Еда

От автора

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий… ты одна мне поддержка и опора, о великая, могучая человеческая еда… Не будь тебя — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается в мире? Но ты есть — и я могу радостно отстукивать вилкой по тарелке: «Жизнь продолжается! Будем есть — будем жить!»

Этот небольшой сборник рассказов и рассказиков — про еду.

Тут нет рецептов. Тут — просто разговоры о еде или около нее. Да, домохозяйка, да, это не для тебя. Ну или для тебя — сними фартук и сядь почитай. Или не сейчас, а потом… А впрочем, ну его! Не читай вовсе! Ничего-то тут нет: байки одни. Решительно никакой пользы — ни тебе, ни отечеству! Да и тебе, суровый литературовед, нечего тут ловить. Философия этого текста не глубже столовой тарелки (даже на кастрюлю не тянет). Что хотел сказать автор, и так понятно: он, автор, любит покушать. И поговорить. А так — никакого абстракционизму, никакого постмодернизму! Просто слова во всех видах: вареные, жареные, тушеные.

Не любо — не кушай, а ж… врать… не мешай!

Кефир

Ангел-вышибала вышел покурить на балкончик.

Смена была тяжелая.

Души сегодня какие-то на редкость бестолковые, просто на вежливое «Вам пора» не реагируют.

О времена, о нравы!

Этот последний вообще ему в штанину вцепился мертвой хваткой и рычал, как собака. Еле оторвал. Дал подсрачника, придал ускорение — проваливай к мамочке, идиота кусок!

И кому такое надо? Ангел не стал смотреть на землю, потому что догадывался: ходит какая-то по бабкам, по церквям, по врачам… сильно хочет ребеночка! Эти суки там, наверху, любят такие фокусы выкидывать! И да — плевать, что мысли его все прочитали. Всех в ад не сошлете, кому-то и здесь работать надо.

Ангел все-таки посмотрел вниз.

Поискал знакомые лица.

Не эту ли девчонку он когда-то подтолкнул к краю? Мялась, жалась, озиралась, смотрела затравленно…

Ага, вот она, ну что, любезная, как твои дела? Ничего, смотри, куда-то едет…

Девчонка (ей лет восемь, не больше) обернулась на родителей.

— Не волнуйся, милая, — сказала ей мама. — И пиши нам. Как доехала, чем кормят…

Девочка втянула голову в плечи.

— А там будут кормить?

— Ну, конечно, будут кормить…

— Будут кормить… — как будто успокаиваясь, сказала девочка.

— А ты думала: нас везут на убой, что ли? — засмеялся какой-то мальчишка постарше, стоявший рядом. — Это ж летний лагерь, а не этот… конт… контрационный! Конечно, будут кормить! Но не факт, что тебе понравится! — И он засмеялся.

Ангел-вышибала тоже расхохотался и бросил вниз окурок.

Гениально! В следующий раз, когда кто-то из приставучих начнет донимать вопросами: «А там можно жить, там точно можно жить?»

Он скажет:

— Конечно, можно. Но не факт, что тебе понравится.

И засмеется.

А девочка тем временем сидела в автобусе, прижавшись носиком к холодному стеклу.

Ее ждало суматошное лето в лагере, страшилки у костра, печеная картошка, втихаря обрываемые с деревьев зеленые яблоки (кислющие, но вкуснота!) и обязательный кефир на полдник.

Она раньше терпеть не могла кефир, но с тех пор полюбит.

Ведро еды

Бабушка рассказывала, что, когда она была маленькой, на нее иногда нападало привередство и она отказывалась есть что дают. Мой прадед был печником — уважаемая профессия! — а прабабушка хорошо вела хозяйство, поэтому жила семья — по тем временам — в достатке.

Жили они в деревне, в Черниговской области.

И вот как-то моя бабушка (тогда — крепенькая смурная девочка, которая теперь смотрит на меня с их единственного семейного фото) отказалась есть свой обед. Так и представляю, как она недовольно посмотрела в тарелку и буркнула: не буду!

А моя прабабушка (тогда — статная женщина с суровым лицом) сказала ей что-то вроде: пока не съешь свой обед, из дома не выйдешь, Людмила.

А бабушка, наверно, только бросила на нее взгляд исподлобья и осталась наедине с тарелкой остывающего борща. Или щей. Или каши.

А прабабушка как раз собиралась идти кормить свиней.

Взяла ведро с помоями и вышла из дома.

И как раз в тот момент кто-то постучал в калитку. Прабабушка поставило ведро на крыльцо и пошла открыть.

Пришли двое детей — мальчик и девочка. Ужасно худые и оборванные. Тогда ведь был голод на Украине, вот эти дети (видимо, сироты) и брели по свету, побираясь у добрых людей.

Прабабушка подумала: пусть бы Люся поглядела на них! Тогда бы ела все, что дают.

Она сказала:

— Подождите, сейчас я вам вынесу кое-чего.

Зашла в дом и стала собирать в узелок: сала там кусочек, хлеба, еще чего.

А потом взяла с собой бабушку и вышла во двор.

Дети сидели около помойного ведра — которое прабабушка оставила на крыльце, так и не донеся до хлева, — и дружно уничтожали его содержимое. С огромным аппетитом и превеликой радостью.

Бабушка после этого всегда ела что дают.

Даже я, которой эту историю рассказывали в детстве, тоже выросла совершенно непривередливой.

А эти дети? Дети, которые ушли тогда с нашего двора с узелком с едой, и пошли неизвестно куда — что с ними стало? Куда они попали, кроме воспоминаний моей бабушки и моего воображения, рисующего их чумазые мордашки, на которых отражается искренняя радость от того, что им в руки попало целое ведро еды?

Никто не знает.

Но думаю, сейчас их уже наверняка нет в живых. Может, они с бабушкой встретились где-то там, где нет голода. И бабушка сказала им спасибо — за всю нашу семью.

Куриный суп

Моя первая влюбленность была ужасно неудачной (да и вторая, и третья тоже впоследствии не порадовали, но это потом, через годы…).

Мне было семнадцать. Я безумно страдала, жутко психовала и без конца срывалась на окружающих.

— Чего ты такая стала бешеная? — как-то спросила меня бабушка после того, как я ей надерзила.

— Потому что я — озлобленная на весь мир старая дева! — крикнула я.

Бабушка захохотала.

Я помню, как она прямо-таки согнулась пополам от смеха. На ней был фартук с подсолнухами и серое домашнее платье. И тапочки с заломленными задниками и дырками, прорезанными для распухших косточек.

В отчаянии я, громко топоча, помчалась в свою комнату, хлопнула дверью и бросилась на кровать — рыдать. (О боже, какая рифма!)

Через какое-то время в дверь постучали.

— Эй, обозленная на весь мир старая дева! — крикнула бабушка. — Иди обедать!

От рыданий я порядком оголодала, поэтому, скрыв обиду на бабушкину иронию, все-таки выползла из спальни.

На столе стояла тарелка куриного супа.

Я взялась за ложку, и…

Бабушка подошла ко мне, положила руку на плечо и стала говорить о том, что нельзя злиться на весь мир, что надо быть доброй. И все эти простые слова как-то входили в мою голову, потому что вообще всякая проповедь доброты по-настоящему усваивается только в сочетании с куриным супом.

Если я до сих пор не озверела — это всецело заслуга бабушки и куриного супа.

Я стараюсь, я очень стараюсь.

Шеи, «пупки» и Бог

Когда мы жили втроем — я, отец и бабушка, — у нас было очень мало денег.

Я имела склонность пропивать стипендию, а отец — зарплату.

Поэтому питались мы в основном на бабушкину пенсию и ели то, что бабушка готовила.

Она очень часто варила суп с куриными шеями. Это была очень медленная еда, так как шеи приходилось аккуратно разбирать, по позвоночку, и вытягивать из них белую трубку — горло, что ли?

И однажды отец сказал:

— Мама, я не могу. Пожалуйста, не надо больше этих шей!

А бабушка ответила:

— Ну хорошо, ладно.

И на следующий день приготовила суп с куриными желудками. Их удобно есть, в них вообще нет костей. Бабушка называла их «пупки».

Суп с «пупками» был нашим с отцом любимым.

Собственно, это очень здорово — однажды попросить что-то и получить это — так легко и просто.

Если бы Бог был моей бабушкой, было бы здорово.

Но, к сожалению, это не так.

Оладушки

Я влюбилась. У меня, толстой, кривозубой и перхотноголовой, не было шансов на взаимность.

Он, разумеется, выбрал другую — изящную, голубоглазую феечку.

Все мы трое учились в одной группе.

Я наблюдала, как он за ней ухаживает, и страдала.

Она вроде как отвечала на его ухаживания.

Мне было нестерпимо любопытно, как далеко зашли их отношения. Как-то раз я постаралась с ней разговориться, до этого-то мы особенно не общались, только если парой слов по учебе перекидывались, ну там:

— Тебе учебник по старославу выдали?

— Выдали, но половины страниц не хватает.

или:

— А чем там «Одиссея» закончилась?

— Таки приплыл.

И вот я завела с ней беседу более продолжительную, то да се.

И она мне сказала:

— У меня Антон был в гостях на той неделе…

А я:

— Ну и как?

— Я его оладушками угощала…

— Ну и?

— Всего пять штучек съел.

— Пять? — У меня отвисла челюсть.

— Я-то сама всегда уминаю не меньше десятка, а тут тоже пришлось сдерживаться… — горестно протянула она.

— Да, — ответила я. — Я иной раз и больше десяти могу съесть…

— А хорошие какие оладушки! Поднялись славно! — продолжила она.

— Ну он-то ушел и ты хоть поела по-человечески?

— Конечно! Еле его выпроводила.

Ни у нее, ни у меня ничего с этим парнем не сложилось.

А с ней мы очень хорошо дружили. Оказалось, что она такая худенькая из-за метаболизма. А так нормальный человек, умеет оладьи есть.

Мелкая картошка

Я сидела за столом и читала.

Книжку я удобно пристроила между тарелкой и сахарницей.

И старалась есть аккуратно, чтобы не забрызгать жиром страницы.

Мама сидела у мусорного ведра и чистила картошку.

— Мелкая… — пробурчала она. — Час тут провожусь, а съедим за два раза.

Я только пожала плечами.

— Чего ты все время читаешь? — продолжала мама.

— Это по учебе…

— Что по учебе? — Мама обернулась в мою сторону. Нож как-то угрожающе блеснул в ее руке. — Я тебя спрашиваю: чего ты все время читаешь? За столом читаешь, в туалете читаешь — жрешь и читаешь, срешь и читаешь! Конечно, если все читать и не думать о том, что ты сейчас делаешь, так и будешь толстеть! Посмотри на себя!

