это во мне говорит охотник. Пока не выложу всё до конца, рубильник поднимать не собираюсь.

Ну а теперь к главному: в тот год я узнал, что среди нас живут вампиры. У них нет острых клыков, они отражаются в зеркалах и не умеют летать. С виду, обычные люди, как правило, совершенно не похожие на Макса Шрека или Клауса Кински. Как и все они улыбаются, плачут, смеются, платят налоги, едят булочки и пьют кофе, чай, пиво… Но только не кровь. Нужно почувствовать их чудовищную сущность, чтобы понять, кто они на самом деле. В чём же корень зла? Эти твари похлеще раковой опухоли вытягивают из людей жизнь. И ведь хитры, сволочи, делают всё медленно, бывает, что их жертвы умирают в течение года, а то и больше. Возможно, один из них ваш сосед или коллега по работе, а может, добрая учительница в школе, где учится ваш ребёнок. Если кто-то серьёзно заболел, знайте – в пятидесяти случаях из ста, это дело рук вампира. Человек чахнет, а тварь насыщается. Как же порой хочется заорать так, чтобы весь мир услышал: «Они существуют! Будьте бдительны!» Вот только знаю, что мне никто не поверит. Это тот самый случай, когда правда похожа на бред сумасшедшего. Увы.

Мне остаётся только охотиться.

Убить вампира не сложно, не сложнее обычного человека. К примеру, ту тварь в год Белого кролика я просто-напросто пырнул ножом в печень. А потом пырнул ещё раз, и ещё… Это был парень лет двадцати, он сдох в луже собственной крови. Откровенно говоря, мне тогда стало не по себе: а вдруг я ошибаюсь и все мои выводы насчёт вампиров и их чудовищной сути всего лишь блажь?!

Ох уж эти сомнения. Подавить их стоило огромных усилий.

Следующего вампира я грохнул в год Металлического Дракона. Долго следил, присматривался, изучал. Это была сорокалетняя женщина. Красивая. Она работала начальником цеха на текстильном предприятии. Душа кампании, с её губ не сходила улыбка. Обратишься к ней за помощью – не откажет. Вся из себя такая положительная. Но я-то видел, кто она на самом деле! Её сущность сочилась ядом, за маской доброты скрывалось лютое чудовище. Двое соседей по этажу этой дамочки умерли, оба от цирроза печени, а у соседки этажом ниже обнаружился рак. Коллега по работе скончался после тяжёлой болезни.

Я подкараулил ее в тёмном переулке, когда она возвращалась с какой-то вечеринки. Помню как сейчас: шёл снег, было тихо-тихо, и в этой тишине ко мне приближался вампир. Время словно бы замедлилось, снежинки проплывали перед глазами сонно, в груди замерло сердце. Я вынул из кармана нож. Лицо женщины скривилось от ужаса – о да, в этот момент она не была столь красива, страх изуродовал её. Лезвие вонзилось в шею и одним вампиром на земле стало меньше.

Тогда-то я и подумал о трофее. Ведь настоящий охотник не должен возвращаться домой без добычи. Поразмыслив, отрезал правую руку – пришлось повозиться, дело оказалось не простое.

Эта изящная кисть руки стала первым экземпляром в моей коллекции трофеев. Предмет особой гордости, ведь именно после того зимнего вечера я окончательно решил посвятить свою жизнь охоте на чудовищ.

В год Водяной козы от моего ножа сдохло семь вампиров. Семь, представляете?! Это был год великой охоты. К чудовищам я больше не присматривался, не изучал. Сомнения больше не мучили меня, я полностью доверился своему чутью. Мой знакомый мент рассказал, что сыскари с ног сбились, разыскивая маньяка Отсекателя. Может, и найдут когда-нибудь. Удачи им желать не буду.

Коллекция трофеев росла. В подвале своей дачи я устроил музей – для меня теперь это место силы. Обожаю сидеть в кресле и смотреть на плавающие в колбах с раствором формальдегида руки вампиров. Вот трофей добытый в год Деревянного петуха, а вот в год Огненного пса… Красота! В этом зале охотничьей славы меня всегда переполняет чувство собственной значимости. Здесь я чётко сознаю, что делаю благое дело. Моральная усталость и обида на то, что все считают меня маньяком – исчезают. Отличная терапия. Мечтаю о том времени, когда колбы с руками вампиров не будут помещаться на стеллажах моего музея. Быть может, тогда скажу себе с особой гордостью: я выполнил долг перед человечеством, сделал всё, что смог!

Пардон за пафос – рубильник случайно приподнялся, а пекарь обожает киношки про супергероев.

Вернёмся же к нашим баранам.

На днях в супермаркете столкнулся лицом к лицу с одним вампиром. Он посмотрел на меня пристально, и было в его глазах что-то такое… Кажется, монстр знал, что я охотник! Вокруг суетились люди, а мы стояли и пялились друг на друга. Это походило на игру «Кто кого переглядит». Вампир выглядел лет на шестьдесят – худощавый, с козлиной бородкой, на башке фетровая шляпа, на носу очки с круглыми линзами. Ну вылитый Антон Павлович Чехов.

К чести для меня, он отвёл взгляд первым. Сказал «Прошу прощенья» и пошёл прочь. Вампир-интеллигент. О да, попадаются и такие. Я выследил его и навёл о нём кое-какие справки: в наш город он приехал в командировку, поселился в гостинице, много времени проводил в местной библиотеке. Вот, в общем-то, и всё, что удалось выяснить, да больше и не нужно. Главное, я теперь знаю где и когда его подкараулить – сегодня вечером в парке, когда он будет возвращаться из библиотеки. Осень нынче слякотная, парк безлюден. Хорошее место для засады.

Одно покоя не даёт: что-то не так с этим вампиром. Не оставляет ощущение, что тогда в супермаркете он вычислил меня. Но как, чёрт возьми? И нет, я не накручиваю себя, это чудовище, по всей видимости, действительно особенное. Охотничье чутьё ещё никогда не подводило.

Ох, как же хочется заполучить его руку! Прямо зуд какой-то, со мной такого ещё не бывало. Теперь этот вампир для меня цель номер один!

Вот только предчувствие поганое. Именно из-за него я решил записать всё это в тетрадь – идея пекаря, не охотника. Когда вернусь с трофеем, сожгу тетрадку к чертям собачьим. А если кто-то сейчас читает эти строки, скорее всего меня уже нет в живых. Вот сыскари обрадуются: Отсекателя больше нет!

Да пошло оно это предчувствие! Нужно быть дерзким. Поспи пекарь, сейчас не твой час.

Ну а теперь пора на охоту. На дворе вечер, скоро мы снова встретимся с вампиром лицом к лицу. Эй, булочник, пожелаешь мне удачи?

3 октября. Год Красной свиньи.

Запись в тетради охотника на маньяков

Для таких как я делать подобные записи опасная затея. Как-никак компромат на самого себя. Даже не знаю, зачем начал? Хотя нет, знаю: очень хочется написать про того маньяка, который считал, что охотился на вампиров. Презабавнейшая история, клинический случай. Когда-нибудь перечитаю эти строки и посмеюсь от души.

Начну с того, что я охотник на маньяков. Это чистая правда. По мне, конечно, не скажешь – похож на Антона Павловича Чехова, далеко не молод, но факт есть факт. Высшие силы, невесть за какие заслуги, соблаговолили наградить меня особым даром: я могу отыскать любого психопата, нужно только настроиться. Мой мозг – магнит, а маньяк – железка. Стоит поймать определённую волну и возникает одностороннее притяжение. Парадоксально!

Дар появился наибанальнейшим образом – после автомобильной аварии. Минута клинической смерти и вот перед вами новоиспечённый человек-радар, прошу любить и жаловать. Понятия не имею, что за сила поработала над моим мозгом, но я ей чрезвычайно благодарен. После той аварии книжный червь превратился в охотника. Жизнь обрела особый смысл.

Сейчас на моём счету пятнадцать маньяков. Я их выслеживаю по всей стране и убиваю. И это отнюдь не хобби, а нечто большее. Предназначение – вот, пожалуй, удачное определение, хотя и звучит несколько высокопарно. Я придерживаюсь мнения, что каждый человек создан для какой-то особой роли, которую должен сыграть в жизни. Ни кто не лишний, даже последний наркоман, готовый за наркотик убить невинного человека. Даже маньяк! Все мы ниточки в ткани мироздания, а выдернешь нить – и ткань расползётся, начнётся хаос. Моя же роль – охотник на маньяков.

С полицией не сотрудничаю. Да и вообще никто не знает о моём даре. Почему? Боюсь стать предметом для исследований и козырем в рукаве у спецслужб. Неплохая аргументация, верно?

Про Отсекателя я узнал совсем недавно. Этот маньяк меня чрезвычайно заинтересовал: мало того, что он убил восемнадцать человек, так ещё и руки отрезал. Зачем спрашивается? Для коллекции трофеев? Очень интересно, учитывая, что и я собираю подобную коллекцию. В моём музее в стеклянных ёмкостях хранятся глазные яблоки убитых мной маньяков.

Ну что же, теперь Отсекатель был для меня целью номер один.

Выследить его не составило большого труда. Я даже умудрился столкнуться с ним в магазине – слишком уж поддался силе притяжения и допустил эту досадную оплошность. И вот что удивительно: мне показалось, он понял, кто я такой! Было в нем что-то нетипичное для обычного психопата. Тем паче захотелось заполучить в свою коллекцию трофеев его глаза.

Отсекатель следил за мной. Просто невероятно! Он выбрал меня своей жертвой, а я выбрал его. Каково совпадение, а? А может, и не совпадение вовсе? Возможно, высшие силы решили намеренно столкнуть нас лбами? Если так, то у них отличное чувство юмора.

Но у меня было преимущество: Отсекатель не знал, что я за ним охочусь. Просчитать его дальнейшие шаги оказалось легко. Мерзавца подвели самоуверенность и предсказуемость. Я догадался, что он устроит засаду вечером в парке.

И не ошибся.

Я шёл по аллее, держа портфель, в котором находился мой нехитрый набор охотника на маньяков: шприц с ядом, специальная ложка для вырезания глазных яблок, ёмкость с формальдегидом, фонарик. Погода была пасмурной – эдакая противоположность Тургеневской осени, – в парке ни души. Кроме, разумеется, Отсекателя. Он прятался за стволом тополя и, само собой, я чувствовал его присутствие. У меня ведь дар. Странно, почему-то хотелось смеяться, с трудом сдерживал себя. Вероятно, это из-за нервов.

Когда я подошёл достаточно близко, Отсекатель выскочил из укрытия, как чёрт из табакерки. Вот честное слово, более безумных глаз, как у него в тот момент, мне созерцать не доводилось.

В руке он держал нож.

Но у меня-то был дистанционно-контактный электрошокер! Через мгновение маньяк уже дёргался, став жертвой мощного разряда. И чего я нервничал? Всё оказалось проще простого.

А вот дальше пришлось поднапрячься. Весил Остекатель не мало, я выдохся, пока волочил его прочь от тополиной аллеи в глубину парка. Старость не радость, да и курение не прибавляет сил. Можно было бы умертвить негодяя сразу же, да и глаза вырезать, но у меня были к нему вопросы.

На всякий случай я связал ему руки, а потом подождал, пока он не очнулся. Маньяк был напуган до смерти – таращил на меня ошалелые глаза, дрожал, как осиновый лист, и нёс какую-то чушь про кроличью нору. Но потом немного успокоился, речь его стала вразумительной.

Мои предположения подтвердились, руки он действительно отрезал для коллекции. А вот то, что людей мерзавец убивал, потому что считал их вампирами, это меня крайне удивило. Разных я маньяков повидал, но Отсекатель и вправду был особенный – редкий психопат. Жаль не добрался до него раньше.

Я вколол ему в вену яд, а затем вырезал глазные яблоки. Будут теперь гордостью моей коллекции. Верю: мир без Отсекателя стал гораздо чище. Но вот что забавно: он ведь и меня считал вампиром! Вампиры, как известно, пьют кровь.

А я вытягиваю из людей жизнь. Увы, такова уж моя сущность. А кто без греха, пусть первый бросит в меня камень.

Диктофон. Последняя запись наркомана

Бляха-муха… Колотило так, что хоть вешайся. Подыхал я, натурально подыхал! Нужна была доза, а где бабосы взять? Пошёл охотиться на лохов.

Электричка. Никого, только в конце вагона сидел какой-то старый крендель похожий на… ну на того типа который на площади стоит. Короче, памятник какому-то писаке. Не важно…

А старикашка-то не бедный, сразу видно. Плащ дорогой, портфель… Я вдарил ему по башке молотком. Кекс винтажный ласты склеил. Да и хрен бы с ним. Денег у него не много оказалось, даже на дозу не хватит. Зонт у него был красивый, а я с юности зонты собираю. Коллекция, мать её. Единственное, что ещё не продал.

Прихватил зонт, плащ и портфель. Когда потом портфель открыл – проблевался! Там в банке глаза плавали!

Человеческие!

А ещё шприц с какой-то гадостью. Хотя… может это и не гадость?

Опять ломает… сил больше нет. Крыша съезжает. Сейчас точно сдохну!

Да что же такое в долбаном шприце? Что?!

А-а-а, пошло оно все!

Ёжики в тумане

Полгода без алкоголя – шесть месяцев паршивого настроения. Андрей Северов понятия не имел, почему так. Где, мать вашу, логика? Тяжкие дни похмелья, трясущиеся руки, опухшая небритая рожа в зеркале – всё это осталось в прошлом, а радости в жизни как не было, так и нет. Какая-то непрерывная слякотная осень на душе. Тоска, чтоб её. Начать новую жизнь не всегда означает перемену к лучшему.

В последнее время Андрей часто размышлял на эту тему. Бывало, уляжется на диване, уставится в обшарпанный потолок своей убогой квартиры и размышляет, размышляет. «Никчёмный я человек, – думал он. – Мне ничего не интересно. Прибраться в комнате – не интересно, потолок побелить – ну совершенно не интересно. Люди влюбляются, на работу ходят, пикники устраивают, кошек и собак заводят, а мне всё это абсолютно параллельно. Что со мной не так?»

Порой его обуревало искушение смотаться за пузырём и набухаться в хлам, чтобы не думать, не размышлять, не изводить себя самоупрёками. В такие минуты он заставлял себя вспомнить огромного белого таракана с лошадиной головой, ползущего по потолку в сумраке его квартиры. Чудовище, порождённое белой горячкой. Страх был сильнее желания напиться. Именно этот таракан полгода назад стал причиной новой трезвой жизни Андрея.

Увы, приходилось терпеть и продолжать размышлять дальше.

Пытался он хоть чем-то увлечься, через силу стать как все: пробовал, дубася по старому пионерскому барабану, музыку сочинять; пробовал себя в живописи, даже выбрал модернистское направление «Кубизм» – рисовал кубики масляной краской, много кубиков; пробовал домики из спичек собирать… И порой ему начинало казаться, что интерес просыпается, вот-вот проснётся, вот-вот… Но нет, облом, самообман.

Однако, надежда ещё теплилась, крест в свои двадцать семь лет Андрей ставить на себе не собирался. Не уверенно, с грустью, но он всё же смотрел в будущее. А что ещё оставалось, ведь в прошлом маячил белый таракан.

Понедельник – день тяжёлый. Из всех финансов только мелочь в кармане, а значит, пора на митинг. Андрей позвонил своей подруге.

– Приве-етик, – протянула она голосом, который заставил бы насторожиться опытного нарколога. – Как, делишки?

Её звали Харакири. От бабушки японки она унаследовала узкие глаза, несуразные деревянные сандалии и покорность гейши. Андрей подозревал, что это не настоящее её имя, но спрашивать у девушки каково же настоящее, почему-то не решался. В отличие от Андрея, Харакири многое в жизни интересовало, например, как собрать ядерную бомбу в домашних условиях. Особую слабость она питала к химическим экспериментам и выпечке плюшек, и умудрялась эти два интереса объединять в одно.

– Делишки так себе, – честно ответил он. – Ты не в курсах, какая-нибудь массовочка сегодня намечается?

– А как же! – голос Харакири оживился. – Выборы ведь на носу, забыл что ли? И куда ты вообще пропал? Хорошо хоть позвонил. Я сама хотела позвонить, но опять нечаянно твой номер стёрла.

«Опять» – означало в двенадцатый раз и Андрея это не удивляло. Харакири, употребив парочку чудесных плюшек, обожала тупо тыкать на кнопки своего сотового.

