Ворон и медведь

Пролог

Тусклый свет факелов едва разгонял мрак в обширном покое. В распахнутое окно врывался ветер и дрожащее под его порывами пламя бросало причудливые тени на стоявшее посреди покоя ложе, устланное искусно выделанными звериными шкурами. На мокрой от пота постели лежал, тяжело дыша, немолодой мужчина. Темные, тронутые сединой, волосы разметались по ложу, запавшие серые глаза уже заволакивала смертная поволока.

У изголовья ложа сидела красивая женщина, лет сорока, в изумрудно-зеленом платье, отороченном куньим мехом по рукавам и воротнику. Стройную шею украшало ожерелье из старинных, еще римских, золотых монет. Золотым был и перстень украшенный крупным рубином. Большие зеленые глаза с брезгливой жалостью смотрели на распластанное на ложе изнеможенное тело, испускавшее застарелый запах пота, мочи и, пока еще слабого, но все более ощутимого смрада близкой смерти.

Германфред, король Тюрингии, умирал - и все королевство шепталось, что неспроста этот крепкий, еще не старый мужчина, так быстро оказался на смертном одре. Неделю назад неведомая хворь свалила его в постель и с тех пор ему становилось все хуже. Самые искусные целители днем и ночью дежурили у его постели, отпаивая короля отварами из редких трав и иными снадобьями, самого мерзкого вкуса и запаха. Жрецы Фрейра и волхвы Яровита, служительницы Живы-Фрейи неустанно взывали к богам, принося в жертву животных прямо на полу королевских покоев. Явился и франкский священник Христа, читавший молитвы об исцелении, провоняв все покои ладаном. Однако все это не приносило пользы - и король, в одно из тех редких мгновений, когда он приходил в себя, велел им всем убраться. С тех пор лишь королева Ярослава, старшая жена короля, дежурила у его ложа.

Стукнула дверь и в покой вошла стройная девушка в простом платье. Светлые, почти белые, волосы закрученные локонами на висках и лбу выдавали ее саксонское происхождение. В руках она держала поднос, на котором стоял золотой кубок с вином.

-Поставь и уходи, - не оборачиваясь, бросила Ярослава. Девушка кивнула в ответ и, поставив поднос на пол, шагнула к двери. В этот же миг Германфред страшно закашлял и вдруг сел на кровати. Ярослава невольно вскрикнула, когда тощая рука с набрякшими венами с неожиданной силой вцепилась в ее запястье.

-Муж мой!

-Ярослава, - король закашлялся, сплевывая в слипшуюся от слюны бороду кровавые сгустки, - Ярослава, я умираю!

-Не говори так, - королева быстро накрыла его руку своей, - боги не допустят...

-Боги....измерили... срок, - слабым голосом произнес король, - я вижу... черная Перхта с серпом в руках...нить моей жизни...почти срезана. Но... перед смертью...я хочу... назвать наследника. Позови жрецов...пусть услышат...король Тюрингии...Атаульф.

Он бессильно упал на кровать, словно эти слова отняли у него последние силы. Глаза его закрылись и он не увидел, как резко изменилась в лице королева. Пальцы ее сжались, ногти до крови расцарапали руку впавшего в забытье короля. Внезапно Ярослава, ухватив тяжелое покрывало из волчьего меха, набросила его на лицо Германфреда и навалилась на него пышной грудью, чувствуя как беспомощно трепыхается под ней умирающий король. Глухое мычание становилось все тише, движения - все слабее, пока не стихли совсем. Ярослава подождала еще немного, после чего медленно стянула покрывало с лица короля. Злая улыбка искривила ее губы при виде обретшего покой Германфреда. Она подняла с пола бокал и сделала большой глоток.

-Не бойся, муж мой, - издевательски произнесла она, - ты оставляешь Тюрингию в надежных руках.

Она так и не заметила, как саксонка, все это время стоявшая у входа, бесшумно выскользнула за дверь.

Два брата – два пути

Германфред был похоронен через два дня, в большом кургане на берегу Унструта, в двух милях от королевской резиденции - Скитинга. Вся знать Тюрингии, - славянские князья и германские герцоги, - съехались в эту крепость, чтобы отдать дань памяти погибшему владыке. Сейчас он лежал поверх большой кучи хвороста, на ложе, устланном покрывалом из зеленого шелка, расшитого черными медведями - символа королевской династии Тюрингии. Тело же самого короля укрывал плащ, отороченный мехом горностая. В руках Германфреда лежал длинный меч, в ножнах расшитых золотом и серебром, шею охватывала золотая гривна, а запястья украшали браслеты с рубинами и сапфирами. На груди короля красовался золотой молот Громовержца, также украшенный драгоценными камнями.

Жрецы Ругевита подвели к мертвому королю тревожно ржавшего коня с огненной-рыжей гривой. Блеснул жертвенный нож и несчастное животное, хрипя и суча ногами, повалилось на землю. Из рассеченного горла струей хлестала кровь. Следом за благородным конем, на котором умершему королю предстояло отправиться к воротам Хель, в ногах владыки легли мертвыми десять рабов и десять красивых наложниц - те, кому предстояло после смерти служить Германфреду в загробном мире. Жрецы Водана и Ругевита монотонно пели хвалы богам, окуривая лежащего короля дымом от смолистых веток можжевельника.

Ярослава, в лучшем своем наряде, стояла рядом с грудой хвороста. Рядом с ней, насупившись, стоял высокий парень, облаченный в синий плащ, сколотый золотой аварской брошью в виде всадника на коне - Крут, сын короля от Ярославы. На его поясе висел широкий меч, с шеи свисал серебряный молот Громовержца. Синие глаза угрюмо следили, как верховный жрец подал факел белокурому красавцу в одеждах, расшитых золотом и серебром. На груди его висел золотой крест, украшенный несколькими изумрудами. Вот юноша поднес факел к куче хвороста и она почти сразу занялась, пуская клубы черного дыма. Когда костер прогорит, то, что останется от Германфреда, сложат в большом кургане, где от века погребали королей Тюрингии.

Крут, скрипнув зубами, принял другой факел из рук ближайшего жреца и тоже поднес его к погребальному костру. Вскоре на месте погребения уже полыхало яростное пламя, почти скрывшее из вида мертвого короля. В опасной близости от огня стоял белокурый красавец. Глаза его слезились, хотя и трудно было понять, выражал ли он так скорбь по покойному родителю или же во всем виноват лишь едкий дым. Казалось, он совсем не замечал хмурых взглядов единокровного брата.

Чья-то тонкая рука легла на плечо Крута.

-Не волнуйся, сын мой, - послышался над его ухом женский шепот, - это еще не конец.

Они были почти ровесниками: Крут и Атаульф, сын Роделинды - первой и самой любимой жены Германфреда. Она подарила королю только одного сына - спустя два года после его рождения, молодая королева умерла от горячки. Ее место на троне заняла вторая жена Германфреда, Ярослава, дочь князя лучан, что родила Крута через три месяца после Роделинды. Братья вместе росли при дворе, однако особой приязни между ними никогда не было - и не только из-за разных матерей. Сыновья Германфреда слишком рано поняли, что принадлежат к враждующим лагерям. За Роделиндой, дочерью герцога Алемании, стояла могущественная швабская знать, в немалой части уже крещеная. Именно она подзуживала Германфреда назначить Атаульфа наследником. За Крута же стояли собственно тюринги, а также славянская знать, желавшая видеть на троне сына вдовствующей королевы. Кроме Атаульфа у него не имелось соперников - прочие дети Германфреда были от второй жены, к тому же куда младше старшего брата. Имелся, правда, еще Редвальд, сын короля, от наложницы-саксонки, но Ярослава пока не считала его опасным - также как и его сестру, Эрменгильду, которую она даже взяла себе в чашницы. Главную угрозу королева видела в Атаульфе - и право на трон своего сына лучанская княжна готовилась отстаивать со свирепостью медведицы, защищавшей детеныша.

Дом разделенный

-Долго это продолжаться не может! Тюрингия должна знать имя своего короля!

По обычаю траур по погибшему монарху длился девять дней - по числу миров, поддерживаемых ветвями Иггдрассиля. Но уже на следующий день был созван Королевский Совет из самых влиятельных людей королевства. Они собрались в главном покое Скитинга - обширном зале, увешанном оружием и головами охотничьих трофеев королей Тюрингии: вепрей, медведей, оленей. Стены покрывала искусная резьба по дереву, где раскрашенные яркими красками хищные звери и птицы ожесточенно терзали друг друга. У дальней стены стоял высокий идол, изображавший бородатого мужчину с семью ликами и семью же мечами у пояса. Правая его рука оканчивалась культей, чуть ниже локтя, зато в левой идол держал длинный меч, с лезвием, покрытым рунами, и с нанизанным на него человеческим черепом. Тюр-Ругевит, кровавый бог войны, сейчас считался покровителем королевской династии. Череп же на его мече принадлежал франкскому королю Хлотарю, которого два с половиной века назад разбил на реке Унструт тезка почившего монарха, король Германфред.

Перед жутковатым идолом стоял длинный стол, за которым и собрались участники Совета. Сейчас речь держал герцог Гибульд - низкорослый широкоплечий мужчина, с перебитым носом и двумя отрубленными пальцами на правой руке. Своей темно-рыжей бородой и колючими серыми глазами, он напоминал цверга из старых легенд. Это сходство усиливал боевой молот, рукоятка которого угадывалась под роскошным плащом, отороченным волчьим мехом. Гибульд был герцогом Алемании, старшим братом покойной королевы Роделинды, а также управителем королевского двора, названного, на франкский манер, майордомом. Он считался одним из самых влиятельных людей в Тюрингии и самым ярым сторонником Атаульфа.

-Мой племянник законный наследник, - слова, бросаемые им, падали в зал, словно удары пресловутого молота, - ни у кого не может быть в том сомнений. Атаульф старший сын, первенец Германфреда, в его жилах течет кровь королей Тюрингии и Алемании. Кому как не ему восседать на имперском троне?

Одобрительный гул стал ему ответом: знать Алемании и Баварии кивками и короткими репликами поддерживали слова Гибульда. К ним присоединился и кое-кто из тюрингов, тогда как остальные хранили угрюмое молчание - как и славянские князья, окружившие вдовствующую королеву. Молчали и сидевшие чуть наособицу священнослужители: языческих жрецов представлял Ярогост, жрец Ругевита, присланный сюда из самой Арконы. Высокий, крепкий еще старик, с длинной седой бородой, жрец носил красный плащ, покрытый изображениями черных и белых ласточек - одним из символов воинственного бога. Он неприязненно смотрел на сидевшего рядом с Гибульдом мужчину в облачении христианского священника и с большим золотым крестом на груди. Это был Теобальд, священник-франк и советник Гибульда, уговоривший принца креститься. Для Теобальда и его единоверцев вопрос о будущем наследнике стоял особенно остро: в языческой, большей частью, Тюрингии относительно крепкие позиции церкви были лишь в Алемании и только ставленник этой партии мог обеспечить христианам более-менее сносные условия.

-Мой муж так и не назначил наследника, - сказала Ярослава, когда Гибульд замолчал, - и никто не может сказать, кого бы он хотел видеть на своем троне. Да, Атаульф первенец, но королева и первая жена сейчас я.

-Это ничего не значит, - буркнул Гибульд.

-Все эти годы, с тех пор как умерла Роделинда, я была ближе к королю чем кто-бы то ни было, - продолжала Ярослава, - и кому как не мне были ведомы его тайные помыслы и мечтания. Мой сын Крут...Германфред всегда гордился им, как никто веря в его великое будущее. Крут уже покрыл себя славой - в боях с франками в Альпах и подавляя хорватский мятеж на востоке. А сколько раз видели в бою Атаульфа?

На этот раз гул пронесся уже на стороне королевы - славяне и тюринги обменивались едкими замечаниями по поводу мужества наследника. Гибульд, напротив, побагровел так, что его лицо почти сравнялось цветом с его бородой.

-Ты обвиняешь моего племянника в трусости, женщина?!

-Я никого не обвиняю, - примирительно сказала Ярослава, - я просто говорю, что не нужно спешить с решением.

-Спешить нужно, - заметил герцог бавар Тассилон, крепкий темноволосый мужчина в горностаевой мантии, - Гибульд прав, Тюрингия не может долго оставаться без короля.

-Германфред был предан старым богам, - веско произнес Ярогост, - и, наверняка, хотел бы видеть такого же наследника. Атаульф же - христианин. Все королевство отринет его.

-Уже многие народы приняли Христа , - возразил Теобальд, - мы с королем немало говорили об этом. Думаю, он и сам стремился к тому, чтобы обрести жизнь вечную и лишь смерть, безвременная смерть, остановила его в этом решении.

-Кто слышал эти ваши разговоры с королем?! - презрительно покривила губы Ярослава, - Тюрингии не нужен Распятый Мертвец. Вот наш бог, он стоит здесь перед нами и он всегда приносил нам победу - в том числе и над христианами-франками. Среди которых кое-кто уже принимает веру в бога сарацинов и подставляют свой уд под жертвенный нож.

-Предателей Христа не так уж много, - возразил Теобальд, - большинство франков отважно сражается с сарацинами. Если Тюрингия объединит с ними свои усилия, то...

-То это будет значить, что мы связали свою судьбу с франками, - оборвал его Драговит, князь сорбов, - как, по вашему, на это посмотрит каган? С каким трудом мы отбили прошлый набег?

На миг Совет замолчал: словно черная тень накрыла покой, разом объединив оба враждующих лагеря. Хотя минуло уже полвека с тех пор как Тюрингия сбросила с себя тягостную зависимость от Аварского Каганата, слово могучего восточного соседа все еще немало значило в королевстве.

-С запада франки, с востока - авары, с юга подбираются сарацины, а на севере все еще бунтуют саксы, которых поддерживают даны, - заговорил Ярогост, - мы в кольце врагов и не время сейчас возбуждать новые распри.

-И что вы предлагаете? - спросил Гибульд.

-Сделать так, как испокон веков делали франки, - сказал Ярогост, - разделить королевство между братьями - и пусть каждый правит в своей отчизне и приходит на помощь другому, когда ему грозит беда. Так мы избежим многих смут.

-Граница проляжет по Унструту, Заале и Лабе, - подхватила Ярослава, - пусть все, что к юго-западу от этих рек остается Атаульфу, а север получит Крут. Атаульфу достанется и Скитинг, а Крут признает его как старшего брата и короля. Сам же он будет охранять восточные и северные границы Тюрингии.

Гибульд нахмурился, услышав такое предложение, однако сейчас он оказался в явном меньшинстве - слова королевы пришлись по душе не только славянам и тюрингам, но и многим его сородичам, обрадованным мирным разрешением уже готовой разгореться свары. Майордом перевел взгляд на Ярославу и неохотно кивнул.

Что скрывает мох?

Свинцово-серые тучи стелились над Тюрингенским лесом, медленно переползая через вершины невысоких гор, поросших густым ельником. То и дело срывался дождь, пополняя и без того разлившиеся после зимнего таяния горные водопады.

Королева Ярослава остановила белую кобылу возле двух огромных утесов, казавшихся зелеными из-за покрывших их мха и тины. Сквозь трещины пробивались струйки воды, спадавшие в ручей, бежавший по дну узкого ущелья, вход в которое начинался между утесами. Под зеленым покровом, облепившим камень, угадывались очертания гротескно-злобных ликов, грубо вырезанных на склонах. Чуть ниже виднелись почти стершиеся от времени руны.

- Дальше я пойду одна, — Ярослава обернулась к двум сопровождавшим ее воинам-вендам. Те лишь молча кивнули — один из воинов, правда, украдкой осенил себя знаком, отгоняющим злых духов, однако Ярослава уже не обращала на это внимания. Спрыгнув с коня, она подобрала складки крестьянской юбки, — для этой поездки королева Тюрингии постаралась выбрать как можно более неприметную одежду, — и зашагала вперед, осторожно ступая по влажной земле.

Ущелье уходило вниз, постепенно расширяясь — а с ним расширялся и ручей, по берегу которого шла королева. Растительность на поросших мхом склонах становилась все гуще — появились кусты и даже небольшие деревья, сплетавшиеся ветвями над головой Ярославы. Очень скоро королева поняла, что она не одна: в обступивших ее зарослях слышались странные шорохи, звучали негромкие смешки и в темно-зеленом полумраке мелькали причудливые тени. На скалах, покрытых мхом, красовались чьи-то уродливые лики, корчившиеся в безобразных гримасах. Ярославе стоило немалых усилий не оглянуться, чтобы проверить — не изменилось ли выражение на очередной оскаленной морде, провожавшей ее глумливым взглядом? И все же она шла вперед, стараясь не обращать внимания на сопровождавшие ее странности.

Неожиданно ущелье расступилось и взору королевы открылось поросшее мхом и папоротником большое болото, растекшееся между двумя лесистыми горами. Посреди болота неподвижно сидел некто маленький, сгорбленный с длинными седыми волосами. Вот существо подняло голову, глянув на женщину темно-зелеными, будто болотный мох, глазами.

- А, явилась, светлая королева? — послышался ехидный скрипучий голос, — ну подходи, бабушка не кусается.

Под ногами Ярославы зашевелился мох и оттуда вдруг выползла черно-золотая саламандра. Оглянувшись на женщину, она быстро поползла по болоту, направляясь в самую глубь. Ярослава осторожно, словно идя по тонкому льду, двинулась за саламандрой, стараясь ступать за ней след в след.

Сидевшее посреди болота существо пакостно хихикало, наблюдая за осторожными шажками королевы. Это была сгорбленная маленькая старуха с уродливым лицом, изрезанным глубокими морщинами. В руках она держала искривленную палку, по которой ползали большие зеленые мухи. Тощее тело прикрывало рваное тряпье, из-под грязного передника выглядывали босые ноги, поросшие мхом.

Наконец, Ярослава подошла к старухе и, достав из притороченной к поясу сумки костяной гребень, принялась осторожно расчесывать длинные волосы. Гребень с трудом продирался сквозь спутанные седые космы, кишащие вшами, блохами и клещами, вонявшие так, что Ярослава с трудом сдерживалась, чтобы не скорчить брезгливую гримасу. К тому же у нее зябли руки — голова старухи оказалась холодной как лед. Тем не менее, королева смиренно продолжала, пока старуха, мерзко хихикая, продолжала болтать.

