Андрей Воронцов

Корабль в пустоте

Etruscum non legitur

(Этрусское не читается).

Древнеримская поговорка

Турбины взвыли, засвистал снаружи ветер, побежала назад серая полоса асфальта наперегонки с зеленой полосой травы. Замелькали вышки, будки, самолеты, ангары, топливозаправщики. Тополя замахали руками, прощаясь. Нарастало томительное ощущение потери соприкосновения с землей. «Эйрбас», разгоняясь, словно наливался ее тяжестью, пока под днищем что-то не оборвалось, и пронеслась пустота. Мир качнулся и пошел вниз. Косой макет аэропорта остался лежать в зеленом поле, разлинованном взлетными полосами, его разом обступила степь с ветвящимися по ней балками, слева набежала толпа домов, хаотичная в предместье и выстраивающаяся в шеренги ближе к центру. Аэропорт с диспетчерской вышкой пропал, как будто его не бывало, внизу лежал город Южноморск, разрезанный узкой темной щелью бухты, которая светлела, расширяясь к морю. Мгновение – и оно уже заполнило собой весь горизонт, навалилось молодой грудью на старый, морщинистый берег. Вдруг над обрывом сверкнули на солнце два стеклянных кубика. Что-то помстилось в них знакомое… Да это же «Аквариум»! И то ли солнце превратило его крошечные грани в увеличительные линзы, то ли примерещилось мне на секунду, но увидел я, словно сквозь крышу, игрушечные коридоры, двери, комнаты, холлы, лестницы, лифты, фойе, зеркало, а в зеркале – теряющийся в бесконечности зал…

* * *

Впоследствии выяснилось, что сорок девять человек исчезли еще вечером, а не утром, когда все всполошились. Придя на завтрак, я удивился, не встретив в гостиничном кафе ни души. Посмотрел на часы – опоздал? Да нет, 8.20, а завтрак с восьми. У стойки с едой совершенно нетронутый вид, на столах ни крошки, приборы разложены в идеальном порядке. Всё блестит и ждет едоков, башня из чистых тарелок стоит по стойке смирно, а едоки куда-то запропастились.

– Неужели я первый? – осведомился я у девушки из обслуги, показывая отельную карточку.

Та как-то неопределенно пожала плечами, даже не попытавшись изменить заспанно-неприветливое выражение лица на нейтральное. Я редко бываю первым на какой-нибудь раздаче, но, если такое случается, не умею извлекать выгоду из положения. Вот и сейчас: кажется, выбирай-не-хочу – самую глазастую яичницу, самые пухлые сосиски, самый румяный круассан. Да как-то неудобно пользоваться случайным преимуществом, хотя кухонной девушке это, скорее всего, по барабану. Неловко, чувствуя спиной ее взгляд, набрал того, что попалось под руку, нацедил кофе из автомата, сел в самый дальний угол. Дурацкая ситуация: один ест, другая смотрит. Может быть, и не смотрит, да какая разница, если представляешь ее взгляд. Однако – где же остальные? Сказано: сбор в восемь сорок пять внизу, а еще никто кроме меня не завтракал. Или ученые гульнули вчера, а сейчас не могут оторвать чугунных голов от подушки? Но, вернувшись поздно вечером с ознакомительной прогулки по городу, никаких звуков гульбы я не слышал. Вообще было как-то тихо, и никто не встретился мне по пути к номеру. Да и сейчас никто не встретился, даже удивительно. Отель-то, понятное дело, почти пустой – не сезон, а вот участников конференции этрускологов, прибывших автобусом из аэропорта, вчера на ресепшене толпилось много.

Или я упустил какие-то изменения в программе? Вчера ушел, едва заселившись, зная, что свободного времени больше не будет. Первый день – пленарное заседание, второй – работа по секциям, вечером – банкет, а на третий день, после подведения итогов и обеда, отъезд. Теперь не советское время, чтобы еще денек выделять гостям на культурно-ознакомительные мероприятия. Отстрелялись – и домой, чтобы лишние деньги на вас не переводить. Это только на Востоке гостей еще не торопятся выпроваживать.

Нет, если бы были какие-то внезапные изменения, то мне бы сообщил об этом портье, вручивший по моем возвращении пакет на мое имя с документами конференции. Я их у себя просмотрел, и там было написано то же самое, что сказал в автобусе координатор: завтрак – 8.00-8.40, отъезд на конференцию – в 8.45, с 9.00 до 9.30 – регистрация участников в городской библиотеке. Ладно, Бог с ними, что мне за дело? Главное, самому не опоздать. Я допил кофе и пошел обратно в номер, собираться.

В коридорах, у лифтов снова я никого не встретил. Ну, значит, здесь так. Пусто и необыкновенно просторно. Номер мой был чуть не с футбольное поле. Окна – от пола до потолка, отдернешь шторы – море света. Прямо все шесть, а не пять «звезд». Не говоря о том, что «звездами» я вообще не избалован и был бы доволен приличными тремя, иными словами – номером размером со здешнюю ванную. Вчера кто-то сказал, что отель только-только построил некий высокий чин из Минэкономразвития и мы в нем едва ли не первые постояльцы. Мы да еще местная футбольная команда. (Дело ясное – пробное заселение оплачивается из бюджета. Эти, из Минэкономразвития, умеют устраиваться). У футболистов статус был поскромнее нашего. На ресепшене я слышал, как молодой человек в спортивном костюме с обидой говорил лысому жилистому тренеру: «Нам же обещали, что игроки будут жить по одному!». «Так то игроки! – парировал тот. – А ты кто? Вратарь!» Оказывается, вратарь – не игрок. Во всяком случае, здесь.

По совести говоря, среди этрускологов – я тоже «не игрок». У меня даже нет ученой степени. Но я автор книги о праславянах, в которой есть глава об этрусках. Не то чтобы я напрямую выводил русских из «этрусских», как это сейчас модно, однако те материалы по сравнительной лингвистике, что я прочитал по ходу работы, свидетельствовали, что случайных этимологических совпадений в истории языков почти не бывает. Допустим, этруски – это римское название, но сами-то они себя называли расена. Причем и «расена» эта известна нам в передаче историков древности, не заботившихся о транскрипции, а в этрусских надписях читаем просто – «рус». И «земля» у них была «земеля». При таких совпадениях нашим лингвистам и историкам нужно быть дураками, чтобы не искать общности. Другое дело, что в таинственном языке этрусков чем дальше в лес, тем больше дров, и «дрова» эти, с позволения сказать, не очень похожи на что-то славянское, а тем более русское. Однако и язык «Беовульфа» слабо напоминает не только современный английский, но и староанглийский. Всё то, что мы подразумеваем, говоря о древнеславянском или древнерусском, основано на сравнении средневековых образцов с современным языком. А ведь древнеславянскому, в свою очередь, предшествовал другой язык, более древний. Был ли он этрусским, венетским или ретским, мы не знаем. Но общее между этрусским и русским, если оно есть, можно найти, последовательно подбирая соответствия этрусскому в старославянском, древнерусском и уж потом только в русском. И не оттого ли «этрусское не читается», что читают неправильно, ища «формулу соответствия» в неславянских языках? Ну, и так далее – об этом и была моя глава. Надо сказать, что подобных теорий, начиная с XIX века, выдвигалось немало, и я не знаю, почему именно меня пригласили на конференцию. Наверное, в качестве мальчика для битья, чтобы показательно выпороть и в очередной раз объявить антинаучными воззрения тех, кто ищет родство русского и этрусского. Я, вообще-то, не против: в нынешних условиях академическая порка – не худшая форма пропаганды твоих взглядов. И возможность, к тому же, дать вторую жизнь моей книге, которая вышла не очень большим тиражом. Доктора и кандидаты эти докажут, конечно, что я неуч, но сами наверняка не предложат ничего нового, и моя тема окажется на конференции самой интересной. Так я мнил, а как оно будет на самом деле, Бог знает.

В номере я взял папку с бумагами, бейджик и спустился в холл. Навстречу цугом шли раскрасневшиеся футболисты – видимо, после пробежки, в предвкушении завтрака. Этрускологов же я снова не увидел никого. Я человек мнительный и сразу стал думать: может, меня так изолируют? Но зачем? Я же не напрашивался на это мероприятие. Подошел к портье – это был другой, не вчерашний.

– Скажите, а где участники конференции?

– Простите, какой конференции? – не понял тот.

– Международной конференции этрускологов. Вы что, не слышали о них?

– Слышал, но не видел. Вы первый.

Я опешил.

– Позвольте, вчера целый автобус заселился!

– Но я не дежурил вчера.

Дурдом! Я повернулся и вышел на улицу. На парковке увидел автобус с табличкой на лобовом стекле: «Международная конференция этрускологов». А, вот и славно. Наверное, ждут только меня. Я вошел в открытую дверь. Водитель, скучая, сутулился над баранкой. Все места в салоне пустовали. Я молча показал шоферу бейдж и сел у окна. Надоело мне спрашивать об этих этрускологах. Что я, в конце концов, организатор, что ли? Пусть сами разбираются.

Мы сидели и молчали. Площадь перед новеньким отелем была пуста. Несколько машин, кипарисы с ван-гоговскими хохолками, южные белоствольные тополя. Тишина, солнце. Незаметно для себя я задремал. Потом очнулся и посмотрел на часы. Три минуты десятого.

– А мы не опоздаем к началу конференции? – спросил.

– Если я повезу вас одного, мне придется потом возвращаться за остальными, – ответил водитель. – А у меня только одна путевка – туда и обратно.

– Стало быть, вы еще не отвозили никого?

– Нет, кроме вас никто не приходил.

– А давно вы здесь?

– С восьми сорока.

Я вытащил телефон и нашел в «Именах» записанный вчера номер координатора Хачериди, позвонил. «Аппарат абонента отключен или находится вне зоны досягаемости», – был ответ. Я уже ничему не удивлялся. Выйти, что ли, взять такси? Но ради чего, скажите на милость, я буду это делать, если там всё равно никого нет? Или все этрускологи вышли из отеля поодиночке и уехали на такси?

– А такси здесь на площади кто-нибудь брал, вы не заметили?

– Если и брал, то не здесь. Отъезжающих машин я не видел. И приезжающих тоже. Может быть, вам сходить в гостиницу, разбудить ваших товарищей?

– Знать бы еще, где живут эти товарищи! Я не смотрел, куда их заселяют. На своем этаже никого из них я не видел.

– Так спросите на ресепшене.

– Спасибо, уже спрашивал. Там теперь портье из новой смены, которому всё по барабану.

– Тогда так и будем стоять? Мне-то, в общем, всё равно.

– Я понял. Мне, наверное, не всё равно, но что я там буду делать один? Посижу еще с вами, потом поеду на такси.

Шофер выругался и завел двигатель.

– Обратно за ними поеду, если оплатят вторую ходку из своего кармана. А то что же это: взрослые люди и не могут собраться вовремя!

Город Южноморск, как и следовало из названия, лежал у моря, но не был курортом. Точнее, он всегда хотел, но как-то не складывалось. Не хватало то ли доступных пляжей, то ли атмосферы беззаботности и легкого разврата. Здесь трудились, служили на военном флоте и ловили рыбу. Утренние улицы были чисты и по-приморски старомодны, с обилием юной зелени на бульварах и необыкновенным количеством балкончиков, облепивших фасады домов времен царя Александра Третьего Миротворца. Развязная реклама тут смотрелась странно, как хулиганство. Люди степенно шли по своим делам или без всякого дела. Им, похоже, не нужен был сверхскоростной мобильный интернет или даровые пять тысяч за первую ставку в спортивном тотализаторе «Фонбет». Столь же равнодушными оставляли их многочисленные ювелирные магазины, которых в наших городах развелось больше булочных. Автобус ходко двигался по улицам, не обезображенным пробками. В небе парили на изогнутых крыльях чайки, напоминая о близости моря. Самого же моря не было видно: оно лежало внизу, стиснутое длинной узкой бухтой, а открытая вода имелась как раз там, откуда мы выехали – у отеля «Аквариум», курортной надежды города.

Я почти не удивился, когда увидел, что холл городской библиотеки пуст. Мое одиночество уже обрело тенденцию, и странно было бы, если бы оно враз нарушилась. Девушка, сидевшая за столом регистрации под вывеской «ЭТРУСКИ: ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА. Международная научно-практическая конференция», имела какой-то напуганный вид и всё косилась в сторону коренастого мужчины в сером костюме, стоявшего лицом к окну.

Лист с фамилиями участников перед регистраторшей был девственно чист. Я подошел и представился.

– Почему вы один? – прошептала она.

– А с кем я должен быть? – прикинулся непонимающим я. Если не удается ничего выяснить напрямую, то пойдем обратным ходом.

– Где ваши коллеги? Конференция должна уже начаться. В зале журналисты. На открытие приехал наш глава администрации.

Мужчина у окна повернулся ко мне. Бугристый лоб его навис над глазами, брови сдвинулись в одну линию. Без сомнения, он был зол.

– Хорошо, я понимаю, вы ученые, а не чиновники или солдаты, – процедил сквозь зубы он. – Но должно же быть и у вас какое-то представление о порядке. Город сделал всё для успешного проведения конференции. Хотя мы не имеем таких возможностей, как Москва. А вы? Зачем вы взялись за это дело, если не способны организовать людей? Почему вы приехали один?

– Что же здесь странного? Я и в ваш город прилетел один, и сюда приехал один, – ответил я. – Вы, вероятно, решили, что именно я организатор от этрускологов? Нет, я обыкновенный участник. Причем я вовремя вышел из отеля и вовремя сел в автобус. И этот вопрос: «Почему я один?» – у меня самого крутится на языке с утра.

– То есть, вы хотите сказать, что автобус привез только вас?

– Совершенно верно.

Глава администрации сочно выговорил букву «б», но осекся и раздавил зубами прочие буквы предполагаемого мной слова.

– А куда могли запропаститься остальные? Там же у вас и иностранцы есть!

– Я думаю, вы уже поняли, что это вопрос не ко мне. Нужно звонить организаторам.

– Да звонили! – скривился он, кивнув в сторону дамы за столом. – Недоступны!

Я развел руками:

– И мне недоступны.

Мэр задумался на секунду, пожевал узкими губами, глянул на часы и бросил регистраторше:

– Я поеду к себе. Вернусь после перерыва, скажу приветственное слово. Звоните. И всегда вот так с этой Москвой! Не по-людски!

Он ушел, сердито вбивая каблуки в плиточный пол. Мы остались с девушкой одни.

– Ну хоть вы распишитесь, – предложила она.

Я поставил автограф и пошел в зал.

* * *

Полтора десятка местных журналистов и блогеров, томившихся бездеятельностью там, сразу окружили меня, когда поняли по бейджику, что я «участник». За неимением гербовой пишут на простой, так и я на несколько минут превратился в звезду науки. Никогда в жизни я не был настолько популярен. Меня интервьюировали сразу несколько человек. Особенно старалась одна молодая дама с расширяющимся книзу носом, как у красоток Модильяни:

– Почему исчезли этруски?

– Я же вам говорю: я тоже с утра их не видел…

Народ засмеялся, а я поморщился. Острить я не хотел: просто, уже по привычке, услышал «этрускологи» вместо «этруски».

– Простите, я думал, вы всё о моих запропавших коллегах… Знаете, есть народы, которые исчезают, как кельты или готы. Вот и этруски исчезли.

– Я читала, что римляне всему научились у этрусков. Значит, ученики превзошли учителей?

– У них был сильнее выражен инстинкт государственности.

По лицу дамы пробежала тень. Видимо, она была либералкой.

– В Северной Корее тоже сильно выражен инстинкт государственности. Но значит ли это, что за ней будущее?

– Ничего не могу сказать про Северную Корею, не был. Но, если вдруг ослабнет ее южный сосед и с полуострова уйдут американцы, то какая из Корей возобладает? Наверное, та, в которой сильней государственность. Вот и римляне: да, они не придумали водопровода и даже тогу позаимствовали у этрусков, но им, чтобы послать куда-то войско, не требовалось вести переговоры между двенадцатью городами.

– Значит, всё так просто?

– Да, всё просто, как и в нашей жизни. Только мы не доживаем и до ста лет, а история складывается столетиями. Вот и судите сами, просто или нет было небольшому племени из Лация создать империю, окружившую Средиземное море, словно это какое-нибудь озеро.

– Если римляне действительно переняли всё лучшее от этрусков, зачем нужна этрускология? – поинтересовался молодой человек хипстерского вида.

– Затем хотя бы, что римляне без этрусков погибли. Для них, кстати, полное исчезновение их языка и искусства в первом веке нашей эры стало неприятной неожиданностью. Римляне, очевидно, всё же хотели бы иметь при себе небольшую прослойку этрусской элиты, чтобы она и дальше подпитывала их в научной, технической и культурной сфере. Иначе чем объяснить, что будущий император Клавдий написал фундаментальную «Историю этрусков» в двадцати книгах и составил к ней словарь этрусского языка? Ничего подобного не было за всю историю римско-этрусских отношений. Очевидно, что Клавдий хотел оживить ассимилированное этрусское сообщество. Но было поздно.

– Значит, существует этрусско-римский словарь? Почему же сейчас не могут читать этрусские надписи?

– Ни одно из сочинений Клавдия до нас не дошло. Причем они были утеряны еще тогда, в эпоху расцвета Рима, во втором веке. Это довольно странно, поскольку Клавдия, как и Августа, после смерти обожествили. Но, видимо, он написал нечто такое о роли этрусков в истории Рима, что не пришлось по вкусу ни Нерону, ни его преемникам.

– А может быть, и потомков этрусков уже не было в Риме? Иначе бы они озаботились, чтобы сохранить свою «Историю»? – спросила дебелая женщина с могучими ляжками, выставленными на всеобщее обозрение мини-юбкой. Она представляла местное ТВ, судя по оператору с «Бетакамом», выполнявшему ее указания.

– Весьма может быть. Согласно свидетельствам античных историков, в восемьдесят девятом году до новой эры на Апеннинах нет-нет да звучала этрусская речь, и продавались еще их знаменитые вазы и зеркала. Потом – как отрезало. А всё дело в том, что именно в этом году этрусков объявили римскими гражданами. По обывательским понятиям того времени, мало отличавшимся от нынешних, это было хорошо, сулило обладателям новые права и возможности, а с точки зрения той небольшой доли самостоятельности, что еще оставалась у этрусков – не очень. Фактически их переверстали в римлян, обязав забыть, что они этруски. Полагаю, что тем из них, кто сумел к концу первого века до новой эры сохранить национальную идентичность, это совсем не понравилось. Но в новом статусе особого выбора не было: либо ты римский гражданин, либо нет. И тем, кто решил «нет», пришлось, очевидно, покинуть пределы империи.

– И куда же?

– Это одна из этрусских загадок. Но в Ватикане хранится средневековая карта Древнего Рима, на которой указано две Этрурии: одна, нам известная, находится на Апеннинах, а другая – значительно восточнее, над средним течением Дуная, в Карпатах.

– Неужели на территории нынешней Украины? – оживился пожилой плешивый мужчина в «разгрузочном» жилете, старейшина местного журналистского цеха, очевидно.

– Не исключено. Только не говорите об этом украинскому делегату, если он имеется. Шутка. Границы второго местопребывания этрусков на этой карте не обозначены: просто написано «Этрурия» и поставлен прямоугольничек. Ни координат, ни названий кроме Дуная, всё примерно. Но по общему местоположению это, и впрямь, может быть и Закарпатье, и Прикарпатье, и Буковина.

– А как в свете этой карты вы смотрите на утверждения, что этруски имеют отношение к русским?

– Перед нами тот уникальный случай, когда непосредственными носителями этого утверждения были не исследователи, а исследуемые. Разве сторонники «русской версии» назвали этрусков русами, расами, расеной? Нет, они сами. Римляне же говорили в точности, как и мы – «русские», с тем исключением, что зачем-то прибавляли к этому слову союз “et” – «и». “Etruscans”, «ирусские». Тут, кажется, что-то вроде истории с подпоручиком Киже. Очевидно, в каком-то давнем документе перечислялись народы Апеннин, в том числе, “еt ruscans”, без разбивки на слова, как это тогда было принято. А потом, по прошествии времени, кто-то, уже малознакомый с тамошними этносами, переписал название этого народа вместе с союзом “et”. И пошло – «этруски». Они, кстати, и славянами себя называли – “cluveni”, в Пиргийских табличках пятого века до нашей эры. Это вообще первое зафиксированное в истории упоминание о славянах. Переводы этрусских надписей, сделанные с использованием славянских и древнеславянских языков, по-моему, самые убедительные и отражают суть рисунков при надписях.

– Можете ли вы привести примеры?

– Ну, вот, скажем, часть надписи седьмого века до нашей эры, начертанной на спине змеи, обвивающей кувшин: «Е малу дике малу века ви сия жили». Нам с вами, пожалуй, тут незнакомо только слово «дике» – точнее, употребленное его значение. Между тем, на словенском и сербохорватском языках «дика» – доблесть, слава. Словенец Матей Бор совершенно справедливо переводит эту фразу на свой язык: “Je malo dike, malo veka v tem žitji”. По-русски же будет: «Мало славы, мало времени в сей жизни». Для кого-то это удивительно, а вот знаменитый академик Марр считал, что в недрах русского языка существует огромное этрусское наследие, притом в составе наиболее коренных русских слов.

– Каких же?

– Рай, радуга, рок, рокот, тризна, луч, глаз, рот, рождать, расти, раб, отрок, ребенок, река, ремесло, рыть, рушить, стричь, красный, румяный, рыжий, лайка, конь, лошадь, лось, – и это лишь малая часть слов.

– В чем же тогда проблема? «Русскую версию» не принимают западные этрускологи?

– Они ее даже не обсуждают. Любопытно послушать, что они скажут на этой конференции. Хотя лично мне это заранее известно. Для западных ученых этруски без приставки «эт» политически неприемлемы, ибо в обратном случае выходит, что протославяне стояли у истоков древнеримской цивилизации. А значит – европейской цивилизации вообще, ведь она строилась по римскому образцу. Тем не менее, не все сторонники «русской версии» русские или славяне. Например, Себастьяно Чампи, пионер «славянской этрускологии», итальянец. На родине его методы объявили ненаучными, хотя этрускологов такого уровня не было в тысяча восемьсот двадцать четвертом году не только в Италии, но и во всей Европе. Причем Чампи, в отличие от оппонентов, знал славянские языки. С тех пор картина не меняется: «славянский след» отвергают прежде всего те, кто не имеет никакого представления о славянской лингвистике. Таков, с позволения сказать, «истинно научный метод».

– Вы, как можно понять, сторонник именно «русской версии»? – уточнил давно тянувший руку человек с бритым интеллигентным лицом, выделяющийся среди остальных костюмом и галстуком.

– Я постарался ее объективно изложить в главе своей книги о праславянах – скорее, в информативном, нежели в апологетическом ключе. И тому есть причины. Этрусков недаром считают самым загадочным народом. Откроешь у них одну тайну, и вылезет десять. Так и с «русским следом». Допустив, что этруски – праславяне, мы вправе ожидать эволюцию их языка от праславянского к древнеславянскому. Практически же это означает, что поздние этрусские надписи должны быть нам понятнее, чем ранние.

– А это не так?

– Совсем не так. Как славянские довольно легко прочитываются как раз ранние надписи, а в поздних можно лишь отыскать славянские корни и следы славянского синтаксиса, но смысл понять невозможно. Такое ощущение, что язык этрусков после пятого века до нашей эры претерпел сильные изменения под влиянием другого языка.

– Какого же?

– Новая этрусская загадка. Ясно лишь, что ни к латыни, ни к языкам других италийских народов он не имеет никакого отношения. И тут приходится вспомнить версию «отца истории» Геродота о происхождении этрусков. Они якобы жили еще до Троянской войны в малоазийском царстве Лидия и отплыли в Европу, сначала на Балканы, а потом на Апеннины, спасаясь от многолетнего голода, постигшего страну. Именем их предводителя, Тиррена или Тирсена, названо море, омывающее итальянский «сапог» с запада. Эта теория скептически воспринимается многими сторонниками как «славянского следа», так и «неславянского», ибо близкие ранним этрускам по языку и письменности альпийские реты пришли явно не из Малой Азии. Язык же лидийцев совершенно иной, нежели этрусский, и вряд ли он влиял на него в поздний период существования Этрурии. Но вот какая штука… В отличие от других античных историков, Геродот жил не в пору угасания или исчезновения этрусков, а тогда, когда они еще были в силе, то есть в пятом веке до нашей эры. Как современник, он имел возможность общаться с настоящими этрусками, а не латинизированными. Поэтому просто взять и отмахнуться от версии Геродота невозможно.

– Получается какой-то заколдованный круг.

– Еще какой заколдованный! Оттого усилия исследователей, независимо от их отношения к «славянскому следу», направлены на устранение этого противоречия. Вспоминают, в частности, что было несколько волн миграции на Апеннины из Малой Азии. О первой нам говорят такие античные авторы, как Гомер и Цицерон. Речь идет о царе Энее и его соотечественниках, союзников троянцев в войне с греками, покинувших Трою после ее падения. Надо сказать, что имя царя и название его народа, энетов, звучат у Гомера так потому, что древние греки не знали звука “v” и замещали его звуком “h”, дигаммой. А поскольку нам известен народ «венеты», который многие исследователи считают праславянским, а финны, эстонцы и карелы до сих пор называют так нас, русских, то мы вправе спросить, не являлись ли энеты Гомера на самом деле венетами? Тем более, что римляне, имеющие звук «в», называли гомеровских энетов именно венетами. Точно так же они называли представителей атестинской или палеовенетской культуры, живших на северо-востоке Апеннин с начала первого тысячелетия до нашей эры. Это те, кому обязана своим названием Венеция. То есть, венеты из Малой Азии мигрировали не вслепую, а к европейским сородичам, причем двумя колоннами, если верить историкам древности. Первая во главе с Энеем, вторая – во главе с троянским старейшиной Антенором. А учитывая, что у атестинских венетов и этрусков была практически одна и та же письменность и схожий, хотя и не одинаковый язык, мы можем предположить, что малоазийские венеты и были предками ранних этрусков, надписи которых читаются с помощью древнеславянского языка. Допустим далее, что история, рассказанная Геродотом, верна. Только лидийцы во главе с Тирреном являлись не праотцами этрусков, а прибывшей к ним новой миграционной волной. Встроившись в этрусское сообщество, тиррены постепенно возобладали над праславянским элементом в нем. И надписи этрусков этого периода нами уже почти не читаются. Всё вроде бы логично, только непонятно, зачем лидийцам потребовалось перенимать письменность этрусков, если у них была своя, схожая с древнегреческой.

– Говорят еще о пеласгах как предках этрусков.

– Собственно, пеласги, по мнению многих историков, и есть тиррены. Говорят также, что и гомеровские энеты – суть пеласги и тиррены, потому что местопребывание этих трех народов и маршруты миграций пересекаются. К тому же, на острове Лемнос в Средиземном море, являющемся перевалочным пунктом для мореплавателей-пеласгов, обнаружены две надписи седьмого-шестого веков до нашей эры, выполненные схожим с этрусским алфавитом и языком. Причем одну из них, Эфестийскую, ничего не стоит перевести на русский даже мне, неспециалисту.

– И что же там написано?

– “Hktaonosi heloke soromš aslaš”. «Сором», как известно, на древнерусском – «стыд», «позор», «срам». «Хтонический» по-гречески – «подземный». Слов “heloke” и “aslaš” я не знал и запросил перевод с разных языков у «Гугла». Он выдал, что по-турецки helak – это смерть, ад, проклятие, что соответствует греческому «коласи» – ад, геенна. Слово aslaš нашлось в литовском и латышском языках и означает «разделять». Такой лингвистический разброс не должен нас удивлять, ибо и древнерусский, и древнелитовский, и древнелатышский восходят к одному балто-славянскому праязыку. В нашем языке это “aslaš” сохранилось в виде слова «слоиться». Заимствования в турецком из греческого – тоже не редкость. Таким образом, есть все основания предполагать, что легендарные пеласги писали на некой смеси древнегреческого и праславянского, и означает Эфестийская надпись примерно следующее: «Подземный ад, позор разделяющим». Но, если я, не будучи лингвистом, так легко перевел ее, то не пеласги были таинственным «народом Х», сделавшим этрусский язык из читаемого нечитаемым.

– Тогда кто же? Есть предположения на этот счет?

– Лично у меня не было, пока я не обратил внимания на одну этрусскую надпись с кувшина, переведенную Матеем Бором. В ней осуждаются «русы», пьющие “c jeme cu hetie”. Что за “hetie”? Первое, что приходит в голову – это хетты. Или, скорее, хеттиты, то есть потомки древнего индоевропейского народа хетты, во времена этрусков уже не существовавшего. Так может быть, это они были геродотовыми «лидийцами», а никакие не пеласги, обосновавшиеся на Апеннинах уже давно? Геродот едва ли знал разницу между лидийцами и хеттитами, жившими в Лидийском царстве. Да и хронология у него хромает: Тиррен сотоварищи никак не могли отплыть в Европу из Лидии за столетие до Троянской войны, потому что никакой Лидии тогда еще не было. А при Геродоте ее уже не было, так что он излагал легенду о происхождении этрусков с чужого голоса. Естественно, при таких обстоятельствах весьма возможны анахронизмы и неточности. Описанный Геродотом голод случился, вероятно, после разрушения Лидийского царства персидским царем Киром в пятьсот сорок шестом году до нашей эры. Тогда всё сходится, и лидийские хеттиты вставляются в схему этрусской истории. Ведь не сразу же они превратились в этрусков, был какой-то период взаимной притирки, едва ли короткий. Фрагмент из него и зафиксировала переведенная Бором надпись на кувшине, что само по себе весьма ценно. Только вот незадача с «хеттским следом»: поздние этрусские надписи не удается прочесть и с помощью хеттского языка, который полностью реконструирован.

– Новый тупик?

– Да, и, похоже, не последний. Предполагается еще, что на индоевропейский язык этрусков оказал сильное влияние какой-то неиндоевропейский, отчего и получился сложнейший субстрат, ключ к которому мы подобрать не можем. Возможно ли это? Возможно: лет за двести до Первой Пунической войны некоторые этрусские города задружились с карфагенянами или финикийцами, семитским народом, проживавшим в Северной Африке. Известные Пиргийские таблички пятого века до нашей эры выполнены на двух языках – этрусском и финикийском. Когда их обнаружили, этрускологи всего мира праздновали победу, думая, что это билингва, и теперь нет препятствий для расшифровки этрусских слов посредством финикийских. Но не тут-то было: финикийская версия оказалась не переводом, а отдельным текстом, хотя и повествующим о том же событии. Однако показателен сам факт появления двуязычных табличек и то, что в своем тексте этруски выказывали почитание финикийской богини Астарты наряду со своей Уни-Юноной (этот фрагмент прочитывается всеми переводчиками). Такое произошло с этрусками впервые после признания ими греческих богов. И, стало быть, более тесные контакты с финикийцами, включая широкие языковые заимствования, вероятны. Между тем, карфагенская религия была далеко не безобидной: там считалось обычным делом сжигать живьем детей-первенцев в качестве жертвы Ваалу и Астарте. Едва ли этруски об этом не знали. Но они, очевидно, искали сближения с финикийцами для укрепления своих позиций в противостоянии с римлянами, а финикийцы хотели от этрусков того же. Эти надежды оказались напрасны: ни карфагеняне не помогли Этрурии против римлян, ни этруски Карфагену, когда Ганнибал вторгся в Италию.

– Этруски поняли, что финикийцы эти никогда не помогают славянам! – сказал доселе молчавший мужчина с рублеными чертами лица и бородой. Народ заулыбался – видимо, бородатый не раз веселил их подобными «приколами».

– Вот и решайте теперь, славяне этруски или русские, даже если они сами себя так называли. И на каком языке говорили те, кто предположительно оказался в Карпатах.

– Русские те, кто говорил на древнерусском. Остальные – этрусские, – предложил простое решение русопят.

– Другими словами, вы предполагаете ввести разделение на “ruscans” и “еtruscans”, где “et” означало бы отступничество от русского? Остроумно.

– А то, – охотно согласился бородатый.

Кто-то пошутил:

– Наверное, теперь конференцию можно вообще не проводить, вы уже поработали за всех.

Я очнулся. Повышенное внимание к моей скромной персоне убаюкало меня. Между тем, за полчаса этого импровизированного интервью ни один мой коллега в зале не появился. Что там этруски – они исчезли давно, а вот где этрускологи? Я что – вот так и буду один целый день вещать журналистам? Нет, поеду в гостиницу. Скажу девушке на регистрации, пусть меня вызвонят, когда они, наконец, соберутся.

Я встал и попрощался с прессой:

– Извините, друзья. Но мне действительно неловко заменять здесь всех. Давайте сделаем перерыв, что ли.

– Напишите, пожалуйста, как точно звучат надписи, переводы которых вы привели, – попросил, протянув мне свой блокнот, интеллигентный мужчина в костюме. – А то с голоса можно напечатать с ошибками.

– Вам как написать: кириллицей, латиницей или «этрускицей»? – пошутил я. – Я, знаете, могу и этрускицей – немного изучил ее, когда писал главу об этрусках для своей книги.

– Давайте лучше латиницей, – серьезно ответил тот. – А то, боюсь, в компьютерной программе нет этрускицы. – Профессионал, сразу видно.

Я написал и пошел на выход. Журналисты мне похлопали. О, слава, как ядовита твоя сладость! Как лишняя ложка сахару в кофе.

* * *

Стеклянная громада отеля была видна издали. Он и впрямь напоминал аквариум, только не один, а два, соединенные понизу перемычкой-вестибюлем. Я возвращался на такси, поскольку мне не улыбалось ехать назад в пустом автобусе и со злым водителем. В пронизанном светом «Аквариуме» было по-прежнему пусто, только давешний портье нервно тыкал в кнопки телефона. На меня он посмотрел затравленно. Не сказав ему ни слова, я пошел к лифту.

– Могу ли я вас пригласить на чашечку кофе? – услышал я за спиной.

Я обернулся. У стенда с газетами и журналами стоял кривоногий молодой человек в усах, который зачем-то натянул на себя узкие по моде брюки, делающей эту кривизну какой-то особо подчеркнутой и, даже не побоюсь сказать, развратной. Подстать брюкам был и его модный пиджачишко, который держался на одной пуговице, едва сходясь на уже обозначившемся брюшке.

– Простите?

– Капитан ФСБ Ротов Сергей Павлович, – он развернул красную книжицу. – Хотелось бы обсудить возникшую эээ… неординарную ситуацию.

Та-ак. Значит, дело не в опоздании или каких-то организационных нестыковках – всё серьезнее. Что за напасть на меня такая: постоянно попадать в истории! Я молча кивнул, и мы прошли в бар отеля, совершенно пустой об эту пору.

– Судя по вашему появлению, – предположил я, когда мы уселись за столик и заказали кофе, – мои коллеги так и не объявились.

Он покачал головой.

– Тогда при чем здесь ФСБ? Пропавшими людьми занимается полиция.

– Мы не можем игнорировать озабоченность властей города, что срывается важное мероприятие международного значения. К тому же, среди участников есть иностранцы, а это уже по нашей части. Скажите, нет ли оснований предполагать в поведении делегатов какую-то форму бойкота?

Я пожал плечами:

– Да я их не знаю, этих делегатов. Я писатель, они ученые. Сошлись мы вместе только у автобуса в вашем аэропорту. Лишь тогда я понял, что кого-то уже видел в самолете. Пока ехали, ни о каком бойкоте ничего не слышал.

– А что вообще слышали?

– Я не особенно прислушивался. Некоторые из них были хорошо знакомы друг с другом и болтали о каких-то им известных обстоятельствах и людях. А по пути еще говорил по внутренней трансляции координатор.

– О чем?

– Ну, например, что сегодня день заезда и питание в отеле для нас не запланировано, поэтому нам выдадут деньги на ужин в городе.

– А сами вы ни с кем не перемолвились словечком? Не завели знакомства, пока ехали в автобусе?

– В автобусе – нет. А в самолете разговорился с соседом с такой героической фамилией… ммм… как же его? Ворошилов? Нет – Киров! Доцент Киров, точно. Причем внешность фамилии решительно не соответствовала: ухоженная бородка, золоченные очки.

– И о чем вы говорили?

– Собственно, это он говорил. Я бы к человеку, сидевшему даже не рядом, а через проход, не стал обращаться. Дело в том, что он очень боялся летать и поинтересовался у меня, поскольку соседкой справа была женщина, будут ли в салоне разносить алкоголь. Ну, слово за слово, познакомились, поняли, что летим на одно мероприятие. Киров этот всё хотел довести до моего понимания, что в воздухе под нами будет пропасть в десять километров. «Это же уму непостижимо! Это же уму непостижимо!» – без конца повторял он. А на взлете попросил взять меня за руку. Через проход, представляете! Я машинально взял, и полсалона на нас оглянулись. Не знаю, что они подумали, но я после взлета постарался от его влажной ладони побыстрей освободиться. Ну, а дальше ему спиртного принесли, он немного успокоился. Когда стали снижаться, я прикинулся спящим, чтобы больше не держаться с ним за руки. Ну, вот и всё.

– Н-да, понятно. – Ротов был явно разочарован. – Хорошо, вот вы приехали… Ваши коллеги, что, не пошли в отель?

– Как это – не пошли? Все пошли.

– Почему же они не зарегистрировались?

– Позвольте?..

– Зарегистрированы в «Аквариуме» только вы.

Я не верил своим ушам.

– Да что вы! Передо мной у стойки стояло человека три и за мной невесть сколько. Как они могли не зарегистрироваться?

– А вы видели это?

– Что – это?

– Ну, как их регистрировали.

– Естественно, я не следил за действиями портье. Все брали карточки и шли их заполнять. Я тоже. А что уж он там с ними делал… Полагаю, вам лучше спросить у него самого.

– А видели ли вы, чтобы кто-то из ваших людей заселялся?

– В лифте со мной поднимались несколько человек – наши, не наши, сказать точно не могу. Но они вышли на других этажах, ниже. Так что я не могу знать, как конкретно и куда они заселялись. На моем этаже никого из них не было – во всяком случае, тогда.

– Вы, насколько я понял, сразу по заселении отправились в город. Когда вы спустились холл, там кто-то еще был?

– Полным-полно этрускологов. Я ведь только оставил в номере вещи. Кто-то еще стоял у стойки, а кто-то получал деньги на ужин у координатора. А вы говорили с портье?

Ротов замялся.

– Видите ли, он тоже куда-то исчез, – буркнул после паузы он.

Я закашлялся, поперхнувшись глотком кофе. Что? И портье исчез? Это дурной сон? Или какой-то дешевый детектив с элементами театра абсурда, в который я умудрился вляпаться? Спрашивается, за каким чертом я вообще поперся сюда? Что мне эта конференция? Разве я не знал, что не услышу здесь ничего нового? Покрасоваться, что ли, захотел? Ну, что ж, теперь ты можешь проявить себя: найди капитану Ротову полсотни этрускологов и одного гостиничного портье.

– А наш координатор? И он, что ли, исчез?

– Да, – кивнул он.

Воцарилось молчание. Кофе потерял вкус, мне нестерпимо захотелось в аэропорт, на самолет, домой.

– Да, вспомнил! За стойкой была еще девушка, она занималась футболистами. Неужели и она?..

– Увы, и она.

– А футболисты?

– Знаете, мне не шуток.

– Простите, я и не думал шутить. Но, согласитесь, исчезновение футболистов было бы не более непостижимо, чем исчезновение этрускологов.

– Футболисты в порядке. Хотя, лучше бы это их похитили: плетутся в конце турнирной таблицы, позорят город… И ими бы точно занималась полиция. Вот что я еще хотел спросить у вас… Мне, конечно, доводилось читать об этрусках, и общее представление о них я имею. Но тонкости мне неизвестны. Скажите, насколько резонансна тема конференции?

– Интерес к ней достаточно устойчивый, особенно учитывая загадочный характер этрусков. Что до остального… Вокруг этрусков, на мой взгляд, всегда есть какой-то налет чертовщины – вроде как у Проспера Меримэ в рассказе «Этрусская ваза». Но мне не доводилось слышать, чтобы похитили хотя бы одного этрусколога, не говоря уже о полусотне. Вот если бы темой конференции была коррупция власть имущих… или что-то в этом роде…

– А каких-нибудь научных сенсаций на конференции не предвиделось?

– Судя по темам докладов в программе, вроде бы нет. Ну, а содержания их, как вы понимаете, я не знаю.

– А ваш доклад? Вы ведь выдвинули в нем какую-то альтернативную версию?

– А вы откуда знаете?

– Из информации о вашем общении с прессой.

– Хм… оперативные у вас информаторы. Но я не понимаю вопроса. Вы намекаете на то, что я мог устроить похищение делегатов, дабы на конференции прозвучала только моя гипотеза?

– Не знаю, как насчет похищения, но хочется, согласитесь, понять, почему все куда-то пропали, а вы нет.

– Версия первая: я слишком быстро уехал из отеля и не попал на вечерний банкет, который делегаты себе организовали или кто-то им организовал, что вернее всего. И с этого банкета, затянувшегося за полночь, они почему-то в отель не вернулись.

– Но они, напомню, ни в какой отель не заселились.

– Это еще неизвестно. Надо найти портье, чтобы выяснить, почему он их не зарегистрировал.

– Согласен. Однако он не только их не зарегистрировал, но и не выдал им карты-ключи. Куда бы они возвращались? Они пропали с вещами! А вторая версия?

– Они решили поехать на какую-нибудь экскурсию за город, чтобы с пользой провести свободное время, а там сломался автобус. Не знаю, правда, зачем бы им потребовалось брать вещи.

– Далеко же они должны были уехать, чтобы не вернуться к утру!

– Отсюда версия третья: за время моего отсутствия произошло нечто такое, что заставило их сменить отель. В итоге произошла путаница, и автобус послали не туда.

– Это правдоподобней. Тогда с минуты на минуту они должны появиться: не в соседней же области этот отель!

– Вероятно, но они всё не появляются. А у вас есть их телефоны? У меня лично – только координатора, который недоступен.

– Да, нам дали в оргкомитете. Они тоже недоступны. ВСЕ.

– Четвертая версия. Сменив отель, они отправились ужинать и отравились некачественными продуктами, и были доставлены в инфекционную больницу. Телефоны у них забрали вместе с одеждой и документами. Вы уже обзванивали больницы?

– Занимаемся. И моргами тоже, простите. Отрабатываем также версию с ограблением делегатов, в частности, иностранцев – они обычно с деньгами. Только всё это напрасно, думаю. Об отравлении, ограблении или смерти полусотни людей мы бы давно уже знали. Это даже для Москвы круто.

– Знаете, в молодости я писал детективные романы и немного понимаю, как именно причины превращаются в следствия. С этой точки зрения все мои четыре версии не имеют особого значения. Ни предполагаемый банкет, ни экскурсия, ни переезд в другой отель, ни гипотетическое отравление не могли быть причиной происшедшего. Ход событий изменился именно здесь, в «Аквариуме», когда делегаты регистрировались, но необъяснимым образом не зарегистрировались. Копать нужно здесь!

– Согласен. И вы пока наш единственный свидетель. Поэтому просьба к вам не уезжать до выяснения обстоятельств.

– Вот это здорово! За что же мне такое наказание?

– Почему – наказание? Вы же всё равно сюда приехали на три дня. За это время, думаю, разберемся. Пятьдесят человек не иголка. А за вами будет присматривать ваш сотрудник. Так, неназойливо, вы его и не увидите.

– Час от часу не легче! Это еще зачем? Что же – если я не исчез, стало быть, я обвиняемый? Что у вас за практика такая?

– Вы не с той стороны смотрите на ситуацию. Надо так: все исчезли, а вы нет.

– И что?

– А то, что, если здесь имеется криминал, и вы лишь случайно не исчезли со всеми, то вы в опасности.

Я задумался. Хм, в самом деле…

– Хорошо, но через три дня – точнее, уже через два, – если, не дай Бог, ничего не выяснится, я уеду. Чтобы задержать меня подольше, вам придется предъявить мне обвинение.

– Ну, что вы. Я, думаю, до этого не дойдет. Будем надеяться, что всё выяснится сегодня. Да, вот еще просьба… При всей нашей озабоченности инцидентом, мы бы не хотели пока лишней огласки. А то мы поднимем гам-тарарам на весь свет, а потом окажется, что причиной это странного события явилась какая-нибудь нелепость. Понимаете? Мы станем посмешищами и вы, кстати, тоже. Воздержитесь, пожалуйста, сегодня от звонков или э-мейлов в Москву по этому поводу. Даже жене.

– Ладно, – вяло согласился я.

На том и расстались. Я поднялся в свой номер и от нечего делать стал смотреть в окно. Отель отхватил у города немаленький кусок пляжа. Для него уже привезли три кучи мелкого белого песка. Высокий забор ощетинился у воды круглыми решетками с пиками, не дающими зайти со стороны моря. Для постояльцев отеля строился отдельный пирс и небольшой аквапарк. Подразумевалась и некая ландшафтная эстетика – японский сад камней на заднем дворе, с косой рощицей бамбука. «Если бы это всё было бесплатно, люди сказали бы: «О-о-о!», а когда за деньги, то они говорят: «А-а-а…», – подумалось мне. Я не испытывал никакого желания посетить японский сад и постоять на пирсе, хотя мог это сделать на законных основаниях. Я не пошел бы кувыркаться в аквапарке, будь он достроен. Всё это было дорогостоящей дешевкой, исполненной скуки и тоски. В те редкие минуты жизни, когда тебе хочется развлекаться, нет наготове ни пляжа, ни аквапарка, ни сада камней, идешь себе в кафешку какую-нибудь. Когда же не надо, тебя окружают омертвелые развлечения, почему-то наводящие мысли о смерти. Я не представляю себя медитирующим в саде камней. Мне не о чем там медитировать. Если это метафора миропорядка, то дайте мне свидригайловскую баню с пауками: может быть, в ней еще удастся попариться.

Несмотря на впечатляющий метраж номера, было душновато. Однако, поискав глазами оконную ручку, я ее не нашел. И форточки тоже. Просто огромные глухие рамы до потолка. Так, первый конструктивный изъян «новодела». Вместо свежего воздуха – «кондёр», гоняющий воздух несвежий. Я поступал по стеклу. Звук тупой, как по броне – что-то пуленепробиваемое. Что ж, придется охлаждаться кондиционером.

Покопавшись в пульте, я прилег на кровать размером с боксерский ринг. Подремлю, пока не позвонят. Слишком много событий за один день. Точнее, пугающее отсутствие событий и людей. Я не любил всякой чертовщины и того, чего не понимаю. Не понимаешь, значит, понимает кто-то другой – и тебе в ущерб. Мой приезд сюда не был обязательным и всё остальное тоже. Но теперь я почему-то должен отвечать за всех. Мораль: не занимайся не своим делом. Я не историк, а полез в историю, как и многие самонадеянные писатели. И вот итог: «Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история». Жаждая разгадывать тайны, мы часто, сами того не понимая, оказываемся внутри этой тайны. Так с Булгаковым всю жизнь и было. Характер описываемого мира он определил довольно рано – «дьяволиада». Но отчего же он удивлялся, когда она вторгалась в его жизнь? Незаметно перейдя от яви ко сну, увидел я в нем Булгакова – с моноклем, как на знаменитом фото. Михаил Афанасьевич разлепил узкие губы и сказал: “Hktaonosi heloke soromš aslaš”, и иронически покосился на меня, поблескивая стеклышком в глазу. Польщенный, я возразил: «Думаю, это надо говорить с другой интонацией, на манер: «Слава Украине! – Героям слава!» – ну, вы знаете. То есть: “Hktaonosi heloke!” – “Soromš aslaš!”» «Вот как? – улыбнулся классик. – А может быть, если мы перешли на мову, то имеем дело с двумя сторонами одного умозаключения, вроде: «Гэрои нэ вмырають. Боягузы нэ живуть»? Хотя на самом-то деле и гэрои вмырають, и боягузы живуть. А версия пароль-отзыв вас не устраивает?» «Пароль для чего?» «Ну, для этого, “hktaonosi heloke”. Очевидная эта мысль поразила меня. «Вы имеете ввиду пропуск в ад?» Булгаков внимательно посмотрел на меня и ответил: «Туда не надобно пропуска. Их требуют в другом месте. Однако нужен пароль, если хочешь попасть раньше времени».

На этих словах его я проснулся. Господи, приснится же такое!

Я сел на кровати. Девушка из оргкомитета не звонила, значит, делегаты так и не нашлись. Поеду в местное управление культуры и науки, проводящее конференцию, решил я. Пусть они скажут, чем мне здесь заниматься. А то местные чекисты заставят меня искать вместе с ними совершенно незнакомых мне людей.

В лифте я столкнулся с парнем-вратарем, которого не признавали игроком. Обрадовавшись, я спросил у него:

– Вы меня помните? Мы вчера стояли рядом на ресепшене.

Парень как-то дернулся. Может, ему было неприятно, что я стал свидетелем его статусной дискриминации?

– Там еще были ученые, целая толпа. Помните их?

Вратарь что-то буркнул, отводя глаза.

– Сегодня мне говорят, что они не регистрировались в отеле. Но ведь они регистрировались, не правда ли, вы видели?

– Ничего я не видел! – вдруг выпалил он.

– Как же так? – поразился я. – Невозможно не видеть – я ведь вас видел и запомнил. Неужели у вас, такого молодого человека, память слабее моей?

Парень покраснел и отвернулся.

– Слушайте, – выдавил он из себя, – не путайте меня в это дело, а?

– Да что за дело-то? И дела никакого нет. Просто…

– Не знаю. Приходил капитан и сказал не сообщать никому ничего про вчера. А то будут неприятности. Мне оно надо?

Лифт остановился, двери распахнулись. Вратарь-неигрок быстренько смылся. Я стоял в холле в задумчивости, неприятно пораженный. Хотя «неприятно» – не то слово. Капитан Ротов заставляет молчать свидетелей? Что это? Тут открылись двери соседнего лифта, и из него выскочил мужчина, бросивший на меня быстрый взгляд. Был он в таком же обтягивающем костюмчике не по размеру, как Ротов, только не так кривоног и без усов. Ага, это «присматривающий сотрудник», которого я якобы не увижу. Они что, все в одинаковом «прикиде», словно команда агента Смита из «Матрицы»?

Попросив на ресепшене вызвать мне такси, я вышел на улицу. В какой переплет я попал? Неужели ФСБ на самом деле известно, что случилось с этрускологами, но они всеми силами пытаются это скрыть? Отсюда – «исчезновение» вчерашних портье, координатора, угрозы футболистам? Но что такое совершенно невообразимое могло случиться, чтобы маскировать пропажу пятидесяти человек? Я стал припоминать своих соседей по автобусу, помимо героического Кирова. Все они категорически не походили людей, с которыми «что-то случается». Обычные благонамеренные научные клерки. Даже какой-то творческой сумасшедшинки я ни в ком не заметил. Другое дело писатели – вечно поддатые, склонные поскандалить. А эти? Может быть, они «слишком много знали», как говорят в детективах? Но что, скажите на милость? Какой такой «инфой» могут владеть этрускологи? О чем? Как бы там ни было, ситуация диаметрально поменялась: из необходимого свидетеля я превращался в нежелательного. И еще неизвестно, насколько нежелательного. Мне бы, по-хорошему, после разговора с запасным вратарем линять отсюда надо, прямиком в аэропорт, но тогда, если меня сцапают, я точно окажусь крайним. Бежал – значит, виноват.

Когда я подошел к дверце прибывшего такси, сзади меня вдруг материализовался «смотрящий».

– Вы не возьмете меня? – тихо поинтересовался он, дотронувшись до моей спины.

Я даже рот разинул от удивления.

– Всё равно ведь цена будет одинаковая – что за одного, что за двоих, – примирительно сказал он.

Я начал кое-что понимать.

– Денег вам на такси, я вижу, не выделяют. О служебном автотранспорте уже не упоминаю.

Тот развел руками.

– Ну, садитесь. Вас как зовут хоть?

– Зовите Григорием.

– Ну, а я Борис.

– Да я знаю.

– Ну, конечно, вам положено. Только учтите, всё время я вас на такси катать не буду. Не из вредности, а потому что мне-то на такси тоже денег не выделяли. И, хоть оно здесь дешево, не наездишься.

– На общественном транспорте будем ездить, – жизнерадостно сказал курносый Григорий.

«И снова за мой счет?» – хотел спросить я, но сдержался. Нет, это не местные чекисты похитили ученых. Они не смогли бы арендовать для них отдельный автобус. Пришлось бы везти в тайное узилище в муниципальном. И заставить их купить билеты. Я с неудовольствием отметил, что, начав шутить сам с собой, никак не могу остановиться. Ничем кроме полной растерянности это было объяснить нельзя. До шуток ли тут? Один знакомый директор издательства начинал смеяться и почесывать в паху, как только речь заходила о самом для него чувствительном – деньгах. Так и из меня бьет фонтан сомнительного остроумия, как вспомню о пропавших этрускологах.

Управление науки и культуры (и почему-то спорта) находилось неподалеку от городской библиотеки, в сталинском Эрехтейоне, где роль кариатид, поддерживающих портик, выполняли побитые временем рабочие и крестьяне. Парадную лестницу покрывал вытертый ковер. В сводчатом коридоре Григорий молча указал мне налево, а сам сел на банкетку. Никакого оживления в связи со случившимся ЧП здесь не наблюдалось, только пара чиновников устало брела вдоль стен с бумагами. В помпезной приемной начальника было пусто. Я постучал в массивные двери кабинета с табличкой «Здолбунович Семен Брониславович», заглянул. Спиной ко мне у противоположной стены стоял сутуловатый человек, изучавший то ли бронзовый бюст президента на подставке, то ли грамоты по соседству. Когда он обернулся, я его сразу узнал: этот очкастый, с залысинами, не глядящий в глаза мужчина был на моей так называемой пресс-конференции, правда, вопросов не задавал.