— Мама! — От резкого взмаха ложки на страницу все-таки попало несколько брызг.

— Вон какую морду наела! — Не унималась мама. — Я уже молчу про нижнюю часть туловища! Одежда на тебе трещит!

— Мама!

— Что «мама»? Откормила мама корову на свою голову!

Я вскочила из-за стола и, схватив книжку, бросилась вон из кухни.

— А не доела чего? — крикнула мне вслед мама.

— Сама доедай!

Так вот и оставались на страницах книг следы жирных капель и моих слез.

Пожалуй, я сама состою из жира и слез. Где-то пятьдесят на пятьдесят.

Шоколадки

Фольклор не всегда прав. Знаете этот анекдот про хо… украинца, который если не съест, так понадкусывает? А я вот родом оттуда. Но это не про меня анекдот, ей-ей. Это про мою сестру.

Как-то раз заглядываю я в нижний ящик стола — а там — ну ничего ж себе! — рядком лежат шоколадки: «Марс», «Сникерс», «Баунти», «Натс», «Пикник»… В общем, ассортимент коммерческого ларька 90-х. И все — вскрыты! И от всех — невооруженным взглядом видно! — кусочек откушен.

Это что такое?

Зову сестру. Вот она, пришла. Волосы на прямой пробор расчесаны, и с обеих сторон — ряды разноцветных заколочек, плотно-плотно друг к другу пригнаны, по тогдашней школьной моде. Свитер шерстяной зелёный мамой связан, джинсы — добрые люди отдали, а полосатые разноцветные носочки — шик, шик! — на рынке куплены. Очки в розовой оправе. И взгляд сердитый.

— Откуда у тебя — это? — говорю я тоном, каким в сериалах родня выкатывает предъявы подростку, у которого нашли травку.

— Купила…

— А деньги откуда?

— Со сдачи скопила… — правдоподобный ответ.

Задаю самый главный, самый животрепещущий вопрос:

— А не поделилась почему?

— Это экспериме-е-ент…

— Чего?

— Я хотела понять, какая из них вкуснее…

— И? — только и смогла сказать я.

— Не поняла. Я только по разу от каждой откусила. А больше в меня не лезло. Они слишком сладкие. — Вид у нее был виновато-растерянный.

Надо было спасать эксперимент.

— А давай наоборот сделаем: ты сперва выберешь самую невкусную. И отдашь мне — я доем. Потом попробуешь оставшиеся — и опять выберешь самую невкусную… И так далее… Ну?

Но, откусив еще по разу от каждой шоколадки, сестра вновь зависла:

— Наверное, самая невкусная — вот эта, в ней изюм. Не люблю изюм. Хотя, может быть, вот эта еще хуже — на зубах вязнет, еле прожевала. И еще один претендент — вот эта, какие-то в ней странные опилки…

— Это кокос!

— Ну кокос… Хотя все-таки, наверно, изюм хуже… Не зна-а-аю…

— Ты просто делиться не хочешь! — стала сердиться я. — Жадина!

— Я просто не могу выбрать!

— Тогда ты тормоз!

— Нет, я не тормоз!

— Жадный тормоз!

— Нет!

— Тормознутая жадина!

— Нет! — сестра не на шутку разозлилась. — Я учёный! Я провожу эксперимент!

— Ну и проводи! А мне надоело! Я пойду чай пить! Тем более что мама халвы купила.

Я развернулась и ушла, а сестра так и осталась наедине с батареей шоколадных батончиков. Думаю, она так и не определилась, который из них вкуснее. Она потом так же и между мальчиками выбирала — в которого влюбиться. Влюбиться, конечно, безответно, как полагается в таком возрасте, и писать в дневнике разноцветными ручками: «Сегодня весь день прогуливалась по коридору второго этажа в надежде увидеть его…» Только каким цветом написать это «его»? Тоже ведь поди выбери!

А эксперименты сестра стала проводить уже в вузе. Она на химфаке училась.

Студенческие буфеты: сравнительная характеристика

В моем родном вузе в буфете стоял электрический самовар. Если кто экономил, можно было приходить со своей кружкой и набирать кипяточку. Я так и делала. И чай и сахар (два кусочка) с собой брала.

И бутерброд с колбасой.

Я добилась этого бутерброда в ходе яростных боев с бабушкой.

Бабушка мне упрямо навязывала бутерброд с салом.

Нет, я любила сало, даже очень. Но есть в университете бутерброд с салом, как будто я из деревни! Да что обо мне подумают! Поэтому я требовала бутерброда с колбасой.

— Ты бы еще кровянку мне дала! — оскорблялась я.

— Так ты же любишь кровянку! — недоумевала бабушка.

— Бабушка! Ну как ты не понимаешь! — ныла я. — Ну я сама колбасы куплю!

— Что ты, что ты… — причитала она. — Ладно, ладно… Я куплю тебе колбасы.

И бабушка покупала какую-то самую дешевую резиновую колбасу, но если ее класть на хлеб с маслом, то ничего, есть можно.

А потом я поступила в Петербургский университет и уехала из дому. У меня было очень мало денег, а кушать хотелось сильно. И постоянно.

Как-то раз я пришла в буфет. За столиками сидели прилично одетые люди. Пили чай из аккуратных беленьких чашечек, вели культурные беседы. Ели.

Электросамовара не было — был кулер с горячей и холодной водой.

Я набрала кипятка в свою кружку. Ту же самую, что и в гомельские времена, — голубую пластиковую.

Потом купила поесть — овощное рагу.

Картошка, морковка, капуста…

Вкусно! Я старалась есть медленно — так культурнее, да и наедаешься лучше.

Получалось у меня плохо.

Еда, еда, что ж тебя так мало-то? Нет, не заканчивайся, не надо!

И вдруг совершенно неожиданно для самой себя я взяла тарелку в руки и… выпила всю жижу и вылизала остатки рагу!

О мой бог! Какой стыд! Прилично одетые люди даже ложками в чашках звякать перестали.

Эх, зря ты, баб Люся, покупала мне колбасу. Все равно от судьбы не уйдешь — позор меня нашел.

И даже не наелась толком.

Лапша

Когда я вселилась в общагу, у нас на кухне не работала плита.

Поэтому комендант (коменда, как мы ее звали) разрешила народу пользоваться в комнатах своими электроплитками. Хотя вообще это было запрещено по правилам противопожарной безопасности.

Какие-то добрые ребята с моего этажа дали мне плитку с одной работающей конфоркой, и та была какая-то кривая.

Однажды я сварила макароны. То есть не макароны даже, а прекрасную ярко-желтую яичную лапшу.

Потом я выгрузила ее в сковородку, добавила ложку тушенки, стала мешать… Сковородка не удержалась на кривоватой спирали плитки — шлеп! — вся лапша, весь этот прелестный блондинистый парик оказался на полу.

А пол… я никогда не отличалась аккуратностью.

И так я села на пол и принялась есть. Руками. Падение уже было совершено — чего еще выпендриваться?

Я ругала себя за то, что я — здесь и сейчас сижу на полу, ем лапшу…

Есть такое стихотворение:

Мусорка в углу —

Это моя душа.

Это мое место —

Там, где моя душа…

А в моем случае это звучало так:

Лапша на полу —

Это моя еда.

Это мое место —

Там, где моя еда.

С лапшой отношения у нас задались вообще отменные.

Когда через несколько лет я работала в ларьке продавцом, я всегда заваривала на обед доширак.

Заваривала, начинала есть — и тут же в окошко начинали стучаться покупатели. Как-то раз это оказалась наша коменда.

— Здравствуйте, Наиля Наримановна! — сказала я, старательно жуя, а лапша свисала из моего рта курчавой бородой.

— О, Люда! Как дела? — поинтересовалась коменда.

— Отлично!

— Дай мне «Комсомолку» и… можно посмотреть вот этот журнальчик «Рецепты на ура»?

— Да, конечно! — Я протянула ей журнал. — Я сама по нему готовлю.

Коменда посмотрела на меня скептически, но журнал взяла.

Я и правда готовила по рецептам оттуда. Как-то раз, например, делала курицу, фаршированную лапшой.

Котлета

Котлеты я люблю. Прямо до слез. Я, наверно, единственный человек, который плакал из-за котлет.

Это вышло так.

В моем классе училось только восемь девочек. Восемь девочек — и двадцать дебилов, то есть, простите, мальчиков.

Они все время съедали нашу еду в столовой. Сжирали по две-три порции — а нам ничего оставалось. Мы даже жаловались директору — но директор у нас был довольно хилый, вряд ли ему хватило бы сил как-то совладать с нашими мальчишками. Так и вижу:

— Ты какую по счету котлету ешь, Сидоров?

— Первую! — с набитыми щеками отвечает Сидоров. — Клянусь!!!

— Не верю! Сейчас же выплюни котлету и отдай ее Люде! Ты слышишь, Сидоров! — кричит директор и набрасывается на Сидорова, тщетно пытаясь разжать его мощные челюсти…

И вот они уже катаются по полу, а Люда стоит и изумленно смотрит на них. Бедная голодная девочка…

Как-то раз — в пост — мне жутко захотелось котлет.

Я выходила из квартиры и на лестничной клетке уловила этот божественный запах.

Эх… Дома до окончания поста котлеты мне не светили. Ну если рыбные котлеты — это котлеты, то вишня — это черешня, а я — Марина Цветаева.

В школе, поднимаясь в класс, я снова уловила этот запах — уже немного другой, столовские котлеты, конечно, сильно уступают домашним, но все же это были они, котлетки, котлеточки…

После третьего урока я решила пулей нестись в столовую, чтобы успеть отхватить порцию. Я собиралась сражаться за котлету до последнего.

И как только прозвенел звонок, я рванула.

Я неслась по коридору как ошалелая, и вот уже поворот на лестницу, внизу которой — вход в столовку…

И тут я со всего маху в кого-то впечаталась.

Мамочки! Это же директор!

Я остолбенела.

Строгий и требовательный взгляд.

— Куда это ты так мчалась?

— В столовую.

— Ты так неслась, как будто три дня не ела… Ты вообще имеешь представление о чувстве собственного достоинства?

— Я из седьмого «Г»… — Я сказала это в надежде, что директор вспомнит, как мы ходили к нему жаловаться на наших мальчиков.

— Ну не из блокадного же Ленинграда! — рассердился он. — Там у людей просто не было сил так бегать! Ты меня чуть с ног не сбила! Энергия так и прет, не сказал бы, что голодаешь!