-Что, вдовушка ты наша, королек-муженек-то помер, наконец-то, хи-хи-хи? Знаю, что умер, можешь не отвечать. Моховая бабушка дело знает: коль был уговор, что я его в могилу сведу, значит, так тому и быть. Я наш уговор исполнила — значит пришла пора и тебе ответ держать.

-За тем и пришла, — сдержанно ответила Ярослава.

- А ты меня не торопи! — прикрикнула старуха, — а то я не знаю, зачем ты здесь. Много о себе не мни — это там, в Скитинге, ты, может, и королева — а уж я то знаю, откуда взялся весь твой род. Думаешь, я не помню, как такие вот шлендры, вроде тебя, голыми впрягались в телегу всем на потеху, а авары их плетками стегали, словно скотину. Думаешь, не помню, что от связи тех шлюх с аварскими надсмотрщиками и пошло все твое племя? Все помню, все знаю — так что высоко нос не задирай. И чеши помягче, а то за волосы дергаешь все время, дурында косорукая!

Ярослава, вся внутренне вспыхнув, молча проглотила оскорбление, продолжая распутывать седые колтуны.

- Так вот, о расплате твоей, — продолжала старуха, — она проста — я помогла тебе одну жизнь отнять — а вот вторую ты мне сама преподнесешь. И не простую — тоже королевскую! У муженька твоего, поди, много детей осталось? Вот одного из этих деток ты мне и отдашь!

- Ты ведь уже получила короля! — на миг забывшись, воскликнула Ярослава, — зачем тебе еще и его дети?

Моховая бабка обернулась и королева чуть не выронила гребень от лютой злобы и презрения в глазах нечисти.

- Ты со мной что ли спорить собралась? — прошипела она, — или решила, что на базар к торговке пришла? Смотри, разозлишь меня — так и косточек твоих никто не найдет. Вон, детки уже заждались.

Она кивнула в сторону обступивших болото зарослей и Ярослава, проследив за ее взглядом, невольно вскрикнула. Из-под нависших над болотом еловых лап медленно выходили странные существа — такие же низкорослые и скорченные, как и «моховая бабушка», с длинными седыми волосами и поросшими мхом конечностями. Блестящие черные глаза неотрывно смотрели на королеву, в приоткрытых ртах блестели острые зубы. Она перевела взгляд на старуху — та злобно ухмылялась, глядя как ее моховые подданные медленно обступают болото, отсекая все пути к отходу.

- Мох этот многое помнит, — сказала «бабушка», — знала бы ты, сколько всего укрыто под этой зеленью, чего мудрейшие из всех ваших вельв и волхвов не ведают. А я ведаю — ведь я была здесь всегда и дети мои были со мной

Она произнесла еще несколько слов, на языке совершенно незнакомом Ярославе — и в тот же миг от болота поднялся туман, мигов заволокший все вокруг. Возможно, болотные испарения помутили рассудок королевы, но ей вдруг показалось, что горы и леса, обступившие болото, исчезли, а само болото чудовищно разрослось, поглотив все вокруг. Незнакомые растения, напоминающие большие папоротники, росли здесь, а между ними бродили пугающие и странные существа. Они все время меняли облик, представая то в виде странных зверей, вроде помеси крысы и барсука, то огромных гадов, напоминающих то больших ящериц, то безобразно раздувшихся жаб, а то и вовсе чего-то омерзительного, вроде больших толстых червей, ворочающихся в густой слизи. Что же до «моховой бабушки» то тут Ярослава и вовсе не смогла бы описать то, что она видела — существо невероятно древнее и столь же мерзкое, восседавшее посреди болота, не имело названия в человеческом языке. Видение продолжалось всего какое-то мгновение — а потом туман рассеялся и вместе с ним исчезли «моховые люди». Ярослава перевела взгляд на старуху — та злобно усмехалась в глаза королеве. Черно-золотая саламандра заползла ей на руки — и старушенция забросила извивающееся тельце в рот, омерзительно зачавкав.

- Ну так что? — с набитым ртом прошамкала моховая бабка, — решила, чем будешь расплачиваться? Точнее кем?

Несмотря на весь свой испуг Ярослава все же не потеряла головы — и уже сообразила, как действовать дальше.

- А тебе, — сказала она, — кто угодно подойдет? Не важно, дочь или сын, младенец или постарше кто?

-Младенец, конечно, лучше всего будет, — задумчиво сказала моховая старуха, — косточки мягкие, мясцо нежное. Но сойдет и кто другой, даже взрослый — лишь бы кровь в нем королевская текла. Но только парень — девки мне ни к чему. А что, уже надумала что?

-Надумала, — Ярослава выдавила из себя улыбку, — уговор есть уговор. Будет тебе и обещанная плата.

- Ну и славно, — старуха осклабилась, — значит, жду с подарком. Только сильно с ним не затягивай — а то я и сама могу прийти.

Она сыто рыгнула, потом засунула длинный кривой ноготь в рот, что-то выковыривая из гнилых зубов. Мох под ней вдруг расступился и древняя нечисть сгинула в болоте. Ярослава, дрожащими руками упрятав в сумку гребень, поспешила вернуться к ущелью по своим же следам, что еще виднелись во мху.

Возвращаясь к своим воинам, королева, уже полностью совладав с собой, довольно улыбалась: ее изощренный ум уже подсказывал славянской княжне как не только расплатиться с моховой бабкой, но и расчистить своему сыну путь к трону.

Распри наследников

— Все-таки он похож на меня, — улыбнувшись, король Атаульф с гордостью взъерошил волосы светловолосому мальчугану, не больше двух лет от роду. Он все еще цеплялся за юбку матери — высокой молодой женщины в красном платье отороченным по краям золотым орнаментом. Стройную шею украшало ожерелье из балтийского янтаря, среди которого неприметно затесался золотой крест с несколькими алыми камушками. Сам же молодой правитель Тюрингии носил алый плащ, отороченный мехом горностая, и золотую гривну на шее.

— Жалко отпускать его, — сказал Атаульф, переводя взгляд с ребенка на женщину, — наследник должен быть рядом с королем. Если бы герцог не настаивал на его отправке в Алеманию.

— Отец ведь уже объяснил, — терпеливо объяснила женщина, — в Турикуме Бадерих будет в большей безопасности, чем в Скитинге.

— Герцог Гибульд, похоже, ни во что меня не ставит, — с горечью сказал Атаульф, — если думает, что я не способен защитить сына в своем доме. И что за срочность такая с этим крещением — почему оно не может подождать?

— Потому что нас торопит король Нейстрии Хлодомир, — напомнил вошедший в королевский покой Гибульд, — он считает, что только крещение твоего сына станет залогом успешности нашего с ним союза. Стоит ли напоминать, что только в союзе с франками ты можешь объединить всю Тюрингию.

— Я это прекрасно помню, — сказал Атаульф, раздраженно глянув на тестя, — хотя мне и невыносима мысль, что мой сын примет Христа не от чистого сердца, а лишь ради удачного союза. Как будто наш бог — это товар на рынке, а не Истина и Свет.

— Когда Бадерих подрастет, он, конечно же, всем сердцем обратится к Христу, — примирительно сказала королева.

— И будет таиться от всех, скрывая свою веру? — бросил Атаульф, — как я? Мне и по сей день приходится участвовать в богомерзких обрядах перед кровавым идолом — как же, ведь я король, потомок Тюра. Лишь бы язычники, которыми я правлю, не растерзали меня за то, что я обратился к Истинному Богу! А мой сын принимает святое крещение не открыто, в отчине моего рода — тайком от всех, на чужой земле, вдали от отца!

Говоря это, он невольно повысил голос и Бадерих расплакался, испуганно смотря на отца. Герцог Гибульд повернулся к королеве.

— Брунгильда, дочь моя, — негромко сказал он, — тебе не пора собираться в дорогу? Оставь нас, ненадолго, с королем наедине.

— Как скажешь, отец, — Брунгильда улыбнулась пухлыми алыми губами, — если муж мой, король, позволит?

Атаульф досадливо кивнул и королева, ухватив за руку еще плачущего сына поспешно вывела его из королевских покоев.

— Все это временно, ты же понимаешь, — герцог повернулся к Атаульфу, — если франки помогут, тебе больше не придется считаться с мнением язычников и чтить идолов. А со временем, если будет на то воля божья — и вся Тюрингия обратится к Христу.

— Как-то плохо верится, — мрачно произнес Атаульф, — они все довольны своими богами. Что говорить о тюрингах и славянах — даже в вашей Алемании немало язычников среди знатных, о простолюдинах я и не говорю.

— Именно поэтому отъезд Брунгильды и Бадериха должен оставаться в тайне, — кивнул Гибульд, — ты прав, говоря, что и в Алемании, у твоего брата есть сторонники. Но все же у нас они слабее чем где-либо в Тюрингии, а значит, вашей семье там безопаснее всего. А когда придут франки — малыш будет под надежной защитой.

— Ага, в заложниках у Хлодомира — сказал Атаульф, отхлебнув вина из стоявшего на столе кувшина, — ладно, если по-другому нельзя — пусть будет так. Мне и самому станет спокойнее, если их не будет в Скитинге, когда сюда явится мой проклятый братец.

— Я не сомневался, что ты все поймешь, — герцог перехватил кувшин и сам сделал большой глоток, — а о себе не беспокойся: хотя я и отбуду вместе с дочерью и внуком, но здесь останутся алеманы, под командованием моего сына Родериха. А я постараюсь вернуться как можно скорее — уже с войском франков.

— Поскорее бы, — сказал Атаульф, — с этим двоевластием давно пора кончать.

— Так и будет! — Гибульд хлопнул зятя по плечу и вышел из покоев. В тот же миг раздался рык рогов — и, выглянув в окно, Атаульф увидел, как во двор въезжает с пару десятков всадников. Диковатые одежды из звериных шкур почти не скрывали доспехов, с пояса каждого воина свисал меч или боевой топор. Впереди, на свирепом черном коне, ехал молодой человек в синем плаще, с вышитым на нем серебряным валькнутом. С широкого пояса из черной чешуйчатой кожи, свисал длинный меч, где на богато украшенных ножнах вытесненный золотом медведь терзал серебряного волка. Глаза короля встретились с глазами его единокровного брата и Крут, в небрежном поклоне, наклонил железный шлем, увенчанный фигуркой ворона.

У входа в пиршественный зал Атаульфа встретил Родерих. Внешне он мало напоминал отца — красивый молодой человек с карими глазами. О родстве с герцогом алеманнов говорили лишь огненно-рыжие волосы, стянутые в узел над ухом. Отороченный золотом красный плащ был наполовину расстегнут, открывая франкскую кольчугу и длинный меч на поясе. Рядом с Родерихом стояло с десяток воинов: не только алеманнов, но и бавар — последние, хоть и оставались, в основном, язычниками, обычно держали сторону западных соседей. Да и сам Родерих женился на старшей дочери герцога Тассилона, уже подарившей ему двух сыновей.

— Он уже там? — спросил Атаульф, небрежно кивнув в ответ на почтительный поклон Родериха.

— Уже, — алеманн поморщился, — что-то празднует.

Раздавшиеся из-за дверей нестройные крики и грубый хохот, подтвердили слова Родериха.

— Что же мы найдем, чем его встретить, — сказал Атаульф, — пусть твои люди тоже войдут в зал. А ты — сядешь за стол рядом со мной. И отправь кого-нибудь за моей личной охраной.

— Как скажешь, — Родерих вновь поклонился, но Атаульф, уже не глядя на него, толкнул массивные двери из мореного дуба, входя в пиршественный зал. Большую его часть занимал длинный стол, почти сплошь заставленный бронзовыми блюдами с жареным мясом, копченой рыбой и ломтями желтого сыра. Рабы, пыхтя от натуги, метали на стол все новые и новые блюда, а также кувшины с пивом, медовухой и южными винами, что с необыкновенной быстротой исчезали в глотках пирующих. За столом сидели лучшие воины Крута — не только тюринги и славяне, но и саксы, авары, даны, даже варвары далеких восточных лесов, в плащах из волчьих шкур увешанных жутковатыми украшениями — выломанными человеческими челюстями. Одновременно телохранители и ударный отряд, эти головорезы неизменно сопутствовали сыну Ярославы во всех его сражениях и грабительских набегах.

Сам Крут сидел на углу стола, слева от того места, где полагалось сидеть королю. Он остался в доспехах, сняв лишь шлем, обнажив голову — бритую, по славянскому обычаю, с одной лишь прядью темно-русых волос. При виде брата он поднял золотой кубок, доверху наполненный вином.

— Наконец-то король! — сказал он, — клянусь Тором и Яровитом, мы все уже истомились в ожидании. Мне даже на миг показалось, что ты не так уж рад меня видеть.

— Я рад тебе, брат, — сказал Атаульф, усаживаясь за стол, — хоть ты и явился без предупреждения, тебе всегда окажут достойный прием в Скитинге.

— Ну я же и говорю, — усмехнулся Крут, — показалось. Выпьем за моего брата, лучшего из королей, благословленного Воданом, Ругевитом и всеми богами предков!

Издевательски улыбнувшись, при виде мимолетной гримасы на лице брата-христианина, Крут залпом осушил свой кубок. Атаульфу ничего не оставалось, как последовать его примеру.

— А где моя матушка? — спросил Крут, — я не видел ее при дворе.

— Не знаю, — пожал плечами Атаульф, — с тех пор как умер отец, она редко появляется в Скитинге.

— Жаль, — покачал головой Крут, — я надеялся повидаться с ней. Впрочем, может, оно и к лучшему — не к чему женщины при мужском разговоре, правда, брат?

— И о чем же ты хотел поговорить, брат? — спросил Атаульф.

— Мои люди, — Крут широким жестом обвел стол, — и те, кто сидит здесь и те, кто остались во дворе, — все они вернулись со мной после удачного набега за Рейн. Удачно так получилось, что Хлодомир увяз в очередной сваре с сарацинами и увел войска на юг, оставив восточную границу почти без защиты. Само собой, мы изрядно погуляли там, взяли много добычи и пленных. Даже одного графа, — Буркхард, кажется, его звали, — наместника Хлодомира в Австразии. Так вот, представляешь, этот вшивый граф посмел врать мне в глаза, что я нарушаю какой-то там договор между тобой и Хлодомиром. Что ты, якобы обязался не нападать на франков, из уважения к своему, видите ли, единоверцу. Разумеется, его сразу же утопили в болоте, — как мы всегда казнили лжецов, — но все же, я засомневался. Ты ведь не заключал договора с нашими врагами, верно, брат? Может, ты и христианин, но ты же еще и король Тюрингии! Скажи мне, что это ложь, брат!

— Да кто ты такой?! — Атаульф, белый от гнева, поднялся из-за стола, — как смеешь ты указывать королю, с кем и о чем ему заключать союзы? Из-за тебя мы теперь снова в войне с франками, а я...я стал клятвопреступником!

— Значит, это правда, — Крут сокрушенно покачал головой, — я знал это, но все же гнал от себя эту мысль. Клятвопреступником ты стал гораздо раньше, брат мой. Причем дважды — сначала ты предал наших богов, а потом — и наш народ, заключив мир с нашими врагами, — он повысил голос, почти крикнув на весь зал, — такой человек не может быть королем Тюрингии!

— Это измена! — Атаульф осекся на полуслове, прислушиваясь к звукам, доносящимся из распахнутого окна. Сомнений не было — воинственные крики, предсмертные хрипы и лязг стали яснее ясного объясняли, что происходит во внутреннем дворе крепости.

— Это же....

— Да, брат мой, — Крут издевательски улыбнулся, — я предвидел, что тот граф говорил правду — и принял меры. Сейчас мои люди убивают твоих сторонников по всему Скитингу.

— Нечестивое отродье Локи! — прохрипел Атаульф, — я сам вырву твое предательское сердце!!!

Он схватился за меч, но достать его не смог — на его запястье сомкнулись чьи-то пальцы. Атаульф обернулся и столкнулся взглядом с командиром алеманнской гвардии.

— Родерих ты...

— Вы с отцом слишком сблизились за последнее время, — пожал плечами алеманн, — я даже слышал, что он хочет сделать твоего сына своим наследником, в обход меня!- Родерих злобно сплюнул, — ничего, он тоже получит свое. В моем отряде нет ни одного христианина — и все они считают, что старик зажился на этом свете. Да и я уже устал ждать — поэтому и договорился с Крутом.

Атаульф затравленно посмотрел на алеманна и Родерих издевательски улыбнулся ему. Это стало его ошибкой — одержимый внезапным приступом бешенства, король рванулся изо всех сил, высвобождаясь из хватки Родериха. Тот не успел ничего предпринять: Атаульф выхватил меч и вонзил его в грудь предателя. Слишком поздно он сообразил, что зря показал спину к вероломному брату — обернувшись, Атаульф успел только увидеть, как Крут выхватывает свой меч. Серой змеей мелькнул клинок и король Тюрингии рухнул на пол с пронзенным сердцем.

— Кто-то, может, против этого? — спокойно сказал Крут, вытирая меч о плащ поверженного короля и прищуренными глазами обводя воинов Родериха, ошеломленных гибелью сразу двоих сюзеренов, — уверен, что нет. Что же вы не кричите хвалу новому королю?

— Слава Круту Первому, королю Тюрингии! — вскричал один из алеманнов, вскидывая меч и в тот же миг рев из двух десятков глоток подтвердил восхождение нового монарха. Этому реву вторили воинственные вопли за окном означающие, что в крепости больше не осталось сторонников покойного Атаульфа.

Королева Ярослава вернулась в Скитинг уже к вечеру — путь от Тюрингенского леса занял больше времени, чем она думала. Первое, что она увидела — это возносящийся от реки дым огромного костра. Обуреваемая внезапным дурным предчувствием, она развернула коня к Унструту, но, не проехав и двухсот шагов, встретилась со старшим сыном, ехавшим впереди своих воинов. Первое, что ей бросилось в глаза — на его волосах красовался королевский серебряный обруч, увенчанный фигуркой медведя.

— Поворачивай коней, матушка, — сказал Крут, — там не на что больше смотреть. Погребальный костер отгорел, а Атаульф уже на пути в Хель.

— Ты что же...ты...

— Он умер, матушка, — кивнул Крут, — я убил плохого короля и труса, предавшего наших богов. С двоевластием покончено — теперь Крут единолично правит Тюрингией. Разве ты не рада за меня?

Он осекся, удивленно уставившись на мать — на ее враз побелевшем лице, читался такой ужас, какого никто доселе не видел у решительной и жестокой королевы Тюрингии.