– А-а, – тихо, я бы даже сказал шелестом, молвил он, – проходите.

Я уселся на указанный мне стул. Начальник же сел на свое место, за просторный рабочий стол, и посмотрел в сторону. Я невольно глянул туда же – это был погасший монитор компьютера.

Мы молчали. Он глядел на мертвый экран, а я – на него. Так прошло несколько минут. Наконец, я откашлялся и произнес:

– Есть какие-нибудь новости?

– Простите? – Здолбунович нехотя отвел взгляд от монитора, но остановил его не на мне, а на телефонном аппарате.

– Ну, новости об этрускологах.

– Ах, да, – прошелестел он. – Знаете, на конференцию никто из них кроме вас не явился.

Он что, издевается?

– Но эта новость десяти часов утра. Я ее знал, еще когда общался с прессой – в вашем присутствии, кстати. Что-нибудь выяснилось с тех пор?

– Да, – кивнул он – но не мне, а телефону.

Ну, наконец-то! Начальник, между тем, снова замолчал. Я хотел уже его спросить, почему из него нужно каждое слово вытягивать клещами, как он выдал свою «новость»:

– Оказалось, что в гостиницу «Аквариум» они так и не прибыли.

– И это вы говорите мне? Да ведь я туда приехал вместе с ними! И координатор ваш там был, которого теперь тоже ищут!

Здолбунович слегка наморщил лоб, подумал и сказал, кажется, с облегчением:

– Нет, не наш – он от университета. А откуда вы знаете, что приехали именно с этрускологами?

– С одним я познакомился еще в самолете. Все прочие подошли в аэропорту к табличке с надписью «Конференция этрускологов», которую держал координатор Хачериди. Затем он произвел перекличку по списку. Отсутствующих, между прочим, не было. Как я понял, люди лишь до Москвы добирались разными самолетами и поездами, а оттуда все вылетели одним рейсом.

– А вы видели документы этих людей?

Чаша моего терпения переполнилась.

– Послушайте, я же не полицейский, чтобы требовать документы! И еще: очень трудно разговаривать с человеком, который не смотрит на собеседника. Извините, я вам так неприятен?

Бесцветные щеки Здолбуновича порозовели. Он с видимым усилием перевел глаза на меня, и я увидел, что он совершенно косой.

– Могу смотреть, если угодно, – пробормотал он. – Учтите только, что у меня сильный астигматизм.

– О, простите, не знал! Можете смотреть, как вам удобно. Так что же будем делать?

Снова воцарилось молчание. Я выругался про себя матом и грубо сказал:

– Послушайте, Здолбунович, у вас проблемы. Срывается международная конференция, за которую вы отвечаете. Вас ведь не погладят за это по головке. Может, пора проснуться?

Семен Брониславович собрал глаза в кучку – точнее, попытался, криво улыбнулся.

– Вообще-то, непосредственно отвечает за конференцию наш университет. Мы лишь курировали это направление и обеспечили поступление средств из федерального бюджета на ее проведение.

– А, знакомая тема – власть и ответственность! Ты сюда не ходи, уважяемый, ходи университет! Так, что ли? И вам всё равно, что федеральные средства могут улететь в трубу? Вы не забыли, что вы – руководитель оргкомитета конференции? Мне, например, приглашение пришло за вашей подписью. Другим, я полагаю, тоже.

– Не надо передергивать, – голос Здолбуновича окреп. – Я лишь хотел сказать, что мы занимались общими вопросами, а не деталями организации, предоставив это университету, выдвинувшему идею конференции. Мы помогли изыскать отсутствующие у университета средства, но мы никак не предполагали, что нам придется искать участников мероприятия. Да, я руководитель оргкомитета, но их всегда выбирают из числа тех, кто обладает бо́льшими возможностями в смысле полномочий и финансов. А конкретно вопросами проведения занимался ректор и обращался за помощью ко мне, когда требовалось. Скажем, пишет он мне, что актовый зал университета не соответствует стандартам проведения международной конференции и просит помочь найти другой зал. Я связываюсь с директором городской библиотеки, где у нас приличный конференц-зал, с возможностями синхронного перевода, и решаю проблему. И так во всем.

– Ну наконец-то вы разговорились! Как только дело коснулось вас лично, отметим. Стало быть, главное действующее лицо у вас – ректор. А разве он был на несостоявшемся открытии конференции? Я что-то никого похожего не заметил.

Глаза Здолбуновича снова расфокусировались и стали грустными.

– Нет, он заболел.

– Ушам своим не верю! Глава администрации приехал, а ректор, пусть и больной, не приезжает хотя бы на открытие! Да бывает ли такое?

– Увы, бывает, если человек заболел серьезно.

– Ну, дай Бог ему здоровья. Прошу понять меня правильно, но мне бросилась в глаза одна странность. Дело не только в ректоре. Формально вроде бы ни к чему не придерешься, но на фоне произошедшего, не побоюсь сказать, сверхъестественного события все, в частности, в вашем учреждении, как-то удивительно пассивны и равнодушны. Я думал, у вас здесь, простите, народ на ушах стоит, а на самом деле – тишина и безлюдье, как будто период отпусков наступил.

Семен Брониславович поджал губы.

– Да что же нам на ушах стоять? – пожал плечами он. – Мы ведь в розыске не сильны и не должны им заниматься. На это есть специальные службы.

– Да-да, но всё же… Не скрою, когда я получил приглашение, то был приятно удивлен, что научная общественность именно вашего города проявляет такой интерес к этрускам. Стало быть, в зале следовало ожидать не только мэра, вас, ректора и прессу, но и местную интеллигенцию. Однако ее не было. Похоже, в Южноморске вовсе нет повышенного внимания к теме. Даже в университете. Как вы объясните это противоречие?

– Ну, у нас же не Москва. Где нам взять столько интеллигенции? Пресса и есть наша интеллигенция, – многие, кстати, выпускники университета. Между прочим, директор библиотеки тоже была в зале во время вашего интервью.

– Это приятно. А другие работники библиотеки? А преподаватели и студенты универа? Историки, учителя, наконец? Нет, сколь ни было мало по сравнению с Москвой у вас интеллигенции, она могла забить до отказа тот не очень большой зал. Однако почти никто пришел, из чего я делаю простой вывод, что этруски для вашей элиты… ммм… не очень неактуальны. Тогда я спрашиваю себя: почему именно Южноморск взял на себя инициативу проведения форума?

– Как я говорил, она зародилась в университете…

– Это я уже понял. Я хочу понять, что для вашего города этруски. У вас жил и работал какой-то известный этрусколог?

– Простите, не имею сведений.

– Может быть, ваши археологи сотворили сенсацию и нашли здесь следы пребывания этрусков?

– Не доводилось слышать.

– Что же – вы лично фанат этой темы?

– Как вам сказать… – замялся Здолбунович.

– Так и скажите: не фанат. Что же тогда вас заставило поддержать идею конференции?

– Прежде всего, международная научная значимость темы…

– Но здесь у вас некогда жили народы, упоминаемые еще Геродотом. Почему не они, а этруски?

– Вероятно, они не столь востребованы у историков. Научным обоснованием занимался университет…

– Между тем, сотрудниками вашего университета не написано ни одной работы об этрусках. Это я выяснил еще до приезда сюда. В программе от вас – один доклад, заболевшего ректора. Наверное, он и есть ваш главный этрусколог. Тема доклада: «Этрусские цари в истории Древнего Рима». Ну, в общем, это для средней школы. Нет ли других причин, побудивших город принять форум этрускологов?

– Я их не знаю.

– Тогда скажите мне как руководитель оргкомитета: чем я должен здесь заниматься, если мои коллеги, не дай Бог, так и не объявятся?

– Ну… всё же будем надеяться на лучшее.

– Сколько лично мне надеяться на лучшее? Те два дня, что я еще должен находиться на конференции?

– Думаю, не меньше. Ведь к вам еще могут быть вопросы у правоохранительных органов…

– Я уже ответил на них сегодня. Других ответов у меня нет. – Я поколебался, стоит ли рассказывать Здолбуновичу о Ротове и его странных угрозах футболистам, и решил, что не стоит – уж больно неосновательной фигурой показался начальник управления. – Хорошо, и что же я делаю эти два дня – просто жду?

– Да, как и все мы. Что же касается корректив в вашей научной программе, то, наверное, вам об этом скажут в университете.

– Как-то сомневаюсь. Я сегодня никого еще не видел оттуда. Телефончик ваш мобильный мне можно для связи?

– Да, пожалуйста, вот возьмите визитку.

Когда мы прощались, Здолбунович вдруг свистящим шепотом сообщил мне на ухо, кося уже не просто сильно, а страшно:

– Я тоже не понимаю, что происходит. Все разбежались. Включая мою секретаршу.

– А при чем здесь…

Он приложил палец к губам.

Я вышел от него, как пьяный. Что за чертовщина здесь творится? Неведомым образом исчезли ученые – это не то, чтобы понятно, но, на крайний случай, логически возможно, если не считать истории с заселением. Но по какой причине могли разбежаться сотрудники Здолбуновича? Он бы и сам, судя по его поведению, не прочь сбежать. Один я, как дурак, продолжаю из себя изображать делегата.

Григория в коридоре не было. Тоже сбежал, что ли? Ну, и хрен с ним – сомнительная он охрана. Да и охрана ли? Но мне-то куда теперь идти? Если следовать общей, хотя и непонятной тенденции, моя первая реакция после разговора с вратарем была правильной: вернуться в номер, взять в вещи и – ноги в руки, в аэропорт. А уж задержат там меня, не задержат… Если задержат, то, по крайней мере, появится цель – освободиться, выбраться отсюда. Какова же сейчас моя цель в становящейся всё более кафкианской ситуации, непонятно. Я завис в каком-то пустом, но цепком студенистом пространстве. Мне нужно вновь ощутить почву под ногами. Не отправится ли прямо сейчас в аэропорт, воспользовавшись отсутствием Григория? Вещи? Бог с ними, с вещами. Когда ты видишь, что твоя жизнь превращается в дурдом, надо немедленно покинуть этот дурдом. Даже без вещей.

Но, размышляя так, я стоял на улице без движения. Рождение нового чувства я ощутил в себе: его еще называют словом «ретивое». «Взыграло ретивое». Да, мы все живем именно так – бежим при первом намеке на опасность. Полчеловечества бегает от страха, даже те, кто не двигается с места. Бегут не только физически, но и мысленно, приказывая себе «не встревать». Да разве нормальному, не зараженному вирусом общественной трусости человеку не интересно разобраться, как растворились в воздухе полсотни людей? Та трусость, что подсказывает мне «правильные решения», сродни слепоте к мистической стороне жизни. Непонятно – значит, надо бежать. Мы, писатели, любим только выдумывать непонятные вещи. Но в жизни бежим от них, как зайцы, при первой возможности. Чувство самосохранения развито в нас сильнее, чем ощущение присутствия Бога. А ведь всё необъяснимое – как раз свидетельства Божьего бытия, ибо понятное потому и понятно, что объяснимо. Не жалок ли я, человек с поседевшими висками, стоящий посреди улицы и думающий, как бы смыться подальше от тайны? Как будто, если краешек ее мне был явлен в чужом городе, она меня не настигнет в своем! А если и нет никакой тайны, а просто фантастическое стечение обстоятельств, то как потом избежать позора? Кто-то ведь обязательно спросит: «И что было дальше после того, как ты узнал, что исчезло пятьдесят человек?» – «Я уехал». – «Как, почему?» – «Ну, там было всё как-то странно, абсурдно…» – «И ты не попытался ничего выяснить?» – «Старик, оно мне надо?» – «А-а-а». Вот она – тень позора, в этом коротеньком «а-а-а». Мне ее не избежать и в том случае, если этрускологи столь же необъяснимо вернутся, как и пропали. «А где господин Лосев?» – «А он в тот же день уехал». – «Как – в тот же день? Отчего же не попытался найти нас, ведь он же видел нас в автобусе и гостинице?» – и так далее. Да, меня будут втайне презирать те, кто и сам бы немедленно сбежал, но разве ничтожеству легче от мысли, что остальные – тоже ничтожества? Ничуть не бывало, здесь лишь жалкое самооправдание и ничего больше. Ощущение, что «мы – ничтожества», на самом деле ничем не лучше ощущения, что «я – ничтожество».

Итак, остаюсь. Но просто ждать чуда или, напротив, какой-то страшной развязки я тоже не могу. Нужно что-то делать. В разговоре со Здолбуновичем я почувствовал, что исчезновение делегатов как-то (хотя и совершенно неясно, как) связано с самой идеей конференции, никому в Южноморске, по-видимому, не нужной. Идея же зародилась в университете. Что ж, пойду туда.

Вдруг кто-то подергал меня за рукав, я обернулся и увидел большеглазую, конопатую девочку с костром рыжих волос на голове.

– Дядя, – сказала она, – а у вас на спине такая ба-альшая божья коровка сидит!

– Да? – рассеянно спросил я. – А где?

– Да вот здесь, слева.

Я оглянулся налево, насколько смог, но ничего на коричневой поверхности пиджака не узрел.

– Да вот же, здесь, ниже! Хотите, я ее сниму?

– Ну, сними, отпустим ее на небко: там, как известно, ее детки кушают конфетки.

– А у нас говорят: котлетки! Ой, что-то не снимается! Как будто зацепилась! Ага, вот.

Она держала в пальцах божью коровку, поблескивающую алыми, отлакированными бочками и вертела из стороны в сторону.

– Какая-то странная… Тяжелая и вроде неживая.

– Тяжелая? Ну-ка, дай посмотреть.

Я осторожно взял у нее из рук насекомое: оно и, впрямь, не проявляло признаков жизни и вообще казалось железным. Я постучал ногтем по крылышку божьей коровки. Точно, из железа! Я перевернул ее на спинку и увидел, как внутри нее, в переплетении сложенных на животе лапок мигает что-то оранжевое. Это же «жучок» – причем в прямом смысле слова! И в переносном тоже. Григорий, гад, мне его прицепил – видимо, когда дотронулся до моей спины у такси. «Вы не возьмете меня?» Сирота казанская с «прослушкой»! Вот и делай добро таким! Я зажал «жучка» в кулаке и тихо сказал девочке:

– Это не настоящая божья коровка, а значок – дорогой, наверное. Я не знаю, как он попал ко мне, но, думаю, тебе будет нужнее. Давай-ка, я нацеплю его тебе. Видишь, он как на липучке. Покажешь подружкам.

– Ой, спасибо!

– Если придет какой-нибудь дядя и скажет, что это его значок, отдай, но скажи, чтобы больше не терял.

– Ладно, – неохотно согласилась она.

* * *

Для начала я отправился в приемную ректора, чтобы узнать, кто, кроме него самого, был ответственным за проведение конференции.

Эффектная молодая секретарша с губами в лиловой помаде была мрачнее тучи.

– Павел Трофимович болен, – всё твердила она.

– Да, слышал, здоровья ему, но не могу ли я с ним поговорить хотя бы по телефону? Я ведь не для того приехал из Москвы – по вашему приглашению, кстати, – чтобы торчать здесь в неведении.

– Да не может он поговорить с вами! – Она отвернулась. – У него инсульт.

– Вот как… – Я уже ничему не удивлялся, но снова неприятно засосало под ложечкой. – Гхм… очень надеюсь, что он оправится. Извините, но с кем же мне тогда контактировать? Кто, кроме ректора, занимался практической работой по конференции?

– Кафедра истории и археологии.

– Ага. Свяжите меня, пожалуйста, с заведующим.

– Павел Трофимович сам возглавлял эту кафедру.

Да что ж такое! Специально, что ли, в этом Южноморске всё устроено так, что концов не найдешь?

– Понятно… Но не он же выполнял всю черновую работу.

– Лаборант кафедры Райская находится в библиотеке, ей поручена регистрация.

– Ну, ее я видел. Я имею ввиду, кто из научных сотрудников кафедры осуществлял практическую работу?

– Доцент Хачериди, координатор. Но его не могут найти.

– Даже странно, – невольно съязвил я. – И всё? Больше никто не был задействован?

Секретарша наморщила лоб.

– Наверное, доцент Колюбакин. Да, конечно, Колюбакин. Поговорите с ним.

– А где его найти?

– Сейчас посмотрю расписание лекций. Он в двести восьмой аудитории, лекция как раз заканчивается.

– Очень надеюсь, что он пришел на лекцию.

Она ничего не сказала и скривила лиловые губы.

Я пошел в указанном ею направлении по затейливому лабиринту старого господского дома, в котором размещался административный корпус университета. Лесенка вверх, через десять метров – снова вниз, поворот налево, направо… Пахнет какой-то сладковатой плесенью, как обычно в старых домах, и немного канализацией. Окна в конце коридора давно не мыты, рамы гнилые. Так, теперь вниз по лестнице во внутренний двор, пересечь его, найти строение четыре. Наверное, это вон тот двухэтажный флигель с осыпающейся штукатуркой. В стороне от входа стояла кучка студентов с выстриженными затылками и длинными чубами до носа, на запорожский лад. Они преувеличенно вежливо со мной поздоровались, держа почему-то руки за спиной. Курят, что ли, в неположенном месте? Однако, проходя мимо, я уловил запах не табачного дыма, а какой-то анаши или марихуаны – в тонкостях не разбираюсь. Значит, борьба с «легкими» наркотиками здесь не ведется. Может быть, с «тяжелыми» тоже.

Без труда найдя на втором этаже 208-ю аудиторию, я остановился перед не притворенной дверью. Доносился голос лектора – стало быть, Колюбакин на месте. Это обнадеживало. Я прислушался.

– … так говорит нам официальная хронология. Но кто считал эти тысячелетия до новой эры? Летописцы? Писатели? Астролог Скалигер? Например, благодаря Гомеру мы знаем о Троянской войне. Но в это же время, по традиционной хронологии, некие «народы моря» сокрушили могущественную Хеттскую империю, причем до сих пор неизвестно, до или после падения Трои. Вот это, надо полагать, была война так война! Не вялая десятилетняя осада Трои, столицы маленького государства! Но почему же мы так хорошо знаем о ней и почти ничего – о катастрофе хеттской цивилизации? А хетты и троянцы, на минуточку, были соседями! И гомеровские ахейцы входили в число загадочных «народов моря», по мнению историков. Только у Хеттской войны не нашлось своего Гомера. Он распиарил одну войну, а что же другая, куда более существенная? Мы судим о ключевых событиях в древней истории по тем источникам, что до нас дошли. Но означает ли это, что других событий не было, и что они были не столь важны? Нет, конечно. Другой вопрос: если рейтинг значимости исторических событий столь выборочен, не выборочна ли и официальная хронология? Точно ли Троянская и Хеттская войны произошли в одно и то же столетие? Или даже в одно тысячелетие? И было ли их так много, этих тысячелетий, как нам внушила традиционная историография и пресловутый радиоуглеродный анализ, в достоверности которого давно уже сомневаются?..

Эге, да он фоменковец! «Новую хронологию» пропагандирует, причем в государственном вузе! Однако, когда лекция закончилась и студенты повалили из аудитории, я увидел в ушах многих из них наушники – так что едва ли пропаганда была эффективной. Вслед за студентами появился и сам Колюбакин. Этого мужчину лет тридцати пяти с круглыми розовыми щеками и рыжеватой бородкой-эспаньолкой я уже видел в холле городской библиотеки: он сидел в сторонке на банкетке с отсутствующим видом, подпирая стену. Не припомню, правда, присутствовал ли он потом в зале, где меня интервьюировали.

– Невольно услышал финал вашей лекции, – сказал я, поздоровавшись с ним. – А почему бы не завершить вашу мысль в полном соответствии с «новой хронологией»: что Троянская и Хеттская войны на самом деле – одно и то же событие и произошло оно во времена Александра Македонского? А Агамемнон и Александр Македонский – один и тот же человек?

– Это не столь уж и абсурдно, как может показаться, – нимало не смутившись, отвечал он. – Я полагаю, что «народы моря» сокрушили хеттов после того, как получили ключ к Дарданеллам, а не наоборот, то есть не до падения Трои, а после. Так что это был единый процесс, только растянувшийся во времени. Насчет Агамемнона и Александра Македонского интересно, надо запомнить. А вам никогда не казалось, что Александр Македонский столь же мифологичен, как, скажем, и Геракл? Уж больно он много подвигов насовершал, в его-то возрасте.

– Вы знаете, я в детстве вообще не верил в так называемые судьбоносные исторические события. В моем дворе ничего похожего не наблюдалось, а взрослые с авоськами категорически не напоминали людей, способных совершать подвиги.

– Вы, вероятно, намекаете, что подобные мысли могли зародиться только в таком глухом провинциальном дворе, как Южноморск, – ухмыльнулся он.

– Провинциальность – не всегда территориальный признак. Мысли о том, что никакой истории на самом деле не существовало, приходят в голову многим людям и в Москве, и в Питере. Но я хотел бы поговорить не об этом. Я так понял, что после исчезновения Хачериди и внезапной болезни ректора именно вы – то лицо, что отвечает в университете за конференцию.

– Хм, – несколько покривился Колюбакин, – вообще-то, никто меня пока на это не уполномочивал.

– А сами вы не напрашиваетесь. Понятно. Но всё же, кроме вас, никто на мои вопросы не ответит.

– Пожалуйста, но, наверное, лучше у нас на кафедре. Она вон там, в конце коридора.

Прошли на кафедру. Она представляла собой пеналообразную комнату, всю уставленную по периметру глухими шкафами и поцарапанными столами. На них пылились здоровенные компьютерные мониторы эпохи 90-х – как некие утесы, о которые разбивались волны пожелтевших методичек и прочего бумажного хлама. Здесь не пахло ни историей, ни археологией, лишь прошлогодний настенный календарь с фото столпов у Дворца дожей в Венеции напоминал о них.

Колюбакин очистил стул от каких-то расписаний и приказов и предложил мне сесть. Сам он пристроился на краешке соседнего стола, развязно покачивая ногой.

– Косячок марихуаны, коллега? – вдруг предложил он.

– Благодарствуйте, не употребляю, – ответил я, ошарашенный.

– А я думал, в Москве все теперь продвинутые.

– В каком смысле – продвинутые? Наркоманы, что ли?

Доцент поморщился.

– Бросьте. Весь Амстердам, говорят, пропах марихуаной, так что же – там все наркоманы? Передовая общественность нашего города ведет борьбу за легализацию марихуаны как психотонизирующего средства.

– А, скажем, кокаина?

Колюбакин погрозил пальцем:

– Вы, я вижу, шутник. По кокаину вопрос остается открытым.

– Это обнадеживает. Но неужели вы прямо здесь хотели забить косячок?

– Ну да. Не во двор же идти к студентам? В туалет мне вас приглашать неудобно. А что до запаха, то потом проветрили бы.

– А если бы кто-нибудь зашел?

– Никто сегодня уже не зайдет. Только уборщица часа через два. Однако закроем тему: вы, кажется, еще находитесь в плену у предрассудков. Я, на всякий случай, ничего вам не предлагал и буду это отрицать, если вы захотите…

– Оставьте, у меня другие проблемы. Скажите мне: почему этруски стали темой конференции?

– Это надо у ректора и Хачериди спросить. Нам, татарам, всё равно – этруски или не этруски. Видимо, на этрусков был спрос: вот и финансирование под них удалось выбить. Из Москвы, заметьте! Иностранцев выписали, дорогу оплатили!

– А лично вас этруски, как я понял, не интересуют?

– Не то чтобы не интересуют… Видите ли, я не верю в их существование.

– Ого! Что ж, по-вашему, их не было?

– Почему не было? Просто это те же римляне.

– Вот как? А отчего же этруски имели другой язык и письменность?

– Я не уверен, что другой. Мало, что ли, народов, использовавших два вида письменности? Скажем, хорваты еще в начале двадцатого века писали и латиницей, и глаголицей.

– С помощью глаголицы, однако, можно читать по-сербскохорватски. А этрусскими буквами по-латыни – нет.

– Ну, это если воспринимать этрусский алфавит как буквенно-звуковой. А если он слоговой – по типу иероглифического? Все мучаются, расшифровывают… А может, надо посредством латыни кодифицировать эту слоговую азбуку?

– Вы пробовали?

– Я не знаю латыни. Но считаю весьма возможным, что римляне сначала писали слоговым письмом, а потом буквенным, как и древние греки в свое время.

– Не могу спорить, поскольку тоже не знаю латыни. Но небезызвестный Гриневич, который читает этрусские надписи с помощью праславянского слогового письма, наверное, поспорил бы.

– Гриневич – шарлатан.

– Может быть. Только у него есть переводы с этрусского, пусть порой и диковатые, а у нешарлатанов их нет. Латыни не знают или чего-то еще…

– Намек понял. Но мне это, честно говоря, по барабану. Не вижу ничего хорошего, если этруски действительно существовали. Какая-то тоска от них, безысходность… Заражаешься… Может, неслучайно название Тоскана – этрусского корня? А у нас в городе, знаете, и без всякой «тосканы» невесело.

– Я заметил. Однако вернемся к конференции. Как формировался список приглашенных? Из чего вы исходили, выбирая того или другого?

– Я-то не из чего не исходил. Выбирали ректор и Хачериди. Но вас, между прочим, нашел именно я. Павел Трофимович поручил мне выловить из Сети имена всех, кто пишет об этрусках. Интернет выдал мне и вас как автора главы об этрусках из книги о праславянах. Ректор вашу кандидатуру утвердил. Вот и всё.

– А были и такие, которых он не утвердил?

– Были, конечно.

– И кто, если не секрет?

– Ну… Гриневич этот ваш. Фоменко, Носовский.

– А, они ведь теперь этрускологи! Ну, вы, наверное, их сами предложили, без всяких поисков в интернете?

– В общем, да. Но я их не лоббировал, как не лоббировал и вас. Я всех, кого надыбал, включил в алфавитном порядке в один аннотированный список, а ректор с Хачериди над ним колдовали. Кого-то вычеркивали, кого-то добавляли от себя. По какому принципу, не знаю. Отсекали так называемые крайности, наверное.

– Значит, душою идеи были ректор и Хачериди. Они действительно интересовались этрусками?

– Хачериди интересовался тем, чем интересовался ректор. А вот Павел Трофимович интересовался этрусками сам по себе. Кажется, кое-что понимал в них. Но проект его доклада всё равно писал я.

Я покачал головой:

– Странная картина: выясняется, что никому, кроме вашего ректора, этруски не были нужны. Конференцию, как я понял, задумали исключительно из соображений престижа. Затем, словно в назидание, все исчезли. Остался лишь я, вовсе не этрусколог, а так, историк-любитель. Может, оттого и остался. Что же мне теперь прикажете делать в вашем Южноморске?

– Не знаю, спросите у проректора, который замещает Павла Трофимовича.

– А он имеет отношение к конференции?

– Совершенно никакого.

– Ну, тогда он пошлет меня снова к вам, как это сделала секретарша. Вы же один теперь представляете кафедру-организатора.

– Ну, у нас есть еще преподаватели…

– Все преподаватели мне не нужны, нужен старший. Ведь старший сейчас получаетесь вы?

– Как-то так, вроде того. – Это признание далось Колюбакину неохотно.

– Тогда я в вашем распоряжении до официальной даты закрытия конференции. Мне, знаете, тяжело всё время быть в неведении. Хочу ощущать чье-то руководство, пока я здесь. Вот мой телефон, направляйте мои действия, если нужно.

– Нашли руководителя! Я корабль в пустоте! Как в песне из фильма «Ботинки мертвеца»: «Я не могу быть в ответе за происходящее, потому что я не более чем корабль в пустоте».

Это вырвалось у него вполне искренне. А ведь я и сам ощутил нечто подобное, когда вышел от Здолбуновича. Корабль в пустоте… Довольно точно.

– Уезжайте отсюда немедленно, – шепнул доцент. – Я бы сам уехал, только некуда. Этруски эти притягивают несчастья. Хачериди исчез, ректора разбил инсульт… О делегатах я уже не говорю. Чья теперь очередь, подумайте?

Я сразу вспомнил слова косого Здолбуновича, что все разбежались, включая его секретаршу. Может, на них внезапно, как ветер, налетела та же паника – необъяснимая, темная, неподвластная разуму? Мистическое начало не сильно развито в чиновниках, а вот инстинкт самосохранения – как у пресловутых крыс, первыми бегущих с тонущего корабля. А может… нечто подобное случилось вчера и с этрускологами? И они все побежали сломя голову, сами не зная куда?

– Что у вас тут происходит? – наконец, спросил я. – Нечто похожее уже случалось?

– Случалось, – серьезно ответил Колюбакин. – Я исчез, а сюда вернулся кто-то другой. С вами такого не бывало?

– Это метафора?

– Конечно. Ведь метафора переводится с греческого как «перенос». Перенос души с одного места на другое. Моя душа сейчас где-то в другом месте. А ваша?

Я поднялся.

– Что ж, спасибо за интересную беседу. Узнал я, правда, немного, да видно, на большее у вас рассчитывать нельзя.

– Это город метафор, сэр. Или метаморфоз – как кому больше нравится. Познать их невозможно – можно лишь принять или не принять. Советую не принимать. А то, знаете, так перенесешься, что потом костей не соберешь.

Я не знал, что на это сказать. На том и расстались.

* * *

Я постоял под университетским портиком с колоннами, потом бесцельно побрел по городу. Вчера я уже был в этих местах, когда шел с раскопок древнего городища. Я прочитал о нем в интернете еще дома и решил начать осмотр города именно отсюда, чтобы успеть до закрытия экспозиции. Раскопали несколько улочек с фундаментами домов и часть оборонительной стены. Кладка была грубоватой по сравнению, скажем, с херсонесской. Найденные черепки кувшинов и мисок тоже. Одни предполагали, что городище относится к Боспорскому царству, другие (преимущественно последователи Гумилева-младшего) – к Хазарскому каганату, хотя ни городов, ни даже городищ хазар до сего времени обнаружить не удалось, – может быть, их и вовсе не существовало. А всякие эти баснословные Саркелы и Белые Вежи представляли собой стойбища грабителей, или, по-нынешнему, таможенные терминалы.

Развалины находились неподалеку от центра Южноморска, на берегу бухты. Люди всегда селились в одних и тех же местах – не одни, так другие. Скажем, город лестригонов Ламоса у Гомера – прообраз современной Балаклавы. Наверняка Боспорское царство, если его щупальца дотянулись до будущего Южноморска, исходило, закладывая здесь крепость, примерно из тех же соображений, что впоследствии русские князья и цари, обосновавшиеся здесь же. Не исключено даже, что использовались те же строительные материалы. Меня позабавила жалоба экскурсовода о том, что местные по ночам растаскивают древние каменюки для строительства своих дач. Варварство, конечно, да ведь предшественники нынешних горожан делали то же самое – и в античные времена, и в средневековье, и в новое время. И не только они. Рачительные римляне обдирали мрамор с дворцов и храмов в захваченных странах, потом варвары сбивали этот же мрамор уже с римских построек, а то, что не доделали варвары, подчистил Ватикан для своих немаленьких нужд. Круговорот камня в истории. Находчивые дачники из местных всего лишь его часть.

С территорией раскопок соседствовал городской рынок. Он был удивительно похож на городище планировкой тесных, неотличимых одна от другой улочек-рядов (милетский архетип – прямоугольная решетка, вписанная в овал). Один муравейник умер, да здравствует другой! История историей, а на рынке испокон веку всё подчиняется одному желанию: выжить, добыть кусок хлеба на грядущий день. Как это по-человечески понятно, но как душно, уныло, неприкаянно в этой галдящей тесноте на фоне веселого и вольного блеска моря внизу!

Жизнь неотделима от рынка, но является ли рынок законом жизни? Разве спас он хотя бы одну гибнущую цивилизацию? Цивилизации умирали, рынок оставался. Он живуч, спору нет, но мы почему-то до сих пор изучаем историю государств и народов, а не рынков. Когда империя слабеет, рынок не поддерживает ее – он ее убивает. Сюда, в торжище, уходят и здесь перемалываются в костную муку творческие силы, вера, талант, изобретательность, воля народа. Уже и рынок окружен кольцом огня, а люди продолжают тупо думать о том, что можно купить и продать там, внутри. Это ли свобода, о которой нам талдычили обслуживающие лавочников мыслители? Отчего же художники веками воспринимали рынок как бессмысленную и враждебную стихию?

Сегодня снова я пойду

Туда, на жизнь, на торг, на рынок,

И войско песен поведу

С прибоем рынка в поединок!

Скольких таких певцов накрыл этот прибой! Что там полсотни этрускологов… Я один, в чужом загадочном городе, и вроде бы еще не исчез, но как бы уже не живу, потому жизнь в этом Южноморске течет мимо меня параллельными курсами, никак со мной не пересекаясь. Корабль в пустоте, как сказал фигляр Колюбакин.

Впереди показался плечистый кафедральный собор под круглым византийским куполом. Я в него заходил вчера. В небесах раскатисто ударил колокол. Ко всенощной, что ли, звонят? Ну да, 16.45. А не поговорить ли мне с кем-нибудь из священников о мистических странностях этого места? Может, тогда прояснится хоть что-то?

Я пошел к боковым вратам храма, через которые обычно проходят в алтарь священники, и стал ждать. Вскоре, действительно, появился круглолицый батюшка в сером подряснике.

– Христос воскресе! – приветствовал я его (недавно отпраздновали Пасху). – Здравствуйте, благословите! Не удивите ли приезжему человеку минуту?

– Воистину воскресе! Бог благословит! Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Но только минуту: скоро служба начинается, а я еще не облачался.

– Я Борис Лосев, писатель, приехал сюда на конференцию этрускологов.

– На конференцию кого, простите?

– Ну, тех, кто занимается этрусками.

– А, это народ из Италии, который ушел в небытие некрещенным. Да-да, припоминаю, слышал что-то об этой конференции. Отец Константин, очень приятно.

– Я всего сутки в вашем городе, но мне хватило, чтобы почувствовать какую-то странную духовную атмосферу. Вы больше, нежели другие, имеете отношение к вещам… так скажем, сверхъестественным…

Он улыбнулся:

– Можно сказать и так.

– Общаясь с прихожанами, не слышали ли вы от них о чем-то избыточно сверхъестественном?

Отец Константин посмотрел на меня внимательными серыми глазами.

– Это как?

– Люди у вас не пропадают внезапно? – спросил я прямо.

Он пожал плечами:

– Люди везде пропадают. А Южноморск – город только с виду тихий. Здесь, как положено на юге, есть свои мафии, которые чем только не занимаются – наркотиками, водкой, торговлей женским телом… И мужским, кстати, тоже. А в притонах всегда кто-то исчезает, не правда ли? Так что ничего сверхъестественного.

– А если исчезли не в притоне, а бесследно из холла гостиницы?

– Мистическим образом, вы хотите сказать?

– Да.

– Что ж, и такое бывает. Рядом с миром зримым всегда живет мир незримый, только большинство не верит в его существование. А он есть, и кто-то всё время переходит из одного мира в другой.

– Из бытия в небытие? Или из бытия в некое иное бытие?

– Кабы знать, как! Может быть, это одно и то же. Нам сие неведомо. Вот Андрей Белый писал о своей подруге, известной оккультистке Минцловой: она однажды поведала ему, что некие «они», ее неведомые мистические руководители, удаляют ее от людей и общений. Дескать, скоро она исчезнет навсегда и просит друзей молчать об этом. И что же вы думаете? Она действительно в тысяча девятьсот десятом году исчезла, и никто до сих пор не знает, куда. А поскольку предупрежденные ею оккультисты в полицию не пошли, то Минцлова как бы растворилась. Была и нету.

Мне припомнилось белое, опухшее, как у покойницы, лицо этой Минцловой с фотографии. Снова противно заныло в животе. Одновременно отметил: а батюшка-то эрудированный, Белого читал!

– Даа… Но эта Минцлова хотя бы предупредила о своем исчезновении. И она была одна. Мой случай хуже: вчера пропадают одновременно пятьдесят человек, с которыми я ехал в гостиницу, а потом мне говорят, что их там не было. А я с ними стоял у стойки. Каково?

Батюшка поднял брови, глянул на меня уже настороженно, помял ладонью жидкую русую бородку.

– Что тут сказать?.. А вы, как бы это деликатно выразиться, не…

– Именно «не», – перебил я его, поняв, куда он клонит. – Не пью, во всяком случае, много, не употребляю наркотиков, на учете у психиатра не состою. Полсотни этрускологов, которых я видел, как вижу вас, как сквозь землю провалились, это факт!

– Да, о таком мне слыхать еще не доводилось… Пятьдесят человек… Помнится, говорили о пропаже какой-то секты в джунглях, но это дело давнее и нездешнее. Но, может быть, они еще найдутся, и причина их исчезновения какая-то простая и вовсе не мистическая?

– Все так говорят, и я сам на это надеялся. Но уже сутки, как они не объявляются. Значит, простых объяснений не будет. А потом… странно не только их исчезновение, но и то, как к нему относятся местные – ФСБ, МВД, власти, университет…

– А как?

– Ну, примерно так же, как друзья Минцловой. Словно что-то знают, но не хотят говорить. Надо подождать, твердят они в один голос, а из управления науки и культуры все уже разбежались, включая секретаршу начальника. Почему? И почему вслед за учеными исчезли свидетели их пребывания в гостинице – уже три человека, а ректора университета, задумавшего конференцию, разбил инсульт?

Отец Константин задумался.

– Да, признаться, и мне уже как-то не по себе… И, честно говоря, всегда было не по себе в этом Южноморске – я ведь тоже не местный. Вы правы: какая-то чертовщина тут ощущается, хотя, конечно, столько людей за раз никогда не пропадало. Но вот вопрос, естественно возникающий после услышанного: а почему, извините, вы не исчезли вслед за другими?

Я развел руками:

– Не знаю, что и сказать. Человек из ФСБ меня уже спрашивал об этом. Первое, что приходит в голову: потому что я не этрусколог.

– А кто вы? Ах, да, вы говорили – писатель… Что же вы делаете на этой конференции?

– Я написал историческую книгу с главой об этрусках – вот и пригласили.

– Стало быть, если причины происшедшего мистические, кому-то нужно было, чтобы остался именно писатель.

– Об этом я как-то не подумал…

Колокол, всю нашу беседу бивший у нас над головой с равными промежутками, умолк.

– Простите, мне пора, – поклонился отец Константин. – Одно я знаю точно по поводу рассказанного вами: надо бы вам, не откладывая, исповедаться и причаститься. Вы крещеный?

– Крещеный.

– Где-то у меня была карточка с телефоном… вот… Звоните, как надумаете. И вообще держите меня в курсе.

За церковной оградой я вдруг снова увидел Григория, покуривающего с праздным якобы видом. Где он шатался? Или незаметно ходил за мной от ведомства Здолбуновича? Я направился прямо к нему, отчего он занервничал и стал усиленно мне подмигивать. Конспирация, что ли? А как на такси за мой счет кататься? Не дойдя до него метра (а то снова прицепит что-нибудь), я тихо сказал:

– Прекратите моргать, а то подумают, что у вас нервный тик. Есть новости?

Он слегка покачал головой.

Я повернулся и пошел прочь, не заботясь о том, следует за мной Григорий или нет. Как сказано в фильме «Бриллиантовая рука»: «Вам поручена эта операция, так что действуйте». Вот пусть он и действует, как ему поручено. Он, наверное, на обед ходил, пока я таскался по университету. Понадеялся на «божью коровку». Что ж, надо же и секретным сотрудникам обедать. Всё равно, случись что, этот ненадежный секьюрити меня не спасет. Я уже устал от безрадостных впечатлений сегодняшнего дня и высматривал такси. Проходя мимо университета, я услышал за спиной негромкий женский голос:

– Не оглядывайтесь. За вами следят. Я сейчас вас обгоню, а вы идите за мной.

Голос был знакомым. Я не стал оглядываться, но, максимально скосив глаза налево, увидел каштановые локоны, лиловые губы, кончик напудренного носика и загнутые вверх кончики длинных ресниц – накладных, наверное. Понятно, секретарша ректора. Она вихляющей походкой манекенщиц – от бедра – обогнала меня, покачивая амфорами ягодиц, обтянутых лиловой юбкой. Ее туфли на шпильке тоже были лиловыми. Вспомнились слова недавно слышанной дурацкой песенки: «Цвет настроения синий, внутри мартини, а в руках бикини», которые я никак не мог понять, потому что мартини, по моему разумению, должно быть в руках этой девушки, а бикини – на ее теле. Чего она – голая, что ли, сидит, наклюкавшись мартини? Сгорбленная девушка с синими титьками, Пикассо отдыхает. А у этой, стало быть – цвет настроения лиловый? Чего ей надо? То из нее слова не вытянешь, то… Пугать будет, как остальные?

Она, между тем, зашла в магазинчик с вывеской «Минимаркет». Помедлив, я двинулся за ней. Сейчас купим мартини и будем пить его в «Аквариуме» без бикини. Тьфу, привязалось! И всегда так со мной, когда нервничаю. Лилу́ (как я уже про себя ее назвал) свернула между стеллажей налево, я за ней, и через несколько шагов мы оказались у кассы, за которой был выход – на другую сторону здания. А, вот в чем дело: это, как в детективах – чтобы уйти от слежки, нужен дом со сквозным проходом.

Когда мы оказались на параллельной улочке, она указала мне длинным пальцем с лиловым ноготком на припаркованный к обочине желто-черный автомобильчик «Смарт». Пропищал электронный ключ, мы уселись. Внутри эта двухместная каретка оказалась довольно просторной. Как водится при посадке в автомобиль, юбка Лилу задралась, оголив гладкие с исподу ляжки, и я невольно уставился на них. Она одернула подол, глянула на меня исподлобья. В общем, ничего, с удлиненным лицом и высокими скулами, еще бы не так сильно намазана. Хотя им, секретаршам, иначе как?

– А почему машина не лиловая? – спросил я.

– Что?

– Ну, на вас всё лиловое, а что же машина?

– Лиловых не было, – отрезала она и потянулась к зажиганию.

Я посмотрел в боковое зеркало: Григорий не появлялся, ждет, наверное, служивый, у противоположного входа.

Автомобильчик тронулся.

– А как вы узнали, что за мной следят? Вы что – имеете специальные навыки?

– Этот человек зашел в приемную вскоре после вас и поинтересовался, куда вы пошли. Потом я увидела на улице, что он идет за вами.

– А вы-то зачем за мной следили?

– На то есть причины.

– Хотелось бы их узнать. Простите, как вас величать?

– Ольгой.

– А в чем, собственно, Ольга, дело? Куда мы едем и зачем вся эта конспирация?

– А зачем этот человек за вами следит, вам неинтересно?

– Он меня охраняет. А вы, кстати, меня этой охраны лишили.

– Он вам не поможет. И вообще никто, случись что. Особенно с сегодняшнего дня.

Я уставился на нее.

– Да что вы меня все пугаете и водите за нос? Считайте, я уже напуган. Вам что-то известно об исчезновении ученых? Говорите прямо!

Она молчала, следя за дорогой.

– Ну, если так, я дальше с вами не поеду. Остановите, надоело.

Лилу не отреагировала, только прижалась к обочине. Нас обогнали, завывая, несколько полицейских машин. Похоже, началась какая-то движуха по поводу этрускологов – операция «Перехват» или как это у них называется. Только перехват чего? Воздуха? Если кого-то и можно было перехватить, то, наверное, вчера.

– Этого не объяснишь, – наконец, сказала она. – Вы должны увидеть сами. Павел Трофимович о чем-то таком догадывался, но не придавал значения. А я с детства слышала эти истории.

– Какие истории? – встрепенулся я.

– О невидимом болоте посреди города. Ты не чувствуешь, как оно тебя засасывает.

– Вот как… И кого же оно засосало?

– В каждом дворе кого-нибудь да засосало. Теперь этрускологов ваших, ректора, Хачериди. И вас засасывает. Может, и меня.

– Давайте по порядку. Люди и раньше здесь исчезали неведомым способом?

– И появлялись неведомым способом. Здесь место встречи попавших в болото. Сегодня мне стало окончательно ясно.

– Послушайте, в каждом месте есть свои поверья. Но не думаете же вы….

– Думать бесполезно. Лучше не думать: тогда, может быть, пронесет. Так мне еще бабушка говорила.

– Так зачем же вы думаете?

– Меня не пронесло. Мы с Павлом Трофимовичем были не просто сослуживцы. Я не могу уже сделать вид, что меня это не касается. Я чувствую, как где-то рядом со мной чавкает болото. А вы?

Я пожал плечами:

– Признаться, чувствую я здесь себя погано, но меня угнетает неведение, а не чавканье какого-то виртуального болота.

Лилу стрельнула глазами в мою сторону.

– Может быть, с вами всё иначе. Ведь не зря же вы не пропали вместе с другими. А может, вы для них недоступны? Или у вас есть защита?

Я подался к ней:

– Для кого – для них? Выкладывайте!

Она невесело усмехнулась.

– Для них. Для духов из болота.

Что-то мне это напомнило.

– А вы с Колюбакиным на эту тему не разговаривали? – поинтересовался я.

– Я вообще с ним никогда толком не разговаривала. Урод – в жопе ноги.

– А между тем, у него похожие мысли о вашем городе, только он выражался изящнее: город переселения душ.

– Он знает, что говорит, – сквозь зубы пробормотала она. – Откуда он сам появился? Никто не помнит в городе никакого Колюбакина. А он утверждает, что всегда жил здесь.

Вот как? И Колюбакин – «дух из болота»? Похоже, вообще-то. Но спрашивать еще что-либо мне расхотелось. Мы покинули центр города и ехали по бесконечной улице, застроенной одноэтажными домами, с четырехскатными, на южный лад, крышами. Они были сложены из какого-то странного, высокого кирпича. Приглядевшись, я понял, что это обычный кирпич, только поставленный на ребро. Очевидно, так экономились стройматериалы, а особой толщины стен в этих теплых широтах не требовалось. А вот мелькнул дом из дикого тесаного камня – возможно, выломанного из древних стен, как рассказывала экскурсовод. Здесь было уже темновато, поскольку кроны деревьев с обочин, испещренные мазками свежей зелени, образовывали над дорогой тенистый свод, а фонарей еще не зажигали. На одном из перекрестков я увидел полицейский пикет, не обративший, впрочем, на нас никакого внимания.

В конце этой по-станичному длинной улицы Лилу остановилась.

– Там, – указала она на смутно угадывающиеся ворота какого-то темного парка. – Идите, смотрите.

– Да чего смотреть-то? – недоумевал я, но любопытство перевесило, и я вышел из машины и сделал несколько шагов к воротам.

Сзади фыркнул двигатель, я отступил к обочине, полагая, что она следует за мной, но малютка «Смарт» быстро развернулась и умчалась прочь, только шины прошелестели. Я остался, как дурак, один на дороге. Ах, ты, лиловая дрянь! Завезла меня, черт знает куда, и бросила! А перед этим пугала всю дорогу, так что я, и без того уже напуганный, ощущал рождение холодных струек на спине. Сейчас меня здесь и пристукнут. Или утащат туда, куда утащили несчастных этрускологов. Но ведь за несколько кварталов отсюда стояли полицейские, может, мне по-быстрому вернуться к ним? Уже собравшись идти назад, я увидел над воротами парка какую-то вывеску, но разобрать ничего не смог, кроме «… № 2». Что за номер два? Парки не нумеруют. Я пересек дорогу, перпендикулярную той, по которой мы приехали, и подошел ближе. «Городское кладбище № 2», – вот что было написано над распахнутыми, несмотря на поздний час, воротами. Только теперь узрел я кресты и надгробья между разросшимися деревьями. «А вдоль дороги мертвые с косами стоят», – вспомнилось невольно.

Как ни странно, но тут робость моя прошла. Дешевый трюк, топорная метафора! Дескать, кладбище тебя ждет, если будешь слишком любопытным? Какой-то Голливуд для бедных. Безвестность страшнее, начинаешь воображать Бог знает что. Однако, миновав ворота, я перекрестился. Так, а дальше что? Кладбище как кладбище. Вон купол часовенки виднеется. Даже, если я бесстрашен, аки лев, что мне здесь делать в эдакое время? Свежей братской могилы этрускологов, слава Богу, не видно, а искать что-то подобное в сумерках на немаленьком, как ясно, кладбище не с руки. Трудно даже прочесть имена усопших на табличках. Я пригляделся к ближайшей плите и – почувствовал, как останавливается сердце.

«Минцлова Анна Рудольфовна. 1865–1942», – было там написано.

* * *

До этого момента я воспринимал всё происходящее не то чтобы отвлеченно, но всё же как бы со стороны. А тут меня так проняло, что я не помню, как и выскочил за ворота кладбища, и как оказался на дальнем перекрестке, где дежурили полицейские. Завидев их, я немного пришел в себя. Мне захотелось, чтобы они меня задержали и отвезли в участок, потому что никаких такси на этой длинной окраинной улице, похоже, не предвиделось. Надежда на защиту полиции была, конечно, наивной, ибо она ничего не могла противопоставить той силе, что больше ста лет назад перенесла сюда Минцлову из Питера. Но нашему человеку свойственно уповать в опасности на людей в форме, вообще на государство, а государству, как правило, всё это фиолетово. Нарочито замедлив шаг, мрачно насупив брови (или так мне казалось), я пошел на полицейских. Но они лишь безразлично посмотрели в мою сторону и отвернулись. Я лихорадочно размышлял, под каким же поводом к ним обратиться, и не нашел ничего лучшего:

– Простите, вы не подскажете, где бы я мог взять такси? Я человек приезжий, не знаю.

Мент армянистого вида оживился:

– А такое такси вас устроит? – указал он на служебный «жигуль» жовто-блакитного цвета. – Вам куда?

– Отель «Аквариум».

– «Аквариум»? Триста рублей. Пойдет?

– Пойдет.

– С мигалкой поедете, уважаемый, как олигарх! Вован, – повернулся он к одному из полицейских, – это тот «Аквариум», где пропавшие делегаты должны были жить. Поехали, человека подвезем, заодно и попатрулируем.

Двум другим ментам было предложено остаться дежурить. Те что-то проворчали в ответ, но возражать не стали.

Я сел на предложенное мне заднее сиденье «жигуля». Ну, ладно, пусть такое «такси», даже как-то спокойней. Дороже на сто рублей, чем в среднем по Южноморску, зато с мигалкой, под госохраной. Я сохранил способность размышлять на привычный, бытовой лад, хотя внутри меня плескалось смятение, как вино в до краев налитом стакане. Значит, оккультистка Анна Минцлова вовсе не исчезла в 1910 году, а материализовалась в этом «городе переселения душ»? Или исчезновение в одном месте и появление здесь – синонимы? Как это сказала Лилу? Место встречи попавших в болото? Ладно, допустим, а если кто-то исчезает именно здесь, как этрускологи, то где он появляется? И появляется ли вообще? В эти вопросы стучался еще один: как эта Ольга узнала про рассказ отца Константина о Минцловой? Ведь он просто физически не успел бы ей о нем сообщить. Но, может быть, ей и не надо ничего сообщать, она и так всё знает, будучи существом не материальным, а одним из «духов болота», по ее же выражению?

Мы ехали назад по знакомой уже дороге. За рулем сидел скуластый, с оттопыренными ушами сержант Вован. Он повернулся ко мне:

– А вы сами живете в «Аквариуме»?

– Да.

– Про историю с учеными знаете?

– Слышал.

– И что слышали? – Вован явно был больше похож на полицейского, чем его сосед, которого интересовали только мои триста рублей.

– Они исчезли.

– Все?

– Нет, не все, один здесь.

– Где здесь?

– Ну, здесь, сзади вас.

От неожиданности он даже затормозил. Теперь они оба уставились на меня. Я не хотел произвести на них никакого эффекта, невольно получилось.

– А… что вы тут делаете?

– Ничего. Иду с кладбища.

В темном салоне это прозвучало зловеще. Я увидел, что им стало не по себе – словно детям, слушающим в потемках «ужастики».

– Почему же с кладбища? – пролепетал тот, что предложил мне услуги «такси». – Ведь скоро ночь!

– Ладно, ладно, – постарался улыбнуться я. – Расслабьтесь, с покойниками я там не встречался. Одна ваша местная дура привезла меня туда и бросила.

– Какая еще дура? Путана, что ли?

– Возможно. Я не спрашивал. Она хотела мне показать там что-то, я вышел из машины, а она развернулась и уехала.

– Деньги вы ей давали?

– Нет, она не просила.

– А что она вам хотела показать?

– Откуда я знаю – она же уехала.

– А кто она вообще? Как вы с ней познакомились?

– Секретарша ректора университета. Я был у нее по вопросам сорвавшейся конференции.

Теперь менты смотрели друг на друга: они явно не знали, что со мной делать.

– Сообщим, что один нашелся? – спросил, наконец, Армянистый у Вована.

– А он терялся? Братан, ты чего-то не догоняешь. Мы же знаем, что один из них заселился в гостиницу. Этот, как его… Оленев. Вы Оленев?

– Я Лосев.

– Можно ваши документики?

– Пожалуйста.

Они включили свет в салоне и изучили паспорт.

– Вроде всё в порядке, – сказал Вован, возвращая документ. – А вас, вообще, допрашивали в связи с происшествием?

– Допрашивали, но не из вашего ведомства.

– А, понятно, смежники, значит. И они разрешили вам ходить одному по городу?

– Не запрещали.

– Те еще следаки! Вам бы лучше сидеть в гостинице, гражданин Лосев. А то и вы куда-нибудь, не ровен час, исчезнете. Ну, чего, – повернулся он к напарнику, – в «Аквариум»?