Я молчала.

— А если б ты налетела на первоклассника? Сбила бы с ног и затоптала по пути в столовую?

Мелкота училась в первую смену, но я не стала спорить.

— Иди уже, ешь! — Директор махнул рукой. А потом принялся растирать грудину. — Чуть дух из меня не вышибла! Написать бы твоим родителям в дневнике, чтоб получше тебя кормили, но они и так, видно, стараются…

Я спустилась по лестнице. Разумеется, в столовой меня дожидался лишь стакан комковатого киселя.

И я разревелась. Кто-то из одноклассниц спросил почему, но я ничего не ответила.

Нельзя же плакать из-за котлет. Тем более я же не голодаю. Вон у меня сколько сил и энергии!

Но я то выла, то хрюкала, то поскуливала…

Никто со мной не считался. Я хотела котлету. Котлета существовала в природе. Котлета пряталась за соседской дверью, в нашей столовке, в желудках одноклассников… Но нас разлучали. Разлучали посты, разлучали мерзкие директора, разлучали суровые жизненные обстоятельства…

Котлетка, милая, когда же мы встретимся?

Рыба

Маленькой я была тем еще теоретиком. Весь мир у меня укладывался в систему.

Например, я знала, что есть три вида рыбы: килька — для бедных, селедка — для обыкновенных и копченая скумбрия — для богатых. А потом мама купила камбалу — и просто развалила мой мир к чертям! Вот это для кого рыба, спрашивается? Наверное, для очень необычных людей. Но камбала мне понравилась.

А потом приехал в гости дядя и привез семгу. Соленую семгу. О, это была рыба для избранных! Рыба для аристократов!

Количество известной мне рыбы возрастало — и система пришла в полную негодность, а потом и вовсе была осмеяна и забыта.

Как-то раз, когда я жила в общаге, я купила мороженую путасу.

Стою на кухне, жарю.

Подходит какой-то парень, лохматый, тощий, с серьгой в носу.

— Что жаришь? — спрашивает.

— Рыбу путасу.

— О, моя мама говорит, что это рыба для кошек. Дашь кусочек!

— Для кошек и студентов, — поправляю его я. — Бери, угощайся!

Он съел кусочек.

— Я ее в муке и соли обваляла. Но боюсь, что вышло слишком солоно.

— Нет, нормально, — сказал парень. — Слушай, у нас по блоку сосед, китаец, что-то сидит второй день зубрит, ничего не ест, видать, к экзамену готовится. Можно я еще кусочек для него возьму?

— Бери, — говорю, — хоть два. Рыба дешевая, да и для голодного китайца мне не жалко.

Парень сгонял за блюдцем и взял у меня несколько кусочков рыбы.

Минут через пять вернулся.

— Спасибо. Китаец сказал, что очень вкусно. Не солоно.

— Ну, значит, это рыба для кошек, студентов и китайцев, — заключила я.

Странная система, но хоть какая-то.

Грейпфрут

Бывает так: думаешь, что ты обречен на унылое существование и ничто не может изменить ход событий.

И тут — бах! — что-то происходит, совершенное неожиданное — что-то, о чем ты и мечтать не смела.

Например, ты в детсаду. И неуклонно близится ненавистный тихий час, он неизбежнее смерти — потому что в детском саду ты еще веришь в то, что, пока ты состаришься, изобретут таблетку от смерти. Но вот таблетку от тихого часа изобрести точно не сумеют. Он неминуемо приближается и дышит тебе в лицо тоскливым запахом постельного белья.

И тут воспитательница говорит тебе:

— О, Галаганова! Пошли-ка ты со мной! Там, на Победе, грейпфруты дают. Будешь мне вместо дочки. Ну и угощу тебя, конечно.

Одела меня в пальтишко, взяла за руку и повела.

А я и не знала, что это такое — «грейфрукты». Да и мне было все равно, главное — тихий час клацнул зубами возле моего носа и убрался несолоно хлебавши!

И вот мы добрались до магазина. Там была не просто толчея — дичайшая давка, и очень скоро я оказалась зажата между нескольких задниц, а перед самым моим носом болталась жалкого вида пустая авоська. И тут-то я поняла, как влипла. Целый час валяться в кровати, оказывается, было не таким уж плохим занятием в сравнении с часовым стоянием в очереди, которая постоянно волновалась, как море в игре… В какой-то момент воспитательница разжала руку и людской поток отнес меня куда-то в сторону, я потерялась, но даже не заметила этого, вокруг были те же самые пальто, плащи, куртки, сумки… Вдруг резким движением меня снова хватают за руку, тащат куда-то, и вот уже мы у самого прилавка, но я слишком маленькая, чтобы увидеть, что там, вверху, я слышу лишь голос воспитательницы:

— На меня и на девочку!

А потом меня снова хватают за руку и ведут куда-то в сторону.

Уже на улице — слишком измученная, чтоб чувствовать счастье, я вижу перед собой тетку, несущую в авоське — вот это да! — огромные, просто гигантские апельсины!

— Ух ты!!!

— Не показывай пальцем. Мама за тобой придет, я ей твою долю и отдам.

Потом, вечером, я видела, как воспитательница передала маме три больших оранжевых шара. Я смотрела на них и не верила: как апельсины могут быть такими огромными?

— Это не апельсины, а грейпфруты, — сказала мама.

— А что значит: «грейфрукты»?

— Ну такие большие апельсины. И немножко другие по вкусу.

Немножко другие? Немножко?!! Да они же горькие! Как апельсины — только большие и горькие! Большие. И горькие. Какой в этом смысл, а?

Промучившись немного со зловредными фруктами, я отправилась спать.

Мама ворчала:

— Глупый ребенок! Это же витамины!

«Витамины — это такие маленькие желтые шарики в бутылочке из коричневого стекла, — подумала я, засыпая. — Их можно есть, они не горькие, не то что эти грейфрукты. И кого они греют? Только что оранжевые, а так это название больше апельсинам подходит. Апельсины — греют, хотя называются совсем непонятно. Почему одни вещи называются понятно, а другие — нет?»

В сущности, это был не такой уж плохой день. Я спала, мне что-то снилось, время вращало землю, на кухне мама, отец и бабушка ели грейпфруты.

Потом я выросла, были школа и институт, и много всякого разного, и я теперь мечтаю о тихом часе, не боюсь очередей и уже не надеюсь, что кто-то изобретет таблетку от горечи жизни.

Апельсин

Ранняя весна — та еще истеричка, все психует, дура, ветром по морде хлещет. А еще — неряха, вон развела грязищу, у меня на каждом ботинке по тонне налипло, даже идти тяжело. Впрочем, все я вру. Идти тяжело, потому что идти не хочется. Но надо. К стоматологу. Эх.

Зуб болел уже неделю. То тихо скулил, то громко завывал. Надо было что-то делать. Откуда-то взять денег на стоматолога. Я была иностранкой без регистрации, не имеющей права на бесплатную медицину. Обезболивающее, которое я купила едва ли не на последние деньги, на третий день перестало действовать.

А тут еще день рождения дяди нарисовался. Кроме дяди, у меня в этом городе никого. Надо идти. Тем более подарок заранее заготовлен. Ну и потом — может, отвлекусь как-то.

(На самом деле я шла с тайной мыслью улучить момент и занять денег, но не очень-то хотела признаваться в этом самой себе. Нечего сказать: хороша родственница, пришла, вручила подарок за три копейки и попросила в долг три тысячи! Я не очень-то хорошо знала дядю, а с теткой вообще была едва знакома, а потому тушевалась в их присутствии. Но больше обратиться было не к кому…)

Как назло, именно в тот день зуб так наяривал, что приходилось сдерживаться, чтобы тихонько не застонать. А на столе… На столе рядком стояли блюда. Запеченная баранья нога. Салат с копченой рыбой. Белые грибы, жаренные с луком и сметаной. Бутерброды с красной икрой. А я не могла и рта открыть. Челюсти сжались сами собой — очевидно, зуб решил во что бы то не стало провести этот день в праздности.

— Люда, почему не ешь? — спросила меня тетушка. В честь дня рождения супруга она взбила свои обесцвеченные волосы в огромное желтое облако. На ней было небесного цвета платье, глаза подведены голубым, а в ушах — серьги из бирюзы. — Попробуй хотя бы вот этот салатик. Весенний.

Она положила мне в тарелку несколько ложек салата из зеленого лука и яйца.

Я поковырялась в салате вилкой, но так и не смогла открыть рта.

— Ну, за именинника! — послышалось над моим ухом, и все принялись чокаться.

Кое-как разлепив губы, я влила в себя пару капель водки. Она ударила в голову так, что на глазах показались слезы.

— Как мне нравится этот салат рыбный! — сказала одна из гостий, дама с двумя подбородками и пышной прической. — Одну ложечку съедаешь и думаешь: к черту диету!

— Моя бы жена так готовила — не развелся бы, — бросил какой-то мужчина с мощно нависшими над глазами бровями.

— Грибочки, грибочки берите! — щебетала маленькая старушка, мать тетушки. — Сами собирали. У нас на даче, в Псковской области.

— А наливочку я настаивал… — гудел отец тетушки. — На рябине… Легко пьется, но пробирает…

— Мясо очень хорошо получилось, — отметил дядя. Он был довольно тощ, но поесть очень любил. — Мягкое, отличное жуется!

«Слышишь, слышишь, что он сказал?! Отлично жуется!» — но мои просьбы к самой себе не возымели действия. Рот не открывался. Зуб лютовал.

Я смотрела на зелено-желтый салат в тарелке. Он был таким беззаботно одуванчиковым, что я его тут же возненавидела.

Мне еще пару раз предложили чего-нибудь съесть, но потом отстали: захмелели, увлеклись беседой.

Наконец тетушка принесла десерт — праздничный торт и фрукты.

Дама с двумя подбородками сокрушалась, что больше одного куска торта в нее не войдет, а потом съела три. Бровастый мужик сосредоточенно, как будто это было очень важное и трудное дело, чистил апельсин. Тетушка через стол кидала в дядюшку виноградины, а он ловил их ртом. В этом самом рту красовалось два золотых зуба. От их вида мое сердце до боли сжалось.

Родители тетушки засобирались домой, и они с дядюшкой вышли в коридор их провожать. Бровастый мужик курил у открытой форточки, а полная дама листала какой-то журнал.

Не знаю, какая сила вселилась в меня в этот момент, но я вдруг вскочила, схватила с блюда большой апельсин и попыталась запихнуть его в карман юбки. В карман прямой, узкой джинсовой юбки! За этим занятием меня и застала тетушка.