– Ну и куда ты запропастился? – продолжала настаивать она.

Андрей на секунду задумался: сказать ей, что последние дни только и делал, что валялся на диване и размышлял? Нет, лучше соврать.

– Занят был.

– Ясненько. Опять валялся на диване и размышлял, – не дала себя обмануть Харакири. – Не отпускает депрессуха, да?

– Не-а, – Андрей поспешил сменить тему: – Ну, так как там насчёт ближайшей массовки?

– Подкатывай через часик к спорткомплексу. Встретимся и двинем на митинг, ага? Только не опаздывай, ты же знаешь, я терпеть не могу ждать.

– Договорились, – ответил он.

Харакири всегда была в курсе, где, когда и какие мероприятия намечаются. Дружбу с ней Андрей ценил и на массовки они обычно ходили вместе. В сезон выборов иногда участвовали в нескольких акциях за день, однако, их энтузиазма, как правило, хватало на одну-две. Организаторы митингов платили мало, но на хлеб с ливерной колбасой и китайскую лапшу хватало. Случались и денежные массовки. Месяц назад, например, Андрей присутствовал на похоронах криминального авторитета – в тот раз организаторы собрали толпу для показухи, мол, смотрите все, хоронят хорошего человека, был бы плохим, столько народу не собралось бы! За крокодиловы слёзы Андрей получил тогда двести баксов, коробку конфет и пачку сахара. Но увы, денежные массовки были исключением из правил.

В автобусе Андрей крепко задумался и проехал свою остановку. Опоздал на встречу на пятнадцать минут. Ну и ничего, Харакири опоздала на двадцать. Она оправдалась тем, что по дороге засмотрелась на облака. Андрей ей поверил, он не раз становился свидетелем как она «засматривается» – уставится на что-то, застынет и стоит точно изваяние. В такие минуты для неё окружающий мир словно бы и не существовал, приходилось хорошенько её встряхнуть, чтобы она пришла в себя. Андрей полагал, что это побочный эффект чудесных плюшек, Харакири категорически это отрицала.

– Какие у нас планы? – поинтересовался Андрей.

– А планы у нас самые простые. Сейчас топаем на митинг в поддержку кандидата в депутаты областной думы Быкова О. П. Ну, а дальше видно будет.

На Харакири красовалась вязаная зелёная шапочка с бумбоном. Под ней она прятала странную причёску, правая сторона которой была окрашена в лиловый цвет, а левая в белый. Прятала, потому что на массовках разноцветные волосы не приветствовались. Её и на похороны того криминального авторитета не взяли из-за внешности – не прошла дресс-код.

Бабье лето было в самом разгаре, осеннее солнце отражалось в окнах высоток. А то, что на небе ни облачка, заставило Андрея задуматься: на что же на самом деле засмотрелась Харакири, опоздав на встречу.

До переулка, в котором организаторы митинга давали наставления и реквизит, они дошли быстро. Рыжая крикливая тётка записала их фамилии в журнал и вручила транспаранты.

– Во время мероприятия не курить! – строго предупредила она. – Нецензурные слова не выкрикивать, реквизитом не размахивать, из массовки не отлучаться! Всё уяснили?

Андрей с Харакири и ещё несколько десятков желающих подзаработать дружно кивнули: уяснили, добрая госпожа!

Через пятнадцать минут вся массовка переместилась на площадь возле Дома культуры. В основном контингент состоял из бойких бабушек и дедушек, на Андрея и Харакири они косились с неприязнью, мол, выискались тут молодые бездельники, кандидат Быков О. П наша корова и мы её доим!

Андрею на их косые взгляды было плевать, его давно перестало волновать, кто и как о нём думает. Месяцы жутких запоев вытравили всяческое умение смущаться, но привили способность, когда нужно включать пофигизм. Бабульки с дедульками глядят с неодобрением? Видели бы они его месяцев восемь назад, когда он в заблёванном свитере и обоссанных трениках плёлся за самогонкой. Или когда визжал, пялясь на ползущего по потолку гигантского белого таракана. Пускай смотрят косо, у тех, кто когда-то опускался ниже плинтуса иммунитет на такие вещи.

По сигналу одного из организаторов толпа встала покучнее: видео оператор снимал мероприятие с таких ракурсов, чтобы у зрителей агитационного видеоролика создалось впечатление масштабности митинга. По сути, вся эта массовка и затевалась ради видео и фотосессии.

– Как думаешь, этот Быков хороший человек?

Харакири задала этот вопрос с грустью. Андрей озадаченно посмотрел на транспарант в своих руках. Физиономия кандидата в депутаты напоминала морду хряка, но глаза были честнейшие – глядишь в них и веришь: вот он спаситель человечества, мессия! Проголосуешь за него – и жизнь настанет замечательная, размер пенсий взлетит до небес, квартплата будет копеечной, экология улучшится, а представители американского госдепа начнут благоговейно падать ниц при слове «Россия». Ну и пускай ряха Быкова на транспаранте не помещается, главное – зеркало души. Тот, кто делал этот фотошоп, своё дело знал.

– Если честно, мне плевать, – отозвался Андрей. – А тебе не всё равно, какой он человек?

– Вдруг это Быков негодяй, а мы тут стоим и поддерживаем его.

– Лично я никого не поддерживаю, – Андрей встревоженно уставился на Харакири. – Да что с тобой? С каких пор тебя всё это волнует?

– С недавних, – был мрачный ответ.

Харакири поджала губы и потупила взгляд. Андрей рассудил, что с ней явно что-то не так. А может, всему виной сентябрьское солнце, желтизна листвы, ощущение близости унылых дождливых дней? Осенняя сиюминутная блажь. Такое случается.

Внезапно ему стало не по себе, и дело было не в мыслях о Харакири. Что-то иное. Чувство, словно земля вот-вот разверзнется. Он побледнел, сердце заколотилось, а взгляд, будто магнитом притянуло к стоящему на краю площади высокому тощему человеку в белом плаще.

Вот кто вызвал в душе смятение!

Мужчина смотрел не на толпу – Андрей был в этом уверен, – он пялился на него! Его глаза навыкате целились как пистолеты, метко. Но отчего так сердце колотилось, и почему невыносимо хотелось бросить чёртов транспарант, осенить себя крёстным знамением и бежать, бежать? Ну, смотрит этот тип, подумаешь какое дело; ну высокий он очень, голова – туго обтянутый кожей череп. И что тут такого? Тип странный? Это не повод для беспокойства. А вот глаза… Неожиданно Андрей вспомнил огромного белого таракана. У той твари были такие же глаза!

– Эй, на что ты так уставился? Будто призрака увидел.

Андрей часто заморгал, посмотрел на Харакири.

– Что?

– С тобой всё нормально? Бледный ты какой-то.

Он покосился в сторону, где стоял мужчина в плаще, но того уже не было. Исчез! Исчез, ну и слава Богу. Андрей облегчённо выдохнул и изобразил на лице улыбку.

– Всё нормально, Харакири.

Когда митинг закончился, они получили гонорар и отправились на другое мероприятие – на митинг против кандидата в депутаты Быкова О. П. Андрей быстро выкинул из головы образ того странного типа, внушил себе, что глаза, как у чудовища из пьяного бреда, ему почудились, и выкинул. В конце концов, ничего ужасного ведь не произошло. Осадок неприятный остался, но это пустяк.

К двум часам митинг закончился. Андрей и Харакири зашли в кафе, взяли чай, бутерброды и эклеры. Андрей обратил внимание, что подруга за последний час произнесла от силы пару фраз. Она была непривычно задумчивой и грустной.

– Что с тобой? – участливо поинтересовался он, помешивая ложечкой чай. – Ты сама не своя.

Харакири вздохнула, откусила кусочек от эклера и уставилась в окно, за которым по проспекту мчались автомобили.

– Устала я, – ответила она после долгой паузы. – И усталость какая-то непонятная. Старческая что ли… Недавно смотрела передачу про спортсменов инвалидов, и я этим людям завидовала. Они стремятся к чему-то, борются. Без рук, без ног, в колясках инвалидных, а жизни в них в сотни раз больше, чем во мне. От них сияние исходит. Не думай, Андрей, у меня и в мыслях нет жалеть себя. Я на себя злюсь. Сама ведь когда-то забралась в какие-то дебри, из которых теперь никак выбраться не могу. Да я и не пытаюсь. Мне всего двадцать три, а я уже не в состоянии вспомнить фамилии своих одноклассников, лица учителей. Раньше мечтала побывать в Тибете, только об этом и думала… теперь не мечтаю и не думаю. Я чувствую себя старой, Андрей. И такое ощущение, что мне недолго осталось.

– Это ты брось! – он накрыл ладонью её ладонь. – Всё у тебя будет хорошо, только не готовь и не ешь больше свои плюшки.

– Дело не в плюшках, Андрей, – она всё ещё глядела в окно. – Не только в них. Неделю назад я сознание потеряла. Заныло что-то в голове, и я грохнулась на пол. А вчера это повторилось.

Андрей ошарашенно откинулся на спинку стула.

– Тебе к врачу нужно!

– Не хочу никаких врачей.

– Ну и дура! – вспылил он.

Харакири улыбнулась.

– Пускай всё идёт своим чередом. Меня не пугает, что в моей башке опухоль, ну, или какая-нибудь другая хрень. Меня пугает, что я никто, пустое место. Ничего не изменится, если меня не станет, абсолютно ничего. Знаешь, есть ведь люди-океаны, люди-моря, реки, озёра, лужи, плевки… А я – человек-пустота. Но я не хочу, не хочу больше быть такой. Вот сегодня мы с тобой ходили на митинг в поддержку Быкова О. П… Что нам мешало навести о нём справки, узнать, кто он такой? В интернете ведь любую информацию найти можно. Но нет, вместо этого мы за гроши попёрлись слепо его поддерживать. А если бы задумались, навели бы о нём справки, может, мы уже не были бы пустыми местами? Может, в пустоте этой какой-нибудь островок возник бы? Я уж не знаю, сколько мне осталось, но одно знаю точно – время у меня ещё есть. Не хочу уходить ни кем, не желаю больше быть двадцатитрёхлетней старухой, которой и вспомнить-то нечего… Не хочу больше завидовать спортсменам инвалидам. Время ещё есть.

Андрей был озадачен. Озвученные Харакири мысли и ему часто приходили в голову – да вот хотя бы нынешним утром. Но они всего лишь являлись фоном к скуке и редко побуждали к порыву что-то в жизни изменить. А если и побуждали, то порывы эти были ленивыми и при ближайшем рассмотрении даже комичными. Но сейчас Андрея больше волновало здоровье Харакири, ему не хотелось верить, что у неё в голове опухоль. Да и с чего бы в это верить? Девчонка жрала плюшки, напичканные какой-то химией, и стоило ли удивляться, что она теряет сознание? У кайфа, как правило, бывают плохие последствия. Нет, Харакири явно накручивала себя и впереди её ждала долгая жизнь. А то, что она хочет измениться – флаг ей в руки. Андрей такой шаг мог только приветствовать. У него даже было сильное желание помочь ей в этом. В качестве помощи он выбрал шантаж:

– Если ты не прекратишь жрать химию, я уйду в запой. Клянусь, Харакири. А ты знаешь, из очередного запоя я уже не вернусь. Это ультиматум. Не желаешь быть пустым местом? Так сделай доброе дело и не убивай меня.

Она рассмеялась.

– Вот это заявочка! И знаешь, Андрей, что мне кажется… только что, один человек-никто стал кем-то.

– Это ты обо мне?

– Охренительная проницательность.

Теперь уж и Андрей рассмеялся. От данной Харакири клятвы он не собирался отказываться ни при каких обстоятельствах. Если до этого у него не было интереса ни к чему, то теперь появился. Да и в конце концов он не настолько ценил свою жизнь – жизнь подруги ему была важней. А белый таракан? Да пошёл он к дьяволу!

Андрей пододвинул блюдце со своим эклером к Харакири.

– Кушай, я не хочу.

– Чудненько.

– А я себе, пожалуй, ещё чай возьму.

Он полез в карман за деньгами, и вместе с купюрами вытащил белую карточку.

– Что это? – удивилась Харакири.

– Понятия не имею.

Андрей положил карточку на стол, гадая, откуда она взялась в его кармане. На ней чёрными буквами было написано:

Каждый вечер в 20:00 особый просмотр мультфильма «Ёжик в тумане». Кинотеатр «Звёздочка».

Дальше шёл адрес.

– Ничего не понимаю, что это за фигня такая?

– Похоже, на пригласительный билет, – рассудила Харакири. – Обожаю «Ёжика в тумане», мой любимый мультфильм. Но как понимать «особый просмотр», и почему каждый вечер? Там что, каждый вечер один и тот же мульт крутят?

Андрей поморщился.

– Чушь какая-то. И кто, интересно, эту бумажку мне в карман подсунул?

– Мы пойдём! – решительно заявила Харакири. – Сегодня вечером мы с тобой пойдём смотреть «Ёжика в тумане». И не спорь! Если мы не пойдём, я сдохну от любопытства.

Спорить Андрей не стал. Чёрт возьми, да его самого раздирало любопытство – впервые за долгие месяцы.

– Хорошо, пойдём смотреть Ёжика. Всё же лучше, чем валяться на диване и размышлять, верно?

Как и договорились, они встретились вечером возле кинотеатра «Звёздочка». На этот раз никто из них не опоздал. Андрей с удивлением отметил, что Харакири надела серьги – невзрачные, конечно же, дешёвые, но всё-таки надела! Он ни разу не видел на ней украшений, даже какой-нибудь убогой фенечки. К тому же – и это вызвало у него улыбку – она сменила свою нелепую зелёную шапку с бумбоном на милый беретик, а волосы собрала в «конский хвост».

Андрей заметил, что Харакири чувствовала себя неловко, будто такая мелочь как серёжки и берет, что-то обнажили в её внешности, внесли долю непристойности. И ему хотелось успокоить её, сказать, что всё в порядке, но не сказал, почувствовав, что это смутит её ещё больше.

А потом случилось странное: он вдруг понял, что она симпатичная. И почему раньше не замечал? Словно спал, проснулся, а за окном – бац – солнце светит. И отчего-то жить захотелось невыносимо. Вот только пять минут назад его устраивало существование с туманным будущем, а теперь хотелось жить и дышать полной грудью. А будущее больше не казалось туманным, воображение уже рисовало пока ещё размытые, но яркие картины грядущего и, кажется, в этих картинах проступал облик Харакири, её раскосые глаза.

– Что с тобой?

Задав вопрос, девушка отвела взгляд, и Андрей понял: ей не нужно было это спрашивать, ведь она точно знала ответ. Догадалась.

– Всё со мной отлично, – произнёс он. – Лучше, чем всегда.

Андрей взял её за руку и они, поднявшись по широким ступеням, вошли в кинотеатр.

В холле, разбившись на кучки, о чём-то беседовали люди разного возраста. Некоторые с любопытством уставились на вошедших, а один тип с козлиной бородкой и чёрными прилизанными волосами сразу же устремился к Андрею и Харакири.

– Вы по приглашению или так, от нечего делать забрели? – с радушной улыбкой поинтересовался он.

Андрей вытащил из кармана карточку.

– Вот. Не знаю уж, приглашение это или что.

– Оно самое! – оживился козлобородый. – Оно самое что ни на есть. – он улыбнулся Харакири. – Но и без приглашения мы рады всем желающим присоединиться к нашей группе. Добро пожаловать, друзья мои, меня зовут Сергей Павлович Клапс. Можно просто – Сергей. У нас, знаете ли, здесь всё запросто, без официальщины.

Глядя на него, Андрей ни с того ни с сего вспомнил говорящую ящерицу из какого-то мультфильма. Отчего-то казалось, что изо рта Клапса вот-вот выскочит раздвоенный язык. На вид ему было лет пятьдесят, на висках блестели седые волоски, а с глазами творилось что-то не ладное: зрачки, словно существуя сами по себе, постоянно уползали вправо. Клапс возвращал их на место, но они опять уползали, уползали.

– А вы часом не сектанты? – с подозрением спросила Харакири.

Клапс рассмеялся и Андрей с некоторым облегчением заметил, что язык у него нормальный, не раздвоенный.

– Часом не сектанты, уверяю вас, – он приложил ладонь к груди. – И что заставило вас так подумать?

Харакири дёрнула плечами.

– Да мир же спятил, вы что, Сергей Павлович, не заметили? Крыша, знаете ли, у него поехала, – она покрутила пальцем над головой. – После секты дохлого попугая Кузи, меня уже не удивит секта туманного ёжика.