Братство ножей

На обширной равнине, заросшей вереском и можжевельником, кипел жестокий бой. Лязг стали и воинственные крики заглушали даже раскаты грома, время от времени разносившиеся над равниной. Дождь, срывавшийся из заволокших небо сизо-черных туч, на земле становился красным от крови, пропитавшей и без того влажную почву. Любой наблюдатель со стороны затруднился бы определить, кто есть кто в этом побоище — с обеих сторон дрались светловолосые и рыжие мужи, рубившие друг друга боевыми топорами, мозжившие головы дубинами и выпускавшие кишки ножами-скрамасаксами. С обеих сторон сражались и сероглазые воины, с прядями русых волос на бритых головах и причудливыми наколками на руках. Лишь немногие здесь имели кольчуги — большинство облачились в куртки из оленьей кожи или войлочной шерсти. Шлемы носили и вовсе единицы — те, в ком даже неискушенный взгляд сразу бы определил предводителей. Среди них особенно выделялся высокий крепкий мужчина, чьи широченные плечи, казалось, вот-вот порвут панцирь с изображением распахнувшего крылья ворона на груди. Позолоченный ворон украшал и высокий шлем, из-под которого выбивались рыжие волосы. Своим боевым топором воин махалсловно дровосек — и как подрубленные деревья валились наседавшие со всех сторон враги, разрубленные чуть ли не пополам с одного удара. Кровожадная улыбка, словно волчий оскал, пробивалась сквозь густую бороду, пока воин, орудуя топором, прорывался в самую гущу врагов. Вокруг него сплотились и другие — из тех, кто имел хоть какие-то доспехи, — и сейчас стальной клин все глубже проникал в уже дрогнувшего противника. Над головой рыжеволосого реяло кроваво-красное знамя, с изображениемчерного ворона.

В пылу битвы рыжебородый воитель не сразу услышал, как изменились крики позади, как ярость сменились растерянностью или даже страхом. Прогремел раскат грома, блеснула молния и в следующий миг послышался топот множества копыт. Грозный крик разнесся над равниной и в следующий миг в стальной клин врезался конный отряд, вылетевший из неприметного оврага, почти скрытого густым кустарником. Впереди, на гнедом жеребце скакал высокий молодой человек с красивым, но хищным лицом. Длинные светлые волосы выбивались из-под шлема, увенчанного фигуркой медведя. Из других доспехов он носил явно трофейный, невесть откуда взятый ромейский панцирь с Медузой Горгоной на груди. Огромные змеи вились вокруг искаженного злобой лика — и такое же злобное торжество горело в серых глазах молодого воина. Привстав в седле, он наносил мечом удары направо и налево, каждым взмахом снося чью-то голову.

Не ожидавший подобного удара клин нападавших остановился, пытаясь развернуться навстречу новому врагу. Приободрившаяся пехота с новыми силами ринулась на воинство рыжебородого — и иные из его соратников уже лихорадочно оглядывались ища пути для бегства. Рыжеволосый также заметил это — и лицо его исказилось бешеной яростью берсерка.

— Умри, отродье троллей!

Взревев, как медведь, он рванулся вперед, в слепой ярости нанося удары, уже не разбирая своих и чужих. Нападавшие шарахнулись в разные стороны и внезапно рыжебородый оказался лицом к лицу с вражеским предводителем. Тот едва успел поднять коня на дыбы, когда лезвие топора с влажным хрустом врубилась в грудь скакуна. Жалобно заржав, конь повалился на землю, в агонии суча ногами и истекая кровью из страшной раны — светловолосый всадник едва успел соскочить на землю. В следующий миг перед ним вырос рыжебородый, оказавшись чуть ли не на голову выше противника. Окровавленный рот искривился в пренебрежительной улыбке, когда воин увидел сколь молод его враг.

— Саксонский щенок, чего ты стоишь без коня? — рявкнул он, — клянусь Тором, сегодня сука, что тебя родила, будет выть от горя!

Его противник не тратил времени на оскорбления — с быстротой молнии ударил меч, целя в глаза рыжебородому. Тот, без труда уклонившись от этого выпада, ударил в ответ: светловолосый успел отпрянуть, но все же топор пусть и на излете все же достал его. Молодого воина спас панцирь: топор лишь слегка зацепил его, срывая резьбу с Горгоной, а в следующий миг отскочивший сакс закружил вокруг врага, словно волк, атаковавший дикого быка. Рыжебородый и ревел сейчас словно зубр, обрушивая на противника удар за ударом, но всякий раз топор обрушивался в пустоту — его враг, ловкий как кошка, всякий раз умудрялся уклониться от удара. Однако и ему ни разу не удавалось достать врага клинком — несмотря на кажущуюся неповоротливость, рыжебородый мало чем уступал саксу в ловкости. Несколько уравнивало шансы лишь то, что он сражался уже давно, тогда как молодой предводитель только вступил в бой.

Понимая, что схватку на выносливость он проигрывает, рыжебородый выплеснул все силы в одной ужасающей атаке. Сакс вскинул меч, отбивая топор, но его клинок, наконец, не выдержал, разлетевшись на куски. В следующий миг молодой предводитель, в попытке уклониться, поскользнулся и упал. Рыжебородый с торжествующим рыком вскинул топор, готовясь покончить дело одним ударом, однако широкое лезвие встретило лишь влажную почву — сакс все же успел откатиться в сторону и вскочить на ноги. Пока рыжебородый пытался вырвать из земли топор, сакс сорвал с пояса короткую палицу, с двух сторон окованную железом, и метнул ее во врага. Этот удар раздробил бы голову менее крепкому мужу — рыжебородый же, оглушенный ударом, лишь выронил топор и рухнул в грязь. Бездумно ворочая налитыми кровью глазами, он хлопал руками по земле, пытаясь встать, когда его грудь придавил сапог молодого сакса. В следующий миг перед глазами рыжебородого возникло сразу несколько мечей, приставленных соратниками победителя.

— Конунг Сигифред, ты мой пленник, — на покрытом кровавой грязью лице появилась слабая улыбка, — нет позора в том, чтобы сдаться сыну короля.

— Какого еще короля? — Сигифред, приподнявшись на локтях, сплюнул на землю кровавую крошку из зубов и оглянулся — его воинство разбегалось, преследуемое конными всадниками.

— Короля Тюрингии, — сказал воин, — я Редвальд, сын Германфреда и Кримхильды, дочери герцога Этельвульфа.

Сына от наложницы, — Кримхильда действительно была дочерью герцога, но внебрачной, как и сам Редвальд, — Германфред, по настоянию королевы, отправил к саксонским сородичам. Страна Саксов в то время лишь частично пребывала под властью Тюрингии: Остфалия и большая часть Ангрии признала власть ее королей и местные саксы постепенно переселялись на юг, смешиваясь с тюрингами. Однако Нордальбингия и часть Вестфалии колебались: то мирясь со своими южными братьями, то вступая с ними в жестокие сражения. Временами в саксоно-тюрингские войны вмешивались фризы, франки, даны.

Несколько лет назад конунг данов Сигифред, покорил Нордальбингию. Однако его планы простирались куда шире — Сигифред мечтал оторвать от Тюрингии всю Саксонию. Несколько дней назад он, заключив союз со славянами-ободритами, перешел Эльбу и двинулся на юго-запад. Вверх же по Везеру двигалась войско фризов и вестфальских саксов, под командованием короля фризов Аудульфа. Союзники должны были соединиться там, где Аллер впадает в Везер и совместными силами обрушиться на тюрингскую Саксонию. Однако Редвальд, прознав об этих планах ударил первым — сначала он разбил Аудульфа заставив фризов отступить на север, а потом, перейдя Аллер, вышел на равнину, что именовалась Лангобардской, хотя уже несколько веков минуло с тех пор, как народ «длиннобородых» ушел из этих краев. Хоть и не вся Лангобардская равнина считалась территорией Тюрингии, Редвальд хорошо ее знал — потому и сумел устроить тут ловушку данам. В его войске имелось немало славян — жирмунтов и моричан, — до подчинения Тюрингии служивших аварам и хорошо обучившихся конному бою. Да и сам Редвальд неплохо держался в седле. Вовремя введенная в бой конная сотня и привела к сегодняшней победе.

— Прими эту жертву, о Всеотец.!

Редвальд махнул рукой и один из его воинов выбил обрубок древесного ствола из-под ног пленника. Тугая петля захлестнула его горло, пока он, хрипя и дрыгая ногами, корчился в предсмертных судорогах. В сгущавшихся сумерках в угадывалось много подобных висельников, подобно диковинным плодам, свисавшим с ветвей низкорослых елей. Ниже по склону на деревьях висели мертвые животные — собаки, свиньи, даже лошади.

Сам Редвальд уже сменил воинские доспехи на черное одеяние жреца. Черной была и краска, причудливыми узорами покрывшая его лицо и руки. Редвальд шагнул вперед, срывая с пояса скрамасакс и одним ударом вспорол грудь и живот еще бьющемуся в агонии саксу. Влажные кишки, словно жирные змеи, вывалились наружу, раскачиваясь в воздухе вместе с испускавшим дух пленником. Редвальд смочил пальцы в хлещущей фонтаном крови и провел ею по лицу, добавив красных узоров к своей черной раскраске. Серые глаза вспыхнули фанатичным блеском.

— Ведите следующего!

Свою ставку Редвальд разбил в святилище Водана, на горе Брокенберг. Хотя Тюрингия и претендовала на то, что ее власть простирается и севернее, чуть ли ни на всю Лангобардскую пустошь, но только здесь, в горах Гарца, находился по-настоящему надежный рубеж, прикрывавший центральные области королевства от северных набегов. Именно здесь обосновались воины Водана, наследники древнего братства гариев, пронесшие через века свои кровавые обычаи и обряды. В густом лесу, покрывавшем склоны Брокенберга, на ветвях елей, причудливо искривленных постоянными сильными ветрами, висели жертвы Водану и его Дикой Охоте. Вершина же священной горы была почти лишена растительности — здесь всегда царил холод и даже летом, порой, выпадал снег. Клубились тут и влажные туманы, сквозь которые сейчас ледяным светом просвечивала мертвенно-бледная Луна.

Холод и тьму Брокенберга развеивали лишь полыхавшее на вершине кольцо костров, возле которых стояли, вскинув руки, жрецы Водана. Иные, вместе с Редвальдом вспарывали животы повешенным, внимательно следя за током крови, другие, на установленных перед кострами плоских камнях копались во внутренностях принесенных в жертву людей и животных. Посреди же круга костров стоял идол — вырезанный из мореного дуба могучий старик, с одним глазом и высунутым языком. По бокам идола стояли такие же резные волки, а на плечах грозного бога сидели два ворона. Еще одна птица, — расправивший крылья большой орел, — венчала высокий шлем старика, тогда как в ногах его извивалась змея: символ двух обличий, что принимал Водан, когда добывал Мед Мудрости, а заодно его власти над Верхним и Нижним мирами. В одной руке Всеотец держал копье, увенчанное выбеленным временем черепом — этой чести удостаивался лишь самый родовитый или отважный из принесенных в жертву врагов. В другой руке Водан держал покрытый рунами серебряный рог, изнутри почти черный от засохшей крови.

Разгромив данов и фризов, Редвальд отправил в Скитинг гонца с вестью о своей победе, а сам принялся праздновать. В первый же день он сломал захваченное у пленников оружие и утопил его в болотах у подножья гор. На второй и третий день Редвальд приносил в жертву животных, на четвертый — рабов. Сегодня же он обрекал смерти тех из саксов, кто, предав свой народ и своего короля, перешли на сторону Сигифреда. Всего же празднование шло девять дней — следующими должны были статьфризы и даны, а на девятый день — сам Сигифред. Его череп займет свое место на копье Водана, а кровь наполнит рог бога, после чего обряд можно считать завершенным.

На сегодня Редвальд закончил с жертвоприношением и собирался покинуть вершину Брокенберга, когда из леса вдруг послышался стук копыт. В следующий момент на вершине горы появилась белая кобыла. В седле ее сидел некто стройный, в белом одеянии и капюшоне надвинутым на глаза. Вот всадник сбросил капюшон и по его плечами рассыпались светлые волосы.

— Эрменгильда! — изумленно воскликнул Редвальд, — что ты тут делаешь? Тебе нельзя...

Он сделал вид, что не заметил осуждающих взглядов жрецов — Редвальд и без них знал, что женщина может появиться на священной горе только как жертва. Даже священным пророчицам-вельвам, истово почитавшихся всеми германцами, был закрыт доступ на Брокенберг. Такой порядок пошел еще с тех пор, когда на священной горе собирались молодые головорезы из всех окрестных племен, объединявшиеся в тайные общества почитателей Водана. Спустя века старое название «гарии» сменилось по имени широкого ножа, ставшего главным оружием и священным символом мужского братства. Конечно, со временем участники этих банд остепенились: осев на землю и взяв в жены пленниц покоренных народов, постепенно они сами стали народом. Однако на священной горе и по сей день оставался незыблем старый закон тайных союзов «ножевиков» — саксов.

Эрменгильда хорошо знала обо всем этом — и Редвальд знал, что она знала. Если она все равно явилась на Брокенберг, значит, причина была по-настоящему веской.

— Я бы никогда не осмелилась, — сказала девушка, спрыгивая с коня и подходя к брату. Вопреки ее словам в больших серых глазах не было и тени страха — только спокойная решимость.

— Я знаю, что мне нельзя подниматься на Брокенберг, — сказала она, — и все же по-другому нельзя. Знай Редвальд, что твой брат Атаульф, король Тюрингии убит в собственном дворце.

— Убит?! Кем?!

— Родерихом, сыном Гибульда, по наущению своего отца — так сказал Крут. Он теперь новый король — и он послал за тобой.

— Послал тебя? — недоверчиво спросил Редвальд, — у него не нашлось гонца получше?

— Нашлись, — понизила голос Эрменигильда, — но я опередила их всех. Чтобы успеть сказать — Атаульфа убил не Родерих, а сам Крут, чтобы править всей Тюрингией. А зовет он тебя по совету своей матери, королевы Ярославы, которая...

Голос Эрменигильды упал почти до шепота, когда она произнесла еще несколько слов у самого уха брата. И все его соратники невольно содрогнулись при виде того выражения что проступило на лице саксонского принца.

Сигифред был пленен в пещере, у подножия Брокенберга. Его темницу день и ночь охраняли девять лучших воинов Редвальда. Оружие у дана отобрали, но в остальном относились к нему со всем почетом: ему приносили жареное мясо, хорошо пропеченные ковриги хлеба и лучшее пиво и мед, какие только находились в этой глуши. Иногда Сигифреду приводили и женщин.

— Я знаю, что ваш хозяин не выпустит меня живым, — хохотал конунг данов, заваливая очередную плачущую девку, — пусть тогда эти ублюдки, когда вырастут, отомстят за меня.

Сигифред хорошо знал о своей грядущей участи, но не страшился ее, готовясь встретить смерть, как и подобает вождю. Редвальд обещал дану, что тот умрет с оружием в руках, самой почетной из смертей, что отправит его душу прямо в Вальхаллу.

Сейчас Сигифред сгрызал мясо с увесистой говяжьей ноги, запивая ее крепким медом и бросая похотливые взгляды на скорчившуюся в углу пещеры франкскую девушку. Дан настолько увлекся своим занятием, что даже не сразу заметил, как расступились охранявшие его воины и в пещеру вошел Редвальд. За его спиной, бесшумной тенью, следовала Эрменгильда.

— Привет, сакс, — ухмыльнулся конунг, — что, решил привести мне новую девчонку? Что же, она будет получше этой, — он пренебрежительно посмотрел на съежившуюся рабыню.

— Это моя сестра, — сказал Редвальд, — и она здесь не для твоих утех — но для того, чтобы стать твоим свидетелем.

— Свидетелем чего?

— Нашей сделки. Что, если я предложу жизнь тебе и твоим людям?

— Что-то новое, — усмехнулся дан, но в его глазах блеснул невольный интерес, — и ты не побоишься оставить Водана без жертвы?

— Его ждут новые жертвы, — парировал Редвальд, — куда обильнее, чем те, что я смог бы принести сейчас. Реки крови прольются во имя Одноглазого и он простит, что я сохранил тебе жизнь.

— И какова же цена?

— Побратимство, — сказал сакс, — побратимство, скрепленное кровью, перед лицом Водана и на глазах всех наших воинов. После этого я отпущу тебя в Данию, не взяв даже выкупа.

— А ты смышленый для своих лет, — дан искоса посмотрел на Редвальда, — что-то случилось на юге? Что-то, из-за чего тебе вдруг понадобился надежный тыл на севере?

— Ты тоже умен, конунг Сигфред, — усмехнулся Редвальд, — ну так что, по рукам?

Сигифред бросил испытующий взгляд на сакса, потом кивнул и протянул ему огромную лапищу, заросшую рыжим волосом.

Истинный король

— Ты хочешь сказать, что мой сын предал своего короля и добровольно, без всякого принуждения, перешел к Круту?

Молодой алеман невольно сглотнул, при виде того как грозно нахмурил рыжие брови герцог Гибульд. Правитель Алемании и без того славился своим крутым нравом, а уж сейчас, когда из Скитинга приходили одна весть хуже другой, любого, кто вызвал его недовольство часто настигала быстрая и кровавая кара.

— Пусть боги моих предков и бог христиан будут свидетелями, что я не вру, — произнес молодой воин, — клянусь Воданом, я узнал, что Родерих собирается предать короля уже в пиршественном зале.

— Конечно, ты ничего не знал, — желчно усмехнулся Гибульд, — так это Атаульф убил моего сына, а не наоборот — как говорит Крут?

— Все так, — торопливо кивнул дружинник, — пусть все боги будут мне свидетелями...

— Бог один, — веско сказал Гибульд бросив быстрый взгляд на стоявшего рядом отца Теобальда, а также еще одного человека — дородного воина во франкской кольчуге. Густая черная борода обрамляла мясистое лицо. Мужчина слушал молодого воина с не меньшим интересом, чем Гибульд — Сигизмунд, герцог Бургундии, и брат короля франков Хлодомира, был его посланником прибывшим в Алеманию, чтобы обсудить условия будущего союза. Кроме него в главном зале Турикума, королевской крепости, стояла дочь Гибульда, Брунгильда, и несколько дружинников.

— Не смей в присутствии нашего гостя смешивать Бога Истинного с языческими демонами, — назидательно произнес Гибульд, — ты и без того принес слишком дурную весть, чтобы усугублять ее еще и богохульством. Мой сын мертв — и он же предал меня, если верить тебе. А его люди, что с ними?