— Тебе дать пакет?

У меня горели щеки и уши. Даже зуб на секунду заткнулся.

— Не надо. Я… я в сумку положу. И… мне пора…

Я быстро сунула апельсин в сумку.

И в коридоре, уже одеваясь, промямлила:

— Дядь, с днем рождения… спасибо за все… у вас не будет тыщи три… я верну, как смогу…

— Да, конечно… — Он нашел в кармане куртки кошелек, достал деньги. — У меня только две пятьсот. Сейчас спрошу, может…

— Нет, не надо! Хватит.

Я поспешно взяла деньги и вышла на улицу. Все забудется. Мелочи жизни.

В холле поликлиники стоял огромный стеклянный аквариум, в котором жила игуана. Огромная такая ящерица, сидевшая на толстой ветке дерева, закрепленной в полу клетки. Игуана просто сидела, замерев, и смотрела телек. Иногда она шевелилась и я вспоминала, что она живая. А так она казалась ненастоящей.

Я бы хотела поменяться с ней местами. Я бы с кем угодно поменялась местами — сидя в очереди к стоматологу.

Меня пригласили в кабинет. Зуб затих. Все затихло.

А потом я заорала.

Я заорала дурным голосом — хотя мне вкололи две дозы обезболивающего, у меня занемели ухо, нос и щека — зуб болел. Стоило доктору начать его сверлить — и он болел неистово, как будто бросался в последний бой.

Пожилой усталый доктор смотрел на меня с горечью.

— Ну чего ты, чего?

— Боли-и-ит! — выла я.

— Небось, наболевший зуб? Таблетки, поди, неделю пила?

— Ы-а-а!

— Зря, зря! — покачал он головой. — Терпи теперь! — И снова принялся за работу. Сверло зажужжало. Боль расколола челюсть. Я взвыла и вытолкнула руку доктора изо рта.

— Да что ж ты делаешь?! Совсем с ума сошла? А если б я тебе сверлом всю щеку разворотил?! — рассердился доктор. — Думаешь, я нарочно тебя мучаю?

— Ы-а-а! — проревела я. На самом деле я хотела сказать «нет», но вышло почему-то это.

— Ну и дура! — бросил доктор в сердцах. — Думаешь я — садист? Да я помочь тебе хочу! Или ты хочешь, чтоб тебе этот зуб под общим наркозом лечили?

Я замотала головой.

— Ну? Потерпишь?

Я кивнула.

Когда ад закончился и я выбралась из кресла, доктор принялся что-то писать в моей карточке, а я полезла в сумку за кошельком.

— Оплата там, — врач кивнул в сторону двери. — В холле, у стойки, на кассе. Я сейчас тебе бумажку дам.

Я нащупала в сумке что-то круглое. Достала апельсин и положила его на стол, рядом с доктором.

— Это что? Я взяток не беру.

— Это… ей… — Я так же, как и до этого доктор, кивнула в сторону двери. — Если она ест. Такое.

Доктор усмехнулся.

— Иди уже, горе.

И уже у двери я услышала:

— Я сам съем. Люблю апельсины.

Я так и догадалась. Доктор был чем-то похож на того, бровастого с дня рождения дяди.

Игуана по-прежнему смотрела телек. Я тоже посидела, повтыкала какое-то время. Зуб обошелся мне не так уж дорого. Ничего, все в порядке.

Только ни разу после этого дядя с теткой на семейные торжества меня не приглашали. Все-таки дура я, дура распоследняя, почти такая же бестолочь, как ранняя весна с ее сопливыми сосульками и вязкой, как тоска, грязью. Ну ладно — ничего не ела, но апельсин-то этот зачем в карман пихала? Воистину человек — загадка для себя самого. Лучше б я была игуаной.

Борщ

Миром правит сила. А в чем она, сила-то? Всякий знает — в борще.

Уж какого я только борща ни ела за свою жизнь, а все-таки такого, что у Катьки был, ни разу не пробовала. Не борщ — лава. Эта Катька жила в нашей деревне. У нее дочка была — Наташка. С Наташкой я дружила — именно я с ней дружила, не она со мной. Другие дети Наташку не любили, дразнили, иногда швыряли чем-нибудь вслед — не камнями, конечно, народ у нас не слишком злой, а так — каким сухим комом конского навоза, тем более на дороге этого добра всегда хватало. Про Наташку говорили: лишайная. Мне было лет восемь, ей — тринадцать, один глаз у нее сильно косил, говорила она мало и часто невпопад, но мне нравилось с ней дружить — когда я рассказывала ей свои истории, она смеялась, когда надо, причем смеялась громко, заливисто, и даже хваталась руками за живот.

Катька, Наташкина мамка, жила одна, мужа своего Жорку она выгнала за пьянство. Правда, Жорка к ней захаживал, она его привечала, кормила-поила, а он все норовил ущипнуть ее за зад. Жорка был длинный, мосластый, противный. Мы с Наташкой делали вид, что ничего не замечаем, знай себе наворачивали борщ. Я вообще не любила смотреть на Жорку — мне казалось, стоит только слишком долго задержать на нем взгляд и он это почует и рассердится. Наташка была очень на него похожа — такой же нос, как будто слепленный из хлеба, такие же большие уши… Ох, надо смотреть в тарелку!.. Жорка Наташку не любил, никогда не приносил ей гостинцев, не разговаривал с ней, если за столом, бывало, и спрашивал что — то у Катьки. После обеда Жорка обычно выпивал рюмку водки, потом просил еще, Катька огрызалась, они ругались, потом смеялись, а потом в обнимку со смехом убегали с кухни, а мы с Наташкой, весело переглядываясь, шли к кастрюле и наливали себе добавки. Уж больно вкусно…

Обедали обычно на летней кухне, двери которой были всегда распахнуты, мухи прилетали сюда с улицы — и находили свою смерть на липких лентах, красивыми спиралями свисавших с потолка. Но даже если в борще обнаруживалась муха — это не беда: уж слишком был хорош сам борщ — наваристый, ярко-красный, с фасолью, перцем, капустой, картошкой, морковкой, луком… ну и, разумеется, со свеклой и томатом, без этого борща не бывает. Да еще и приправленный толченным салом с чесночком! Этим салом Катька поручала заниматься нам. Я чистила чеснок — ох, помню, какие у него были мелкие зубчики, не конские зубья, которые у магазинного. Нет, это был чеснок с огорода, заботливо выращенный самой Катькой, удобренный золой да куриным пометом. Я чистила чеснок, а Наташка, пыхтя, толкла его в деревянной ступке вместе с нутряным салом. Запах стоял такой, что у меня в желудке начинало тоненько пиликать. А Катька заглядывала под крышку, помешивала варево:

— Что, девки, жиганем? — хитро спрашивала она нас. Черные волосы выбивались из-под повязанного назад платка, лицо раскраснелось не хуже того борща, футболка с загадочной для меня надписью «Москва-80» облепила статную фигуру, штаны закасаны до колен (ой, какие у нее ноги коричневые!), а босые, чумазые ступни уверенно стояли на полу.

— Жиганем! — кричала я, а Наташка принималась хохотать, как смеялась всегда — громко, заливисто, держась за живот.

Катька доставала откуда-то с верхней полки стручок красного перца — у-у-ух! — он летел прямёхонько в кастрюлю.

Наташка снова принималась хохотать.

— Всё!!! — Катька не любила, когда Наташка хохотала слишком долго. — Сгоняйте на огород, укропчику нащипите.

И вот мы уже бежим…

Бегала Наташка так, что мне было не угнаться за ней, да и я плохо помнила, где у них что растет на огороде… Но и я тоже обязательно срывала несколько веточек укропа. А в том раз Наташка еще и лука зеленого надергала — это хорошо, борщ с зеленым луком идет — самое то, одной рукой лук макаешь с солонку и ешь, а другой ложку с борщом держишь.

Когда мы примчались, в кухне уже сидел Жорка. Он был уже очень и очень нетрезвый, что-то рассказывал Катьке, едва ворочая языком:

— Да я, Катюх… Я тя… да если б ты, Катюх, меня… да я б тебя… э-эх! — Он резко дернул головой, а потом снова вскинул на Катьку мутные глаза. — И чё ты, Катюх, не отдала эту… любишь, что ли?..

— Принесла тебя нелегкая… — Катька сердито взяла у Наташки пучок укропа и принялась его крошить. Нож так и мелькал у нее в руках. — Жри давай и иди…

— Катю-юш! — Жорка привстал и, раскинув руки, пошел на нее. — Можно подумать, я к тебе только поесть хожу!

— Отстань! — Катька оттолкнула его. — Я… она бросила взгляд на нас с Наташкой… ко мне на красной машине приехали…

Я изумленно обернулась, чтобы увидеть — где там та красная машина, ведь буквально секунду назад мы с Наташкой шли по двору и не видели за забором на дороге никакой машины…

— Ну так можно с… другой стороны…

— Отвали, я сказала!

— И рот у тебя… не только для ора… и с тем-то уродом, от которого эта… ты, поди, во все дыры…

— Ах ты ж скотина! — я обернулась.

В Катькиной руке блестел нож.

— Черт тебя дери! — она бросила нож на стол, но в ту же секунду выхватила из кастрюли с борщом половник. — Ты у меня сейчас получишь! И половник замелькал в ее руках так, что я не могла уследить за ним.

Наташка дернула меня за рукав.

Так мы в тот день борща и не поели.

Жорка потом не без гордости рассказывал бабкам, что собирались вечером на лавочке:

— Просыпаюсь я утром — все болит, и тут ломит, и тут ломит… Думаю, может, бандюки меня какие ограбили да избили… Катьке говорю, а она мне: это не бандюки были, а я — и выносит половник! Не поверите — сплющенный! им теперь и не зачерпнешь! Во Катька! Во баба у меня! Кабы не нагуляла невесть от кого эту… Я бы от нее не ушел!

Бабки на лавке качали головами:

— Нагуляла, ага… У этой такая же рожа, как и тебя, страшенная… И не ты от ней ушел, а она тебя, алкаша, прогнала к чертям!

— Да ну вас, бабы! — безо всякой злости говорил Жорка. — Все-то вы на свой лад перекукуете!

Мы с Наташкой долго дружили, хотя я подцепила у нее вшей, меня коротко остригли и намазали голову керосином, из-за чего я несколько дней чувствовала себя несчастной вонючкой. А потом все снова стало хорошо.

Наташка эта замужем давно, и выглядит даже ничего, ну косая только. Выучилась, между прочим, на бухгалтера.