– Забавно, забавно… Впрочем, простите, я уж и забыл, как всё это со стороны выглядит. И знаете что… давайте я пока не буду вам ничего объяснять. Сначала посмотрите мультфильм в нашей особой обработке, а потом я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, – он сфокусировал взгляд на Андрее, но зрачки тут же уползли вправо. – А вопросы у вас будут, уверяю вас.

– Их и сейчас хоть отбавляй, – буркнула Харакири.

– Всему своё время.

Клапс зачем-то поклонился, развернулся и бодрой походкой направился к дверям в кинозал. На полпути остановился, оглянулся и с широкой улыбкой посмотрел на Харакири.

– Отличный цвет волос! – он выставил большой палец. – Просто отличный!

Харакири неуверенно улыбнулась в ответ. Андрей почему-то решил, что в ближайшее время она свои лилово-белые волосы обязательно перекрасит. Ну создалось у него такое впечатление и всё тут.

– Странный крендель, – заметила Харакири. – И вообще, мне чуток жутковато.

– Может, уйдём?

– Да щщас!

Часы на стене показывали 19:50. Люди вслед за Клапсом потянулись в кинозал. Андрей заметил женщину в костюме ежа и подумал, что ничего более нелепого ещё не видел. Костюм был сделан из шубы, выкрашенной в тёмно-серый цвет, мех – скручен и чем-то зафиксирован в форме иголок. Прежде чем зайти в кинозал, женщина ещё и шапку надела под стать костюму.

– Вот это я понимаю, креатив! – восхитился Андрей.

– Круто, – согласилась Харакири. – Всё-таки секта. Надеюсь, они не приносят в жертву наркоманок.

– И бывших алкашей, – добавил Андрей.

В зал они вошли последними, заняли места с краю. Люди переговаривались между собой в ожидании сеанса, в первом ряду огромный как медведь мужик в спортивном костюме зычным басом вещал:

– Понедельник – мой день! По понедельникам мне везёт всегда! Мой любимый день…

– А вчера говорил, что вторник! – выкрикнула сидящая в третьем ряду женщина в костюме ежа.

Зрители дружно засмеялись.

– Поклёп! – заорал мужик. – Не говорил я такого!

В затылке у Андрея защекотало, словно кто-то водил по коже пёрышком. Он почувствовал себя не уютно, сразу же вспомнился тот странный тип в белом плаще, который пялился на него во время митинга. Неужели он сзади, опять буравит, буравит взглядом? Оглядываться было страшновато, но сидеть как на иголках и гадать совсем не хотелось.

И Андрей заставил себя повернуть голову.

Человек в белом плаще расположился в центре последнего ряда, его глаза прикрывали очки с круглыми чёрными стёклами. Уголки губ были чуть приподняты, улыбка на узком похожем на картонную маску лице выглядела как нечто постороннее, случайно откуда-то возникшее.

Свет в зале начал гаснуть. Андрей, чувствуя себя мишенью в тире, повернул голову. Он не знал, что и думать, а гадать, кто такой этот тип в белом плаще, даже не пытался.

– Сегодня я стану на шаг ближе к Господину Элу! – торжественно объявил мужик в спортивном костюме. – Вот увидите! Туман ждёт меня!

– Да заткнись ты! – кто-то крикнул ему из темноты.

И наступила тишина.

Вспыхнул экран. Харакири взяла Андрея за руку.

– Волнуюсь. С чего бы, а?

Он тоже волновался. Идея явиться сюда теперь казалась ему плохой. Всё из-за того типа в последнем ряду.

Появилось изображение. Мультфильм начался не сначала, а с момента, когда Ёжик вошёл в туман. Причём, не было ни музыки, ни звука, в зале царила полная тишина. Через несколько секунд изображение на экране застыло, а потом на ускоренной перемотке Ёжик рванул вперёд сквозь туман. И снова застыл. Пошёл задом наперёд, пятясь всё медленней и медленней…

У Андрея отвисла челюсть. Он чувствовал себя дураком среди дураков. И вот это называется особым просмотром?! Бред! Полный бред! Нечто подобное он видел разве что во время белой горячки. Кому вообще пришло в голову так изуродовать замечательный мульт? Андрей всегда был против смертной казни, но сейчас считал, что кое-кто заслуживает страшной смерти – как минимум через сожжение на костре.

Ёжик брёл сквозь туман. На экране возник чёрный треугольник с точкой внутри, и тут же исчез. Быстрая перемотка. Размытые очертания ветвистого дуба, медленно падающий лист. Кадры замелькали, отматываясь назад. Треугольник с точкой. Круг. Ёжик, бредущий сквозь туман. Странные знаки, сменяющие друг друга на бешеной скорости. Туман. Туман. Сплошной туман…

Андрей ощутил лёгкость во всём теле. Он даже не заметил, как гнев сменился эйфорией. Всё было словно во сне. Густой туман вокруг. И ни удивления, ни страха, ни тревоги. Смысл имел лишь туман. Сквозь него хотелось идти, идти… или плыть, наслаждаясь тишиной. Какая лёгкость. «Я воздух», – думал Андрей, и мысль эта отозвалась в клубящейся белой мгле протяжным эхом:

– Во-оздух… во-оздух…

Его ненастойчиво тянуло куда-то, и он двигался, не ощущая ног. Мимо проплывали размытые силуэты деревьев, каких-то развалин. Всё воспринималось без удивления, с ощущением, что каждая тень здесь на своём месте, каждый клочок тумана.

Перед глазами мелькнул и исчез жёлтый дубовый лист, откуда-то донёсся звук похожий на стон, мгла заклубилась стремительно, будто от порыва ветра, и успокоилась. «Где-то здесь бродит Ёжик, – с благоговением подумал Андрей. – Возможно, мы с ним встретимся. Хорошо бы».

Он плыл, плыл вперёд. Куда? Безразлично. Плыл день, год, вечность, а может, всего минуту. Туман растворял в себе время, стирал прошлое. Андрей чувствовал, что эта клубящаяся белая мгла живая, как океан Соляриса, и ему хотелось стать её частью.

Туман расступился. Андрей увидел сложенный из камней колодец. Неведомая сила больше никуда его не тянула. Цель достигнута.

Колодец выглядел слишком вызывающе для этого туманного мира, слишком дерзко, слишком объёмно. Словно в сон закралась частичка реальности. И Андрея это поразило. Колодец казался ему какой-то вселенской ошибкой, опасным оптическим обманом. Эйфория исчезла, перед глазами всё закружилось. Он услышал чьи-то голоса. Ощущение бесплотности улетучилось и это вызвало обиду, ведь он хотел быть воздухом и больше ни чем…

Кинозал. Зрители. Экран.

Тяжело дыша, Андрей покосился влево: Харакири тёрла глаза, словно только что очнулась от сна. В зале вспыхнул свет, тихо загомонили люди. Кто-то блаженно потягивался, некоторые зевали. В голове Андрея колотилась единственная мысль: «Что это было?!»

– Вот ещё бы чуть-чуть и я бы нашёл ориентир! – сокрушался мужик в спортивном костюме. – В следующий раз точно найду. Просто не мой день понедельник.

– Это было круто! – услышал Андрей голос Харакири.

Пока ещё не в силах разобраться в своих ощущениях, он повернулся к ней.

– Ты тоже была в том тумане?

– Ага, – в её глазах светилась какая-то детская радость. – Словно в хорошем сне побывала. Я плыла, плыла сквозь туман. Так классно было.

На небольшую сцену перед экраном вышел Клапс. Он три раза хлопнул в ладоши, требуя внимания, и громко спросил:

– Ну что, друзья, всё как обычно? Никто ничего странного не видел?

Люди замотали головами. Женщина в костюме ежа развела руками.

– Только туман.

– И колодец, – задумчиво прошептал Андрей.

Плешивый старичок, который сидел перед ним, вскочил с места, обернулся, вылупил глаза и дребезжащим от переизбытка эмоций голосом, выкрикнул:

– Он видел колодец! Он сам только что сказал, я слышал, слышал!

По залу прокатился возбуждённый рокот, десятки пар глаз уставились на Андрея, и он невольно испугался, не будут ли его сейчас бить.

– Повтори, что ты сказал?! – потребовал старичок.

– Что ты видел? – выкрикнул кто-то. – Ты действительно видел колодец?

Андрей сглотнул слюну и кивнул.

– Ло-о-ожь! – проревел мужик в спортивном костюме. Его пухлые щёки покрылись пунцовыми пятнами. – Требую доказательств! Кто вообще этот выскочка, я его впервые вижу?! Требую доказательств!

Клапс поднял руки.

– Спокойно, друзья, спокойно! – он отчаянно пытался удержать зрачки в одном положении, но те непослушно уползали вправо. – Сейчас молодой человек нам всё расскажет! Правда, молодой человек?

Андрей поднялся, взглянул на Харакири. Она кивнула растерянно: давай, выкладывай, что ты там видел.

И он выложил:

– Да, я видел колодец.

– А можно поподробней? – попросил Клапс.

Андрей чувствовал напряжение в воздухе, от буравящих взглядов было не уютно.

– Ну-у, – замялся он, – мне показалось, что этот колодец какой-то не правильный. Словно туман это плюс, а колодец – минус. Трудно объяснить, – и тут ему в голову пришло удачное сравнение: – Это как в старом чёрно-белом фильме, который раз сто смотрел, увидеть цветной современный мобильник, и при этом знать, что никакой это не монтаж.

– Ни фига себе ты выдал, – буркнула Харакири.

Все почему-то разом повернулись и поглядели в конец зала. Обернулся и Андрей.

Человек в белом плаще поднялся, стряхнул с плеча соринку, медленно кивнул и пошёл вдоль ряда.

– Одобрено! – завопил Клапс, вскинув руку.

Люди повскакивали с мест. Большинство аплодировали, но были и те, кто смотрел на Андрея с завистью. Поддавшись всеобщему порыву, хлопала в ладоши и Харакири. Детская радость, после пребывания в тумане, ещё не улетучилась из её глаз.

Андрей изумлённо крутил головой. Он не мог понять причину всеобщего восторга. Вот отчего, к примеру, та тётка в костюме ежа радуется, словно миллион выиграла? Или тот дедулька? И при чём тут колодец?

– Молодой человек, не могли бы мы поговорить в моём кабинете? – Андрей не заметил, как подошёл Клапс. – Вы ведь никуда не торопитесь? К тому же, я обещал ответить на все ваши вопросы.

Андрей хмыкнул.

– А вопросов у меня хватает.

– У нас! – уточнила Харакири.

По пути в кабинет, который находился на втором этаже, словоохотливый Клапс пояснил, что он является директором кинотеатра, а владельцем «Звёздочки» был господин Кирпичников – тот самый мужчина в белом плаще. «У меня от него мурашки по коже, – шёпотом, будто по секрету, сказал Клапс. – Странный он, словно не от мира сего».

Андрей кивнул, соглашаясь. От одной мысли о Кирпичникове ему сразу же вспоминался ползущий по потолку гигантский белый таракан с лошадиной головой. Крепкая ассоциация и какая-то безумно логичная.

В кабинете Андрей и Харакири расположились в креслах, Клапс уселся за стол, на котором кроме стопки цветастых журналов и лампы больше ничего не было. На стенах висели чёрно-белые фотографии советских актёров, и затесавшийся среди них цветной снимок Дастина Хоффмана выглядел как экзотический фрукт на картофельной грядке.

Клапс надел очки, вынул из кармана ключ, открыл встроенный в стол сейф, деловито покопался в нём и, с видом щедрого мецената, выложил на стол пачку купюр.

– Вот! Здесь сто тысяч рублей, – он улыбнулся, глядя на Андрея. – Они теперь ваши.

Андрей потерял дар речи. Жизненного опыта у него было не больше, чем у обычного среднестатического лоха, но одно он усвоил хорошо: если кто-то за нефига делать суёт тебе деньги – жди подвоха, а если большие деньги – охренительного подвоха с непоправимыми последствиями.

Харакири дар речи потеряла не полностью, а потому взяла на себя роль борца со змеем искусителем:

– И кого мы должны за них грохнуть, товарищ Клапс? Или это цена за душу? – она глядела на директора кинотеатра с подозрением, прищурив и без того узкие глаза. – Слышь, Андрей, если он попросит тебя что-то кровью подписать, проси больше денег.

Клапс побарабанил пальцами по столу.

– Ценю вашу иронию и понимаю ваше недоверие. Выглядит всё это действительно странно. Начну с того, что деньги не мои, их выделил господин Кирпичников, и вы, Андрей, их заслужили, – он пожал плечами. – Понятия не имею, что в вас такого особенного, но вы умудрились найти первый ориентир. Его искали столетия, понимаете? Столетия! Вы один из семи счастливцев, кому это удалось, причём, на первом же сеансе.

Андрей схватился за голову.

– Я нихрена не понимаю!

Харакири замотала головой, она тоже не понимала ни хрена.

– Терпение, друзья мои, – Клапс откинулся на спинку кресла. Его своенравные зрачки за стёклами очков плавали как рыбки в аквариуме. – Сегодня во время сеанса вы побывали в ином измерении. О нет, это был не гипноз и не сон, как, должно быть, вы пытаетесь внушить себе, – он подался вперёд и произнёс чётко, будто сваю забил: – Иное! Измерение! И вам ведь там понравилось, верно? Вроде бы ничего особенного, туман, туман и ещё раз туман, но эта эйфория!.. Раньше, чтобы туда попасть требовались сложные обряды, изнурительные тренировки по изменению сознания, не безопасные стимуляторы… Но теперь у нас есть «Ёжик в тумане»! Юрий Норштейн, сам того не подозревая, создал не просто мультфильм, но портал в мир тумана. Он даже показал в мультфильме все три ориентира: колодец, огромный дуб и белую лошадь. Да, за основу Норштейн взял детскую сказку Сергея Козлова, но сами образы, не иначе, были внушены ему и его команде мультипликаторов мистическими силами. Если кто-то смотрит «Ёжика в тумане» на очень медленной скорости в течении трёх часов, ни на что не отвлекаясь, в пятидесяти случаях из ста он попадает в иное измерение. Господин Кирпичников перемонтировал мультфильм, усилил его необычные свойства в стократ – не сам, конечно, на него работает целая команда уникумов, – и теперь попасть в мир тумана можно через пару минут просмотра.

Андрей поймал себя на том, что всё это время сидел, затаив дыхание. Он выдохнул, озадаченно почесал затылок.

– Если бы я такое услышал до сеанса, то посчитал бы вас редким психом. Но, чёрт возьми, я ведь там был!

– И я, – задумчиво произнесла Харакири. – Тот туман точно не наркотический бред. Он был реален. И до сеанса я чувствовала себя неважно, а сейчас…

– Словно заново родились, – закончил за неё Клапс. – Многие приходят на сеансы только для того, чтобы снять нервное напряжение. Туман – отличная психотерапия. Многие даже не пытаются искать ориентир, – он поморщился и добавил: – К сожалению.

– А что такого в этих ориентирах? – спросил Андрей.

Клапс снял очки, закрыл глаза и потёр пальцами переносицу.

– Ориентир – это что-то вроде станции. Тот, кому посчастливилось найти ориентир, на следующем сеансе попадает не неизвестно куда, а оказывается возле колодца. Это отправная точка для поиска второго ориентира – огромного дуба. Но, как я и говорил, колодец находили всего шестеро, включая вас, Андрей. Из них до второго ориентира доходил только один. Это был француз по имени Жан Лафайет. Он был не совсем психически здоров и в туман попадал при помощи картины Ван Гога «Звёздная ночь». Да-да, «Ёжик в тумане» не единственный путь в иное измерение, но самый короткий и не требующий дополнительных стимуляторов.

– У меня эта картина дома на стене висит, – опешила Харакири. – Всегда подозревала, что она какая-то… волшебная, что ли.

Клапс усмехнулся.

– И «Звёздная ночь» Ван Гога, и «Чёрный квадрат» Малевича, и «Мост Ватерлоо. Эффект тумана» Клода Моне… Таких волшебных, как вы выразились, картин более сотни.

– Всё это, конечно, интересно, – сказал Андрей, – но какой вообще во всём этом смысл? Ну, нашёл я первый ориентир, и что?

– Есть надежда, что вы отыщете и второй ориентир, и третий, – ответил Клапс, поглаживая свою козлиную бородку. – Возможно, Андрей, вы тот самый единственный человек, который способен это сделать. А потом вам предстоит совершить главную миссию: найти Господина Эла.