— Все они перешли к Круту, — сказал молодой воин.

— Тогда почему отказался ты? — Гибульд в упор глянул на алемана

— Я давал клятву вашему сыну, — сказал воин, — а не Круту. Смерть Родериха освободила меня от прежних обетов.

— А если бы мой сын не умер, ты бы вместе с ним воевал против меня? — спросил Гибульд. Молодой воин замялся, не найдя ответа и это решило его судьбу: герцог с быстротой молнии сорвал с пояса молот и обрушил его на голову дружинника. Тот, рухнул замертво, его голова превратилась в уродливое месиво из крови, костей, волос и мозга.

— Как не крути, но он предатель, — объяснил Гибульд, вытирая окровавленный молот об одежду воина, — откуда мне знать, что его не послал Крут, чтобы воткнуть нож мне в спину? Эй ты, — обратился он к одному из дружинников, — позови моего сына Вадомара. И пусть кто-нибудь выкинет в озеро эту падаль.

Дружинник молча исчез за дверью, тогда как остальные потащили наружу мертвое тело, оставляя на полу широкий красный след. Гибульд повернулся к Сигизмунду.

— Надеюсь, все это не повлияет на наш уговор? Теперь ясно, что не Атаульф приказал устроить тот набег — а значит в резне в Австразии виноват только Крут.

Герцог Бургундии пожал плечами.

— Честь моего короля оказалась задета, — сказал он, — и виновник вероломного нападения должен быть наказан. Но, если король Атаульф мертв — за что собираетесь воевать вы?

Герцог Гибульд перевел взгляд на дочь.

— Брунгильда, — негромко сказал он, — приведи моего внука.

Вдовствующая королева поклонилась и вышла из зала. В дверях она столкнулась с дружинником, сопровождавшим темноволосого мальчика, лет пятнадцати, в голубом наряде, подпоясанным широким ремнем с золотым шитьем. Серые глаза настороженно глянули на собравшихся.

— Вадомар, сын мой, — обратился к нему Гибульд, — подойди ко мне. Ты уже слышал вести из Скитинга?

— То, что мой брат-предатель?- спросил Вадомар, — я не...

— Это правда,- покачал головой Гибульд, — он предал не только своего короля, но и меня, сговорившись с узурпатором Крутом. Из-за них двоих погиб наш король и твой двоюродный брат Атаульф.

— Отец, такое бесчестие...

— Бесчестие да, — свирепо кивнул герцог, — именно оно. Бесчестие и измена охватили Тюрингию, возведя на трон братоубийц и клятвопреступников. Вот та кара, которую мы заслужили за то, что так долго отвергали Бога Истинного, почитая идолов. Увы, Родерих тоже связался с язычниками — и посмотри чем он кончил. Надеюсь, что ты сын мой, не повторишь его ошибок.

— Отец, если Родерих совершил предательство, это не значит, что я...

— Не значит, сын мой, — кивнул герцог, — конечно же, нет. В бесчестии Родериха есть доля и моей вины — я слишком долго не называл его прямо своим наследником — и может, потому у него появились сомнения. Больше я не повторю этой ошибки — перед лицом нашего гостя и смиренного служителя Божьего, я объявляю, что мой сын Вадомар, отныне законный наследник герцога Алемании, благословленный Господом Истинным. Отец Теобальд, вы благословите моего сына — перед всеми моими подданными, крестив его в водах Турикумского озера?

Священник молча кивнул, а Сигизмунд довольно усмехнулся- крещением своего сына Гибульд показал, что окончательно выбрал сторону франков. Осталось только понять, как выбор Алемании повлияет на судьбу всей Тюрингии. Он уже открыл рот, чтобы задать этот вопрос, но тут в комнату вернулась Брунгильда. Она держала на руках двухлетнего мальчугана, испуганно смотревшего на незнакомого бородатого мужчину и свирепого деда.

— Увы, мне не удалось спасти зятя, — сокрушенно покачал головой Гибульд, — но, к счастью, я успел вывезти из Скитинга его жену и наследника. Отец Теобальд, я хотел, чтобы вы крестили и его — после чего мы немедленно объявим Бедариха новым королем Тюрингии.

Теобальд посмотрел на Сигизмунда и, увидев одобрение в его глазах, медленно кивнул в ответ.

— Отрекаешься ли ты от лжебогов: Ругевита и Водана и всех идолов, от Сатаны и всех духов злобы поднебесной. Признаешь ли Господа нашего Иисуса Христа истинным Богом, единым в трех лицах?

— Отрекаюсь и признаю.

Крепость Турикум стояла на вершине холма Линденхоф: построенный еще римлянами каменный форт ныне стал одной из главных твердынь королей, а потом герцогов Алемании. У подножия же холма простирались Турикумское озеро — и в нем, зайдя по пояс, в воду, стоял ежившийся от холода Вадомар. Стоявший рядом Теобальд опустил руку на его голову и с силой окунул мальчишку в воду. Когда же наследник Гибульда, фыркая и отплевываясь, вынырнул из озера, Теобальд нацепил ему на шею золотой крестик.

С берега за всем этим наблюдали Гибульд, Сигизмунд, Брунгильда и еще с десяток знатных алеманнов, из числа наиболее доверенных людей тюрингского майордома. Всех их также давно крестили и поэтому Гибульд вполне полагался на их преданность.

Вадомар поднялся на берег, за ним вышел и Теобальд. Брунгильда, не без колебаний, передала ему сына и священник, подхватив заплакавшего ребенка, понес его к озеру.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа...крестится младенец...

Детский плач на миг прервался, когда ребенка опустили в озеро, но тут же возобновился с удвоенной силой, когда Теобальд поднял его над водой. Священник размашисто перекрестил его.

— Перед лицом Господа нашего, нарекаю тебя в честь евангелиста Марка, — сказал священник, передавая ребенка Брунгильде.

— Слава Марку, королю Тюрингии, — выкрикнул Гибульд и все его спутники, вслед за ним принялись выкрикивать хвалу малолетнему королю. Сам он, съежившись на руках матери, негромко плакал, непонимающе уставившись на окруживших его мужчин. Его же дед уже перевел взгляд на Сигизмунда.

— У Тюрингии снова есть король-христианин, — сказал он, — теперь осталось лишь возвести его на трон в Скитинге.

Так и будет, — кивнул франк, — кровью язычников мы смоем оскорбление, нанесенное нашему королю....

— И Святой Крест, наконец, воссияет над Тюрингией, — закончил Теобальд.

Владыки Степи

- Великая Жива, наконец-то! Дошли!

Королева Ярослава невольно поерзала, разминая затекшие ягодицы, потом одернула расшитый золотом подол красного платья и, выпрямилась, оглянувшись по сторонам. За ней, на трофейных франкских конях, следовали вооруженные всадники - большей честью славяне и тюринги. Вел их крепкий чернобородый воин в ладной кольчуге ис широким мечом у пояса: Годлав, князь черных хорват, приходился королеве единокровным братом и ехал по правую руку от нее. Слева же от Ярославы ехала светловолосая девушка в красном платье, расшитым речным жемчугом, и cожерельем из балтийского янтаря на стройной шее. Голубые глаза с тревогой взирали на обширную, поросшую высокой травой равнину, по которой продвигался конный отряд. Позади осталась широкая гладь Дуная, а впереди уже синела Тиса. Там где сливались обе реки, высился большой замок, окруженный земляными валами и глубокими рвами, наполненными водой. Над крепостью реяли треугольные стяги с изображением золотых грифонов на черном полотнище - покровителей рода аварских каганов. Девушка же смотрела на диковинных зверей так, будто видела змею или иную ядовитую гадину.

- Что с тобой, Неда? - спросила Ярослава, - или ты не рада, что этот долгий путь, наконец, закончился?

- Я бы готова вечно ехать по этой степи, - горячо сказала девушка, - всю жизнь, лишь бы не приезжать в это...

- Не говори глупостей, - фыркнула Ярослава, - ты княжна, сестра короля, но главное - ты моя дочь. И ты сделаешь, то, что я хочу, как бы тебе не было это противно. Хотя и не понимаю почему - аварский каган молод, хорош собой.

- Не могу поверить, что ты это говоришь мама. Ты разве не слышала, какие слухи ходят о нем? Он же настоящее чудовище.

- Чтобы править степняками и нужно быть чудовищем - они уважают только силу и жестокость. Да и какой он степняк: его предки так часто роднились с нашими княжнами, что в его жилах течет больше славянской крови, чем аварской. Благодаря тебе у здешнихкаганов ее будет еще больше.

- Какая честь, - покривила губы Неда, - выйти замуж за жестокого юнца, который любит вырезать беременным женщинам плод и зашивать в него диких кошек, который заставляет своих жен сходиться с собственными жеребцами, а сам....

- А вот это наверняка слухи, - Ярослава привстала в седле, напряженно вглядываясь вдаль, - кажется, нас уже встречают. Улыбайся, дочь моя и упаси боги показать, что ты недовольна: поверь, все, что может придумать будущий муженек, покажется мелочью, по сравнению с тем, что устрою я, если ты подведешь меня.

Неда недовольно покривила губы, но промолчала, хорошо зная нрав своей жестокой матери. С кислым видом княжна смотрела, как к ним приближались, настегивая своих коней, скуластые раскосые всадники, оглашавших воздух гортанными криками.

- Если для Крута так важна наша дружба, он должен был сам предстать перед каганом!

Аварский югур, - тощий старик, кутавшийся в синий халат, украшенный жемчужными перьями, - гневно глянул на вошедших в зал женщин. На Неду, впрочем, его взгляд не произвел впечатления: девушка едва держалась на ногах, чуть ли не падая в обморок от спертого воздуха, наполненного запахом дыма, жареного мяса, прокисшего молока, людского и конского пота, а также резко пахнущих курений из коры пихты и веток можжевельника. Этими благовониями, отгоняющими злых духов, Ярославу, Неду и всех остальных, окурили при входе в хринг. Затем их заставили поклониться полыхавшему посреди зала большому костру и стоявшему перед ним идолу- не то золотому, не то покрытому толстым слоем позолоты. Идол изображал воина, в высоком шлеме, покрытым пластинками серебра и увенчанным султаном из конского волоса. В одной руке он держал меч, в другой - отрубленную голову врага. Ходили слухи, что идолом стал кто-то из великих воинов авар, который, ради того, чтобы уподобиться божеству, позволил заживо залить его расплавленным золотом. У ног идола лежали подношения - в основном разнообразное оружие, - и Годлав, не без сожаления, возложил франкский меч, с рукоятью украшенной драгоценными камнями. Ярослава и Неда ничего не подносили - Сварги-каган, верховный бог Аварского каганата, не принимал подношений от женщин.

Великий хринг отличался от многих подобных укреплений разбросанных по степной державе. Его построили на месте разрушенной римской крепости, камни из которой использовали для стен. Возводили их, разумеется, рабы - гордые повелители степей никогда бы не унизились до подобной работы. Рабов и сейчас здесь имелось во множестве - полуголые юноши и девушки сновали по залу, держа в руках серебряные блюда с жареным мясом и птицей, соленой рыбой и жирным козьим сыром. Другие рабы разливали по кубкам и пиалами кумыс, пиво и ромейское вино из золотых кувшинов. Люди, которым они прислуживали, считались аварской знатью, тарханами и тудунами - но не в каждом из них сейчас признали бы своего те неистовые кочевники, что пришли в Паннонскую степь с великим каганом Баяном. За века авары перемешались со славянами и влахами, сарматами и германцами и многие из них теперь имели русые волосы, зеленые или серые глаза. Другие же сохранили чистоту аварской крови, - смуглые с иссиня-черными волосами и раскосыми глазами. Вся знать носила украшения, - золотые гривны и ожерелья, браслеты с драгоценными камнями, - однако рядом с ними болтались и самые примитивные амулеты из птичьих черепов, змеиной кожи и фаланг человеческих пальцев.

У дальней стены, на груде мягких подушек, восседал, скрестив ноги, обутые в красные сапоги из тонко выделанной кожи, молодой человек, в небрежно наброшенном прямо на голое тело халате из синего шелка, расшитого золотыми драконами. Так одевались аварские каганы, в память о той далекой земле, на востоке, откуда в свое время они и двинулись на запад. Эрнак, молодой каган, чтил заветы предков, хотя, как и говорила Ярослава, в его жилах текла не только аварская кровь - об этом свидетельствовали завитые во косы темно-рыжие волосы и тонкие, совсем не похожие на степные, черты лица. Пальцы украшали золотые перстни с драгоценными камнями, в левом ухе болталась серебряная серьга в виде полумесяца, усеянного мелким жемчугом. В руке Эрнак держал пиалу из фиолетового стекла, прихлебывая кумыс и закусывая нежнейшей рыбой, что держала на золотом блюде, стоявшая рядом рабыня.

На широком покрывале из черной материи, расстеленной перед каганом, в небрежной позе разлеглась молодая женщина - единственная в хринге, если не считать рабынь и двух гостий. Волосы ее напоминали смесь сажи с осенними листьями: иссиня-черные с ярко-рыжими прядями, похожими на язычки пламени в черном дыму. Лицо ее словно покрывала пугающая маска из толстого слоя белил и черных кругов из сажи прорисованных вокруг желтых, как у волка, глаз. Издали казалось, что на женских плечах сидит голый череп. Поверх копны волос красовалась шапка из совиных перьев, а сама девушка носила причудливый наряд из лоскутов тканей и обрывков звериных шкур, сквозь которые проглядывали соблазнительные формы. Меж округлых грудей свисало ожерелье из лягушачьих черепов, а тонкую талию охватывал пояс из странного вида кожи, из-за которого торчала костяная рукоять ножа. При виде гостей молодая женщина хищно улыбнулась - и даже Ярославе стало не по себе при виде острых, явно специально заточенных зубов.

Авары косились на странную девушку с опаской, а югур Кандик, что считался, среди прочего и верховным жрецом, казалось, еле сдерживался, чтобы не осенить себя знаком от злых духов. Чтобы скрыть испуг он с особым пылом кидался обличать гостей.

- Тюрингия обязана всем великому кагану, - брызгал слюной Кандик, - который защитил вас от франков, оставил на троне ваших королей, помог отстоять веру предков. И чем же вы отплатили нам - ударом в спину, пока мы воевали с ромеями! А теперь ваш король просит о помощи - но при этом даже не является сюда сам, а посылает вместо себя женщину? Что же он за король, если за него говорит баба? Или ваш Крут до сих пор прячется под женской юбкой? Так задери ее и покажи нам своего сынка, женщина!

Одобрительный гогот и оскорбления послышавшиеся со всех сторон показали, что большинство аварской знати согласно со словами югура. Лиц тюрингов наоборот побагровели, а Годлав чуть было не схватился за меч, лишь в последний момент сдержав себя. Лицо кагана по-прежнему ничего не выражало, зато лежавшая в его ногах девушка откровенно насмехалась, глядя на гостей.

- Если бы здесь был наш король, - сказал Годлав, тяжелым взглядом уставившись на югура, - он бы показал, чего он стоит на самом деле. Он не старше вашего кагана, но уже покрыл себя славой в бою. А приехать он не мог - вторжение франков может начаться в любой день и он должен быть с войском.

Странная девушка вдруг гибко приподнялась и что-то шепнула на ухо кагану, от чего его губы раздвинулись в ехидной улыбке.

- А посольство короля Крута возглавляю я, - продолжал воина, - князь черных хорватов, Годлав...

- Не пытайся обмануть кагана столь неуклюжей ложью, - вдруг произнесла молодая женщина и все невольно замолчали при звуке ее голоса. Замолчал даже Годлав, задохнувшись от возмущения. Девушка же даже не смотрела на него - она смотрела на Ярославу.

-Не думай, если каган и его сестра также молоды, как и твои дети, то ты можешь крутить ими также легко, - продолжала девушка, - или ты думаешь, мы не знаем, кто стоит за троном короля Крута? Этот болван, - аварка небрежно кивнула на Годлава, - всего лишь раскрашенный чурбан, ничем не лучше тех, к которым привязаны кони за стеной хринга. А из-за чурбана шепчешь ты...

Эркан откровенно рассмеялся при виде того, как изменилась в лице Ярослава.

- Слушай Оуюн, - сказал он, - она не зря зовется Разумной. Моя сестра, хотя и молода - лучшая шаманка каганата. И служит она не Сварги-хану, не Умай, даже не темному Эрлику, но тем кто древнее их всех. Хар-Мекле, Черная Лягушка, Великая Пожирательница. На ее спине держится вся земля - если Оуюн хочет что узнать, просто ухо к земле приложит - и все что нужно ей Хар-Мекле скажет.

- Ну же, королева, - Оуюн ощерилась в хищном оскале, - не прячься за своего болвана. Ты же видишь - и женщина может говорить на совете авар. Так чего же хочет от моего брата твой сын?

Ярослава бросила быстрый взгляд на Годлава, но тот демонстративно отвел взгляд, обиженный, как быстро его раскусили. Королева пожала плечами и шагнула вперед.

- Хотели бы вы этого или нет, - сказала она, - но Тюрингия ныне - свободное королевство, которое вправе само выбирать союзников. И мы выбрали вас - потому что франки наши общие враги. Если в Тюрингии победят их друзья - следом наступит и ваш черед.

- Франки слишком далеко от нас, чтобы меня это беспокоило, - отмахнулся Эрнак, - тебе стоит придумать, что-то интереснее, чтобы я послал воинов на помощь твоему сыну.

- Если ты это сделаешь, - сказала Ярослава, - мой сын отдаст тебе треть добычи, что мы возьмем во франкских землях. А еще, чтобы скрепить наш союз, мой сын предлагает тебе в жены свою сестру. Неда, покажись жениху.

Девушка шагнула вперед и улыбнулась Эрнаку - к ее удивлению, молодой человек, вопреки всему, что она слышала о нем раньше, пришелся ей по душе. Но каган даже не взглянул на нее - в отличие от Оуюн, окинувшей Неду бесстыжим взглядом. Аварский каган столь же бесцеремонно разглядывал саму Ярославу.

- Твоя дочь мила, но, - он пренебрежительно усмехнулся, - кто будет кидаться на кости, когда есть целый окорок? Слушай слово кагана аваров, женщина - я отправлю свои тумены на помощь Круту, если он отдаст мне половину добычи, города Вену и Брно...и свою мать в жены. Твоя же дочь станет одной из моих младших жен. Но если ты не согласишься - когда франки пойдут на вас войной с запада, я ударю по Тюрингии с востока.