А если б не Катькин борщ, кем бы она стала? То-то и оно, в борще — сила, ум и даже немножко красоты.

Торты

Я не сладкоежка. Сладкое — только под настроение или на халяву.

Но как-то раз я съела просто рекордное количество сладостей — да еще и за свой счет.

Танька, моя подруга, познакомилась в Интернете с молодым человеком, который пригласил ее на свидание.

Подруга моя из тех, кто на такие встречи приходит «с кузнецом», и поэтому притащила с собой меня. Нет, «притащила» — не то слово: я была снедаема любопытством и не слишком-то упиралась, когда меня тащили.

Кавалер оказался приятным молодым человеком. Высокий, худощавый юноша, светло-русые волосы собраны в пучок, по шее кадык гуляет, пальцы нервно подрагивают — видно, нервничает сильно. Свитер на нем мешковатый, джинсы, кроссовки. Парень и парень. Сели мы за столик. Втроем. Танька заказала кофе, юноша — чай на травах, а я — кусок торта «Венеция». Сидим. Они беседуют, а я… Снедавшее меня любопытство переключилось на торт — и сожрало его в мгновение ока. Сижу, смотрю в пустое блюдце. А эти двое знай себе — чай-кофе цедят и о жизни разговоры ведут. Смотрю: он уже ее за руку взял, в глаза заглядывает.

— Ты смотрела «Ванильное небо»?

— Да, только Том Круз мне как-то не очень…

— А мне там понравилась эта фраза… что без горького мы бы никогда не смогли оценить сладкого…

И руку ей целует.

Вот черт, неловко как-то.

Пошла я да еще кусок торта взяла. Раз речь о сладком — будем есть сладкое. Нет, конечно, можно было бы взять и сандвич. Но это было бы как-то странно — сперва торт, а потом сандвич?

Взяла торт «Флоренция», сижу, ем. Стараюсь растянуть, смакую.

А тут он ей:

— А ты слышала песню «Моя сладкая Н.»?

И по шевелению под столом понимаю, что он ее уже облапывать начал.

Да что ж такое — и этот торт съела.

Не знаю, что на меня нашло — но я пошла за третьим куском. Правда, в этот раз на что-то пафосное мне уже не хватило денег — и я взяла пирожное «Картошка». Как бы вернулась на родину из Италии.

Села, ем. Смотрю, Танька мне глазами на выход показывает.

Ну, хорошо, пора валить, значит. Слава богу!

Доела и говорю:

— Пора мне. Дела, дела.

И пошла. Полстипендии там оставила.

Танька мне потом позвонила и говорит:

— Зараза ты, Людка! Сидела себе и жрала. Я специально заказала что подешевле, чтобы ему сильно не тратиться — а сама сижу, слюной истекаю. Только о тортах все мысли и были!

— Так я же не специально! Я просто пялиться на вас не хотела.

— Чай надо было пить — и в сортир бегать: и дешевле, и не так соблазнительно.

С тем парнем Танька встречалась недолго. Не сложилось у них. Главным образом в постели.

А когда они расставались, он ей сказал:

— Слушай, может, ты подкинешь мне телефончик той своей подруги — из кафе? Вот сразу видно: девушка без комплексов. Я ее подкалываю и подкалываю, все про сладкое говорю, а она ест и не смущается…

Я тогда долго смеялась: уж кто-кто полон горечи и комплексов, так это я. Не судил бы ты, парень, по тарелке.

Пицца

Когда-то давно на крышу нашего дома выйти было проще простого. На большой железной двери, ведущей на чердак, болтался замок, но он был открыт, его просто надо было снять, и все.

Летом не вылезти пару-тройку раз на крышу — как-то не совсем правильно. Ведь не у каждого подростка есть крыша в своем распоряжении. Крыша — это даже круче, чем видик. Крыша — это личный участок неба, свои шесть соток непаханой голубизны. Это бассейн над головой. Душа ныряет в хлорированную воду небес, а тело загорает, лежа на черной, воняющей смолой, горячей поверхности крыши. Да, для подростка крыша — настоящий рай, для тусовки лучше места не найти.

Но я уже не была подростком. Мне уже стукнуло двадцать. Некоторые в это время уже семью заводят, как любила говорить мама. Но я просто училась в университете. Сдала сессию и поехала с родителями на дачу. Да только там, на даче, все пошло как-то не так: мама прицепилась ко мне и пилила до тех пор, пока я не психанула, не собрала вещи и не отправилась пешком на станцию. В середине дня. По жаре. С меня стекло сто потов, пока я дождалась автобуса — и еще столько же, пока я ехала, цепляясь взглядом за проплывающие за окном картины, чтобы не думать о том, как мне паршиво душевно и физически. Чтобы не думать о том, что говорила мне мама, когда мы ссорились…

Женщина, сидевшая у окна, держала на коленях корзину с помидорами. В нашей местности помидоры не каждый год дозревают, но вот это лето было жаркое, даже очень. Запах помидоров сделал свое дело — я стала думать о еде. А что если дома купить помидоров на рынке и приготовить… пиццу? Целый противень… Взять пару-тройку бутылок пива… или нет — холодного красного вина… выйти на балкон… хотя нет, на балконе, обитом сайдингом, в жару стоит пластиковый запах. Нет, лучше выбраться на крышу, если замок по-прежнему открыт… сидеть там, пить вино, есть пиццу, думать о вечности… хорошо бы, конечно, делать это в приятной компании… с друзьями… но кого найдешь летом в городе? Все или на дачах, или на море… придется одной…

Добравшись до дома (а это еще после рейсового автобуса полчаса на городском, а потом пешком минут пятнадцать), я не утратила пыла. Пока отмокала в ванне, стараясь расслабиться и не думать о ссоре с мамой, подошло тесто. Хорошее — пышное, важное. Нарезала колбасу, грибы, лук кольцами. Натерла сыр. Пока пицца жарилась в духовке (м-м-м, запах!), оделась, чтоб сгонять в магазин за вином. Так, не забыть бы паспорт, а то в винно-водочном вредные тетки… И вот — я уже достала пиццу из духовки и спускаюсь в лифте, выстукивая босоножкой ритм нетерпеливого ожидания.

Магазин. Паспорт (а-а-а, какая я молодец, предусмотрительная!). Вино. Пальцы сжали горлышко бутылки. Холодное. Все как надо. Как в мечтах.

Торопливым широким шагом я пересекла двор — пустой, какой пустой! — трава выжжена солнцем, посверкивает кое-где битое стекло, на асфальте поистертая ногами надпись «Доброе утро, любимая!». А это кто? О, да это наш сосед снизу, Петя, кажется, его зовут… У него в руках видавший виды футбольный мяч. Да и сам он выглядит уныло.

— Привет! — машу ему рукой. — Чего такой несчастный?

Он смотрит на меня. Грустен, как будто на него все грехи мира повесили. И еще жару сверху.

— Да вот… думал, будет с кем мяч погонять, а нет никого…

— Так лето, разъехались все…

— Ну, в нашем дворе столько людей живет… в одном нашем доме наверняка человек двести-двести пятьдесят, а если посчитать соседние, то получится не меньше тысячи… из них детей человек триста… где-то половина — мальчики… хотя мне кажется, что девчонок у нас больше, но это субъективно… вообще мальчиков рождается больше… так что тут должно быть где-то человек сто моего возраста… не могли же все они вот так взять и уехать?

— Могли. Раз уехали.

Он опустил голову. Белобрысый ботаник.

— А я иду на крышу вино пить, — не знаю зачем, сказала я.

— На крышу? — он вытаращил глаза.

— Угу. — Я слегка гордилась тем, что произвела такое впечатление.

— Я никогда не был на крыше.

— Да ну!!! — теперь глаза вытаращила я. — А мы в твоем возрасте часто там тусовались… мы с девочками там даже классики начертили…

— А можно мне посмотреть?

— Ну… Пошли…

Мы зашли ко мне домой, я разрезала остывшую пиццу на куски, сложила в контейнер, захватила штопор и покрывало, и мы двинулись на крышу. И только тут я подумала, что ведь дверь могли и закрыть. Я сто лет там не была. И как я буду тогда выглядеть в глазах этого шкета? В меня вцепилось проклятое существо, которое у нас в народе называют нервяк. Я начала что-то сбивчиво рассказывать. Какие-то смешные истории из своей школьной жизни. Причем смеяться я начинала прежде, чем доходила до смешного места. Петя не смеялся.

Но замок по-прежнему не был закрыт. Я сняла его и отложила в сторону. Открыла железную дверь. Мы поднялись на чердак, а потом — в люк, на крышу. Да, я достигла своей цели. На секунду закрыла глаза. Вспомнила о том, что мне наговорила мама. Что я — человек, который никогда ничего не добьется. А вот и нет. Я стояла на крыше. Я поставила перед собой цель и дошла до нее.

Мелкий школьник Петя обошел всю крышу, оглядел ее без особого интереса и уставился на меня.

— Хочешь пиццы? — спросила я.

Он кивнул.

Я расстелила покрывало. Мы уселись. Я открыла контейнер с пиццей.

— Угощайся, — а сама принялась возиться со штопором.

Петя жевал пиццу, а я, матерясь себе под нос (надеюсь, школьник не слышал), сперва вкручивала штопор в пробку, а затем тянула его наружу. В конце концов и эта задача была решена. И тут я поняла, что не взяла никакой посуды — ни бокала, ни кружки. Придется пить из горлышка. А, плевать. Я отхлебнула вино. Оно было уже не слишком холодным, но все равно вкусным.

Петя, как загипнотизированный, смотрел на меня.

— Бери еще.

Он снова взял кусок пиццы.

— Здорово здесь, — сказала я, — но это вышло как-то не очень убедительно. — Весь город виден. Как на ладони. Красота!

Но, честно говоря, с крыши был виден только наш спальный район, довольно унылый в своем архитектурном однообразии.

— И небо… столько неба над нами! — Я задрала голову. — Безграничное, могучее…

Но летнее ровно-голубое, безоблачное небо тоже было довольно однообразно.

К тому же солнце продолжало немилосердно жечь. Надо было взять шляпу, что ли.

Я снова отхлебнула вина.

— А ночью, как красиво тут будет ночью… звезды зажгутся… Млечный путь протянется прямо над нашими головами… Кажется, можно ступить на него и уйти…

Это я уже начала фантазировать.

— Я так поздно задерживаться не могу, мне надо домой, — промямлил Петя.

Я снова отхлебнула вина.

От жары и усталости я как-то быстро захмелела.