– А это ещё кто такой?

– Он свет в конце тоннеля, – дрогнувшим голосом промолвил Клапс. – Он – это величайшая тайна…

– Миссия, величайшая тайна, – поморщилась Харакири. – Могли бы обойтись и без этого пафоса. Прям сектантством каким-то повеяло. Всё впечатление испортили. И скажите честно, вы ведь и сами не знаете, кто такой этот Господин Эл?

Клапса её слова не обидели.

– Нет, не знаю, – вздохнул он. – Но его поиск наполняет жизнь особым смыслом. Это смутная цель, к которой невыносимо хочется стремиться. Есть ведь ещё и вера, что найдёшь его и прикоснёшься к чему мистическому, тайному, тому, что по своему значению имеет масштабы космоса.

– И ты уже никогда не будешь пустым местом, – глядя в пол перед собой, прошептала Харакири.

Клапс вынул из кармана носовой платок, вытер выступившую на лбу испарину.

– Вот вы перед сеансом справедливо заметили, что мир сошёл с ума. А может, Господин Эл и есть тот психиатр, что вправит ему мозги? Почему бы не поверить в это?

– Я бы поверила, – с грустью заверила Харакири. – В такое хочется верить. Чёрт, да почему бы и нет?

– А Кирпичников, – Андрей нахмурился, – он знает, кто такой Господин Эл?

Клапс развёл руками.

– Может и знает, но на вопросы он не отвечает, да и вообще я не слышал от него ни слова. Все инструкции он даёт через посредников или в письменном виде.

– Вам не приходило в голову, что Господин Эл – это ящик Пандоры? От Кирпичникова ведь совсем добром не веет.

– Конечно, приходило, – улыбнулся Клапс. – Я много об этом думал и пришёл к выводу, что Господин Эл – не зло. К злу всегда ведут короткие пути, его не нужно искать, оно доступно и навязчиво. А добро… вот его-то, порой, и приходится искать, его всегда не хватает, – он оживился. – Вы ведь читали русские народные сказки про Ивана Царевича или про Ивана Дурака? Ну к примеру, Иван этот идёт туда, не зная куда, и ищет то, не зная что. Он тоже проходит своеобразные ориентиры: яблоню говорящую или ручей, или медведя… Сказки разные и ориентиры разные. Но в итоге Иван находит то, не зная что, и это всегда оказывается что-то хорошее.

– А Ёжик выходит из тумана к своему другу Медвежонку, – заявила Харакири. – Хэппи-энд.

Клапс кивнул.

– Вот именно, хэппи-энд. Всегда хэппи-энд. Ну а теперь главный вопрос, друзья мои: вы придёте на следующий сеанс?

– Да, – не раздумывая ответила Харакири.

Андрей, чуть помедлив:

– Да.

Клапс поднялся с кресла.

– За каждый сеанс, Андрей, вы будете получать по десять тысяч рублей. Если обнаружите второй ориентир, получите пятьсот тысяч. А эти сто, – он кивнул на пачку купюр на столе. – Поверьте, вы их честно заслужили.

Харакири хмыкнула.

– Ну, теперь-то я знаю, у кого буду деньги одалживать.

– Половина твоя, – поглядел на неё Андрей. – И не спорь.

Она передёрнула плечами.

– Да я, в общем-то, и не собиралась.

Через минуту, богатые и слегка ошалелые, они покинули кабинет и спустились в вестибюль. Андрею показалось, что позади остался какой-то тёмный, унылый отрезок жизни, а впереди маячила манящая неизвестность. И теперь он, как Иван Дурак, будет идти туда, не зная куда, и искать то, не зная что. Не колодец в тумане, а этот странный вечер стал для него первым ориентиром.

– К чёрту митинги и транспаранты с мордатыми депутатами! – вскинув руки, закричала во весь голос Харакири.

– К чёрту ливерную колбасу и дешёвую лапшу! – поддержал её Андрей.

Они засмеялись и бросились друг к другу в объятия. И именно в этот момент, ощутив запах её волос и почувствовав её тёплое дыхание на своей шее, в голове Андрея возникли мысли, которые он старательно и трусливо отгонял весь этот день – мысли о будущем этой девушки. С болью и страхом он допустил, что, быть может, её опасения насчёт опухоли не беспочвенны. От этого допущения холодно стало в груди. Он почувствовал себя так, словно из тёмного прошлого его настиг параноидальный панический кошмар, вызванный белой горячкой. Андрей с ошеломительной чёткостью осознал, что впервые за чудовищно долгое время обрёл что-то важное – обрёл не заметно, в одночасье, – и теперь может это потерять. Он крепче стиснул Харакири в своих объятиях, а она, словно прочитав его мысли, прошептала:

– Всё со мной будет хорошо, Андрей. Если я опять потеряю сознание, пойду к врачу, обещаю. Мне теперь хочется жить, сильно-сильно.

Он погладил её по затылку.

– Ты говорила, что до сеанса чувствовала себя неважно.

– Я уже трое суток химию не жру. Ломает немного. Но сейчас всё в порядке, – она отстранилась от него, улыбнулась. – И что мы вдруг загрустили, а? К чёрту митинги и транспаранты!

Андрей заставил себя улыбнуться в ответ.

– К чёрту.

Держась за руки, как влюблённые школьники, они вышли из кинотеатра. Вечер был прохладный, за небольшой площадью в жёлтом свете фонарей вдаль уходила, покрытая палой листвой, тополиная аллея.

– Прошу прощенья! – раздался мощный басовитый рёв.

Неуклюже переставляя ноги, к ним подбежал мужик в спортивном костюме. Андрей насторожился, он помнил, как этот огромный как медведь тип орал в кинозале: «Ложь! Требую доказательств!»

– А я ждал вас, – мужик сделал виноватое лицо. – Ждал, чтобы прощения просить. Вы уж на меня не обижайтесь, я всегда так, наору сдуру на кого-нибудь, а потом мучаюсь.

– Да я и не обиделся, – сказал Андрей.

Мужик схватил его за руку и принялся энергично трясти.

– Вот и отлично, вот и чудесно. А я-то переживал всё… Если бы сейчас прощения не попросил, всё ночь бы не спал, мучился, – он расправил плечи, выпятил грудь. – А теперь, разрешите представиться: Козловский Илья Фёдорович, солист оперного театра. Бывший. Вы случаем не театралы?

Андрей и Харакири дружно помотали головами.

– Очень жаль. Очень, – мощный голос Козловского разрывал тишину в клочья. – Были бы театралы, сразу же меня узнали бы. Я ведь был знаменит! Эх, как же я исполнял партию юродивого в «Борисе Годунове»! Э-эх! Мне стоя аплодировали и со сцены отпускать не хотели. А я на бис знаете что исполнял?

Андрей и Харакири опять дружно помотали головами.

Козловский прижал ладонь к бочкообразной груди, выпятил тройной подбородок, устремил в вечернее небо горящий взгляд и затянул самозабвенно:

– Э-э-эх, да вдо-о-оль, по Пи-ите-ерска-а-ай. По Тверско-ой-Ямской, да ох да по Тверской-Ямской…

Андрей вдруг заметил, что их возле лестницы кинотеатра уже не трое, а четверо – откуда-то взялась женщина, которая на сеансе была в костюме ежа. Костюм она сменила на жёлтое пальто, но шапку с колючками или забыла снять или не захотела.

– По-о Тверской-Ямской, да с колоко-ольчи-ком! – Козловский не собирался останавливаться. Он пел приподняв руку с растопыренными пальцами. – Э-э-э-эх…

– Ему только повод дай! – громко заявила женщина. – Если его не остановить, до утра горлопанить будет.

Козловский резко замолчал и смерил её гневным взглядом.

– Вера Павловна, я бы вас попросил!

Она отмахнулась от него и повернулась к Андрею.

– У меня к вам просьба большая. Можно на следующем сеансе я рядом с вами сяду, а? Пожалуйста! – её глаза неожиданно стали такими печальными, что у Андрея от жалости защемило сердце. – Для меня это очень важно.

– Место уже забито! – проревел Козловский. – Я уже рядом с ним сижу!

– Не забивал ты ни какого места! – Вера Павловна сжала кулаки, печаль из её глаз улетучилась. Она выглядела так, словно вот-вот ринется в бой. – Я всё слышала, слышала!

– Забива-ал!

– Не забивал, не забивал! Врёшь ты всё, Козловский!

Андрей приподнял руки в примирительном жесте.

– Стоп! Хватит. Ну что вы ей богу?

Вера Павловна и Козловский замолчали, но их нацеленные друг на друга глаза продолжали перепалку.

Харакири рассмеялась, прикрыв губы ладонью. Андрей посмотрел на неё, и ему вдруг захотелось сделать этот безумный вечер ещё безумней.

– А давайте все вместе в ресторан ломанёмся? Хочу свой гонорар потратить сегодня же! Ну, могу я хотя бы раз в жизни шикануть, а?

– Вот это по-нашему! – одобрительно проревел Козловский. – Люблю людей с широкой душой. Я – за!

Вера Павловна поправила свою «ежовую» шапку и поглядела на него с подозрением: не задумал ли он какую-нибудь подлость, согласившись?

– И я – за! – она произнесла это с вызовом в голосе. – И я тоже, между прочим, люблю людей с широкой душой. Я их просто обожаю.

Харакири взяла Андрея за локоть.

– Ну что, щедрый ты наш, гулять так гулять?

Он улыбнулся и энергично кивнул.

– Гулять, так гулять!

На следующем сеансе по правую руку от Андрея села Вера Павловна в своём костюме ежа. Козловский расположился сзади. После вчерашнего похода в ресторан эти двое больше не лаялись, но всё равно поглядывали друг на друга с неприязнью.

Свет погас. Вспыхнул экран. Ёжик, держа в лапке белый узелок, вошёл в туман. Как и в прошлый раз, Андрей не заметил перехода из этого мира в иное измерение. Он очутился возле колодца, и у него было ощущение, что он здесь уже давно.

Вокруг клубился туман. И снова Андрея потянуло куда-то. Он поддался этому притяжению с радостью, ему не хотелось больше видеть колодец – объект смущал разум своей вызывающей резкостью, вносил в лёгкую эйфорию нечто острое и колючее. Прочь, прочь от него.

Туман заключил Андрея в свои бесплотные объятия и невидимое, и не ощутимое течение понесло его неизвестно куда. Он наслаждался лёгкостью, не думая сейчас ни о каких ориентирах. Ему просто хотелось быть здесь и всё. Без воспоминаний и размышлений.

Порой откуда-то доносились странные звуки, похожие на стоны, но они Андрея не тревожили.

В голове сонно рождались и тут же забывались мысли. Душа отдыхала. Но вот течение понесло его вверх, всё быстрее и быстрее, швырнуло вправо, влево… и плавно опустило к земле. Андрей больше не чувствовал притяжения. Так было в прошлый раз, когда он обнаружил колодец. Но сейчас… только туман. Сплошная белая мгла.

И его это устраивало.

Так, бессмысленно паря и нисколько не чувствуя себя потерянным, он и провёл вечность, пока не обнаружил себя в кресле в третьем ряду кинозала. Первые секунды Андрей испытывал обиду, ему казалось несправедливым то факт, что некая сила взяла да вышвырнула его из мира тумана. Отчаянно хотелось вернуться, сейчас же! Но потом он увидел улыбающуюся Харакири и обида исчезла: эта реальность тоже была хороша. А туман никуда не денется.

– Ну как? – нетерпеливо проревел над ухом Козловский. – Видел что-нибудь?

– Не-а. Ничего не видел. Только туман.

По зрительским рядам эхом пронеслось: «Ничего он не видел, не видел ничего». Эхо звучало разочарованно, но порой и со злорадством.

– Не расстраивайся, Андрюша, – вздохнула Вера Павловна, снимая «ежовую» шапку.

Он дёрнул плечами.

– Да я и не думал.

Как и вчера на сцену поднялся Клапс – видимо, это была такая традиция. Он поинтересовался у зрителей результатом поиска ориентиров. Поинтересовался и ушёл.

Чуть позже Андрей зашёл в его кабинет и получил гонорар. Как и Вера Павловна, Клапс посоветовал ему не расстраиваться. «Никуда не денутся эти ориентиры. Найдутся, – оптимистично заявил он. – И я думаю, они отыщутся скоро. Я верю в вас».

Андрею было неуютно от того, что все ждали от него чуда. Не нравилось ему находиться в центре внимания и не хотелось, чтобы в него верили. Большие ожидания часто оборачиваются огромным разочарованием. И хуже всего то, что он никому ничего не обещал, а ощущение, словно скоро придётся выплачивать какие-то непонятные долги.

Шиковать Андрей больше не собирался. Никаких ресторанов. В широте души главное мера. Деньги решил откладывать, и именно это решение вызвало у него глубокое осознание, что выгребная яма, из которой он недавно выполз, воняет всё меньше и меньше. Все нормальные люди откладывают деньги. Нормальные трудяги, нормальные пенсионеры, нормальные офисные хомяки. Критерий нормальности – бабло про запас. И Андрею понравилось ощущать себя нормальным. В этом было что-то надёжное, деловое. И даже стыдно было немного за шастанье по митингам за гроши, и за единственную пару застиранных джинсов. Если ещё вчера его не смущало сальное пятно на куртке, то теперь это казалось неприемлемым. Это не соответствовало высокому званию «Человек нормальный», унижало и вызывало давно забытое смущение.

Когда вышли из кинотеатра, Харакири попросила Андрея съездить с ней завтра на пустырь.

– Хочу сжечь, к чертям собачьим, всё, что уничтожало меня в последние годы, – заявила она мрачно. – Чтобы только пепел остался.

Сжечь символы унылого прошлого? Он был только за. Ему самому хотелось многое предать огню. Да вот хотя бы застиранные джинсы и куртку с сальным пятном.

На пустырь за городом они приехали утром на такси. Харакири захватила с собой целый рюкзак вещей. У Андрея их тоже набралось не мало.

Вчера вечером, складывая в спортивную сумку все эти символы серой, в чём-то даже грязной жизни, он недоумевал, почему раньше от них не избавился. Складывал и злился на себя, ведь вещи эти сами по себе не были ни в чём виноваты. Они являлись жертвами его собственного падения. Он осквернил их. Взять хотя бы старый радиоприёмник, который Андрей вытащил из под ванной и с отвращением и страхом сунул в сумку в первую очередь. В один из дней пьяной жизни этой штуковиной Андрея избил его собутыльник. На ручке настройки и сетке, закрывающей динамик, до сих пор можно было разглядеть пятна засохшей крови. А когда пришла «белочка» Андрей слышал, как из радиоприёмника доносился дикий демонический хохот.

Кружка с трещиной, обшарпанная разделочная доска, пластмассовый выцветший гном – эти вещи всегда были рядом во время попоек. Андрей просыпался с бодуна и видел их. Они словно одно целое с батареей пустых бутылок, с грязью и пятном засохшей блевотины на старом половике. Теперь эти вещи были как упрёк, напоминанием о былых грехах. И не месяц назад, и не неделю, а именно вчера Андрей ошарашенно подумал о том, почему всё это время жил с ними, терпел их. И почему теперь не наплевать? Возможно, дело было в Харакири. Андрей сознавал это слишком смутно, без конкретики, на уровне чувств.

Харакири развязала тесёмки рюкзака и с нескрываемой злостью вытряхнула на землю кучу тетрадей, фотографий, и баночки с какими-то порошками.

– Вот моё прошлое! – выдавила она. – Давай, нахрен, сожжём его поскорее.

Под порывом ветра раскрылась одна из тетрадей. Страницы были исписаны химическими формулами. Андрей представил себе, как эта девушка сидит за столом и с сосредоточенным видом и мутной наркотической пеленой в глазах записывает комбинации химических элементов. Цель – создание очередного дурмана, который она, несомненно, испытает на себе. Или была иная цель?

– Годы трудов, – не весело усмехнулась Харакири. – Вот пример того, что свинья везде грязь найдёт. Я нашла грязь в науке. И в задницу весь потенциал. Знаешь, тут есть парочка тетрадей, за которые какой-нибудь наркоделец душу бы продал.

Андрей глядел на все эти вещи и размышлял над тем, по каким, порой, сложным дорогам идут люди, чтобы уничтожить себя. А у Харакири, несомненно, дорога начиналась с благих намерений. Банальная и печальная история.