-Я...я должна поговорить с сыном.

- Некогда говорить, - оборвал ее каган, - или твой болван не сказал, что франки могут напасть в любой миг? Выбирай сейчас - или ты становишься моей женой или я ведутумены на Тюрингию.

Ярослава затравлено оглянулась по сторонам, - собственная свита старательно прятала глаза, авары же откровенно ухмылялись, - потом перевела взгляд на Эрнака и нехотя кивнула. При этом она старалась не замечать какой внезапной ненавистью и ревностью вспыхнули глаза Неды.

Воины Бога и Богов

Штурм подходил к концу и заканчивался он неудачей. Об этом свидетельствовали и мертвые тела, усеявшие склоны невысокой горы, нависавшей над неторопливо текущим Майном – сегодня воды реки обильно окрасились кровью. Франки и алеманы, прикрываясь щитами, медленно отходили от оседлавшего вершину укрепления, окруженного кольцевым валом из земли, бревен и камня. Самые отчаянные из нападавших сегодня уже прорывались за этот вал, но внутри, вторым кольцом, перед ними встал частокол из крепких, обожженных и заостренных сверху бревен. Из-за них метали стрелы и дротики защитники Фрейберга – одновременно крепости и главного святилища города Виртебурга. В конце концов, обессиленные франки признали провал штурма. Отходя, они огрызались, пуская в сторону крепости зажженные стрелы. Иные даже долетали, втыкаясь в деревянные стены, однако сильный ветер и срывавшийся с затянутого тучами неба мелкий дождь не давали огню разгореться.

Восточный вход в Фрейберг прикрывался двумя небольшими башнями, над которыми трепетали знамена с медведем Тюрингии. Под одним из этих стягов стоял коренастый мужчина лет пятидесяти, с окладистой бородой цвета темного меда и шрамом через широкое, почти квадратное, лицо. Он единственный из защитников крепости носил панцирь и шлем, увенчанный фигуркой вепря. Бронзовая кабанья голова украшала и рукоять меча на поясе воина. Серые глаза хмуро рассматривали отступавших врагов.

- Ты победил, Хеден, - из-за спины воина выскользнул высокий человек. Он носил причудливый наряд, сочетавший элементы мужского и женского костюма. Покрытое замысловатыми наколками лицо, напрочь лишенное бороды и усов, тоже немного напоминало женское. Сходство усиливали и длинные золотистые волосы, выбивавшиеся из-под шапки кошачьего меха, обрамленной перьями сокола. На груди висел маленький идол изображавший длинноносого мужчину с торчащим фаллосом. Тонкие запястья охватывали золотые браслеты в виде кусающих себя за хвост змей с головами кошек. Кошачьими были и зеленые глаза, внимательно рассматривавшие отступавших франков.

- Близнецы были с тобой сегодня, - продолжал Фреймунд, верховный жрец святилища в Фрейберге, - это чудо, что мы отбились сегодня от стольких врагов.

Хеден покачал головой.

- Богам придется постараться, чтобы совершить еще большее чудо, - сказал он, - мы потеряли много наших, а завтра враги снова пойдут на приступ. Да и разве Близнецы – это боги воинов?

- Фрейя вместе с Воданом ведет валькирий на битву, - возразил жрец, - сегодня она была с тобой – и она не оставит тебя и завтра.

-Хорошо бы, - пожал плечами Хеден, продолжая смотреть на противоположный берег реки, где стоял Виртебург. Даже в сгущавшихся сумерках он видел, как над городом реет зеленое франкское знамя с золотыми крестами и алыми розами. Хеден покачал головой и зло сплюнул.

-Боги, - проворчал он, - где они были утром?

Хеден, герцог Виртебурга, был двоюродным братом короля Германфреда. После смерти владыки Тюрингии, Хеден одним из первых поддержал Крута. Злые языки говорили, что Хедену, одному из лучших воинов Тюрингии, весьма благоволила и королева Ярослава и что именно ее стараниями Хеден взял сторону ее сына. Крут не остался в долгу, пожаловав Хедену город Виртебург с округою. Мало кому молодой король давал столь щедрый дар – здешние виноградники славились далеко за пределами Тюрингии и купцы сюда приходили даже из ромейских владений и сарацинской Испании. Кроме того, рядом с Виртебургом высилась святыня Близнецов – бога Фрейра и его сестры Фрейи. Множество паломников со всей Тюрингии и из-за ее пределов стекались сюда, чтобы поклониться божествам любви и плодородия, принося городу немалый доход. Наконец, Виртебург считался удобным местом для присмотра за попытками западных соседей вторгнуться в Тюрингию.

Именно это и произошло, спустя десять дней после прибытия Хедена в Виртебург. Несколько набегов франков вынудили герцога покинуть город и отправиться на запад, чтобы примерно наказать налетчиков. Однако те набеги оказались ловушкой, призванной выманить Хедена – у Рейна его встретила большая армия франков, под предводительством самого Хлодомира. Трудно было упрекнуть герцога, что он этого не предвидел: никто не верил, что король Нейстрии так быстро закончит войну с сарацинами и тем более, мало кто ожидал, что он вторгнется в Тюрингию всеми своими силами. Хеден, сильно уступавший ему войском, принял единственное верное решение: отступить в Виртебург и засесть там, ожидая подмоги от Крута. Однако вернувшись, он обнаружил, что город уже взяло войско Гибульда, герцога алеманнов. Вместе с ним шли воины Сигизмунда, герцога Бургундии, брата короля Хлодомира. Хедена спасло лишь то, что он успел отступить к Фрейбергу и запереться там. Однако теперь он оказался в осаде – его единственной надеждой оставалось лишь помощь от Крута.

Но враги не собирались давать Хедену шанса дождаться ее.

- Больше ждать нельзя! Этой же ночью надо идти на штурм!

С грохотом опустился огромный кулак и большой стол, сколоченный из дубовых досок, жалобно скрипнул, а стоявшие на нем блюда и кувшины подпрыгнули, а некоторые и покатились на пол. Король Хлодомир, - рослый мужчина, с кудрявой светлой бородой, - едва успел ухватить кубок, наполненный красным вином и жадно осушить его.

- Все же здесь делают отменное пойло, - проворчал король, ставя кубок на стол. Его пурпурный плащ, отороченный собольим мехом, покрывали пятна жира и вина, - следы от праздничного пиршества, что было наспех устроен в герцогской резиденции в честь захвата Виртебурга. Стены, украшенные искусной резьбой, изображавшей сражения богов и чудовищ, сейчас закрывали стяги с ликами Христа и Богоматери. Помимо самого короля, за ломящимся от яств столом сидели Гибульд и Сигизмунд, державшие совет с владыкой франков. Кроме трех вельмож в зале находились лишь рабы, ставившие и убиравшие со стола блюда, да стоявшие в дверях зала рослые воины-франки, вооруженные мечами и боевыми топорами, – личная стража Хлодомира.

- Мы не можем брать чертов Фрейберг до бесконечности, - продолжал король, - если мы продолжим копаться у этой горы, Крут успеет собрать армию и ударит нам в спину.

- Больше трети войска Тюрингии зажата здесь, - напомнил Гибульд, - и не худшей трети. Если мы уничтожим ее, это будет огромная потеря для Крута. Но с наскоку Фрейберг не возьмешь. Если еще один штурм закончится неудачей, наши воины могут пасть духом.

-Подпалить проклятую гору и дело с концом! - рыкнул король, - поджечь все эти чертовы виноградники и пусть они задохнутся в дыму. Хотя и жаль, конечно, вино тут доброе.

-Жаль не то слово, - едко сказал Гибульд, - даже если забыть об уроне королевству. Местные возненавидят нас - им и так не по душе, что приходится штурмовать святилище Фрейра и Фрейи.

-Ты же христианин, Гибульд, - скривился Хлодомир, - неужели ты до сих пор боишься идолов.

- Я – нет, но даже в моем войске могут найтись недовольные.

- Пусть Сатана заберет их души, - махнул рукой Хлодомир, - мы и так долго цацкались с язычниками. Я король франков, победитель бретонцев и сарацин – мне ли бояться гнусных идолопоклонников! Сегодня же ночью я спалю это чертово капище!

-Может, хотя бы дождемся бавар? - подал голос Сигизмунд, - соберем все силы в кулак и одним ударом раздавим эту гадину.

-Тассилон сдерживает Крута, - возразил Гибульд, - король, хоть и юнец, но не дурак. Он не двинется сюда, не узнав точно на чьей стороне бавары, чтобы Тассилон не ударил ему в спину.

-А он ударит? – недоверчиво спросил Хлодомир, - насколько я знаю, он до сих пор не ответил на ваш призыв.

- Как только армия Хадена будет уничтожена, поверьте, не только бавары примут нашу сторону.

-Тогда не о чем больше и говорить, - усмехнулся Хлодомир, - сегодня ночью я иду на штурм - с тобой или нет, Гибульд.

Герцог алеманов переглянулся с герцогом Бургундии и нехотя кивнул, соглашаясь с королем франков.

Над Фрейбергом сгустилась ночь, но в крепости никто не спал. Тюринги стояли у частокола и между немногочисленными постройками, где жили жрецы, заполонив все святилище, оставив лишь небольшое пространство посредине. Здесь, на большом постаменте из золотистого песчаника, окруженного кругом из костров, стояло два идола. Один - дородный голый мужчина, с длинным носом и еще более длинным членом, вздымающимся чуть ли не до груди истукана. Лохматую голову украшал венок из виноградных листьев. Из венка поднимались оленьи рога – память о временах, когда этим местом еще владели кельты, поклонявшиеся своему богу, еще до того, как германцы принесли культ Фрейра. У ног идола стоял вырезанный из дерева вепрь, покрытый блестящей позолотой. На другой стороне постамента высилось изваяние женщины – в плаще из соколиных перьев, наброшенном на голое тело и с виноградным венком в золотистых волосах. Меж полных грудей свисало янтарное ожерелье, красиво переливавшееся в свете костров. Богиня любви восседала на повозке, которую везли две большие кошки, искусно вырезанные из дуба. Другие кошки – на этот раз живые, - сидели на столбах частокола, внимательно наблюдая за тем, что происходит в святилище. Шеи их украшали ошейники из бусин и с серебряными колокольчиками – священные кошки Фрейи считались неотъемлемыми участниками всех обрядов Фрейберга. Особенно много их сидело возле северного входа, где крепостную башню венчало резное изображение кошки. Иные священные животные охраняли другие входы в святилище: сокол на востоке, кабан на западе и олень – на юге.

Перед идолами стоял жрец Фреймунд. Сейчас к его наряду добавился зеленый плащ, перехваченный широким поясом, с которого свисали хрустальные шарики в золотой оправе. Рядом стояли младшие жрецы, в одеяниях из выделанных свиных кож. Все они смотрели на танцующих между кострами девушек, чьим единственным одеянием были венки из виноградных листьев.

Внезапно святилище огласил громкий визг и воины расступились, пропуская двух жрецов с деревянными молотами у пояса. Они волокли вепря, со связанными ногами и замотанной тряпкой мордой. Стоящую дыбом щетину покрывала позолота. Вот они подвели скотину к Фреймунду и один из жрецов, заученным ударом молота оглушил свинью. Фреймунд же, сорвав с пояса острый нож, выверенным движением вонзил его в шею зверя. Во все стороны брызнули алые струи и жрец, упав на колени, подставил ладони, умываясь свиной кровью. Набрав полные ладони, он брызнул ею на стоявших у частокола воинов.

- Фрейр и Фрейя благословляют вас, - неожиданно звучным голосом произнес он, - пусть боги даруют вам ярость дикого вепря в нынешнем бою. Как кабан Сехримнир в Вальхалле, воскресает каждое утро, так и на место каждого из убитых пусть станет новый, показав врагам силу наших богов.

Он еще несколько раз плеснул кровью на застывших в молчании тюрингов, после чего подал знак и жрецы принялись сноровисто разделывать свиную тушу. Наспех поджарив мясо на полыхавших кострах, они раздавали капающие жиром, аппетитно пахнувшие куски, всем воинам. Первым получил свою долю Хеден, вторую Фреймунд, потом уже все остальные.

Внезапно от стены раздался звон колокольчиков и тюринги, обернувшись, увидели, как кошки беспокойно мечутся по частоколу, оглашая воздух громким мяуканьем. Одна за другой они соскакивали на землю, сбегаясь к святилищу. В следующий миг послышался рев рогов, а следом за ними – воинственные крики.

-За Христа и короля Хлодомира! Смерть язычникам!

Хеден, с измазанным кровью лицом посмотрел на Фреймунд и скупо усмехнулся.

- Кажется, Близнецам настало время проявить себя снова.

-На все воля богов, - пожал плечами жрец.

На склонах священной горы

Под покровом ночи, переправившись через Майн, трое союзных владык атаковали Фрейберг. Сигизмунд командовал воинами, нападавших на Фрейберг с северного склона, густо засаженными виноградниками и садами, – строго говоря, герцог Бургундии не сколько нападал, сколько закрывал защитникам укрепления пути для отхода. Король Хлодомир выбрал южный и западный склоны – второй, как наиболее пологий, был самым легким для атаки, но в то же время и самым укрепленным. Гибульду же достался восточный склон, поднимавшийся к Фрейбергу прямо от реки.

На восточный склон вышел и Хеден. Его ждали – едва шлем с вепрем поднялся над валом, как рядом свистнуло с десяток стрел. Некоторые пролетели мимо, другие ударили в подставленный щит. Хеден усмехнулся и коротко бросил.

-Утыкайте стрелами этих предателей!

Ответный смертоносный ливень пролился на алеманов. Многие из них падали, пронзенные стрелами, но остальные, подбадривая себя криками и проклятиями, упрямо лезли на вал. Сзади алеманов прикрывали собственные лучники, пускавшие стрелы в защитников Фрейберга – и многие тюринги падали с вала, также сражённые стрелами. Меж тем алеманы уже забрасывали наверх веревки с крюками, карабкаясь на вал. Сверху на них лился кипяток, сыпались камни и бревна, летели стрелы. Немало алеманов нашли смерть у подножия вала, но остальные, взобравшись, уже сцеплялись с тюрингами в жестокой рукопашной схватке.

Звон стали, свист стрел, воинственные вопли и стоны умирающих слились в один неумолкающий звук. У подножия вала быстро выросли груды трупов и алые ручьи стекали в Майн. Как не старались тюринги, но удержать вал им не удавалось – один за другим они бежали к распахнутым воротам между двумя башнями. Одним из последних отступил герцог Хеден – тремя ударами меча он убил трех кинувшихся на него воинов. Остальные на миг отшатнулись от свирепого герцога – и он успел проскочить в крепостные ворота, тут же закрывшиеся за ним. В следующий миг в частокол ударили мечи и палицы алеманов, вновь бросающих поверх кольев крюки и прислоняя к частоколу наспех сколоченные шаткие лестницы.

Одним из первых на вал поднялся герцог Гибульд – круша своим молотом черепа врагов, со своей всколоченной бородой и налитыми кровью глазами, он напоминал свирепого короля цвергов, внушая почти суеверный страх врагу. Рыча, словно рассерженный медведь он ринулся к частоколу, едва успев подставить щит от сыплющихся сверху камней и льющегося кипятка. Прикрываясь щитом, он подбежал к воротам и обрушил на них свой молот.

- Смелее, мужи алеманнов! - крикнул он, - сломайте эти чертовы ворота! И где этот проклятый Хлодомир?

Франки тоже не теряли времени даром: они уже поднялись по западному склону, выйдя почти к самому укреплению. С его стен на них тут же обрушился град стрел и копий, однако воины Хлодомира, пусть и неся потери, - не только от вражеских лучников, но и в выкопанных перед валом замаскированных ямах, утыканных кольями, - упрямо рвались вперед. Иные волокли за собой наспех сооруженные тараны из бревен – хоть им стоило немало трудов перетащить их за вал. На нем франки встретили самый ожесточенный отпор – вновь и вновь они шли на приступ, но всякий раз их отбрасывали назад. Однако Хлодомир, обладая огромным преимуществом в живой силе, мог себе позволить не считаться с потерями – и вскоре обескровленные тюринги отступили за частокол. В следующий миг он затрещал от ударов сразу нескольких таранов.

Другие франки меж тем атаковали с юга, тоже почти овладев валом. И лишь на севере, атаки шли довольно вяло, позволяя тюрингам все еще держать вал – Сигизмунд берег своих воинов, не торопясь тратить их жизни под стрелами врага.

Все же не франкам, а алеманам удалось первыми прорваться за частокол, когда под ударами бревен-таранов, ворота Фрейберга, наконец, рухнули. На ворвавшихся внутрь захватчиков со всех сторон кинулись тюринги и алеманы даже попятились под их натиском. Тогда Гибульд, размахивая молотом, сам повел воинов в бой. Чуть ли не в одиночку он прорвал строй тюрингов и, пройдя по их трупам, лицом к лицу столкнулся с Хеденом.

-Проклятый предатель! – выплюнул герцог, - клянусь Воданом, я сам принесу твою голову Круту.

- Клятвы твоим божком ничего не стоят, - расхохотался Гибульд, - есть только один Бог, что дарует нам победу.

Хеден с проклятием ударил мечом – но Гибульд успел подставить щит, одновременно обрушив на врага молот. Удар пришелся прямо в грудь Хедену – его спас только прочный панцирь. И все же герцог пошатнулся, ошеломленный пронзивший его грудь болью. Он еще успел занести меч, но Гибульд опять ударил молотом и клинок со звоном сломался. В следующий миг алеманский молот врезался в лицо Хедена, превратив его в кровавое месиво.

Алеманны разразились радостными криками при виде смерти вражеского предводителя и с удвоенной силой обрушились на дрогнувших тюрингов. Иные из них уже бросали мечи, сдаваясь на милость победителя, но другие продолжали отчаянно отбиваться. Однако, казалось, что надежды для тюрингов уже нет – когда над Фрейбергом вдруг пронесся громкий кошачий мяв. Он несся откуда-то сверху – и все участники сражения, на миг прервав бойню, невольно подняли глаза на этот звук.

На одной из башен, уже объятой пламенем, сидел кот или кошка – с золотисто-рыжей шерстью и огромными зелеными глазами. Никто раньше не видел этого большого, словно рысь, зверя, среди священных животных Фрейберга – однако сейчас его душераздирающий вой оказался настолько громким, что странным образом заглушал все звуки жестокого побоища. Зверь неотрывно смотрел на восток – и те, кто мог, также бросили взгляд туда. И в следующий миг защитники святилище разразились радостными криками, а Гибульд зарычал от бессильной злобы.