– Поехали. Только про триста рублей я вам не говорил, а вы не слышали.

– Ладно.

Всю последующую дорогу мы молчали. Менты, как мне показалось, испытали явное облегчение, когда их покинул у «Аквариума».

В здании отеля был ярко освещен только вход и стеклянный вестибюль, а выше горело не более полудюжины окон. Дремавший за стойкой портье встрепенулся при моем появлении. Когда я шел мимо него к лифту, то услышал за спиной звук разъезжающихся створок входной двери. Я обернулся – в холл входил Григорий, имевший такой вид, словно неотступно следовал за мной сегодня по пятам. Лишь покосившись в мою сторону, он направился к портье и о чем-то стал его негромко спрашивать. Я воспользовался этим, чтобы заскочить в распахнувший свою пасть лифт и уехать. Меньше всего мне сейчас хотелось говорить с Григорием. Но интересно, случайно ли он меня здесь застал или всё же как-то, без «жучка», отслеживал всю дорогу, в том числе, и на кладбище? Я уже ничему не удивлялся и готов был поверить чему угодно – даже тому, что он тоже «дух болота» и следил за мной незримо.

Выйдя из лифта, я ощутил нечто необычное – точнее, непривычное, ибо что сегодня было обычным? Напротив лифтов имелось зеркало, в котором вы мельком отражались, когда входили или выходили. Я уже миновал фойе, когда боковое зрение с опозданием на доли секунды доложило мне, что в зеркале… был вовсе не я. Постояв несколько секунд в нерешительности (услужливое слово «показалось» я отмел как издевательское в моей ситуации), я вернулся к зеркалу. Из него на меня страшными глазами смотрел… доцент Киров, мой сосед по самолету.

«Наверное, у меня такие же глаза», – как-то отстраненно подумал я, а губы сами собой спросили:

– Где вы?

– Я здесь, у лифта, – потусторонним голосом ответил он. Действительно, за его спиной были двери лифтов.

– Вы… живы?

– Я? – Он кривовато поправил золоченые очки на носу. – До этого момента считал, что жив, а сейчас сомневаюсь.

– Что с вами произошло?

– Все исчезли, и я остался один.

«Он остался один? – лихорадочно соображал я. – Как я? Выходит… с остальными произошло то же самое? И теперь каждый находится в своей реальности, где все исчезли, кроме них?»

– Я здесь, как в пустоте, – пожаловался взъерошенный Киров. – Весь день рядом со мной были какие-то люди, но они тоже пустота. Вокруг – километры пустоты, словно тогда, когда мы летели в десяти километрах над землей.

Не зря он боялся высоты, ох, не зря! А я смеялся!

– Корабль в пустоте… – вырвалось у меня.

– Что?

– Так сказал один местный доцент, Колюбакин… Вы видели его?

– Возможно. Но я не знаю, кто это.

Стало быть, если наши с Кировым миры параллельные, и все остальные тоже, то происходящее в них вовсе не параллельно, во всяком случае, не строго параллельно.

– А что с вами? – спросил Киров из синеватой глубины зеркала. – Что с этрускологами в вашем… мире?

– То же самое, что и в вашем. Я здесь один.

– Понятно. – Он опустил голову. – А я-то, увидев вас в зеркале, понадеялся… Ненавижу этих этрусков! Не стоило ими заниматься, они не приносят счастья.

– Вы полагаете?.. Вот и Колюбакин…

– Не знаю, что там Колюбакин, а всё вокруг этрусков пропитано обреченностью, унынием, пресыщенностью… Эти их гадания на внутренностях… этот гипертрофированный культ изысканных зеркал… Язык их нечеловеческий… Немудрено, что они внезапно все исчезли… А теперь – мы. Мы заразились от них.

– Да-да… – я задумался. – Вы говорите – зеркала? А ведь они, наверное, тоже были ритуальными. И мы вот встретились у зеркала. А если это дверь из одного мира в другой? И мы можем объединиться? Вдвоём-то будет полегче. А потом увидим в этом портале еще кого-нибудь из наших, перетащим к себе. И так – каждого, пока не станет нас снова пятьдесят.

– Боюсь, это было бы слишком просто, – уныло сказал Киров. – Не для того нас разбросали по разным ходам во времени и пространстве, чтобы мы взяли и воссоединились в зеркале.

– Вы и впрямь, кажется, заразились. Но ведь можно легко проверить. Чего нам терять? – Я протянул к нему руку, но мой средний палец со стуком ударился о гладкую и твердую поверхность стекла. Киров исчез, и в зеркале появился я, будто здоровающийся со своим оригиналом. Привет, терпила! Тебя снова надули!

В номер я зашел крадучись и осторожно вставил карту в пластиковый карманчик на стене. Вспыхнул свет. Пусто. С опаской поглядев на зеркала, я подумал, а не снять ли шторы с окон и не завесить их, чтобы не заглядывал сюда кто ни попадя из зазеркалья, но потом решил, что не сто́ит – не похороны всё же.

Явление Кирова в зеркале кардинально меняло картину происходящего. До сего момента существовало два мира: тот, в котором я сейчас нахожусь, и тот, в котором исчезли остальные. Теперь же появились основания подозревать, что этих миров пять десятков, если не больше (еще оба портье, Хачериди), а я могу повлиять в лучшем случае на один. В других, скорее всего, от этого ровным счетом ничего не изменится. Я свалился, не раздеваясь, на необъятную кровать. Сил не было не только что-то делать, но и думать, и я уснул.

Наутро я долго лежал без движения и глядел в высокий потолок, усеянный круглыми дырочками-светильниками. Я затерялся здесь в одном из пятидесяти миров и не знал, как выбраться обратно. Какая из дырочек моя? И всё же мой ум отказывался верить во всё, с чем я столкнулся вчера вечером. Я нащупал на тумбочке пульт и включил огромный телевизор напротив кровати. Что там говорят в утренних новостях про исчезновение полусотни человек в Южноморске? Я нетерпеливо щелкал с канала на канал, везде сидели улыбающиеся до десен, точно негры, ведущие и несли какую-то хрень. Ни слова об Южноморске. На одном из каналов я увидел бегущую понизу новостную строку, стал читать. «Президент США Трамп заявил в твиттере…» «ВКС России нанесли удар в провинции Идлиб…» «Парламент Тосканы признал Крым частью РФ…» «В Большом театре премьера…» «Скандально известный актер Алексей Панин попытался выйти из летящего самолета…» «Сборная России по хоккею вышла в четвертьфинал ЧМ…» «Курс доллара…» «Погода…» Потом заново: «Президент США Трамп…» И всё. Так, где мой телефон? А ведь вчера не было ни звоночка, даже от жены! Так не бывает: всегда за день кто-нибудь да позвонит. В «контактах» у меня были номера нескольких редакций, с которыми доводилось сотрудничать, в том числе, и ТВ. Я стал звонить. «Номер не обслуживается, поскольку вы находитесь вне пределов досягаемости сети…» По другому телефону: «Номер не обслуживается…», «Номер не обслуживается…», «Номер не обслуживается…» Я вспомнил шутку одного покойного писателя: «Чтобы позвонить в ад, нужно набрать код 666». Может, тогда обслужится? Я снял трубку гостиничного телефона – он не работал.

Что ж, понятно: в моей реальности связи нет. И тут телефон зазвонил. Двумя пальцами, словно боясь заразиться, я поднял трубку:

– Алло!

– Борис Сергеевич?

– С кем имею?..

– Вы завтракали?

– Нет. – Я вдруг почувствовал, что ужасно голоден: завтракал я последний раз вчера, но после этого не обедал и не ужинал.

– Завтракайте и спускайтесь, пожалуйста, в холл. У нас к вам есть вопросы.

– У кого – «у нас»?

– У нас. У полиции и прокуратуры.

– Вы обнаружили людей?

– Спускайтесь и поговорим.

Значит, не обнаружили. Нажав несколько раз на рычаг телефона, я проверил, работает ли он теперь – нет, быстренько снова умер. Чудеса! Всё было бессмысленно. Хотелось исчезнуть куда-нибудь, чтобы не переливать из пустого в порожнее с проснувшимися, наконец, «следаками». Ведь это всего лишь одна из пятидесяти следственных групп, действующих в мистическом южноморском болоте. Поодиночке они никого не найдут, а вместе им никогда не сойтись. Но куда тут исчезнешь? Я и так сорок девять раз исчез в других Н-ских мирах…

Я махнул на всё рукой, умылся и пошел завтракать. В небольшом угловом лобби на моем этаже сидел Григорий и еще один субъект, набыченный. Охраны прибавилось. Или это был сменщик – Григорий, похоже, тут ночь провел.

В столовой на этот раз я увидел двух буржуев, жрущих свой буржуйский завтрак – овсяные хлопья с молоком.

– А что – футболисты еще не завтракали? – спросил я у давешней неприветливой девушки.

– Футболисты уже уехали, – скривилась она.

Ну, да, конечно, среди них же есть свидетели, как же их оставлять в отеле? Моя реальность по-прежнему была безрадостной.

Ничего хорошего я не ждал и от тех, кто позвал меня в холл, и мои предположения оправдались. Там сидели шесть типов в темных костюмах с неприязненными физиономиями, включая известного мне Ротова. Они сразу же препроводили меня в пустующий бар – видимо, помещение двойного назначения. Особенно несимпатичным казался лысый, узкогубый, с каким-то вдавленным внутрь носом человек, начавший меня допрашивать – причем «по-взрослому», под протокол, который писал его коллега за соседним столиком. Третий снимал меня на камеру. А передо мной узкогубый положил еще и диктофон.

– Ваша фамилия, имя, отчество?

– Хотелось бы сначала узнать, с кем имею дело.

– Румянов Валентин Игоревич, следователь по особо важным делам Генпрокуратуры. – Он достал и развернул удостоверение.

– Неужели из Москвы?

– Из Москвы.

Ага, значит, всё-таки всполошились. Я представился, а Румянов пошел по протокольным пунктам: дата и место рождения, адрес по прописке, судимость – в общем, как положено. Но первый же вопрос по существу меня огорошил:

– С какой целью распространяете сведения о прибытии в отель «Аквариум» этрускологов?

Помолчав, я спросил:

– Неужели вы для этого прилетели из Москвы? Чтобы искать подтверждения местным бредням? А поиском ученых вы, пардон, не хотите заняться?

– Сейчас вопросы задаю я. Прошу вас отвечать по сути, ведется запись. Повторяю: с какой целью…

– С той целью, что я сам был среди этих этрускологов.

– Кто это может подтвердить?

– Не знаю. Мне кажется, этих людей должны именно вы найти. Но ни дежуривших в тот день портье, ни координатора Хачериди, судя по вашим вопросам, так и не нашли. А футболистов, оформлявшихся параллельно с нами, заставил молчать, по имеющимся у меня сведениям, присутствующий здесь господин Ротов.

– Позвольте! – запротестовал побагровевший капитан. – Кого это я заставлял молчать?

– А местного вратаря, молодого такого парня. Он стоял тогда рядом со мной у стойки. А теперь отказывается говорить, что видел, поскольку, по его словам, приходил капитан и сказал не сообщать никому ничего про вчера, а то будут неприятности. И быстренько убежал от меня.

На улице у Румянова проступила некоторая растерянность. Он переводил глаза с меня на Ротова.

– Так я и вам такое говорил: во избежание слухов не распространять до выяснения обстоятельств информацию! – воскликнул Ротов.

– Если так, то чего вы добились? Вратарь молчит, как рыба. А вам он сказал, кого видел на ресепшене?

– И он, и другие футболисты видели каких-то людей в холле, но не знают, кто они были.

– Ну один-то из них имеется! Устройте нам очную ставку! Покажите остальным фотографии ученых!

– Пока не могу: после домашнего матча они вылетели на игру в другой город.

– Вот так сразу? Не отдохнув и денек?

– Их расписание составляю не я.

– Хорошо, но водителя автобуса, который привез нас всех из аэропорта в «Аквариум», вы можете допросить?

Ротов насупился.

– Нет, не можем.

– Отчего же?

– Он вчера умер.

Несмотря на то, что я, как мне казалось, понял условный и необязательный характер реальности, в которой оказался, холодок ужаса пробежал по моей спине.

– Как – умер? – пролепетал я. – От чего?

– Тромб в голову отлетел.

Я не знал, что сказать, тупо уставившись на Ротова.

– И вам… это не кажется подозрительным?

– Выясняем, – скупо отозвался тот.

– Вернемся, однако, к допросу, – откашлявшись, предложил Румянов. – Получается, что ваши слова о прибытии в «Аквариум» этрускологов некому подтвердить?

– Естественно, некому, если все свидетели умирают и исчезают. Причем в течение суток. Я не знаю, кто еще мог их видеть. Опросите постояльцев отеля – благо их немного, а также людей, что работают напротив «Аквариума». Пятьдесят человек – это немало, кто-то еще обязательно должен был нас видеть. А аэропорт? А списки пассажиров самолета? Неужели вместо того, чтобы искать пропавших ученых, вы намерены доказывать, что я их придумал?

– Свидетельств, что кто-то прилетел в Южноморск помимо вас, пока не обнаружено.

– Даже так?! А вы запрашивали авиакомпанию?

– Авиакомпания «Южный ветер», самолетом которой вы прилетели, вчера объявлена банкротом, – встрял молчавший до сего времени мужчина с седоватым бобриком. – Рейсы отменены, федералы ведут выемку документов, и доступа к ним, в том числе, и к спискам пассажиров, не имеется.

Я почувствовал, что ветерок ужаса, гулявший вдоль моей спины, пробирается внутрь – куда-то туда, где желудок и сердце. Обратно-то я тоже должен был лететь этим «Зюдвиндом». Теперь мой билет недействителен. И я не знал, хватит ли мне денег улететь «Аэрофлотом» – билеты там были куда дороже. Конечно, есть еще железная дорога, междугородний автобус – но здесь, как видно, прямых путей нет.

– Можно узнать, кто вы? – обратился я к седоватому.

– Да, подполковник Земский Николай Андреевич, замначальника ГУВД.

– О, тогда возникший у меня вопрос прямо по адресу. Допустим, это я придумал приезд к вам этрускологов. Тогда, может быть, и конференцию я придумал? И к вам никто не должен был прилететь?

– Должны, по нашим сведениям. Но, если все где-то исчезли – у гостиницы или в аэропорту, то почему вы не исчезли? – повторил Земский вчерашний вопрос Ротова.

– Ну, потому, наверное, что я их всех убил и в землю закопал.

– Осторожнее, – проворчал Румянов. – Не забывайте, что ведется протокол. А в нем ваши шутки могут быть расценены как признание.

– О, я чувствую, вам это необходимо. Только с одним мной вы свою следственную кашу не сварите. Меня маловато будет.

– Мы вас пока ни в чем не обвиняем. Но ваше поведение в сложившейся ситуации кажется странноватым.

– Чем же?

– Явившись один на конференцию, вы дали журналистам длинное интервью.

– Не я им дал, а они у меня его взяли, узнав, что я делегат. Почему бы мне не ответить на вопросы прессы в ожидании остальных? Разве это криминал?

– Нет, не криминал. Но сегодня в газетах фигурирует лишь ваша фамилия и ваши гипотезы. – Румянов достал из портфеля стопку свежих газет, развернул одну.

«РАСШИФРОВАНА ДРЕВНЕЙШАЯ НАДПИСЬ», – прочитал я над своим фото. И подзаголовок: «Открытие конференции этрускологов задерживается, но одна сенсация уже состоялась». Ясно: это, наверняка, дело рук того интеллигента с галстуком, который попросил меня записать “Hktaonosi heloke…” и другие надписи.

– А вот еще. – Следователь показал заголовки других газет: «Подпоручик Киже и этруски: что общего?», «След этрусков на Карпатах», «Русы не пьют с хеттами», «Коренные русские слова – этрусские?». В общем, раздергали всё на цитаты, чтобы, как они говорят, активней «пипл хавал».

– И что? Для того, чтобы всё это появилось в газетах города Южноморска, я устранил в одиночку сорок девять других ораторов?

– Мы этого не утверждаем. Но, если бы вы захотели сделать нечто подобное, вам бы потребовались сообщники.

– Вы серьезно полагаете, что в Южноморске у меня могут быть сообщники?

– Нет, вы же не обвиняемый, а свидетель. Кстати, с кем вы вчера встречались в городе?

– То есть, кто кандидаты в сообщники? Извольте: это господин Здолбунович, председатель оргкомитета конференции, Ольга, секретарь ректора университета, фамилии которой я не знаю, доцент Колюбакин оттуда же и отец Константин из кафедрального собора.

– А что, если не секрет, вы хотели узнать у отца Константина?

– Часто ли в городе случается такая чертовщина, как с этрускологами.

Румянов покосился на своих коллег, а те на меня.

– А почему вам это кажется чертовщиной?

– Странно, что вам не кажется. Рациональных объяснений исчезновению ученых вы, как я понимаю, не имеете. Но ведь исчезли-то не только они. Почему-то исчезают, умирают или разбиты параличом все, кто имел непосредственное отношение к ним. Или, может быть, случайно именно вчера обанкротилась авиакомпания?

– Гм… это, по-вашему, вмешательство нечистой силы?

– Вот это я и хотел узнать у отца Константина.

– И что он вам сказал?

– Он не исключил такой возможности.

– А что вы делали вчера вечером на втором городском кладбище?

Ага, менты уже доложили. Мне не хотелось говорить Румянову про Лилу, но он, похоже, и так знает.

– Я думаю, вам всё сообщили полицейские.

– Они сообщили, что задержали вас по пути с кладбища. Но они не знают, что вы там делали.

Ах, они меня задержали! Какие бдительные! Ну, понятно, не скажут же они о предложенных услугах частного извоза. Получается, и поведанную мной историю о Лилу менты не пересказывали.

– Я посетил находящуюся на этом кладбище могилу известной теософки Анны Рудольфовны Минцловой. – Я внимательно посмотрел на Румянова и остальных, стараясь прочитать на лицах – знакомо ли им это имя.

Следователь слегка наморщил бугристый лоб: он, очевидно, не знал, ни кто такая Минцлова, ни значения слова «теософка», но уточнять не стал. Остальные тоже молчали. Что ж, может, хоть они – не «духи из болота».

– Позвольте задать свидетелю вопрос? – спросил Ротов.

– Прошу вас.

– А почему вы скрылись от выделенного мной сопровождающего?

Я изобразил удивление:

– Простите, вы мне сказали, что я его даже не увижу. А теперь получается, что я должен был следить, ходит ли он за мной. Но я, конечно, посматривал. Это не я от него скрывался, а он исчезал куда-то время от времени.

Ротов отвел глаза и недовольно прикусил ус.

– Разберемся, – буркнул он.

Достанется теперь Грише на орехи! И поделом: приказали тебе следить, так следи, а не ходи обедать или пить пиво. А то приперся к секретарше спрашивать, где я нахожусь! Телохранитель, называется!

– Капитан Ротов деликатно не упоминает о микрофоне с маячком, от которого вы избавились. Зачем вы это сделали? – поинтересовался Румянов. – Складывается впечатление, что вас не очень заботит своя безопасность и благополучный исход поисков.

– Ах, там еще маячок был! А ведь я не давал согласия ни на жучок, ни на маячок. И не дам. В общем, я подарил эту божью коровку одной девочке, которая и сняла с меня ее.

– Какую божью коровку? – не понял следователь.

– Ну, жучок-маячок этот был в виде божьей коровки. А дети обращают на такие вещи внимание.

– Правда, что ли? – повернулся Румянов к Ротову.

Тот развел руками, натянуто улыбаясь.

– Кто же это у вас такой… сообразительный?

Капитан нахмурился и снова отвел глаза.

– У товарища Лосева коричневый, даже красноватый пиджак, вот агент и посчитал, что устройство в виде божьей коровки будет на нем не слишком заметно.

– Ну да, до первой наблюдательной девочки. Впрочем, это ваше дело. А теперь, – обратился ко мне Румянов, – мне хотелось бы послушать вашу версию событий, начиная с прилета в Южноморск.

Я рассказал ему то, что поведал вчера Ротову. Выслушав, следователь поинтересовался.

– Вы кому-нибудь еще сообщали, что делегаты якобы регистрировались в гостинице?

– Да, Здолбуновичу, – ответил я с заминкой. Отца Константина мне подводить не хотелось. Слишком много народу здесь исчезает. А то и умирает.

– У товарища Рождественского из министерства культуры, с которым мы прилетели из Москвы, – Румянов указал на доселе молчавшего, но внимательно слушавшего меня щекастого мужчину, похожего на бобра, – есть просьба к вам.

– Вы, безусловно, имеете право на свое видение случившегося, – откашлявшись, начал Рождественский. – Но только вы говорите, что этрускологи прибыли в отель, больше никто. Скоро, очевидно, здесь появятся московские и иностранные журналисты. Мы были бы вам очень признательны, если бы вы не пересказывали им версию, что ученые исчезли здесь, в «Аквариуме». Тем более, как я понимаю, вы не знаете, где именно они исчезли, вы просто последний раз видели их здесь.

– Нет, – категорически отказался я. – Это страусиная политика. Вы просто боитесь признать серьезность проблемы. На день-два вы облегчите себе жизнь, а дальше? Зачем уводить людей с настоящего следа? Ведь сюда не только журналисты, но и родственники пропавших могут приехать. Вы об этом подумали? Кстати, – я повернулся к «силовикам», – а догадался ли кто-нибудь позвонить родственникам: может быть, они выходили с этрусколгами на связь?

– Вы как-то пренебрежительно о нас судите, – пробормотал Земский. – Сразу видно – москвич. Конечно, звонили под разными предлогами, не имеющими отношения к произошедшему. Везде был ответ, что они улетели на конференцию, но на телефонные звонки не отвечают и сами не звонят. Никто пока по этому поводу особо не волнуется: думают, неполадки со связью.

– А вы и рады? Когда же вы собираетесь сказать родственникам правду? Впрочем, делайте, что хотите, а меня не втягивайте в эту сомнительную авантюру. Пусть органы, если не могут найти делегатов, ищут портье и Хачериди, а не занимаются ерундой.

– Что вы называете ерундой? – обиделся Румянов.

– Ну, ваше это расследование относительно меня, просьбы эти молчать о прибытии этрускологов в «Аквариум». Вас его хозяин из Минэкономразвития, что ли, надоумил?

– Мне неизвестно, кто хозяин отеля. А вам откуда известно?

– Мир слухом полнится. Хачериди о чем-то таком говорил по дороге из аэропорта.

– Всё же, Борис Сергеевич, в интересах следствия мы просим вас не разглашать информацию, которая, по вашим утверждениям, у вас имеется.

– Не дождетесь. Я понимаю, что местным властям, – я кивнул на Земского, – удобней считать, что ученые вообще не появлялись в городе. Но я не знаю, зачем это нужно вам, если на вас действительно не оказывает давление высокопоставленный хозяин отеля.

– Просто мы не можем брать за основу ваш «настоящий след», потому что в гостиничных документах зарегистрированы только вы. Что же, по-вашему, мы должны сказать общественности, что ученые растворились в холле «Аквариума»?

– А, очевидно, вам легче сказать, что они растворились где-то на просторах Руси между Москвой и Южноморском! Знаете что: я предлагаю удобный для всех выход. Говорите общественности, что хотите, а мне выдайте новый билет на самолет, и я сегодня же улечу. Таким образом вы уберете от журналистов и родственников источник нежелательной для вас информации. Допрашивать же меня можно и в Москве.

Команда дознания переглянулась, а потом все уставились на Румянова. Не исключено, что кому-то мое предложение показалось заманчивым. Несколько секунд они молчали. Наивно, конечно, было рассчитывать, что, продвинувшись в пространстве по своему зеркальному коридору до Москвы, я смогу покинуть его пределы во времени, но очень уж тяготило меня пребывание в Южноморске.

– Видите ли, – наконец сказал Румянов, – вы не только свидетель, вы единственный из имеющихся в наличии участников конференции. Каким-то образом тайна их исчезновения связана с тем, что лично вы не исчезли. Каким, мы еще не знаем, но вряд ли было бы разумно лишаться на этой стадии расследования еще и вас.

– Понятно – я нужен вам для ловли на живца. С жучком и маячком. Однако я ни на что подобное не подписывался, и сразу по истечении срока моей командировки уеду. Чтобы помешать мне, вам придется меня арестовать. А чтобы арестовать, вам придется предъявить обвинение. Надеюсь, ни один в мир судья не согласится, что я как-то причастен к пропаже такого количества людей. А если и согласится, то не думаю, что в местном СИЗО я окажусь вам нужнее, чем в Москве.

– И всё же сейчас вы нужны здесь. Будем надеяться, что это продлится недолго. Подпишите, пожалуйста, протокол: «С моих слов записано верно», на каждой странице.

Я подписал, лишь бегло просмотрев листки: какая разница, что написано в одном из пятидесяти таких протоколов? Где-то там, в зазеркалье, и Киров подобный подписывает или уже подписал.

– Что ж, Борис Сергеевич, до новых встреч, – сказал следователь, поднимаясь. – Но, прежде чем покинуть вас, снова попрошу, чтобы вы прислушались к словам товарища Рождественского. Ведь вы действительно не видели, что делегаты исчезли здесь, – вы, придя утром на завтрак, их здесь не застали. И вы ни на капельку не погрешите против истины, если не будете настаивать на том, что ученые зарегистрировались в «Аквариуме».

– Но они регистрировались.

– Однако всё же не сделали этого, если записей нет, не правда ли?

– Не знаю. Ищите портье, чтобы узнать причину отсутствия записей.

– Ищем. Но, пока не нашли, воздержитесь, пожалуйста, от распространения сведений, способных вызвать панику и нездоровый ажиотаж.

Я ничего не ответил. Плевать мне на ваш ажиотаж – что он значит в этом городе переселения душ? Румянов некоторое время смотрел мне в глаза, но я не отвел свои. Явно недовольный мной, он повернулся и пошел к выходу, остальные молча последовали за ним.

Я же направился к стойке с прессой напротив ресепшена, чтобы просмотреть газеты, которые мне показывал следователь. В сами статьи я вчитываться особенно не стал, чтобы лишний раз не раздражаться тем, как избирательным цитированием и варварскими сокращениями перевирают твои слова. Всё это делается авторами и редакторами одинаково – что в Москве, что в провинции. Меня интересовало, что написано об исчезновении этрускологов. Но, как и следовало ожидать – почти ничего. В основном, на разный лад муссировались слова «открытие конференции задерживается» из газеты, показанной Румяновым. «По причине организационных накладок первое заседание не состоялось…»; «Первый день вышел комом из-за того, что большинство участников не смогли прибыть к началу работы…»; «К организаторам конференции есть вопросы: они не сумели обеспечить своевременное присутствие всех делегатов…» и т. п. И ни полслова о том, где же, собственно, могут быть делегаты, если им куплены билеты до Южноморска на определенный день и час. Особенно мне понравилось это «большинство», тогда как «меньшинство», то есть я, составляло ровно 0,5 процентов! Вот поэтому-то я терпеть не могу газет – ни бумажных, ни электронных. В ирреальном мире они оказались столь же неискренними и двусмысленными, как и в реальном.

Я поймал себя на мысли, что, определив свой нынешний мир как «ирреальный», я, однако, не вполне ощущаю соприкосновение его границ с реальным, который должен же находиться где-то. Допустим, он за пределами Южноморска. Но встретился ведь здесь мне и нормально реагирующий человек – отец Константин. Он – часть реальности в моем «коридоре», или же тот границы церкви огибает, не в силах пройти по освященному месту?

Я поднялся с дивана и подошел к портье.

– Телефон в моем номере не работает.

– Понял, пошлю к вам к вам нашего специалиста по связи.

– А могу я пока воспользоваться вашим телефоном?

– Да, конечно, вот он, на столике – специально для таких случаев.

Хороший сервис – учитывая, что я и по мобильному не могу никому дозвониться! Хотя не факт, что дозвонюсь и по этому. Однако после набора номера пошли длинные гудки, и голос отца Константина ответил:

– Слушаю!

– Батюшка, это Борис Лосев, который вчера подошел к вам у церкви. Знаете, рассказанный вами сюжет из Белого получил совершенно неожиданное продолжение. Я бы хотел показать вам кое-что, если, конечно, у вас есть время.

– Я сейчас свободен, пожалуйста.

– А где мы можем встретиться?

– Да хоть в храме, я здесь, подходите.

– Тогда через полчаса.

Положив трубку, я некоторое время смотрел на нее. Если отец Константин существует в обычной реальности и отвечает мне по телефону, то, стало быть, и телефон реален? А почему тогда мой отключен? Нет, для меня всё это слишком сложно. Я вспомнил фильм аргентинских студентов «Мёбиус» о том, как в метро Буэнос-Айреса, после запуска кольцевой линии, исчез целый поезд в месте, где начинался один кольцевой маршрут и кончался другой. Топология пространства и времени искривилась при увеличении скорости состава в точке «нулевого» поворота – примерно так же, как изменяется поверхность перекрученной ленты Мёбиуса при соединении ее концов. Реальность в такой непрерывной конфигурации не противоречит ирреальности – они переходят друг в друга на витке. С этой точки зрения Румянов и Рождественский, скажем, действительно могли прибыть из реальности Москвы в мою псевдореальность – просто они на одном витке, а я на другом. А всем этрусколагам, включая меня, выпало оказаться в нулевой точке пространства-времени города переселения душ. Только эта лента, в отличие от ленты Мёбиуса, перекручена не один раз, а пятьдесят, и на каждом ее витке – по этрускологу. Научная фантастика, словом! Я любил ее читать в детстве, но ни тогда, ни позже не мечтал сам оказаться в ней.

* * *

Поздоровавшись с отцом Константином, я не стал ходить вокруг да около:

– Батюшка, моя просьба покажется вам странной, но я хотел бы, чтобы мы вместе поехали на второе городское кладбище. Поверьте, проще показать вам то, что я вчера увидел, чем рассказывать.

Священник был явно озадачен, но виду не подал, только поинтересовался:

– Вы вчера были на кладбище?

– Да, после встречи с вами.

– Что же, простите, привело вас туда?

– Не что, а кто. Встретил напротив университета секретаршу ректора, и она сказала, что хочет кое-что показать мне там – вроде, как я сейчас вам. Вы, кстати, с ней знакомы?

– Не имел удовольствия.

– Тем загадочней выглядит ситуация. Она как будто слышала наш с вами разговор.

– Даже так? Ну, а главное: ученые-то нашлись?

– По-прежнему нет.

– М-да… А то, что вы хотите мне показать, как-то связано с этим?

– Полагаю, да.

– Ну, тогда поехали, поглядим.

– Я поймаю такси.

– Не надо, я на машине.

Мы обошли храм, и отец Константин указал на стоящую во внутреннем дворе «ладу-весту»:

– Сюда.

В салоне пахло ладаном и восковыми свечами, а над лобовым стеклом разместился рядком иконостас в миниатюре – Спас в Силах, Божия Матерь, Николай Угодник, святые равноапостольные Константин и Елена. Только мы выехали за ворота, как за нами двинулась «реношка» с набыченным парнем из «Аквариума» за рулем и другим мужчиной, мне неизвестным. Они «приклеились» ко мне сразу после того, как я сел в такси возле отеля. Статус наблюдения за мной был явно повышен: тут тебе и второй агент, и «тачка» нашлась. Я не стал говорить батюшке о «хвосте», чтобы он не нервничал.

– Может, всё-таки расскажете, зачем мы едем на кладбище? – спросил отец Константин, следя за дорогой. – А то невольно какие-то мысли о покойниках в голову лезут.

– Да ведь раз уж поехали, недолго ждать осталось. Потерпите уж, пожалуйста.

– Что ж, потерплю, Господь терпел и нам велел. А я читал в газетах о вас и об этрусках. Интересно. Вот вы там говорили, что этруски были родственны венетам и ретам. Но этруски, я слышал, верили в древнегреческих богов?

– Да, только называли их по-другому.

– А в кого верили венеты и реты?

– Ну, у них были свои боги – Великий Отец и Великая Мать. Называли их тоже по-разному: Велинь, Белин, Матрея, Рейтия. Всё зависело от племени. Реты и адриатические венеты предпочитали Рейтию. В сохранившихся надписях она упоминается чаще Белина. Кстати, слово Рейтия, или Реция, вполне может означать то же самое, что и Россия.

– Как это?

– Вам, наверное, известно, что европейцы в средневековье называли нас рутенами, а Русь – Ruthenia. Не исключено, что и римское Raetia, на самом деле, калька с венетско-этрусского Routia или Rousia, поскольку римлянам было свойственно превращать звук «с» в иностранных словах в «ц» или «т».

– Я примерно представляю, где жили этруски. А где жили венеты?

– На адриатическом побережье Балкан и северной Италии, а также в Норике, на территории современной Австрии.

– Ага. А Венеция, конечно, это от венетов?

– Конечно. И Вена тоже.

– Я вот более-менее понял из ваших интервью, чем язык ранних этрусков схож с русским. А что представлял собой венетский язык?

– Он был еще более схож. Возьмем стихотворную надпись на атестинской погребальной урне, нацарапанную латиницей: “V ougon taj o stinaj, V ougon taj tot i onaj”. Думаю, вы, зная церковнославянский, без труда переведете это.

– Ну, наверное, так: «В огне тай, о, стенай, В огне тай тот и оный».

– Почти так. «Тай» или «та» по-венетски будет «этот». «Стинай» же пишется через «и», а не через «е», как «стенай», и означает «истлей». Получается: «В огне этом, о, истлей, В огне этом тот и оный». То есть, речь идет о кремации покойников, которые, естественно, в огне не стенают. Но основный смысл вы сходу перевели верно. Нет, по-моему, никаких сомнений, что перед нами – праславянский язык, а не один из древнеиталийских, как утверждают итальянцы, не умея при этом перевести ни этрусских, ни венетских надписей.

– Ладно, допустим, эти этруски, венеты и реты – наши давние предки. Но почему у нас, в «Рутении», языческие боги назывались по-другому? Даже «России» не было!

– Думаю, именно потому, что реты, скажем, верили в Рейтию, а норики – в Норейю, то есть олицетворяли богинь со своей землей или страной. А нет страны, то нет, получается, и божеств. Но, вообще-то, в языке следы доперуновых богов можно обнаружить – даже там, где не ждешь. Откуда, по-вашему, слово «блин»? Оно с большой вероятностью восходит именно к богу Белину и означает ритуальное угощение, испеченное в форме солнца. Вообще, имя венетского бога «Белин», «Белен» – исконно славянское, потому что происходит от древнейшего корня «белъ» в значении «блестящий», «светлый». Старая праславянская форма этого имени – Белбог, Белобог. Распространенное мнение о том, что имена Белобог, Белин, Велинь почти не встречаются у восточных славян, неправильное, поскольку опирается на анализ только фольклорных источников, а не топонимов. Почему, скажем, Белая Русь – «белая», а не «зеленая», что больше бы соответствовало цветовой гамме этого края? Или возьмем древнее, еще дохристианское название волынской столицы – Велинь. Скорее всего, оно имело прямое отношение к богу Белину-Велиню. Многие лингвисты, кстати, выводят известного нам Велеса именно из Велиня. Не будем забывать и о том, что имена одних и тех же богов у язычников всё время менялись. Этрусского Зевса звали Тин или Дин, что означает «день», а День – это уже близко к Белобогу. Восточные славяне чаще называли Белобога древнейшим синонимом Доля, – и, соответственно, Чернобога – Недоля, Лихо.

– Ну да, не буди Лиха, пока оно тихо.

На этих его словах вдали зловеще замаячили ворота кладбища № 2.

– А вы знаете, как моя фамилия? – повернулся ко мне батюшка. – Недолин.

Я захохотал – по свойственной мне нервной смешливости, но тут же осекся:

– Извините.

– Ничего, – улыбнулся отец Константин. – Не я же верил в Недолю, а какой-то мой дальний предок.

– Да ведь вера в Долю подразумевала и веру в Недолю. Жертвы, небось, приносились и тому, и другому.

– Ну, это уж как водится у язычников. Знаете, я всегда с недоверием относился к активным поискам наших корней в далекой древности, а вот почитал, послушал вас и вижу – не так всё просто.

– Самое пикантное, что вовсе не мы начали поиски этих корней! Такова была европейская историография вплоть до появления «норманистов»! Помню, на одном «круглом столе» по истории немецкий профессор, злобный такой дяденька, говорит: «Вы фальсифицировали свою историю еще в семнадцатом веке, когда архимандрит Иннокентий Гизель написал о могильщике Римской империи Одоакре: «князь некий славеноросский Одонацер»! Славеноросский! В пятом веке! Как вам это нравится?» «Позвольте, – возразил ему я, – Иннокентий Гизель всего лишь перевел то, что написали вы!» «Как это?» «А кто выбил на плите: “Odoacer rex rhutenorum”, «Одоакр, царь рутенов», в древней пещерной церкви в Зальцбурге, на том месте, где Одоакр сбросил со скалы полсотни священников и монахов? Архимандрит Иннокентий? И разве мы писали, начиная с десятого века, что русы – потомки библейского народа росс? А теперь нам об этом и вспоминать нельзя?». Сразу заткнулся, побагровел, сидит, моргает.

– А кто это написал – о народе росс?

– Византийский хронист Лев Диакон в своей «Истории».

– Вы думаете, это правда?

– Не знаю, – но более поздние историки, например, немец Моземан-Фаброниус и курляндец Рейтенфельс, утверждали, что правда.

Батюшка припарковался у кладбищенских ворот, покачал головой.

– Наша история – это бездна. Лучше не заглядывать, а то голова закружится. Знаете, некоторые начитанные прихожане спрашивают у меня: батюшка, если, по Нестору-летописцу, прародителем славян является сын Ноя Иафет, то мы, получается, произошли от евреев? И смех, и грех. Я отвечаю: считайте, как хотите: в любом случае все произошли от Адама.

– Да, но ведь, согласно Библии, еще не было ни евреев, ни других народов, когда родились Сим, Хам и Иафет, а был «на всей земле… один народ, и один у всех язык».

– Книга Бытие, глава одиннадцать, стих первый – шестой.

– Совершенно верно. Завидую такой памяти! Я еще могу вспомнить цитату, а уж номер главы и стиха – дудки. Родоначальником евреев всегда считался праправнук Сима Евер. «Сыны Еверовы» – сказано о евреях в той же Книге Бытие…

– Глава десятая, стих двадцать первый…

– … а Евер появился на свет через несколько поколений после Иафета. Стало быть, евреи – отдельная ветвь потомков Ноя.

Мы вышли из машины. «Рено» остановился в метрах двадцати от нас. Я был рад, что отец Константин затеял этот разговор об этруссках и венетах, а не стал, например, спрашивать, что случилось со мной вчера, после нашего разговора. Лучше показать ему сначала могилу Минцловой, а потом поведать о Лилу и Кирове в зеркале.

Кладбище не казалось таким мрачным, как вчера в сумерках. В свежей, не запыленной еще листве наперебой цвирикали птицы. На могильных цветниках сияли, как пасхальные яйца, красные, белые, желтые головки тюльпанов. Золотой купол часовни весело блистал в омытой солнцем синеве. Над ротондочкой здания слева от ворот столь же весело, белыми буквами по синему, входящих приветствовала вывеска «Колумбарий», которую вчера я не заметил впотьмах.

– «В огне этом, о, истлей, В огне этом тот и оный», – саркастически процитировал священник, отвернулся от колумбария и положил поклон на часовенный крест. – Христос пришел в мир более двух тысяч лет назад, а язычников, похоже, меньше не стало. Куда дальше? Имейте ввиду, что мне здесь находиться долго нежелательно, а то батюшка, что служит панихиды в этой часовне, подумает, что я пришел у него хлеб отбивать.

– Как-то у вас всё непросто.

– Зато у вас всё просто: чтобы здесь похоронить кого-то, нужно выложить целое состояние. Помереть выходит дороже, чем жить. Вот люди и жгут своих близких.

– Собственно, мы пришли, вот нужная нам могила. Почитайте, что написано на плите, – я указал подрагивающим перстом на надгробье Минцловой.

Отец Константин подошел и прочитал:

– «Минская Анна Родионовна». А кто это? Да упокоится с миром, если крещена.

– Какая Минская? Минцлова Анна Рудольфовна! – Я подошел ближе и прочитал на плите вслед за батюшкой: «Минская Анна Родионовна. 1865–1942». – Позвольте, как же это?.. – Я был совершенно ошеломлен.

– Минцлова? Это та, о которой я вчера рассказывал? С чего вы взяли, что она здесь похоронена?

– Я прочитал вчера на плите, – упавшим голосом сказал я. – Правда, было уже темновато…

– А кто вам сказал, что это ее могила? Та женщина, с которой вы приехали?

– Нет, она хотела показать мне нечто, связанное, как я понял, с загадкой исчезновения этрускологов. Но не сообщила, что. А когда я вышел из ее машины, она вдруг развернулась и уехала. Я пошел сюда и…

Я чувствовал, что объясняюсь на манер булгаковского Бездомного в психбольнице и понимал, что отец Константин имеет все основания считать точно так же. Но он, к моему удивлению, сделал другой вывод:

– Очень похоже на бесовское наваждение. Это они так с нами играются. Я-то уж знаю, наслышался подобных вещей на исповеди. – Он задумался. – Тут важно понять, что лукавому нужно от всех вас. Он ведь не просто так цепляется, а за какое-то ваше слабое место.

Тем временем в воротах замаячили Набыченный и его напарник – высокий худой мужчина в солнцезащитных очках. Бросив на нас быстрые взгляды, они с таким деланным вниманием стали изучать прейскурант колумбария, будто подумывали стать его клиентами.

– Батюшка, давайте поговорим в машине, – шепнул я. – Вон те двое – посмотрите, пожалуйста, не оборачиваясь, – из ФСБ, следят за мной от самой гостиницы. Думаю, не нужно им слышать, о чем мы говорим.

– Вот как? Да они, небось, давно прицепили вам «жучка», – тоже шепотом, покосившись на агентов, предположил отец Константин.

– Прицепили, конечно, да я отцепил.

– О, я вижу, вас голыми руками не возьмешь.

Мы вернулись к «ладе». В воротах я оглянулся на «хвост»: Худой снимал на смартфон надгробную плиту г-жи Минской, а Набыченный что-то высматривал внизу – наверное, на предмет тайника. Прежде чем сесть в машину, я обошел ее кругом, внимательно исследовав окна: именно на них, я слышал, крепят «жучки» в расчете на голосовую вибрацию внутри салона. И точно – в уголке лобового стекла скромно пристроился зеленый древесный клоп. Я снял его, на что он, обычно легкий на подъем, совершенно не отреагировал, зато в пузе замигало оранжевым. Я осмотрелся и посадил железного клопа на пятнистый ствол платана у ворот.

– Неужели снова «жучок»? – нахмурился батюшка, когда я сел к нему.

– Да, теперь в виде древесного клопа. Прошлый раз была божья коровка. Видимо, у них на вооружении сейчас энтомологическая серия.

Агенты, между тем, боясь нас потерять, быстрым шагом вышли из ворот и поспешили мимо к своей «реношке».

– А у вас что – есть опыт обнаружения этих устройств? – с подозрением посмотрел на меня священник.

– Никакого, я даже раньше никогда их не видел. Просто первый «жучок» они прицепили неудачно, и я стал бдительней.

– Когда же они его сюда присобачили?

– Как когда? Когда мы вышли из машины и пошли на кладбище.

– Думаете, не раньше?

– Теоретически могли и раньше: я же звонил вам, договаривался о встрече. Только откуда им знать, что мы поедем на вашей машине? А потом, даже если и раньше, что они слышали? Ученый разговор об этрусках и венетах? На здоровье.

– Да, но всё же неприятно… Следующий раз засунут в такое место, что нипочем не догадаешься.

– Увы, нельзя исключить такого. Простите великодушно, что я втянул вас во всё это…

– Бог простит, и я прощаю. Куда мы теперь?

– Поехали, не торопясь, обратно, поговорим по пути. Вы меня очень укрепили тем, что не посчитали сумасшедшим после истории с мнимой Минцловой, поэтому я без боязни расскажу вам, что со мной случилось вчера, начиная со встречи в городе с этой странной женщиной – секретаршей ректора.

И я всё рассказал, упомянув и свои научно-фантастические соображения о пятидесяти витках пространства-времени по Мёбиусу. Напрасно, наверное.

Выслушав, отец Константин некоторое время молчал, сосредоточившись на дороге.

– Вы считаете, всё это мои галлюцинации? – осторожно спросил я.

– Галлюцинации тоже не бывают ни с того ни с сего. Как и в случае с Минцловой. Ведь до этого мы о ней говорили. А скажите, не увлекались ли вы в детстве или отрочестве гаданием в зеркалах?

– Со свечкой, что ли? Пару раз было, как и у всех, наверное. «Раз в Крещенский вечерок…» и так далее. Но чтобы увлекаться – нет. Это ведь девчоночья забава. Девчонки меня на нее и подбивали.

– А что подразумевал этот ваш Киров, когда говорил о культе зеркал у этрусков?

– О, они были непревзойденные мастера изготовления зеркал из бронзы, наверное, первые в античном мире. Но использовали ли они их в гаданиях, я не знаю. Сцены ворожбы на зеркалах имеются, с обратной стороны. А вообще, этруски гадали по полету птиц, по печени животных, по ударам молний. Увлекались они этим делом сильно. В переведенной Гриневичем этрусской надписи на камне из города Перуджа есть такие слова: «Ворожат, яростно воя, до изнурения. Дивно: имея природное богатство, возле бездны толкутся в сущей рже ее и погибают напрасно».

– Неплохо сказано.

– Переводы Гриневича много критикуют, но этот верен по сути: даже древние греки с их культом прорицаний ворожили меньше, чем этруски.

– Я вас не случайно расспрашивал об их вере. Какая-то есть связь между ней, гаданиями этими и тем, что произошло. Вот ваш коллега из зеркала интересно сказал: «Мы заразились от них». Что бы это значило? Вы просто подцепили некий нездоровый этрусский дух? Тогда все должны хворать, кто изучает язычников древности. Но вы говорите, что среди ведунов этруски были самые отъявленные ведуны. А что такое ведовство? Это, как правило, не только попытка узнать будущее, но и повлиять на него с помощью потусторонних сил.

– Вы хотите сказать, что нам аукнулись этрусские гадания?

– Очень может быть.

– А почему – нам, мы же не этруски?

Батюшка засмеялся:

– Разве? Если верить вашему интервью, не исключено, что мы их потомки. Мы, когда докапываемся до разных древних корней, забываем о том, что они языческие.

– Да ведь те, кто гадал, давно уже померли!

– Они-то померли, а как быть с их ворожбой? Это ведь духовное действие, а не физическое. Исчезают ли в духовном мире заговоры, заклинания, проклятья? Или кружат черными тенями где-то в безвоздушном эфире над преисподней, пока кто-то ненароком не вызовет их на себя, заговорив об этрусских гаданиях? Вот вы приводили разные надписи – а я, дурак, их повторял, – а вы уверены, что это не заклинания? «Огонь» этот или «Подземный ад», прости, Господи?

– То есть, вы полагаете, что исчезли те, кто оказался в зоне действия этрусской магии? Иными словами, активировали ее из пассивного состояния?

– Не полагаю, а предполагаю. Что я, простой смертный, могу полагать о потустороннем мире? Но я всё думаю о том, за какое именно слабое место зацепил вас и ваших коллег диавол. Не отдельно каждого, а вообще. Слабость у всех вас одна: желание узнать о тайнах этрусков больше, чем известно сегодня.

– Допустим. И что же делать?

– Лично вам – причаститься Святых Таин. Другой духовной защиты, помимо молитвы, не знаю. Поедем сейчас в храм, я вас исповедую и причащу запасными Дарами.

– Да ведь я позавтракал! Не говоря уже о том, что не готовился…

– Боюсь, готовиться у вас времени здесь не будет. Ну, а завтрак… Возьму на себя смелость отпустить вам этот грех. Вы, почитай, как на войне. Духовная брань – та же война. Вы крест-то на себе имеете?

– Имею.

– Ну, и хорошо.

* * *

В пустом гулком храме, у аналоя в боковом приделе, я исповедался отцу Константину, а потом он причастил меня.

– Вот вам молитва против бесов «Да воскреснет Бог…», – сказал он мне, протягивая листок. – Читайте ее всякий раз, как почувствуете искушение или опасность. А я буду молиться за вас. Если потребуется помощь, приходите, звоните. Сделаю всё, что смогу.

– Спасибо, батюшка.

Причастие и впрямь придало мне душевных сил. Я шел по улице, не испытывая вчерашней подавленности, а, напротив, ощущая стремление что-то изменить, исправить, хотя по-прежнему не понимал, что. Давешний «хвост» всё тянулся за мной, на что я уже не обращал внимания.

Но в проклятом «Аквариуме» мой подъем стал улетучиваться. Начать с того, что теперь двое полицейских проверяли документы у входа в отель, а прямо за дверями была установлена рамка металлоискателя. Характерные типы в штатском торчали у стойки, лифтов и пожарной лестницы. Пройдя через все эти фильтры, до лифта я добрался лишь минут через пять, а в лифте обнаружился еще один мордоворот. Как всё это могло способствовать поиску этрускологов, я не понимал. Да и никто, наверное, не понимал: просто власть по привычке изображала кипучую деятельность там, где ее уже не требовалось.

В номере меня ждала новая неприятность. В мое отсутствие его хорошенечко обшмонали: все вещи были не на тех местах, куда я их накануне положил, а кровать заправляла явно не горничная. С отвращением я заглянул в перерытый чужими лапами чемодан. Господи, зачем это? Что они могли найти здесь полезного для себя? План подземелья, в которое я отвел делегатов, как Гамельнский крысолов? Или что? Я прошелся по номеру. Теперь-то наверняка меня не только слушают, но и снимают, а камеры и «жучки» на этот раз хорошо замаскированы. Находиться мне здесь было противно. Пойду в библиотеку, где мне, собственно, и положено быть как делегату, решил я, почитаю там что-нибудь, потом пообедаю, а потом как Бог даст. В номер вернусь только ночевать.

Однако, когда я направлялся к лифту, меня остановил Набыченный, сидевший, как и давеча, в лобби на диванчике.

– Гражданин Лосев, в интересах следственных мероприятий вы не должны покидать отель, – зло сообщил он. Вероятно, переживал потерю второго уже микрофончика. Они ведь, небось, расписываются в ведомости, получая на руки этот реквизит. И я уже, что характерно, «гражданин»! Ну, естественно, никого кроме меня у них в этом деле до сих пор нет, так что будут прессовать по полной. Скоро и в камеру с уголовниками посадят.

– А у вас что – есть постановление о моем домашнем аресте? – вежливо осведомился я.

– А вы не под арестом. Но, если вы не хотите под него попасть, то должны сотрудничать со следствием в качестве свидетеля. Мы не можем гоняться за вами по всему городу, когда вы нам срочно понадобитесь.

– И что же: я должен сидеть в этом непроветриваемом номере, и даже не могу спуститься в бар? А как мне обедать?

– В бар, ресторан – можете, и даже во внутреннем саду погулять, но под нашим наблюдением.

– Вот спасибо, уважили! А скажите: если у вас нет ордера на меня, то на основании чего вы произвели обыск в номере?

– Я ничего не производил.

Возразить мне было нечего – ведь он и впрямь таскался за мной в собор, а потом на кладбище.

Я пошел дальше. Мне не нужен был ни бар, ни бамбуковая роща в саду камней, но я не знал, куда еще деваться. Набыченный, между тем, кого-то вызывал по рации: докладывал, очевидно, что я иду.

И тут произошло нечто похожее на вчерашнее. Зеркало в лифтовом фойе не отразило ничего, когда я миновал его. Я кинулся к нему. Там, в глубине, не было ни Кирова, ни вообще никого – то же самое фойе, только без меня. Поверхность зеркала как бы слегка ходила волнами. Сердце забилось чаще. А ну как я смогу пройти на этот раз? Собственно, есть ли у меня другой шанс что-то изменить, не попытавшись попасть в один из соседних миров? Этот-то ведь тоже ненастоящий, для меня, по крайней мере, но я тут один, а там хоть есть Киров. Здесь меня скоро посадят под замок, лишив всяких шансов вернуться в подлинную реальность, а там я буду нашедшимся делегатом. Но всё равно как-то страшновато. Я вынул из кармана листок отца Константина и стал шепотом читать:

– Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его…

В коридоре послышались шаги. Наверное, Набыченный идет – посмотреть, поехал ли я вниз. Я ткнул пальцем в зеркало, и он провалился в пустоту. Путь свободен! Я занес ногу и без препятствий перешагнул раму. Теперь одна моя половина стояла на земле, а другая пребывала в каком-то космосе. Или на том свете. Шаги приблизились к фойе, ручка двери пошла вниз… Я перекинул в зазеркалье и другую ногу. Ничего не произошло. Я стоял в точно таком же лифтовом фойе, какое только что покинул. Оглянувшись посмотреть, чьи же это были шаги в коридоре, я увидел только свою растерянную физиономию в зеркале. Портал уже затянуло амальгамой. И теперь бесполезно размышлять: зря, не зря. Нужно принимать то, что есть.