Он поднял несколько фотографий, не заметив, как на лице Харакири появился стыдливый румянец. На снимках она была какая-то серая, с ничего не выражающими глазами. Немудрено, что ей хотелось эти фотки сжечь. Ничего кроме тоски они не вызывали. Лучше уж никакой памяти, чем такая.

Андрей добавил к её вещам свои. Харакири, нервничая, торопливо полила их бензином из бутылки и подожгла. Огонь с жадностью принялся пожирать символы прошлого. Вспыхивали и превращались в пепел фотографии, тетради; плавились корпус радиоприёмника и пластмассовый гном. Харакири вынула из-за пазухи зелёную шапку с бумбоном и, с некоторым колебанием, бросила её в костёр. Через минуту с грустью заявила:

– Кажется, легче стало. Как будто из зала суда оправданная вышла. Странно. С одной стороны понимаю, что всё это глупость несусветная, а с другой… Вроде бы ничего важнее за последние годы я не делала, – она усмехнулась. – Кто-то за покаянием в церковь ходит, а мы с тобой…

– Как язычники, – закончил за неё Андрей.

– Ага, точно, как язычники, – она вдруг оживилась. – Через костёр будем прыгать?

– Не-е.

– А я возьму и сигану!

Она улыбнулась, отошла на несколько шагов, разбежалась и с радостным визгом перепрыгнула через костёр. Развернулась, подняла руки в победном жесте.

– Вот так! И дурочкой я себя совсем не чувствую! Давай, прыгай. Сделай то, что сам от себя не ожидаешь!

Андрей скривился.

– Что-то не охота.

– Что, слабо? – не унималась Харакири. – Задницу боишься подпалить? Трусишка, трусишка! – смеясь, она указала на него пальцем, чтобы всем воронам на этом пустыре стало ясно, кто именно трусишка. – Вспомни детство и сигай!

– А вот возьму и прыгну! – неожиданно для самого себя, выкрикнул Андрей. Её игривый настрой оказался заразителен. Он приложил ладони к губам рупором, и, поворачиваясь на месте, заорал: – Пускай все знают, бывшие алкоголики лучшие прыгуны через костры!

Андрей скорчил свирепую гримасу, отошёл на десяток шагов, принял стойку бегуна перед стартом и, на радость Харакири, рванул вперёд. Но тут нога зацепилась за кочку. Он грохнулся на землю в полуметре от костра. В лицо дохнуло жаром, опалились волосы. Андрей вскрикнул тонко и откатился от огня. Сел, бормоча невнятные ругательства.

А Харакири, согнувшись и держась за живот, хохотала так, что с трудом могла вздохнуть.

– Да-а, – покачал головой Андрей, – поганые, оказывается, прыгуны бывшие алкоголики. Совсем никакие.

Он поднялся, взъерошил опалённые волосы и тоже засмеялся. Харакири подошла к нему, отряхнула сор с его куртки.

– В следующий раз не ведись на мои провокации.

Андрей заметил тощую лопоухую собачонку неподалёку. Она мелко дрожала и глядела так, словно чего-то просила. Еду? Ну а что ещё может хотеть бездомная собака? Он пожалел, что у него с собой небыло даже завалящей карамельки в кармане.

Харакири, улыбаясь, взглянула на затухающий без пищи костёр.

– Интересно, а этот Господин Эл исполняет желания?

– А что бы ты загадала? – спросил Андрей.

– Загадала бы, чтобы он перенёс меня в Тибет. Представляешь, я снова мечтаю побывать в Тибете. Как раньше мечтаю. А значит, я оживаю.

Андрей посмотрел ей в глаза.

– Обещаю, мы с тобой побываем в Тибете. Нам для этого не нужен никакой Господин Эл.

Он полностью верил в то, о чём говорил. К тому же, ему и самому вдруг очень захотелось взглянуть на Гималаи. Одно желание на двоих – это прекрасно.

Харакири вздохнула и ничего не сказала. Они постояли ещё минут пятнадцать, пока костёр не догорел, и направились к автобусной остановке. Собачонка двинулась следом.

Андрей остановился.

– Пожалуй, я сейчас действительно сделаю кое-что неожиданное. И это будет по круче прыжка через костёр.

– Сознаешься, что ты американский шпион?

– Нет, – Андрей рассмеялся, – не настолько неожиданное, – он повернулся и позвал собаку: – А ну, иди сюда, лопоухая. Иди-иди, не бойся.

Собака, всё ещё мелко дрожа, засеменила к Андрею и Харакири.

– Я её к себе заберу.

– Серьёзно?

– Ага.

Харакири положила ему руку на плечо.

– Это действительно круче прыжка через костёр. Ну что же, пойдём тогда покупать этой лопоухой кучу вкусных ништяков? И шампунь от блох. И поводок. И резиновую косточку. А как ты её назовёшь?

– Мария-Антуанетта. Как французскую королеву.

Харакири фыркнула.

– Антуанетта плохо кончила, ей голову оттяпали.

– Ну… – Андрей на секунду задумался, – пускай тогда будет Жучкой.

Собачонка перестала дрожать и завиляла хвостом. Она готова быть хоть Антуанетой, хоть Мухтаром, лишь бы ей дали ништяков.

Теперь они шли с пустыря втроём, а в догоревшем костре всё ещё дымились останки радиоприёмника и пластмассового гнома. Андрей спросил Харакири о её самочувствии.

– Намного лучше, – ответила она. – Даже кошмары сниться перестали. Мне кажется, тот туман и правда лечебный.

Андрей тоже на это надеялся. А ещё он верил, что Харакири не стала бы его обманывать.

– Кстати, – она рассмеялась и протянула ему руку, – меня Аней зовут.

– Приятно познакомиться, Аня, – Андрей улыбнулся и стиснул её ладонь в своей ладони.

Она умерла через неделю. Со слов свидетельницы-соседки, Аня потеряла сознание, поднимаясь по лестнице в подъезде. Упала и разбила голову о ступеньку. Скорая приехала быстро, но до реанимации довезти не успели.

На похоронах присутствовали только Андрей, Козловский и Вера Павловна. Вера Павловна плакала, а Козловский исполнил прекрасную, но невероятно печальную арию на итальянском языке.

Теперь Андрею постоянно хотелось напиться. Невыносимо хотелось. Он закрывал глаза и видел бутылку водки. И снились ему только пьянки, а просыпался будто с похмелья. Порой он заходил в магазин, становился возле стеллажа с алкоголем, а спустя какое-то время удивлялся, как вообще тут оказался. Ну а коли зашёл, может купить пузырёк? Чекушку. Так, чтобы горло смочить, и, конечно же, без продолжения банкета.

Искушение было велико, враньё самому себе его только усиливало. Но он держался. Память о Харакири помогала бороться с искушением. Ему постоянно мерещилось, что она рядом: за спиной стоит, или идёт среди прохожих. Он оглядывался, высматривал её, а потом чувствовал себя глупо. Даже злился на себя.

Злость на себя вообще стала фоном его жизни. Ему казалось, что пока Аня была жива, он многое упустил, недосмотрел, не до чувствовал, не сказал в нужный момент нужные слова. Его бесило, что уже ничего нельзя изменить.

Если бы не ежевечерние сеансы, он сошёл бы с ума. Туман помогал забыться. А как-то ему пришла в голову мысль, которая крепко засела в сознании: что если души мёртвых попадают в мир тумана? Он спросил об этом Клапса, но тот лишь развёл руками: «Мы можем только предполагать и надеяться».

И Андрей надеялся, с нетерпением дожидаясь очередного сеанса. Теперь в мире тумана он искал её. Про ориентиры и Господина Эла даже не думал.

На сеансах, в одиночестве последнего ряда, всегда присутствовал Кирпичников. Клапс сообщил Андрею, что хозяин кинотеатра раньше редко бывал на просмотрах «Ёжика в тумане» – от силы раз в месяц, – а теперь каждый вечер как штык. «Не иначе из-за вас, Андрей. Ждёт не дождётся, когда вы обнаружите следующий ориентир».

В середине октября, когда начался сезон зонтов, плащей и луж, Андреем овладело чувство полной безысходности. Именно на этот период времени они с Харакири спланировали поездку в Тибет. Она тогда заявила, что ненавидит слякотную осень, а он, недолго думая, сказал, что как только начнутся дожди – сразу же к Гималайским горам и Далай Ламе.

Мысли о том, как всё могло бы быть, вызывали тоску. В планах на будущее заложена доля жестокости, они ведь не всегда осуществляются. В таком состоянии Андрей просыпался и засыпал. Ел машинально, не чувствуя вкуса, умывался и брился машинально и бездумно. Порой он не мог вспомнить, что делал час назад.

Как-то вернулся вечером домой после сеанса, и обнаружил в руке бутылку водки. И ведь не заметил, как купил её, как нёс. Полный провал памяти.

Вылить водку в раковину не смог. Пытался себя заставить, но силы воли не хватило. Поставил бутылку в холодильник, и остаток вечера думал только о своей жажде. Раз десять заходил на кухню, брал с полки пустой стакан и ставил его обратно. Прежде чем уснул, долго ворочался, всё порывался встать, снова пойти на кухню и заглянуть в холодильник. В конце концов, задремал и во сне ощущал себя пьяным.

Проснулся посреди ночи в холодном поту. Пить хотелось невыносимо. Поднялся с кровати, побрёл на кухню. Совершенно бездумно вынул из холодильника водку, откупорил её и… и тут включился мозг. Андрей испытал к себе такую ненависть, что его затрясло. Мысленно он назвал себя полным чмошником, убожеством, предателем. Напиться – значит предать Аню, вычеркнуть из жизни все те недолгие счастливые дни бабьего лета, во время которых он перестал быть пустым местом. Перед внутренним взором, как наяву, возник образ Ани. Она улыбалась, в глазах не было ни капли упрёка.

Андрей швырнул бутылку в стену – осколки блеснули в свете абажура, воздух наполнился запахом водки. Несколько секунд в каком-то оцепенении Андрей глядел, как по полу растекалась лужа алкоголя, а потом бросился прочь из кухни. Он вышел на балкон, сел прислонившись к стенке, и погрузил лицо в ладони. Тихо заплакал.

– Я найду тебя, – шептал он. – Отыщу в тумане…

Пришла Жучка, легла рядом, с грустью поглядывая на хозяина. Андрей отнял ладони от лица и уставился в темноту дождливой ночи. Долго сидел так, пока не замёрз.

Второй ориентир он отыскал через несколько дней. Полностью подчинившись притяжению, вышел из тумана к высокому дубу, который, как и колодец, выглядел слишком резким, слишком ирреальным для этого мира. Дерево, с отливающей бронзой листвой, будто застыло в вечности. В его могучих ветвях путались клочья тумана, из земли торчали валы мощных корней, кора походила на шкуру исполинского чудища.

Разглядывая второй ориентир, Андрей одновременно испытывал благоговение и дискомфорт. А вот восторга, от того, что оправдал ожидания многих людей, в том числе и Кирпичникова с Клапсом, не чувствовал совершенно. На фоне личной потери чаяния остальных стали не существенны.

Когда он снова очутился в кинозале и сообщил, что обнаружил второй ориентир, люди ликовали долго. Аплодировал даже всегда невозмутимый Кирпичников, а Клапс прослезился. Вера Павловна не менее минуты обнимала Андрея, хотя в её объёмном костюме ежа это было затруднительно. Козловский зычным басом выкрикивал: «Браво! Брависсимо!» и радовался как ребёнок. А потом он запел жизнерадостную арию.

Андрея всё это тяготило. Он нервно улыбнулся, как бы извиняясь, торопливо прошёл вдоль ряда и покинул кинозал. Ему очень хотелось на свежий воздух.

На следующий день, на его счёт в банке Кирпичников перечислил пятьсот тысяч. Половину этой суммы Андрей отдал в фонд «Подари жизнь», и поступил он так не из-за гуманных соображений, а потому что, не особо рассуждая, это могла бы сделать Харакири. А может, и не могла бы, но у него была острая потребность её идеализировать.

Вечером перед сеансом к Андрею подошёл Клапс, отвёл его в сторонку.

– Господин Кирпичников передал вам вот это, – он протянул ему большой ключ, украшенный оккультной символикой. – Этот ключ должен быть у вас на каждом сеансе.

– Зачем? – нахмурился Андрей.

– Я знаю не больше вашего, – Клапс развёл руками. – Кирпичников даёт распоряжения без пояснений. Вы, конечно, сами можете у него поинтересоваться, но, думаю, он не ответит.

Андрей не собирался ни о чём спрашивать Кирпичникова, даже подходить к нему не хотел. По большому счёту, его вообще мало волновало, зачем нужен этот ключ. Гонорар он получал не за любопытство.

– Чувствую, скоро вы обнаружите и третий ориентир, – с пылом произнёс Клапс. – Знаете, о чём я вчера подумал? О том, что этот маленький кинотеатр центр вселенной. Альфа и Омега. И об этом почти никто не догадывается. Парадоксально! Всё вокруг лишь мелочная суета, и только здесь, не заметно для всего мира, происходит нечто действительно грандиозное. Я это сознавал не отчётливо, пока вы не отыскали второй ориентир. А теперь… а теперь я чувствую себя хоть и маленькой, но всё-таки частичкой игры библейского масштаба.

Андрею не нравились нотки фанатизма в его голосе. Он рассудил, что Клапса полностью поглотила идейная одержимость. И пугало то, что сама идея какая-то размытая, состоящая сплошь из догадок. Клапс продолжал с исступлением:

– Мне становится не по себе от одной мысли, что в тот вечер вы не зашли бы в кинотеатр. Шанс был бы упущен. Эх, сколько же раз я представлял себя на вашем месте… Видел ориентиры в снах, проходил мимо них в тумане и шёл дальше к конечной цели. Порой, просыпаясь, едва не плакал от того, что всё это было не наяву.

– Моя цель не та же, что у вас, – заметил Андрей.

– Знаю. Вы ищете в тумане её, – Клапс задумался, даже его непослушные зрачки на несколько секунд перестали уползать вправо. – Возможно, мы одну и ту же цель видим по-разному.

Что он имел в виду, Андрей не понял. И не было желания вникать в то, что Клапс и сам толком не понимал.

На этом сеансе Андрей не обнаружил третий ориентир, но ощутил, что притяжение усилилось. Когда видел в тумане смутную тень или слышал какие-нибудь звуки, он противился притяжению и шёл искать… он сам толком не понимал, что искал. А ничего не обнаружив, сдавался.

И так каждый сеанс.

Дожди прекратились, в воздухе запахло свежестью подступающей зимы. Пожухлая трава и потемневшая листва по утрам искрилась от инея.

Дни Андрей проводил в каком-то полусонном состоянии. Бывало, гуляя с Жучкой, он застывал, как некогда Харакири, и долго, словно в трансе, на что-нибудь глядел. А когда приезжал на кладбище на её могилу, застывал надолго и потом не мог вспомнить, о чём думал в это время.

Ключ, который передал Кирпичников, Андрей всегда носил с собой. У него вошло в привычку крутить его между пальцев, как какую-нибудь безделушку. Иногда он задумывался, что за дверь открывается этим ключом, но особо голову не ломал.

На очередной сеанс Андрей явился в ужасном расположении духа. Днём он встретил старого знакомого, который долго и упорно уговаривал его махнуть рюмаху за встречу. Едва не уговорил. Ещё немного – и сорвался бы. После этой встречи Андрей чётко осознал: рано или поздно – не выдержит, напьётся. Дело времени. И хуже всего то, что белая горячка больше не пугала. Ничего больше не пугало.

Начался сеанс. Ёжик вошёл в туман, а вслед за ним и Андрей. Притяжение ощущалось сильней, чем раньше, а эйфория меньше. Андрея тянуло то вправо, то влево, у него создалось впечатление, что он двигался по невидимому лабиринту. Туман вокруг клубился хаотично, сквозь него струились призрачные потоки. Сверху, с многократным эхом, доносились звуки, напоминающие глухой не человеческий хохот.

Андрею хотелось вернуться в кинозал, впервые, находясь в этом мире, он испытывал страх. Ему мерещилось, что где-то поблизости, скрываясь в белёсой мгле, бродит нечто злое.

Иногда призрачные потоки врезались в него, и тогда в голове с огромной скоростью начинали проноситься эпизоды из прошлого. Те эпизоды, которые хотелось бы забыть, и те, которые давно забылись. Какая-то безжалостная сила вытряхивала накопленные за жизнь грехи из запрятанной в закоулках памяти копилки. Вытряхивала, заставляя совесть корчится в агонии.