Со стороны Виртебурга, на берег Майна выходили все новые и новые воины – конные и пешие, вооруженные мечами и луками, копьями и топорами. Над всем этим, казавшимся неисчислимым воинством реяли стяги - с черным медведем Тюрингии, синей рысью Баварии и золотым грифоном , развевавшимся над головами чернокосых смуглых всадников, обильно поливавших стрелами восточный склон Фрейберга.

Золотой кот, издав еще один мяукающий вой, спрыгнул с башни и, словно растворился во тьме, исчезнув из вида. Впрочем, всем уже было не до странного зверя, когда у подножия Фрейберга разворачивался последний эпизод битвы за Виртебург.

Кошачья сыть

Герцог Баварии, на самом деле, колебался гораздо меньше, чем думал король франков: едва под стенами Регенсбурга появилось объединенное войско короля Крута и его союзника — аварского кагана Эрнака, как Тассилон тут же выбрал сторону. Крут взял в заложники всех жен и детей герцога, отправив их под конвоем в Скитинг. Одновременно он обещал поддержать притязания внуков Тассилона — сыновей покойного Родериха, — на Алеманское герцогство. После этого баварскому герцогу ничего не оставалось как присоединиться к походу Крута и Эрнака.

Союзники весьма удачно подгадали время — Хлодомир и Гибульд вывели из города большую часть войск, чтобы взять Фрейберг. Так что Виртебург Крут вернул буквально «с наскоку». Местные жители, изрядно разозленные на христиан за осквернение языческих святынь, горячо приветствовали короля и кагана. Перебив оставленный в городе франкский гарнизон, Крут не медля начал переправу через Майн, пока весть о потере города не достигла Гибульда и Хлодомира.

Аварская конница первой пересекла реку и сходу, проламываясь сквозь сады и виноградники, устремилась вдоль склонов холма, огибая его с севера и юга. Вместе с ними скакала и баварская конница, во главе с самим Тассилоном. Франки на южном склоне, уже почти овладевшие валом, не ожидали удара с тылу и были сметены почти мгновенно. На северном же склоне, где стояла армия Сигизмунда Бургундского, сопротивления оказалось еще меньше —брат короля, не приняв боя, попросту отошел, дав баваро-аварам беспрепятственно выйти в тыл Хлодомиру. Союзники подоспели вовремя — западные ворота уже рухнули и франкское войско было готово ворваться во Фрейберг, когда позади них послышались воинственные крики.

— Водан и Фрейр! За герцога и Баварию!

— Эрлик-хан, Сварги-каган, даруйте нам победу!

Тучи стрел обрушились на франков, оставляя множество убитых и раненных. В тот же миг аварская конница вошла во вражеское войско, словно раскаленный нож в кусок мягкого сыра. Ряды франков смешались: кто-то кинулся в бегство и был тут же застрелен аварскими лучниками, однако большинство перестроилось, чтобы дать отпор новому врагу.

— Убивайте их во имя Христа! — проревел Хлодомир, вскидывая над головой боевой топор. Вокруг короля сплотились воины-франки, заняв позиции между валом и частоколом. Авары, после нескольких попыток проломить вражескую оборону, расступились, давая дорогу спешившимся баварам — обилие всадников на относительно узком пятачке только мешало нападавшим. Воздух вновь наполнили воинственные крики и стоны умиравших, когда бавары сошлись в ожесточенной схватке с франками, пытаясь прорваться за вал. В бой своих воинов вел герцог Тассилон — рубя направо и налево, рыча, словно зверь с собственного герба, он стремился кровью искупить свои недавние колебания, доказать союзникам собственную преданность и занять достойное место среди победителей. Снеся несколько голов и отрубив чью-то руку, уже занесшую над ним меч, он почти прорвался за вал, когда перед ним встал сам Хлодомир. Доспехи короля франков были помяты, из множества мелких ран на руках сочилась кровь, но взор его был полон шального безумия.

— Вот ты где, предатель! — рявкнул он, — умри, пес!

Он обрушил топор на баварца, едва успевшего прикрыться щитом. Хлодомир, не давая противнику опомниться, молотил топором, заставляя Тиссилона пятиться назад, прикрываясь щитом. Вот герцог ступил в лужу крови и, поскользнувшись, растянулся на земле. Король франков с торжествующим криком метнулся вперед, занося меч, но опустить его не успел —тугая петля внезапно охватила горло Хлодомира. Послышался гортанный хохот — и тщедушная фигурка в нелепом наряде, пришпорила пятками черного жеребца, волоча по земле короля франков. Хлодомир, бросив топор, сорвал с пояса кинжал, пытаясь перерезать удушающую его веревку. Наконец, ему это удалось, но вскочить на ноги король не успел — к его горлу было приставлено сразу несколько аварских копий. Над его головой послышался конский топот, кто-то спрыгнул на землю и над королем нависло молодое скуластое лицо, скалившее зубы в издевательской усмешке.

— Сдавайся король, — рассмеялся незнакомец, — нет бесчестия в том, чтобы склониться перед каганом аваров.

Остальные франки, пав духом при виде поверженного короля, устремились в бегство, преследуемые прорвавшимися за вал аварами. Улюлюкая и выкрикивая оскорбления, кочевники топтали франков копытами коней, пускали в них стрелы, на плечах врагов врываясь во Фрейберг.

Фреймунд долго не вступал в битву — собрав жрецов и жриц, он молился перед идолами, прося их даровать победу тюрингам. Никогда еще его вера не подвергалась столь суровым испытаниям — особенно когда раздались крики о смерти герцога Хедена. В отчаянии Фреймунд поднял глаза к идолам Близнецов.

— Боги, о боги мои, неужели я служил вам напрасно. Неужели, Распятый победил вновь?!

Воздух над его головой вдруг заколебался, в лицо ударил сильный порыв ветра и в ночном небе проступила некая фигура. Фреймуд задохнулся от благоговения, когда над изваяниями воспарила высокая женщина поразительной красоты. Она носила лишь накидку из серебристо-серого меха и янтарное ожерелье, будто бы светившееся изнутри золотистым светом. Золотыми были и длинные волосы, выбивавшиеся из-под крылатого шлема с соколиными перьями. Вот соколиные крылья взметнулись за женской спиной и незнакомка превратилась в огромную хищную птицу. Ярко-синий глаз пристально глянул на Фреймунда и воздух наполнился громким клекотом. В следующий миг и это видение исчезло, но оно успело наполнить жреца небывалым воодушевлением. Одновременно он услышал кошачий мяв и громкие крики.

— Помощь идет! Король Крут! Боги с нами!

— Близнецы с нами!- крикнул Фреймунд, подхватывая с земли выпавший из чьей-то руки меч, — боги с нами! За Фрейра и Фрейю!

Его крик подхватили и все остальные — и потрепанное, почти павшее духом воинство Хедена, сплотилось вокруг жреца, ринувшись на алеманов. Те уже разворачивались навстречу более серьезному противнику — за вал прорвались тюринги и славяне, во главе с королем Крутом. Его удар смешал все порядки алеманов, глубоко вломившись в их войско. Гибульд, изрыгая проклятия, отражал сыпавшиеся со всех сторон удары и сам крушил молотом всех подряд — и вдруг встретился лицом к лицу с Крутом. Лицо герцога алеманов исказилось от злобы.

— Вот мы и встретились, щенок славянской суки, — выплюнул он, — может, я и умру сегодня здесь, но и тебе не быть королем!

Крут не стал тратить время на слова — быстрее молнии ударил меч, целя в сердце Гибульда. Тот прикрылся щитом и в следующий миг обрушил град ударов на Крута. Натиск герцога был столь неистов, что Крут попятился с трудом отражая удары боевого молота. Никто не вмешивался в схватку вождей — да и не смог бы, если бы даже захотел: алеманы и тюринги безнадежно перемешались, разбившись на множество одиночных поединков. Воинский опыт Гибульда превозмогал молодой задор Крута — умелым ударом герцог алеманов выбил из его рук меч. Король отшатнулся и тут же ощутил, что его спина уткнулась в частокол — тесня Крута, герцог загнал его в угол, лишив возможности даже спастись бегством.

— Вот и все, — оскалился Гибульд, — передавай привет папочке!

Он вскинул молот над головой Крута, но тут с частокола послышался душераздирающий вой. Герцог поднял глаза и невольно отшатнулся, увидев летящего на него золотисто-рыжего зверя, целившего острыми когтями прямо в лицо алемана.

— Сгинь, отродье Сатаны! — заорал Гибульд отмахиваясь молотом. Огромный кот, прямо в воздухе, скакнул в сторону, а в следующий миг Крут, сорвав с пояса кинжал, вогнал его под подбородок Гибульда. Герцог, покачнулся и рухнул замертво. Крут подобрал в земли его молот и, издав воинственный крик, ринулся в бой.

К утру все было кончено — тюринги, бавары и авары окружили своих врагов и перебили их — кроме тех, кому хватило ума сдаться. Среди пленных оказался и король Хлодомир, тогда как его брат, герцог Сигизмунд, отступил со своим войском на запад, так и не приняв боя. Третий же участник мятежного союза, герцог Гибульд лежал в кровавой грязи, а священные кошки Фрейи, собравшись вокруг мертвеца, жадно лакали вытекавшую из глубокой раны алую влагу. Один из котов, с лоснящейся иссиня-черной шерстью, запрыгнул на грудь герцога и с довольным урчанием начал глодать его лицо.

Интриги после боя

— Боги не оставляют тебя, король Крут! Сегодняшняя победа вновь доказала, что лишь ты — истинный владыка Тюрингии.

Одобрительный гул раздался со всех сторон, послышался звон кубков и хвалебные возгласы. Крут бросил быстрый взгляд на снисходительно усмехнувшегося Эрнака и тоже поднял кубок.

— Я отдаю должное и нашим друзьям — без них мы могли бы и проиграть сегодня. Сегодня мы восстанавливаем старинную дружбу между Тюрингией и Аварией: отныне мы вместе будем противостоять любому, кто осмелится посягнуть на наши владения.

Вновь послышались ликующие возгласы, хотя на сей раз они звучали заметно тише, а иные из пирующих и вовсе досадливо морщились, поднимая кубки. Однако это не нарушало общего настроя среди победителей, собравшихся в резиденции герцога Виртеберга. Праздничный стол ломился от блюд с жареной свининой, говядиной и кониной, кувшинов с вином и пивом. Помимо вождей союзных армий здесь пировали герцог Тассилон, жрец Фреймунд, жена кагана Ярослава и прочая знать Тюрингии и Аварии. На почетном месте восседал и франкский король Хлодомир — из уважения к родовитости знатного пленника, Крут пригласил и его на свой пир. Однако рядом с ним, словно в насмешку, каган Эрнак распорядился усадить свою сестру Оуюн — как ненавязчивое напоминание о том, что именно шаманка своим арканом повергла наземь Хлодомира. Неудивительно, что при одном только взгляде на покрытое белилами лицо король франков морщился, как от зубной боли. Впрочем, он уже знал, как обратить эту неприкрытую насмешку против своих врагов.

— Король франков умеет проигрывать, — громко сказал Хлодомир, вставая из-за стола и поднимая свой кубок, — и никто не скажет, что я не отдаю должное достойному врагу. Я пью за мужей Тюрингии и Аварии — а еще за их хитромудрых жен, что так много сделали для сегодняшней победы.

Крут криво усмехнувшись, поднял кубок, давая понять, что принимает этот тост. Эрнак же, поморщившись, лишь пригубил из поданного ему кубка, зато Оуюн, хрипло расхохотавшись, залпом осушила большую чашу с кумысом.

— Как скоро твой брат пришлет выкуп? — спросил Крут у Хлодомира, что сейчас сосредоточенно разрезал большой окорок, — если он не пришел к тебе на помощь в бою, так, может, он хоть здесь проявит расторопность.

— Сигизмунд все сделает, — сказал Хлодомир с набитым мясом ртом, — считать деньги у него получается лучше, чем воевать.

— Рад это слышать, — рассмеялся Крут, — значит я стану не просто победителем, но еще и очень богатым победителем. Фреймунд, не иначе и впрямь Фрейр благоволит мне.

— Тебе благоволят все боги, мой король, — кивнул жрец.

— Я тоже так думаю, — кивнул Крут, — ну, а пока золото еще в пути, ты будешь моим гостем. Я лично сопровожу тебя в Скитинг и сделаю все, чтобы ты чувствовал себя там как подобает королю.

Хлодомир пожал плечами, давая понять, что у него нет выбора, и накинулся на аппетитную свинину, запивая ее красным вином.

— Твоего пленника может сопроводить и князь Годлав, — вмешалась в разговор Ярослава, — ведь война еще не закончена. Еще остается Алемания, где Гибульд провозгласил королем Тюрингии твоего племянника Бедариха.

— Он совсем еще младенец, — поморщился Крут, — что он стоит без своего деда? Думаю, его мать сама придет к нам на поклон, когда узнает, что войско Гибульда разбито.

— А может и не придет, — не сдавалась Ярослава, — кто знает, у кого еще она захочет попросить помощи? Ты должен идти в Алеманию и окончательно закрыть вопрос с этим семейством.

— Кому и что должен король, матушка, я решу сам, — Крут в упор глянул на бывшую королеву и та невольно отвела глаза под рассерженным взором сына.

— Но твоя мать права, — пришел на помощь супруге Эрнак, — пока весть о разгроме Гибульда не долетела до Турикума, мы должны поспеть туда сами. К тому же — в Алемании можно взять ту добычу, что ты мне обещал в этом походе.

— Мои внуки еще в руках Брунгильды, — напомнил Тассилон, — нужно поспеть туда раньше, чем она захочет причинить им какое-то зло —тебе ведь все еще нужны верные люди во главе Алемании?

Крут, раздосадованный такой слаженной атакой, обвел всех троих недовольным взглядом и неохотно кивнул.

— Я думал поначалу заняться своим братцем-бастардом, — сказал он, — но он может и подождать. Утром идем на Турикум!

Уже позже Эрнак пришел в большой шатер, разбитый средь окруживших город виноградников: как истинный владыка степи, каган не признавал городской жизни, всякий раз предпочитая каменным крышам открытое небо. Кивнув охранявшим его воинам, молодой каган нырнул под полог. Изнутри, в вырытой в земле яме, горел костер, дым от которого уходил в отверстие наверху. Позади же огня раскинулось огромное ложе из шкур, где в вольготной позе разлеглась Ярослава. Рядом, с кувшином вина в руках, стояла и Неда — младшая жена кагана и дочь Ярославы. Обе женщины были совершенно голые, нося лишь аварские золотые и серебряные украшения.

— Дай мне вина, — Эрнак взял кувшин из рук княжны и, развернув ее спиной к себе, подтолкнул ее на ложе, — и ступай к матери. Покажи мне свою дочернюю любовь.

Сам Эрнак, небрежно развалившись на ложе, прихлебывал из кувшина, наблюдая, как Неда робко опускается рядом с матерью. Ярослава, уже привыкшая к мужниным причудам, тут же прильнула к ней, целуя ее грудь и живот, постепенно опускаясь ниже. Руки ее бесстыдно шарили по телу негромко стонавшей дочери, не избегая самых нескромных ее уголков.

— Довольно, — распаленный представшим перед ним зрелищем, каган приподнялся и, ухватив Ярославу за талию, притянул ее к себе, — иди ко мне. А ты, — он сунул пустой кувшин в руки Неде, — пойди, принеси еще вина.

Сгорая от стыда и с трудом сдерживая слезы, Неда, набросила первое, что попалось под руку и, бросив на мать ненавидящий взгляд, выскочила из шатра. Ярослава же, казалось, и вовсе не обращая внимания на страдания дочери, лаская супруга столь же изощренно, как и собственную дочь. Эрнак терпел недолго: он резко развернул жену спиной к себе, ставя ее на четвереньки и Ярослава протяжно застонала, когда каган, намотав ее волосы на руку, вошел в истекавшую влагой расщелину. Звуки их соития разносились далеко за пределы шатра, когда Эрнак неутомимо имел Ярославу, словно скачущий во весь опор всадник, нахлестывающий загнанную кобылу. Королева двигалась в едином ритме с терзавшим ее клинком из плоти, оглашая шатер стонами удовольствия. Былой испуг, когда Ярослава вынужденно стала женой кагана, давно исчез — с молодым, полным сил животным, вроде Эрнака, ей было хорошо — куда лучше, чем с покойным Германфредом. И отдавалась бывшая королева со всем возможным пылом: она дважды кончила, прежде чем каган, с животным рыком стиснув ее бедра, излился в ее лоно. В следующий момент он отпихнул жену и расслабленно развалился на ложе. Ярослава, уже выучившаяся причудливым обычаям тех далеких восточных краев, откуда пришли предки авар, послушно склонилась над его бедрами, вылизывая обмякший член.

— Ты быстро учишься, — самодовольно сказал Эрнак, наблюдая как ритмично движется на его бедрах голова королевы, — все же я был прав, что взял в жены тебя, а не Неду.

— Неда еще девчонка, — на миг прервавшись, подняла голову Ярослава, — прежде чем я научу ее всему, мне нужно и самой узнать как ублажать великого кагана. Когда она сменит меня на этом ложе, то станет куда опытнее, чем я сейчас.

— Может и станет, — усмехнулся Эрнак, — вот только куда она запропастилась?

— Оно и к лучшему, что ее нет, — сказала Ярослава, приподнимаясь на локтях, — мне нужно с тобой поговорить.

— О чем? — с интересом спросил Эрнак.

— Об Алемании, — сказала Ярослава, — когда вы придете туда — мой сын не должен добраться до Бедариха первым. Щенка Атаульфа нужно взять живым — и отдать мне.

— Зачем тебе мальчишка? — лениво поинтересовался Эрнак.

— Из-за его матери, — сказала Ярослава, — я ненавидела эту суку, когда она была старшей женой. И сейчас я хочу быть уверена, что все ее проклятое отродье никогда не взойдет на трон.

— А ты, злопамятна женщина, — усмехнулся Эрнак, — что же, я не против сделать любимой жене этот подарок. Но тебе придется как следует постараться, чтобы уговорить меня.

— Все что захочет мой муж, — сказала Ярослава, вновь склоняя голову над чреслами кагана и Эрнак застонал от удовольствия, когда его детородный орган обхватил ненасытный влажный рот.