Однако куда же мне теперь? На лифте вниз или обратно в номер? Если здесь он мой. Впрочем, можно проверить. Я шагнул в коридор и оторопел. Никакого коридора не было. Я стоял в огромном, светлом, теряющемся над головой зале, сплошь увешанном зеркальными рамами разных форм. Точнее, трудно было сказать, что они на чем-то висели, ибо стен как таковых тоже не было. Рамы выступали из светящейся пустоты, напоминая аквариумы с электрической подсветкой. Из ближайшего ко мне зеркала доносился шум разговора, звенели бокалы. Я подошел, отметив про себя, что пол или некая твердь имелись. В зеркале показывали цветное кино: раззолоченный кремлевский зал, длинный стол под белоснежной скатертью, сияющий хрусталем и фарфором, и заставленный обильными угощениями, а за столом – Сталин, Молотов, Ворошилов, Микоян, Каганович, Берия и еще какие-то деятели. Что это – «Пиры Валтасара» Искандера? Мои ноздри защекотали запахи вкуснейшей еды. Осетрина, жареный молочный поросенок, шашлык, цыплята табака… Обонятельное кино, 10 или сколько там D? Или это не кино?

Сталин, между тем, разгладив большим и указательным пальцем усы, обратился к своему соседу, курносому улыбчивому мужчине лет сорока с зачесанными назад жидкими волосами.

– Каковы происхождение и язык вашего народа? И не близок ли ваш народ с басками? Не верю, чтобы албанский народ был выходцем из Центральной Азии; он и не турецкого происхождения, ведь албанцы древнее турок. Быть может, у вашего народа общие корни с теми этрусками, которые остались в ваших горах, потому что другие, которые уехали в Италию, частично были ассимилированы римлянами, а частично перебрались на Иберийский полуостров?

И здесь – этруски! Я навострил уши.

Курносый подождал, когда сидящий рядом толмач переведет слова Сталина, и ответил – через своего переводчика:

– Происхождение нашего народа, товарищ Сталин, очень древнее, а язык его – индоевропейский. Имеется много теорий об этом вопросе, однако правда такова, что мы происходим от иллирийцев. Мы – народ иллирийского происхождения. Имеется еще теория, выдвигающая положение о том, что албанский народ является самым древним народом Балкан и что древними, догомеровскими предками албанцев являются пеласги. Теория о пеласгах развивалась многими учеными, особенно немецкими. Они ссылаются на некоторые слова, употребленные в «Илиаде» и «Одиссее», и употребляемые и поныне албанским народом, как, например, слово «гур», что по-русски означает «камень». Гомер это слово ставит перед греческим словом и говорит «гури-петра». Значит, можно предположить, что нашими древними предками были пеласги, которые еще до греков заселяли Балканский полуостров. Во всяком случае, товарищ Сталин, я не слыхал, чтобы албанцы были одного и того же происхождения с басками. Может, существует и такая теория, наподобие той, о которой вы говорили, что часть этрусков осталась в Албании, другая переселилась в Италию, а третья оттуда перебралась на Иберийский полуостров, в Испанию. Быть может, у этой теории также есть свои сторонники, однако я не в курсе нее.

Я понял, кто этот улыбчивый мужчина – знаменитый Энвер Хо́джа, вождь албанских коммунистов. Значит, они еще при Сталине активно продвигали свою «иллирийскую теорию»! И «пеласгийскую», оказывается, тоже! Что характерно: доказательств обеих теорий с тех пор имеется ровно столько же, сколько в словах Ходжи, человека с неоконченным высшим образованием, но об «иллирийской» теперь на Западе размышляют, как о чем-то вполне допустимом. А вот праславянская теория происхождения венетов и этрусков, хоть и разработана куда более основательно и подкреплена лингвистическими исследованиями, сходу отвергается как «ненаучная». Всё это я отметил чисто автоматически, по привычке, не вспомнив о том, где я нахожусь и что люди, которых я вижу, давно лежат в могиле.

– У нас на Кавказе, в Азербайджане, имеется местность, которая называется Албания, – сказал Сталин. – Имеет ли это отношение к вашей Албании?

– Я этого не знаю, товарищ Сталин. Но это факт, что многие албанцы в течение веков, вследствие жестокого оттоманского ига, войн и походов османских султанов и падишахов, часто были вынуждены покинуть свои родные края и переселиться на чужбину, образуя целые деревни – в Южной Италии, Греции, Турции, Румынии, Болгарии, Америке. Однако о вашей местности, которая называется «Албания», ничего конкретного не знаю.

– Сейчас выясним.

Сталин нажал кнопку в столешнице, и в зал вошел высокий подтянутый генерал.

– Мы с товарищем Энвером Ходжа бьемся решить задачу, но не можем ее решить, – улыбаясь, обратился Сталин к генералу. – Свяжись, пожалуйста, с профессором Державиным и спроси его от меня, имеется ли какая-нибудь связь между кавказскими албанцами и Албанией.

– Слушаюсь, товарищ Сталин. – Не выказав никакого удивления поручению, генерал щелкнул каблуками и бесшумно удалился.

Сталин, между тем, взял из вазы апельсин, высоко поднял его и сказал Ходже:

– По-русски называется – «апельсин». А по-албански?

– Портокал, – сразу, не дожидаясь перевода, ответил Ходжа.

Сталин засмеялся. Желтые глаза его стали хитрыми.

– И по-грузински, товарищ Ходжа – «портокал»! Точнее, «портокали»! – Он был явно доволен собой, что так угадал с апельсином. – Анастас Иванович, – повернулся Сталин к Микояну, – ты знаешь азербайджанский. Как у них называют апельсин?

Микоян поднял свой длинный нос от тарелки.

– Портагал. А турки – портакал.

Тут удивился уже Сталин:

– У всех – «портокал»?! Еще три народа называют так апельсин, и все они живут на Кавказе! Это что – турецкое влияние или и впрямь близость языков? А как, товарищ Ходжа, по-албански звучит «народ»?

– Ньерёзит.

– А «человек»?

– Персонин.

– Чем-то итальянским отдает, – заметил Сталин.

– Еще у нас говорят: «ньё ньери».

– А как «хлеб»?

– Бука.

– Почти что булка. А «жена»?

– Груа.

– А «муж»?

– Бурри.

Микоян пошевелил щеточкой чаплинских усов:

– По-азербайджански «муж» будет – «бир-эр».

– Похоже, – кивнул Сталин. – А «земля»? – продолжал допытываться он.

– Токэ.

– А у нас говорят «ток» про место, куда свозят скирды жита, а потом обмолачивают, – заявил седой, с коротко подстриженными висками Ворошилов.

– Тоже ведь земля, – согласился вождь. – А «дар»?

– Пешкеш.

– Нет, – покачал головой Сталин. – Нет! «Пешкеш» – это не по-албански, а по-турецки! – Он снова засмеялся, широко раздвинув улыбкой усы. – Кажется, товарищ Энвер, всё же не исключена связь между кавказскими албанцами и вами! Но вот какая – вопрос!

Тут снова вошел генерал, отправленный звонить профессору Державину.

– Разрешите доложить, товарищ Сталин? Я получил ответ от профессора. Он сказал, что нет каких-либо данных, которые говорили бы о связях между кавказскими албанцами и Албанией. Но, добавил он, на Украине, в Одесской области, имеется несколько деревень, около семи, заселенных албанцами. Об этом у профессора точные данные.

Для Ходжи, только что благополучно отделавшегося от неведомых и совершенно ненужных ему азербайджанских сородичей, обнаружение новых земляков на Одесчине явно стало неожиданностью. Поначалу он, видимо, не знал, что сказать по этому поводу, а потом нашелся:

– Здесь присутствует наш посол, и я, товарищи, не откладывая, поручаю ему позаботиться о том, чтобы те из наших студентов, которые учатся в Советском Союзе на историков, проводили практику в этих деревнях и изучили, как и когда эти албанцы переехали в Одессу, сохраняют ли они язык и обычаи своих предков, и так далее.

Сталин едва заметно шевельнул бровью, опустил глаза. Вероятно, у него были несколько иные взгляды на свободное перемещение иностранных студентов по стране, да еще без его санкции. Однако возражать он не стал:

– Очень хорошо. Пусть ваши студенты проведут практику там, причем вместе с нашими. Не возражаете?

– Что вы, что вы, товарищ Сталин! Албанские студенты будут счастливы!

Сталин вытащил трубку и набил ее табаком из лежавшей перед ним коробки папирос «Казбек». Он отрывал от папиросы длинный полый мундштук, а гильзу перетирал между пальцами, ссыпая в трубку желтоватые волокна.

– Ученым предстоит еще выяснить историю происхождения албанцев, – закурив, объявил он. – Вы особый народ, как и персы, и арабы, у которых одинаковая с турками религия. Но ваши предки, по-видимому, существовали еще до римлян и турок. Вопрос о религии не имеет отношения к национальности и подданству. Скажите, а каков национальный состав албанского народа? Имеются ли сербские и хорватские меньшинства в Албании?

– Подавляющее большинство нашего народа, – сообщил Ходжа, – составляют албанцы, но имеется и греческое национальное меньшинство, приблизительно двадцать восемь тысяч человек, и совсем мало македонцев, всего пять небольших деревень, а сербов и хорват нет.

– Но албанцы живут, насколько я знаю, в Сербии и Хорватии?

– Больше всего их в Косово, около миллиона. Однако Косово и другие заселенные албанцами края Югославии – это албанские земли, которые великие державы несправедливо отняли у Албании; они принадлежат Албании и должны быть нам возвращены. Теперь, когда и мы, и Югославия – социалистические страны, существуют условия для правильного разрешения этого вопроса. Я говорил об этом Тито при встрече, и он ответил: «Я согласен, мы этого хотим, но до поры до времени ничего не можем сделать, ибо сербам это трудно понять». «Если они не понимают этого сегодня, – сказал я, – то они должны понять завтра».

«Вот и причина проталкивания «иллирийской теории» происхождения албанцев! – усмехнулся я. – Дескать, мы здесь жили еще задолго до вас, а значит, это наша земля!»

Выслушав, Сталин внимательно посмотрел на Ходжу.

– Мы марксисты-ленинцы, товарищ Энвер, и никак не должны вмешиваться во внутренние дела Югославии. Это было бы не по-марксистски. Вопрос этот следует рассмотреть югославским коммунистам и югославскому народу; им решать дела сегодняшнего и будущего своей страны. В этих же рамках рассматриваю я и вопрос Косово, как и остального проживающего в Югославии албанского населения. Мы ни в коем случае не должны дать повод обвинять нас в том, будто мы стремимся к распаду Югославской федерации. Это щекотливый момент, и к нему нужно подойти очень осторожно.

– Да, товарищ Сталин, – согласился Ходжа, но уже без привычной своей улыбки. – Однако мы, со своей стороны, никак не вмешиваясь во внутренние дела Югославии, никогда не перестанем поддерживать права своих кровных братьев, проживающих там.

– Это ваше право. Но – в рамках существующего между нашими партиями и странами пролетарского интернационализма.

«Если Сталин говорит «наши партии» и не ругает Тито, – отметил я, – значит, это всё происходит до разрыва отношений в 1948 году».

Ходжа выглядел несколько разочарованным: вероятно, ожидал от Сталина бо́льшей поддержки своей позиции по Косово. Сталин слегка улыбнулся в усы и поменял тему:

– Сколько вероисповеданий в Албании? – поинтересовался он. – И на каких языках у вас говорят?

– В Албании три вероисповедания – мусульманское, православное и католическое. Все верующие принадлежит к одной нации – албанской, поэтому и единственный язык, на котором у нас говорят – албанский, за исключением греческого, на котором говорит их национальное меньшинство.

Сталин поглядел на стоявшее перед ним блюдо с молочным поросенком и задал неожиданный вопрос:

– Вы, товарищ Энвер, кушаете свинину?

– Да, – несколько замявшись, ответил удивленный Ходжа.

Сталин сделал знак официанту, чтобы тот проложил албанскому гостю кусок поросятины.

– Мусульманская религия запрещает это своим верующим, – сказал он таким тоном, как будто Ходжа этого не знал. – Старинный обычай, который отжил свой век. Угощайтесь, пожалуйста! Тем не менее, надо иметь ввиду вопрос о вероисповедании и вести себя очень осмотрительно, ведь нельзя пренебрегать религиозными чувствами народа. Эти чувства насаждались веками среди людей, так что нужно действовать очень трезво, ибо отношение к этому вопросу важно для сплоченности и единства народа.

Сталин оглядел собравшихся и, сверкнув золотом широких генералиссимуских погон, поднялся с фужером вина в руке:

– Предлагаю тост за героический албанский народ! За доблестные Албанскую и Советскую армии! Передайте, товарищ Ходжа, мой сердечный привет героическому албанскому народу, которому желаю успехов!

Под высокими сводами зазвенел содвинутый хрусталь, а Ворошилов воскликнул: «Ура!»

– А теперь, товарищи, – сказал Сталин, – приглашаю вас пойти в кино. Сегодня нам покажут художественную картину «Богатая невеста». Я попросил также подготовить для вас несколько цветных документальных фильмов о жизни в Советском Союзе.

Загремели стулья, народ стал подниматься. В это время я поймал на себе змеиный взгляд зобастого Берии. Я вспомнил, что стою в раме зеркала, которое, как и давешнее зеркало в фойе, ничего не отражает, зато я в нем виден, как если бы стоял у простого окна. Узрели же мы друг друга с Кировым. Берия, поблескивая очками, посмотрел направо и налево от себя – ища, видимо, странно одетого человека, отразившегося в зеркале. «Нет, – сказал я себе, – если я не хотел связываться с господином Румяновым в покинутой реальности, то тем более не хочу связываться с товарищем Берией в этой», – и отступил за пределы рамы.

Снова надо мной распахнулись своды висящего в пустоте зала. В каждом зеркале, как на экранах телевизоров в магазине электроники, мелькало какое-то движение, цветная чехарда. Я понимал уже, что могу войти в любое, но не знал, зачем мне это нужно. В нерешительности я подошел к «окну» по соседству с кремлевским и увидел длинный узкий коридор, по которому уходили от меня люди с сумками и портфелями. Стенки коридора были из стекла, я пригляделся: там самолеты… летное поле, окаймленное взвихренными южными тополями… Ага, это труба-гармошка, по которой идут из аэропорта в самолет, а аэропорт, судя по тополям и невеликим размерам взлетного поля, – южноморский, на который я прилетел три дня назад. А какой, интересно, это рейс и куда он прибывает? Может, московский? Вдруг в кадр вплыла сутуловатая спина Кирова. Так это что – этрускологи? Точно – этрускологи! Вот дама, из МГУ, кажется, сидевшая позади меня в автобусе в день прилета. Вот делегат-итальянец в отличном костюме в полоску. Этот коридор, надо полагать – окно в ту реальность, где конференция уже закончилась и никто не исчезал. То, что мне надо! «Ни в одном из этих зеркал нет того, чего тебе надо», – сказал кто-то внутри меня голосом доцента Колюбакина. «Да, – ответил ему я, – но я же зашел в это зазеркалье, и было бы странно в нем просто зависнуть. Тогда нужно возвращаться назад, а что там меня ждет? И насколько эта реальность ирреальнее той, в которой я оказался в «Аквариуме»?» В «рамку» вошли двое мужчин, которые вспоминали о банкете: «… А после банкета меня еще позвали в ресторан, мы там хорошо добавили, и сегодня, сами понимаете…» – донеслось до меня. Банкет! Точно, конференция у них там прошла! Они возвращаются в Москву! И я могу к ним присоединиться! А посадочный талон? Но ведь здесь, в «гармошке», он уже не нужен, стюардессы на него смотрят только затем, чтобы направить пассажира на его место. Разве можно не использовать такую возможность? Ведь, если бы «окно» находилось перед стойкой проверки билетов, в «накопителе», тогда бы ты ни за что не прошел! А оно находится за стойкой! Это ли не знак? Вперед!

И я вошел в «трубу». В этот раз я даже не ничего не перешагивал: когда я приблизился к «зеркалу» вплотную, оно разом словно всосало меня в себя, как мы пьем кисель, только что не чавкнуло. Один миг – и я уже шел со всеми по «гармошке». Впереди зияла распахнутая дверь «эйрбаса». “Southwind Airlines” – было написано на ней, «Южный ветер». Понятно, здесь еще «Зюдвинд» не обанкротился. А вдруг не будет свободных мест? Да нет, на таких рейсах всегда бывают, сезон отпусков еще не наступил. Во всяком случае, когда летели в Южноморск, пустые кресла сзади имелись. Вот туда-то, назад, я и пойду. «Мне в конец», – улыбнулся я стоявшей в тамбуре стюардессе и та согласно кивнула. Я медленно двинулся по проходу, пережидая, когда пассажиры впереди устроят свою ручную кладь.

– Борис! – вдруг окликнули меня слева.

Я повернулся на голос – это был Киров, уже сидящий в среднем кресле. Вид он имел не очень веселый – как и во время первого полета.

– А мы вас потеряли! Думали уже, без вас полетим! Вас объявляли по трансляции в аэропорту! Куда вы исчезли после своего доклада?

Я остановился, озадаченный. Вот как? Значит, есть и такой вариант, где исчез только я? Сколько же их, этих вариантов?

– Я не исчезал, – наконец, ответил я, – просто решил всё-таки посмотреть город, немного заплутал.

– А почему же ваш телефон молчал?

«Потому что в этом лабиринте нечистая сила не обеспечила еще мобильную связь», – подмывало меня сказать, но я лишь пожал плечами:

– Наверное, батарейка села.

– Уважаемый, вы будете проходить? – толкнул меня сзади чемоданчиком мужчина, опознанный мной как этрусколог. – Из-за вас вылет чуть не задержали, а теперь вы в проходе стоите.

– Да-да, извините. – Я двинулся дальше.

– А не хотите рядом со мной? – предложил вслед мне Киров. – Какое у вас место? Можем попросить поменяться.

– Да ничего, не беспокойтесь, посижу на своем, – буркнул я, ускорившись. Покорнейше благодарю, держать тебя весь полет за потную руку! А потом – как меняться, если нет посадочного талона с местом? То есть, место-то, наверное, для меня забронировано, но вот где оно?

В последнем ряду, справа, аккурат у туалета, имелись только два кресла и оба пустые. Там-то я и устроился, у окошка. «Будут выгонять, пересяду на другое, еще раз выгонят, снова пересяду – и так до тех пор, пока не окажусь на своем месте. А если подойдет стюардесса и спросит посадочный талон? Скажу, что обронил где-то. Меня по трансляции вызывали, и, стало быть, я не заяц».

Глядя в иллюминатор на неспешную аэропортовскую жизнь, я задумался. А ведь, на самом деле, мне не мешало бы сесть рядом с кем-то из этрускологов и косвенными вопросами осторожно выведать, была ли в этой реальности ситуация, когда портье почему-то не зарегистрировал делегатов, и они покинули отель. Или, напротив, там не зарегистрировали только меня? Нет, я делал доклад, судя по словам Кирова, а значит, хотя бы первую ночь провел в «Аквариуме». А почему ты думаешь, что именно в «Аквариуме»?

Ко мне на задний ряд никто не приходил, кроме стюардессы, которая, дежурно улыбнувшись, проверила, надежно ли закрыта крышка багажной полки и попросила меня пристегнуть ремень. Потом в проходе начался театр кислородных масок и спасательных жилетов в исполнении стюардесс. Мои мысли приняли неожиданный оборот: «Что-то не так. Я чужой в этом мире. Согласно подобным сюжетам, я должен, оказавшись в новом измерении, разом забыть то, что было со мной в параллельном, но «вспомнить всё», что происходило со мной в здешнем до посадки в самолет. Эта реальность, конечно, посложнее книжной, однако и то правда, что для каждого потока времени требуется свое пространство. Здесь же, в этом самолете, сошлись два автономных потока. Один неизбежно должен вытеснить другой – и, скорее всего, именно мой, ведь он не поток даже, а ручеек по сравнению с рекой, что влилась в этот «эйрбас». Однако как это будет происходить на практике? Меня всё-таки выставят из самолета?»

Между тем уже запустили двигатели для выруливания на взлетную полосу, а меня по-прежнему никто не трогал. «А что, собственно, мне известно о свойствах времени в таком искривленном пространстве? Да ничего. Амнезия пресловутая – это что такое? Только утрата памяти или попадание из одного потока времени в другой?»

«Эйрбас» не спеша катил по рулежной дорожке, потом остановился. Несколько минут ожидания… и вот, наконец, турбины взвыли, засвистал снаружи ветер, побежала назад серая полоса асфальта наперегонки с зеленой полосой травы, замелькали вышки, будки, самолеты, ангары, топливозаправщики… Тополя замахали руками, прощаясь. Нарастало томительное ощущение потери соприкосновения с землей. «Эйрбас», разгоняясь, словно наливался ее тяжестью, пока под днищем что-то не оборвалось, и пронеслась пустота. Мир качнулся и пошел вниз. Косой макет аэропорта остался лежать в зеленом поле, разлинованном взлетными полосами, его разом обступила степь с ветвящимися по ней балками, слева набежала толпа домов, хаотичная в предместье и выстраивающаяся в шеренги ближе к центру. Аэропорт с диспетчерской вышкой пропал, как будто его не бывало, внизу лежал город Южноморск, разрезанный узкой темной щелью бухты, которая светлела, расширяясь к морю. Мгновение – и оно уже заполнило собой весь горизонт, навалилось молодой грудью на старый, морщинистый берег. Вдруг над обрывом сверкнули на солнце два стеклянных кубика. Что-то помстилось в них знакомое… Да это же «Аквариум»! И то ли солнце превратило его крошечные грани в увеличительные линзы, то ли примерещилось мне на секунду, но увидел я, словно сквозь крышу, игрушечные коридоры, двери, комнаты, холлы, лестницы, лифты, фойе, зеркало, а в зеркале – теряющийся в бесконечности зал, в котором я стоял еще недавно… Одно из «окон» его, казалось, светилось сильнее, и вдруг мелькнуло в нем серебристое крыло самолета.

Я даже не успел подумать: «Не нашего ли?», как всё пропало, и картинка, и кубики «Аквариума» внизу, и осталось только море, охваченное со всех сторон небом. Мы неуклонно поднимались ввысь, поверхность воды из платиновой стала оловянной, подернулась дымкой, в иллюминаторе запорхали раздерганные пряди облаков, как первый снег, поначалу редкий и крупный, а потом начинающий валить стеной. Так и облачная вата становилась тем плотнее и гуще, чем выше «эйрбас» забирался в небо. Вскоре закрыла она и солнце, только золотистый ободок по краю туч напоминал о нем.

Самолет начало потряхивать, как всегда в облаках. Дурацкие мысли о свойствах времени и пространства не покидали меня. «А вот, скажем, мой чемодан: он остался в том времени в отеле или в этом я сдал его в багаж и в Москве благополучно получу? Но, если так, то где мой посадочный талон? По всей видимости, мой двойник всё же не регистрировался на рейс – иначе его бы не вызывали по трансляции в аэропорту. В той реальности я исчез – сразу после доклада, а значит, в первый день конференции. И вместо пропавшего Лосева-2 в самолете появился Лосев-1 без чемодана и воспоминаний о последних двух днях второго. Бог с ним, с чемоданом, ничего в нем, кроме планшета, ценного не было, вопрос в другом. Я как личность в новой ипостаси существую, а существует ли в прежней чемодан? Он там лежит себе, как ни в чем не бывало, когда я сижу здесь? Я и мои вещи разбежались во времени?» Почему-то именно это казалось мне непостижимым, а не то, как раздвоились во времени и пространстве 49 этрускологов, а варианте один исчезнувших, а здесь имеющихся в наличии.

За окошком было всё темнее и темнее, а тряска усилилась. К ней добавились тошнотворные зависания в воздушных ямах, когда сердце и желудок обрывались и падали вниз. Внезапно по сумеречному салону пробежал, как молния, голубой свет. Тотчас я понял, что это и была молния, потому что в иссиня-черном подбрюшье облаков так же длинно сверкнуло – словно трещина по стеклу иллюминатора прошла.

Гроза! Взлетев ясным солнечным днем, мы сразу воткнулись наверху в кучевые облака, а потом в грозовой фронт. Раскаты грома здесь звучали, как отдаленная артиллерийская пальба, а вспышки молний в тучевых громадах казались разрывами снарядов при беглом огне. «Эйрбас» еще выше задрал нос, стараясь перепрыгнуть через грозу. Самолет затрясло сразу во всех направлениях – и по вертикали, и по горизонтали. Может, и по диагонали. Мои руки на подлокотниках ходили ходуном, а зуб на зуб именно что не попадал – точно, как в поговорке про замерзающего человека. Вскоре и голову держать прямо мне стало трудно, она дергалась, словно на меня налетела падучая. А со стороны, наверное, я напоминал человека на электрическом стуле. Впервые я осознал утлость этого «эйрбаса», столь монолитно смотревшегося на земле: он скрипел всеми своими переборками и заклепками и вольно ходил во всех сочленениях. Чудилось – еще немного, и они посыпятся. Спереди неслись испуганные возгласы. Очередная воздушная яма оказалась столь затяжной, что меня чуть не вывернуло. Когда же отвратительное ощущение невесомости в кишках прошло, я, скорее, ощутил, нежели понял, что мы уже не летим вверх. Мне показалось даже, что нос лайнера пошел вниз. И в этот самый миг кто-то крикнул: «Пожар! Пожар! Слева!» Я глянул в окошко: из подвешенной к крылу турбины вырывался мощный сноп огня, будто из сопла ракеты. И тут мои вялые размышления о непостижимом разделении во времени меня и моих вещей обрели, наконец, логический итог. Если один поток времени в самолете должен был вытеснить другой, то вытеснить следовало меня. Лайнер просто не мог приземлиться со мной. А из-за меня обречены погибнуть остальные. Хотя в этой истории, во всех ее вариантах, обречены исчезнуть все – и я, и ученые. Не мытьем, так катаньем, не на земле, так в воздухе. «Ни в одном из этих зеркал нет того, чего тебе надо».

Теперь самолет не просто шел носом вниз, а падал, как камень. Колоссальные снежные горы таяли, проносясь мимо иллюминатора, в плотной вате облаков появились разрывы, сквозь которые победоносно прорывалось солнце. Салон выл и визжал на все голоса. Пляшущими чертиками выпали из верхних панелей маски. Что-то кричал по трансляции капитан, но я не разбирал из-за воплей. Мимо меня, разинув рот, пролетела по воздуху стюардесса с длинными красивыми ногами: видно, хотела выйти из кухни к пассажирам в салон, да утратила сцепление с полом. Где она там упала, я уже не видел – в глазах потемнело. Я схватился за уши – невыносимая боль пронзила их. «Бесовское наваждение», – отчетливо сказал кто-то внутри меня голосом отца Константина. Бесовское? Так он же мне молитву против бесов дал! Где молитва? В кармане где-то, да разве сейчас сыщешь? И я забормотал то, что помнил: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут…»

И всё исчезло.

* * *

Очнувшись, я увидел, что по-прежнему сижу в кресле самолета. Болтавшейся перед лицом маски не было, двигатели ровно гудели. Уфф! Слава Богу! Проскочили! Помогла молитва! А что там с горевшим мотором? Я повернулся к иллюминатору, но вместо него обнаружил проход. Что-то было не так. Я теперь сидел в правом ряду, где было три кресла, а не два, как раньше, до обморока. И тогда я сидел один, а теперь имел справа двух соседей – девушку и дородного мужчину у окошка, причем девушка показалась мне знакомой. Приподнятые тонкие скулы, выщипанные брови, длинные накладные ресницы, сиреневая помада… Так это что – Лилу? С сиреневыми губами и ноготками вместо лиловых? Девушка почувствовала мой взгляд, повернула голову, длинно посмотрела мне в глаза. Ведьмины очи! Точно, Лилу. Я молчал, не в силах отвести взор.

– Вам что-нибудь нужно? – холодно осведомилась она.

Я пожал плечами. Что мне нужно? Мне нужно было выжить, и я выжил. Остальное – ерунда. Но откуда и, главное, зачем в самолете появилась роковая Лилу? При посадке я ее не видел.

– Вы меня не узнаете?

– А мы знакомы?

– Виделись в Южноморске, – уклончиво ответил я, понимая, что в этом зазеркалье мы могли и не видеться.

– А вы были в Южноморске?

«Как же не быть, если мы оттуда летим?» – хотел сказать я, но тут краснолицый, щекастый, с короткой толстой выей мужчина потянулся ко мне через Лилу:

– Проснулись? Борис Сергеевич Лосев, если не ошибаюсь?

– Да.

– А я Павел Трофимович Стригунов, ректор Южноморского университета. А это – Ольга Витальевна Глазова, молодой ученый, моя помощница.

Я невольно разинул рот, а потом справился с собой и вяло ответил на рукопожатие Стригунова. Ректор! Почитай, вернулся с того света! С такой апоплексической шеей после инсульта не восстанавливаются! Впрочем, кто сказал, что в этом потоке времени у него был инсульт?

– А вам известно, Борис Сергеевич, что, когда ко мне обратились с просьбой порекомендовать кандидатуры на участие в конгрессе, я назвал и вас?

– Да, спасибо, – пробормотал я, кивнув. Пропади он пропадом, ваш конгресс! Меня сейчас больше занимала мысль, как я оказался в их ряду, а прямо спросить было неловко. Ведь я же не пьян, чтобы такое забыть.

– Ваша книга – серьезный вклад в венетологию, хотя вы, как я понял, не историк. Не знаю, что вы скажете о венетах в своем докладе, но, думаю, он вызовет на конгрессе если не сенсацию, то скандал.

Не знает? Но я же выступал, по словам Кирова! И как я могу еще что-то сказать, если конференция завершилось? Да и тема моя – не венеты, а этруски. И почему он говорит «конгресс», а не «конференция»? Существенной разницы, конечно, нет, но… И тут я увидел слово «конгресс» на шапке какого-то документа, торчащего из пластиковой папки на коленях госпожи Глазовой.

– Это у вас программка, Ольга Витальевна? – поинтересовался я. – Не позволите взглянуть?

– Пожалуйста.

«Международный конгресс венетологов

(Венеция, Италия)»,

– прочитал я в заглавии, не веря своим глазам. Вот оно как, значит… Венеция… Значит, молитва перенесла меня из гибнущего самолета в другой, и летит он уже не в Москву… Разветвленный лабиринт «Аквариума» втягивает меня всё глубже… «Я не могу быть в ответе за происходящее, потому что я не более чем корабль в пустоте»… Венеция? Ну что ж, слетаем на халяву в Венецию. «Ты уже слетал на халяву в Южноморск», – сказал мне давешний голос с издевательскими интонациями Колюбакина. Я словно отрезвел. А что я буду делать в венецианском аэропорту без загранпаспорта? Зависну навечно в зоне прилетов? А может… Дрожащими руками я полез во внутренний карман и тут только заметил, что пиджак на мне другой, светлый – не тот, что в Южноморске. Нащупал пальцами плотную корочку паспорта, вытащил. Точно, заграничный. Посадочный талон из него торчит. А шенгенская виза? Полистал, и виза есть: “VISTO stati Schengen”. Похоже, на этом витке аквариумной ленты нет противоречащего закону сохранения материи разделения меня и моих вещей во времени. А стало быть, можно надеяться, что в Венеции мы сядем. Однако здесь я тоже не помню, что предшествовало моей посадке в этот самолет. Я – по-прежнему Лосев-1, находящийся на месте Лосева-3.

– Всё в порядке? – спросил наблюдающий за моими манипуляциями с паспортом Стригунов.

– Да-да, – пробормотал я. – Вечно засуну куда-нибудь этот паспорт, потом ищу…

– Заинтересовала меня тема вашего доклада, – указал на программку ректор: – «К вопросу об альтернативной расшифровке Птуйской надписи».

Вот как – Птуйская надпись? Одна из тех коротких древних надписей, которые я ничтоже сумняшеся перевел – вслед за Эфестийской и Графенштайнской? Ну, тут я в теме, даже если не найду в своем багаже доклада, который должен прочитать на этом конгрессе. Хобби у меня такое – расшифровывать короткие надписи. На длинные знаний не хватает.

– Не утолите ли естественное любопытство – хотя бы кратко: что же это за надпись такая?

У меня, в моем нынешнем взбаламученном состоянии, не было никакого желания утолять его любопытство. Но тут я подумал, что потренироваться перед грядущим выступлением мне, вообще-то, не мешало бы: ведь я не знал, имею ли на самом деле текст доклада. А бэкать и мэкать на этом конгрессе мне не хотелось бы – даже в параллельной реальности.

– Что ж… Предыстория такова: эту надпись, нацарапанную на камне, нашли в 1894 году в словенском городе Птуй, который в древности назывался Петовио. Датируется примерно вторым веком до нашей эры. Выполнена она северноэтрусским алфавитом и читается справа налево. Я могу даже воспроизвести ее по памяти – в ней всего пятнадцать знаков. Не дадите ли мне бумагу и ручку?

Лилу протянула мне фломастер, а потом, покопавшись у себя в папке, вытащила и чистый листок. Я вывел крупными буквами:

– Немного коряво, конечно, но надпись сама по себе корявая. В начертании латиницей получается какая-то абракадабра.

Я написал:

“ARTEBUDZBROGDUI”.

– Попробовали расшифровать с помощью этрусского языка, – точнее, того, что знали о нем, – не получилось. Перешли на латынь и древнегерманские диалекты – тоже не складывалось ничего внятного. В таких случаях немцы (а Птуй был тогда на территории Австро-Венгрии) используют одну и ту же палочку-выручалочку – кельтский язык, благо, его никто не знает. Здесь у них якобы что-то начало вытанцовываться. ARTEBUDZBROGDUI они интерпретировали как два личных имени: Artebudz «сын» Brogduos. Причем Artebudz, прошу прощения у Ольги Витальевны, переводили как «пенис медведя».

– Кошмар! – деланно возмутилась Лилу, усмехнувшись сиреневыми губами.

– Эта пикантная расшифровка основана, очевидно, на том, что “artos” по-кельтски – медведь. Ну, конечно же, не может быть никаких сомнений, что кельты считали за честь именоваться «пенисом медведя»! Имя же Brogduos, по мнению представителей «немецкой исторической школы», содержит элемент brog-, mrog-, «страна». Существует и альтернативная версия перевода: якобы пресловутый Artebudz сделал что-то Brogduos'у или просто адресуется к нему. «Юстас – Алексу», в общем. Согласитесь, не впечатляет. Взяли, не мудрствуя лукаво, разделили надпись на две части и решили, что обе – имена. Ну, а поскольку таких имен никто не слыхивал, предположили, что они кельтские. Вот и вся недолга. Причем вопрос о том, использовали ли кельты этрусский алфавит, оставили за скобками. Ну, а если подойти к разбивке Птуйской надписи на отдельные слова более изобретательно?

Я разделил латинский текст вертикальными цезурами на четыре части: “ARTE| BUD| Z| BROGDUI”.

– Разбивая таким образом, я, естественно, исходил из того, что надпись сделана на праславянском языке, точнее, на венетском, поскольку найдена на так называемой палеовенетской территории, а адриатические венеты действительно использовали этрусский алфавит. В варианте “ARTE| BUD| Z| BROGDUI” появляется определенная ясность с BUD Z («будь с») и имеются основания предполагать, что перед нами – обращение. Скажем: «АРТЕ (имя), БУДЬ С БРАДОЮ (бородой)». Однако данная интерпретация при всей ее «славянскости» довольно бессмысленна, поскольку в ту пору все мужчины были с бородой. Или, может быть, речь идет о некой инициации, посвящении в мужчины? Оставим как вариант. Попробуем найти другие значения слова BROGDUI, учитывая, что G во многих языках и диалектах, как-то связанных с Апеннинским полуостровом, употребляется для смягчения идущей далее согласной. Z BROGDUI, таким образом, это “z brodjui”, – то есть «с бродью». Что это? Сло́ва такого женского рода мы в словарях не найдем, а вот похожие у Даля указаны: бродник, бредник, бродец, бредень, бродцы, бродничок, бреденек, с пояснением: «небольшой неводок, который люди, идучи бродом, тянут за собой на клячах, на двух шестах стойком». Поскольку все эти слова восходят к слову «брод», птуйская «бродь», скорее всего, является броднем или бреднем. И в таком случае надпись гласит: «АРТЕ, БУДЬ С БРОДЬЮ». Похоже, назавтра намечалась рыбалка.

– Получается, это обыкновенная записка? – удивился Стригунов.

– Да, обыкновенная записка, только на камне. А разве новгородские берестяные грамоты в большинстве своем не простые записки? «Покосил я пожню, а озеричи у меня сено отняли», «Поклон от Марины к сыну моему Григорию. Купи мне зендянцу добрую», «Пожалуй, господин, убавь подати»… Или “Artebudz «сделал это» Brogduos” сложнее? Правда, некоторые сомнения вызывает АРТЕ (Арт) как имя. Славянское ли оно? Или, действительно, от кельтского «медведя»? Однако словенский исследователь Йожко Шавли предположил, что происхождение индоевропейского корня аrh– и слова «арья» связано с земледелием. По латыни «пахать» – аrare, а по-словенски – orati, и по-древнерусски, кстати, тоже. Имя АРТ, по указанной этимологии, означает «Арат» (Орат) – «оратай», «пахарь». Второе «а» в слове у древних славян часто проглатывалось, вот вам и «Арт». Ну, а в форме обращения, согласно общеславянским правилам, прибавляется окончание «-е»: АРТЕ. На существование этого ныне забытого древнеславянского имени определенно указывает распространенная в России и Белоруссии фамилия Артюх (то есть «Артюх, Артов сын»), а также древнее название Азово-Черноморской Руси – Артания или Арсания.

– Звучит убедительно, поздравляю!

– Но только не для итальянцев или немцев. Увидите, они скажут, что венетский язык – один из древних италийских, вроде оскского или умбрского, и не имеет никакого отношения к праславянскому. Правда, перевести хотя бы одну фразу с «древнего италийского языка» они не смогут.

– А как быть с тем, что в древности венедами называли именно славян?

– Почему в древности? И сейчас называют, причем уже не славян, а только нас, русских. Финны официально именуют Россию Venäjä, эстонцы – Venemaa, карелы – Veneä… По-фински русский – venäläinen, по-эстонски – vene.

– Интересно, итальянцы и немцы не задумывались, почему?

– Задумывались! Но финнам и эстонцам проще: у них нет ни Венеции, ни Вены.

– Это точно! – засмеялся ректор. – Кстати, о Венеции. Координатором у нас там будет наш, южноморский человек, бывший доцент моей кафедры Дмитрий Евстигнеевич Колюбакин.

Колюбакин? Нет, сюжеты «Аквариума» не назовешь однообразными! Колюбакин! На память невольно пришла новость, увиденная в бегущей строке по телевизору: «Скандально известный актер Алексей Панин попытался выйти из летящего самолета». На миг я испытал похожее желание. Ничего хорошего с таким координатором ждать не приходится. Теперь венетологи начнут исчезать?

– Почему же Колюбакин? – пробормотал я.

– А вы что же, его знаете? – бросил на меня быстрый взгляд Павел Трофимович.

Я состроил неопределенную гримасу: дескать, может, знаю, а может, нет.

– Борис Сергеевич, оказывается, бывал у нас в Южноморске, – сказала Лилу.

– Ах, да, вы говорили! Жаль, что тогда не повстречались. А с Колюбакиным было так: мы принимали у себя в университете этрускологов из Венеции, а они в ответ пригласили к себе нашу делегацию. Колюбакин познакомился там с местными русскими из туристического бизнеса и решил остаться в Венеции, поработать гидом. А потом, когда он освоил язык, ему еще предложили пойти в тамошний университет лаборантом. Ну, теперь, естественно, его подключили к организационным делам по конгрессу.

– Еще тот организатор, – скривила губы Глазова.

– Не скажите, Оленька, Европа – не Южноморск, там умеют заставить работать.

– Так то Европа, а то Италия.

– И в Италии заставят, особенно в Северной! Это они только на юге все из себя Марчелло Мастрояни строят. Колюбакин лаборантом получает в разы больше, чем у нас доцентом. Так что, небось, дорожит работой.

– И травку не курит? – съязвила Лилу.

– Ну, травку у них там все курят. Простите, вы не выпустите меня пройти к удобствам?

Я поднялся и вышел в проход, за мной – Лилу. Габаритный Павел Трофимович с трудом протиснул живот между сиденьями и спинками передних кресел.

Когда мы с Лилу остались одни, у меня мелькнула мысль: а ведь она знает о скрытой от других стороне жизни в Южноморске! Во всяком случае, знала, когда мы с ней встретились на первом витке «ленты Мебиуса». Не провести ли мне эксперимент, чтобы уточнить это? Я некоторое время смотрел на нее, а потом сказал:

– А ведь я всё знаю.

– Что же вы знаете? – прищурилась она. Решила, очевидно, что я намекаю на ее специфические отношения с ректором.

– Не то, что вы думаете. Я знаю о невидимом болоте посреди города.

В глазах Лилу мелькнуло смятение – именно смятение, а не недоумение. Попал!

– И про то, что никто в Южноморске не помнит никакого Колюбакина, а он утверждает, что всегда жил в городе, – безжалостно продолжал я.

– Ка… кое болото?! Кто вы такой?

– Тот, кто вас знает и видел, хотя вы меня не знаете и не видели. Эта особенность вам ни о чем не говорит?

– Где вы меня видели?

– У ворот кладбища, например. В минимаркете, где выходы на разные улицы. Вы употребляете лиловую помаду и лиловый лак для ногтей. Но главное не это, а то, что я говорю вашими словами, не правда ли?

– Бред какой-то. – Она отвернулась. Руки, между тем, у нее подрагивали.

– Напомнить еще? «В каждом дворе кого-нибудь да засосало».

– Это был сон? – спросила вдруг Лилу, не глядя на меня.

– Если сон, то и сейчас он кому-то снится. Только кому?

– Кто там, в вашем сне, исчез?

– Из тех, кого вы знаете, господин Хачериди. А Павла Трофимовича хватил инсульт.

Она подняла брови:

– Вот как? Он умер?

– Пока я был в Южноморске, нет. Скажите, а существует ли причина, по которой вы могли привезти меня на кладбище и бросить там? Мне всё не дает покоя этот случай.

– Вы увидели там что-то странное? Или… хуже?

– Да. Но наутро это оказалось обманом зрения.

– Это не обман зрения, – покачала головой она, – это город Южноморск. Утром там всё иначе, чем вечером.

– А вы, отправляя человека на кладбище, знаете, что он может увидеть?

– Нет, конечно. Но, если вы хотя бы одной ногой ступили в болото, то что-нибудь да увидите.

– Понятно, – пробормотал я, хотя, на самом деле, было не очень понятно.

Мы замолчали. Каждый думал о своем. Стригунов пропал в туалете.

– Зачем вы только появились? – с досадой вздохнула Ольга. – Всё настроение перед Венецией испортили. Я ведь никогда там не была, воображала, как приеду, увижу всё – каналы, гондолы, дворцы… Забуду про Южноморск с его невидимым болотом. А теперь…

– Сильно-то не обольщайтесь насчет Венеции. Подозреваю, конгресс этот не к добру. В той реальности, откуда я появился, тоже была международная конференция – у вас, в Южноморске. Так все делегаты, кроме меня, бесследно исчезли.

– Да? А при чем здесь Венеция?

– Венеция, может, и не при чем. А вот конгресс, делегаты – это совпадает…

– Вы думаете?..

Сзади послышались тяжелые шаги облегчившегося ректора.

– Договорим в более подходящем месте, – шепнул я.

Мы снова пропустили Стригунова к заветному окошку.

– Сколько будет участников из России? – спросил я у него.

– Десять. В основном, из Москвы и Питера. Только мы с Ольгой Витальевной из Южноморска.

– А всего сколько?

– Пятьдесят.

Я крякнул, не сдержавшись. Павел Трофимович с удивлением посмотрел на меня.

– Много, вы считаете? Так половина ж местных, как водится. Ну, еще словенцев немало, они же в венетологии впереди планеты всей.

– Да не то чтобы много… Несколько лет назад никто еще не знал о венетологии, а сегодня на конгресс съезжаются полсотни делегатов!

– На первой конференции в Любляне и Птуе в две тысячи первом году было около двадцати участников. С тех пор много воды утекло, так что пятьдесят – нормально. Это еще без украинцев, которых не стали звать, потому что они предъявили ультиматум, чтобы не было русских.

Да, нормально – где двадцать, там и пятьдесят, но только снова я в этой роковой полусотне… Я вспомнил невольно «Кузин лабиринт». Был у меня кот Кузя, великий ловец мышей. Он их доставал, казалось, из воздуха, но не ел и не душил. Он любил острые психологические эксперименты. Поймает на даче мышь и запустит ее под смятый половик. Та начинает метаться в этом лабиринте, задыхаясь, а кот лежит и лениво наблюдает. И вот, когда мышка, с отчаянно колотящимся сердцем, выбиралась, наконец, из темноты пыльного лабиринта на свободу и давала деру к ближайшему плинтусу, Кузя останавливал ее одним точным ударом лапы по кончику хвоста. И снова загонял под половик. Не так ли и «Аквариум» играется со мной?

– А посмотрите, – Стригунов указал на монитор под потолком, где на карте ломаной линией отмечалось движение лайнера, – мы как раз рядом с этим Птуем и летим!

«Какое счастье! Вот уж «птуева пропасть»! – выругался про себя я. – Знаем мы ваши дурацкие совпадения! Не хватало еще здесь грохнуться, чтобы концы ленты Мебиуса сошлись, а нас бы вылавливали из реки бродью». Я не стал глядеть в окошко на Птуй, чтобы не будить лихо.

Но, когда через некоторое время в динамиках раздалось: «тинь!» и женский голос объявил заход на посадку и попросил пристегнуть ремни, я перегнулся через Лилу и посмотрел в иллюминатор. Видимость была отличной. Мы пролетали какой-то портовый город с далеко выдающимися в море пирсами – Триест, судя по монитору. За ним расстилались воды Венецианской лагуны. Тень самолета стремительно скользила по ним, – и было странно видеть ее с такой высоты. Лайнер был здесь, под облаками, а тень там, далеко внизу. Поневоле начнешь понимать Кирова. Я прикрыл глаза. Сядем, не сядем? В прошлый раз осечка случилась на взлете – а сейчас, что же, ждать неприятностей при посадке? Но пока всё шло гладко – без болтанки и воздушных ям. Мы снижались плавно, но неуклонно, как в компьютерной игре. За выпуклой линзой моря вырос зеленовато-желтый итальянский берег с далекими белыми предгорьями Доломитовых Альп в гирляндах облаков. Под нами лежали какие-то индустриальные гиганты. Земля стремительно приближалась, вращаясь, – самолет делал разворот перед посадкой.

– Венеция! – воскликнул ректор.

Вытянув шею, я с трудом увидел между голов Лилу и Стригунова знаменитый город посреди воды. Он напоминал не пастернаковскую размокшую каменную баранку, а, скорее, каких-то жрущих друг друга головастиков или карданный вал. Вдали, над лесом оранжевых крыш, куполов и колоколен, возвышалась четырехугольная островерхая башня – колокольня Сан-Марко, очевидно, а с ближнего конца клеймом впечатался в остров штрих-код железнодорожных путей, соединенных с большой землей длинной пуповиной дамбы. Туда, на материк, мы и держали курс, и вскоре обозначились лежащие параллельно морю взлетно-посадочные полосы. Одна приблизилась, увеличилась вширь, еще несколько томительных секунд, когда мы летели, прицеливаясь к ней, и, наконец, слегка качнувшись с крыла на крыло, как птица, сели. Аплодисменты. Я аплодировал, наверное, громче всех. У меня были на то причины.

* * *

Открыв на всякий случай багажную полку над головой, я обнаружил там свой портфель, который последний раз видел в «Аквариуме», и немного успокоился. Может быть, и доклад имеется. Не написанный мной, кстати, в реальности. Если в портфеле еще лежит и мой планшет, а в нем есть файл с докладом, то я могу отправить его себе же на электронную почту. Точнее, пошлю файл отсюда, а там, в своей первой жизни, его получу. Но, скорее всего, здесь другая почта и другой интернет.

– Борис Сергеевич, а ведь вы забыли свою бутылочку! – сказал Стригунов, тоже полезший за ручной кладью.

– Какую бутылочку?

– Ну, когда вы садились, у вас еще пакет был из “Duty free”. Вот он.

Я заглянул на полку и увидел в уголке пакет с литровой бутылью «Баллантайнса».

– Вот спасибо, – пробормотал я, – а то ведь так бы и оставил.

Лосев номер три летел за границу, не забыв отовариться в “Duty free” – как всякий уважающий себя российский вояжер. Значит, есть на что? Паспорт с визой-то я нашел, а деньги? Конкретно – евро? Надо полагать, если «Аквариум» позаботился о спиртном для меня, то и командировочными в валюте обеспечил. Но искать бумажник сейчас, в этой толкотне между кресел, я не стал. Посмотрю в более подходящей обстановке.

Итак, испытание номер один, с портфелем, я прошел. Теперь предстоит испытание номер два: получу ли я чемодан? Постою вместе со всеми у багажной ленты и, если не увижу похожего на мой, пойду так, с портфелем и бутылкой.

На паспортном контроле веселая девушка с распущенными черными волосами влепила штемпелем, напоминающим водопроводный гусак, прямоугольник “Venezia R D31” на чистую страницу моего паспорта аккурат посередине да еще наискосок, – фиг теперь поставишь сюда еще один штамп. Но какая мне разница? Другого штампа в этом паспорте, может быть, и не будет. И паспорта тоже. А меня? Однако, хватит о грустном. Поскольку другой реальности пока не предвидится, будем существовать в этой.

В небольшом зале выдачи багажа было всего две ленты-транспортера, причем одну стилизовали под колесо рулетки – с красными и черными секторами, цифрами и надписью: “Casino di Venezia”. Как и следовало ожидать, лента оказалась нашей. Внимание, венецианская рулетка начинается! Что ж, зеркала «Аквариума» – тоже своего рода рулетка. Загадать поле, на котором приедет мой багаж? Всё какая-то чушь лезет в голову. Свой чемодан я узнал по ручке, характерно потертой сбоку, да еще по колесам с двойными ободьями. Всё остальное было упаковано в пластик, в отличие от южноморского вояжа. Ну, понятно, всё же в Европу полетел. Сам-то я не фанат упаковки, жена всегда настаивает, когда вместе летим.

Куда идти, я не знал, поэтому подождал, пока Стригунов и Лилу получат багаж.

– Колюбакин должен нас ждать у выхода, – сказал ректор. – Ага, вот и смс-ка от него. Пошли.

И мы, как все остальные пассажиры, покатили чемоданы по указателю с надписями “Uscita/Exit”. Колюбакин с табличкой-билингвой в руках «Конгресс венетологов. Congresso dei venetologi» выглядел, как великовозрастный придурок: в джинсовых шортах до колен, открывающих волосатые лодыжки, и застиранной футболке с мордой крылатого льва и надписью по кругу: “VENETIARVM VNIVERSITAS. Università Ca' Foscari di Venezia”. Он пополнел, лицо округлилось. «Пасту, наверное, жрет», – механически отметил я. Пока Стригунов и Лилу с ним обнимались (Лилу – с лицемерной гримаской, скрывающей брезгливость), я внимательно смотрел на него, пытаясь угадать: какая роль ему отведена в этом сюжете? Здесь он на том месте, что занимал в Южноморске г-н Хачериди. Хачериди исчез. Ergo?.. Да ничего ни «ерго»: в «Аквариуме», как известно, обычная логика не работает. Когда ректор представлял меня Колюбакину, я решил поозорничать и сказал:

– Воистину, вы здесь как корабль в пустоте.

– Простите?.. – он пристально глянул на меня. А может, и показалось, что пристально. – В каком смысле – корабль?

– В смысле – родной корабль в чужой гавани. – Я широко улыбнулся. – Нет? А вы что подумали? Вспомнили фильм «Ботинки мертвеца»?

Теперь уже Стригунов смотрел на меня недоуменно, а Глазова – с прищуром.

– Не видели? – повернулся я к ним. – Очень уж Дмитрий Евстигнеевич на персонажа оттуда похож. Он еще там поет песню про корабль в пустоте.

Герой этого фильма не был похож на Колюбакина и не пел никакой песни (она звучала за кадром). Колюбакин потаращился на меня, моргая, и отвел глаза.

– Ну да, вы же писатель, – пробормотал он. – Предпочитаете, так сказать, образы и ассоциации.

– Точно, метафоры, – кивнул я. – Переносы. Переносы души с одного места на другое.

– Какой души?

– Моей или вашей. Вообще души объекта сравнения. Вы что же, меня не помните?

– Борис Сергеевич, оказывается, бывал в Южноморске., – натянуто улыбаясь, пояснил ректор, хотя по лицу его было видно, что лично ему это пояснение ничего в моих странных речах не проясняло.

– Ааа… И мы там встречались?

– Встречались, – подтвердил я, но больше ничего не добавил.

Колюбакин взирал на меня исподлобья, сдвинув брови.

– Ага, ага. Вот так, значит. – Что еще сказать, он не знал, но его выручили пришедшие на зов двуязыкой таблички другие российские делегаты. Он занялся ими и повернулся ко мне спиной.

А я так и не понял, откликнулся ли в этом Колюбакине Колюбакин, общавшийся со мною в Южноморске. Вот Лилу – откликнулась, хотя и на уровне подсознания. С этим же как-то посложнее. Лупит свои зенки на меня, а с какой задней мыслью – Бог знает. Ну, что ж, еще не вечер, пощупаем его попозже.

Когда собрались все участники из России (Кирова, кстати, среди них не было), Колюбакин предложил пройти к припаркованному напротив стоянки такси микроавтобусу «мерседес».

– Вы будете жить здесь, на материке, в Местре, – на ходу сообщил он. – И конгресс тоже будет проходить в Местре.

– В Местре? – разочарованно протянула Лилу. – А почему же не в Венеции? Ведь ваш университет находится в центре города, мы смотрели по Гуглу!