Однажды над головой Андрея проплыло нечто громадное. Он видел лишь тень, но ощутил масштаб этого объекта всей своей сутью. Туман стал серым. Откуда-то доносились громовые раскаты. Иногда земля и пространство вокруг вздрагивали, мгла клубилась нервно, порывисто.

Андрей решил, собрав волю, пытаться сопротивляться притяжению. Ему пришла в голову жуткая мысль, что он угодил в ловушку, и что его затягивает в какую-то чёрную дыру, из которой нет возврата.

Он развернулся и, чувствуя, как натягиваются нервы, сделал несколько шагов в сторону, откуда предположительно пришёл. Туман стал плотным как патока, он не пускал. Ещё два шага. Андрей вспомнил, что вот так же в своих бредовых пьяных снах пытался убежать от чего-то кошмарного. В снах это никогда не удавалось.

Ещё шаг.

И тут он отчётливо услышал лошадиное фырканье: фр-р-р, фр-р-р… Справа серая мгла расступилась, и Андрей увидел белую лошадь. Глаза у неё были чёрные, блестящие, как смоляные капли. Шелковистые пряди гривы почти касались земли.

Притяжение исчезло. Третий ориентир найден. Лошадь тряхнула головой, фыркнула, развернулась и пошла прочь. Андрей последовал за ней. Туман перед ними не просто расступался, а буквально разлетался в стороны, распадаясь на клочья. Лошадь иногда оглядывалась, будто говоря Андрею: «Не отставай!»

Он не отставал. Шёл, словно завороженный, больше не ощущая ни страха, ни беспокойства. Как и раньше, разница между минутой и вечностью стёрлась. Андрею казалось, что каждое его движение растянуто во времени. Где-то во вселенной вспыхивали сверхновые, зарождались и умирали миры, гасли звёзды, сталкивались друг с другом галактики, а он шёл себе через океан тумана и думал, что это шествие исполнено особым невероятным смыслом. Его охватил эмоциональный подъём, мысли стали воздушными, по-детски лёгкими.

Впереди за пеленой тумана проступили очертания чего-то тёмного и огромного. Оно надвигалось как скала. Туманное пространство с грохотом разрывали электрические разряды, и всё это на фоне вибрирующего глухого гула.

Лошадь и Андрей вышли к подножью исполинской пирамиды из матово-чёрного материала. Молнии, голубыми вспышками озаряя серую беспокойную мглу, били в плоскости сооружения.

Андрей рассудил, что он, наконец, пришёл туда, не зная куда, и нашёл то, не зная что. Единственный из смертных, не считая сказочных Иванов Дураков. И такой чести удостоился бывший алкаш, у которого грехов хоть отбавляй? Странная штука провидение. Порой главные призы получают самые недостойные.

Вслед за лошадью он проследовал вдоль пирамиды и скоро увидел у основания плоскости дверь, испещрённую загадочными знаками. И замочная скважина имелась. С трепетом Андрей сунул в неё ключ. Повернул три раза, слыша щелчки механизма.

Земля задрожала, туман принялся закручиваться в мощные вихри, само пространство взревело, как раненый зверь. Молнии ещё яростней били в пирамиду, а призрачные потоки метались, сталкиваясь друг с другом.

Дверь завибрировала и уползла в нишу. Из чёрного проёма вырвался поток ярчайшего света. Андрей зажмурился, а когда открыл глаза, увидел перед собой сияющий силуэт человека с крыльями. Ангел? Натуральный ангел!

– Я свободен! – произнёс Господин Эл приятным голосом, протянув Андрею руку. – Спасибо!

Андрей, поколебавшись секунду, вложил свою ладонь в его.

И в тот же миг они очутились на сцене кинозала. Все находились в трансе, кроме Кирпичникова. Хозяин кинотеатра пробежал вдоль зрительских рядов; подобрав полы плаща, влез на сцену, бухнулся перед Господином Элом на колени и почтительно склонил лысую голову.

– Наконец-то, хозяин, наконец-то! – дрожащим голосом произнёс он.

Господин Эл положил ладонь на его плечо.

– Ты хорошо послужил мне, лорд Бельфегор. Я награжу тебя. А сейчас… сейчас я хочу прогуляться, свежим воздухом подышать. Люблю запах поздней осени.

Он легко спрыгнул со сцены, поглядел на Андрея.

– Составишь мне компанию? И приятелей твоих захватим, а?

Андрей кивнул, заметив, как Вера Павловна и Козловский вышли из транса. Они поднялись со своих мест и, уставившись на ангела, открыли рты от изумления.

Спустя несколько минут Господин Эл, Андрей, Вера Павловна в своём «ежовом» костюме и Козловский вышли из кинотеатра, молча миновали площадь и, не спеша, зашагали по тополиной аллее.

Ангел щёлкнул пальцами и тут же пошёл снег. Первый снег. Снежинки кружились сонно, сверкая в жёлтом свете фонарей.

– А вы… – начал Андрей.

– Давай на «ты», – перебил его Господин Эл. – Мы ведь теперь друзья.

– А ты можешь исполнить хотя бы одно моё желание?

– Я его уже исполнил, – был ответ.

– Как? – удивился Андрей. – Ты ведь даже не знаешь…

– Утренняя Звезда всё знает, чувак. Всё! Твоё желание исполненно, и не обижай меня сомнениями, ага? Ну а теперь… Запевай Козловский!

И Козловский с радостью запел:

– Э-э-эх, да вдо-о-оль, по Пи-ите-ерска-а-ай. По Тверско-ой-Ямской, да ох да по Тверской-Ямской…

Его поддержали сначала Господин Эл, а затем и Вера Павловна. Пели складно, почти не фальшивя:

– По-о Тверской-Ямской, да с колоко-ольчи-ком! Э-э-эх!..

Андрей увидел впереди, за вуалью из снежинок, силуэт. Он этот силуэт, ни с каким другим не спутал бы. Это была она. Живая. Воскресшая. В беретике и зелёном пальто, которое купила за два дня до смерти. И она улыбалась, её глаза сияли радостью.

– Ну что же, друзья, – громко сказал Господин Эл, – апокалипсис дело утомительное, отложу, пожалуй, его ненадолго. А сейчас давайте-ка все вместе махнём в Тибет, а? Вот прямо сейчас, не думая?

Все дружно выкрикнули:

– Да-а!

Люцифер расправил крылья и взмыл вверх. Андрей, Аня, Вера Павловна и Козловский, будто невесомые, тоже поднялись в воздух. И полетели. Полетели над парком, над мигающим вечерними огнями городом. Они смеялись, размахивая руками как крыльями.

– В Тибет! – кричали они. – В Тибет!

Козловский запел красивую арию на итальянском языке. Среди круговерти снежинок материализовалась Жучка, и тоже полетела, звонко тявкая.

А снизу на них смотрел огромный таракан в чёрных очках и белом плаще.

Он махал им вслед лапами.

Здесь живет Обжорка

Агата налила себе крепкого чаю, сделала бутерброд с колбасой и уселась за компьютер.

Сегодня у нее был тяжелый день: в больнице, где она работала санитаркой, отключили горячую воду, и пришлось крутиться, как белка в колесе. Сейчас же, после душа, ей хотелось только одного: отыскать на сайте «Киношка» какой-нибудь смешной фильм, развалиться в кресле и забыть про чертову работу. Как показал опыт, комедии этому очень способствуют. Комедии – как единственная отдушина. Комедии – как панацея от тоски, даже если смотришь один и тот же фильм в сотый раз и заставляешь себя смеяться над пошлыми шутками Адама Сандлера и опостылевшими гримасами Джима Керри. Комедии… А что еще остается, когда в реальной жизни только одиночество и серость? Ей тридцать, она некрасива, у нее поганая работа. Единственный ухажер пять лет назад скрылся, украв все сбережения. Единственная подруга – погибла в автокатастрофе, когда ехала к ней, Агате, на день рождения. Иногда Агата чувствовала себя старой покрышкой на обочине дороги – никому не нужной, присыпанной пылью тоски. Каждый день беспросветная серость…

Хотя нет, были ведь еще комедии по вечерам!

Агата зашла в «закладки», и нажала на адрес сайта «Киношка».

– А это еще что? – удивилась она.

Вместо яркой страницы с рекламой фильмов загрузился… детский рисунок?

Внизу экрана тянулась коричневая линия, из которой торчали зеленые деревья, будто нарисованные ребенком. Наверху – улыбающееся желтое солнце и синие крендельки облаков. Справа был нарисован черный домик с одним окошком и печной трубой, а слева – человечек с руками-палочками, ногами-веточками, овальным туловищем и круглой головой.

Она рассмотрела рисунок и пожала плечами.

– Ну, и что все это значит?

Будто в ответ на ее вопрос, над домиком появилась стрелка и кособокая надпись:

«Здесь живет Обжорка».

Надпись исчезла и появилась новая:

«Хочешь, чтобы Обжорка вышел? Нажми на домик».

– Игра? – неуверенно предположила Агата.

Немного подумав и отхлебнув из кружки чаю, она навела стрелку на домик и нажала на кнопку мышки.

Заиграла тревожная органная музыка. На рисунке облака закрыли солнце. Из домика боком вышло странное создание, которое состояло из большой круглой головы с кривой черточкой улыбки, и точками глаз. На создании была высокая шляпа – цилиндр. Руки и ноги походили на сардельки. Появилась надпись:

«Это Обжорка».

– Я догадалась, – усмехнулась Агата.

«А это – ты».

Стрелка указала на человечка слева.

– Я? Серьезно? Могли бы и красивее нарисовать.

«Хочешь покормить Обжорку?»

– Ну, допустим.

«Нажми на человечка».

– Хм… ладно. Не оставлять же его голодным, – шутливо сказала Агата.

Она навела стрелку на человечка и нажала на кнопку.

Органная музыка стала громче. Обжорка боком, медленно переставляя ножки, двинулся в сторону человечка.

И тут Агата почувствовала холод, будто температура в комнате внезапно опустилась ниже ноля. Обжорка, продолжая улыбаться, приблизился к человечку.

– Что происходит? – испуганно прошептала Агата. Изо рта вырвалось облачко пара.

Переливы органной музыки, казалось, звучали не из колонок, а откуда-то сверху. Из нарисованной тучи выскочил синий зигзаг молнии.

Обжорка подошел к человечку. Его улыбающийся рот начал открываться, обнажая ряды треугольных зубов.

– Нет! – выдохнула Агата. Ее онемевший от холода палец начал щелкать по кнопке мышки.

Обжорка повернулся, накренился, вытянувшись на ножках-сардельках, и сомкнул пасть, проглотив человечка целиком.

А Агата провалилась в темноту, в которой продолжал играть орган.

– Смотри, еще одна, – услышала она мужской голос.

Темнота расползалась, превращаясь в серую дымку. Музыка звучала уже откуда-то издалека.

Женский голос:

– Хм, молодая.

Дымка стала маревом. Агата часто заморгала. Голова кружилась, а сознание пыталось зацепиться за реальность, еще не смея задавать вопросы «что и почему».

Зрение восстановилось. Вытаращив глаза, Агата уставилась на пожилого мужчину, который печально поджав губы, смотрел на нее сверху вниз. Его седые волосы торчали в разные стороны, как у Эйнштейна на известной фотографии. Широкие зеленые подтяжки поддерживали широкие серые штаны с аккуратными заплатками на коленках. Рукава красной байховой рубашки – закатаны до локтей.

– Что… случилось? – не чувствуя губ, прошептала Агата. – Я упала?

– Мы все расскажем, – старик подошел и помог ей подняться. А потом вместе с девушкой лет двадцати, взяв с двух сторон под локти, проводили и усадили на скамейку.

Агата ошарашено смотрела по сторонам, не понимая, где находится.

Все вокруг было сумрачным, унылым: темные каменные дома с двускатными крышами и ставнями на окнах; кое-где возле стен стояли деревянные бочки и рос колючий кустарник; булыжная мостовая, вдоль которой тянулась низкая кованая ограда – было похоже, что это декорации к фильму о средневековье.

– Тебе лучше? – спросила девушка. У нее были прямые черные волосы с челкой, покрашенной в фиолетовый цвет. Узкое лицо с россыпью веснушек на переносице. В нижнюю губу – продето колечко, а на шее – что-то вроде ошейника с заклепками. Кожаная жилетка поверх черной футболки, солдатский ремень и джинсы с нашивками в виде крестов, дополняли ее странный готический образ.

– Где я? – посмотрев ей в глаза, спросила Агата. – Что все…

– Случился вот какой финтик: тебя проглотил Обжорка, – быстро сказала девушка.

– Ну, Василиса, нельзя же вот так?! – возмутился старик.

– Да какая разница, Сан Саныч?! – девушка всплеснула руками. – Как ты эту новость не преподнеси, она все равно прозвучит погано! Чего уж ходить вокруг да около?

– Эй! – воскликнула Агата. – Что здесь творится? Вы кто вообще такие? Что это за место такое?

Издалека доносилась органная музыка, как фон к мрачной окружающей обстановке.

Сан Саныч сел на скамейку рядом с Агатой.

– Видишь ли, – начал он, – это все трудно понять, но… тебя действительно проглотил Обжорка. Да и нас с Василисой тоже. Здесь уже тридцать шесть человек…

– Какой, нахрен, Обжорка?! – Агата начала подозревать, что все это какой-то дурацкий розыгрыш.

– Ты играла в ту паршивую игру? – резко спросила Василиса. – Согласилась покормить того круглого нарисованного монстра? Вот и покормила на свою голову. Обжорка тебя сожрал – выдал, понимаешь ли, такой финтик, собака! Мы сейчас внутри него! – она развела руки в стороны и закружилась на месте. – Мы в долбанной сети, в которой Обжорка создал островок своего мира. Нас засосало сюда, как в черную дыру. Этот вонючий интернет-божок нас сюда притащил!

Агата тряхнула головой.

– Бред какой-то!

– Да, именно так все и выглядит, – согласился Сан Саныч. – Тебе еще нужно кое-что знать… – он замешкался, подбирая нужные слова. – Хм… в общем, в некотором смысле ты мертва.

– Что?!

– Да, мертва. И твое тело… это всего лишь имитация плоти. Все здесь – имитация. Каждый камешек, каждое растение, одежда, дома…

– Даже не пытайся это понять, – посоветовала Василиса. – Для нашего сознания это… как ты выразился, Сан Саныч?

– Непостижимо.

– Вот-вот, непостижимо!

Агата замотала головой, не желая принимать все услышанное.

– Нет! Не может быть! Я дышу. У меня бьется сердце.

– Ты дышишь и моргаешь по привычке, – сказала Василиса. – Этому телу не нужен ни воздух, ни пища, ни вода. А сердце почему бьется? Хм… Знаешь, запиши и это в разряд «непостижимое».

Агата посмотрела на свои руки, потрогала ткань домашнего синего халата, повела плечами, покрутила головой и… что-то было действительно не так. На ум пришло слово «тесно». Тело вроде бы и ощущалось, но с другой стороны…

«Непостижимо».

Она ущипнула себя за запястье, но боли не почувствовала. Посмотрела на небо и увидела в сумрачной выси еле заметные, словно грозовые всполохи. Сознание не желало все это воспринимать. Не желало!

– Как такое возможно?

– Ты этот вопрос еще долго будешь себе задавать, – ответил Сан Саныч. – А сейчас хорошо бы узнать твое имя.

– Агата. Меня зовут Агата.

Она поняла, что не чувствует запахов. Не единого. Во рту никаких вкусовых ощущений. Руки и ноги казались протезами – качественными, легко управляемыми, но все же протезами.

Агата, Сан Саныч и Василиса шли по улице мрачного, будто вымершего города, направляясь к главной площади. «Тебе нужно кое-что увидеть, Агата».

– Мы сюда попадаем в той одежде, в которой играли в игру «Покорми Обжорку», – объясняла по дороге Василиса. – И забирает Обжорка только… в общем, забирает он только особенных людей.

– Как это – особенных?

– Ты была довольна своей жизнью? – поинтересовался Сан Саныч.

Агата пожала плечами, в очередной раз ощутив в теле дискомфорт.

– Не особенно.

– Вот-вот, – печально улыбнулась Василиса. – Все, кого сожрал Обжорка, были не особенно довольны своей жизнью. Он словно какое-то одолжение делает, забирая, таких как мы.

Они прошли мимо большого дома, над дверью которого была вывеска «Таверна». От крыльца на несколько метров тянулась коновязь, возле стен стояли водопойные колоды.