— Знаешь, в такие моменты хочется читать стихи… Мое любимое — Цветаева…

Идешь, на меня похожий, глаза опускаешь вниз,

Я их опускала тоже,

Прохожий, остановись…

И тут меня понесло. Стихотворение в моей памяти изогнулось и замкнулось само на себе, так что конец куда-то исчез из видимости, и я все читала и читала, с возрастающим пафосом, глядя во все глаза на школьника, сидевшего передо мной с футбольным мячом на коленях…

— И кровь приливала к коже,

И кудри мои вились, — орала я с надрывом,

Я тоже была, прохожий,

Прохожий, остановись!..

Но тут остановилась я сама, снова отхлебнув вина.

Мне было жарко, казалось, что скоро задымятся волосы на макушке.

— Эй вы! — услышала я чей-то голос. — А ну брысь отсюда! — К нам решительной походкой приближался какой-то седоватый мужчина в серой майке и синих шортах. — Нашли место для пикника!

Петя вскочил как ужаленный.

Слава богу, для того, чтоб собраться, не понадобилось много времени. Я закрыла контейнер с пиццей, сгребла покрывало и потопала к люку. Петя потащился за мной.

Оказалось, что мужик из соседнего дома увидел нас в окно и решил проявить бдительность.

— И какая взрослая девица! Чего тебя потянуло на эту крышу?! Надо же понимать: подойдешь к краю, голова закружится — и все, вниз… И косточек не соберешь!

Я молчала, главным образом потому, что не хотела, чтобы он почуял запах алкоголя (бутылку я ловко обернула покрывалом, когда собирала вещи).

В конце концов грозный мужик удалился, оставив нас на лестничной клетке десятого этажа. А мальчик Петя сказал:

— Вкусная пицца. Но что-то меня тошнит. Это может быть солнечный удар. У меня такое бывало. Мне нельзя долго на солнце.

— Чего ты вообще со мной полез? — рассердилась я. — Как будто я тебя силой затащила.

— Любопытно.

— Посмотрел бы и ушел.

— Не мог же я так просто допустить, чтобы человек покончил с собой.

— Ты что — думал: я прыгнуть хочу?!!

Он посмотрел на меня каким-то бесконечно усталым взором:

— Ну да. И пьешь для смелости. И стихи читаешь про смерть.

И вот тут — впервые за этот длинный день мне стало по-настоящему весело.

И так, хохоча, я рассталась с недоумевающим Петей и пошла домой — в одной руке контейнер с пиццей, а в другой — покрывало, в которое завернута бутылка вина. И уже закрыв за собой дверь, стоя в прохладе прихожей, я подумала, что все-таки я прыгнула, да прыгнула, спасибо, Петя, что объяснил, просто я еще не упала, я все еще падаю, падаю.

Ты права, мама, я ничего не достигла, только вот пиццу какую-никакую могу испечь.

Бургеры

Он был большой и толстый. И я его любила.

Подходил к концу рабочий день.

— Пойдемте вместе к метро, — сказала я. — Погода чудесная.

Лето в разгаре, солнце гладит раскаленным утюгом крыши многоэтажек.

— Ох, не знаю. Не люблю такие длинные дистанции. Может, лучше на автобусе?

— В автобусе — духота. И надо платить за проезд. Пойдемте.

— Но я — медленный…

— А куда нам торопиться?

Я страшно рада, что сейчас мы медленно, долго будем идти к метро. Я — с ним.

Мы идем.

— Вот тут, — киваю я в сторону давно облюбованного мною киоска, — продаются очень вкусные бургеры.

Я покупаю один, он — два, мы садимся на лавочку в сквере и едим.

— Знаете, Люда, — говорит он, — мне надо бы скинуть килограмм десять. Но в моем возрасте, когда метаболизм уже замедлен, это нелегко. В сорок пять не так-то просто сбросить вес! Не то, что в ваши двадцать с хвостиком…

— Я просто перестаю есть, когда мне грустно или тревожно. Один раз так похудела на два размера. Нервничала очень, поступала в аспирантуру.

— А я всегда ем, — сказал он так обреченно, что моё сердце облилось кровью.

И приступил ко второму гамбургеру.

— Скажите, — сказала я, — у вас не бывает так: начинаешь есть, а что-то внутри умоляет тоненьким голоском: «Не надо, не ешь»?

— Нет, не бывает, — покачал он головой. — Хотите, я и вам второй бургер возьму?

— Не надо.

Какое-то время мы молчали.

— Чем это так вкусно пахнет, а? — Я старательно принюхивалась. — Чем-то копчёненьким… И как будто — от вас… Вы ели что-то копчёное?

— Нет, Люда, я просто вспотел. — Он явно сконфузился. — Все-таки вам необходим второй бургер. Хотя котлеты тут, конечно… Как-нибудь я из дому принесу… Я мясо прокручиваю, жена у плиты стоит… Целую гору обычно жарим… Супруга моя, конечно, мастерица… ну я вас угощу — поймёте… А пока вот… купите себе… — Он полез за кошельком.

— Не надо. Я сама. Вы семью должны кормить, а не меня.

Я пошла к киоску. Аппетита не было. Тоненький голосок внутри меня твердил: «Ты ему не нужна, у него жена вкусно готовит!»

Я была большая и толстая, и меня никто не любил.

Очередь. Стою, жду… Господи, ну и жара. Сзади послышалось:

— Как оно уже достало! Жарит и жарит!

Солнце тоже большое и толстое, и сегодня его тоже никто не любит.

Возьму-ка пивка.

За твоё здоровье, небесный толстяк! Будем светить, пусть нас и не…

Фрикадельки из «Икеи»

Многим нравится ресторан в «Икее» — уж очень там дешево. А детские порции так вообще дешевле дешевого.

Хотя «Икея» в такой жопе мира находится! Нет, я туда специально не поеду только ради того, чтобы пожрать — я не псих.

Но Ира сказала:

— Давай сходим с детьми в «Икею». От моего дома пешком туда можно за час дойти. Хорошая прогулка.

И я согласилась.

У Иры двое детей — Даша и Темочка.

Даше двенадцать. Смотрит немножко настороженно; темные волосы, челка до бровей, глазки карие, носик кнопочкой.

Темочке девять. Светлые кудряшки, улыбка до ушей; постоянно дурачится и смеется.

Мы идем по обочине дороги, мимо проносятся машины. Жарко, пыльно.

— Даша, смотри: какашка, похожая на человечка!

— Фу, Тема, дурак!

Даша идет рядом со мной, а Тема носится вокруг нас, как ураган, периодически на кого-то налетая. В какой-то момент, он, не удержав равновесия при повороте, падает на Дашу, а Даша валится на меня.

— Дебил! — Даша изо всех сил толкает брата, так что тот падает на землю.

— Ма-а-ама! — Тема разбил коленку. — Ма-а-ама, а Даша дерется!

— А он нас с Людой сшиб! — яростно кричит Даша. И наносит брату еще один тычок в бок.

— Ма-а-ама! — По Теминому лицу катятся крупные слезы. — Мама, скажи ей!

— Даша! Ты почему бьешь брата? Разве так можно!

— А он нас сшибает!

— Даша, я же вижу! Зачем ты его второй раз ударила?

Даша опускает голову.

Тема вытирает слезы.

— Все, идем дальше, и больше никаких драк!

— Мама, а почему мы не поехали на автобусе? — это Даша.

— Потому что проезд в автобусе стоит по тридцать пять рублей с человека, а за нас троих это будет целая порция фрикаделек с картошкой фри!

Ира — разведенка с двумя детьми и финансовыми проблемами. О ее бывшем муже я писать не буду — давайте лучше насладимся ароматом разгоряченной трассы, песка и травы, растущей по обочинам, чем зловонием человеческой подлости.

— Мама, мне тяжело идти! — ноет Темочка. — Ножка болит!

Даша молча берет его под руку.

— Потерпи.

Она что-то шепчет ему на ухо.

Он перестает хныкать, и мы идем дальше.

Честно говоря, я тоже устала идти.

— Долго нам еще?

Ира оборачивается.

— Да недолго. Ты чего? Если пописать хочешь — вон кустики есть, или потерпи, скоро уже на месте будем.

— Да нет, спасибо.

На лицо Иры падает тень от козырька кепки. Она в синих коротких шортах и белой майке.

Ира отчаянно любит детей, но она сама кажется даже большим ребенком, чем ее Даша. На мгновение мне становится страшно за их маленькую семью из трех детей.

Наконец мы добрались до «Икеи».

В ресторане выбираем еду. Ира берет три детские порции картошки с фрикадельками.

Подходим к кассе.

— У вас трое детей? — спрашивает кассирша.

— Я не ребенок, — почему-то вклиниваюсь я.

Кассирша косится на меня и продолжает:

— Если порция взята на ребенка, она считается детской. Если на взрослого — взрослой.

— Я думала, детская и взрослая порции отличаются по объему, — говорит Ира.

— Нет, они различаются только тем, кто их ест, — стоит на своем кассирша.

— По-моему, это несправедливо, — замечает Ира.

— Так вы будете платить или нет?

Ира начинает рыться в кошельке, видимо, у нее были заранее отложены деньги на три детские порции — и тут такой облом.

— Раньше так не было… Раньше не проверяли, на кого берут порцию, — еле слышно шепчет она.

— Женщина, вы можете побыстрее! — возмущается кто-то из очереди.

— Сволочи! — сквозь зубы рычит Ира, пересчитывая выложенные на ладонь монетки.

— Мама, а можно я возьму еще вот этот сок?

— Тема! Ну!.. Ну что ты меня сбиваешь?!

— Мама, ну давай быстрее! — Даша смотрит на мать умоляюще и в то же время с обидой.

Ира наконец-то рассчитывается, я оплачиваю свое пиво, и мы садимся за столик.

Первое время молчим, затем Ира говорит:

— В следующий раз возьмем две детские порции и поделим на троих. Порции тут большие, на всех хватит.

— Я хочу сама съедать свою порцию, — говорит Даша.

— Ладно, — слегка обиженно отвечает Ира, — тогда со мной Тема поделится.

Тема с набитым ртом кивает.

Ира съедает свою порцию, а затем старательно собирает вилкой размазанный по тарелке соус.

Тема повторяет действия мамы, стараясь даже ее немного превзойти, и пытается собрать остатки соуса пальцем.

— Даша, соус доедать будешь? — спрашивает Ира.

— Нет.

Даша пьет через трубочку сок и смотрит в стол.

— Ну как хочешь.