В утробе Жабы

— Ты что же, подслушиваешь? — Неда испуганно ойкнула, услышав над ухом громкий шепот. В тот же миг чьи-то сильные пальцы ухватили ее за локоть и развернули так, чтобы она могла увидеть, стоявшую перед ней Оуюн.

— Ты подслушиваешь, — повторила шаманка и впрямь поймавшая Неду, когда она, вместо того, чтобы идти за вином, прокралась средь виноградников к дальней стене шатра, внимательно вслушиваясь в доносившееся изнутри звуки. Сестра кагана застала ее врасплох — и сейчас Неда тряслась от страха, поскольку шаманку она боялась куда больше ее брата.

— Может, сказать Эрнаку? — Оуюн ухватила пальцами подбородок девушки и приблизила ее лицо к своему, заглядывая Неде в глаза, — знаешь, что у нас делают с лживыми женами?

Она улыбнулась, оскалив заточенные зубы, чем еще больше напугала Оуюн. Девушка была не робкого десятка, но этой ведьмы боялись даже взрослые мужи. Не успела Неда опомниться, как Оуюн ухватила ее за руку и потащила вглубь виноградников по невидимой в полумраке тропинке. Со всех сторон за одежду Неды цеплялись виноградные усики, листья хлестали ее по лицу, ноги скользили от упавших на землю и раздавленных гроздей. В воздухе стоял пьянящий винный запах, от которого кружилась голова. В какой-то миг винные пары стали столь одуряющими, что Неда не выдержала и потеряла сознание.

Очнулась она лежащей на краю небольшой поляны, со трех сторон окруженной густыми зарослями. С четвертой же стороны поляну омывала болотистая заводь, оставшаяся после одного из разливов Майна. У самой же воды стояла высокая ива с ветвями, похожими на длинные волосы. Неда еще никогда не видела столь уродливого дерева: ствол и ветви его бугрились уродливыми наростами, похожими на огромные волдыри. На высоте чуть выше человеческого роста ствол дерева расходился на три большие ветви, делавшие дерево похожим на искривленный трезубец. У самой же земли толстый ствол проела гниль и в нем зияло огромное дупло, наполовину наполненное водой. Над рекой кружились светлячки, где-то орали лягушки, в ветвях дерева кричала ночная птица.

А в самом центре поляны горел костер. Рядом с ним лежало что-то маленькое, красное — и Неда с содроганием признала тело выпотрошенного ребенка. Рядом с ним сидела совершенно голая шаманка, напевая себе под нос какой-то монотонный мотив и подбрасывая в костер нечто, от чего от огня шел густой, удушающий дым. Отсутствие одежды у Оуюн возмещался обилием украшений и священных амулетов: жемчужно-аметистовые круглые серьги украшали левосторонние свастики, черно-рыжие волосы венчал рогатый головной убор, а меж круглых грудей поблескивало небольшое зеркальце в серебряной оправе.

— Здесь нам никто не помешает, — шаманка в упор посмотрела на Неду и девушка со страхом увидела, что глаза Оуюн светятся желтым в темноте, — ну рассказывай, что ты услышала?

Даже не пытаясь солгать, Неда сбивчиво принялась пересказывать все, о чем говорили Эрнак и Ярослава. Когда она закончила короткий рассказ, шаманка недоуменно вскинула брови.

— И это все? А что тут такого?

— В том, что моя мать лжет, — выпалила Неда, — никогда она не ненавидела Роделинду — по крайней мере, не настолько, как она говорит Эрнаку. Ребенок ей нужен для чего-то другого.

— Вот как? — Оуюн задумалась. Неда, затаив дыханье, наблюдала за ней с внезапно вспыхнувшей надеждой — она не раз подмечала, что шаманке не нравится то влияние, какое возымела Ярослава на молодого кагана.

— Никому пока не говори об этом, — сказала шаманка, — потом подумаем, что с этим делать. Что же до тебя...

Она окинула Неду бесстыдно-хищным взглядом.

— Черные шаманки живут не так, как обычные люди, — сказала она, — даже не так как обычные шаманы. У таких как я не бывает семьи и детей, но мы часто ведем себя с женщинами как вели бы мужчины. Ты понимаешь, о чем я, Неда?

— Не понима...- начала было славянка, но тут Оуюн ухватила Неду за волосы и, притянув к себе, впилась в ее губы жадным, хищным поцелуем. Ошеломленная девушка попыталась вырваться, но против не по-женски сильной шаманки, она оказалась бессильной. Преодолевая слабое сопротивление Неды, свободной рукой Оуюн рвала на ней платье, жадно шаря по ее цветущему телу. Затем она развернула славянку спиной к себе и, ухватив за волосы, заставила вздернуть голову.

— Это место угодное Госпоже нашей Хар-Мекле, — шепнула она на ухо Неде, — я приметила его еще до того, как мой брат взял Виртебург. Здесь я творю обряды в честь Той, что превыше всех богов и духов, и ее же именем я заставлю тебя покориться!

Она гортанно выкрикнула еще несколько слов, эхом разнесшимся по всей поляне. Одновременно, она просунула руку между ног Неды и славянка невольно застонала, когда пальцы Оуюн проникли в ее нежные складочки. Славянка беспомощно извивалась в ее руках, рыдая от стыда, страха и собственного бессилия.

Все это время Оуюн продолжала говорить незнакомые слава, но теперь они шли в едином ритме с движениями ее пальцев и сама Неда, корчась в сладострастных судорогах, двигалась в такт с этими извращенными ласками. На минуту она подняла голову — и все ее прежние страхи показались ей смешными и жалкими, по сравнению с тем всепоглощающим ужасом, что с головой накрыл ее в этот миг.

Исчез костер, также как и ива, стоявшая у воды, куда-то пропала. Вместо нее над рекой медленно поднималось безобразное чудовище. Больше всего оно напоминало огромную жабу с тремя лапами — двумя передними и одной задней, — но между передними лапами свисали женские груди. Уродливая морда, обрамленная длинными волосами, имела некоторое сходство с человеческим лицом, что делало существо еще более безобразным. Бородавчатая кожа истекала слизью, меж жирных складок копошились мелкие твари з уменьшенные подобия мерзкого божества. Выпученные глаза похотливо уставились на девушек и по поляне разнеслись омерзительные чмокающие звуки.

Ухватив славянку за волосы, Оуюн заставила ее подняться на ноги и что есть силы толкнула ее прямо на чудовище. Распахнулась слизистая пасть — разрезавшая жабью голову не поперек, а вдоль морды, подобно огромной вагине, — выхлестнулся длинный язык, тут же оплетший тело Неды, втягивая ее во смрадный черный зев. С жалобным криком молодая княжна потеряла сознание, поглощенная чавкающей влажной тьмой.

Она очнулась от солоноватых струй, бивших ей в глаза, заполняя ноздри и рот. Фыркая и отплевываясь, Неда завертела головой и увидела, что лежит у корней огромного дерева. Над ней же, широко расставив ноги, сидела Оуюн, мочась княжне на лицо. Почему-то это уже не вызывало у Неды ни протеста, ни омерзения — лишь огромное облегчение, что все закончилось не так уж и страшно. Меж тем Оуюн, закончив, ухватила рукой затылок Неду и, приподняв ее голову, несколько раз протерлась по ее лицу склизкой промежностью. Сестра кагана довольно оскалила острые зубы, в ее желтых глазах блеснуло торжество.

— Великая Жаба есть воплощение Земли, — сказала Оуюн, — бесформенная, она соединяет в себе все — жизнь и смерть, верх и низ, целомудрие и похоть. В недрах Ее ты умерла и возродилась вновь, чтобы встать рядом со мной как верная и преданная.

Она приподняла бедра и Неда, невольно потянувшись следом, покорно поцеловала резко пахнущие половые губы.

Три владыки

- Не перестаю удивляться, сколь причудлив узор пряжи Норн. И года не прошло, как мы с Сигифредом хотели выпустить тебе кишки на Лангобардской Пустоши – а сейчас мы сидим за одним столом и пьем за здоровье друг друга.

Словно в подтверждение этих слов король Фризии, Аудульф осушил золотой кубок, наполненный терпким элем. Это был высокий красивый мужчина, тридцати пяти лет от роду, одетый в роскошный плащ ромейской работы: синий с пурпуром, подбитый горностаевым мехом и скрепленный золотой фибулой в виде дракона, кусающего себя за хвост. Вдоль миниатюрного чешуйчатого тела тянулся рунический ряд, также как и на золотой гривне с рубинами и изумрудами, охватившей шею короля. Его запястья украшали золотые браслеты с изображениями дерущихся зверей и хищных птиц. Все эти украшения, также как и золотая посуда на столе и окованные серебром рукояти кухонных ножей должны были подчеркнуть богатство, как самого короля, так и его столицы – Дорестада, одного из крупнейших торговых городов Европы. Этой же цели служили покрытые изумительной резьбой стеной, искусно раскрашенные в традициях вендских мастеров. Среди настенных сюжетов выделялась фигура молодой женщины: восседавшая на носу большого корабля, с корзиной яблок в руках и большим псом у ног. Идунн-Нехаленния, богиня плодородия, мореходства и торговли, считалась главной покровительницей города и символом дорестадского изобилия. Об этом свидетельствовал и богатый стол, - тушеная в пиве зайчатина с восточными специями, телячьи почки в ягодах можжевельника, угорь в зеленом соусе с травами, нежнейшего копчения сельдь, брызжущие соком заморские фрукты.

Сейчас король принимал в трапезном зале своей усадьбы на берегу Рейна двух гостей – конунга Дании Сигифреда и Редвальда, принца-бастарда из Тюрингии. Кроме них за столом восседали две женщины, королева Теодезинда, – высокая статная женщина, с голубыми глазами и двумя толстыми косами пшеничного цвета, – и сестра Редвальда Эрменгильда.

- К войне против общего врага все средства хороши, - поднял в ответ тост опальный принц, - не думайте, что Крут и Эрнак забудут про здешние края. Как только они покончат с делами на юге – так тут же обратят свое внимание на север.

-Пусть попробуют, - усмехнулся Аудульф, - или в первый раз Тюрингия посягает на свободу нашей отчизны? От века мы бьемся с врагами, которым не дают покоя богатства Фризии, - франками с запада и тюрингами с востока, - но с помощью Ньерда и Нехаленнии мы всегда давали им отпор.

Конунг Сигифред нарочито громко хмыкнул и Аудульф поспешно поправился.

- Милостью богов, мы также имеем и могучих друзей, что всегда готовы прийти на помощь Фризии.

-Сейчас все по-другому, - не сдавался Редвальд, - раньше я и сам думал, что смогу отбиться в Гарце. Но с тех пор как Крут заключил союз с аварами и вместе с ними разбил франков на Майне – у него не осталось достойных соперников. Как только он закончит свои дела на юге и западе – он неизбежно обратит свой взор на север.

-Разве ты не можешь договориться? – спросил Сигифред, - ведь он твой брат.

-Атаульф тоже был ему братом, - покачал головой Редвальд, - и где сейчас он? Пока я живу, он будет считать меня угрозой – хотя бы потому, что он видит во мне соперника в борьбе за отцовский трон. К тому же я, один из немногих, знаю, что его мать Ярослава, отстаивая престол для сына совершила столь же тяжкое преступление, что и братоубийство Крута.

-Как это? – с интересом спросил Аудульф и Редвальд, поколебавшись, рассказал им все, что слышал от Эрменгильды. Когда он закончил, король Фризии уже не выглядел столь самоуверенным как раньше.

- Сурт и его пекло! – выругался он, - а ты, оказывается, подложил мне ту еще свинью, сакс! Может, проще будет выдать вас с сестрою Круту и Эрнаку?

- Вряд ли тебя это спасет, - усмехнулся Редвальд, - я знаю Крута – в союзе с аварами он не преминет прибрать Фризию к рукам. Выдав меня ты не приобретаешь ничего – и даже кое-что теряешь.

-Что, например? – язвительно спросил Аудульф.

-Например меня, - произнес Сигифред и король Фризии с удивлением посмотрел на дана. Сидевшая рядом с ним Эрменгильда мелодично рассмеялась.

-Мы собирались вам сказать это, ваше величество, в более удобной обстановке, но раз так уж вышло. Дело в том, что я выхожу замуж за конунга – вы наверняка знаете, что его жена умерла от родов два месяца назад, так и не сумев подарить Дании наследника. Моим же приданным будет Нордальбингия.

-Вот оно что, - Аудульф с невольным уважением посмотрел на Редвальда, - а ты такой же ушлый, как и твой единокровный брат. Конечно, мало кто откажется породниться с королевским домом Тюрингии. А тебе, Редвальд, как я понимаю, нужна не просто защита от Крута? Ты и сам метишь на престол в Скитинге?

-Лучшая защита - нападение, - пожал плечами Редвальд, - так мы избавим Тюрингию от позора правления братоубийцы, отродья мужеубийцы и аварской подстилки. Со мной пришло полторы сотни воинов – саксов, еще больше бегут на запад, чтобы присоединиться ко мне. Этого все еще мало, чтобы я мог надеяться отбиться даже на Брокенберге – но в союзе с данами и фризами, уже совсем другое дело. Долго этот союз Крута с Эрнаком не протянет – рано или поздно, кто-то из этих псов да и вцепится друг другу в глотку. Тогда мы и вступим в бой. Я убью Крута и Ярославу, отомстив за отца и брата, завладею престолом в Скитинге и проведу северную границу по Гарцу. Лангобардскую же Пустошь вы сможете поделить между собой – Тюрингия откажется от всяких притязаний на нее.

Аудульф переглянулся с Сигифредом и тот, чуть заметно, кивнул.

- Я смотрю, ты заботишься о хорошем приданном для своего нового родича, – сказал король Фризии, - что же, это и вправду интересное предложение – но Тюрингия слишком большой кусок даже для нас троих. Нам нужны союзники.

-Нужны, я не спорю, - пожал плечами Редвальд, - только где их взять? Ободриты? Они могут принять нашу сторону, но их мало. Франки? Они ослаблены – говорят Сигизмунд, брат короля Хлодомира отказался выкупать его у Крута и сам занял престол. Да и не верю я христианам.

-А кто тут верит, - подал голос Сигифред, - нет, мой брат-конунг говорит о совсем иных союзниках. За морем, в Британии.

-В Британии? – удивился Редвальд, - а что нам до них?

- Может, ты не слышал, - пояснил Аудульф, - а до нас доносится немало слухов с острова. Впервые за сотни лет там, вместо десятков враждующих царьков, правит всего три владыки. Севером правит Утред Макальпин, конунг Берниции, владыка скоттов, пиктов и бриттов. Он слабейший из трех – настоящая же драка разворачиваются на юге. Уэссексом, Суссексом, Уэльсом, восточной Ирландией и западной Мерсией правит Эдмунд ап Кердик, король Уэссекса. Он христианин и женат на Берте, дочери майордома Нейстрии – поэтому его поддерживают франки. Востоком же – Восточной Англией, восточной Мерсией, Дейрой, Эссексом и Кентом, - правит Энгрифледа из Линдси, вдова короля Этельвульфа Кентского. Она молода и красива – Эдмунд, как говорят, сам сватался к ней, обещая расторгнуть брак с Бертой, не побоявшись даже потерять поддержку франков. Однако Энгрифледа отказала ему –Эдмунд требовал от нее крещения, а она чтит наших богов. Разъяренный отказом Эдмунд поклялся на кресте, что завоюет все ее владения, сожжет всех идолов, а саму Энгрифледу утопит в Северном море. Впрочем, и она не остается в долгу: клянется разрушить все церкви в Британии, сбросить Эдмунда в Ирландское море и утвердить по всему острову Старый Закон.

-Похоже, это не нам нужна ее помощь, а ей наша - пожал плечами Редвальд.

- Пока да, - кивнул Аудульф, - но после победы над Эдмундом все может поменяться. Эдмунд и Энгрифледа примерно равны по силе и победитель заберет всю Британию – кроме, разве что, севера.

-И подумай сам, - вмешался в разговор Сигифред, - сколько воинов пошлет нам на помощь Энгрифледа, если мы поможем ей одержать верх? Может, это и станет той чашкой весов, что качнет весы в нашу пользу уже в Тюрингии?

Редвальд с интересом посмотрел на своих союзников, потом усмехнулся и подал знак рабу, чтобы он наполнил его кубок.

- У меня созрел двойной тост, - сказал он, - за Редвальда короля Тюрингии и Энгрифледу, королеву Британии!

Воронья королева

— Это и есть Люндевик?

Огромный флот неспешно поднимался вверх по Темзе, приближаясь к столице «восточных саксов». Стоя на носу большого корабля, с резным изображением дракона на носу, Редвальд с жадным любопытством всматривался в выраставшие перед ним римские стены. Кое-где обрушившиеся, частично поросшие плющом и иными ползучими растениями, укрепления, тем не менее, выглядели весьма внушительно — почти как в те времена, когда Рим еще царил над миром и Лондиниум был источником силы и власти во всей Британии.

— Люндевик чуть выше по течению, — объяснил подошедший Сигифред, — саксы не особенно любят селиться в римских развалинах, почему и построили поселение рядом.

— Как по мне, так и зря, — вмешался в разговор Аудульф, — от римского города еще будет толк.

— Похоже, они все же переменили свое мнение, — заметил Редвальд, кивая на группу людей, копошившихся возле одной из обвалившихся стен. Пыхтя от натуги, они волокли огромные глыбы, укладывая их в один из провалов и заливая какой-то вязкой смесью. Подобные же работы Редвальд заметил еще в нескольких местах, там, где в стене зияли особенно заметные прорехи. Больше всего же народу копошилось возле городских ворот. Там же в реку вдавался длинный причал, возле которого стояло с десяток кораблей, похожих на те, которыми прибыли гости. Причал выглядел совсем новым — деревья, из которых он был срублен, даже не успели потемнеть.

— Сдается мне, это делалось для нас, — усмехнулся Сигифред и, развернувшись, пошел вдоль борта, громко выкрикивая команды. Ритм движений гребцов изменился и драккары, один за другим, разворачивались к причалу. Редвальд же остался на носу, с интересом всматриваясь в приближающийся город. Он же первым увидел и как распахнулись ворота и из города выехало с пару десятков всадников. Впереди, на палевой кобыле, скакал некто невысокий и стройный, за ним же следовал высокий воин в черном шлеме, державший знамя с изображением диковинного существа — вроде ворона, но с хвостом и зубами дракона.