– А чем ты была не довольна? – спросила Василису Агата.

– Я? – девушка усмехнулась и показала запястье с тремя бледными шрамами. – Неудавшаяся попытка, – пояснила она. – Взгляни на меня? Мне двадцать лет, а я все еще не отошла от этой унылой подростковой готической чуши. Заигралась. А вернее – доигралась до хронической депрессии. Наркота опять-таки. Должно быть, у меня с головой что-то не так.

– Дура, – обозвал ее Сан Саныч.

– Дура, – согласилась Василиса.

– А вы? – спросила Агата старика. – Вы тоже не хотели жить?

– Не хотел, – признался Сан Саныч. – Видишь ли, я полковник ВДВ. Участвовал в войнах и ни единой царапины. А через неделю после того, как вышел в отставку, попал в аварию и лишился ног. Такое ощущение, что Судьба берегла меня только для военного дела, а как только эти дела закончились… – он поморщился. – В общем, при жизни я передвигался в инвалидном кресле. Потом жена умерла. Сын – скотина, собрался упечь меня в дом престарелых, – он замолчал, а потом, будто извиняясь, добавил: – Устал я. У меня раньше никогда не было синдрома войны, а тут… когда я лишился ног, словно сломалась какая-то преграда в мозгах.

– Как бы то ни было, – зло сказала Василиса, – но мы не просили Обжорку забирать нас! Он не дал нам выбора. В Аду, наверное, веселее, чем здесь. В этом мире даже дня и ночи нет – вечный сумрак. Боже, как же тут уныло, хоть вой!

– А вы давно здесь? – спросила Агата.

Василиса на несколько секунд задумалась.

– Мои внутренние часы подсказывают, что я тут неделю. Да и Сан Саныч здесь почти столько же. Верно, Сан Саныч?

– Ага, – согласился полковник. – И вот еще что… Мы здесь, как в тюрьме. Отсюда нет выхода. По сути, мы находимся в гигантской коробке, стены которой похожи на вулканическое стекло. С Василисой мы прошли вдоль этих стен и ничего похожего на выход не обнаружили.

– А с чего вы вообще взяли, что мир Обжорки находится в сети? – удивилась Агата.

– Проповедник сказал, – ответила Василиса и поморщилась. – Сейчас ты его увидишь. Мы уже пришли.

Они вышли на площадь, на которой возле небольшого помоста стояли и медленно раскачивались люди. На многих была домашняя одежда: халаты, пижамы, майки, просторные штаны и рубахи. И лишь на некоторых – костюмы и элегантные платья. Люди стояли рядами по шесть человек и раскачивались в каком-то едином медленном ритме.

На помосте стоял человек в черном плаще и капюшоне, надвинутом на глаза. Агате этот тип напомнил инквизитора из старого фильма о ведьмах.

– Их тут тридцать четыре, не считая Проповедника, – сообщил Сан Саныч. – Стоят и раскачиваются, как камыши на ветру.

– Как обдолбыши на трансцендентальной вечеринке, – выдала свою версию Василиса. – Я знаю, о чем говорю. Вот такие здесь финтики творятся, Агата. Всех этих людей Обжорка сожрал до нас. Они не разговаривают… черт, они вообще ничего не делают – лишь стоят и раскачиваются. Из нормальных здесь только я, да Сан Саныч. Был еще один парень. Леха. Он, как и мы возмущался, ругался на Обжорку, а теперь… теперь Леха стал, как эти зомби. Стоит сейчас в первом ряду и раскачивается.

– Но что с ними? – спросила Агата.

– Да кто ж их знает? – ответила Василиса. – Проповедник – это вон тот тип в плаще – говорит, что они счастливы. Я лично в этом сомневаюсь.

– Быть может, он говорит правду, – угрюмо возразил Сан Саныч.

– Товарищ полковник! – воскликнула Василиса. – И ты тоже?! Совсем недавно…

– А вдруг? Мы же не знаем. Возможно, это и есть выход?!

– К черту такой выход!

– Но рано или поздно мы тоже станем как остальные.

– Нахрен остальных, Сан Саныч! Нахрен! Я лучше целую вечность буду шляться по этому паскудному городишке, но к ним, – Василиса указала пальцем на толпу, – не присоединюсь! Такого финтика Обжорка от меня де дождется! Нет!

– Успокойтесь! – твердо сказала Агата. Она и при жизни не любила, когда кричат, и, как выяснилось, ей это не нравилось и после смерти. – Лучше расскажите про Проповедника. Почему он молчит?

– Бывает – молчит, – успокаиваясь, сказала Василиса, – а бывает – несет всякую чушь. Пойдем отсюда. Если есть в городе самое поганое место, так это здесь.

Они уже повернулись, чтобы уйти, как раздался четкий и слегка распевный голос Проповедника:

– Из Зеркальной вселенной прибыли они, дабы повести за собой тех, кто отчаялся. Трое божественных пилигримов, трое ловцов пересечений. Обжорка, Таракан и Квак разбили свои шатры в сети интернета измерения Подкидышей. Тех, кто верит, тех, кто желает счастья, Обжорка, Таракан и Квак проведут через поля гроз, через сетевые решетки и плоскости. Все для мира. Все для Подкидышей. Распад, имитация и тропа…

– Бред какой-то, – сделала заключение Агата.

– Вот-вот, – согласилась Василиса. – Хотя он иной раз и более понятные вещи говорит.

– Понятные вещи? – посмотрела на нее Агата.

– Ага, вроде того, что мы все здесь мертвы, а эти дома, вещи и наши тела, всего лишь имитация.

– Все-таки я никак не могу понять, как мы можем быть мертвы?

– Да, от этого свихнуться можно, но, боюсь, мозги в наших головах-имитациях на это не способны, – Василиса печально улыбнулась и после долгой паузы сказала: – Проповедник мне напоминает приемник, который ловит разные волны. Скоро он заткнется. Все, пошли отсюда. Мы обычно сидим в таверне, там у нас штаб-квартира. Ты с нами, Сан Саныч, или останешься хрень эту слушать?

Полковник оторвал взгляд от Проповедника.

– Что? – вид у него был рассеянный. – А, да-да, я с вами.

Чуть позже, по пути в таверну, Василиса заявила:

– Вообще, здесь не всегда так скучно. Иногда Обжорка такое отчебучит, со своими экспериментами по имитации реальности… хоть стой, хоть падай! Недавно я видела собаку с шестью лапами. Причем лапы были, как… будто сплетенные из тонкой медной проволоки. Эта тварь прыгала с крышу на крышу, а потом распалась на какие-то черные хлопья. Еще мы с Сан Санычем видели паровоз на окраине города. Он тоже распался. Кстати, в домах можно найти интересные вещи. Сан Саныч как-то ныл, что хочет курить, и представляешь, потом обнаружил на столе в таверне кучу блоков сигарет и, наверное, сотню коробков спичек.

– Ага, – подтвердил полковник. – Вот только толку от сигарет нет, ведь ни вкуса, ни запаха мы не чувствуем.

– А спички? – удивилась Агата. – Обжорка что, имитацию огня сделал?

– Сделал, – сказала Василиса. – Теперь хоть можно свечи в доме зажигать, а то вообще темень была. Можно сказать, Обжорка по-своему заботится о нас, комфорт создает. Что уж говорить, на разные чудные финтики он горазд. Перед твоим… прибытием я нашла бутылочку черной туши и иголку с ниткой. Теперь вот татушку себе на плечо сделаю. В общем, жить можно, – в ее голосе была грусть. – Еще бы орган этот заткнулся… Бесит меня уже эта органная музыка, – неожиданно Василиса оживилась, встрепенулась и весело спросила: – А хочешь, я тебе фокус покажу?

– Ты думаешь, меня теперь еще можно чем-то удивить? – Агата натужно улыбнулась.

– Смотри! – Василиса взглянула вверх и закричала: – Что б ты сдох, Обжорка! Засунь все свои финтики в…

Сумрачное небо озарили яростные вспышки, и органная музыка превратилась в гнусную какофонию. Но скоро все снова стало как прежде – сумрак, орган и печаль.

Время шло. По прикидкам Агаты она находилась в мире Обжорки уже пятые сутки, хотя уверенности в этом не было – трудно вести отсчет времени, когда нет физических ощущений и сумрак так же неизменен, как поведение людей на городской площади.

За эти пять суток Агата в сопровождении Василисы и Сан Саныча обошла весь город, побывала в каждом из двух сотен домов. Иногда она видела странные и страшные вещи – то, что Василиса назвала экспериментами Обжорки с имитацией: лошадь с огромными белесыми глазами и ногами похожими на паучьи лапы; серебристый авиалайнер, бесшумно летящий в небесном сумраке; внезапно выросшее дерево с черными блестящими листьями. А однажды над городом появилось гигантское глазной яблоко – оно кружилось, разглядывая мир внизу, бордовые сосуды вокруг радужки пульсировали, зрачок то сужался, то расширялся. Глаз распался на черные хлопья и некоторое время над городом падал черный «снег».

В домах Агата, иной раз, обнаруживала интересные и странные вещи: шахматную доску, на которой были расставлены тридцать четыре белых пешки и три черных ферзя; книги с чистыми страницами; кружки без дна; вставная челюсть с серыми зубами; набор карандашей без грифеля.

Агата, Василиса и Сан Саныч много времени проводили в таверне. Здесь был бильярдный стол, рулетка и дартс – хоть какое-то развлечение. Василиса сделала на своей левой руке кучу маленьких татуировок – черепков и кособоких скелетиков, в нос продела тонкое колечко. Сан Саныч постоянно курил и сетовал на то, что не может чувствовать запах. Полковник часто уходил в себя и сидел, уставившись в одну точку. Агата думала, что в эти моменты Сан Саныч пребывал в далеком прошлом, в том времени, когда он был счастлив. Порой старый полковник отправлялся на площадь и слушал проповедника. Агата и Василиса всегда ходили с ним, и когда, иной раз, он начинал вести себя странно – раскачиваться и что-то бормотать, – они едва ли не силой уводили его с площади. А бывало, что и Василиса впадала в транс, и тогда Агате приходилось и ее возвращать в «реальность», хорошенько встряхнув.

Агата не только исследовала мир Обжорки, но и сама ставила эксперименты: как-то она специально распорола ножом предплечье и обнаружила, что под кожей вместо мяса находится какая-то розовая пористая субстанция, похожая на мягкую пластмассу, и розовые же, будто пластиковые волокна. Порез затянулся быстро, на коже не осталось и следа. Экспериментировала Агата и с желаниями: однажды она сказала, что неплохо бы, чтобы вместо свечей были хотя бы масляные лампы. Скоро в доме напротив таверны она обнаружила пять старомодных светильников и восемь бочонков с маслом. С лампами обстановка таверны стала не такой мрачной, как при свечах.

Пошли шестые сутки, по внутренним часам Агаты. Она, Василиса и Сан Саныч сидели в таверне. Полковник катал по столу сигарету и был столь же мрачен, как небо снаружи. Василиса уродовала свою руку, накалывая на пальце очередной черепок.

Агата поднялась со стула и громко сказала:

– Я прошу вас очень серьезно меня выслушать.

Василиса повернула к ней голову:

– А чего так официально?

– Замолчи и слушай! – резко ответила Агата. Василиса удивленно подняла брови, а Сан Саныч перестал катать сигарету. – Последние несколько часов я много думала и решила кое-что сделать. И я, черт возьми, это сделаю! И очень надеюсь, что вы ко мне присоединитесь. Я много наблюдала, проделала несколько экспериментов и поняла, что у него, – она указала пальцем вверх, – плоховато с логикой. – Агата вынула из кармана халата спичечный коробок. – Вот этому лучшее подтверждение.

– Спички? – удивилась Василиса.

– Тихо! – осекла ее Агата. – Прошу ничего не говорить, пока я не закончу. Еще я поняла, что он ничего не делает быстро. Ему будто нужно время, чтобы все понять и обдумать. Это дает нам шанс. У меня есть план, как сбежать отсюда. Я не знаю, сработает ли он, но нам ведь нечего терять, верно? А теперь, когда я произнесла эти слова вслух, у нас мало времени, ведь он все слышал и сейчас пытается разобраться. А когда разберется, неизвестно, как отреагирует. Я хочу знать: вы со мной? Только быстро!

– Вот это финтик! – изумленно воскликнула Василиса. – Мне все уже пофигу! Чтобы ты не задумала – я с тобой!

– Ты как, Сан Саныч?

Полковник молчал.

– Решайте скорее, – твердо сказала Агата. – У нас мало времени.

Сан Саныч смял сигарету и поморщился.

– Товарищ полковник! – закричала Василиса. – Нам нечего терять! Вы и на войне были таким трусом?!

– Замолчи, девочка! – прошипел он и резко поднялся из-за стола. – Я с вами. Говори, Агата, что нам делать.

– Следуйте за мной.

Около минуты у них ушло на то, чтобы добежать до конца улицы. Здесь, прямо посреди мостовой стояли три тележки, груженные небольшими бочонками.

– Я все это подготовила пару часов назад, – пояснила Агата. – Здесь масло. Хватайте тележки и тащите на площадь. Только быстро!

«Пока все идет как надо, – подумала она. – Неужели Обжорка еще не понял?…»

Сумрачную высь озарили всполохи, органная музыка стала чуть громче.

Пока тащили тележки, Сан Саныч сказал:

– Я знаю, что ты задумала.

– Я тоже догадалась, – кивнула Василиса. – Выходит, ты выпросила у Обжорки лампы не только для того, чтобы свечи заменить? Умно. И тележки эти… Ты думаешь, у нас получится?

– Я верю в это, – отозвалась Агата.

Они вбежали на площадь. Вспышки на небе стали яростнее, органная музыка превратилась в звуковой хаос, в котором солировал металлический скрежет.

– Ну что, приступаем? – спросил Сан Саныч.

– Да, поехали! – Агата вынула из бочонка пробку, быстро подошла с ним к первому ряду раскачивающихся людей и начала по очереди поливать их маслом. Сан Саныч и Василиса последовали ее примеру.

– Обжорка хочет знать! – зычно выкрикнул Проповедник. Его глаза в тени капюшона горели двумя синими искрами. – Он недоволен! Ему не нравится то, что делают Подкидыши!

– Сам ты Подкидыш, урод! – отозвалась Василиса. – Не ожидал от нас такого финтика? – она вылила остатки масла на голову светловолосого юноши и с силой бросила бочонок себе под ноги, разбив его вдребезги.

Небо вовсю полыхало, под аккомпанемент безумного скрежета. Земля вздрогнула так, что в домах полопались стекла, а с крыш посыпалась черепица.

– Обжорке не нравится, что делают Подкидыши! – кричал Проповедник. – Не нравится! Не нравится! Это неправильно!.. Он желает знать!..

Над площадью образовалось черное облако, из которого, извиваясь, начали выползать змеевидные отростки. Земля снова задрожала и с десяток человек, не удержавшись на ногах, как безвольные куклы, упали на землю.

– Обжорка чувствует опасность! – на одной ноте продолжал кричать Проповедник. – Он накажет Подкидышей! Накажет Подкидышей! Накажет…

С неба, на дом на краю площади с грохотом упал слон – пробив крышу и обрушив стены, он распался на мириады черных хлопьев.

– … Обжорка посадит Подкидышей в ящик и спрячет! Он накажет! Накажет!..

На другой дом упала яхта. Вдалеке, над крышами росла кривая пародия на Эйфелеву башню – железные сегменты появлялись прямо из воздуха, издавая звук похожий на треск ломаемых веток.

Черные отростки из облака опускались все ниже. В них было что-то хищное, плотоядное. Мир Обжорки наполнял такой скрежет, будто миллионы когтей яростно царапали по гигантскому листу ржавого железа. И сквозь этот звук пробивался голос Проповедника:

– …Обжорка знает, что хотят сделать Подкидыши! Знает! Они собираются покинуть шатер. Хотят убежать, уничтожить имитацию и убежать!..

«Ты, чертовски, прав, урод!» – подумала Агата. Из последнего бочонка она обливала себя маслом.

На площадь вышла та самая лошадь с белесыми глазами, которую Агата уже видела. Земля возле помоста вздыбилась – в считанные мгновения, разбросав брусчатку, вырос гигантский бледный гриб с темными пятнами на шляпке.

– Пора! – закричала Василиса. Она чиркнула спичкой по коробку.