– В университете Ка’ Фоскари есть, конечно, и общежитие, и зал для конгресса, но, понимаете… в Венеции довольно остро стоит вопрос об автономии… а тут – конгресс венетологов, изучающих древних венетов… О которых иные говорят, что они предки славян… И власти решили не дразнить гусей, сбагрили мероприятие в город-спутник. Чтобы, так сказать, и духу вывески “Congresso dei venetologi” в самой Венеции не было. Это, конечно, неофициальная версия. Официальная: чего вам толкаться со студентами? Учебный год-то еще не кончился. А в Местре тихо, спокойно и тэ дэ. Вот если бы вы были венерологи! – скаламбурил он в своем духе. – Тогда бы точно заседали в палаццо и жили на берегу канала. А так… Но вы не беспокойтесь: отель недалеко от дамбы, так что Венецию вы посмотрите. Прошу вас: багаж можете разместить сзади. – И он весьма бойко заговорил с чернокожим водителем микроавтобуса по-итальянски; тот открыл заднюю дверь.

– Вишь, насобачился по-местному шпрехать, – уважительно сказал Стригунов.

Мы довольно вольготно разместились в «Мерседесе» (влезло бы еще человека четыре) и поехали. Через пару минут мы уже были в Местре. Как в невысоких парижских пригородах ничего не напоминает о Париже, так и здесь ничего не напоминало об известном всем образе Венеции. Местре был застроен двух– и трехэтажными разноцветными домишками, по обочинам шоссе росли низкие пальмы, общипанные тополя и голоствольные пинии с плоскими кронами. Людей на улицах почти не наблюдалось.

Дмитрий Евстигнеевич, сидевший рядом с водителем, обернулся ко мне и сказал вполголоса:

– Вы давеча говорили так загадочно, я не всё понял…

Я усмехнулся:

– А между тем, я практически цитировал вас.

– Вот как? Хм… «Ботинки мертвеца»… Да, я видел этот фильм. Не знаю, кто там на меня похож, но песню про корабль помню. Значит, мы и впрямь встречались? Странно, у меня вообще хорошая память на лица… Может быть, мы встречались эээ… скажем, в неформальной обстановке?

– Со спиртным или еще чем-то? – уточнил я, сделав акцент на «еще чем-то».

– Ну… да.

– Нет, мы говорили на вашей кафедре, в рабочее время.

– Неужели? А… – Но тут что-то впереди отвлекло его от разговора. – Посмотрите направо, – громко сообщил он всем. – Это – отель “Hilton Garden Inn Venice Mestre”. В его конференц-зале и будет проходить конгресс.

Я повернулся к окну и даже вздрогнул – так этот «Хилтон» своими застекленными корпусами походил на «Аквариум».

Между тем, мы промчались мимо.

– А почему же тогда мы едем не в «Хилтон»? – не без ревности поинтересовалась моя соседка – полная дама с короткой стрижкой, представившаяся в аэропорту фамилией из Достоевского – Голядкина.

– В «Хилтоне» дорого станет жить для пятидесяти человек, – хмыкнул Колюбакин. – Четыре «звезды». Но в отеле «Альвери», куда мы едем, тоже неплохо – лучше, чем в общежитии. Открытого бассейна там, конечно, нет, да ведь еще не сезон – купаться в бассейне.

– В «Хилтоне»-то хотелось бы хоть раз пожить, – вздохнул Стригунов.

– Вы будете заседать в самой лучшей части «Хилтона»! – жизнерадостно уверил Дмитрий Евстигнеевич. – Там в фойе – бесплатный кофе из автомата!

– А, так значит, кофе-брейка не будет?

– Будет и он! Организаторы обо всем побеспокоились!

Реальность «Аквариума», как всегда, искажалась причудливо, с издевкой поворачиваясь то одним, то другим боком. Вот мелькает отель, похожий на южноморский, и я, по свойственной людям линейной логике, уже полагаю, что всё происходящее со мной здесь – зеркальное отражение произошедшего в Южноморске, но не тут-то было! Мы проносимся мимо, оставляя сюжет с исчезновением в «Хилтоне» для какой-то другой комбинации в лабиринте. Поди их разгадай! В Южноморске мы должны были заселиться в похожий отель, а в Местре в нем будет проходить конгресс. В чем «фишка»? Какой в этом смысл? Где мы исчезнем, если исчезнем? В какой-нибудь библиотеке? Музее? На Мосту Вздохов?

Пейзаж провинциального города за окном резко сменился на индустриальный, с какими-то глухими корпусами, ангарами, складами, автосервисами, офисами, долгими металлическими заборами, закрытыми парковками и редкими жилыми многоэтажками. Примыкающая к аэропорту часть Местре была еще похожа на Италию, хотя и не похожа на Венецию, а в этой уже не было и ничего специфически итальянского. Что-то подобное наблюдаешь, когда едешь от Кольцевой, скажем, в Строгино. Или в Химки. Промзона и промзона, хотя и без особого уродства. Ощущалось дыхание в спину промышленных гигантов, которые мы видели с самолета при подлете к Местре.

И, если бы не надпись “Hotel Alveri” на бетонной ограде того дома, к которому мы подкатили, покружив между офисов и складских помещений, я бы ни за что не подумал, что это отель. Четырехэтажное желтоватое здание имело форму корабля, который сужался к носу и, соответственно, расширялся к корме. Роль форштевня выполняла винтовая лестница, переходящая в галереи на каждом этаже.

– Приехали! – объявил Колюбакин. – Пожалуйте в отель. Не забывайте свои вещи.

Я вылез из микроавтобуса. Вокруг была удивительная пустота, тишина. Даже свет казался неярок, хотя вовсю светило солнце. Заборы, ангары, тупики. Так вот он – корабль в пустоте? Накаркал я на свою голову в аэропорту?

– Твердые три «звезды»! – пообещал Дмитрий Евстигнеевич. – Гарантирую!

– Где мы вообще находимся? – осведомился я.

– А вот, посмотрите! – Колюбакин указал на табличку с надписью: “Via Giuseppe Paganello 18”.

– Вы думаете, мне это что-то говорит? – Тут я вспомнил, что в мире «Аквариума» все названия со смыслом – не сразу, правда, постигаемом. – Кто такой Джузеппе Паганелло?

– Увы, не знаю. – И скаламбурил, по своему обыкновению. – Но знаю, что «погоняло» этого Джузеппе – Паганелло!

– А как переводится «Альвери»?

Он беспомощно развел руками:

– Может, это фамилия хозяина? Надо бы спросить на ресепшене.

Мы разобрали чемоданы и потянулись ко входу. Вот он, момент истины, размышлял я. В «Аквариуме» всё произошло именно у ресепшена. Вряд ли мы здесь исчезнем, как там, да и нас пока не пятьдесят человек, но какая-то пакость непременно случится.

– Как-то сомнительно, что в этом утюге есть пятьдесят одноместных номеров, – заметил я Колюбакину, хотя думал совсем о другом. – По двое, что ли, селить будете?

– О, не беспокойтесь, здесь сейчас почти никто не живет. Все участники будут жить по одному – если надо, в двухместном.

Мы вошли гуськом в отель и сразу заполнили собой весь небольшой холл. На этот раз я не стал спешить к стойке – хотелось посмотреть, как регистрируются другие. Чтобы потом меня не уверяли, будто бы они не регистрировались. Я даже сделал на телефон общее фото соотечественников у стойки. И тут я увидел слева от ресепшена лобби с двумя составленными углом красными кожаными диванами, над которыми висело по картине. На них изображен был один и тот же сюжет, только с разных ракурсов: крытая галера со львом святого Марка на бушприте, идущая весельным ходом под алым венецианским флагом. На мостике корабля отважно стояла, поднимая бокал, разодетая и, наверное, нетрезвая синьора под красным зонтиком, догаресса, быть может, а за ней, в тени балдахина, угадывались пирующие рожи. Подойдя поближе, я понял, что вторая картина – это зеркало, в которой отражалась первая, а теперь отразился и я собственной персоной. Физиономия моя имела вид какой-то дурацкий и немного перекошенный. Что ж, немудрено – я прибыл сюда из падающего самолета.

Повернувшись к оригиналу картины, я стал изучать ее. В ней не было ничего необычного и художественно привлекательного, немного смущала только эта вылезшая на мостик догаресса. «Догаресса молодая…» Так это же из Пушкина, из его незавершенного венецианского сюжета! -

Ночь светла; в небесном поле

Ходит Веспер золотой,

Старый Дож плывет в гондоле

С Догарессой молодой…

Может быть, картина каким-то образом продолжает стихотворение Пушкина? А что, здесь, в «Аквариуме», и не такое возможно… Если этот сюжет, как утверждают некоторые пушкинисты, называется «Марино Фальеро», то события дальше будут развиваться так: одна из рож под балдахином оскорбит нескромную догарессу, а затем и вставшего на ее защиту старика Фальеро. Дож потребует от сената наказать дерзкого вельможу, но сенаторы ограничатся ничтожным взысканием. Тогда Фальеро примкнет к заговору военных против венецианских патрициев, будет схвачен накануне восстания и обезглавлен. По преданию, отрубленную голову экс-дожа сбросят с вершины «лестницы гигантов» Дворца дожей.

Я вернулся к стойке. Все регистрировались чин чином, сдавали паспорта на ксерокопирование, получали карточки. Портье вносил каждого в гостевую книгу. Ничего подозрительного. Я был последним. Мне выпал номер 203.

– Повезло, двухместный, – прокомментировал Дмитрий Евстигнеевич. – Я же вам говорил!

– Спросите у портье, что такое «Альвери»?

– А, сейчас. Il cliente è interessato: cosa significa “Alveri”?

Кудрявый, с сединой на висках портье поднял брови и пожал плечами:

– Mi scusi, signore, non lo so, lavoro qui di recente.

– Он не знает, потому что работает здесь недавно, – перевел Колюбакин. – Попросить позвать менеджера?

– Ладно, проехали.

– Тогда прошу в лифт. Дамы и господа, заходите по четыре человека. Через час в здешнем кафе ланч. Вас приедет приветствовать представитель оргкомитета. К тому времени и словенцы подтянутся.

– А итальянцы? – зачем-то поинтересовался я.

– Они у себя дома, им спешить некуда, поэтому появятся позже всех. Итак, размещайтесь, а я через некоторое время принесу вам материалы по конгрессу.

Комната 203 находилась в «кормовой», широкой части отеля, на третьем этаже, то бишь на втором, если считать по-местному, ибо первый этаж у них – нулевой. Номер, действительно, был неплохой, не тесный, с лоджией, только с какой-то навязчиво-минималистической обстановкой: например, все шкафы и полки не имели дверец, и вещи, таким образом, выставлялись на всеобщее обозрение. Холодильник, он же мини-бар, впрочем, был с дверцей. Но со стеклянной.

Поставив чемодан, я первым делом проверил, есть ли у меня валюта. В бумажнике я увидел несколько зеленых стоевровых купюр, – сколько именно, даже считать не стал, всё равно не мои. Как появились, так и исчезнут при очередном перемещении.

Потом я полез в портфель в надежде обнаружить доклад и быстро нашел среди прочих бумаг текст в пластиковой папке, озаглавленный «К вопросу об альтернативной расшифровке Птуйской надписи».

Я взял доклад, посланный мне из астрала, и вышел на балкон. Напротив, за купой деревьев, было здание неизвестного предназначения с глухой стеной. Справа пролегала линия железной дороги и шоссе вдоль нее. И заборы, заборы. Я сел в шезлонг, вытянул ноги и стал изучать текст.

Там, как я и ожидал, излагалось то же самое, что я рассказывал Стригунову и Глазовой в самолете, но в преамбуле имелось и нечто новое, – то, что я подчеркивал для себя в источниках или выписывал из них, но не свел еще воедино:

«Древнегреческие и древнеримские авторы свидетельствуют, что в эпоху античности племена, называемые венетами или венедами, проживали по всей Европе и в Азии. В обобщенном виде почти все эти сведения приводит Густынский летописец XVII века из Малороссии.

1. Венеты в Пафлагонии (северное побережье Малой Азии), которых в IX в. до новой эры упоминает Гомер в «Илиаде» (852). Он говорит, что Пилемен из рода энетов (Enetoi), предводитель пафлагонцев, пришел со специальным отрядом на помощь осажденной Трое. На это сообщение в дальнейшем более или менее очевидно опираются все греческие и латинские авторы, упоминающие о венетах (генетах).

2. Венеты в Иллирике, по нижнему течению Дуная, упоминаемые Геродотом в V в. до н. э. (I, 196). Геродот тоже называет их Enetoi. Имеется и соответствующее указание в «Повести временных лет» (XII в. н. э.): «Илюрик – словене».

3. Венеты в Верхней Адриатике, которых также упоминает Геродот (V, 9). Латинские авторы тоже называют их венетами, и в этой связи приводят историю о том, что их после падения Трои привел в эти местности легендарный вождь Антенор. Имя этого вождя наводит на мысль о том, что название более позднего славянского племени анты есть лишь видоизмененное Enetoi. По-видимому, к троянским венетам относится и Эней (др. – греч. Αἰνείας, лат. Aenēās), спасшийся из развалин Трои и ставший, согласно древнеримским преданиям, пращуром основателей Рима.

4. Венеты в Центральной и Восточной Европе, которых в I–II вв. н. э. упоминает Тацит (Ger., 64) и Плиний (IV, 97) под именем Veneti, Venethi или Venedi, а также Птолемей (III, 5) под именем Venedai. Последний упоминает также Венетский залив (возле Гданьска) и Венетское нагорье (в Мазовше, или Восточной Пруссии).

5. Венеты в Галлии (Бретань), упоминаемые Цезарем, Плинием, Страбоном, Птолемеем, Кассием Дио и др. Эти венеты возвели свое поселение также в Британии, известное под названием Venedotia, или Gwineth.

6. Venetus lacus, по названию Боденского озера в I в. н. э., приведенному Помпонием Мела (III, 24)

7. Венеты в Лации (близ Рима), упоминаемые Плинием под названием Venetuliani (Nat. hist. III. 69). Археология утверждает, что арийское население присутствовало уже после переселения народов, относимого к периоду культуры полей погребальных урн на склонах Албанских гор и в римском Палатине (Д. Серджи)».

В дверь постучали.

– Да!

Вошел Колюбакин.

– Вот ваш бейджик, Борис Сергеевич, вот программа, вот расписание мероприятий. А вы намерены сидеть здесь до самого ланча?

– А разве есть другие предложения?

– Есть. Наш «мерседес» сейчас поедет на Площадь Рима, чтобы забрать человека из университета и привезти сюда. Давайте воспользуемся этим и махнем с оказией в Венецию. Я проведу экскурсию для своих.

Я насторожился: так, начинается, кажется! Не на подобную ли экскурсию позвали этрускологов после заселения в «Аквариум»? Я посмотрел в хитроватые глаза бывшего доцента, ища в них какого-то подвоха, но ничего особенного не прочитал.

– А «свои» – это кто?

– Ну, Стригунов, Глазова, вы. Вы же с ними, как я понял, в приятельских отношениях. Да и с вами мы, оказывается, в Южноморске встречались.

– А у нас что, в программе нет экскурсий?

– Есть, конечно, галопам по Европам, будут водить толпой, подгоняя. А мы походим с чувством, толком, расстановкой. Я буду вашим чичероне. Так что, согласны? А то водитель уедет, и добраться быстро в Венецию будет проблематично.

– Вы же говорили, что отель недалеко от дамбы.

– Так и есть, вон она, за дорожной развязкой, которую мы проезжали, но сегодня праздник, и автобус отсюда по дамбе до Пьяццале Рома не ходит. За доставку на гостиничном минивэне запросят по четыре евро с носа. Вроде недорого, но зачем платить, если можно съездить бесплатно?

– А какой сегодня праздник?

– День святого Марка, покровителя города. В последние годы праздник оседлали сепаратисты, и на Сан-Марко двадцать пятого апреля весьма весело. Я, собственно, еще потому хотел бы поспешить, что к вечеру там всё закончится. А нам от Пьяццале Рома до Сан-Марко нужно еще плыть на вапоретто.

– На вапо… чём?

– На вапоретто, речном трамвае. Наземного-то транспорта в Венеции нет.

– А почему не на гондоле? Глазова вон мечтала о ней.

– Мечтать не вредно! В копеечку ей влетит! Дерут с проезжающих! Причем песен гондольеры уже не поют, включают плеер. Да и что такое гондола? Прогулочная лодка одновесельная. Замучаешься на ней до пристани Сан-Марко плыть.

– А как же встреча с представителем оргкомитета на ланче? – спросил я, думая тем временем об ином: зачем мне избегать рисков, если я, быть может, здесь именно затем, чтобы оказаться в шкуре пропавших в Южноморске этрускологов, и понять, что же с ними случилось? Какой смысл мне отказываться и торчать в отеле до утра?

Колюбакин пожал плечами:

– А вам нужна эта встреча? Или, быть может, ланч? Такой, как здесь, мы и в Венеции купим, и отдадим недорого.

Допустим, оставшись, я избегну чего-то нехорошего, но разве я попал сюда, в зазеркалье «Аквариума», от хорошей жизни? Если замаячит угроза смерти, как в первом самолете сегодня, снова взмолюсь «Да воскреснет Бог…», и авось пронесет. Я отчего-то понимал, хотя мне этого никто не говорил, что молитва против бесов будет помогать не во всяких, а только в критических ситуациях.

– Ну ладно, поехали. Это взять? – я указал на бутылку из «Дьюти фри».

– О, «Баллантайнс»! Берите, если не жалко, не помешает. Это пропуск в любое общество. Здесь виски почти такое же дорогое, как в России. Все эти тёрки про свободный рынок товаров в Евросоюзе – полная туфта и развод лохов. Винодельческие страны всеми силами не допускают к себе напитки конкурентов. В алкомаркетах – единицы неитальянских брендов, и все по офигенным ценам.

* * *

После Местре, оказавшегося разновидностью Химок, я уже думал, что Венеции, увиденной мной мельком в иллюминаторе самолета, на самом деле, не существует. Ну, сверху-то, да, – купола, колокольни, башни, а, небось, подъедешь поближе, и снова повылезут заборы, ангары, офисы… Но, когда пассажирский катер, он же вапоретто, отвалил, сипло подвывая движком, от вокзальной пристани и нырнул под арочный мост, навстречу выскочила, как из подворотни, Венеция, с резными глазастыми палаццо, стоявшими плечом к плечу по колени в воде. Конечно, на самом деле они стояли вровень с водой, но отсутствие набережной и создавало то впечатление тонущего города, что сделало Венецию знаменитой. Парадные двери разноцветных домов выходили прямо на воду – точнее, на маленькие причалы перед дверьми, но издали эти мостки были незаметны. С первых этажей почти всех зданий напрочь осыпалась штукатурка – и вряд ли от небрежения, сказывалась убийственная влажность. Деревья здесь росли на крышах в кадках, потому что на узких улочках вдоль палаццо и десяти лишних сантиметров не имелось для зелени. Город существовал как единое тело, в котором ничего не стояло и не лежало вразброс, одно непременно цеплялось за другое, – дуговыми мостиками, перекинутыми через улочки-каналы, каменными лесенками, карабкающимися с уровня на уровень, веревками с бельем, протянутыми от дома к дому. Местре был управляемым хаосом индустриальной эпохи, Венеция – неуправляемой гармонией эпохи средневековой.

Я не знал, видел ли я настоящую Венецию или ее кинематографический образ, транслируемый «Аквариумом», но посмотреть в любом случае стоило. Пусть, пусть это нечто вроде кремлевского пира в честь Ходжи, но я вживую слышал отдающий болотом запах местной воды (вовсе, кстати, не отталкивающий), видел, как мимо нас меланхолично плывет экскаватор на барже, как солнце отсвечивает на лаковом боку встречной гондолы, как гондольер падает всем телом на умело направленное весло…

– Вот вам будет интересно, коли уж вы придерживаетесь версии, что венеты – это праславяне, – сказал мне Колюбакин, исполняющий роль гида (между тем, я ему не говорил, что придерживаюсь такой версии). – Знаете, что в этом пейзаже – самое славянское?

– Купола храмов?

– Ну, купола, они и в Риме купола. Нет, это приколы.

– В смысле – шутки, розыгрыши? Вы имеете ввиду венецианский юмор?

– Я имею ввиду выражение «поставить на прикол». Видите эти причальные столбики для гондол, торчащие из воды? Венеции еще не было, а они уже были – у рыбарей на островах лагуны. Знаете, как они называются по-местному? «Брикола». Почти что «прикол», не так ли? Запишите, дарю!

– Да я и так запомню, спасибо! Точно, точно, видел я похожие приколы на Русском Севере!

– Да они и у нас под Южноморском у лодочников есть. Везде в России есть, где имеются вода и лодки. Кстати, о венетах. На футболке у нашей соседки написано: “Siamo Veneti”, «Мы венеты».

– Скажите ей, что мы тоже венеты.

Дмитрий Евстигнеевич повернулся к полногрудой венетке.

– Questo signore dalla Russia dice che anche i russi sono Veneti.

– О! – расплылась в улыбке та. – È fantastico! Veneti ha’ creato una civiltà europea!

– Переводить не надо, понятно: мы создали европейскую цивилизацию, – сказал я и провозгласил: – Да здравствуют венеты всего мира! Long live the Venets of the world!

– Venezia per i Veneti! Il Veneto non è Italia! La patria degli antichi Veneti è l'indipendenza! – закричал в ответ парень с наброшенным на плечи ало-золотистым флагом, который доселе спокойно стоял у борта.

– Венеция для венетов! Венето не Италия! Родине древних венетов – независимость! – перевел Колюбакин.

– А вот у нас националисты, прежде, чем заявить: «Москва для москвичей!», говорят: «Россия для русских!», – заметил я. – Это несколько иное логическое построение.

– Но «Хватит кормить Кавказ!» они тоже говорят. А для этих Кавказ – Рим и всё, что южнее.

– А я-то думал – южнее Неаполя.

– Неаполитанцы для них почти как негры. А римляне, ну… как, простите, чурки.

Перед нами вырос на повороте знакомый по фотографиям треугольный крытый мост с аркадой. Стригунов и Глазова нацелили на него свои смартфоны. Наш чичероне натренировано прокомментировал:

– Мост Риальто, построенный архитектором Антонио де Понте в тысяча пятьсот девяносто первом году на месте первого деревянного моста в Венеции.

Когда мы проплыли под его здоровенным пролетом, на одном из домов левого берега, над кафе, увидели транспарант: “No mafia Venezia e’ sacra”.

– «Нет мафии в Венеции священной», – легко перевел я. – Правильно? А что, в Венеции – проблема с мафией?

– А где в Италии нет такой проблемы? – усмехнулся Дмитрий Евстигнеевич. – Мафия невидима, но она везде. Поэтому здесь и не любят южан.

– А мафия пришла сюда с юга? Из Сицилии, Неаполя?

– Естественно, – ответила за Колюбакина Лилу. – Наша тоже пришла с юга. Где юг – там и мафия, а где север – там работяги.

– Ну, примерно так здесь и говорят. И спрашивают: зачем нам кормить мафию?

Вапоретто боком швартовался у пристани. При виде многочисленных лавочек за ней глаза Ольги Витальевны заблестели.

– А мы не сойдем посмотреть этот красивый мост? – вкрадчиво поинтересовалась она.

Колюбакин засмеялся:

– Легко сойти с дамой на Риальто, но нелегко выйти. Не волнуйтесь, на Сан-Марко тоже полно торговцев.

– Они и дерут, небось, на вашем Сан-Марко.

– Дерут они примерно везде одинаково. Но можно поторговаться.

– Просто на Сан-Марко ларечники вам платят процент за приведенного клиента, а здесь нет, – предположила раздосадованная Лилу. – Что я вас, не знаю?

– Ольга Витальевна! – укоризненно пробасил ректор.

Дмитрия Евстигнеевича покоробило от слов Глазовой.

– Что вы такое говорите? – возмутился он. – Когда это и с кого я брал проценты?

– А вот вы в университет приводили к нам торговца медом, якобы вашего родственника. Я потом из окна видела, как он во дворе отдавал вам деньги. Мед, кстати, оказался палёный.

– Ольга Витальевна, никакого родственника с медом я в университет никогда не приводил, – твердо заявил Колюбакин. – Вы меня с кем-то спутали.

– Это всё болотные видения, – сказал я на ухо Лилу. – Родственника приводил другой Колюбакин.

Она нахмурилась и передернула плечами.

– Холодно здесь. У нас в Южноморске теплее.

– Ничего не теплее, – возразил уязвленный Дмитрий Евстигнеевич. – Венеция и Южноморск примерно на одной широте. Это от воды тянет холодом. Вы вон вырядились, как летом, а еще даже не май. На меня не смотрите, я, считай, местный.

Лилу и впрямь была сильно декольтирована, а юбочка ее, тесно, словно шорты, облепившая персиковой округлости чресла, едва выглядывала из-за нижнего края сиреневого жакета. Блики света от воды играли на ее холеных белых ляжках, и туда же украдкой, а то и не украдкой, направлялись взгляды итальянских мужиков.

– Красота требует жертв, – хрюкнул Павел Трофимович.

– Конечно, не буду же я одеваться в мятые тряпки, как местные носатые бабы, – отпарировала Глазова. – Эти геи-кутюрье нарочно придумывают женщинам уродливые наряды, а те им верят, как дуры. Чего они своим голубеньким не шьют такую же мешковатую дрянь, как женщинам? Нет, там всё в обтяжечку, попы подчеркнуты…

Стригунов захохотал.

– Здесь не принято вести такие разговоры, – пробормотал Колюбакин. – Подвергнут остракизму за нетолерантность.

– Конечно, подвергнут! Гомосеки вас еще не так построят! Будете платить налог за традиционную ориентацию!

– А вот взгляните направо, на четырехэтажное палаццо в излучине Канала, – поспешил сменить тему Колюбакин, указывая на готическое здание со стрельчатыми окнами и арками галерей. – Это и есть главный корпус нашего университета. Дворец построен дожем Франческо Фоскари в тысяча четыреста пятьдесят втором году, но прожил он в нем всего неделю.

– А что так? – поинтересовался ректор.

– Инсульт. Он случился после того, как интригами врагов престарелый Фоскари был отстранен от власти в тысяча четыреста пятьдесят седьмом году.

– Я вот тоже иногда думаю, не хватил бы кондратий, когда «доброхоты» насылают проверки, – задумчиво молвил Стригунов.

Мы с Лилу переглянулись.

– И вот так постоянно, – шепнул я ей. – Вокруг летают смутные намеки на то, что я видел в Южноморске. Вы заметили, например, как «Хилтон» в Местре похож на ваш «Аквариум»? Кстати, есть предположение, что этрускологов, которые в моей реальности исчезли в Южноморске, тоже после заселения повезли на экскурсию…

– Так что же вы молчали? – растерянно спросила она.

– А когда я мог вам сказать? Прибежал этот Колюбакин: машина уходит, ни на чем другом сегодня не доедете…

– О чем это вы всё время шепчетесь? – как бы в шутку, но не без подозрительности осведомился Стригунов. – У вас что, интрижка намечается?

– Берите выше: плетем козни, – ответил я, улыбаясь. – Мы же в Венеции.

– Надеюсь, не против меня?

– И не надейтесь. Хорошо, если яду в бокал не подсыплем. А вы что, ревнуете Ольгу Витальевну, Павел Трофимович?

– Что значит – ревную? – несколько смутился тот. – Какая может быть ревность? Я ректор, она – моя помощница, мы в заграничной командировке…

– Но Ольга Витальевна делегат конгресса?

– Конечно!

– Почему же мы как участники конгресса не можем переговорить тет-а-тет на профессиональные темы? – Мне не нравилась перспектива того, что он, ревнуя молодую любовницу, не даст мне возможности общаться с ней – единственным человеком, догадывающемся о тайне «болота».

– Нет, ну на профессиональные, ради Бога… Только что же о них секретничать, мы бы тоже с интересом послушали.

– Извольте: молодая жена старого дожа Марино Фальеро слишком много внимания уделяла любовнику, о чем один патриций не преминул оповестить дожа в форме оскорбительного стишка. Дело было, когда они все плыли в гондоле, – возможно, по этому же каналу. Фальеро захотел наказать наглеца; сенат отказал. Тогда дож восстал против сената, но проиграл и в итоге лишился головы.

Ректор растерянно смотрел на меня, явно не понимая, шучу я или всерьез.

– Да, есть такой сюжет четырнадцатого века, – подтвердил Колюбакин. – На него еще писали Байрон и Гофман. И композитор Доницетти.

– И Пушкин было начал: «Ночь светла; в небесном поле…», да не завершил.

– И вы это рассказывали Ольги Витальевне? – усомнился Стригунов. – В чем же здесь смысл?

– Вот видите: а вы говорите, что надо вещать сразу граду и миру, а не кому-то тет-а-тет. Но град и мир требует смыслов. А до них еще надо добираться. Как вы считаете, Павел Трофимович: может быть, старому дожу не стоило обращать внимания на эти стишки?

Стригунов насупился: намек, похоже, он понял.

Мы уже приближались к устью Большого канала, как вдруг в его створ вплыло нечто невиданное. Поначалу мне показалось, что это движется по воде многоэтажный дом, как давеча экскаватор на барже. Он закрыл своей белоснежной громадой даже величественный собор на противоположном острове. Мгновение спустя мы поняли, что это восьмипалубный круизный лайнер, медленно идущий пересекающимся курсом.

– Господи, вот левиафан! – воскликнул я. – «Титаник» отдыхает! Где же, у какого прикола это чудовище хочет швартоваться?

– А в Стацьоне Мариттима, неподалеку от Площади Рима, там специальный терминал для них, – объяснил Колюбакин. – Если бы мы плыли по внешней акватории, то увидели бы в Санта-Кроче целое стойбище таких левиафанов. Туристы живут в них, как в отеле. Да они и есть плавучие отели: видите, при каждой каюте имеется лоджия с шезлонгами.

– Вот это жизнь! – вздохнула Лилу. – Не то, что у нас, в «Альвери» этом, у черта на куличках, со шкафами нараспашку.

– Да ведь «Альвери» тоже корабль, только сухопутный, – засмеялся я. – Кстати, у меня на «корме» и лоджия с шезлонгами есть, довольно большая.

– Это у вас. А у меня в одноместном только выход на общий балкон и никаких шезлонгов.

– Ну, приходите ко мне, шезлонг в вашем распоряжении, – предложил я и, заметив быстрый косой взгляд Стригунова, добавил: – Побеседуем на профессиональные темы.

Глазова прыснула.

Пропустив левиафана, вапоретто вышел из Канала и лег на новый курс.

– Посмотрите налево, – простер длань над морем Дмитрий Евстигнеевич. – Перед нами – Палаццо Дукале, Дворец дожей, венецианские столпы, собор Сан-Марко, знаменитая стометровая колокольня, и, конечно, площадь Сан-Марко. А за Дворцом, между прочим, начинается Рива дельи Скьявони, что можно перевести как Славянская набережная. Почему она так называется, никто уже теперь толком не знает. Как вы полагаете, Борис Сергеевич, можно ли, вслед за «бриколами», считать это «Скьявони» свидетельством славянского влияния в Венеции?

– Слово «Венеция» тоже, мне кажется, из этого же ряда. А как будут славяне по-итальянски?

– Slavi.

– Вот видите, а здесь «скьявони», то есть склавины. Так славян называли в византийских источниках седьмого-десятого веков. Это как раз время образования Венеции. А в более поздние времена набережную назвали бы Рива дельи Слави.

– Неплохо вы сымпровизировали! На этом конгрессе вы положите всех на лопатки!

– Историков не положишь на лопатки. Они скользкие софисты и быстро докажут вам, что собственным ушам и глазам верить не надо.

* * *

– Если вы суеверны, не советую проходить между этими колоннами, – Колюбакин указал на два монолитных гранитных столпа на набережной – святого Марка и святого Теодора. – Считается дурной приметой. На этом месте некогда казнили людей, причем ставили их лицом во-он к тем часам, напротив, на башне Оролоджо, чтобы приговоренные видели, как бегут последние минуты их жизни.

Мы не стали искушать судьбу, – впрочем, не только мы: никто из толпившихся у колонн туристов, как я заметил, не пересекал невидимую линию между ними. Гиды трудились на славу.

– А что это за святой Теодор? – поинтересовался я.

– По-нашему – святой великомученик воин Феодор Тирон. Кроме Венеции нигде в католическом мире не почитается. Он считался главным духовным покровителем города до того, как в девятом веке купцы Буоно и Рустико похитили в Александрии и привезли сюда мощи апостола Марка. Статуя наверху колонны, конечно, не святого Феодора: взяли торс скульптуры неизвестного римского полководца второго века, а голову – Митридата VI Понтийского, правившего Боспорским царством в первом веке до нашей эры. – Колюбакин хмыкнул: – Скрестили – и вот вам Феодор Тирон.

– Да ничего, он похож на наш иконописный образ. Копье так же держит. А голова-то, стало быть, наша, керченская! – отметил я.

– Ну да! А крылатый лев на колонне святого Марка ничего не напоминает? Например, символику Боспорского царства – грифон с телом льва и головой орла? Такой, между прочим, есть и в этом соборе на мозаичном полу.

– И на гербе Крыма тоже. А венецианцы долго были православными?

– Считается, что максимум до одиннадцатого века, – ну, наверное, до разделения церквей. Точных сведений нет. Они ведь и в религиозном плане всегда держались наособицу – и от Константинополя, и от Рима. Например, глава местной католической епархии до сих пор именуется не кардиналом, а патриархом.

– А я смотрю, Дмитрий Евстигнеевич, вы здесь-то придерживаетесь официальной хронологии, а в Южноморске студентам фоменковскую пропагандировали. Выходит, на ней далеко не уедешь?

Колюбакин насторожился.

– А вы что же – посещали в Южноморске мои лекции?

– Ну, не посещал, а услышал случайно из-за дверей.

– Видите ли, я одно время здесь туристов из СНГ водил в качестве гида, а для этой работы альтернативная хронология не очень подходит.

– Как выяснилось, она ни для чего не подходит, – усмехнулся я. – Ну что – идем в собор?

– Сейчас? – удивился Дмитрий Евстигнеевич. – Когда там такая движуха? – Он указал на шумящую, но скрытую от нас массивной колокольней святого Марка площадь. – Да в базилику же всё равно экскурсия у вас будет.

– Действительно, – поддержал его ректор, – народные гуляния только сегодня, а в церковь мы попадем и завтра.

Однако опыт предыдущих путешествий говорил мне: надо заходить туда, куда очень хочется, при первой же возможности, поскольку потом такой возможности может и не появится, несмотря на все обещания.

– Нет, я сейчас в собор, простите, – определился я. – Вон и очередь небольшая. А завтра, скажем, может быть большая. Или храм закроют на санитарный день. Да мало ли! Не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. А вы, если не хотите, идите к народу на площадь, только давайте договоримся, где встретимся.

– Ну… давайте под Часовой башней, – неохотно предложил Дмитрий Евстигнеевич, указывая в сторону башни Оролоджо с часами, на синем циферблате которых паслись кружком золотые знаки зодиака.

Я засмеялся.

– Между колонн вы боитесь проходить, а под роковыми часами можно?

Колюбакин криво улыбнулся:

– Примета вообще-то связана только с колоннами, но, действительно… Ладно, забьем стрелку под кампанилой, но не здесь, у портика, где многовато туристов, а с другой стороны.

– Кампанила – это колокольня?

– Ну да. От «кампаны» – колокола.

– Позвоните мне на мой номер, чтобы ваш у меня отпечатался.

– Хорошо, давайте телефон, но имейте ввиду, что мой оператор итальянский, и соединение вам станет в двести рублей.

– Ну, это как водится.

Приняв от него звонок, я помахал им рукой и пошел занимать очередь на вход в собор.

Конечно, несмотря на все затейливые прибамбасы вроде надстроенных готических башенок и конной квадриги над портиком, это был типичный византийский храм – пятиглавый, с пятью же величественными порталами, вытянутый по фасаду, с несколько бочкообразными куполами. Он напоминал не Константинопольскую Софию, а Софию Киевскую. Этот тип собора, многокупольный, известный еще в первые века христианства, особенно в Византии, впоследствии закрепился только на Руси, а здесь, в Европе, казался чужаком.

Я вошел под древние прохладные своды. В полумраке, рассеивающемся под куполами, сияло в вечности соборного воздуха золото мозаик и росписей. На крепких плечах тысячелетних арок покоились уходящие ввысь мраморные галереи. Как всегда в подобных музейных храмах, всё немаленькое пространство базилики было хитроумно затянуто бархатными канатами, и народу приходилось двигаться узковатым правым нефом. Далеко впереди, на алтарной апсиде, восседал Господь Вседержитель с греческими буквами над ним: “IC XC”. И тут, словно в унисон моим мыслям о наследии Византии, до меня донеслось протяжное пение, несомненно, православное, хотя и не русского распева – греческого, скорее. Но кто это поет? Где? У мраморной алтарной преграды, делящей храм почти наполовину, никого не было, да и не пускали туда. Я подошел как можно ближе к канатам, прищурился. Там, за колоннами пресвитерия, увидел я людей перед каменной сенью, они-то и пели. Как же они туда попали? Я обошел справа алтарную преграду со статуями Иисуса Христа, Богородицы и двенадцати апостолов, поднялся по ступенькам в заворачивающий налево коридорчик, миновал его без преград и оказался прямо в алтаре. Здесь я сразу понял, что длинный престол под сенью на темных резных колоннах и есть гробница Евангелиста Марка. Стройный молодой священник в черном подряснике, стоящий на ступенях, пел вовсе не на греческом, а на церковнославянском: «Тако да погибнут грешницы от Лица Божия, а праведницы да возвеселятся». Пасхальное песнопение! Поскольку батюшка произносил «е» как «э»: не «грешницы», а «грэшницы», не «возвеселятся», а «возвэсэлятся», я решил, что он серб или болгарин. За ним стояла группа молодых парней с рюкзачками. Православные лица, светлые, осмысленные, ни с какими другими не спутаешь. Я встал рядом, осенил себя крестным знамением.

Никогда не испытывал особых иллюзий насчет «православного единства», но разве не чудо, что мы, православные из разных стран, оказались в один день и час в бывшем византийском храме в Венеции и молимся сейчас вместе на понятном друг другу языке? Ладно, это совпадение, а как оценивать другое совпадение, мысль о котором только что пришла мне в голову: в начале этого Пасхального гимна есть те же слова, что и в молитве против бесов, написанной мне отцом Константином: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…»? Прихоть «Аквариума»? Но прихоть весьма показательная: здесь, в реальности номер три, Пасха тоже была несколько дней назад, как и в моей первой реальности. Иначе бы священник не пел Пасхального гимна. Отсюда можно сделать вывод, что события в лабиринте разные, а происходят в одно и то же время. Неясно только с «филологическим пиром» в Кремле. Хотя… ведь он тоже мог состояться 25 апреля, после Пасхи, – только году в 1947-м. Допустим, вечность «Аквариума» вертикальна – как некая игла, протыкающая календарные листочки с надписью «25 апреля»…

Между тем, священник закончил, приложился к гробнице, а за ним и мы. После я подошел к нему под благословение:

– Христос воскресе!

– Навистина Той воскресна! Бог да йа благослови! Во името на Отецот и Синот и Светиот Дух!

– Я из России, батюшка, зовут Борис. А откуда вы, можно спросить?

– Од Македония! Отец Константин!

Я раскрыл рот, да так и остался на месте. Священник с некоторым недоумением посмотрел на меня, улыбнулся и повел своих молодых паломников дальше.

Сзади меня кто-то подергал за рукав. Я обернулся – пожилая тетя с бейджиком.

– Signore, qui non si può più stare!

Я развел руками:

– I do not understand, – не понимаю, дескать.

Тогда она повторила на ломаном английском:

– Mister, you can't stand here anymore!

Ага, нельзя больше здесь стоять. Понятно, спасибо и на том, что допустили сюда, – может, по недосмотру. Но, очевидно, по предусмотренному кем-то или чем-то недосмотру: иначе как объяснить появление в Венеции нового отца Константина?

Я вернулся боковым коридорчиком в правый неф. Чувствовал я себя так, словно шел не по мозаичным плитам пола, а по невидимой тверди зеркального зала «Аквариума», где на каждом шагу поджидают ловушки. Шаг влево, шаг вправо…

И тут я столкнулся нос к носу с Глазовой, – открытый наряд которой смотрелся довольно вызывающе для храма. В руке у нее был сиреневый кружевной зонтик от солнца.

– Ольга Витальевна! А вы как здесь? Вы же на площадь пошли с Колюбакиным и ректором!

– Я передумала. Надо бы нам поговорить. Другого случая, думаю, сегодня не представится.

– Может быть. Отойдем в сторонку. А вы, я вижу, зонтик прикупили?

– Да, тут, рядом. Араб скинул три евро.

Мы отошли к боковой соборной кафедре, вознесенной на высоту галереи, и там я вкратце рассказал ей всё, не вдаваясь в подробности разговоров с отцом Константином.

Лилу задумчиво выслушала, глядя себе под ноги в сиреневых туфлях-шпильках.

– Вы не считаете, что это бред? – поинтересовался я.

– Бред? Я в Южноморске подобных историй, знаете, сколько наслушалась и насмотрелась? В детстве-то я думала, что это обычные страшилки, а потом оказалось, что в них и взрослые верят, только уже никому об этом не говорят. Но бывает, что заплутавший в «болоте» – вовсе не человек. Можно вас потрогать? – Она взяла меня за локоть, сжала. – Нет, вы определенно человек.

– Ну, спасибо! Хоть что-то! Осталось выяснить, человек ли вы.

– Проверьте, – она сунула мне длинную узкую кисть в золотых кольцах.

Я пожал – рука как рука.

– Есть еще один способ. – Она достала из сумочки пудреницу, открыла ее и направила на меня зеркало: – Отражаетесь. – Потом повернула зеркальце к себе. – Я тоже отражаюсь, видите?

– И что дальше?

– Вот это я и хотела у вас спросить как у человека, побывавшего внутри «болота»: что, по-вашему, будет дальше?

– Я не очень хорошо знаю «Аквариум», хотя и брожу по его зеркалам. Но вот что я понял: ходы в лабиринте порой похожи на предыдущие, но они, на самом деле, другие. Как только ты по мнимой подсказке «Аквариума» попытаешься предугадать развитие событий, они тотчас начнут развиваться иначе. Однако из этого ошибочно делать вывод, что новое событие будет прямой противоположностью прежнего. «Аквариум» не любит ни прямой логики, ни парадоксальной. Он предпочитает что-то среднее, следуя какой-то своей особой логике.

– Ничего не поняла.

– Да я и сам-то… Скажем, южноморская история позволяет предположить, что мы исчезнем, как этрускологи: ведь они, наверное, тоже вышли из отеля вскоре после регистрации. У нас имеется и свой Хачериди – Колюбакин. Но есть в этой параллели какая-то несоразмерность: этрускологов было сорок девять человек плюс Хачериди, а нас четверо. Наше исчезновение станет серьезной проблемой, однако, согласитесь, не такой серьезной, как исчезновение пятидесяти. Логичней допустить, что с нами будет то, что и со мной в Южноморске, – то есть, мы-то как раз не исчезнем. Но это по нашей логике, а здесь, как я говорил, действует иная. С нами случится ни то, ни другое, а что-то третье. Только мы нипочем не предугадаем, что. Здесь не День сурка, а День «Аквариума». Помните, я вам говорил, что пропавший Киров оказался в зазеркалье один? Значит, этрускологи исчезли по одному, а не скопом? Если вас интересует, как себя вести в этих обстоятельствах, то я не знаю.

– Помню я этих итальянских этрускологов у нас в университете. Только в моей жизни они приезжали вовсе не на конференцию, а по научному обмену. Благополучно приехали, благополучно уехали. Этот вариант учитывается?

– Думаю, любой учитывается. И обыгрывается. Но вы ошибаетесь, если видите свою жизнь обособленной от «Аквариума». Иначе как бы вы наяву разговаривали со мной, прибывшим из другой реальности? Мне кажется, еще требуется доказать, где находится настоящая Ольга Витальевна Глазова – здесь, в Южноморске, где мы встречались, или в каком-то ином месте.

– А вы уверены, что настоящий Борис Сергеевич Лосев – это тот, кто был в Южноморске?

– Более или менее. Я попал к вам в результате пережитой мной цепочки событий, отсутствующей здесь. Например, меня не приглашали на этот конгресс, а на конференцию этрускологов – приглашали.

– А меня приглашали именно сюда, – ну, не без помощи Стригунова, как вы понимаете. А вот ни о какой конференции этрускологов в нашем городе я слыхом не слыхивала. Даже в проекте. И почему вы считаете, что всё исходит от «Аквариума»? Такие люди, как вы, появлялись или исчезали в Южноморске задолго до строительства этого «Аквариума».

– Ну, не знаю. Когда не было «Аквариума», всё, наверное, исходило от второго городского кладбища. Или еще откуда-то. Это же всё условность. Назовите ее, как хотите, тем же «болотом», – что от этого меняется? В моей истории все нити сходятся в «Аквариуме». И живые зеркала, между прочим, были именно там.

– Вот по поводу зеркал я еще хотела спросить. А нельзя ли нам, в случае чего, слинять через них?

– Здесь пока мне не встречались проницаемые зеркала.

– А вы что – каждое пробовали?

– Нет, конечно. Но по живым такая мелкая рябь проходит, едва заметная. И появляются они в самый неожиданный момент. Иногда, вероятно, вовремя, но вообще, я уже не уверен, что зеркала – это выход. В прежнюю жизнь, что была до исчезновений, они не возвращают. Или надо долго искать в зале «Аквариума» нужное зеркало. А там знаете, сколько зеркал! Однако, пойдемте, наверное, на площадь, чтобы Колюбакин со Стригуновым не потеряли нас.

Она кивнула.

Мы вышли из собора на площадь Сан-Марко. Вряд ли она была самой большой в мире, но сейчас, на контрасте с архитектурной скученностью вдоль Большого канала, показалась огромной. Обведенная с трех сторон сплошной колоннадой дворцов, Пьяцца Сан-Марко вся переливалась алыми и синими хвостатыми стягами с золотыми венецианскими львами на них. Итальянский же триколор был всего один – на флагштоке перед собором, по соседству с флагами Евросоюза и региона Венето. Далеко, на противоположной стороне, у палаццо с надписью “Museo Correr” рабочие устраивали сцену. Людей заметно прибавилось с тех пор, как мы высадились на пристани. Нам пришлось потолкаться, обходя здоровенную кампанилу, которая только издали смотрелась, как карандаш. Мужчины оглядывались на голоногую Лилу, а она, ощущая их взгляды, еще выше поднимала плечи, подчеркивая грудь. Женщина есть женщина – в любой ситуации! В «кармане» за башней было посвободней, но ни Колюбакина, ни Стригунова мы там не увидели.

Мы постояли, посмотрели по сторонам. Левая часть площади шумела и бурлила. Там, впереди, кто-то невидимый кричал что-то в мегафон, а что, Бог знает, – Колюбакина не было перевести. Среди венецианских прапоров реял по ветру и «звездно-полосатый» флаг каталонских сепаратистов.

– Наши там, наверное, смотрят, – предположил я. – Пойдем и мы, потом вернемся, если их не встретим.

Пробравшись в плотной толпе к эпицентру шума, мы увидели полдюжины карабинеров (в том числе, женщину) с пластиковыми щитами. За ними валялся смятый транспарант. На полицейских яростно кричал в мегафон небритый человек в бейсболке. Публика выражала ему одобрение криками “Si!”, “Verità!”. Похоже, здесь была попытка митинга, альтернативного тому действу, что готовилось у Музея Коррера, а полиция его пресекла. Многотысячная толпа, если бы захотела, растоптала эту шестерку в два счета, но она, видимо, не хотела, предпочитая перебранку конфликту. Pax Italiana, Итальянский мир. Много шума, а драки нету. На это, что ли, вез нас посмотреть Колюбакин? Глазова, собравшаяся поснимать гулянье на смартфон, тоже была разочарована:

– А где карнавал, костюмы, маски? Одни флаги! Это и есть праздник? Лучше бы я на Риальто вышла.

– Вон, смотрите, костюмы.

Справа, из арки Часовой башни, под барабанный бой выходил взвод построенных в две шеренги гвардейцев в сине-белых мундирах XVIII века. На плечах у них были кремневые ружья с примкнутыми штыками. Стюарды в оранжевых жилетах отодвигали толпу, расчищая им путь. За гвардейцами следовали человек девять венецианцев в костюмах исторических сословий и цехов – мужчины в треуголках и полукафтанье, а дамы в длинных сборчатых юбках, причем одна почему-то с кошелкой. Солдаты промаршировали к сцене и выстроились по правую руку от нее, а ряженые встали под прямым углом к ним. На сцене, между тем, уже настраивали инструменты музыканты оркестра. Дирижер взмахнул палочкой. Полилась музыка, и толстый певец во фраке, лица которого издали мы не различали, запел арию Марино Фальеро из оперы Доницетти.

Толпа, наседавшая на полицейских, отхлынула. Она редела буквально на глазах. Мятежные венеты, как море в час отлива, потекли к сцене. Даже каталонский флаг поплыл туда. Исчез и оратор с мегафоном. Карабинеры подняли валявшийся транспарант, свернули его и, посмеиваясь, неторопливо двинулись следом. Так завершился венецианский бунт, осмысленный и не беспощадный. Как водится у южан, победила любовь к музыке и зрелищам.

Мы же тем временем вернулись к подножию кампанилы. Колюбакина и ректора по-прежнему не было. Очевидно, они пошли к сцене слушать Доницетти. Идти туда, толкаться, совершенно не хотелось. Да и как в таком скопище людей их найти? Я достал телефон и нажал номер Колюбакина. “Mi dispiace, il telefono del chiamante è disattivato o è fuori portata”, – ответил мне женский голос с интимной хрипотцой.

– «Дезактивато», понятно, – пробормотал я.

Тогда Лилу набрала Стригунова.

– Длинные гудки, – сообщила она. – Но не берет трубку, не слышит, наверное, из-за музыки. А, вот, взял! Павел Трофимович, алё! – Выслушав ответ, Глазова открыла рот. – Ничего не понимаю! Кто-то говорит по-итальянски! – Она включила громкую связь:

– Il proprietario del telefono è diventato male! – услышал я возбужденный мужской голос. – E' caduto e si trova incosciente! Sono un passante, ho cercato di aiutarlo! Da dove sta chiamando? Sei a Venezia?

– Кто вы? – растерянно спрашивала Ольга. – Почему у вас этот телефон? Вы говорите по-английски? Why… э-э-э… do you have this phone? Do you speak English? “No”? Послушайте!.. Блин, отключился. У Стригунова что, телефон украли в толпе?

– «Мале» – это «плохо», – соображал я, напряженно извлекая из своей памяти всё, что знал итальянского. – А перед «мале» было «телефоно». «Хозяину телефона стало плохо»? «Пассанте» – «прохожий». «Я прохожий»? «Сэй а Венеция?» – «Вы в Венеции?». Если Стригунову стало плохо, то, наверное, здесь, на Сан-Марко? А где Колюбакин?

Мы стояли, озираясь, не зная, что делать. Я заглянул за угол колокольни и вдруг увидел на высвобожденной народом части площади, напротив собора, кучку размахивающих руками людей. Среди них выделялся черным мундиром и белой портупеей карабинер.

– Похоже, нам туда, – сказал я Лилу. – Поспешим!

Мы побежали к людям, стоящим кружком вокруг чего-то. Это что-то оказалось Стригуновым. Он лежал на спине, раскинув ноги, с багровым, как вымя, лицом. Опустившаяся перед ним на колени женщина нащупывала пульс на сонной артерии.

– Павел Трофимович! Что с вами?

Ректор не отвечал.

– Что с ним? Есть ли здесь доктор? What about him? Is there a doctor here? – кричал я.

– Sono un dottore, – сказала женщина, поднимаясь с колен. – A quanto pare, apoplexia cerebri.

– Аpoplexia? Апоплексический удар? Инсульт?

– Si. Credo di si'.

Мне показалось, что меня самого сейчас хватит удар. Так, говоришь, «Аквариум» не любит повторяться?! Как только ты поверил в это, он сразу повторился, да еще как, наотмашь! Стригунова, парализованного в Южноморске, я хотя бы не видел!

Лилу смотрела на меня страшными глазами, прижав руки ко рту, как будто это я валялся без сознания на площади, а не ее любовник.

– Prendi il suo telefono. Sono stato io a rispondere alla chiamata. – Бородатый рыжеволосый мужчина протянул мне смартфон. А, очевидно, это он и разговаривал с Глазовой по нему.

Я схватил телефон.

– Как вызвать скорую? How to call an ambulance?

– Already called, it floats, – ответил по-английски молодой карабинер.

Уже плывет? Ах, да, здесь же все службы плавучие. Но где же этот чертов Колюбакин с его итальянским? Мой английский оставляет желать лучшего. Да и знают его здесь не все.

Я в тоске оглянулся и вдруг понял, что мы стоим аккурат на прямой линии между часовой башней Оролоджо и столпами на набережной.

И ровно посередине.

* * *

Пожалуй, мои последующие ощущения можно сравнить с теми, что испытывает герой криминального фильма, которому нужно пройти через помещение, расчерченное сверху донизу красными лазерными нитями сигнализации. Только он видит эти нити, а я линии мистической геометрии «Аквариума» нет. Занося ногу, чтобы сделать очередной шаг, мы с Лилу не могли быть уверены, что не вступим в заколдованный сектор. В мире «Аквариума» не было будущего, только настоящее, оборачивающееся прошлым. И кто мог поручиться, что, если бы мы раньше Стригунова пересекли роковую точку между колоннами и часовой башней на площади, с нами тоже не случилась какая-нибудь пакость?