Ира отбирает у нее тарелку и начинает с прежней старательностью подъедать остатки соуса.

— Не знаю, что они туда кладут, но очень вкусная штука.

— Можно просто отстоять очередь два раза, — толкаю я идею. — Один раз с двумя детьми, а в другой просто поставить кого-то одного из них. Кассирша вряд ли запомнит, вон народа сколько.

— Долго стоять, — вздыхает Ира, отрываясь от вычищения тарелки.

Даша поднимает на меня взгляд — и я вижу себя.

Как когда-то я шла домой вместе с отцом, а он увидел на столике возле кафе стакан с недопитым пивом. И допил, да. Из кафе выглянула женщина, видимо, продавщица, просто посмотрела — и тут же скрылась, но это презрение во взгляде я помню до сих пор.

Никому нет дела до гордости маленького существа, которому стыдно, что его родственники ругаются с кассирами, вылизывают тарелки и допивают опивки. Да и вообще, кто ты такая, маленькая девочка, чтобы судить своих родителей, которые тебя родили, обеспечивают и далее по списку?

Даша протянула Темочке свое печенье.

— На, я обещала.

— Спасибо, я уже наелся.

Даша серьезно вздохнула и принялась грызть печеньку.

Нам предстоял еще и путь назад.

— Давайте поедем обратно на автобусе. Я заплачу, — сказала я.

Ира тут же спохватилась:

— Хорошо, тогда я в «Ашане» куплю кое-то. Чтоб с пользой проехаться.

Она набирает огромный пакет дешевой еды. И мы возвращаемся.

В автобусе Даша садится возле меня и начинает рассказывать о своих школьных проблемах. Я пытаюсь объяснить, что все это когда-нибудь покажется ей смешным. Она не очень-то верит.

Хорошо, что мы все когда-нибудь вырастаем.

Банка огурцов

Я превратилась в электрообогреватель. У нас был такой в деревне — за решетчатой перегородкой докрасна раскалялась спираль. Внутри меня тоже что-то накалилось и не желало охлаждаться. Температура под сорок держалась вторую неделю. Я лежала в Боткинской больнице, в палате, рассчитанной на четверых человек.

На соседней кровати обреталась девочка семнадцати лет, тоже горевшая.

Еще с нами были две бабуси — тихая и громкая. Тихая просто читала книжку, а громкая все ругалась по мобильному с родственниками.

Кто-то из родственников заходил к ней каждый вечер — и всегда кто-то новый, ведь невозможно вытерпеть такую бабку два дня подряд. (Родне повезло — их было много, и они сменяли друг друга на боевом посту.)

К тихой бабушке никто не приходил, и она вообще не вставала с кровати, я даже не знаю, когда она ходила в туалет.

Хотя — с другой стороны — меня тоже не тянуло в это место.

Ибо нечем.

Кормили в больнице странно. Я ничего не имею против хлебных котлет. Они тоже люди. Но тертая вареная морковка на гарнир! Или тертая вареная свекла! Это и правда невкусно. Очень невкусно.

Девочка, лежащая рядом, любила что-то рассказывать о себе.

— Меня мама так плющит, так плющит!.. Хочет, чтоб я обязательно вышла замуж, когда вырасту!

— А ты еще не выросла? — удивляюсь я. — Ты, по-моему, метр семьдесят где-то!

— Не-е-ет, я еще не выросла! Выросла — это когда диплом получила! Мама хочет, чтоб я диплом получила — и замуж. А я ей — что в семье хорошего? Ну вот что?

— Те банки, что в самом углу полки стоят, не открывайте — это на особый случай, для гостей! — кричит в телефон громкая бабка. — Я туда самые отборные помидоры запихивала!

Девочка давится смехом и прикрывает лицо уголком одеяла, чтоб бабка не заметила.

Вечером девчушку навещает мама.

Удивительно, как она на нее похожа. Такая же неуловимо смешливая, легкая женщина.

— Я тебе пирожков принесла. Тут монастырь недалеко, там в лавке всякие пирожки продают — я решила взять на пробу. Тут с рисом и с гречкой — не знаю который какой.

— Ма-ам, а в них лук есть?

— Ой, не знаю!

— Ма-а-м, ну я же не люблю с луком!

— Ну надломишь, поковыряешь…

— А потом, если что, выкинуть? Нехорошо!

— Отдашь кому-нибудь…

— Расковырянный пирожок?

Мама смеется:

— Ну глупая я, глупая!

Она обнимает девочку, но та вырывается, забирается под одеяло и натягивает его до самого носа.

Мама легонечко касается ее лба.

— Я вот сейчас шла по коридору, а там на лавочке мужчина с женщиной сидели. Она вся такая сопливая, несчастная… А он ее обнимает, жалеет…

— А в Англии в XIX веке, если какая-нибудь графиня болела, она запиралась в своих покоях, пока не поправится, чтобы муж ее в таком неподобающем виде не увидел!

Мама улыбается и качает головой. И поворачивается в мою сторону.

Я быстро закрываю глаза, чтоб не догадались, что я подсматриваю.

— Совсем девочка с лица спала! Аж прозрачная! Ладно, пойду я…

Несколько шагов, и — шлепанье босых ног по полу:

— Ма-а-м, ма-а-ма!

— Ну что ты босая вскочила! Иди, иди ложись! Хорошая моя девочка!

И много-много чмоканий в щеки и тихого смеха.

Перед сном я съела два пирожка — с гречей и рисом. Хоть какая-то нормальная еда.

Ночью — мы все проснулись от грохота. Бойкая бабка вскочила первой и зажгла свет.

Оказалось, что тихая бабушка запнулась обо что-то и растянулась на полу.

Кое-как совместными усилиями — а бабушки, даже самые худенькие, очень тяжелы — мы подняли ее и посадили на кровать.

— Почему ты не зажгла свет? — допытывалась бойкая. — Так ведь можно было упасть и удариться головой о спинку кровати — и все!

Тихая бабушка только трясла головой:

— А я… а я… а я не хотела никого будить…

— Да все спят как убитые… — ворчала бойкая бабуся.

— Я… я в туалет…

— А днем тебе не сходить было, старая? — не унималась боевитая.

— А днем… а днем мне стыдно… — вдруг сказала тихая бабушка и заплакала. — У меня на спине дырка!

— Да видели, видели… — вторая бабуся похлопала ее по плечу. — Не реви! Я своим скажу: принесут чего-нибудь, ты поменьше меня, всяко в мое влезешь! Бедолажная, вон какой синяк на ноге набила!

Тихая бабушка виновато куталась в одеяло.

— Да, — сказала бойкая старушка, — вроде носишь-носишь ночнуху, и износу нет, а потом повернулась резко — и дырка во всю спину. Хотя раньше-то шили лучше, чем сейчас.

На следующий день мне стало чуток легче. Жар стал ослабевать.

Девочку с соседней кровати выписали немного раньше, потом настал черед шумной бабуси, потом — мой.

Перед отъездом бойкая бабка даже поругалась с тихой из-за того, как правильно солить огурцы. Тихая бабушка оказалась на удивление упрямой.

— Нет, Мария Феофилактовна, резаные огурцы в банки класть неправильно. — Она теперь не стеснялась и сидела на кровати в новенькой ночнушке в цветочек.

— Так место-то пропадает! — горячилась буйная бабуся. — Я вот тебе принесу банку огурцов, и увидишь, что мои не хуже твоих будут!

— Надо просто заполнять банки разными огурцами — и побольше, и поменьше, и совсем пупочками, тогда и резать ничего не надо будет: мелкими огурчиками все пространство между большими и заполнится…

Потом выписали меня.

Я вернулась в общагу. Пришла и — сварила огромную кастрюлю борща. Правда, без мяса, но зато с фасолью, капустой, картошкой и всем полагающимся. Съела одну тарелку. Потом другую. Потом третью — и… побежала обниматься с унитазом.

Желудок стал аскетом, отвергающим столь щедрые дары.

Я постепенно стала себя откармливать. День за днем. Потихонечку.

Снова появились на моем лице щеки. Потом — улыбка.

Жизнь становилась прежней, а жопа — толстой.

А однажды я приготовила замечательное блюдо — тушеную морковку. Я стушила ее в молоке, с кучей приправ, солью и перцем, и обнаружила, что не так уж все и плохо. Нормальная еда.

Давно это было.

Девочка — маленькая графиня — уже, наверное, оканчивает вуз. Замуж, поди, собирается.

И я очень надеюсь, что обе бабушки живы и ходят друг к другу в гости.

Жизнь набивает банки разными огурцами. И все человеки.

Шашлык

У моей соседки был сын, потом он умер.

Его звали Димка, он был немного старше меня. И немного отличался судьбой — больной СПИДом наркоман. Когда я его увидела, поняла, что выражение «землистый цвет лица» — это не художественное преувеличение.

Сразу после моего вселения в коммуналку случился прорыв труб отопления, и мы с соседкой вместе убирали воду — и как-то незаметно сдружились.

И когда пришел Димка, соседка сказала ему:

— Это Людочка, она мне много помогает, доченька моя.

И Димка улыбнулся мне и сказал:

— Ну привет, сестренка!

Я потом рассказала об этом подругам, вот, говорю, смотрите, какая у меня «родня». А они мне:

— Да уж стоило в Петербург ехать ради того, чтобы тут породниться с наркоманом!

Я даже разревелась. Думаю: да, вот действительно нашла себе семейку. Поднялась в жизни. Пришла к успеху.

А потом Димка умер.

Была весна ранняя.

Снег таял, земля чернела.

Соседи организовывали поминки, и я помогала смонтировать небольшой клип из фотографий Димки. Вот он, улыбается хорошей такой улыбкой. И цвет лица нормальный. А вот он с женой бывшей. Он на наркоту подсел, когда жена его бросила. Жена красивая очень была, ушла к богатому. Эх, Димка, хороший ты, видать, был парень, но слабак! Жизнь свою пустил под откос из-за бабы!

Я не знала, положено мне плакать или нет, а потому плакала, когда никто не видит.

При этом у меня, конечно, была своя жизнь.

Я зависала на сайте знакомств и ходила на свидания. А потом отчитывалась перед подругами о проделанной работе.

«Скучный какой-то».

«Добрый, но зубы гнилые, как с ним целоваться?»

«Только о бывшей и говорит, от развода не отошел, видимо».

А они мне:

«Ты не узнавала: квартира, машина есть?»

«Кем работает-то?»

«В кафе хоть заплатил?»

И вот как-то раз я шла со свидания.

Шла пешком до метро, ноги болели, потому что в туфлях на каблуках.