Сан Саныч тоже достал коробок. Агата разбила бочонок и через пару секунд уже поджигала промасленную пижаму полного мужчины, который все еще раскачивался, как меланхоличный маятник. Пламя скользнуло по ее руке, подожгло халат, и Агата превратилась в пылающий факел. Сквозь завесу огня она видела горящих Сан Саныча и Василису. Будто огненные демоны они бегали среди людей.

Черные отростки над площадью дергались, яростно извивались и сплетались, как змеи, но больше не опускались.

Боли Агата не чувствовала, зато ощущала, как плавится будто воск тело. Неожиданно ее естество взорвалось ликованием – она вырвалась из объятий чего-то липкого и тяжелого, и взмыла над площадью. Она видела все вокруг – зрение стало всеобъемлющим и необычайно четким. Внизу в пламени сонно ползали десятки черных сгустков, похожих на слизней, а рядом с ней, Агатой, летали две светящиеся сферы и… она слышала их мысли:

«Мы свободны!»

«У нас получилось!»

«Убираемся отсюда!»

«Убираемся!» – подумала Агата.

Она полетела прочь с площади, а за ней – две сферы. Теперь Агата видела, что пространство мира Обжорки пронзали миллионы серебристых нитей, среди которых хаотично двигались прозрачные многогранники. Внизу – крыши домов, улицы – все походило на игрушечный макет города.

«Вот и преграда».

Агата слышала полные надежд мысли Василисы и Сан Саныча, но было и что-то еще… ощущение присутствия чуждого для человеческого понимания разума.

«Непостижимое!»

Она влетела в преграду, похожую на вулканическое стекло и…

«Что это?» – подумала Агата и услышала этот же вопрос от своих призрачных спутников.

Пространство. Белый космос. Миллионы прозрачных планет соединенных искрящимися тропами.

«Сеть».

Черный куб – мир Обжорки, выглядел в этой светлой вселенной чем-то инородным, как капля грязи в аквариуме с чистой водой.

«Что теперь?» – подумал Сан Саныч.

«Теперь перед нами целый мир, товарищ полковник, – ответила Василиса – Мы в сети. Вот такой финтик вышел!»

«Жаль, что не спаслись остальные».

«Мы сделали все, что могли. Их тела сгорели, как и наши, но…»

«Обжорка что-то сделал с их душами. Вы же их видели. Они стали черные!»

«Души?»

«А что же еще, Сан Саныч?»

«К этому еще нужно привыкнуть, – подумала Агата. – Ну что, полетели исследовать сеть?»

«Конечно!»

«Куда угодно, лишь бы подальше от мира Обжорки».

«Куда угодно…»

«А почему мы не на Небесах? Не в райских кущах? Странный какой-то финтик получается»

«Может, мы обнаружим Рай в одном из этих прозрачных шаров?»

Некромант

Герман любил лазить по интернету. Заходил на разные сайты, осматривался, иногда, если что-то вызывало интерес, регистрировался и оставлял отзывы. Но надолго нигде не задерживался: пофлудив на каком-нибудь форуме, он сваливал с концами, уже через час забывая, что вообще на этих форумах писал. Одним словом, Герман жил активной и бестолковой интернет жизнью.

Но однажды виртуальные тропы привели его на литературный сайт. Не испытывая особого любопытства, Герман пробежался по темкам и обнаружил кое-что интересное: модератор под ником «Бо-Ши» предлагал всем желающим поучаствовать в конкурсе рассказов о призраках в интернете.

Герман задумался, почесал затылок, выкурил сигарету и решил: а почему бы и нет? Флудил он вполне грамотно, так отчего же не попробовать себя в чем-то большем? Герман всегда считал, что в нем дремлет какой-то талант. Может литературный? Если так, то пора его будить.

Он ткнул пальцем в аватарку модератора и с вызовом сказал:

– Я принимаю твое предложение, Бо-Ши! Будет тебе рассказ о призраках!

За вечер он накатал рассказ и с полной уверенностью, что займет в конкурсе первое место, отослал его модератору.

Занял – последнее.

Его работа была признана худшей, причем критики не знали жалости в своих комментариях…

Дамочка под милым ником «Кошечка» написала:

«Извините, автор, но ваш рассказ убогий. Инструкцию к холодильнику читать интересней, чем сие творение».

Старожил сайта «Белый лис»:

«Хрень полная! С трудом дочитал до конца и теперь жалею о потраченном времени».

«Мудрый слон»:

«Скучная безграмотная писанина».

«Оторвать бы хобот этому слону!» – думал Герман, в очередной раз, перечитывая отзывы. Он чувствовал себя кроликом, попавшим в клетку к хищникам. А комментарий некого «Некроманта» его вообще взбесил:

«В литературном плане вы абсолютно бездарны. Похороните свое желание вообще что-либо писать!»

Глядя на эти строки, Герман поморщился, будто раскусил жгучий перец, и процедил сквозь стиснутые зубы:

– Я тебя похороню, урод! Я весь ваш зверинец похороню!

Его гнев нашел выход в виде смачного плевка в монитор, прямо в строки Некроманта. Герман долго сидел и смотрел, как слюна стекает по экрану, оставляя влажную дорожку. Слюна – такая призрачная на ядовито-зеленом фоне сайта. Призрачная…

И тут в голове Германа словно приоткрылась дверца, в которую влетела неплохая идея: а почему бы не создать свой сайт виртуального кладбища? Там можно будет хоронить своих виртуальных врагов: Кошечек, Белых Лисов, Мудрых Слонов и Некромантов. Наверняка найдется немало людей, которые ищут справедливости и мечтают закопать интернет недругов.

Герман почесал затылок, выкурил сигарету, ткнул пальцем в монитор, на котором слюна уже закончила свой одинокий путь вниз, и сказал:

– А все-таки, есть польза от твоего чертова конкурса, Бо-Ши!

С помощью друга Герман сделал сайт и назвал его «Виртуальный Погост». Дизайн – в мрачном готическом стиле. Для каждого зарегистрированного – своя страница, на которой можно хоронить всех, кого душа пожелает.

На своей же странице Герман сразу же похоронил Кошечку, Белого Лиса, Мудрого Слона и, конечно же, Некроманта. Сделал фотошоп могилок с надгробными плитами, описал, насколько позволял литературный талант, похороны и поминки. Вышло неплохо, даже красиво. А главное, когда виртуальные враги оказались в виртуальных могилах, на душе Германа стало легче.

Через три дня после открытия сайта появился первый зарегистрированный пользователь с запросом о собственной страничке:

«Здравствуйте, Гер – Ман (таков был ник Германа)! Меня зовут Анечка. Мне шесть лет. Мой котеночек Лапочка недавно умер. Хнык – хнык. Мы с мамочкой его похоронили, но я хочу, чтобы его могилка была и в интернете. Можно открыть для меня страничку? Пожалуйста!»

Герман почесал затылок, задумался и выкурил сигарету. Котенок? Лапочка? Странно все это.

– Неожиданный поворот, – глядя на запрос, прошептал он. – Неожиданный… Ну и ладно, пускай будет Лапочка.

Он поздоровался с Анечкой и открыл для нее страницу.

Через час, наверняка с помощью мамы, девочка выложила в своей темке рисунок могилки Лапочки и кучу фотографий с изображением котенка. А еще море цветочков и признаний в любви. Был и стих:

По тебе я Лапочка скучаю,

И всегда тебя я вспоминаю.

Мне тебя Лапуля не хватает,

Хнык-хнык-хнык, я нахожусь в печали.

Герман недовольно покачал головой: все эти цветочки и хныканье так не подходили к готическому дизайну сайта. А вот стих понравился. Хороший такой стих, с рифмой.

К вечеру того же дня зарегистрировался мальчик Алеша:

«Здравствуйте, Гер-Ман. У меня погиб друг Бимка. Он был лучший пес на свете. Откройте, пожалуйста, для меня страничку».

Герман открыл.

На следующий день зарегистрировался дедушка по имени Аристарх Петрович…

«Мой попугай Кеша…»

Открыл страничку и для него. «Это что же получается? – думал Герман. – Кладбище домашних животных какое-то! Собирался сделать сайт, чтобы врагов хоронить, а тут одни друзья-зверушки». А с другой стороны, он и сам здесь похоронил Кошечку, Лиса и Слона, вот люди и расценили по-своему назначение сайта.

Уже через несколько месяцев от желающих захоронить своего питомца в виртуальной могиле не было отбоя. Кого только не закапывали в землю интернета: черепах, канареек, рыбок, змей, мадагаскарских тараканов, жучков и паучков, лошадок и кроликов. Был даже внезапно засохший кактус и червячок по имени Вася. А председатель колхоза «Рассвет» захоронил целое стадо коров. Братья Запашные похоронили тигра. Находились и те, кто желал заполучить страничку для погребения человека, но Герман им отказывал (Он и свою темку удалил – она теперь не вписывалась в концепцию сайта).

Виртуальный Погост жил своей странной и, в общем-то, совсем не мрачной жизнью. Люди заходили друг к другу в темки. На форуме давали советы, как лучше ухаживать за виртуальными могилками, писали рассказы и стихи про своих питомцев. Часто, заранее договорившись, собирались всем скопом на похороны и поминки. Герману даже пришлось открыть виртуальный бар, в котором скорбящие пользователи выпивали виртуальный алкоголь за упокой какого-нибудь зверька.

Герману нравилось бродить по погосту, рассматривать могилки. Некоторые странички были мрачные, в темных траурных тонах, а кто-то делал кладбищенские участки веселыми и жизнерадостными. С того недолгого времени, как открылся сайт, появились и свои заброшенные могилки – забытые и неухоженные. Но были и те, что разрастались, надгробные камни посредством фотошопа превращались в величественные монументы, в сравнении с которыми египетские пирамиды выглядели жалко.

Сайт процветал, и Германа это радовало, пока в один «прекрасный» день не явился Он. Старый враг.

Он пришел на погост в конце января, прислав запрос на собственную страницу:

«Приветствую Вас, уважаемый Гер-ман. Вчера умер мой ручной ворон, и я решил похоронить его на Вашем виртуальном погосте. Не соблаговолите ли открыть для меня страницу? Заранее благодарен. Некромант».

Да, это был он. Тот самый – с литературного сайта. И теперь этот урод посмел прийти на Погост? Хотя Некромант вряд ли помнит какого-то полного надежд парня, посмевшего послать рассказ на конкурс.

Герман почесал затылок, выкурил сигарету, ткнул пальцем в монитор и с ехидством сказал:

– Хрен тебе, а не страничку!

Он усмехнулся, подумав, что Некромант уже однажды был похоронен на Погосте. Все это походило на желание восставшего мертвеца вернуться на кладбище.

Герман ответил врагу:

«Я тебе отказываю! На литературном сайте я участвовал в конкурсе „Призраки в интернете“, а ты, со своей вонючей критикой, сильно меня оскорбил! Так что иди куда подальше! И дохлого ворона с собой забери».

Ответ Некроманта не заставил долго ждать:

«А я Вас помню. Гы-гы-гы. Помню то убожество, что Вы прислали на конкурс. Ну, надо же, вот это встреча! Гы-гы-гы. А теперь о серьезном… Теперь я зол на Вас, а когда я зол – жди беды! Как насчет небольшого фокуса?»

– Псих, – покачал головой Герман. – Чертов психованный псих.

В следующее мгновение он увидел темное пятно в углу экрана. Нахмурился, пригляделся: пятно в форме… Кошки? Очень похоже. Но какого лешего? Откуда оно взялось?

Вдоль экрана побежала красная строка:

«На станице девочки Анечки восстал из мертвых котенок Лапочка. Гы-гы-гы! На странице девочки Анечки восстал из мертвых котенок Лапочка. Гы-гы-гы! На странице…»

Герман вскочил со стула, почесал затылок, нервно выкурил сигарету и ткнул пальцем в монитор:

– Какого черта здесь творится?!

Он сел на стул и, судорожно водя мышкой, начал искать страницу Анечки.

Вот она.

Герман нажал на кнопку.

Бегущая строка исчезла, появилась старица девочки. Но что это?… Могилка на рисунке Анечки была разрыта. А все цветы и фотографии котенка стали серые, будто выцвели. По экрану ползло темное пятно, за ним – еще одно. «Может, это какие-то хакерские штучки? – предположил Герман. – Должно быть, Некромант проделал хакерский „фокус“».

Он вернулся на главную страницу, по которой неслась красная строка:

«Попугай Кеша – воскрес. Гы-гы. Питон Сэт – восстал из мертвых. Гы-гы. Рыбка Голди – ожила. Гы-гы. Крыса Шуша – воскресла. Гы-гы. Хамелеон…»

– Как он вообще это делает?! – на лбу Германа выступила испарина.

По экрану ползали тени, в которых Герман легко угадывал и кошек и птиц и змей. Вон призрачная рыбка проплыла. А вот скачет кролик. А это кто? Динозавр? Да, некий профессор Челленджер, уверявший, что побывал в затерянном мире, запрашивал себе страницу.

Герман принялся «бегать» по кладбищенским участкам…

«Мы будем помнить тебя всегда, Мухтар!»

На потемневшей, будто ее сделали в начале прошлого века, фотографии, могилка Мухтара была разрыта.

Следующая темка:

«Нашему любимому поросеночку Фунтику…»

На фотке – воронка в земле, как после взрыва.

Другая страница:

«Мы любим тебя, Чи-чи! Ты была самой веселой обезьянкой…»

Могилка – разрыта.

Следующая:

«Покойся с миром, Бяшка».

Разрыта.

Разрыта.

«Мы верим, что ты сейчас в змеином Раю, Каа!»

Дыра в земле, от которой тянется волнистый след.

Следующая:

Разрыта.

Вот! Страница, украшенная черепами и сатанинскими знаками:

«Здесь лежит кот Люцифер. Он очень любил Тяжелый рок. Надеюсь, мы встретимся с тобой в Аду, дружище!»

Могилка на фотографии была цела. Хотя…

– Какого черта?! – Герман схватился за голову.

На его глазах земля на могилке зашевелилась, надгробный камень накренился. Показались когтистые лапы, за ними – черная кошачья голова. И, наконец, вылезло мохнатое тело с облезлым хвостом. Люцифер повернул голову и вперил взгляд мертвых остекленевших глаз в Германа. А потом… он натужно улыбнулся, совсем как его Чеширский собрат из сказки про Алису. Из пасти кота выскочило белое облачко, в котором было написано: «Мяу – мяу. Гы-гы-гы!» Люцифер постоял так несколько секунд – с его шерсти падали влажные комочки земли, – и потопал прочь от собственной могилы. Скоро он скрылся за пределами снимка, а сама фотография начала терять цвет, делая и без того мрачную страницу еще более мрачной.

– Проклятый некромант! – прошипел Герман. Под мышками у него растекался пот, по спине бегали мурашки, а правый глаз нервно подергивался.

Он потянулся к мышке, чтобы отключить интернет, но темка Люцифера вдруг исчезла. Появилась главная страница сайта, вдоль которой тянулась красная строка:

«…Как тебе мой фокус? Но это еще не все! Как тебе мой фокус?…»

– Да пошел ты! – выкрикнул Герман и ударил кулаком по столу.

Тени на мониторе разлетелись в разные стороны, и исчезла красная строка. Зато в углу экрана появилась надпись: «Жизненная сила 100 %».

– Что ты еще задумал, Некромант?

Словно в ответ на его вопрос на мониторе появилась призрачная летучая мышь. Размахивая перепончатыми крыльями, она подлетела к аватарке с фотографией Германа и села на квадратную рамку.

Тут же надпись в углу начала меняться:

98%

97%

96 % Гы-гы.

Герман переводил взгляд со своей аватарки, к которой прицепилась летучая мышь, на странный счетчик, и снова на аватарку.

– И что все это значит? – странно, но он почувствовал любопытство.

90%

89%

Ему вдруг стало холодно.

85%

84%

Голова закружилась.

80%

79%

Руки покрылись бледными пупырышками, а тело стало неметь.

70%

69%

– Какого хрена? – губы еле ворочались. Веки налились тяжестью, перед глазами мелькали темные пятна.

61%

60%

– Не… хочу, – одеревеневшая рука Германа потянулась к системному блоку.

57%

56%

Палец нащупал кнопку отключения компьютера…

53%

52%

51 % Гы-гы.

… и экран монитора погас.

Обессиленный Герман упал со стула и провалился в тяжелый сон.

Content

Дмитрий Видинеев
Некромант

Тропа войны

Хомячок

Цель номер один

Ёжики в тумане

Здесь живет Обжорка

Некромант