Так и не пришедший в сознание Стригунов остался в Ospedale, госпитале, с убойным диагнозом геморрагический инсульт. Хорошая новость была только одна: среди его документов нашли оформленную перед вылетом медстраховку. На первое время ее хватит, а что будет дальше, мы не имели ни малейшего представления. Смартфон ректора включили в опись найденных при нем вещей и забрали, а у нас никаких телефонов организаторов конгресса не было, если не считать номера Колюбакина, который по-прежнему был “è disattivato o è fuori portata”.

Старинной постройки госпиталь, своими закомарами напоминающий Успенский собор в Кремле, находился на противоположной от Сан-Марко стороне острова. Поэтому вапоретто, отчаливающие от пристани «Оспедале», шли не по внутреннему Каналу, а по внешней акватории, огибая город с востока. Мы с Лилу молча сидели на лавочке в катере, измотанные трехчасовым ожиданием в приемном отделении. Томиться пришлось и здесь: нужная нам пристань, «Ферровиа», то бишь жэ-дэ вокзал, была в самом конце маршрута, и, казалось, мы туда никогда не приплывем. Над водами уже стемнело. Освещенный электричеством салон был почти пуст – народ, в основном, вышел в центре. Мы проплывали мимо портовой зоны с причалами военных кораблей слева и одинаковыми кирпичными пакгаузами справа. Это была уже не праздничная Венеция, а суровая, державная, как Питер в устье Невы. Море очистилось, навстречу нам ни попадались уже ни вапоретто, ни моторки, ни буксиры. От воды поднимался туман. Мы бойко шли в сгущающихся сумерках, разгоняя волну, и тут, откуда ни возьмись, прямо из темноты, из воздуха, знакомое виденье надвинулось на нас справа, неотвратимое, как кошмар: белая стена лайнера с уходящими в немыслимую высоту ярусами этажей, – только близко, гораздо ближе, чем при выходе из Большого канала. Нос левиафана завис над нашим теплоходиком, точно исполинский айсберг. Завыла сирена вапоретто и тут же, в унисон ей, завизжали женщины, сидящие сзади. Исполин ответил тяжким, бегемотным гудком. Нас бросило влево, а палуба вапоретто встала дыбом: катер заложил крутой вираж, едва не черпая бортом волну. Лайнер же гудел, казалось, вовсе не сворачивая, – но, наверное, так только казалось, потому что этой махине резко отвернуть было труднее. Сокрушительный удар в наш правый борт представлялся неотвратимым, но в самый последний момент мы разминулись с носом гиганта буквально на метр. Разинув рты, мы безмолвно провожали взглядом это чудовище с освещенными палубами, на которых не было ни души, – так, вероятно, глядят на пронесшуюся мимо смерть. Теперь, когда мы обогнули лайнер, стала видна врезанная в остров Санта-Кроче длинная прямоугольная бухта, из которой, как из засады, он выплыл на нас. Здесь стояла на якоре еще парочка жирных левиафанов. Это, наверное, и было их стойбище, Стацьоне Мариттима, упомянутое Колюбакиным.

Тетки сзади трещали без умолку и крестились на свой папёжный лад. Лысый мужчина у окна по соседству ругался итальянским матом, судя по выражениям типа «порко мадонна».

– Господи, добраться бы до гостиницы живыми! – прошептала Лилу, вцепившись в мою руку.

– А что нас ждет в гостинице? – безрадостно отозвался я.

От причала к вокзалу Санта-Лючия мы шли, как по минному полю, отовсюду ожидая подвоха. В госпитале нам сказали, что добраться до улицы Паганелло мы можем, доехав на электричке до станции Порто-Маргера, а там рукой подать. Платформу электрички мы нашли довольно легко, благодаря табло и удобному, широкому выходу к перронам. Однако заминка вышла с автоматом для покупки билетов, который принимал только карты или железные деньги, – ни того, ни другого у нас не было. Кассы, между тем, уже не работали. Чтобы взять такси, следовало топать через арочный мост Конституции на Площадь Рима. Тут я вспомнил, что ланча сегодня мы так и не отведали, и пошел купил нам по куску пиццы, заодно и деньги поменял. Но возникла новая проблема: выяснилось, не каждая электричка останавливается в этом Порто-Маргера, а мы не могли понять, какие именно станции перечислены в расписании поездов – с остановкой или без. Нам помог разобраться проходивший мимо и услышавший русскую речь стеклодув из Мурано Эмилио, – так он представился, причем на вполне сносном русском языке. Оказалось, некогда у него была русская жена, а сам он десять лет прожил в Красноярске. Добрый Эмилио даже добавил нам какую-то мелочь, когда выяснилось, что наменянных железных денег всё же на два билета не хватает. На Лилу стеклодув, крупный блондин «лангобардского» типа, с голубыми глазами, тоже посматривал не без интереса, как и все мужики здесь, но она была настолько подавлена, что даже не прямила плечиков, по своему обыкновению.

– Глоток виски, земляк? – я протянул ему пакет с «Баллантайнсом», который без толку таскал весь день, пока мы с Глазовой не приложились к нему после очередной встречи с левиафаном.

– Ну, если только капельку. – Сибиряк принял пакет и, не вынимая бутылки из него, по правилам местной конспирации, мощно заглотнул «капельку».

– Сразу видно, наш человек, – сказал я.

Эмилио захохотал, вытирая бороду.

– Вы здесь таких «наших», знаете, сколько найдете? Мы пьющий народ. Эх, попил я недавно рому на Кубе!

– На Кубе? – удивился я. – А что вы там делали?

– Да сальсу учился танцевать. Хочу при каком-нибудь отеле школу бальных танцев открыть.

Я невольно посмотрел на немаленький живот Эмилио, а он, поймав мой взгляд, осклабился:

– Это ничего. В дорогих отелях как раз пузатые и живут. И они тоже хотят танцевать с молодыми дамами. Со мной им будет даже комфортнее.

В электричке мы ехали вместе – он жил где-то за Местре. Улицу Паганелло Эмилио знал и сказал, что надо сойти с платформы налево и идти по ходу поезда. Когда мы простились и вышли в тамбур, Лилу сказала:

– А так бывает, что в самый нужный момент мы встречаем человека, хорошо говорящего по-русски и даже имевшего русскую жену?

– Но он нам не сказал ничего такого об улице Паганелло, что бы нам ни сказали в госпитале, – ответил я, полагая, что она намекает на всевозможные ловушки «болота». – Отель действительно находится рядом с железной дорогой. Когда я в номере выходил на лоджию, то видел вдали станцию.

Платформа Порто-Маргера, на которой мы сошли, была совершенно пуста. Мы спустились в подземный переход, свернули налево, поднялись по ступенькам и оказались в какой-то технической зоне, где не было даже асфальтовой дорожки вдоль железнодорожного полотна. Единственный возможный путь из подземного перехода вел в темные подворотни, петляющие между нежилых зданий без окон. Мы немного прошли, посмотрели, но углубляться в эту промзону не решились. За одним из длиннющих складов просматривалось нечто, похожее на выезд для автотранспорта, но нам было сказано идти по ходу поезда, а тут получалось в обратную сторону.

– Спросить бы дорогу, – беспомощно оглянулся я. – Да у кого?

Мы еще не встретили ни души с тех пор, как сошли с электрички.

– Действительно, «маргера» какая-то, – пробормотала Глазова. – А почему вы решили, что мы вышли на правильную сторону?

– Так Эмилио же сказал: с платформы налево.

– Если он имел ввиду налево по ходу поезда, то надо было свернуть направо.

Столкновение с женской логикой всегда заводило меня в тупик. Спорить я не стал и предложил:

– А вы не «погуглите» этот «Альвери» по своему смартфону?

– Он разрядился.

– Эх, всё к одному! Знаете, когда я вышел на лоджию в номере, железная дорога была справа, а значит, налево от платформы мы пошли правильно. Но с балкона я видел также шоссе за линией, довольно оживленное. Значит, там можно у кого-то спросить дорогу. Или поймать такси.

Мы вернулись в подземный переход и перешли на другую сторону железнодорожной линии. Миновав чахлый сквер, мы узрели, наконец, признаки цивилизации: тротуар с фонарями, многополосное шоссе, даже уличный указатель: “Via della Liberta”. А главное, здесь были люди. Наученный сегодняшним опытом не полагаться только на английский, я снова мобилизовал в своей памяти крохотные сведения об итальянском языке.

– Бона сэра! Комэ пассарэ… алла Виа Паганелло? Отель «Альвери»? – спросил я у двух идущих навстречу женщин.

Те переглянулись и покачали головами:

– Non conosciamo questa strada e questo hotel.

«Нон» – не знают, стало быть. Параллельной улицы не знают! Но ведь и в Химках многие люди не знают параллельных улиц.

Я обратился к следующему прохожему, молодому человеку, – уже по-английски:

– Бона сэра! Do you speak English?

– Buono sera! Yes!

– Как пройти на Виа Паганелло, до отеля «Альвери»?

– Я не знаю отеля «Альвери», а на Виа Джузеппе Паганелло отсюда попасть нельзя, надо пройти вперед до развязки километра полтора, там направо увидите мост над железной дорогой, перейдите по нему на другую сторону, на Виа ка’ Марчелло, сверните направо и идите этой улицей, пока она не перейдет в Виа Паганелло.

– Грацие!

Вот тебе и рукой подать! Я прикинул: полтора километра до моста, а потом наверняка полтора километра назад до отеля – выйдет все три.

– Будем ловить такси, – решил я.

Мы вышли на обочину и принялись голосовать. Точнее, сначала мы выглядывали желтые автомобили, «сити-тэкси», а когда за пять минут не увидели ни единого, то стали махать руками всем. Машины равнодушно пролетали мимо, в том числе, и одно такси, – правда, с красным огоньком.

– Такси здесь берут пассажиров только со стоянок, – с видом знатока сообщила Лилу.

– Так, может, вы скажете, где ближайшая?

Она промолчала.

И тут перед нами тормознул черный «шевроле». Жужжа, опустилось стекло переднего сиденья, и сидящий рядом с водителем носатый небритый господин с ухоженной щетиной спросил, оглядывая нас:

– Quanto vuoi per questa ragazza?

– Скузи, нон каписко итальяно, – пробормотал я. – Парла инглезе?

– Yes, – несколько удивленно сказал он. – Сутенер в Италии, не понимающий по-итальянски, это что-то новое! Сколько стоит твоя девочка?

– Я не сутенер, а она не проститутка, это моя коллега! – возмутился я.

– Хорошие у тебя коллеги, мужик! Завидую! Andiamo! – повернулся он к шоферу, «шевроле» фыркнул и укатил.

– Козел! – бросила ему вслед Глазова.

– Естественно, козел, да только что ему думать о декольтированной девушке с голыми ногами, голосующей на обочине? Колюбакин прав: вы неудачно оделись. Да и похолодало уже: вы вон вся гусиной кожей покрылись. Думаю, во всех отношениях будет лучше так. – Я снял пиджак и накинул ей на плечи.

– Спасибо! – смутилась Лилу. – А как же вы сами-то – в одной рубашке?

– Буду согреваться изнутри. – Я открутил пробку с «Баллантайнса» и глотнул. – Ну что, похоже, судьба нам идти пешком?

И мы направились к предполагаемой развязке. Через некоторое время Ольга негромко сказала:

– Теперь они идут за нами. Только не оглядывайтесь!

– Кто идет?

– Те трое, что стояли рядом на тротуаре, пока вы разговаривали с козлом из «шевроле». Вот, посмотрите. – Она достала пудреницу из сумочки, открыла и протянула мне зеркальце.

Я осторожно поднял его на уровень плеча, глянул. В неверном свете фонарей трое рослых парней, все в черном, неторопливо следовали за нами на некотором расстоянии. Они не очень были похожи на людей, совершающих вечерний моцион.

– Давайте остановимся, как будто ищем дорогу, и посмотрим, остановятся ли они, – предложил я.

Мы остановились – и они остановились. Это уже было неприятно. Я вертел головой, изображая человека, ориентирующегося на местности, и краем глаза изучал их. Мешковатые джинсы, кеды, двое в ветровках, один в черном свитерке с белой надписью на груди, – я видел лишь часть ее, что-то вроде “… neti”. Неужели – снова “Veneti”? Парни, лиц которых в уличном освещении мне рассмотреть хорошенько не удавалось, достали сигареты, вспыхнул огонек зажигалки, осветивший испитую, угреватую физиономию одного из них. Тот, что был в свитерке, прикурив, повернулся корпусом ко мне, и я смог прочесть надпись полностью: “Solo Veneti”. «Только венеты» – на этот раз. Н-да, этот явно не поверит, что мы тоже венеты, как та девушка с вапоретто.

С того места, где мы стояли, была уже различима развязка впереди и часть дороги, сворачивающей направо, но дальше сгущалась тьма, потому что фонари горели только на Виа делла Либерта. Если где удобно этим гопникам напасть на нас, то как раз там, по дороге к мосту. Можно, конечно, вернуться назад, к подземному переходу у станции, но там-то тоже темно и безлюдно. Позвонить в полицию? Но я не знаю номера. И тут мне в голову пришла идея:

– Колюбакин, когда приходил ко мне в номер, сказал, что у отеля есть минивэн или, как здесь говорят, «шаттл». Я на ресепшене взял карточку с адресом и телефоном «Альвери». Надо позвонить и попросить прислать машину.

Я достал из нагрудного кармана пиджака, наброшенного на плечи Лилу, карточку, и отошел к фонарю. Парни как-то дернулись, засуетились, но остались стоять на месте, видя, что мы не идем дальше.

Я набрал номер с карточки. Ответ последовал быстро:

– Hotel Alveri, buono sera!

– Добрый вечер, – по-английски начал я. – Вы меня понимаете?

– Да, сэр.

– Моя фамилия Лосев, я ваш гость из номера двести три. Мы с мисс Глазовой заблудились здесь у вас в окрестностях, не можем найти отель. Пришлите за нами ваш шаттл, пожалуйста.

– Где вы находитесь?

– На Виа делла Либерта, неподалеку от рекламного щита «Хуавэй» и коричневого паркинга.

– Я знаю это место. Но там поблизости нет разворота, машине потом придется ехать почти до самой дамбы. Вы не могли бы дойти до станции Порто-Маргера и перейти подземным переходом на другую сторону?

Ага, тех же щей, да пожиже влей!

– Пусть до дамбы, мы заплатим. Мы устали и не можем больше идти.

– Хорошо, сэр. Через пять минут шаттл приедет. Стойте, пожалуйста, там же, у рекламного щита.

Я спрятал телефон и глотнул еще из бутылки.

– Будем стоять здесь, на самом освещенном месте, и ждать шаттл, – сказал я Ольге. – Авось не осмелятся пристать.

Темная троица пребывала, по-видимому, в некотором недоумении относительно наших дальнейших действий. Они, переминаясь, бросали на нас нетерпеливые взгляды.

– Даже если они слышали разговор, то вряд ли понимают по-английски, – предположил я. – Но береженого Бог бережет. Давайте изображать влюбленных, как будто мы остановились поворковать.

Я обнял ее тонкие плечи под моим пиджаком, а она положила голову мне на грудь. Я «интимно» шепнул ей:

– Если они всё-таки пойдут к нам, выбегаем на проезжую часть, чтобы выиграть время.

– Как это – выбегаем? Посмотрите, какое движение! Эти, может быть, нас и не убьют, а машины размажут по асфальту!

– Надо выбежать так, чтобы не размазали.

Гопникам, кажется, надоело ждать: они о чем-то негромко, но оживленно заспорили, – скорее всего, о том, когда же начинать потрошить нас. Причем с пикантно выглядящей Глазовой дело могло не ограничиться грабежом. От напряжения я стиснул зубы. Лилу пошевелилась под пиджаком и вполголоса поинтересовалась:

– Так, по-вашему, ведут себя влюбленные?

– Ну а что нам – целоваться, что ли?

– Не знаю, ведь это вы придумали про влюбленных.

– Для влюбленного папика я веду себя нормально.

– А я? Как девушка из песни «Ромашки спрятались»? Пиджак наброшенный, и тому подобное? Вы вот так за своей женой ухаживали? А она таяла под пиджаком?

– Улыбайтесь, улыбайтесь, Ольга Витальевна, мы воркуем!

Она ядовито улыбнулась.

И тут я увидел белый минивэн. Он ехал на малой скорости по правой стороне улицы. Наш он или не наш, я не знал, но замахал рукой. Парни вскинулись и быстрыми шагами направились к нам. Минивэн остановился.

– Бежим, пока есть просвет! – Я схватил Ольгу за руку.

Мы выскочили на шоссе, в слепящий свет проносящихся фар. Завизжали тормоза, заголосили истерично гудки. Мы петляли, как зайцы, между передними и задними бамперами отчаянно тормозящих, лавирующих автомобилей.

– Мой каблук! – кричала Лилу.

– Забудьте!

Водитель, вышедший из белого «форда», то ли китаец, то ли кореец, с открытым ртом глядел на нас. Я добежал, наконец, с хромающей Глазовой на буксире, до минивэна и оглянулся. «Черные венеты» не решились последовать нашему примеру, они стояли на обочине и показывали нам средние пальцы. Судя по энергично двигающимся губам, они еще кричали что-то нелицеприятное в наш адрес, даже, может быть, нецензурное, а что, Бог знает, за шумом траффика не было слышно.

– Отель «Альвери»? – задыхаясь, спросил я у шофера.

– Си!

– О’кей! Айм Лосев!

Я подсадил Лилу в машину и запрыгнул следом.

– Вперед! Аванти! Форца!

И мы поехали в сторону развязки перед дамбой. Водитель, по-азиатски невозмутимый, молчал. Лилу, огорченно рассматривая туфлю со сломанной шпилькой, спросила:

– А нельзя ли было прочитать ту волшебную молитву, про которую вы рассказывали, а не соваться под колеса?

– Можно. И, допустим, она бы снова помогла. Но вот вопрос: я бы переместился один или с вами? И, если бы даже с вами, то где бы мы очутились? Я-то уже немного привык, а вы готовы к тому, что, может быть, никогда не вернетесь в привычную реальность?

– Как будто в этой меня ждет что-то хорошее! Буду сидеть здесь у постели Стригунова, пока государство не расщедрится, чтобы перевезти его на родину. И это в лучшем случае. В худшем – пропаду в местном «болоте». Вам-то какое дело до Павла Трофимовича? Сядете на самолет и улетите, – не знаю уж, в какую реальность. А я его помощница.

«И только?» – подмывало спросить меня, но я удержался. Глазова отложила туфлю и вздохнула.

– Как вы думаете, – не глядя на меня, поинтересовалась она, – есть надежда, что Стригунов оклемается?

– Надежда всегда есть. Но, боюсь, это будет уже другой Стригунов.

– «Овощ», что ли?

– Ну… вроде того. Впрочем, я не медик и хотел бы ошибиться.

Повернув налево перед мостом в Венецию, построенным Муссолини, мы покатили обратно мимо какой-то стоящей на воде невысокой крепости, напоминавшей кронштадтские укрепления, а дальше, за каналом, пошли лабиринты одинаковых улочек промзоны, какие у нас довольно точно называют проездами. Когда с одного из таких темных проездов под названием Via Torino мы свернули направо, то впереди показался, наконец, наш «утюг». И, самое смешное, за ним в свете фонарей проступили силуэты тех терминалов, между коих мы плутали, сойдя на Порто-Маргера. Должно быть, тот выезд за длинным складом, до которого я поленился дойти, и приводил с другой стороны к отелю.

* * *

Я бы удивился, если бы увидел в «Альвери» того же портье, что встречал нас в полдень, но нет, всё было по законам моего изменчивого жанра: на ресепшене стоял другой человек, тоже монголоидного типа, как и водитель, молодой. На бейджике у него значилось: “Johnny”. Не меняя любезного выражения лица, он проводил взглядом Лилу в мужском пиджаке, которая со словом «Хай!» прошлепала мимо него босиком, с туфлями в руках, к лобби и плюхнулась на красный диван.

– Спасибо за шаттл, – сказал я ему по-английски. – Вы нам очень помогли. А мистер Колюбакин здесь не появлялся?

– We are always happy to help you. Всегда рады ваша помогать. Моя говорить по-русски, господин Лосев, – радостно сообщил Джонни.

– Отлично. Будем по-русски. Так господин Колюбакин здесь был?

– Простите, кто есть господин Ко-Любаки́н?

– Ну, наш координатор из университета Ка’ Фоскари. Вы его не знаете?

– Не знай такая, простите.

– А менеджер отеля еще здесь?

– Нет, уехала домой.

– Так-так. А что, представитель университета приезжал на ланч?

– Не знай про ланч, – развел руками портье. – У нас для клиентов есть только early breakfast, – завтрак, которая рано.

– Я имею ввиду сегодняшний ланч для делегатов конгресса венетологов.

– Делегатов?.. Не понимай, сэр. Делегаты есть вы.

Дурное предчувствие всё больше овладевало мной.

– Да, конечно. Но здесь остались другие делегаты из России. Госпожа Голядкина, например. И должны были подъехать словенцы и итальянцы.

– Никто такой не приезжала. Вы приезжала. И еще… э-э-э… господин Стригунов.

– Начинается! – сказал я через холл Лилу, прислушивавшейся с сощуренными глазами. – Сеанс черной магии без разоблачения. С одновременным исчезновением делегатов. Говорил я вам! Джонни, – снова обратился я к портье, – с нами вместе прибыли другие венетологи из России, еще семь человек. Они сейчас в отеле?

– Семь человек? Таких не приезжал. Только ваша, три.

– Но они регистрировались вместе с нами. Ими занимался портье, которого вы сменили. Что с ним, кстати? Ведь это было его дежурство, как я понимаю?

От напряжения на верхней губе Джонни выступил пот.

– Да, сэр. Он заболела.

Я снова посмотрел в сторону Глазовой.

– Внезапно заболел, конечно же! Но завтра его уже никто не найдет. Как и водителя микроавтобуса. Слушайте, Джонни, я стоял рядом с ним и видел, как он регистрирует наших коллег. Можно посмотреть ваш журнал?

Портье опустил глаза, подумал и повернул ко мне журнал. Только три фамилии стояли наверху страницы, с указанием паспортных данных:

“8. Pavel Strigunov, Russia, delegato al Сongresso dei venetologi…

9. Olga Glazova, Russia, delegato al Сongresso dei venetologi…

10. Boris Losev, Russia, delegato al Сongresso dei venetologi …”

– Дайте и мне посмотреть. – Лилу сбросила с плеч пиджак и подошла к стойке. – Так… Ну, правильно: восемь, девять, десять. Это мы, delegato al Сongresso dei venetologi. А где остальные семь? Покажите предыдущую страницу!

– Как, не понимай?

– Show the previous page, please! – продублировала она по-английски.

– Простите, я не имей права показывать exclusive information других гостей. Простите.

– Но это же наши коллеги, русские!

– Там больше русская никто нет. Delegato al Сongresso нет уже никакой. Моя очень жаль.

Я достал телефон, чтобы найти в «Галерее» и показать Джонни фотографию российских участников у ресепшена. Но напрасно я искал. Ее уже не было.

Проследив выражение моего лица, Ольга заявила:

– Надо звонить в полицию!

– Не торопитесь в ад, – сказал я ей на ухо. – Пойдем, поговорим.

– А потом не будет поздно?

– В полицию и ад никогда попасть не поздно. А нашими коллегами они всё равно первые сутки не будут заниматься, сосредоточатся на нас, как показывает опыт Южноморска. Так что не стоит высовываться.

Я взял пиджак и вызвал лифт. Когда мы зашли в кабину, Лилу шепнула:

– Остановимся на втором, я помню несколько номеров, в которые наши заселялись.

– Будем стучать в каждый?

– Ну, естественно!

– Что ж, попробуем.

Мы вышли на втором этаже, стучались в двери, указанные Глазовой, но нам никто не открыл. Потом поднялись ко мне на третий.

– Думайте, что хотите, но я одна не останусь, буду ночевать у вас, – едва преступив порог, сообщила она. – Только вещи свои заберу.

– Пожалуйста, места хватит.

– Вы понимаете, почему я об этом прошу?

– Что ж тут непонятного – страшно.

– Страшно-то страшно, но мне нужно не просто быть в чьем-то обществе, мне нужно быть с вами. Вас не трогают, вот в чем дело. Еще когда вы ушли от нас в собор, меня охватило острое ощущение одиночества, хотя рядом были Стригунов и Колюбакин. Поэтому я пошла вслед за вами, сказав им, что хочу пройтись по лавочкам.

– Да вы присаживайтесь. Сейчас я включу кондиционер, а то прохладно. Или вот еще можно виски согреться.

– Давайте виски. Поесть бы чего-нибудь!

– С «поесть» сложнее. Хотя… вот в холодильнике есть орешки, чипсы.

При всем минимализме обстановки, в номере имелись и бокалы, и небольшой стеклянный столик, и два полукреслица. В мини-баре нашлась минеральная вода «Сан-Пеллегрино».

Лилу глотнула немного виски, прикрыла глаза.

– Что мы будем делать? – через некоторое время спросила она.

– Я рассказывал вам, хотя и кратко, что было со мной в Южноморске после исчезновения этрускологов. И я знаю, что нам совершенно бесполезно думать о тех, кто исчез, нам важно думать о себе. Если у меня в Южноморске было столько проблем с правоохранителями, неужели вы полагаете, что в чужой стране, с чужой полицией их будет меньше? По мне, так их будет в разы больше. К тому же, насколько мне известно, здесь, в Венеции, нет нашего официального консульства, а есть лишь почетное, то есть работающее на общественных началах. И возглавляет его наверняка какой-нибудь местный синьор. А ближайшее генеральное консульство – в Милане. Мы здесь можем попасть в такой переплет, что не приведи Господь. Нам бы прямо сейчас ехать в аэропорт и улетать отсюда любым – подчеркиваю, любым, необязательно даже прямым, – рейсом. Но с моральной точки зрения мы не можем это сделать в тот же день, что госпитализировали Павла Трофимовича. У него есть жена?

– Есть, – как-то скривилась Глазова.

– Можно вызвать ее сюда, чтобы она была рядом с ним. Боюсь, правда, если мы станем ждать, пока она доберется до Венеции, нам будет уже поздно бежать отсюда.

– Щас она всё бросит и полетит в Венецию! Вы не знаете его жены! В ней, как и в нем, сто двадцать кэ гэ весу!

– Ну, тогда родственники, дети… Короче, наше дело сообщить, а им решать, кто полетит. Сидеть у постели ректора вы на самом деле не обязаны, да и денег на жизнь в Венеции вам никто не дал. Позвонить семье нужно уже сегодня. Конечно, всё, происходящее здесь, лишь один из вариантов реальности, но кто сказал, что в этом варианте не умирают? Вы помните, что там, откуда я прибыл, Стригунова тоже хватил удар? Это его судьба, как бы ни складывались обстоятельства в других ходах лабиринта. А нам надо понять нашу судьбу. Но и сидеть сложа руки тоже нельзя. Итак, бежать прямо сейчас мы не можем. Но можем утром, как ни в чем ни бывало, приехать в «Хилтон». Думаю, что конгресс готовится реально, как и конференция в Южноморске. Война войной, а обед по расписанию. Мы сразу же ставим оргкомитет в известность о госпитализации Павла Трофимовича. Кстати, можно их попросить оповестить и консульство в Милане, им это как-то сподручнее. Потом обязательно регистрируемся и идем в зал конгресса. Он, понятное дело, не открывается, мы ждем полчаса, уходим под каким-нибудь предлогом и больше не возвращаемся. От «Хилтона» до аэропорта минут пятнадцать на такси.

– Как – без вещей? – уточнила практичная, несмотря на все потрясения, Глазова.

– Лучше без вещей, чтобы не привлекать внимания, лишь с небольшими сумками, в которые можно положить всё ценное.

– А если нас спросят в оргкомитете, где остальные?

– Мы скажем, что их не видели, приехали втроем. С Колюбакиным.

– Но это же неправда!

– Что есть правда? – по-пилатовски возразил я. – Вот я настаивал на правде в Южноморске, и вызывал всё большие подозрения, пока фактически не очутился под домашним арестом. Что за правда, если вслед за делегатами исчезают записи в гостевом журнале? Правда – это когда нечто совершается по правилам, а если они изменяются по ходу игры? Где здесь вообще в «Аквариуме» правда?

– А вы уверены, что на той странице, которую нам Джонни не показал, записей не было?

– На девяносто девять процентов. Ведь в «Аквариуме»-то они исчезли.

– Не знаю, не знаю… Как отнесутся в нашем университете, что я сразу уехала?

– Во-первых, не сразу. Всё-таки мы отвезли Стригунова в госпиталь, переговорили с врачами. Во-вторых, на самом конгрессе вы были, но конгресс не состоялся. Из аэропорта позвоните в университет и скажете, что в сложившихся обстоятельствах вынуждены немедленно возвратиться, так как непонятно, кто будет оплачивать ваше дальнейшее пребывание в Венеции. Слово «оплачивать» – волшебное для бюрократов, у них тут же исчезнут аргументы в пользу того, чтобы вы задержались за границей. Вот увидите. Так что, пожалуйста, звоните домой Стригунову, – я кивнул в сторону городского телефона на прикроватной тумбочке. – Утром оплатим.

Лилу втянула носом воздух.

– Сейчас, соберусь с духом. – Она допила виски, выпрямила плечи и пошла к телефону с той же решимостью, с какой обычно входят к зубному врачу.

– Какой код России?

– Десять семь.

Она набрала номер, некоторое время ждала.

– Алло! Добрый вечер! Зинаида Альбертовна? Извините за поздний звонок. Это Ольга Витальевна Глазова, помощница Павла Трофимовича, из Венеции. – Тут Лилу сказали нечто такое, отчего по лицу ее пробежала злоба. – Зачем звоню? Ну, наверное, не для собственного удовольствия. – В голосе Глазовой появился металл, знакомый мне по разговору с ней в автомобиле. – Выслушайте меня, пожалуйста, внимательно. У меня для вас тяжелое известие. С Павлом Трофимовичем на площади Сан-Марко случился инсульт. Он доставлен в бессознательном состоянии в реанимацию больницы «Оспедале Чивиле ди Венеция». Она находится у пристани «Оспедале». Пока мы с коллегой Лосевым были там, он в сознание так и не пришел. Если у вас или у кого-то из родных есть шенгенская виза, мы с господином Лосевым рекомендуем вам незамедлительно прибыть к нему в госпиталь, в Венецию. Того же мнения придерживаются врачи.

Женщина на другом конце провода закричала так, что даже я услышал:

– Сука! Это ты его довела! Поганая сука! Ты затрахала Пашу до смерти, а теперь я должна лететь к нему в больницу?

Лилу повысила голос.

– Мое дело поставить вас в известность, а вы поступайте, как знаете. Запишите, чтобы не перепутать: больница «Оспедале Чивиле ди Венеция», пристань «Оспедале». – Она бросила трубку.

Глазова вернулась к столику, сама налила себе виски.

– Ну вот, я сделала это. Напьюсь сегодня, а завтра не смогу никуда ехать.

– Не напьетесь, нервное напряжение большое. – Самого меня алкоголь почти не брал.

Лилу посмотрела в сторону.

– Ну, вы, всё, конечно, поняли, объяснять не надо.

– Вы не волнуйтесь, вы мне еще в Южноморске по пути на кладбище сказали, что Стригунов ваш любовник.

– Да? Интересно, чего это я так разоткровенничалась с первым встречным?

– Вы сами искали встречи со мной. Вы говорили, что не можете уже сделать вид, что инсульт Павла Трофимовича не касается, и чувствуете, как где-то рядом с вами чавкает болото.

– Это точно то, что я сейчас испытываю. – Она положила ногу на ногу, отчего ее блестящее бедро заголилось, откинулась на спинку креслица, прикрыла глаза. – А как вы думаете, эта шутка ваша на вапоретто могла вызвать ревность Павла Трофимовича и стать причиной инсульта?

– У человека апоплексического склада, имеющего молодую любовницу, всегда есть причина для инсульта.

– Вы говорите, как Зинаида Альбертовна.

– Но ведь и она в чем-то права. Или нет?

– Скорее нет. Такие, как Стригунов, от секса не умирают. Любовник он был так себе.

– А чего же вы тогда с ним? Из-за места, что ли?

– Представьте, из-за места! У нас в Южноморске не так много этих мест!

– Ну, и машинку он вам, наверное, купил.

– Купил! И что же? Или вы из тех, кто считает, что любимым женщинам не нужно дарить подарки? Их надо только использовать? А вообще, зря вы так: он, в общем, неплохой человек. У нас в провинции, если ты незамужняя, есть варианты и похуже.

– Ольга Витальевна, не поймите меня неправильно, но, если вы хотите быть с Павлом Трофимовичем в это трудное для него время, упаси меня Бог мешать вам.

– Ага! А сами улетите?

– Ну, а вы как думаете? Я же не стал бы оставаться с Колюбакиным, если бы с ним, паче чаяния, случилось нечто подобное? А Стригунов, простите, мне не ближе Колюбакина.

– Кстати, о Колюбакине. А если утром он объявится?

– К сожалению, не объявится, как не объявился Хачериди в Южноморске. Во всяком случае, за то время, что я там был. Впрочем, если хотите, можете еще раз набрать Колюбакина.

Она махнула рукой:

– Надоело. – И тут вспомнила: – Ой, у меня же смартфон из-за звонков ему разрядился! Дайте мне, пожалуйста, мою сумочку, там зарядка.

Потянувшись за лежащей на кровати сиреневой сумкой «Луи Виттон», я увидел рядом купленный Глазовой солнцезащитный зонтик. Я взял его в руки:

– А вот то, что способно разрушить самые хитроумные наши планы.

– Не поняла. При чем здесь зонтик?

– Зонтик – лишь часть некой цепи. Перед тем, как мы нашли Стригунова, певец на сцене пел арию. Вы не знаете, чья она и откуда?

– Нет.

– Ария Марино Фальеро из одноименной оперы Доницетти.

– Марино Фальеро, погодите…

– Совершенно верно, этот сюжет я рассказал Стригунову, когда он стал допытываться, о чем мы шепчемся. Почему же он мне пришел в голову? Потому что на картине, под которой вы недавно сидели в лобби, изображен, как я подозреваю, эпизод именно из этой истории, заинтересовавшей в свое время и Пушкина. Он даже хотел написать стихотворение «Марино Фальеро», да не закончил. Молодая догаресса из него вполне может быть дамой с бокалом на мостике. Над ней держат зонтик, похожий на ваш, только красный.

– Ну и что?

– Ничего. Дож Фальеро в конце истории лишился головы, а у Павла Трофимовича после того, как вы купили зонтик, произошло нарушение мозгового кровообращения.

– Мой зонтик, что ли, в его инсульте виноват?

– Зонтик, повторяю, – лишь часть цепи. Об инсульте заговорил сам Стригунов: «Я вот тоже иногда думаю, не хватил бы кондратий», – когда Колюбакин рассказал о смерти дожа Фоскари. А мы еще переглянулись, потому что я уже сообщил вам об инсульте Павла Трофимовича в моей реальности. Удар, постигший его, был предопределен, на что мы получали указания в форме издевательских намеков. А я даже бессознательно транслировал один, рассказав Стригунову историю дожа Фальеро. Но главное указание я получил, еще когда разговаривал с Колюбакиным на кафедре в вашем университете. Вы не помните, что за календарь там у них висит?

– Я там не бываю. Они ко мне ходят, если надо.

– На нем фото колонн с набережной Сан-Марко – тех самых, между которыми людей казнили. С Часовой башней в перспективе. То есть, мое перемещение в Венецию тоже было предопределено. И я, когда Колюбакин указал на эти колонны с вапоретто, мог бы насторожиться, что дело нечисто. Что-то даже шевельнулось в моей памяти, но я не стал в ней копаться. А зря. Ведь этот знак, в отличие от других, не носил характера расплывчатых символов. Хотя я не знаю, что бы мог предпринять, если бы тогда разгадал его. Во всяком случае, вернуться вас назад точно не заставил бы. И план на завтра, который я вам изложил, может запросто враз поломаться, если мы не будем учитывать подобных знаков.

– Ну, учтем мы их, а что дальше? Вы же сами сказали, что, даже разгадав знак с колоннами, ничего не смогли бы изменить.

– Но вы-то смогли кое-что изменить.

– Как же, интересно?

– Полагаю, что вы исчезли бы, как Колюбакин, если бы остались на площади. Но вы пошли в храм, и вот сидите сейчас рядом со мной.

– Ну, этот знак я давно разгадала. Ничего не могу сказать плохого про храм, но все эти истории этрускологами и венетологами показали, что нужно держаться ближе к вам, чтобы не исчезнуть. Я так и делаю.

– Тогда главный вопрос – почему я не исчезаю? В него втыкались все, с кем бы я ни разговаривал по этому поводу.

– Я знаю, почему, – просто сказала Лилу.

– Неужели?

– Вы можете смеяться, но про ученых я кое-что понимаю. Все бумаги и материалы, которые они подают ректору, проходят через меня. И я знаю этим людям цену. Делегаты исчезают потому, что они не настоящие историки, а вы настоящий.

– Да я и не историк вовсе, а филолог!

– Вы историк. Мне это стало ясно, когда вы рассказывали в самолете про свою расшифровку древней надписи. Вы способны сами открыть что-то, а эти доктора и кандидаты всё переписывают друг у друга. Если есть, что переписывать. А так – сдирают у авторитетов. Точнее, одни сдирают у авторитетов, а другие у них переписывают. Естественно, в рамках программы «Антиплагиат». Но все знают, что это плагиат, и молчат. Потому что сами такие.

– Весьма лестно слышать такое от вас, но должен вас разочаровать. Я ненадежная защита, потому что тоже исчезал. В Южноморске, из гостиницы. И из падающего самолета.

– Из падающего самолета я бы тоже хотела исчезнуть.

– Да, но другие пассажиры не последовали за мной. Мне определен свой путь в лабиринте, а я не знаю, зачем. Может быть, дело в том, чем я в последнее время занимаюсь. Этруски, венеты… Это словно заглянуть в головокружительную бездну, как сказал ваш отец Константин. Дна не видать, сколько ни смотри. «Открылась бездна, звезд полна, звездам числа нет, бездне дна». А вы знаете, что в старославянском слово «дно» означает еще «давно» и «глубина»? То есть, некогда «дно» было не только мерой пространства, но и времени. Мы в Реке времен. Словно я вступил в нее, когда начал писать о праславянах, и она унесла меня. В этом потоке оказались и вы, и другие. Но у вас на то могут быть свои причины. Потому что Южноморск – город на берегу Реки времен. И Венеция тоже. Мы в одном потоке, но каждый сам по себе. Может быть, то, что Колюбакин сказал о приколах, – очередная притча «Аквариума». У меня свой прикол, у вас свой. Вопрос в том, как до него доплыть?

Я задумался, глядя в пол. Молчала и Лилу.

– Однако уже поздно и нужно ложиться спать, – встрепенулся я. – А то не встанем вовремя. Ничего нового, кроме побега отсюда, мы уже не придумаем. Утро вечера мудренее. Давайте я провожу вас до вашего номера, и вы возьмете там вещи, зубную щетку.

* * *

Кровать в номере была одна, двуспальная, я лег на свою половину и провалился в сон, пока Глазова была в ванной. Мне приснилось, что мы плывем на борту едва не раздавившего нас лайнера-великана. Лилу была во всем белом, в руках – бокал шампанского. Она стояла на палубе, расставив стройные ноги, ветерок теребил ее плиссированную юбку, поднимая до самых бедер. Вокруг расстилался океан. И ни души окрест – ни людей, ни птиц, ни кувыркающихся дельфинов. Только вода, ветер, солнце.

– Мало славы, мало времени в сей жизни, – лукаво молвила она, отпивая из бокала.

– А те, что есть, пожрутся жерлом вечности, – ответил я и прочитал:

– Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

– А чем плоха пропасть забвенья? – Глазова обвела рукой белоснежную, слепящую в лучах солнца палубу. – Разве ты никогда не хотел, чтобы от тебя унеслись далеко все дела и стремленья? И вот, наконец, случилось: нас взяли на корабль. Мы плывем в море, в котором нет ни берегов, ни приколов. Ты смотришь на мои ноги. Ты желал бы видеть и остальное. Это жизнь! – Она подошла ко мне. Ее загорелые свежие груди лежали в вырезе декольте, как два грейпфрута в белой вазе. Лифчика, естественно, не было. Лилу проследила мой невольный взгляд и шепнула: – Соски затвердели от ветра. А может быть, дело не в ветре? – Она положила руку на мой пах.

– Ольга Витальевна!.. – пролепетал я и оглянулся.

– Но мы же здесь одни, ты знаешь. Посмотрим, посмотрим, есть ли птица в гнездышке! – Вжикнула опускаемая молния. – О, да! Она трепещет под рукой! Давай отпустим ее? – Глазова умело, в два-три движения, расправилась с моими брюками. – А вот и клю-у-вик показался!.. – Она склонилась над тем, что столь бесцеремонно извлекла наружу.

– Нет! – рванулся я от нее и проснулся.

Я лежал в темном номере, распростертый на постели. Но кто-то и впрямь настойчиво оглаживал мой пах. Это была Лилу, совершенно нагая. Луна полировала серебром тонкое плечо, плавный изгиб бедра, нежную округлость живота, стекающую в тень лона.

Сон обернулся явью.

– Ты проснулся? – Она прижалась ко мне прохладной грудью с набрякшими сосцами. – Я подумала… В общем, чего мы лежим просто так вместе? Может?.. – Она медленно положила на меня тяжелую гладкую ногу, призывно повела тазом.

Подогретый срамным сном, я испытал нестерпимое желание стиснуть руками полушария ягодиц Лилу, поднять ее над собой и с размаху, не примеряясь, опустить на пульсирующую плоть, утопить без остатка в нежном лоне всю тяжесть и окаменелость, что она во мне без спросу породила. Еще мгновение, и я бы сделал это под стон пронзаемой до донышка искусительницы, но тут со стороны моря донесся тяжкий гудок, и я сразу вспомнил темную воду каналов, надвигающийся белый лайнер, пронзительный женский визг и оскалившихся «черных венетов» с выставленными средними пальцами.

Я нащупал ее руку внизу своего живота и убрал ее.

– Что ты задумала? Мы ведь едва знакомы!

Она напряглась, потом обмякла, легла на спину.

– Достаточно знакомы, чтобы ты хотел меня! Я же видела по глазам. Дай свою руку, смотри, я как масло! Ты не пожалеешь. Кончим вместе, секунда в секунду, и заснем, как убитые!

Я вырвал руку. Чресла ныли, как будто меня пнули в пах. Разуму трудно бороться с волнениями тела. Я напрягал всю свою волю, чтобы не оседлать распахнутую до последних глубин Глазову.

– Да ведь твой любовник лежит неподалеку в госпитале парализованный! Как ты можешь всего через несколько часов наваливаться голыми титьками на другого мужчину?

– Тебе неприятно после Стригунова, да? Я с ним уже месяц как не была.

– Меня это совершенно не касается! Ты, конечно, девушка видная, а я не железный, но нельзя вот так брать спящего человека за ядра и говорить: давай кончим вместе!

Она помолчала. Груди ее вздымались.

– А можно, по-твоему, вот так отказывать женщине? Мне ведь не просто мужчину хочется, мне надо снять это дикое напряжение. Я вся, как натянутая струна, не заснула даже на секундочку, пока ты тут сопел. Я должна встряхнуться как следует. Неужели трудно помочь человеку? Я в долгу не останусь, ты так кончишь, что забудешь, где находишься!

– Но нам нельзя забывать, где мы находимся! Если мы будем грешить в «Аквариуме», то погибнем, поверь мне!

– Тоже мне грех! Вставить ключ в замок – это грех? А почему же мы так устроены внизу, как ключ и замочная скважина? А виски для расслабления пить не грех?

– Виски я не покупал, оно прилагалось «Аквариумом». А ты в этом варианте прилагалась к Стригунову. Допустим, он не муж тебе, но что же, твой замок открывается любым ключом? Или, может быть, в идеале каждый замок подразумевает свой ключ?

Под разговор меня стало понемногу отпускать.

– Ты про моногамию, что ли?

– Про нее. Ты ведь соблазняешь женатого человека.

– А у тебя молодая жена?

– Почему обязательно молодая? Моего возраста жена.

– И ты ее так любишь, что считаешь грехом вставить ключ в новую, неизношенную замочную скважину?

– Да ты молода еще… У меня дочь почти такого же возраста. Любовь – это не только повороты ключа в скважине. Муж и жена – это еще и друзья, которые доверяют друг другу. А друзей не предают и не обманывают.

– Семейные свингеры тоже никого не предают и не обманывают.

– Ну, конечно! Они обманывают, прежде всего, самих себя. Узаконенное прелюбодеяние не перестает быть прелюбодеянием.

– Да ты вообще находишься не в своей реальности! Тебе здесь некому изменять! Твоя жена осталась в той жизни, в которой ты прилетел на конференцию в Южноморск!

– Мне трудно это объяснить, но я чувствую, что от перемещений в иную реальность наши моральные обязательства не меняются. В каком бы из ходов лабиринта не объявлялись наши двойники, им не дозволено больше, чем мне или тебе. И, может быть, в большей степени не дозволено. В ином случае «Аквариум» сразу же воспользуется и накажет. Так что не разжигай себя, одевай бельишко и постарайся всё-таки уснуть. Завтра будет трудный день.

– Ой, что это! – Лилу встрепенулась, подскочила. На простыни под ней осталось небольшое пятнышко. – Ну, вот, месячные! – воскликнула она таким тоном, как будто я своим отказом ускорил ее регулы или, напротив, мог их отдалить, вставив ключ в пресловутую замочную скважину. Сверкнув ягодицами, Глазова бросилась в ванную, зажимая рукой промежность.

Я же лежал, посмеиваясь над казавшимися столь тяжкими волнениями моей плоти, и не заметил, как снова заснул.

Когда я открыл глаза в свете занимающегося утра, другая половина постели была пуста. Встревоженный, я приподнялся на локтях. Лилу сидела в углу, накрашенная, одетая в лиловый закрытый костюм, как в день нашего знакомства, и печально смотрела на меня. Мне стало не по себе.

– В чем дело? Ты что, не спала?

– Нет, так и не смогла. А через час тебе уже ехать отмечаться в «Хилтон».

– Мне? А тебе?

– Я поеду в «Оспедале», к Павлу Трофимовичу. И вообще, останусь с ним, пока всё не разрешится. Ты был прав, когда предложил мне это.

– Но это была лишь фигура речи! Сама-то ты не хотела! Что заставило тебя изменить решение?

– Моральные обязательства, – усмехнулась она. – Ты прав, какой бы он ни был, он мой мужчина. И я хотела, чтобы он развелся с Зинкой и взял меня замуж. Так что…

– Но теперь-то как ты с ним?..

– Никак. Я буду выносить его судно и кормить его с ложечки, если он сможет есть с ложечки. Знаешь, у меня появилось ощущение, что он выживет лишь в том случае, если я останусь с ним.

– Может быть… Глубокая мысль, не ожидал. Поздравляю! Я даже потрясен… Похвально… Нет, правда, это достойное решение… Да, конечно… Но тот ли он человек, ради которого ты должна похоронить себя как женщина?

– Другой человек умер от передоза и лежит на том самом кладбище, на которое тебя возила Ольга из твоего рассказа. Я было подумала: не ты ли мой новый человек? Ведь зачем-то ты появился в моей жизни, да еще из параллельной реальности, и я, находясь рядом с тобой, не исчезла, как другие, не впала к кому, как Стригунов? К тому же, ты мне понравился, таких в Южноморске нет. Наш потолок – остряк Колюбакин. А вчера, когда мы поднялись в твой номер, мне стало страшно. Недостаточно быть просто рядом с тобой, я могу внезапно сгинуть, когда ты, допустим, выйдешь в туалет. Ведь ты появился из иной, невидимой жизни, нас ничего не связывает. И особенно стало страшно, когда ты уснул, а я нет. Пристав к тебе с сексом, я не только хотела снять напряжение, я подумала, что, если оставить твое семя в себе, то наши реальности сольются, и я рука об руку с тобой выберусь из «болота». Но сначала ты сказал о жене, и это было искренне. Я поняла, что ты не можешь быть моим мужчиной. Ты думаешь, такие женщины, как я, не знают того, что ты сказал о муже и жене? Знают, и все хотят этого. Угроза греха-то меня не очень пугала… Точнее, так: пугала, но ведь я и приехала сюда не праведницей, я грешила с Павлом Трофимовичем, не любя его, а только желая использовать. Потом… вдруг пошли месячные, хотя по срокам было рановато. А значит, твое семя не осталось бы во мне. Наши пути в любом случае разошлись бы. Ты снова уснул, как ни в чем ни бывало, а я снова лежала, думала. Зачем в Южноморске я следила за тобой на улице? Почему везла тебя на кладбище, где лежит Игорь? Это случайность? Или, напротив, знак? Я не спасла Игоря, а потом, в депрессии, отдалась Стригунову, не особо противясь. С ним или с другим – какая разница? Лучше с ним, он не последний человек в городе, ректор универа. Со временем даже привыкла к нему, хотя после секса, в ванной, помогала себе кончить рукой. Но Павел Трофимович полюбил меня, а это для женщины важно. Я по-прежнему не считала его своим мужчиной, но готова была связать судьбу с ним, если он разведется. Даже родить от него ребенка. И вот… Я лежала с зудящей пустотой между ног, заткнутой тампоном, и спрашивала себя: почему в твоей истории у Стригунова тоже был инсульт? И зачем ты приезжаешь в Южноморск и Венецию накануне удара? Тоже случайность? Отчего та, другая я, бросила тебя на кладбище? Может быть, для того, чтобы я настоящая встретила тебя здесь? И узнала, что нужно отличать свои знаки от остальных, искать свой прикол в Реке времен? Я пыталась, глядя в темноту. И тогда я вспомнила, что делала в твоем рассказе, когда Павел Трофимович лежал в Южноморске с инсультом. Я сидела в приемной, ходила за тобой, везла на кладбище… Правильно? Но я не была рядом со Стригуновым. И здесь не хотела. Готова была как его подчиненная, но как человек не хотела.

– То есть, ты поняла, что он – твой прикол? – наконец, догадался я.

– Да. И что я не должна поступить с ним так, как поступила в твоем рассказе, и как поступила бы здесь, не будь разговоров с тобой. Только тогда есть надежда, что я выберусь. Что поставлю себя на прикол. – Она улыбнулась. – У «Оспедале» есть такая «брикола» из двух бревен, видел? Может, это моя?

– Всё правильно, – кивнул я. – Молодец! Ты умная! Всё гениальное просто. Езжай в «Оспедале» к Стригунову. Извини, я оденусь. Позавтракаем здесь? Потом я посажу тебя в здешний «форд», на котором ты доедешь до Площади Рима. А сам закажу такси до «Хилтона».

– Мы расстанемся навсегда? – подняла на меня глаза Лилу.

– Если я тоже выберусь, то никогда, будучи в здравом уме, больше не приеду в Южноморск. Ну, ты понимаешь… А не выберусь, то как знать…

– Южноморск – место встречи попавших в «болото»…

– Знаешь, я почему-то думаю, что, если ты вытащишь Стригунова с того света, то «болото» от тебя отступит. Но одного решения, которое ты сейчас приняла, для этого мало. Ведь всегда можно отыграть назад: когда приедет Зинаида Альбертовна, например… Ты понимаешь, что должна взвалить на себя тяжкий крест? И нести его? Я спрашиваю, потому что еще не поздно поехать со мной.

– Да, понимаю, – тихо сказала она. На глаза ее навернулись слезы. – И постараюсь не отыграть назад.

– Хорошо.

Надевая пиджак, я замер, увидев нечто знакомое.

– Ах, вот как… – промолвил я. – Ну, что ж… Тогда, значит, так. – Я вынул из кармана бумажник, достал оттуда все евровые банкноты и протянул Ольге.

– Зачем? – удивилась она. – На что ты полетишь домой?

– Я уже никуда не лечу. А тебе здесь деньги нужнее. Гляди, – я указал на зеркало напротив, в которое было хотел посмотреться. – Я в нем не отражаюсь. И мелкие волны идут по нему, как рябь. Это значит, что открылся вход.

– И правда – не отражаешься, – со страхом сказала Лилу. – Она на цыпочках подошла к зеркалу, вытянула шею. – И я не отражаюсь. Там, в зеркале, коридор какой-то, – на здешний вроде не похож.

Я кивнул:

– Совершенно не похож. Зато похож на коридор в моей квартире. Я просто войду в нее из Венеции. Мне даже не придется тратиться на такси от аэропорта.

– Повезло, – вздохнула она.

– Ну, это еще никому не известно. Слишком легкое возвращение, а здесь легких путей не бывает.

– А тебе точно туда надо?

– Я же не в своей, настоящей жизни, значит, всё равно придется искать портал, чтобы попытаться вернуться. А какая разница – здесь или в Москве? Так… Надо поторопиться, а то вход может закрыться так же быстро, как открылся. Чемодан и портфель, пожалуй, возьму с собой: как знать, есть ли они дома. Ну, Ольга Витальевна, не поминай лихом. Обнимемся, что ли?

Глазова обняла меня за шею обеими руками, прижалась к моей щеке мокрым, с потеками лиловой туши лицом.

– Спасибо, я буду помнить о тебе, – шепнула она.

– Что ж, с Богом. Смотри, больше такого, наверное, никогда не увидишь. Смертельный номер! «Человек, преодолевающий пространство и время»! – Я перекрестился, взял чемодан и портфель и шагнул в пустоту зеркальной рамы.