Кавалер в этот раз был неплохой, но слащавый какой-то. «Людочек-Людочка» — тьфу и еще раз тьфу!

Зазвонил телефон.

— Люда?

— Да.

Это был мой начальник. Единственный человек, от которого я бы хотела услышать «Людочек-Людочка».

— Люда, вы когда сдадите аннотации?

— Завтра ко второй половине дня. С утра отсыпаться буду, у меня сегодня свидание было.

— Обязательно только проверьте, чтобы все имена и фамилии в аннотациях были такие же, как в основном тексте.

— Да, конечно.

— До свидания.

Мне показалось или он все-таки сказал это «до свидания» с какой-то особенной интонацией? Ироничной, чуть язвительной и немножечко грустной?

Показалось тебе, показалось.

Господи, как выпить охота.

SMS пришло. От этого, слащавого. «Ты такая милашка».

Ну что за пиздец! Набебениться бы до потери пульса да пролежать мордой в диван несколько дней.

Не могу: аннотации завтра надо сдать.

Да и поздно уже, спиртного в магазине мне не продадут.

Приехала домой.

На столе в кухне стояли тарелка с шашлыком и полбутылки коньяка.

И записка: «Сорок дней по Димке. Помяни его».

Ухожу к себе в комнату.

Хороший шашлык, мягкий, хоть и готовили в электрошашлычнице.

И коньяк хорош, хотя брали целую канистру у какого-то подозрительного типа на рынке. (Не спрашивайте, откуда я знаю такие детали — в коммуналке все про всех знают.)

Хорошо.

Спасибо, Димка, спасибо, братишка.

Вытягиваюсь на диване, шевелю пальцами на ногах.

Хорошо.

Закрываю глаза.

Слезы бегут по щекам, ласковые, теплые.

Я никогда больше не буду осуждать тех, кто нашел забвение в алкоголе или наркотиках.

Никто не любил меня так, как я хотела. Только мертвые наркоманы да бог весть какой коньяк жалели меня по-настоящему. И шашлык. Несправедливо было бы его не упомянуть.

И если бы я умела петь, я бы затянула «I will always love you», потому что тебя, еда, я буду любить вечно.

И на десерт. Арбуз

За день до моего шестнадцатилетия мы с бабушкой и сестрой пошли на станцию покупать арбуз.

До станции было долго идти, не скажу в километрах — скажу только, что опытным путем я установила: за это время можно было бы стереть ногу в кровь неудобной босоножкой (левая всегда пакостила) и сочинить сагу о крахе богатой и респектабельной семьи из высшего общества. Мы шли по раскаленной асфальтовой дороге, здороваясь с выглядывавшими из калиток людьми. Точнее, бабушка говорила "добрый день", а мы с сестрой кивали, как будто подтверждая: да, день действительно добрый. Иногда бабушка поясняла нам, с кем она только что поздоровалась: "А, это Витька-неряха, в пятом классе взял у меня Робинзона Крузо почитать, так всю книгу грязными пальцами измацал", "Это Ромка, был такой красавчик, девки за ним бегали, а он все в мою сторону косился, но ни разу на танцах не пригласил, видать, стеснялся", "А это Танька, с прошлого года от зависти в себя не пришла, что у нее капусту гусеницы пожрали, а у нас нет!", "Ой, а Тимофевна ничего не слышит, еще подумала, что я ее обругала… надо погромче крикнуть: "Добрый день, Тимофевна! Как маешься?" Мы орали хором с бабушкой раза три, пока наконец древняя Тимофевна, сидевшая на лавке возле дома, уставившись в землю, не поднимала на нас мутноватый взгляд и не кивала нам.

Сестра, принаряженная для такого светского события, как поход на станцию, в белое платье с рукавами-крылышками, высматривала в траве красивые фантики (у нее уже скопилась большая коллекция в коробке из-под конфет "Птичка"), я думала о своем гениальном произведении, а бабушка шагала впереди, как истинный лидер семьи. Иногда она оборачивалась — если сестра, заметившая очередное сокровище, или я, замечтавшаяся или искавшая подорожник (коварная левая босоножка!), отставали:

— Быстрее, а то не успеем, одно гнилье останется!

На станции был не то чтоб рынок — просто по выходным тут обычно стояли машины, с которых торговали арбузами, дынями, иногда и другими фруктами, в этот раз — абрикосами. Бабушка долго выбирала арбуз, все просила продавца — белобрысого парня в джинсовых шортах и рваной майке, загорелого, высокого, мускулистого и улыбающегося так, что я в свои совершенно невинные шестнадцать смущалась и робко поглядывала из-за бабушкиной спины — показать ей другой, нет-нет, не этот, другой, а то у этого хвостик не так закручен. Парень ловко подхватывал арбузы, крутил их перед носом у бабушки:

— Ну, гляди, гляди, тетка, разве я что плохое тебе хочу всучить? Разве не хорош?

— Другим боком поверни, — продолжала досмотр бабушка. — Дай простучу его!

— Стучи, стучи, — сверкал зубами парень. — Я и сам тебе постучу, хочешь? — Он подмигнул бабушке, звонко шлепнул арбуз по боку, а потом ответил тонким женским голоском: — Ах, что ты делаешь, негодник, прекрати!

Мы с сестрой засмеялись, а бабушка сказала:

— Ладно. Берем этот. А почем у тебя абрикосы? Насыпь-ка мне пару килограммов.

Когда парень поставил на весы пакет с абрикосами, бабушка тут же сунула в него нос:

— Так я и думала… накидал гнилья!.. Замени, — она достала из пакета "бракованный" фрукт. — Гнилой, видишь?

— Какой гнилой, тетка? Мягкий, подмялся немного!

— Замени! — Бабушка была неумолима. — За такие деньги еще будешь мне мятые абрикосы кидать!

— За какие деньги, тетка? Ты в городе цены видала? Почти даром отдаю!

— Ага, даром! Купите на юге за бесценок, сюда припрете и втридорога втюхиваете! — За бабушкиной спиной уже собралась небольшая очередь, и теперь из нее высунулся лысый дед в очках, кажется, тот самый Ромка, что когда-то так и не отважился пригласить бабушку на танец, а теперь, видимо, запоздало решил за нее вписаться в конфликте с белобрысым продавцом.

— Именно! Знаем мы вас, перекупов! — бабушка ощутила народную поддержку. — Вот этот замени еще, он червивый. И гляди, у тебя на весах до второго килограмма чуток все-таки не хватает, еще пару штучек докинь.

— Да бога ради! — рассердился продавец. — Думаешь, тетка, я жадный? Вон, — он кивнул в сторону, где стоял большой деревянный ящик, — вон там лежат по-хорошему, без дураков, плохие абрикосы. Хочешь — забирай. Вот это — настоящее гнилье!.. Бесплатно отдаю!

Бабушка, быстро изучив взглядом ящик и его содержимое, вынесла вердикт:

— И не отличить от того, за что деньги дерешь! Ну спасибо так спасибо! А ну-ка, девочки, взяли!

И мы взяли.

Всю обратную дорогу она бурчала:

— Думал: я гордая, да? Думал: подавись, тетка? А я негордая, я возьму. Я возьму, мне на компот сгодится. И ящик опять же, хороший, как раз картошку по осени складывать… Не-е, я не гордая, я до-олго на свете живу…

Мы с сестрой перепробовали все возможные способы несения ящика — возможно, даже изобрели пару новых, неизвестных в природе до этого, но все они были неудобными: ящик, здоровенный, сколоченный из неструганых досок, занозил руки, больно бил по ногам и вообще мешал так, что даже совершенно невинная в свои шестнадцать я вспомнила все услышанные до этого ругательства.

— Давайте шустрее, девочки, — подбадривала нас бабушка. — Компот какой вкусный будет завтра по случаю Милиного дня рождения! И арбуз! Вот посмотрим, если хороший арбуз попался, то и Милка у нас будет счастливая… А если гнилой или кислый… Ну, значит, не судьба.

Если честно, я уже не верила, что моя судьба будет в чем-то лучше проклятого ящика с гнилыми абрикосами. С меня уже стекло сто потов, а количество заноз, царапин и других мелких травм вообще не подлежало исчислению.

В конце концов мы добрались до дома. Цель достигнута, можно облиться водой, согревшейся за день в железном баке, установленном в саду (для полива и прочих хозяйственных нужд) и отдыхать. В конце концов сага о распаде богатой и респектабельной семьи из высшего общества сама себя не досочиняет.

Бабушка тем временем принялась за абрикосы.

— Думал: я гордая, думал: не возьму… — бурчала она, обрезая сгнившие части фруктов. — Ну-ну… Не на ту напал… Я и не таких видала… Ромка-то по молодости получше был, куда этому… А Танька пусть выкусит, у нас и на этот год капуста хорошая… А Тимофевна… скрутила я кукиш, когда с ней здоровалась или нет?

Она долго возилась, но в итоге все-таки сварила компот.

О, компот! Разве я могу забыть тот фантастический компот, поданный в день моего шестнадцатилетия?! Этот неописуемый вкус и аромат сразил бы даже богов, которые припахали бы бабушку варить напиток на весь Олимп (что едва ли бы им удалось, учитывая характер бабушки). Компот стоил страданий, а страдания стоили компота.

Что до арбуза, то я разрезала его на глазах затаившей дыхание семьи. По торжественности момент получился похож на разрезание свадебного торта, а по волнительности — на изучение списка выигравших в лотерею билетов. Ну… ну… что там?

Арбуз был ярко-красный, сочный и потрясающе вкусный.

— Бабушка! — завопила я, забыв, что мне уже целых шестнадцать и пора бы обретать благородную сдержанность манер. — Бабушка, я буду счастливая! Счастливая!

— Ну-у, — бабушка развела руками и посмотрела на меня с иронией. — Конечно, счастливая. Ты уже счастливая, потому что у тебя есть бабка, которая умеет правильно выбирать арбузы.

И сейчас, в свои тридцать семь, болтаясь ни пришей кобыле хвост в чужом городе и в чужую эпоху, я могу с уверенностью сказать: бабушка была права.

Я стала счастливая. Даже вот сейчас плачу от счастья.

Content

Еда

От автора

Кефир

Ведро еды

Куриный суп

Шеи, «пупки» и Бог

Оладушки

Мелкая картошка

Шоколадки

Студенческие буфеты: сравнительная характеристика

Лапша

Котлета

Рыба

Грейпфрут

Апельсин

Борщ

Торты

Пицца

Бургеры

Фрикадельки из «Икеи»

Банка огурцов

Шашлык

И на десерт. Арбуз