* * *

Знакомый запах. Я стоял в прихожей своего дома. Всё здесь выглядело точно так же, как перед моим отъездом в аэропорт. Я обернулся на зеркало и отразился в нем. Портал захлопнулся. Я осторожно опустил на пол чемодан с портфелем, потянул собачку замка на двери, открыл ее и с грохотом опять закрыл. Так-то будет лучше. Человек, входящий не в дверь, по меньшей мере, подозрителен.

Но на клацанье входной двери никто не отреагировал.

– Есть кто живой? – воззвал я.

Тишина. Понятно, утро, будний день, жена на работе, дочь в университете. Я разулся, снял пиджак, прошел в гостиную. Господи, как будто никуда не уезжал! Неужели всё было дурным сном? Хотелось бы верить, да только как я оказался в квартире, не открыв двери ключом? Я сел на диван, задумался. Вот я вернулся – счастливо, можно сказать, да только я это или не я? Как понять? За что мне сейчас браться? Просто продолжать жить, как до отъезда в Южноморск? А получится?

– Сначала надо позавтракать, вот что, – сказал я сам себе. Питание в «Аквариуме» было нерегулярным и необильным, в животе урчало.

Я отправился на кухню, достал из холодильника яйца и сосиски, открыл газ.

– Здесь хоть пожрать можно, – бурчал я, наливая масло в сковородку. – Дом есть дом! А там ни банкета, ни фуршета, пара завтраков в отеле да кусок пиццы на вокзале! В туалете бывал урывками! Давно не припомню такой экстремальной командировки!

Поддерживая себя такими шутками, незаметно я вернулся мыслями в «Альвери». Лилу без меня, небось, не стала завтракать, сразу поехала в «Оспедале», к Стригунову. И поест ли теперь до вечера, неизвестно. А скоро будет и не на что. Денег ей, даже с моими, надолго не хватит. Через два дня придется расплачиваться самой за гостиницу. Зря мы всё-таки не поехали в «Хилтон», не зарегистрировались на конгрессе! Получается, сейчас она никто и звать никак. А так бы в оргкомитете чем-нибудь помогли, связались с консульством. Ей надо бы…

Тут я очнулся и замер с банкой кофе над кофеваркой. Какой конгресс, какая Лилу? Настоящая Лилу сейчас в Южноморске, а уж у одра Стригунова или нет, неизвестно. Никого из тех, кого ты видел в Венеции, там нет, и не могло быть! Всё, этот вариант отыгран! Или?.. Нет, нельзя так просто взять и вычеркнуть из жизни что-то, даже, если это что-то происходило в иной реальности! Тем более, что «Аквариум»-то не вычеркивает! Я встречаю в его ходах одних и тех же людей, с одной и той же историей, иногда печальной, как у Стригунова. Десятки параллельных сюжетов развиваются сейчас в лабиринте, в том числе и с моим участием. В одном из них я стою на кухне, жарю яичницу и варю кофе. А в других? Странное дело, вот я дома, но почему-то не рад этому. Вернувшись не обычным путем, а потусторонним, через зазеркалье, я всё думаю: действительно ли это Я вернулся или просто Лосев номер три стал Лосевым номер четыре? А значит, возможен Лосев номер пять, шесть, семь и так далее?

Под эти мысли я позавтракал и выпил кофе. Потом некоторое время сидел без движения. Честно говоря, спокойней было ничего не делать и оставаться в неведении. Но так долго продолжаться не могло. Надо пойти к компьютеру, открыть почту и посмотреть, где я и что я. И тут здешний мир сам истребовал меня звонком мобильного.

Давненько, давненько я не слышал этой музыки! Я пошел в прихожую, достал из кармана заходящийся телефон. «Аня», – светилось на экране. Жена. Вот сейчас и станет ясно, где я. Если она спросит, почему я был недоступен два дня и не звонил сам, то я вернулся в прежнюю жизнь. Если же нет… Правда, аккумулятор почти на нуле: я, в отличие от Лилу, не удосужился зарядить его в «Альвери». Но, может, на разговор хватит. Я ответил:

– Алло!

– Боря, привет! Ну, я прилетела! В гостиницу пока не заселились, там с одиннадцати, и нас отвезли в университет позавтракать. Тебя здесь кое-кто читал!

– Куда прилетела? – неосторожно спросил я. Но было уже ясно, что я не в прежней жизни. Когда я отправлялся на конференцию, Аня улетать никуда не планировала.

– Ну как, куда? Ты, что, не проснулся еще? Ты же меня сам ночью отвозил в аэропорт! В Южноморск!

– Куда-куда?! – пролепетал я.

– Боря, ну что ты раскудахтался? Куда-куда! Не смешно уже! В Южноморск, на конференцию!

Я едва не выронил телефон. Да, жена моя, в отличие от меня, настоящий ученый, со степенью, филолог, и ездит на конференции. Ничего необычного. Если не считать места проведения конференции.

– Ну, что ты молчишь? Да что с тобой?

– Да-да… А какая гостиница – «Аквариум»?

– Откуда ты знаешь? Ты же никогда не был в Южноморске! Ну, да, «Аквариум».

– Аня, ты могла бы… не заселяться в эту гостиницу, вернуться в аэропорт и улететь домой?

– Что-что?! – Теперь пришел ее черед переспрашивать. – Да ты в своем уме? Почему я должна возвращаться? Что там случилось после того, как ты посадил меня на такси?

«То, что может случиться и с тобой в городе переселения душ», – подумал я и сказал:

– Послушай меня… это плохой город и плохая гостиница. Там исчезают люди, и никто потом не может их найти. Бросай всё, уезжай, умоляю!

– Но ты же знал, куда я еду! Почему говоришь это только сейчас?

– Ну, скажем, я узнал это только сейчас.

– Приснилось, что ли?

– А название отеля тоже мне приснилось?

– Да кто там исчез?

– Участники международной конференции этрускологов. Ты откуда вообще звонишь? Кто там с тобой рядом?

– Никого. Я вышла из столовой в коридор позвонить, пока народ заканчивает завтракать. Ты ничего не напутал насчет этрускологов? Никогда об этом не слышала. Да если бы они исчезли, был бы скандал на весь свет!

– И ты будешь дожидаться скандала с филологами? Только где?

– Боря, не сочиняй, пожалуйста, – устало сказала она. – Может, ты новый свой сюжет перепутал с явью? Тогда иди, поспи еще.

Всё было бесполезно. Кандидата наук, только что прилетевшего на конференцию и еще не прочитавшего свой доклад, нет никакой возможности выдернуть обратно. Пусть даже вдоль дороги мертвые с косами стоят.

Между тем, телефон подал сигнал, что издыхает.

– Аня, – заторопился я. – А кто сейчас ректор в Южноморском университете, не знаешь?

– Знаю, он нас поприветствовал, седой такой дядечка, после инсульта, Стригунов. Но занимается нами, в основном, проректор Хачериди.

«После инсульта»? Вот как? Так, может…

– А кто у Стригунова секретарь?

– Ольга Витальевна, молодая дама, немного печальная, в темном. Кстати, она и есть твоя читательница. Когда мы были в приемной, она так странно на меня посмотрела и спросила: «А вы, случайно, не супруга Бориса Сергеевича Лосева?» – «Да, – говорю, – а вы откуда его знаете?» Она повела бровями и улыбнулась несколько загадочно. «Читала, – отвечает. – Передавайте ему от меня поклон».

Тут связь оборвалась.

Я тупо глядел на пищащий, алчущий напиться электричеством телефон. Итак, реальность под номером неведомо каким, в которой оказалась Аня, есть продолжение венецианской реальности номер три! С благородной Лилу, поставившей на ноги Стригунова. И даже подавшей мне знак оттуда. Это, в общем, неплохо, потому что мир, в котором совершается добро, может противостоять миру зла. Я в «Альвери» так и посулил Ольге, что «болото» отступит от нее, если она вернется к Павлу Трофимовичу. И от него оно, тоже, кажется, отступило, судя по тому, что он по-прежнему ректор и даже ходит на работу. Может, и жену «Аквариум» оставит в покое? Да, но ведь ее поселили в нем! Как мне связаться с Лилу, чтобы она позаботилась об Ане? Переселила ее в другой отель, например? За всё время, что мы были в Венеции, я не удосужился узнать номер Ольги. Так, но на сайте университета телефон приемной ректора наверняка есть.

Я поставил мобильник на подзарядку, пошел в свой кабинет, включил компьютер и роутер. Посмотрим, какое сегодня число. 25 апреля, извольте! Да… но год?! В правом нижнем углу монитора был указан не нынешний, а… следующий год. Один год моей жизни, который я не прожил! Что ж… теперь понятно, почему Стригунов успел встать на ноги, а я не знаю об Аниной конференции в Южноморске. А я-то мнил, что в мире «Аквариума» не бывает будущего!

Я затребовал в поисковике сайт Южноморского университета, открыл. Ага, вот раздел «Органы управления», а вот телефон приемной. Я набрал его по стоящему на столе аппарату. «Номер, набранный вами, не существует!» – почти прокричал мне в ухо зловещий женский голос. Хлопнув по рычагу, я снова стал жать на кнопки телефона, уже медленней, предположив, что ошибся в наборе. «Номер, набранный вами, не существует!» – еще более зловеще, как мне показалось, повторил недобрый голос. Что ж, похоже, повторяется южноморская история с телефонами… Иногда они оживают, как в случае с отцом Константином, портье в «Альвери» и недавним звонком Ани, но весьма выборочно – наверное, по какому-то заранее намеченному плану… Хорошо, а если попробовать написать Лилу по университетскому э-мейлу? Вот он, в «Контактах», общий. Я кликнул его и напечатал в адресной строке: «Глазовой Ольге Витальевне». Что же написать? Надо ведь не вызвать подозрений у админа, которому сначала придет письмо. Я подумал и написал:

«Ольга Витальевна, большая просьба позаботиться о моей жене Анне, которая, как Вы знаете, сейчас находится в Южноморске. На нее плохо действуют зеркала, а в «Аквариуме» их слишком много. Пожалуйста, переселите ее под благовидным предлогом в другой отель! И вообще, если можно, присмотрите за ней, чтобы она не отправилась в одиночку гулять на болота.

С безусловным уважением к Вашей самоотверженности,

Борис Сергеевич».

Конец письма получился, прямо как в «Собаке Баскервилей»: «заклинаю: остерегайтесь выходить на болото в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно». Но она девочка сообразительная, всё поймет, и насчет зеркал, и, тем более, насчет болота. Только бы ей переправили письмо! Надо что-то такое написать в строке «Тема», чтобы не поставили «на игнор». Вот так, пожалуй: «Союз писателей России, Б. С. Лосев». Выглядит весомо. Я нажал кнопку «Отправить». Письмо ушло.

Ладно, а что с моей дочерью? Точно ли она в университете, как я предположил, войдя в квартиру? Жена оказалась вовсе не на работе. Я набрал мобильный Елены, ожидая настрявшего «Телефон абонента отключен…», однако довольно быстро последовало соединение:

– Папуля, привет!

– Привет, дочка! Ты где сейчас?

– Мы с девочками гуляем в Биеннале.

Снова противно заныло под ложечкой, – как и тогда, когда жена сказала про Южноморск.

– А что это такое… Биеннале?

– Ну, ты что, не знаешь? Такой парк в Венеции, где международные выставки происходят.

Я моментально взмок. Я предельно ясно понял, что на этот раз «Аквариум» жестко взял меня и мою семью в оборот. Чужие исчезновения закончились. Не дернешься, как, бывало, в других ипостасях! Я – прямиком из Венеции в Москву, а дочь – из Москвы в Венецию. А жена, тем временем, в Южноморске, откуда я сбежал через зеркало.

– Папуль, ну, ты что молчишь? Счетчик-то тикает!

– Ничего не тикает… двести рублей уже заплатишь по-любому. – Я мучительно пытался сообразить, как мне выведать, что же она, собственно, делает в Венеции, не открывая своего полнейшего неведения. Скорее всего, раз с ней в Биеннале фигурируют «девочки», они там оказались по программе студенческого обмена. – Ну, как тебе местный универ? – наугад спросил я.

– Да я же тебе несколько дней назад говорила! Административный корпус в таком шикарном Палаццо Ка’ Фоскари на Большом канале, а кампусы разбросаны по всему городу и в Местре. Живем в общежитии по двое, я с Таней Рудаковой. По вечерам у нас весело! Да, папочка, вот что я тебе хотела сказать… Сама собиралась позвонить, а тут ты… Помнишь, я тебе говорила про Дмитрия Евстигнеевича, нашего русского человека, который работает в универе, в Центре исследований по искусству России? Помнишь? Что ты молчишь?.. Ну, Дмитрий Евстигнеевич Колюбакин, такой милый, остроумный, всё ухаживает за мной, показывает Венецию?..

– Так, – сумел выдавить из себя я, – и что?

– В общем, в моей жизни произошло важное событие… он сделал мне предложение.

– В каком смысле – предложение? – оцепенел я. Час от часу не легче: «Аквариум» бьет без перерыва, не давая продыха! – Замуж, что ли?

– Ну да, представляешь! Я ему еще ничего не ответила, но, думаю, что соглашусь. Буду жить в Венеции, папуля! Он, конечно, на пятнадцать лет старше, но ведь мои ровесники – дебилы, сам знаешь.

Я перевел дыхание.

– А он что – сейчас рядом, этот Колюбакин?

– Нет, он на работе. Мы сами пошли в Биеннале, это недалеко от Дворца Дожей: сначала по Рива дельи Скьявони до Арсенала, а потом…

– Вот что, дочка, – перебил ее я. – Выбрось этого Дмитрия Евстигнеевича из головы. Он, хоть и краснобай, а, на самом деле, пустой человек, позер и хохмач, и заполняет пустоту марихуаной и кокаином. Ты с ним попадешь в беду. Ответь ему «нет» и попроси больше не приближаться к тебе.

– Да ты что? Какая марихуана? Да мы же говорили с тобой в прошлый раз о Дмитрии Евстигнеевиче, и ты сказал: «Ну что ж, пусть покажет тебе Венецию, но, если будет в гости к себе звать, не ходи»!

– А ты ходила?

– Папа!..

– Это правда?

– Правда! Но он приходит к нам в гости в общежитие! А что – нельзя? Он, на минуточку, наш куратор!

– Он урод – в жопе ноги, как сказала одна общая знакомая! – не сдержался я. – Слушай меня внимательно. В комнату его больше не пускай. Разговоров не заводи. На его разговоры не отвечай. Если он куратор, то пусть курирует, но не тебя лично, а всю группу.

– Какая еще общая знакомая, если ты его не знаешь? Если бы знал, то сказал бы в прошлый раз! Папа, какая муха тебя укусила? Что ты придумываешь?

– Я не понял тогда, о ком ты говоришь. Я знаю его по Южноморску, где он был доцентом в местном университете. Едва ли не первое, что он мне предложил при встрече – это забить косячок.

– Да разве ты был когда-нибудь в Южноморске?

– А откуда мне тогда знать, что Колюбакин работал в местном университете? А он ведь там работал, не правда ли, и говорил тебе об этом?

– Я всё поняла… ты навел о нем справки, и кто-то накрутил тебя против него. Папа, ну нельзя же так! Мало ли кто о ком скажет! А у меня самой, по-твоему, глаз нет? А мама меньше тебя понимает в людях? Она мне сказала: «Леночка, ты внимательно присмотрись к нему, попроси рассказать о себе поподробней и, наконец, постарайся узнать, сколько он зарабатывает», но она не говорила за глаза о человеке, что он урод – в жопе ноги!

– А ты ей сообщила о предложении Колюбакина?

– Ну… да. Решила: сначала ей, потом тебе.

Ну, Аня, партизанка! Ни полсловечка по телефону о венецианском женихе! Женская солидарность!

– Я буду с вами обеими иметь серьезный разговор на эту тему. Мы по телефону твоих женихов обсуждать не будем. И уж тем более благословлять. Пусть он явится пред очи родителей, и мы с ним основательно поговорим.

– Да как он явится? Из Венеции, что ли, прилетит?

– Любит – прилетит и из Венеции. А если он просто развлекается, то пусть там и остается. Но без тебя.

– Да откуда у тебя вдруг эти домостроевские замашки? Почему ты унижаешь меня? Ты мне даже ничего не советуешь, просто диктуешь свою волю и всё! Папа, я совершеннолетняя, я личность, у меня своя жизнь, и я имею право выбора. Не смей так говорить со мной!

– Лена… – начал я, но она отключилась.

Я совершенно не знал, что делать. Меня взяли за слабое место – жену и дочь. Успокаивать себе, как раньше, мыслью, что это не моя реальность, я уже не мог. То, что крикнули в одном из ходов лабиринта, обязательно отзывается эхом в другом, – пусть в искаженном виде, но с неизменяемой сутью. Ты бросаешь бумеранг в одном зазеркалье «Аквариума», а он возвращается к тебе в другом. Возможно, и в третьем, и в четвертом. Эх, не зря я подозревал, что придется дорого заплатить за мгновенный переход из «Альвери» в свою квартиру!

Я сидел, уставившись невидящими глазами на свою почту в «Яндексе» – почту, которую я, в своей жизни годичной давности, не получал и на которую в действительности не отвечал. Вот еще одно письмо, новое… Но что это: «Re: Глазовой Ольге Витальевне»? Неужели ответ?! Трясущимися руками я открыл письмо:

«Сделаю всё, что смогу.

Помнящая о Вас

Ольга Г.»

Я перевел дух. Есть! Получилось! Лилу – надежный человек! Благородная Лилу, которая сначала показалась мне высокомерной южноморской оторвой! Чувственна, конечно, необычайно… Гормоны в ней играют, как пузырьки нарзана, бегущие наверх со дна бокала. Я вспомнил вживую тяжесть ее ноги на мне, эллипс бедра, обведенный лунным светом, прохладные груди с твердыми сосками… Она была так близко, на расстоянии даже не руки, а… Я помотал головой, отгоняя гибельное наваждение. Гибельное уже не для меня, а для Леночки. Если я не окажусь на высоте здесь, ей будет туго там. Рядом с ней Колюбакин, а где Колюбакин, там и «болото». Я чувствовал, что он был неотъемлемой частью той недоброй мистики, что окружала меня в Южноморске и Венеции, и это беспокоило меня не меньше, чем его отношение к наркотикам, позерство и скрытое за хохмачеством лукавство. Я не мог знать, в каком качестве он был приставлен «Аквариумом» ко мне и к другим, но то, что он игрушка в руках потусторонних сил, я ничуть не сомневался. Судя по тому, что Колюбакин жив-здоров и по-прежнему работает в Ка’ Фоскари, он никуда не исчезал на площади Сан-Марко, а просто сбежал от нас, бросив парализованного Стригунова! И вот теперь он «сватается» к моей дочери… А я бессилен.

Взгляд мой снова упал на письмо Лилу. Но так ли уж и бессилен? Ведь мой ход с университетской почтой удался! А почему бы мне не попытаться и на университет Ка’ Фоскари выйти через сайт? Я набрал его в поисковике и быстро заполучил, с опцией перевода на русский. Смотрим… «центральная администрация»… «дом приходского священника»… «ректор»… Микеле Буглиси… телефон, факс, э-мейл.

Для начала я попробовал телефон. Как и в случае со звонком дочери, соединение произошло на диво быстро:

– Ascolto, Direttrice dell'Ufficio del Rettore Veronica Giove, – поставленным голосом сказала женщина на другом конце провода. Смотри-ка, заграница прозванивается: что-то «Аквариум» по части международной связи не доработал! И тут же спохватился: не накаркать бы!

– Хэлло, синьора Вероника! – по-английски приветствовал я директрису офиса. – Это Борис Лосев, писатель из России. Мне нужно срочно переговорить лично с синьором ректором по поводу возникшей проблемы в наших двусторонних контактах.

– Здравствуйте, мистер Лосев! Это действительно срочно?

– Да, конечно! Я же из Москвы звоню.

– Минуту… попробую соединить, если у него не занято.

«Писатель из России» за границей еще действует безотказно, а вот у нас уже надо говорить «Союз писателей России»… В одиночку не котируемся.

Через пару минут Вероника сообщила:

– Мистер Лосев? Синьор ректор у телефона.

– Грацие!

– Хэлло, дорогой друг! – услышал я приятный мужской голос. – По поводу каких контактов вы хотели бы со мной поговорить?

– Здравствуйте, синьор Буглеси! По поводу студентов из России, которые сейчас гостят у вас в Ка’ Фоскари. Среди них моя дочь Елена Лосева.

– О, весьма приятно!

– Мне тоже, если бы не одно обстоятельство. К нашим ребятам, как я понял, приставлен мой соотечественник, Дмитрий Колюбакин, работающий у вас лаборантом в Центре исследований по искусству России. Я его знаю, и у меня о нем не самые хорошие впечатления. Он уже не так молод, а ведет себя, как тинэйджер, покуривает марихуану, острит без остановки, по поводу и без повода. Такие быстро располагают к себе молодежь, но не думаю, что хорошо на нее влияют. Тем более, что он взялся ухаживать за моей дочерью и даже предложил ей выйти за него замуж. Я не знаю человека, менее склонного к семейной жизни, чем господин Колюбакин. Мы с вами, синьор Микеле, как люди более опытные, понимаем, что он просто морочит девушке голову с достаточно понятными целями. По-другому они называются сексуальными домогательствами. Вы, естественно, не полиция, но вы работодатель этого Колюбакина и не для того, я уверен, поручили ему курировать наших студентов, чтобы он использовал это в целях, не имеющих никакого отношения к его работе. Я бы хотел попросить вас устранить Колюбакина от нашей группы и запретить ему появляться у них в общежитии.

– Как вы говорите: Дмитрий Ко-лю-баб-кин?

– Колюбакин.

– Спасибо, я записал. Вы видели, как он курит марихуану, мистер Лосев?

– Нет, но он предложил мне сделать это сразу же после знакомства в университете нашего города Южноморск.

– Это было именно в университете или в каком-нибудь другом месте?

– В университете.

– А вашу дочь зовут Елена, вы сказали?

– Совершенно верно.

– Елена Лосева, записал… Мы очень серьезно относимся к подобной информации и самым надлежащим образом ее проверим. В этом вы можете быть абсолютно уверены. Я дам соответствующее поручение нашему генеральному директору синьору Антонио Маркато и синьору Джузеппе Барбьери, возглавляющему Центр исследований по искусству России.

– Спасибо, буду очень вам обязан!

– Всегда к вашим услугам, мистер Лосев. Вы никому больше не рассказывали о синьоре Колюбакине?

– Нет.

– Могу ли я вас попросить и впредь, до выяснения всех обстоятельств, не рассказывать?

– Да, конечно.

– Хорошо. Был рад знакомству с вами, мистер Лосев. До свидания!

– До свидания!

Несмотря на повторную удачу, я понимал, конечно, что только человеческим вмешательством не смогу оградить жену и дочь от фантомов, порожденных зеркалами «Аквариума», но опыт показал, что решение, идущее вразрез со схемой событий, навязанной «болотом», как это было в случае с приходом Лилу в собор Сан-Марко, способно вывести человека из-под удара. Пусть и ненадолго. Впрочем, когда Ольга приняла второе такое решение – остаться в Венеции со Стригуновым, она избавилась от чар «Аквариума» на год, а сам ректор оправился от удара до такой степени, что смог приветствовать участников конференции филологов. Свободная человеческая воля всё-таки может противостоять воле виртуального мира. Осталось только понять, насколько свободна или, напротив, насколько виртуальна моя, Лосева номер четыре, воля. Вот я вошел в квартиру с портфелем и чемоданом, а даже не знаю, не имеется ли в ней уже точно такие же чемодан и портфель моего предшественника, как это было в фильме «Солярис» с вещами героини. А у клона – какая воля? Клонированная. Я отправился в кладовку, где мы хранили чемоданы, и дубликата стоявшего в прихожей с некоторым удовлетворением не обнаружил. Значит ли это, что и я не дубликат? Едва ли, пока не разгадал природу перемещения вещей в пространстве «Аквариума», но всё же… Я вернулся в кабинет, посмотрел в тот угол, в который обычно ставил портфель, – пусто. Стало как-то спокойней. Пока я не задумался: а где тот бедолага Лосев, что ночью отвез жену в аэропорт? Лучше не думать…

Зазвонил мобильник, стоящий на подзарядке. Да, это Москва, где телефон – продолжение тебя самого, здесь долго помедитировать в одиночестве не дадут! Я подошел, глянул: «Рыленков», – главный редактор литературно-исторического издательства, в котором я трудился редактором-надомником. Ну, вот, Лосев номер четыре, пора и за работу браться. Еще бы знать, что я там наработал за год. Я ответил:

– Привет!

– Привет, Боря! Ну, я прочитал, наконец! Приезжай, обсудим. Сможешь в течение часа, а то у меня потом совещание?

Начинается… ЧТО он прочитал? Хотя, чего я комплексую переспрашивать? Ну, забыл… Писатель, рассеянный человек… За спрос денег не берут, только раздражаются.

– Егор Петрович, уточни, пожалуйста, а что ты прочитал?

– Как что? Роман, который ты предложил!

Ах, вот как, я роман за год навалял… Жалко только, что сам его не читал. В моей первой жизни, перед поездкой в Южноморск, еще и замысла нового романа не было.

– Ага! Понял, Петрович, еду!

Всё это чем-то напомнило мне мистическую историю с классиками, свидетелем которой я стал, когда в молодости работал в журнале. Мы сидели с поэтом Юрием Кузнецовым в кабинете главного редактора и выпивали. Перед этим Кузнецов, хотя был не с похмелья (с похмелья он напоминал Вия, которому невмоготу поднять веки), попросил меня: «Борис, сходи, купи коньяку хорошего, ну, ты знаешь какого, и винограду». В предпочтениях его – коньяк, виноград – сказывался вкус человека с юга. Впрочем, если бы он хотел просто выпить, то вполне мог довольствоваться и водкой, причем без всякого винограда и вообще без закуски. Юрий Поликарпович был одним из последних литературных могикан, что пили водку стаканами. А тут он закончил большую поэму и решил это дело отметить эстетично. Я купил, принес, мы сели, выпили по первой, и вошел Валентин Распутин. Ему нужен был главный редактор, а тот почему-то отсутствовал. Мы, естественно, пригласили Валентина Григорьевича за стол, и он присел рядом с Кузнецовым. Оба они были люди тяжеловатые на общение, – особенно, если потенциальный собеседник тоже значительный писатель. Сидят, молчат. Это ведь не более чем литературоведческие измышления: как много могли бы сказать друг другу, например, Толстой и Достоевский, доведись им встретиться! Ничего бы они не сказали, – сидели бы, небось, точно так же, насупившись, с онемевшими языками. Я разлил, выпили, и Кузнецов, наконец, говорит: «Ну, что, Валентин. Я прочитал твою повесть. Ты знаешь, мне кажется, это никуда не годится». Распутин удивленно воззрился на Кузнецова: «Юра, я уже много лет не приносил в журнал никаких повестей…» Тут в глазах у Юрия Поликарповича что-то прояснилось, и я понял, что он просто находился в размышлениях о творчестве Распутина, и эти размышления перешли, может быть, за рамки реальности. Посмеявшись над новым литературным анекдотом, я решил, что Кузнецов в то время, когда произошёл этот эпизод, находился в своём привычном состоянии – сразу в нескольких слоях времени. Один слой – тот, в котором он физически пребывал, другой – тот, где он парил рядом со своей поэмой, а третий – был связан с вошедшим Распутиным, человеком более удачливым в смысле литературной славы. Мистичность же ситуации заключалась в том, что Валентин Григорьевич новую повесть, действительно, писал и года через два, когда Кузнецова уже не было в живых, принес ее в журнал. Не исключено, что Юрий Поликарпович «провидел» эту повесть. Зная его, я могу предположить, что она едва ли бы ему понравилась. Он не любил читать о мытарствах маленьких людей, даже, если они делают их «большими». Оттого и высказался «авансом».

Я в каком-то смысле оказался в положении Распутина: поеду выслушать мнение о романе, которого в нынешней своей ипостаси еще не писал, но который в другой жизни уже читал Рыленков.

Я посмотрел в окно, стоит ли на стоянке моя старенькая «шкода». Стояла. Ладно, поеду.

Спустившись во двор и постучав по скатам машины, я залез в салон и проверил зажигание. Заводится нормально, как и год назад, с абсолютно тем же подкашливанием. Бензину на полбака. Можно ехать.

Я был уже в пути, когда снова позвонила жена. Она начала без всяких предисловий:

– Борис, выкладывай, как на духу, что у тебя было с этой Ольгой Витальевной!

«Ничего не было, кроме того, что в Венеции она лежала со мной голая», – чуть не ответил я. Прочистив горло, я «прикинулся шлангом»:

– А кто это – Ольга Витальевна?

– А то ты не знаешь, кто! Твоя поклонница из местного университета!

– А, вспоминаю, ты говорила! Ну, у нас есть общие знакомые из Южноморска. А так – откуда мне ее знать, если я сам никогда в Южноморске не бывал?

– А в Москве ты с ней не встречался?

– Нет, – честно ответил я.

Жена моя отлично чувствует, когда я говорю честно, поэтому градус ее натиска несколько снизился.

– Если вы знакомы лишь заочно, то как объяснить ее поведение по отношению ко мне?

– Что же это за поведение?

– Когда нас уже собрались везти в гостиницу, вдруг шагом бизнесвумен быстро входит эта Глазова, отводит меня в сторону и говорит, что произошла досадная накладка с моим номером в «Аквариуме», он уже занят, и она лично отвезет меня в другую гостиницу. Спросила, где мои вещи, сама взяла их и потащила, не оглядываясь, к выходу! Мне ничего не оставалось, как только догонять ее. Нет, ты понял? И вместо комфортабельного номера я получаю обыкновенную комнату в гостинице при студенческом общежитии! Я просто растерялась! А Ольга эта как ни в чем не бывало говорит: «Вам повезло, вы живете рядом с университетом!»

Я живо представил себе всё это и едва сдерживал смех. Молодец, Лилу! Мертвая хватка, – то, что надо в такой ситуации.

– А может, и вправду повезло? А то моталась бы туда-сюда…

– Да я бы помоталась несколько раз! Особенно, когда возят на автобусе! За все годы жизни с тобой я ни разу не жила в пятизвездочном отеле! В кои-то веки повезло, да не тут-то было! Кстати, а откуда тебе известно, что из «Аквариума» надо мотаться?

– Я тебе уже говорил, что кое-что знаю про этот отель. И очень рад, что ты не попала туда. Но я так и не понял: почему из всего случившегося ты сделала странный вывод, что у нас с Ольгой Витальевной что-то было?

– Ну, только дурочку из меня не делайте! Сначала ты мне говоришь, что нельзя жить в «Аквариуме», а потом появляется Глазова и перевозит меня в другую гостиницу! Лишь она единственная смолчала, прикинувшись занятой, когда я стала спрашивать у всех, не исчезали ли в Южноморске участники конференции этрускологов. Остальные удивились и сказали, что никакой такой конференции у них не было, а гостила научная делегация итальянских этрускологов, никуда не исчезавшая. Дальше – больше. В гостинице Ольга Витальевна вдруг стала любезной и ласковой и заявила, что для меня разработана руководством индивидуальная культурная программа, и она будет моим личным экскурсоводом. Ни много ни мало! Отчего бы это? А ведь поначалу она казалась такой неприступной, – даже после того, как спросила про тебя. А теперь – личный экскурсовод! И вот я сижу, жду, когда она посадит кого-то вместо себя в приемной и заедет за мной гостиницу, чтобы повезти смотреть какое-то древнее городище и местный кафедральный собор. И зачем-то собирается знакомить с отцом Константином из этого собора. Говорит, что это очень важно.

Безукоризненная работа! Господи, прости меня за всё дурное, что я думал о Лилу!

– Не понимаю, что тебя здесь смущает. Другая бы радовалась такому вниманию…

– Боря… – Она вдруг замолчала, видимо, подыскивая слова. – Боря, это очень дурно, если она и впрямь твоя любовница и теперь… лично взялась опекать меня. Мне совсем неохота радоваться такому вниманию.

– Аня, послушай меня. Если я беспокоюсь о тебе, значит, именно ты мой любимый человек, а не какая-то любовница. Наличие любовницы обычно скрывают, а не подсылают ее к жене. Пусть я не знаком лично с Ольгой Витальевной, но волей случая наслышан о ней. Она хороший человек и единственная в университете, кто знает кое-что из того, что я тебе говорил об Южноморске. Думаешь, она просто так смолчала об этрускологах? Даже мне известна дурная слава об этом «Аквариуме» и некоторых сторонах жизни в Южноморске, но местные все молчат, словно воды в рот набрали. Им невыгодно говорить правду, бросать тень на конференцию и начальство. Ты можешь положиться только на Ольгу Витальевну и отца Константина. Делай так, как они тебе советуют, и даст Бог, ничего плохого с тобой в Южноморске не случится.

– Боря, ты меня пугаешь! Почему ты говоришь загадками? При чем здесь отец Константин из местной церкви?

– Милая, он тебе сам всё объяснит. Не случайно же Ольга Викторовна хочет познакомить тебя с ним. Ты слышала, чтобы любовницы знакомили жен своих любовников со священниками? Зачем? Логичнее, наверное, наоборот, – когда жены водят любовниц каяться. Кстати, спроси у Ольги Витальевны ее мнение о Дмитрии Евстигнеевиче Колюбакине. Он ведь раньше работал в Южноморском университете.

Аня растерялась:

– О… Колюбакине? Откуда ты… Тебе, что, Леночка звонила?

– Я ей звонил. – И прибавил для пущей достоверности: – Из прежних разговоров о нем я не понял, о ком именно идет речь. А это дешевый мистик и марихуановый наркоман. Спроси, спроси у Глазовой, чего ей врать? Ты же советовала Лене узнать о Колюбакине поподробней! А как она узнает – сама, что ли, спросит? А он ей всё как на духу расскажет? Наивно, тебе не кажется?

– Боря… – Она задыхалась. – Я не понимаю, что происходит. Объясни мне, пожалуйста, всё с самого начала!

– Анечка, я за рулем, а впереди оживленный перекресток. Не могу больше говорить. Езжай спокойно с Ольгой Витальевной на экскурсию. Есть такие вещи, что по телефону не расскажешь. Жду твоего возвращения, и помни, что люблю я только тебя.

Я отключился. На месте Ани я бы тоже не понял ни бельмеса и мучительно пытался бы уяснить смысл того, что мне говорили и вынуждали делать. Но я не знал, как по телефону объяснить ей всё, чтобы она поверила. Я даже не знал, как это сделать после. Нужно было просто прокладывать ей маршрут вслепую, а потом уж говорить, зачем она по нему шла. Или не говорить вовсе, если всё сойдет благополучно.

Я припарковался у издательства, на стоянке для сотрудников, и вошел в здание.

* * *

У главного редактора Рыленкова было прозвище «Человек с двумя трубками». Он вечно говорил сразу по двум телефонам, прижимая трубку плечом к правому уху и держа смартфон левой рукой у другого уха. И туда, и туда он периодически говорил: «Минуту! У меня звонок по другой линии!» – и переключался на нового абонента, не покидая прежнего, и так общался с обоими по очереди, ни разу их не перепутав. Мог даже общаться и с тремя, если отвечал еще и по второй линии смартфона. При этом свободной правой рукой он еще умудрялся подписывать приносимые бумаги. Его стол и кабинет были завалены «сигналами» выпущенных книг – новыми и бывшими новыми, через месяц после выхода превращавшимися в старые. Он чувствовал себя среди их шпалер и башен комфортно, в своей стихии, и мог быстро найти в этих завалах издание, о котором почему-либо заходила речь. Сам же, как ни парадоксально, он впечатления книжного человека не производил, напоминая веселыми веснушками, круглыми глазами и всклоченной шевелюрой повзрослевшего мальчика-хулигана из фильма Гайдая «Вождь краснокожих».

– А, привет! – Он, как был, с двумя трубками у ушей, поднялся и протянул мне поверх книжных штабелей на столе правую руку.

Я осторожно, чтобы не устроить обрушения, пожал ее.

– Ну, всё! – сказал Рыленков в обе трубки. – У меня люди, до связи! – Он бросил трубку, отключил мобильник, а по внутренней связи сказал секретарше. – Меня пятнадцать минут ни для кого нет!

Мне сильно повезло, что он позвонил сам, потому что ни по одной из трубок, естественно, дозвониться ему было практически невозможно. Оттого я и приехал, не откладывая, несмотря на стрессы, поджидавшие меня в новой жизни.

– Боря, – без раскачки, как у него заведено, начал Егор Петрович, – ты нашу ситуацию знаешь. С продажами завал, а приближается лето, мертвый сезон. Почти все серии зависли, кроме подписных.

Я слышал это каждый год весной, да и не весной тоже, однако кивал по привычке.

– С твоим романом, как всегда, будет проблема с поиском серии. Детектив не детектив, фантастика не фантастика, история не история, – всего понемногу. Нужна какая-то нейтральная серия. Есть у нас «Крутой сюжет», и она пока идет.

– Подожди, Петрович, – пробормотал я, желая каким-нибудь образом выведать, что же за роман я написал. – Вот ты сразу – продажи, серии… А что ты можешь сказать о самом романе? Тебе он хоть понравился?

– Так я к этому и веду! Крутой сюжет у тебя есть! Но как-то он подвис в конце. Нет, с главным героем всё понятно, но куда всё-таки исчезли эти этрускологи и венетологи?

Я онемел. Этрускологи и венетологи… «Аквариум» не дремлет! Значит, мой предшественник в реальности номер четыре написал роман про меня в реальности номер один? И прежний я именно в этом романе и жил? А сейчас вернулся, по непостижимому в своей издевке замыслу «Аквариума»?

Рыленков уставился на меня своими круглыми глазами, а я не знал, что ответить. То, что он спрашивал, мне и самому не было известно. Но ведь можно считать романом всё, произошедшее со мной в Южноморске и Венеции.

– Понимаешь… – откашлялся я. – Это – роман-загадка. И то, куда исчезли ученые – часть загадки. Что же останется читателю, если я ее раскрою? А потом, исчезли ли этрускологи совсем? Разве непонятно, что, исчезая, они появляются в других местах? – Я покосился на Егора Петровича, желая узнать, понятно ли это на самом деле в романе.

– Ну, допустим, – кивнул он. – Тогда другой вопрос: а зачем они исчезают?

Эх, ушлый Рыленков! Смотрит в корень! Да кабы я знал, зачем?

– Потому что… потому что прикоснулись к тайне. Не будучи ее достойны. – Я поймал себя на мысли, что говорю уже не столько для Петровича, сколько для самого себя. – Они ведь все научные клерки и думают, что загадки истории – не более чем материал для их статей, книг и диссертаций. Когда они, выстроив логическую цепочку из источников, выдвигают предположения, почему исчезли этруски, они ни на секунду не допускают, что могут исчезнуть и сами. Ведь они исследователи, а исчезают только исследуемые. Это даже смешно: если в истории пропадали неведомо куда целые народы и отдельные люди, разве не может это случиться внезапно с каждым из нас? И тогда вопрос: почему исчезли этруски? – становится практически тождественным вопросу: почему исчезли этрускологи? Одни исчезли по той же причине, что и другие. Этруски – потому что уже не были этрусками, этрускологи – потому что так и не стали этрускологами. Никто не пропадает просто так. Народы, ушедшие из истории, не сразу исчезли, а долго выцветали по краям, пока не выцвели совсем. Как мы, русские, сейчас выцветаем. Вроде мы еще есть, но уже просвечиваем на солнце. Мы уходим постепенно в зазеркалье истории и оттого такой обостренный интерес к нашим возможным пращурам, ушедшим туда ранее – этрускам, ретам, норикам, венетам.

Рыленков задумался, постучал пальцами по столу.

– Ага. Помнится, что-то такое и твоя героиня говорит герою: дескать, делегаты исчезают потому, что они не настоящие историки, а ты настоящий. Но эта мысль кажется случайной. Может быть, ее как-то развить? В финале, например?

– Надо подумать.

– Давай, время еще есть, летом в мы всё равно книг выпускать не будем. – Он достал из ящика стола папку с рукописью. – Возьми. Да, подумай еще и над названием. «Этрусское не читается» не очень подходит для «Крутого сюжета».

«Этрусское не читается»? Неплохо назвал.

– Для «Крутого сюжета» больше подходит, наверное, какая-нибудь «Этрусская гробница».

– Ничего! Но ты, уверен, придумаешь лучше.

В другой жизни я поспорил бы и насчет правок, и насчет названия, но очень уж хотелось завладеть рукописью, протянутой Рыленковым. Я взял ее и откланялся.

– Ты когда закончишь редактировать «Историю Русов»? – в спину мне поинтересовался Егор Петрович.

– Эээ… – Разумеется, я слыхом не слыхивал ни про какую «Историю Русов». – Через неделю принесу.

– Давай!

Я не стал заходить в исторический отдел, к которому был приписан, направился сразу к выходу, но не тут-то было.

– Боря! – окликнул меня редактор Николай Рыжих. – А ты мне как раз нужен. Пойдем, я покажу тебе такое, что ты закачаешься!

Ко всяким неожиданностям я теперь относился с некой внутренней дрожью. Чего мне качаться, если я и так едва на ногах стою от садистских шуточек «Аквариума»!

– Ну, пойдем, – неохотно кивнул я.

Коля Рыжих внешне напоминал того бородатого русопята из Южноморска, что острил на пресс-конференции. Может быть, и не только внешне. Он написал полдюжины книг о древних корнях русского народа. Выведя его сначала, по неписанной традиции, из этрусков, он потом перевел свой пытливый исследовательский взор на скифов, сармат, мосхов, готов… В последней книге он увлекся хеттской версией. Она не пользовалась в народе особой популярностью, потому что те, кто после книги Коли начинал «влезать» в хеттов, и близко не находили там таких параллелей, что всё же имелись между этрусками и русскими. Пожалуй, в санскрите было больше русского, чем в хеттском языке. Но Рыжих не отчаивался и упорно продолжал возделывать хеттскую делянку. Ему не хватало системных знаний, зато в избытке хватало энергии.

Мы зашли к нему в исторический отдел.

– Ну-ка, погляди на фотографии, – он потянул меня к массивному горбатому монитору – типа тех, что стояли на кафедре у Колюбакина.

Я увидел на экране изящные, разноцветные наконечники стрел из камня и искусно, даже, можно сказать, эстетично сработанные каменные топоры – длинные, продолговатые, с обухом-молотком. Они казались совершенно новыми.

– Нравится?

– Конечно, классные вещи.

– Найдены недавно вот в этом захоронении. – Рыжих открыл фото вырытого в песчанике могильника, с деревянным погребальным ящиком, в котором лежал полурассыпавшийся скелет. – Как ты думаешь, сколько ему лет?

– Очень много, судя по состоянию костей и дерева камеры.

– Четыре с половиной тысячи лет! Примерно тогда же была построена пирамида Хеопса! А где это найдено, по-твоему?

– В Европе, полагаю, судя по гробу.

– В Павловской Слободе Московской области!

– Да ты что?!

– А теперь скажи мне: похоже это на грубые орудия угро-финнов, которые якобы исконно жили здесь?

– Нет, у них совершенно другая форма топоров, плоская.

– Да, потому что эти топоры – боевые. А погребальные сосуды, найденные там же, в могильнике, относятся к шнуровой керамике. Значит, это фатьяновцы, старик, предки праславян, первые скотоводы и земледельцы на Русской равнине!

– А они точно предки праславян?

– Конечно! Фатьяновцы – представители неразделенной еще балто-славяно-германской общности! А прямые потомки фатьяновцев – так называемая голядь, праславянский этнос. Вот эти кости позволят, наконец-то, сделать ДНК фатьяновцев и заткнуть рот тем, кто отрицал их протославянство. Останется выяснить последнее звено – связь голяди с хеттской цивилизацией.

– А такая возможна? Где хетты, а где голядь?

– Старик, где хетты, а где готы? Однако это не мешает многим считать готов миграционным потоком хеттов. Откуда, по-твоему, название рек Яуза и Лама? Не сидели ли на них во времена оны вассалы хеттов – ялузы и эламцы? Я думаю, что на этой территории обосновался в древности племенной индоевропейский союз во главе с мосхами, наследниками цивилизации хеттов. Ты знаешь, что в верховьях Волги, в нескольких километрах от Дубны, находится город с названием Кимры?

– Ну, знаю.

– А о народе кимвры или кимбры ты знаешь? Так вот он, по мнению Рейтенфельса, родственен мосхам. Кстати, одна из распространенных фамилий в Подмосковье – Кимряковы, потомки выходцев из тех самых Кимр. Хеттиты, мосхи и голядь – вот прародители славянства.

– А вот, скажем, венеты?

– Венеты – потомки мосхов.

– А этруски?

– Они и есть хеттиты.

– «Русы не пьют с хеттами», – пробормотал я.

– Чего?

– Да так, ничего, к слову.

– Слушай, вот насчет этрусков я и хотел с тобой еще поговорить. Ты ведь изучил этрусский алфавит?

– Более или менее.

– Мне потребуется твоя помощь. – Он приблизил губы к моему уху. – «Черные археологи» доставили мне ценнейший артефакт: каменную табличку с этрусскими письменами.

– Неужели? – поразился я.

– Да. И знаешь, откуда? Из Карпат.

– Не может быть!

– Может, старик. Помнишь ватиканскую карту? Ты же сам о ней писал в своей книге. Мы на пороге величайшего открытия. Поможешь мне составить транскрипцию надписи?

– Помогу, конечно, если это не фейк.

– Ты слышал хотя бы об одном этрусском фейке? Замучаешься его делать, да еще справа налево! Впрочем, из транскрипции и станет ясно, фейк это или нет. Надпись еще можно подделать, а вот содержание… Нам так не хватает археологических свидетельств! Ты знаешь, что их намеренно уничтожают? В Германии, как говорил Глазунов, когда находят что-то славянское, то сразу снова закапывают, а там всё славянское до самой магмы! Да что там Германия? Где в наших учебниках истории что-то о фатьяновцах, о голяди? А ведь находка в Павловской Слободе далеко не первая! А где, скажи на милость, «Древняя Российская история» Ломоносова? Ну, ладно, мы якобы недоучки и фантазеры, как утверждают русофобы, а гений Ломоносов – тоже? Этого они утверждать не осмеливаются, поэтому просто загнобили его «Историю», не допуская переизданий! Ломоносова, на минуточку! Мы живем в государстве, где невозможно достать первый учебник русской истории – «Синопсис» Иннокентия Гизеля! А почему? Да потому что там написано не то, что у Карамзина! А ведь Гизель не сочинил ни слова, он просто привел свидетельства античных и средневековых историков! Петр I учился по «Синопсису», а нам нельзя! Со времен норманистов нам всячески пытаются подрубить исторические корни, чтобы мы не ощущали себя великим древним народом. Здесь всё идет в ход, не только война, политика, экономика! Нам еще подсовывают фейковую историю с принижением всего русского, чтобы удобней порабощать! А что же мы? Да, нам трудно противостоять русофобам на пропагандистском ристалище, потому что ими захвачены почти все СМИ. Но мы должны бить их фактами. Факт можно замалчивать, но его не изгонишь из того же интернета! Он упрямая вещь, как говорил товарищ Сталин, стоит как утес, о который разбиваются домыслы. Факт подтачивает пропаганду, и, чем больше фактов, тем больше они ее подтачивают. Вот у нас с тобой в руках сейчас два таких факта о многотысячелетней истории русского народа – один бесспорный, с другим еще надо разбираться. Одному мне трудно, а официальным этрускологам я не верю. Так что помоги, старик.

– Да нет проблем. Только знаешь, я сегодня подумал во время разговора с Рыленковым, что силу в прошлом ищут те, кто слабеет в настоящем. Мы разучились смело смотреть вперед, поэтому всё оглядываемся назад. А там, позади, бывало разное… Возьмем нориков Нестора-летописца: ведь с ними произошло то же самое, что и ныне с западными славянами – они подчинились латинскому миру. Я уже не говорю об этрусках. Кого только не записывают им в родственники! Это, как в твоем этногенезе русских – хеттиты, мосхи, голядь… Сравниваешь ранние и поздние этрусские надписи и видишь, как народ буквально растворялся в перенасыщенном растворе этногенеза. Именно растворялся, а не просто подчинялся конкретно кому-то. И мы, глядя назад, обречены исчезнуть в тени тех же нориков и этрусков, потому что история – это движение вперед. Она нас утянет за собой в могилу, голядь эта… Соединяя звенья разорванной цепочки, мы думаем, что, держась за нее, пойдем вперед, но ведь она тянется назад в прошлое, а не в будущее. В будущее мы должны идти сами, без страховки.

– Что значит – без страховки? Иванами, не помнящими родства? Да ведь двигались же так в советское время! И что? Нет, мы должны знать, откуда идем, чтобы понимать, куда идти дальше! «Маршрут построен!» – говорит тебе навигатор, когда ты вбиваешь в поисковик улицу. А если бы в нем не было этой улицы?

– Ладно, это я так, поделился впечатлениями… Когда же приступим к изучению древности?

– А давай завтра, чего откладывать. Можно, я с ним подъеду прямо к тебе? У тебя кабинет есть, никто не помешает, а у меня, сам знаешь…

– Да не только кабинет, вся квартира в нашем распоряжении. Жена в Южноморске, дочь в Венеции. Только учти, сама по себе транскрипция мало что даст, нужен специалист для перевода, а этрусское, как известно, не читается.

– Оно не читается, чтобы разные козлы не могли прочесть. Главное – начать! А там подтянем и специалистов.

– Ну, тогда до завтра.

* * *

Дома я с нетерпением открыл «Этрусское не читается». Точнее, «Etрусское не читается», с выделенной латиницей приставкой – в духе моего выступления в Южноморске. Никогда в жизни я не читал ничего подобного. Всё это, от первой фразы: «Впоследствии выяснилось, что сорок девять человек исчезли еще вечером…», до последней: «… взял чемодан и портфель и шагнул в пустоту зеркальной рамы», было абсолютно точным воспроизведением того, что я пережил в Южноморске и Венеции. Только героя звали не Борис Лосев, а Глеб Конев. Я читал, не отрываясь, до самого вечера, ощущая гуляющий под волосами сквознячок ужаса. Лосев номер пять, переживший меня на год, сочинил то, чего не знал и знать не мог, а я испытал воочию. Я оказался внутри этого романа, написанного мной самим в будущем. Не исключено, что я по-прежнему пребывал в нем, точнее, был его живым продолжением (или окончанием, о необходимости которого намекал Рыленков). Похоже, тот я, что прилетел год назад на конференцию в Южноморске, существовал только потому, что меня придумал другой я, пропавший после того, как отвез жену в аэропорт. Что же, он, пятый, и есть настоящий Лосев, а я и те, что были в падающем самолете и Венеции, – не более, чем плод его воображения? Но, как ни велико было мое потрясение от романа-были, низводящего меня до литературного фантома, каким-то отдаленным уголком сознания я спрашивал себя: а не очередной ли это трюк «Аквариума»? Скажем, для шизофреника раздвоение личности – реальность, а для окружающих – не более, чем его галлюцинация. Может быть, мне навязываются галлюцинации, одной из которых является ненаписанный мной роман?

Я взвесил рукопись в руке: легко сказать, галлюцинация… И квартира эта – галлюцинация? Я походил по пустым комнатам, постучал в зеркала – непроницаемы. Потом пошел на кухню, поужинал, чем Бог послал, и лег спать, не думая более ни о романе, ни об «Аквариуме». Я здесь, жена в Южноморске, дочь в Венеции, и обе они в опасности. Вот из чего надо исходить, ничего другого в этом ответвлении лабиринта мне не дано.

Утром я первым делом позвонил Ане, но она сбросила вызов и прислала смс-ку: «Я на конференции, не могу говорить. Всё в порядке». Ну, если на конференции, то, наверное, и впрямь всё в порядке. Один факт, что она началась, говорил о том, что участники не исчезли. Подумал, не набрать ли Лену, но так и не решился, – не знал, с какого боку к ней подступиться.

Сварив кофе, я занялся поисками записей, которые делал, работая над главой об этрусках, чтобы быть во всеоружии, когда явится со своим артефактом Рыжих. И только найдя их, сообразил, что копался в бумагах здешнего Лосева, как в своих, не озаботившись, а писал ли он вообще книгу о праславянах. Значит, тоже писал, да и Коля не стал бы ко мне обращаться насчет этрусков, если бы не было той главы. Похоже, жизнь Лосева номер пять до 25 апреля прошлого года протекала так же, как и у меня.

Я проштудировал заново этрусский алфавит и взялся за наиболее часто употреблявшиеся слова, переведенные Бором и Томажичем, как позвонила Лена. Я схватил телефон:

– Привет, дочка!

– Папа, что происходит? Вечером приходит смс-ка от мамы: «Доченька, слушайся советов папы. Колюбакина в Южноморском университете знают, говорят, он дурной человек», а утром его увольняют! Оказывается, в их Центр пришли вчера с проверкой секьюрити из универа и нашли в его столе траву и порошок, а в компьютере – фотки голых студенток. Меня с Таней тоже спрашивали о нем: приставал ли с домогательствами? предлагал ли курить марихуану? нюхать кокаин? Так он звонит мне буквально пять минут назад и говорит злобно, чуть не шипя: «Это всё твой папаша! Он еще об этом пожалеет! Он не увидит больше никогда ни тебя, ни твою мать! А вы с ней никогда уже не вернетесь в прежнюю жизнь! Вас всех ждет болото, и пропадете вы в нем поодиночке!» Нормально? Я в шоке! Ты что, правда, имеешь отношение к его увольнению?

– Конечно, имею. Каково мне узнать, что этот болотный хмырь хочет жениться на тебе? Только я не просил его увольнять. Но, может, так и лучше. Дочка, не бойся. Он мелкий бес, а они не всесильны. Скачай из интернета молитву против бесов «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…» и читай ее всякий раз, когда почувствуешь или увидишь недоброе. А еще лучше, сходи в русскую церковь, она в Венеции есть, исповедуйся и причастись.

– Пап, ты серьезно?

– А Колюбакин этот угрожал тебе несерьезно? Я тебе предлагаю то, что мне самому помогло в Южноморске, когда общался с ним. Всё, что можно сделать человеческими средствами, уже сделано благодаря ректору, но против вещей сверхъестественных они не действуют. А Колюбакин имел ввиду вещи сверхъестественные, не правда ли? Как обычный человек, будучи в Венеции, может устроить так, что не только ты, но и мы с мамой, находясь в России, пропадем в неком болоте? Ты его-то спросила, серьезно ли он говорил?

Она помолчала, дыша в трубку.

– Пап, ты думаешь, он стал ухаживать за мной, чтобы досадить тебе по старой памяти?

– Ни на секунду не сомневаюсь в этом. Нет, ты девушка красивая, но он выбрал тебя не за красоту, а по воле пославшего его.

– А кто его послал?

– Какой-нибудь другой бес, покрупнее. У них же там иерархия, они ее у ангелов скопировали, когда Господь изгнал с небес их главного начальника.

– Слушай, я в двадцать первом веке?

– Леночка, у них там времени нет или оно совершенно другое. То, что у нас век, у них – минута. Большинство сумасшедших, как считают в церкви, бесноватые, а сумасшедших в двадцать первом веке не стало меньше, чем раньше. И их не лечат: ты видела хоть одного исцеленного медициной душевнобольного? Я – нет. «Сей род лукавый, бесовский изгоняется только молитвой и постом», – говорит Христос о демонах-искусителях в Евангелии от Матфея. Первый век и двадцать первый – а всё одно и то же, ничего не изменилось. Я-то сам не праведник: и тебя не научил молиться, и не умею, как показал опыт, серьезно противостоять искушениям… Но для тебя мне бы хотелось иного.

– Ну, не знаю… Какая, ты говоришь, молитва? «Бог да воскреснет»?

– «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его…» Просто набери в поисковике начало молитвы и скачай полностью. Вы когда возвращаетесь?

– Первого мая.

– Хочешь улететь раньше? Я закажу тебе билет.

– Да как-то неудобно перед нашими будет… И трусливо: получается, он меня напугал, и я сразу убежала… А потом – это же Венеция, когда еще приеду… Я лучше схожу в русскую церковь.

– Да, пробей ее адрес в интернете. И сразу звони, если что не так!

– Хорошо.

– Давай, дочка, я тебя люблю!

Я встал, подошел к иконе с ликом Христа. Глаза Его смотрели мне прямо в душу. Я сказал Леночке то, во что верил и в прежней жизни, но говорить стеснялся, хотя не стеснялся говорить людям разные гадости. Просто одно дело – умом понимать Бога, а другое – верить, что только Он тебе поможет. Сейчас был именно такой случай. Да, я могу кое-что с помощью добрых людей – Лилу, ректора Буглеси… Но что я против волшебства темных сил? Тем более, что я и сам был терзаем сомнениями. Даже сейчас, стоя перед иконой, не мог я изгнать давно одолевавшую меня мысль: а только ли лукавый заправляет в «Аквариуме»? Случившиеся в нем истории напоминали притчи, данные мне и другим (Лилу, например) в назидание. Но я не хотел верить, что так играет с нами Бог. Но я не верил и в то, что дьявол помогает мне выскакивать из ловушек. А может быть, в многослойной реальности «Аквариума» происходит то же, что и в жизни, где широко открыты только врата зла, а спасительную дверку добра еще надо поискать? Только Зазеркалье являет в образах суть духовной брани, а не ее заглушенный повседневностью шум, как в Предзеркалье?

Запиликал сигнал домофона. Это пришел Рыжих.

Я впустил его, открыл дверь, и он через пару минут, громко топая, внес в прихожую плоскую картонную коробку из-под большого телевизора-плазмы.

– Поставь и разувайся, – сказал я, – а то моих женщин нет, убирать некому. А потом давай сюда, направо, я там стол расчистил. Тебе помочь?

– Я сам. – Коля, пыхтя, втащил в кабинет свой груз, осторожно опустил на стол. – Ну, старик, ты присутствуешь при историческом событии! Будет о чем написать в мемуарах! А то либерасты всё мне: самоучка! Шлиман тоже был самоучка! Дай ножницы, надо взрезать скотч.

Он вскрыл коробку. Под крышкой покоилось нечто длинное, упакованное в пупырчатый пластик. Развернув его, он широким и, несомненно, отрепетированным жестом пригласил:

– Смотри!

Я подошел. Передо мной лежала плоская старая каменная плита размером примерно восемьдесят на тридцать, – по всем признакам, надгробная. На ней был высечен в профиль воин в древнегреческом гребенчатом шлеме, так называемом коринфском. Из-под козырька каски высовывался длинный нос, а выше таращился большой глаз. В левой руке мужчина держал круглый щит, украшенный изображением цветка с шестью лепестками, в правой – двусторонний топор-бабочку, который греки называли лабрис, скифы – саварис, а римляне неприлично – бипеннис. Между босых ног воина торчал пылающий наконечник копья, указывающий либо на обряд кремации, либо на негаснущую в веках славу героя. По краям плиты шла надпись этрусскими письменами, начинающаяся справа, продолжающаяся вдоль нижнего края и завершающаяся наверху слева.

Я изучил камень так и сяк. Никаких сомнений в солидном его возрасте не было, судя по характерно раскрошенным, без свежих сколов, углам плиты. Я зажег настольную лампу, чтобы лучше видеть изображение и надписи. Их линии-насечки, местами полустертые, тоже вроде бы соответствовали общей структуре камня, хотя уверенно мог сказать только археолог-профессионал.

– Ты где это взял? – спросил я у Рыжих.

– Хохлы привезли, в Карпатах откопали. Ну что, давай, срисовывай письмена, делай транскрипцию!

– А мне и срисовывать не надо такую четкую надпись, я тебе прямо с плиты прочитаю.

– Да ну? – недоверчиво прищурился Коля.

– Записывай, если хочешь. – Он кивнул и торопливо вытащил из кармана растрепанный блокнот и ручку. – Итак… «Авлеш Белушкеш т уснут е… панал аш минимул… у вани ке хир уми аберсна х се».

Бородатое лицо Рыжих вдохновенно побелело.

– «Тут уснут е!» – вскричал он, как безумный. – «Тут уснул есть!» Вот как, значит, говорили этруски с Карпат!

Глаза его сияли неземным светом: он, несомненно, был на самом верху волны счастья:

– Вот бы понять, что дальше! Ну, ничего, со временем переведем!

– Да зачем со временем? Я и сейчас могу. Первую строку ты сам перевел: «Авлеш Белушкеш тут уснул…» А дальше: «пановал, пока не минул… в небесах пусть тягости ума прояснятся».

– Лосев, ты сила… – прошептал Коля. – Не зря, не зря я на тебя понадеялся! Беру тебя соавтором главы! Только что это там за «у вани»? Прямо как «у Вани» какого-то!

– «В небе», «в небесах». Слово «ван» в этом значении очень часто встречается в венетских надписях.

– А вот и связь этрусков с венетами! – ликовал Рыжих. – Понятно, а что означает вот это – «аберсна»?

– На старословенском obrsne, obersne – «разъяснять», «разъяснилось».

– Ты и старословенский знаешь?

– Нет, не знаю. – Мне ужасно не хотелось разочаровывать его, переживавшего один из лучших моментов в своей жизни, но тянуть дальше было просто жестоко. – Но Матей Бор, очевидно, знал.

– Матей Бор? А при чем…

– Он уже переводил эту надпись. Оттого я и шпарю без запинки. Но учти, расшифровывал ее и итальянец Паллоттино, а он разбивал слитную фразу на слова по-своему. Соответственно, и смысл у него другой.

– Еще и Паллоттино?.. Да откуда они взяли надпись?

– Из Музея археологии во Флоренции, где стоит оригинал этой стелы, найденной в этрусском городе Ветулония. Только там, она, наверное, побольше. А твои «черные археологи» с Карпат сварганили подделку в масштабе обычной надгробной плиты. Я так полагаю, что они изготовлением могильных памятников в основное время и занимаются. Слишком хорошая работа с камнем. Выбитые линии надписи и рисунка зашкурили или как-то еще удревнили. Может, кислотами какими обработали.

– Не может быть, не верю! – замотал головой Коля.

– Увы. Вот тебе доказательство. – Я полистал свои этрусские материалы и достал ксерокопированную страничку с переводом Бора и фотографией стелы. – Гляди.

Он застонал и закрыл лицо руками.

– Да ты не убивайся так! Ведь сама надпись – подлинная. Они со знанием дела выбрали исходник праславянского периода этрусков, седьмого – шестого веков до нашей эры. Поздние-то надписи практически не переводятся. Можешь вставить этого Белушкеша в свою концепцию.

– В концепцию? За пол-лимона?! Я им пол-лимона отдал, а просили лимон! Я кредит взял!

Я крякнул.

– Господи, да почему ты меня не позвал на смотрины?

– Они запретили приходить с кем-то еще. Сказали, что боятся огласки, потому что незаконно вывезли плиту с территории Украины.

– А сфотографировать ты мог?

– Не разрешили! По той же причине! Сказали, если ты понимаешь в этом деле, смотри и оценивай сам, а если не понимаешь и сомневаешься, не стоит тебе париться, мы продадим другому ценителю, без скидки.

– На арапа взяли! А как ты вообще на них вышел?

– Хохлы тоже себя считают потомками этрусков, у них даже сайт специальный есть, через него и вывели на продавцов… Слушай, брат, выручай! Поедем к ним сейчас, отдадим плиту и потребуем вернуть бабки! Ты будешь изображать эксперта! «Ксеру» эту не забудь взять!

– Да ты что, тут полиция нужна! Так они и отдали тебе деньги!

– Нельзя мне светиться в полиции, я по уши в кредитах! За мной по пятам приставы и коллекторы рыщут, я дома не живу! Спасибо Рыленкову, держит меня в издательстве анонимно!

– Кто же тебе кредит на пятьсот тысяч дал, если ты числишься в базе как неплательщик?

– Есть такие экспресс-банки, где только паспорт требуется. Пол-лимона там, конечно, не дадут, да я ведь не в одном месте брал… Вся надежда на тебя, Сергеич! Как я сунусь к хохлам один, когда их двое? А двое на двое – другой расклад! Ты их еще и припугнешь полицией, небось, на рожон не полезут!

– А откуда ты взял, что они сидят и ждут тебя? Да их уже и след простыл!

– Не простыл! Одному из них позвонили, когда я там был, спросили, видимо, когда вернется, и он сказал – двадцать седьмого. Сегодня – двадцать шестое! Не бросай меня, брат! Мне без тебя крышка!

Моим первым и самым искренним желанием было решительно отказаться от этого сомнительного плана. Я уже открыл рот, чтобы сказать: «Не валяй дурака, звони в полицию, всё равно приставы и коллекторы рано или поздно тебя найдут. Не всю же жизнь тебе бегать! А с помощью полиции, может быть, вернешь свои пятьсот тысяч, отдашь последний кредит», но тут вспомнил, что я в «Аквариуме». А в «Аквариуме» нужно помогать попавшим в беду, как Лилу мне с женой помогла. Чтобы самому не пропасть. Да, да, полицию вызвать надежнее, но ведь полиция – это способ переложить на другие плечи то, чего просили у тебя. А если полиция сработает вхолостую, а Рыжих в итоге попадет в хищные лапы кредиторов? Что тогда? Мы только любим говорить друг другу, что мы русские, а как дойдет до дела, поступаем не по-русски. У меня просто не было другого выхода.

– Ладно, уговорил, – буркнул я.

– Боря, ты мужик! – обрадовался он. – Я и не сомневался!

– Куда ехать-то?

– В Химки, на левый берег, там они хату снимают. У тебя есть травмат?

– Чего?

– Ну, травматический пистолет.

– Нет. А зачем?

– Так, для убедительности. Может быть, ножи взять?

– Кухонные, что ли? И бейсбольную биту в придачу? Ты очумел? Нет, с ножами я не поеду.

– Хорошо, хорошо, поедем без ножей!

– Тогда упаковывай своего Авлеша Белушкеша номер два.

Он упаковал, мы оделись, и я помог Коле спустить плиту вниз. Она была тяжелехонькая: как он ее тащил ее ко мне один, без машины? Мы пристроили коробку в багажник, сели, я завел двигатель.

– Ну, с Богом. Ремешок пристегни. Надеюсь, не накостыляют нам. Они здоровые?

– Здоровые. Молодые.

– Как их зовут-то?

– Одного Валера, другого Олег.

– Ну, и, конечно, никакой от них квитанции или расписки ты не получил?

– Нет.

– По понятиям, значит, будем разбираться. Н-да… Может, нам кого-то третьего следовало прихватить, погабаритней?

– Из писателей? Да кого? Все хилые и больные.

Это было правдой.

Мы ехали некоторое время в молчании, потом Рыжих вдруг спросил:

– А что за имя такое у этого воина португальское? И фамилия… Португальцы тоже потомки этрусков?

Я засмеялся:

– Вряд ли. Да и Авлеш едва ли имя этого Белушкеша.

– А что же это?

– Существительное «покойник», как предполагает Бор. «Авил» по-этрусски – «умер». А по-старославянски – «убыл». Вариант – «увял».

– Так наши Авиловы – «покойники», что ли?

– Ты слышал хотя бы одну нашу фамилию, связанную с покойниками? От Вавилы, наверное, эти Авиловы.

Разговор о покойниках не способствовал улучшению настроения. Начался мелкий противный дождь, когда мы выехали на Кольцевую. От придавивших нас к земле туч было темно, хмуро; я бы даже подумал, что уже вечер, если бы часы не указывали на полдень. Московская погодка, это тебе не Венеция! За развязкой въехали в Химки. Меня вел навигатор по адресу, сообщенному Колей. Да, не зря я сравнивал Местре с Химками! Свернув с Библиотечной улицы налево, мы оказались словно в местренской промзоне, только жилых домов было побольше. Электронная женщина-поводырь гнала нас извилистыми путями по одинаковым, как на подбор, дворам, перечеркнутым трубами теплоцентрали, пока Рыжих не указал на неприметную, серенькую пятиэтажку с кустарно застекленными балконами:

– Здесь!

Тут же и навигаторша сообщила, что мы у цели.

Я припарковался. Достали из багажника из плиту. Рыжих подошел к домофону:

– Наберу другую квартиру, чтобы заранее не дергались. – Он нажал кнопки.

– Кто это? – прочирикал через некоторое время старушечий голос.

– Почта, откройте, пожалуйста!

Замок щелкнул. Мы втиснулись с коробкой в узкий подъезд, на стене которого зевали сломанные почтовые ящики, уставшие ждать почтальона.

– Второй этаж, – вполголоса сообщил Коля.

Мы поднялись, неся плиту плашмя, – он спереди, я а сзади. На тесную лестничную площадку выходили двери трех квартир. Рыжих позвонил в левую, обитую зеленым дерматином, простеганным, на советский лад, обойными гвоздиками. Послышались шаги, остановились у двери. Кто-то, очевидно, изучал Колю в глазок, а потом спросил на суржике.

– А, это знова вы? Забыли шо-нибудь?

– Забыл, откройте.

Дверь приоткрылась – но на длину накинутой цепочки. На нас уставился выпуклый глаз небритого парня с зализанными наверх темными волосами.

– А шо забыл-то?

– Бабки свои забыл. Забирайте обратно своего Берлускони, он поддельный. Мой эксперт установил. – Рыжих указал на меня. – Его зовут Борис. А это – Олег.

Парень повел блестящим глазом в мою сторону.

– Какого ще Берлускони?

– Алвеша Белушкеша, – уточнил я, осклабившись. – Воина с проданной вами надгробной плиты, оригинал которой находится во Флоренции. Может, мы войдем? А то как-то неловко о таких вещах на всю лестничную клетку разговаривать.

Парень переводил глаз с меня на Колю, а потом обернулся в глубину квартиры:

– Валера, в нас гости! – После чего откинул цепочку. – Ну, заходьте.

Мы занесли плиту в прихожую, опустили на пол и прислонили к стене. В тусклом свете лампочки-шестидесятиваттки я осмотрелся. Коридорчик вел в затрапезную «двушку» с пожелтевшими, а кое-где и отклеившимися обоями. В комнате, о косяк двери которой опирался впустивший нас Олег, просматривались какие-то клетчатые баулы и советский шкаф с вываливающимися скомканными шмотками, поскольку дверцы его отродясь не закрывались.

– Шо за гости? – Из двери другой комнаты – слева, напротив ванной, – вышел второй парень, постарше, поименованный Валерой. Был он носат, лысоват, кривоног и столь же крепок, как и встретивший нас Олег. Оба были одеты примерно одинаково: черные джинсы и того же цвета футболки.

– Я, Николай, а это Борис, эксперт. Рекламацию пришли предъявлять на могильные плиты, которые вы продаете за пол-лимона. Ну, мы так и будем стоять? Или как? – Не дожидаясь согласия, Рыжих прошел в комнату мимо Олега, вынужденного посторониться.

Я последовал за ним. В помещении пахло плесенью и еще чем-то кислым. Углом к шкафу с косыми дверцами, который я видел из коридора, стоял раскладной диван из «Икеи», рядом – стол, заставленный пивными банками и бутылками (сплошь «Черниговское», производимое у нас в Мордовии), два стула. Коля огляделся и сел на диван, а я – на стул.

– Вы, хлопцы, как не славяне, – заметил Рыжих двум плечистым силуэтам, так и оставшимся стоять в дверях. – С гостями не здороваетесь, в хату не приглашаете.

– А мы гостей не звали, – с сильным «гэканьем» отозвался Валера. – И не ждали. Ты получил доску, мы получили деньги. Чего нам в гости друг к другу ходить?

– Да вот пришлось. Доска-то поддельная. И найдена не в Карпатах. Вот тебе эксперт подтвердит, – он кивнул на меня.

– Оригинал этой плиты обнаружен в Италии, – вступил я, – и хранится в Музее археологии во Флоренции. Вот, смотрите. – Я протянул им «ксеру».

Они подошли вразвалочку, мельком глянули.

– Ну и шо? – пожал плечами Олег. – А хто вам сказал, шо в этой Флоренции знаходится оригинал?

– Наука археология. Плита с фотографии давно уже в музее. А вы когда якобы нашли эту?

– Это не мы ее нашли, а наши друганы с Карпат, – заявил Валера. – Они сами археологи. И за этрусских знают побольше вашего. Этот, – он ткнул пальцем в Колю, – заказал в них доску в интернете, а мы ее привезли. И нам по барабану, где она там ще знаходится. Хлопцы трудились, копали, а мы тащили ее через кордон. Если вы за гроши базарите, то мы ему скинули пятьсот кусков, а это невозвратный тариф.

– Еще какой возвратный! – возмутился Рыжих. – Мне не нужна обыкновенная могильная плита за пятьсот тыщ. Я не ради нее в кредиты влез. Берите свою доску и отдавайте деньги. Можете потом продать ее за лимон, как хотели.

– Слухай, мужик, я ее не подделывал. Да якби и подделал, ты прикинь, сколько камень стоит, работа, транспортировка! Я тебе шо, простой булыжник с самой Украины привез?

Тут в комнате кто-то запел: «Валера, Валера!» Мы с Колей завертели головами, а Валера достал из кармана поющий телефон. А, понятно, это рингтон такой. Он Валера, и звонок, соответственно, – «Валера».

– Я нэ можу зараз говорыты, передзвоню пизнишэ, – торопливо ответил он и отключился.

– Ребята, не надо так, – сказал я. – Это Москва, а не Жмеринка. Здесь уже не принято так людей кидать. Это наглость. Верните деньги по-хорошему.

– А как будет по-плохому? – прищурившись, поинтересовался Олег. – Ментов покличешь, чи шо? А хто видел, шо он давал нам бабки? Расписка, может, есть, квитанция какая? А хто сказал, – он наклонился ко мне, – шо эта доска ваще наша? А?

– Нет, хлопцы, вы чего-то не догоняете, – вздохнул я. – Наглость, конечно, второе счастье, но… Вы поставили человека в безвыходное положение, он влез в кредиты, и ему, действительно, будет одна дорога – в полицию, если вы не вернете деньги. И знаете, мне что-то подсказывает, что встреча с ней – не в ваших интересах. Судя по этим сумкам, вы в Москву не только ради Коли приехали. Есть и другие делишки, не правда ли? Стоит ли рисковать? Но, если вы так уверены в себе и не хотите разойтись миром, то давайте попробуем? Мы выйдем за дверь и сразу наберем полицию. А вы пока никуда не уходите.

Парни уставились друг на друга, потом на нас.

– А чего ждать? – пожал плечами Валера. – Звони прямо сейчас. – Он завел руку за спину и достал оттуда пистолет. – Звони, звони, а я тебе в репу стрельну.

В комнате повисло молчание. Мы с Рыжих, как зачарованные, уставились на ствол.

– Ну, чего не звонишь?

– Как же ты будешь стрелять? – с усилием спросил я. – Это «хрущевка», в самой дальней квартире услышат. Всё равно не успеете смыться. Кто-нибудь и без нас позвонит в полицию. Лучше вы отдайте Николаю деньги, и мы пойдем.

– Нет, нет! Не слушайте его! – энергично замотал головой Рыжих. – Не надо денег, мы так уходим. Ментам звонить не будем, клянусь!

– Кто ж тебе теперь поверит? – с грустинкой молвил Валера. – Зря вы, мужики, сюдой пришли. Жизнь дороже, чем пол-лимона. Как говорится, ничего личного, но… Олежка, закрой дверь. И принеси скотч. Не хвылюйся, эксперт хренов, я в тебя обязательно выстрелю, если дергаться начнешь.

– Валер, а де той скотч?

– Ну, де, братан, – в муде! У сумци корычнэвой подывыся! Там, дэ подарункы дитям!

– Ага, вот!

Вошел Олег со скотчем в одной руке и наборной финкой в другой.

– Заклэй йим роты и звьяжы рукы, – распорядился Валера. – Вин вирно сказав: стриляныною тилькы сусидив розполохаємо. Трэба йих заризаты.

– Гаразд, а дали шо?

– Шо, шо: валыты звидсы будэмо.

– Так в нас жэ квыткы на завтра!

– Олэжко, ты дэбил? Мы будэмо чэкаты в одний квартыри з двома мертвякамы до завтра?

– Всэ зрозумив! Ну, мужики, вам свезло: плита на могилу в вас уже есть! – Он направился к нам, сверкая буркалами и поигрывая финкой.

Я схватил Рыжих за руку:

– Коля, повторяй за мной: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его…»

Комната завертелась перед моими глазами, а с нею и зловещие хохлы, как космонавты на вестибулярном тренажере, всё быстрее, быстрее, – и гигантская воронка поглотила их.

* * *

Я стоял в аэропорту, прямо посреди зала, а мимо шли люди. Господи, снова жив! Спасительная молитва! А где Рыжих? Я посмотрел вокруг: Коли не было. Неужели он остался там, в квартире? И его зарезали? Дрожащими руками я поискал на себе телефон. Вот он… «Имена»… «Рыжих». Я надавил кнопку вызова. Пошли длинные гудки. И где-то на десятом Коля ответил заспанным голосом:

– Лосев, ты чего? У тебя, вообще, часы есть? Я только лег… Что случилось?

– Ты жив?!

– Что за вопрос? Жив пока. А есть сомнения? Почему ты спрашиваешь?

– Да… приснилось, что тебя хотят зарезать.

– Кто?

– Хохлы.

– Кто? Хохлы? Не дождутся! И всё?

– Всё.

– Ну, спасибо за заботу, это очень приятно, особенно ночью.

– Извини, решил сразу проверить, а вдруг сон в руку. Как вообще дела?

– Ну, как? Денег нет. Кредиторы держат за яйца. Сидел полночи над хеттами. Да мы виделись с тобой позавчера, чего ты спрашиваешь?

– Да-да… Ты не обижайся, просто рад тебя слышать.

– Да взаимно! Просто спросонья не могу сразу радоваться.

– Ладно, ладно. Я, действительно, со временем переборщил.

– Ну, давай!

– Давай!

Гора с плеч! Значит, в этом пласте «Аквариума» Коля жив-здоров. Надо полагать, не убили его и в предыдущем… Ведь в «Аквариуме» как: если начнут убивать на одном витке, то и в других продолжат. Стригунова вон и в Южноморске, и Венеции шарахнуло. Хорошо, а я что здесь делаю? Опять куда-то улетаю? Но я стоял лицом дверям с надписью «Выход/Exit» и спиной к стойкам регистрации. Прилетел? Однако багажа у меня не было. Так я Аню, что ли, провожал? – осенило меня. В Южноморск? И сейчас я на месте Лосева, который потерялся в прошлой серии?

Я не очень обрадовался такой возможности. В той, предыдущей серии я начал разруливать проблемы жены и дочери, а сейчас что же – всё заново? С отнюдь не гарантированным результатом? Так легко выручать Аню и Лену «Аквариум» мне уже не даст. Я опережал Лосева номер пять, не вернувшегося из аэропорта, больше чем на сутки, а сейчас откатился назад. Один плюс в ситуации: теперь я точно не поеду с Рыжих к хохлам. Постой, постой: я ведь я виделся вчера с Колей в издательстве, и он мне ни слова не сказал про ночной звонок! И не напрягся, когда я сейчас упомянул про хохлов! Как-то это неестественно! А может, здесь всё развивается совершенно по-другому?

И, словно в ответ на этот вопрос, я увидел идущих прямо на меня Стригунова и Лилу. Я помотал головой, как конь, но видение не исчезло. Они катили свои чемоданы от входа и, поравнявшись со мной, совершенно равнодушно скользнули по мне взглядами и даже не кивнули. Конспирация? Но в глазах их я не увидел и тени узнавания, а глаза в подобных случаях выдают. Они просто меня не знали и прошли, как мимо столба. Ольга была в сиреневом, а у Павла Трофимовича не наблюдалось никаких признаков пережитого инсульта. Так что же: они в Венецию летят? Не может быть, с тех пор прошел год! Тут я поймал себя на мысли, что не знаю, в каком, собственно, году летал в Венецию, – не было случая уточнить.

Итак, Лилу улетает, и я вовсе не смогу на нее рассчитывать, как это получилось у Лосева номер четыре. И с Леной всё будет как-то иначе. Кажется, с Рыжих, на его счастье, тоже. А со мной? Я скорее машинально, чем осмысленно, пошел вслед за Стригуновым и Лилу. Кто сказал, что они летят именно в Венецию? То, что за границу, очень даже вероятно – ведь это же «Шереметьево». Но ведь могут и просто в Южноморск, как Аня, причем тем же самолетом. Посмотрим, на какой рейс они зарегистрируются.

– Гражданин, минуточку! – Кто-то взял меня за локоть.

Я обернулся: полицейский и еще один человек в штатском.

– Младший лейтенант Отрошенко! – представился полицейский. – Проверка документов. Пройдемте в наш опорный пункт – это рядом.

– А здесь, что, нельзя проверить? – Я с сожалением посмотрел в сторону удаляющихся Павла Трофимовича и Глазовой.

– Там нам будет удобней. Нам еще надо задать вам пару вопросов. Пройдемте, гражданин.

– А в чем, собственно, дело? Может, вы меня с кем-то перепутали?

– Там выясним. Пройдемте.

И я пошел вместе с ними, – точнее, они меня обступили с двух сторон и повели.

Шереметьевский околоток был больше похож на офис – стулья с ножками из нержавейки, угловые столы, компьютеры, факс, принтер, ксерокс. Я достал документы и протянул Отрошенко, но их перехватил тип в штатском– молодой, с въедливым взглядом.

– Позвольте, вот младший лейтенант представился, а вы на каком основании берете мои документы?

– Майор Рокотов, Петровка, тридцать восемь. – Он показал удостоверение.

– Петровка? – удивился я. – Ну, тогда вы точно ошиблись. Чем моя скромная персона может быть интересна Петровке?

– Как знать, как знать… – загадочно молвил Рокотов, изучая мой паспорт и водительские права. – Могу я вас спросить, Борис Сергеевич: что вы здесь делаете?

– Жену провожал.

– А сами никуда лететь не собираетесь?

– Нет, конечно!

– А почему вы шли к стойкам регистрации, когда мы вас окликнули?

– Показалось, знакомых увидел.

– Каких знакомых?

– Ну, это вас совершенно не касается.

– Как знать, как знать, – повторил майор. – Выньте, пожалуйста, из карманов все ваши вещи.

– Что? На каком основании?

– Вы задержаны для установления личности и выяснения обстоятельств возможного правонарушения.

– Какого еще правонарушения?

– Вы подозреваетесь в телефонном терроризме и распространении заведомо ложных сведений.

– Что за бред? – Я остолбенел.

Телефонный терроризм?! Час от часу не легче! Может быть, Колюбакин пожаловался полиции на мой звонок ректору Буглеси в Венецию? Однако это было в другой серии, и, к тому же, еще через несколько часов!

Машинально я выложил бумажник, носовой платок, визитные карточки давно забытых людей, какие-то чеки, квитанции. От «звенящих» вещей – телефона, часов, мелочи, ключей от квартиры и машины – я освободился еще раньше, чтобы пройти рамку металлоискателя перед опорным пунктом. Отрошенко взял лоток с ними и так мне и не вернул. Среди вынутых из карманов бумажек я увидел шереметьевский парковочный талон.

– А на какой срок я задержан?

– Закон позволяет на сорок восемь часов до предъявления обвинения.

– Так у меня же машина здесь на парковке! Всего на полтора часа – видите талон? Потом начислят пеню в пять тысяч или отволокут на штрафстоянку! Можно я с младшим лейтенантом схожу туда, продлю?

Рокотов воспринял мою просьбу без всякого энтузиазма, подозрительно на меня покосившись. Дескать, ага: ты вырубишь Отрошенко и уедешь?

– Не положено.

– Да будьте же человеком! Можно так еще: товарищ Отрошенко возьмет из моего бумажника деньги, пойдет и оплатит.

– Я на дежурстве и не имею права отлучаться по частным просьбам, – отказался, в свою очередь, младший лейтенант.

– Ну, вот так всегда у вас: мне еще не предъявили обвинение, а я уже наказан! Машина-то здесь при чем?

– Все свои претензии вы можете изложить следователю, – заявил майор.

– А вы кто?

– Я оперативный работник.

– Где же этот следователь?

Рокотов пожал плечами:

– Дома спит. Это мы по ночам работаем, а у них нормированный рабочий день. Увидитесь утром, я полагаю.

– Нет, отлично! А чего вы меня утром не задержали?

– Потому что вы могли сейчас сесть на самолет и утром приземлиться в другом городе. Не исключено, что и в другой стране.

– В какой еще другой стране? При мне ни загранпаспорта, ни билета! Аренда парковки – всего на полтора часа!

– А откуда нам это было знать?

Я задумался.

– А положенный мне по закону адвокат когда будет?

– А у вас есть свой адвокат?

– Нет, конечно! Адвокатов имеют жулики, а жуликов вы не арестовываете.

Рокотов пропустил мимо ушей насчет жуликов.

– Тогда вопрос о назначении вам госзащитника тоже будете решать со следователем.

– А сейчас меня куда?

– Никуда. Здесь есть специальное помещение для задержанных, где вы и скоротаете время до утра.

– А вы?

– А моя миссия на этом завершена. Сейчас составлю протокол задержания и уеду.

– Послушайте, майор, но ведь мою машину тоже обыскивать положено.

– Да, когда прокуратура даст ордер на обыск. Мы ведь вас не обыскивали: вы, так сказать, добровольно предъявили имеющиеся у вас вещи.

– Ладно, пусть добровольно. Но, если мою «шкоду» отправят на штрафстоянку, у ваших коллег будут с ее обыском проблемы. Прошу отметить в протоколе, что я предупреждал.

Рокотов почесал в затылке.

– Хорошо! Отрошенко, возьмите из бумажника, сколько задержанный скажет, и оплатите на парковке. А я пока присмотрю за гражданином Лосевым.

– Спасибо!

Жена бы мне сказала: «В этом ты весь, Лосев: успешно решаешь даже не второстепенные вопросы и никак не решаешь главных!» Да, с машиной, ты, кажется, на время уладил, а вот как быть с непостижимым обвинением в «телефонном терроризме»? Что-что, а это меня совершенно никогда не привлекало! Доселе, оказываясь, благодаря «Аквариуму», на месте других Лосевых, я не получал сведений, что они совершали нечто не присущее мне. И вдруг… А «распространение заведомо ложных сведений»? Хотя… смотря, что считать этими «сведениями». Допустим, тот Лосев, чье место я сейчас занимаю, есть вариант меня самого, пережившего в Южноморске исчезновение этрускологов. И вот он, улетев в Москву, начинает говорить невыгодную для правоохранителей правду. Чем не «распространение»? А попытка дозвониться до влиятельных лиц в связи с бездействием органов в Южноморске могла быть трактована как пресловутый «телефонный терроризм».

Когда Рокотов закончил с протоколом и сунул мне его на подпись, вернулся Отрошенко и показал мне квитанцию об оплате парковки на сутки. Потом майор распрощался, а меня отвели в местный «обезьянник» – соседнее помещение, охраняемое зевающим сержантом. Там уже находился интеллигентный мужчина, чем-то смахивающий на меня самого – тоже седоватый, с морщинами на лбу и проницательным взглядом.

Мы поздоровались, и некоторое время сидели молча на устроенных в виде помоста нарах.

– Преступник сегодня какой-то странный пошел, – сказал, наконец, мой сокамерник. – Не знаю, похож ли я на авиационного дебошира, но вы точно не похожи.

– Я и не летел никуда.

– А за что же вас?

Я махнул рукой:

– Обвинение настолько абсурдное, что мне даже противно его пересказывать.

– Да и не надо, – улыбнулся он. – Вижу, что вас, как и меня, задержали напрасно. Меня зовут Федор.

– Борис, очень приятно.

– Взаимно. Вас, кажется, тяготит что-то, у вас растерянный вид. Не могу ли я вам чем-то помочь?

– Спасибо за участие, это такая редкая вещь нынче. Да только чем вы можете мне помочь, находясь в точно таком же положении, как я?

– С одной стороны, так, а с другой – помощь далеко не всегда выражается действием. Советы подчас бесценны, хотя дураки говорят, что предпочтительнее деньги.

Я засмеялся.

– Да, деньги мне точно не помогут. Вы, я вижу, соскучились здесь в одиночестве. Что ж, могу вас развлечь. Но предупреждаю, у вас может появиться желание попросить у него, – я показал на дремлющего за плексигласовой перегородкой сержанта, – убрать подальше от вас этого психа.

– Да ведь некуда убирать. Что же вы – буйный? – Однако испуга в глазах Федора я не заметил.

– Какое – буйный… Я не знаю, где я и что я. Я потерялся во времени и пространстве. Что вы мне можете посоветовать?

– Смотря, как потерялись… Вы где живете?

– Живу-то я здесь, местный… Если бы меня сейчас отпустили, то я поехал бы домой. Но там должен жить другой я, из иной реальности. Похожей на мою, но иной. Не знаю, как еще объяснить.

– Хм… очевидно, вы живете в мире, где много ваших двойников. И у вас трудности с собственной идентификацией.

– Никаких трудностей. Я – это я, даже с тех пор, как появились эти… видения. Но я оказываюсь на месте своих двойников в других, параллельных мирах, и не знаю, что они делали до меня, и что будут делать после. Возможно, мой предшественник и совершил нечто, за что я угодил сюда, но не знаю, что.

– Вы говорите – видения… А нельзя ли отказаться от них и вернуться в ваше изначальное состояние, когда их еще не было?

– Да весьма желательно! Но как я вернусь к себе изначальному, скажем, отсюда? Я вообще-то могу переместиться с помощью молитвы против бесов и проницаемых зеркал, да только не получается в изначальное состояние.

Федор задумался.

– Каковы бы ни были видения, всегда есть реальность и она одна. Покуда вы верите видениям, они от вас не отступят. А если вам отнестись к ним именно как к видениям?

– Хорошо, вы – видение. Что дальше?

– У вас есть чувство юмора, – отметил он с одобрением. – С ним легче. Если я в вашей жизни – видение, то рано или поздно я исчезну. Но только от вас зависит, насколько быстро это случится. Появлению фантомов предшествует какая-то причина, – вам нужно ее удалить. Покопайтесь в себе, найдите ее и скажите: ты только морок, наваждение, исчезни!

– Умом я это понимаю, но не знаю, как сделать в реальности. Я устал. Да что мы всё обо мне? Вы-то по какой причине здесь?

– Похоже, меня обвиняют в том, о чем я предупреждал. Я чувствую приближение опасности. Вчера днем я должен был вылететь из Южноморска.

– Из Южноморска?

– Да, я там живу. На регистрации я вдруг с необыкновенной ясностью понял, что самолет разобьется. Я сказал об этом всем, кто был рядом. Начался скандал. Меня отвели в офис авиакомпании. Я настаивал на том, чтобы мне поменяли билет. В конце концов, я купил с большой доплатой билет на самолет другой авиакомпании. Как я ни призывал, никто больше не последовал моему примеру, – напротив, многие выражали неудовольствие, что я задерживаю регистрацию.

– И что же?

– Самолет разбился. Все погибли.

Мне стало жарко.

– «Эйрбас»? Авиакомпании «Зюдвинд»?

– Совершенно верно. Вы, я вижу, уже слышали об этой трагедии.

– Д-да, – выдавил из себя я.

– Ну, вот. А когда я прилетел сюда несколько часов назад, меня задержали. Я под подозрением, потому что знал о катастрофе. А те из аэропорта, кто меня не послушал, – получается, нет.

– Ну да, ну да… – пробормотал я. – Вы единственный выжили, вам и отвечать. Мне это всё очень знакомо. В сущности, с похожей ситуации и начались мои блуждания в лабиринте… Все исчезли, а я нет…

Я хотел еще сказать, что был в том падающем самолете, но переместился из него благодаря молитве, однако Федор вдруг зевнул и потер глаза.

– Тянет в сон, простите великодушно. Трудный сегодня был день… Я, с вашего позволения, подремлю немножко.

– Конечно, конечно!

Он снял ботинки, поставил их аккуратно вниз, прилег на топчан-помост, повертелся так и сяк, а потом устроился на боку, положив под голову руки. Я же лег на спину и смежил было веки, как Федор повернулся ко мне и сказал:

– Между тем, в моем рассказе что-то не так. Вот вам упражнение для борьбы с фантомами: подумайте утром, что именно. – И снова отвернулся.

Еще один говорит загадками! Что-то не так? А что? Ага, вот что: ни тогда, когда я шел по «гармошке» в «эйрбас», ни после, в самом самолете, никто не говорил про странного человека, предрекавшего крушение. Да тот же Киров, послушав Федора, ни за какие коврижки не поднялся бы на борт! Другое дело, что регистрация идет два часа и далеко не все могли услышать предсказание. Судя по рассказу Федора, скандал, в основном, развивался в офисе «Зюйдвинда», куда его отвели. Так что, если здесь «что-то не так», то пятьдесят на пятьдесят, серединка на половинку. Но как это мне поможет в борьбе с фантомами?. Под эти мысли я уснул, не понимая даже приблизительно, как.

Когда я проснулся, Федора на нарах уже не было. Уже увели? А я так и не узнаю разгадку его шарады! Но, скорее всего, Федор меня просто обманул. «Просто»? Нет, не просто: рассказывая, он, без всяких сомнений, знал, что я знаю про «эйрбас». История была рассчитана на мое знание, а не на незнание. И, если в ней таится обман, то это нечто более основательное, что тот факт, что пассажиры не обсуждали при мне предсказание Федора. А почему он меня прервал, когда я сам захотел рассказать про «эйрбас»? Имеет ли это отношение к обману? И тут меня осенило: ведь непропавшие этрускологи улетали с конференции не раньше 27 апреля, а вчера, когда Федор якобы напророчил падение самолета, было 24-е! Да и вообще: в Южноморск я летал в прошлом году! Но я поверил, что это было именно с тем «эйрбасом», в котором я оказался после «филологического пира» у Сталина. А почему? Да потому что хотел верить, как верил во всё, что происходит в мирах «Аквариума», хотя знал, что это ненастоящая реальность. А как там сказал Федор? «Покуда вы верите видениям, они от вас не отступят».

Мои размышления прервал появившийся перед «обезьянником» Отрошенко. Он постучал в решетку и сказал:

– Поднимайтесь, Лосев! За вами приехали.

– Кто приехал? Я вам, что, шкаф – возить меня туда-сюда?

– Из прокуратуры. Собирайтесь!

Ну, если из прокуратуры… Поясница ныла от жестких нар. Я сел, кряхтя, обулся. Отрошенко отпер замок.

– А скажите, младший лейтенант, вчера было крушение самолета компании «Южный ветер»?

– Не слышал.

Так, понятно, Федор меня дурачил.

– А куда делся человек, что сидел со мной?

– В психушку отвезли, на экспертизу.

– А чего вы меня с психом в одной клетке держали?

– Мы не психиатры, чтобы диагноз ставить. Может, он и не псих еще.

В соседней комнате меня ждали два крепыша в штатском – вроде Рокотова. Отрошенко отдал им мои вещи в бумажном пакете, вместе с описью и протоколом, и мы пошли к выходу. Там нас ждал черный «БМВ» или «бумер», как говорят в народе.

Стиснутый на заднем сиденье двумя конвоирами, я думал о том, что все вопросы Федора были подсказками. «Вы говорите – видения… А нельзя ли отказаться от них и вернуться в ваше изначальное состояние?.. – Да весьма желательно!». И тому подобное. Он знал, что я отвечу, и спрашивал исключительно для того, чтобы ответ прозвучал. Для меня, а не для него. Свою историю про «эйрбас» Федор рассказал после того, как призвал меня удалить причину, по которой я оказался среди фантомов. Ликвидация одного такого фантома – крушения самолета – произошла прямо в моем присутствии. Надо полагать, это и было пресловутым «упражнением». Мне нужно сделать нечто подобное, чтобы вернуться в реальный мир. Но что?

* * *

Я как-то невольно возгордился, когда понял, что меня привезли в Генпрокуратуру на Большой Дмитровке. Пусть это и не я подозреваемый, а Лосев номер неведомо какой, но им занимается не районная прокуратура и даже не городская, а Генеральная! Не хухры-мухры! Знай наших – парней из «Аквариума»!

Но еще больше я удивился, когда в кабинете, в который меня доставили, увидел знакомого лысого человека с вдавленным носом.

– Румянов! – воскликнул я. Нет, «подозреваемый» – не один из моих неведомых двойников, а именно я, только сумевший улепетнуть из Южноморска в Москву! Подтвердилось мое первоначальное предположение в околотке, что взяли меня за «распространение» правды об этрускологах. Ну, что ж, так, может быть, проще: предупрежден, значит, вооружен.

Следователь, между тем, нахмурился:

– Откуда вы знаете мою фамилию? На дверях этого кабинета нет таблички!

Вот тебе раз! Да, «Аквариум» в своем репертуаре: бросит сначала «подсказочку», и, как только я ей поверю, и тут же меняет ситуацию на сто восемьдесят градусов! Судя по глазам того Румянова, что сидел передо мной за столом, он явно со мной никогда не встречался. И в Южноморске, наверное, не был.

Я ответил уклончиво:

– Ну, страна должна знать своих героев.

– Я не медийная фигура, чтобы страна меня знала.

– Ну, это вам только так кажется. Следователь по особо важным делам Генпрокуратуры – медийная фигура.

Но Валентин Игоревич продолжал глядеть на меня с подозрением.

– В странные игры вы играете, Лосев. Если не сказать больше. Однако, начнем. – Он взял ручку, придвинул к себе бланк протокола. – Ваша фамилия, имя, отчество?

Я засмеялся.

– Вы же сами назвали мою фамилию.

– Это не имеет значения. Я могу ошибаться. По закону вам необходимо полностью представиться.

Я представился, и дальше повторился тот же опрос, что уже имел место в баре «Аквариума». Покончив с анкетными данными, Румянов спросил:

– Вас задержали в аэропорту «Шереметьево». Что вы там делали?

– Меня уже спрашивали.

– Я не спрашивал. Итак?

– Провожал жену в Южноморск.

– На конференцию этрускологов? – как-то скривился Валентин Игоревич.

Я опешил. Всё-таки – этрускологи! Этот «Аквариум» нещадно дергает меня за ниточки в разные стороны, как Петрушку!

– Почему этрускологов? – пробормотал я. – Филологов. Моя жена – филолог.

Следователь смотрел на меня, сдвинув брови.

– Теперь – филологов… Это настоящая конференция?

– Что значит – настоящая? Бывают ненастоящие? Впрочем, спросите у жены.

– Спросим. Маловероятно, что конференция филологов с участием вашей жены будет проходить в том же городе, где вы устроили провокацию.

– Какую еще провокацию? – Начинается! – Я никогда не был в Южноморске! – добавил я от лица Лосева номер пять, проверяя реакцию Румянова.

– Мы знаем, – тут же попался он. – Но в местной гостинице вы забронировали по интернету пятьдесят номеров якобы для участников конференции этрускологов. В числе которых были и вы.

Я искренне удивился:

– Откуда у меня деньги на бронирование пятидесяти номеров? Я бедный писатель!

– Не прикидывайтесь, Лосев. Вы нашли в Южноморске новый отель, который не требует предоплаты за бронирование. И заказали от лица несуществующего оргкомитета конференц-зал в городской библиотеке. Местные СМИ, естественно, вслед за библиотекой анонсировали мероприятие. В университете узнали и тоже захотели участвовать. Городские власти поддержали. Не каждый день в провинциальном городе проходят международные конференции!

– И зачем, спрашивается, мне это делать?

– Чтобы в день открытия мнимого мероприятия анонимно звонить во все инстанции и писать в интернете, что участники конференции одновременно исчезли, войдя в гостиницу «Аквариум». А поскольку журналисты собрались в назначенный час в библиотеке и ждали открытия, то они официально передали в редакции информацию о загадочном исчезновении делегатов. Тогда подключились органы. Это и было, очевидно, то, что вы ожидали. И я тоже хочу знать: зачем?

– А это доказано: что я бронировал, заказывал, звонил по телефону и писал в интернете?

– Да, установлено, что сообщения поступали с ваших аккаунтов и с вашего мобильного телефона, – не с основного, а с того, что у вас в планшете.

Ах, Лосев номер пять, стервец!

– А при чем здесь телефонный терроризм, как сказал майор Рокотов?

– Поскольку к мнимому инциденту были подключены органы правопорядка и подключены серьезно, ваши деяния можно инкриминировать как телефонный терроризм. Впрочем, этот пункт еще нуждается в уточнении. Вы едва не спровоцировали международный скандал, поскольку заявили в числе делегатов иностранных ученых. Спасибо МИДу, который быстро сумел доказать, что это фейк. Тогда вы, неудовлетворенный, вероятно, резонансом, попытались повторить нечто подобное за границей, в Венеции, действуя по той же схеме: бронирование мифическим оргкомитетом отеля «Альвери», информация в местные СМИ, привлечение Венецианского университета. Но эту провокацию, названную вами конгрессом венетологов, удалось предотвратить.

– Как же удалось, когда Стригунов и Глазова туда полетели? – вырвалось у меня.

– Что?! Кто полетел? Подробнее, пожалуйста!

– А какой смысл? Я вам уже говорил подробно в Южноморске, когда вы там меня допрашивали! И что толку? Просрали расследование и теперь лепите из меня «телефонного террориста», чтобы самим ни фига не делать!

– Попрошу вас не выражаться! Вы же никогда не были в Южноморске! И я, кстати, тоже!

– Да, – устало сказал я, – извините. Вы такая же марионетка «Аквариума», как и все остальные, и в своем нынешнем амплуа, действительно, не бывали в Южноморске.

– Какого еще «Аквариума»? Это же название южноморского отеля, который вы бронировали!

– На какие числа я его бронировал?

– На восемнадцатое – двадцать первое апреля.

– А отель «Альвери»?

– На двадцать пятое – двадцать восьмое.

– «Аквариум» и «Альвери» были забронированы оба на двадцать пятое – двадцать восьмое апреля! Не знаю только, какого года. Румянов, никакого расследования нет! И вас нет, вы фантом! Вас хватает только на то, чтобы по воле «Аквариума» корректировать даты – достоверности ради! А то обе «провокации» приходятся на одни и те же дни!

Валентин Игоревич откинулся на спинку кресла.

– Среди версий о ваших мотивах была и писательская деятельность. Слушаю вас и убеждаюсь, что она наиболее вероятна. Наряду с шизофренией, – прибавил он. – Впрочем, тут одно другому не мешает. Психиатрическая экспертиза покажет. Вы что же: прославиться таким образом хотели?

– Психиатрическая экспертиза?.. – повторил я. Ага, и Федора на нее отправили. – Да, Румянов, точно, писательская деятельность. Один из моих двойников написал обо всём этом роман. И вы существуете только потому, что существуете в романе. За его пределами вас нет.

В этот момент со следователем произошло нечто необъяснимое: он, как зеркало «Аквариума» перед тем, как стать проницаемым, задрожал мелкой рябью, и физиономия его стала размываться, особенно по краям. Впрочем, может быть, мне показалось, потому что, когда через секунду Валентин Игоревич выпрямился в кресле, его облик снова стал четким, как будто кто-то устранил помехи в телевизоре, поправив антенну.

– Еще как существую, на вашу беду! – прогремел Румянов. – Итак, ваш мотив: устроить грандиозные скандалы и написать по свежим следам роман?

– Скажите, Валентин Игоревич, каким образом я вас узнал, если мы не встречались? Ведь вы, действительно, не медийная фигура.

– И каким же, мне тоже интересно?

– Мой двойник, автор романа, вас придумал, вот и всё. – Я прикрыл глаза и вспомнил слова Федора о причине существования фантомов: «Вам нужно ее удалить. Покопайтесь в себе, найдите ее и скажите: ты только морок, наваждение, исчезни!»

Так, может, надо удалить роман? Точно! Вот если бы я был дома, за компьютером Лосева номер пять! Постой, но разве техника имеет какое-либо значение в том, что я, размноженный в зеркалах «Аквариума», написал роман? Он написан не на компьютере! Этот компьютер не материален! Он у меня в голове! Надо просто представить его себе воочию, включить…

Откуда-то издалека ко мне пробивался голос Румянова: «Что с вами? Очнитесь! Вам плохо? Сейчас я водички…» Титаническим усилием воли я усадил себя за свой стол, включил системный блок, монитор… «Да воскреснет Бог!..» Замерцал экран, всплыла заставка, выстроились в ряд ярлычки… В мои зубы толкался край стакана, из которого следователь пытался меня напоить, вода лилась на подбородок и грудь. «Мои документы», нажимаю… Ищем… Как там – «Этрусское не читается»? В самом низу должно быть. Но нет такого файла. Нет! Подожди, там же не «Этрусское» было, а «Etрусское»! Латиницей начинается, значит, это наверху списка, а не внизу. Вот, есть! Голос Валентина Игоревича ослабел до комариного писка: «Кто-нибудь! Позовите медика! Подозреваемому плохо!» Я открыл документ, засветилось белое поле с шеренгами черных строчек: «Борис Лосев. «Etрусское не читается». Роман». «На воздух его надо, на воздух!» – пищали потусторонние голоса. «Выделить», нажал я. Потом: «Выделить всё». Голубая тень легла на текст. “Delete”, – ударил я по клавише, как пианист, финальным аккордом добивающий сонату. Ослепительный свет хлынул из освобожденной страницы, и под почти уже неслышимый визг: «Искусственное дыхание ему нужно!» – мое тело утратило вес и взлетело ввысь, подхваченное дуновением неведомого ветра.

* * *

– Ваш паспорт, пожалуйста, – сказал голос по ту сторону света.

Я открыл глаза и увидел прямо перед собой, за гостиничной стойкой, того самого портье, что встречал нас в «Аквариуме» в день заезда. Я оглянулся: за мной стояла очередь этрускологов из автобуса. Вон Киров блестит очками, улыбается. Вау, «Киров с нами»! А вон, на диване, мой чемодан и портфель. Это что – мы опять в гостиницу заселяемся?

– Ваш паспорт, будьте добры, – повторил портье, несколько озадаченный задержкой.

Я посмотрел на документ в своей руке.

– Нет, – помотал головой.

– Простите?

– Я передумал. – И положил паспорт обратно в карман. – Этрусское не читается.

Я взял портфель и чемодан и пошел к выходу под недоуменные взгляды делегатов. По пути я миновал зеркало, в котором не отразился, и снова покачал головой: дудки, хватит, никаких зеркал! Только через двери!

Об авторе

ВОРОНЦОВ Андрей Венедиктович родился в 1961 году в Подмосковье. Автор первого художественного романа о Михаиле Шолохове «Огонь в степи» («Шолохов»), романов «Тайный коридор», «Необъяснимые правила смерти», «Называйте меня пророком» («Будущее не продаётся»), «Последний хеллувин маршала» и многих других произведений, в том числе исторических (книга «Неизвестная история русского народа»). Два романа А. Воронцова вошли в «Библиотеку русской литературы на китайском языке» в 50 томах (Пекин, 2018, 2019). Секретарь Правления Союза писателей России. Лауреат Булгаковской премии, Общероссийской премии «За верность Слову и Отечеству» за роман «Шолохов», обладатель Гранта Президента Российской Федерации за книгу «Михаил Осипович Меньшиков».

Content

Андрей Воронцов
Корабль в пустоте

Об авторе