— Похоже, это нас встречают, — задумчиво произнес Редвальд, пока всадники выезжали на причал. Теперь их можно было четко разглядеть — светловолосые и сероглазые воины в ладно сработанных кольчугах. Возглавляла их женщина, точнее девушка — и весьма молодая, как с удивлением отметил Редвальд. Девушка, на вид лет шестнадцати, носила мужские штаны и черно-красный плащ, под которым угадывалась легкая кольчуга, явно специально подогнанная под изящную фигурку. Густые золотисто-рыжие волосы были небрежно острижены, едва прикрывая уши. Тонкую талию охватывал широкий кожаный пояс, с бляшками в виде скрещенных мечей. С пояса свисал и настоящий меч — точнее скрамасакс, в ножнах, покрытых изображениями серебряных драконов и с рукоятью украшенной черным опалом. Тонкую шею охватывало ожерелье из отделанных серебром вороньих черепов, венок из вороньих перьев венчал и голову девушки. Еще одна ворона — на этот раз живая, недовольно каркнувшая при виде чужаков — сидела на ее плече.

Синие глаза с вызовом глянули на сходивших на причал мужчин.

— Приветствую королей Фризии и Дании, — сказала она, безошибочно выделив названных владык, — я королева Энгрифледа и я буду рада видеть вас на сегодняшнем пиру.

Словно в подтверждение этих слов, ворона на ее плече, громко каркнула и, хлопнув крыльями, поднялась в небо.

Очередной пиршественный стол был накрыт в трапезной виллы какого-то сгинувшего в веках римлянина — возможно, даже, самого прокуратора Лондиниума. Каменные стены еще хранили следы причудливой мозаики, кое-где еще сохранились мраморные колонны в виде обнаженных женщин, поддерживающих свод, а над входом кривилась в ехидной гримасе рожица сатира с бородой и небольшими рожками. И все же это были жалкие остатки былого величия, безвозвратно сгинувшего в пожарах варварских нашествий. Колонны и стены покрывали бесчисленные трещины, — иные из них были столь велики, что в них втыкали факелы, освещавшие зал, — всюду виднелись кучи мусора и мраморного крошева, а посреди зала пили и сквернословили наследники могильщиков Римской Британии.

— Выпьем за королеву Энгрифледу! — пьяно проревел высокий сакс с всклоченной рыжей бородой, — если кто из королей в Британии и достоин именоваться доблестным мужем, так только она!

Ответом стал многоголосый вопль, раздавшийся со всех концов большого стола — и гости, с небольшим запозданием, присоединились к этим здравицам. Как заметил Редвальд, здешний народ — и ярлы и простые воины, — и впрямь любил молодую королеву. Сама Энгрифледа, сидевшая на огромном стуле, вдвое больше ее самой, легко вскочила на ноги, поднимая чашу с элем.

— А я пью за своих храбрых воинов, каждый из которых стоит десятка из того сброда, что выставляют наши враги. Наступит день — и всех их мы отправим в пасть Нидхегга.

Новый взрыв ликования огласил зал, когда Энгрифледа залпом осушила чашу и рухнула обратно на свой «трон». Она уже сменила кольчугу на короткую тунику, но в остальном ее наряд остался прежним. Сейчас она пачкала его горячим жиром, с молодым аппетитом расправляясь с огромным куском оленины, бросая кости грызущимся под столом похожим на волков собакам. Особо лакомые кусочки она скармливала сидевшим на ее плечах воронам — и Редвальд, с некоторым ошеломлением понял, что это ему напоминает.

— Неудивительно, что здешние мужи так любят свою королеву, — вполголоса сказал он, когда гул немного стих, — для них она и валькирия и сам Всеотец, со своими волками и воронами.

— Не одобряешь? — Энгрифледа бросила на него быстрый взгляд.

— У нас на Брокенберге к служению Одину допускаются только мужчины, — сказал Редвальд, — а некогда так было у всех саксов.

— Некогда и сами боги ходили по земле, что еще сочилась кровью убитого ими Имира, — парировала девушка, — времена меняются, сакс, нравится тебе это или нет. Три владыки в Британии и двое из них предали старых богов, поклонившись Распятому, а третий — почти девчонка. Выбирай сам, кто тебе нравится больше.

— Раз я здесь, то мой выбор очевиден, — пожал плечами Редвальд.

— Я знаю, зачем ты здесь, — королева расхохоталась, — или ты думаешь, я слишком молода и глупа, чтобы следить за тем, что происходит на землях предков? Я вышла замуж три года назад — наш союз с Этельвульфом должен был объединить Кент и Эссекс с Восточной Англией, а потому все закрыли глаза на то, что он старше меня почти на полвека лет и что на старости лет не сумел завести наследника. Он честно пытался в нашу брачную ночь, но так ничего и не смог — и от огорчения напился так, что помер к утру. Я осталась вдовой королевой — и правлю по сей день, хотя при моем дворе было немало тех, кто думал также, как и ты. Кого-то я сумела переубедить, а кто-то — уже гниет на дне морском или где еще. И клянусь Матерью Ворон — я еще увижу там и Эдмунда.

— За это стоит выпить, — усмехнулся Редвальд, подзывая раба с кувшином эля, — тебя любят и за то, что ты проводишь пиры, словно Один в Вальхалле?

— Разве Всеотца не именовали мужем женовидным, — лукаво скосила глаз Энгрифледа, — разве его не обвиняли и в ведьмовстве?

— Не было чести в том прозванье, — покачал головой Редвальд, — глумливое поношенье из уст злоязыкого Локи.

— У меня есть человек, который расскажет тебе много нового о богах и богинях, — сказала Энгрифледа, — если только у нас будет на это время. Сегодня мои разведчики донесли, что Эдмунд уже вышел в поход — и скоро он явится под эти стены. Тогда мы и узнаем кого больше любит Всеотец.

— Самому интересно это узнать, — усмехнулся Редвальд, с невольным интересом глядя на Энгрифледу. Та рассмеялась и, показав гостю язык, вдруг выхватила жбан из рук раба и, под восторженные вопли своих людей, принялась пить прямо из горла.

— Запомни одно, сакс, — сказала она, утирая мокрый подбородок рукавом туники, — я, может, и молода и глупа, но я уже знаю, что хороший правитель всегда платит свои долги. Мы с тобой вне правил и обычаев, — бастард, с мечтой о троне, и нахальная девка, что пытается этот самый трон удержать. Ты поможешь мне расправиться с Эдмундом а я, клянусь Матерью-Вороной, помогу тебе в борьбе со своими врагами, когда придет срок.

Обе птицы, сидевшие на ее плечах, вдруг громко закаркали и взмыли под потолок, кружа над пирующими воинами. Редвальда то и дело подмывало спросить, кто такая Мать-Ворона, которую уже не первый раз поминает Энгрифледа, но сдержался — сейчас это было явно не главным. Налив себе эля, опальный принц поднял золотой кубок, украшенный изображениями дерущихся зверей.

— Раз так — не будем медлить, моя королева.

Сила и право

Королевский покой в Скитинге снова был полон народу. На резном троне, перед идолом Тюра-Ругевита, восседал король Крут, тогда как за столом перед королевским троном, рассаживались лучшие люди Тюрингии – князья, герцоги и жрецы. Справа от короля восседал волхв Ярогост, чей взор ни на йоту не утратил былой силы, заставляя ежиться даже самых отчаянных вояк. Слева же разместилась молодая светловолосая женщина, в роскошном синем платье, отороченном золотом по рукавам и воротнику. Стройную шею украшало золотое ожерелье с синим сапфиром, подобные же камни блестели и в золотых серьгах в ушах женщины – у Герды, вдовы покойного Родериха, не было причин жаловаться на скупость нового мужа. С тех пор как Крут взял ее своей старшей женой, баварская знать заметно укрепила свое положение в Тюрингии – старший сын Родериха, названным отцом которого стал сам король, был объявлен герцогом Алемании, а его дед, герцог Тассилон стал королевским майордомом. Сейчас он сидел рядом с дочерью, донельзя довольный своим положением и готовый преданно ловить каждое слово короля. Тень на его лицо набегала лишь когда он смотрел на вторую женщину, допущенную на этот совет – невысокую, широкую в кости, с черными волосами, завитыми во множество кос, и раскосыми зелеными глазами. Ее одеяние сильно выделяло ее не только на Совете, но и во всем Скитинге: черный халат, расшитый золотыми грифонами, терзающими серебряных оленей. Диковинные обереги, не похожие на те, чем обычно увешивались тюринги, только подчеркивали чуждость Алагай, второй жены Крута. Впрочем, ту это вовсе не смущало – тетка самого кагана Эрнака и по слухам, - одна из его любовниц, - Алагай неофициально считалась кем-то вроде аварского посла в Тюрингии и в этом качестве осмеливалась порой перечить не только первой жене, но и самому королю. Поговаривали, что еще в Аварии, Алагай сильносблизилась с новой женой кагана – и здесь она была глазами и ушами Ярославы, которая даже из далекой степи пыталась влиять на королевство. Сама же Ярослава также, в скором времени собиралась навестить сына, хотя мало кто из участников Совета был бы рад такому визиту.

Несмотря на то, что все члены Совета, явились в покой, собрание напряженно молчало, словно ожидая чего-то. Чего именно – стало ясно, когда распахнулись дубовые двери и в зал вошел король франков Хлодомир – исхудавший, заросший всколоченной бородой и со скованными впереди руками. Его сопровождали два рослых воина, вооруженных мечами и короткими палицами.

-Мой коронованный собрат, - Крут выдавил что-то похожее на улыбку, - рад тебя видеть снова.

- Я тоже рад тебя видеть, Крут – голос короля франков напоминал рычание медведя-шатуна, вырванного из зимней спячки, - не представляешь, как долго я мечтал о нашей встрече – с тех самых пор, как ты отправил меня в эту проклятую темницу.

-Ты недоволен нашим гостеприимством, - кивнул король, - что же, новые покои чуть похуже тех, что я предоставил тебе в самом начале. Но ты и сам виноват – зачем ты обманул нас? Ты заверял, что Сигизмунд не пожалеет золота на твой выкуп, а он и не думает вызволять своего брата. Совсем недавно я снова пытался воззвать к его чести – но твой брат просто казнил наших послов.

-Ему понравилось носить корону франков, - угрюмо проворчал Хлодомир, - такой же вероломный подонок, как и…

Он не договорил, но брошенный им взгляд на Крута яснее ясного показывал какое было бы продолжение. Это не осталось незамеченным – по залу пронеслось глухое ворчание, раздались возгласы, сообщающие о том, что нужно сделать с пленным королем. Крут одним движением руки заставил Совет замолчать – несмотря на молодость, король Тюрингии сумел поставить себя так, что желающих спорить с ним находилось все меньше.

-Твой бог оставил тебя, Хлодомир, - покривил губы Крут, - как и твой брат. И что мне теперь с тобой делать.

-Принеси его в жертву нашим богам, - кровожадно оскалилась Алагай, - если нужно, я сама вырву ему сердце на алтаре. Пусть франки узнают, что по эту сторону Рейна их ждет только смерть.

Некоторые участники Совета встретили это предложение одобрительными возгласами, однако таких оказалось немного –мало кто решился открыто поддержать нелюбимую многими аварку. Тассилон, перегнувшись через стол, быстро обменялся парой негромких фраз с Ярогостом, а тот, склонившись, что-то шепнул на ухо Круту. Тот кивнул и, повернувшись к Хлодомиру, усмехнулся пленному королю прямо в лицо.

-Кажется, из твоего братца тоже не получилось хорошего короля,- сказал он, -граф Луп Аквитанский, как говорят, почти отложился от франков и открыто якшается с сарацинами. А Вильгельм, твой бывший майордом, как говорят, стакнулся с бретонцами и от имени королевства решил вмешаться в свары Британии.

-Предатели и ничтожества, - выругался Хлодомир, - без меня там все пошло в разнос.

-Ну и ты, не так чтобы сильно отличился как правитель, - ехидно произнес Тассилон, - ваше Величество, мне кажется, франк еще может быть полезен. Смута в их королевстве на руку Тюрингии, а значит – в нужный момент мы сможем и вмешаться. И тогда законный король нам не будет лишним.

-Ты думаешь, я позволю себя использовать в ваших замыслах? – зло бросил Хлодомир, - да я…

-Тебя никто и не спросит, - издевательски ощерился Крут, - может, ты и законный король, но чего стоит твое право без силы. А сила сейчас у меня. Мне нравится твой план, Тассилон: посмотрим, как далеко зайдет нынешняя грызня у франков. Да и для тебя, Хлодомир, это чуть ли не последний шанс вернуть корону. Подумай над этим. Уведите его и сторожите хорошо – он мне еще понадобится.

Стражники увели вырывающегося и ругающегося короля, после чего Крут повернулся к жрецу.

-Что слышно у саксов?- спросил он.

-Ничего, - пожал плечами Ярогност, - с тех пор как Редвальд сбежал из Гарца, там все тихо.

-Постарайся все же разузнать, что с ним, - сказал Крут, - насколько я знаю своего единокровного братца, он еще напомнит о себе. Теперь насчет лангобардов…

-Прости, муж мой, - вдруг подала голос Алагай, - мой племянник будет сильно недоволен этим Советом. Он много раз говорил, что Тюрингия так и не отдала ему обещанные города, что вы уклоняетесь от помощи в войне против болгар. А то, что вы до сих пор оставили в живых этого франка…как бы каган не подумал, что вы решили сговориться с ним за его спиной.

-Что и как сказать моему другу и брату Эрнаку я решу и сам…женщина, - сказал Крут в упор глянув на свою жену, - и, кстати, это точно его мысли, а не моей матери, все еще думающей, что мне нужны ее советы, как править королевством?

-Ваша мать мудрая женщина, - сказала аварка,- нет ничего постыдного в том, чтобы прислушаться к ее словам.

- До сих пор я как-то обходился, - сказал король, – но если мне и понадобится ее совет - я спрошу его сам.

Под злым взглядом короля Алагай потупила взор и хотела было уже сказать что-то примирительное, когда из распахнутого окна вдруг послышался конский топор и гортанные крики. Крут изменился в лице, а его жена позволила себе слабую улыбку, когда услышала знакомый голос.

-Кажется, советы они будут давать вдвоем, - негромко сказала она.

Мать и жена, сестра и дочь

— Нет, не надо, пожалуйста! Я все сделаю!

Ярослава, босая и голая, стояла посреди огромного болота, наполненного вместо воды кровью, гноем и всякими нечистотами. Вперемешку с ними в вязком месиве виднелись и осколки грязного льда, от которого у женщины страшно мерзли ноги. Вокруг нее клубился туман, в котором мелькали пугающие тени, мерцали алые глаза и гневный голос монотонно повторял одно и то же.

— Думаешь, тебя простили? Ты что же, шлендра, совсем страх потеряла, забыла с кем связалась? Так я тебе напомню!

В тумане словно сам собою соткался голый череп, обрамленный седыми волосами, сливающимися с окружившим жуткую личину белесым маревом. В пустых глазницах извивались белые черви, а по волосам ползали крупные вши. Костлявая рука с длинными когтистыми пальцами протянулась к королеве и та, не сдержавшись, отчаянно закричала...

И проснулась в холодном поту, стуча зубами от пережитого ужаса. Ярослава находилась в гостевых покоях Скитинга, на огромном ложе, устланном тщательно выделанными звериными шкурами. Рядом с ней, задрав жидкую бороденку, безмятежно похрапывал Эрнак, совсем не разбуженный криком жены — или сам крик ей тоже приснился? Ярослава бросила взгляд на окно с распахнутыми ставнями — оттуда тянуло холодным ветром, от которого, судя по всему, у нее и мерзли ноги. Хотя молодому кагану холод, похоже, не мешал — во сне он сбросил легкое покрывало и теперь простирался на ложе совершенно голый. В иное время мускулистое мужское тело, покрытое причудливыми татуировками, обязательно бы вызвало интерес у старшей жены, но после пережитого кошмара Ярославе было уже не до плотских утех. Тем более, что они и так занимались этим весь вечер, с тех пор как вернулись в предоставленные им покои после разговора с Крутом.

При мысли о сыне Ярослава поморщилась, как от зубной боли: сегодняшние переговоры, столь же длительные, сколь и бесплодные, вызывали у нее настолько болезненные воспоминания, что на миг даже заставили отступить память о дурном сне. Жене кагана удалось уговорить сына не приглашать на переговоры своего майордома, сославшись на то, что это дело семейное. Строго говоря, Тассилон, став королевским тестем, тоже считался членом семьи, однако Крут не настаивал, согласившись на разговор с Эрнаком только в присутствии матери. Впрочем, даже вдвоем им не удалось переупрямить короля Тюрингии — ни угрозами, ни уговорами и увещеваниями. Главным камнем преткновения стала Вена — Крут сходу заявил, что не может отдать ее аварам.

— Тассилон мой хороший друг и помощник, его дочь — моя королева и я не могу оскорбить всю Баварию, заставив ее отдать Вену. В конце концов, бавары храбро сражались при Фрейберге и кто знает, как бы повернулась та битва, если бы Тассилон не выбрал правильной стороны.

— Он не выбрал бы ее, если бы не мои нукеры, — прошипел Эрнак, — или ты забыл, кто принес тебе победу?

— Конечно, я помню, мой дорогой отчим, — Крут позволил себе слабую улыбку, — но все меняется — и тебе теперь нужна моя поддержка, также как раньше я нуждался в твоей.

— Ты о болгарах? — вмешалась в разговор Ярослава, — мы давно просили о помощи и ждали, что ты...

— Просьба, — смакуя, произнес Крут, — мне нравится это слово. Да, я знаю, что тебе нужно войско Тюрингии — и я с радостью дал бы его...если бы не проблемы на западной границе. Но как только я разберусь с франками, то я сразу же приду на помощь моему брату Эрнаку. До тех же пор...ему придется довольствоваться тем, что я сохраняю мир на своих восточных границах и ему не приходится оглядываться на запад, воюя с болгарами.

— Хочешь сказать, я должен быть благодарен и тому, что ты не бьешь мне в спину, — чуть ли не прошипел Эрнак, злобно сощурив и без того узкие глаза.

— Ну что ты, брат? — деланно оскорбился Крут, — какие угрозы между старыми друзьями? Говорю же, я всегда готов прийти на помощь — а если ты вдруг захочешь уступить с Веной, так может я и оставлю франкские дела, чтобы помочь тебе еще быстрее.

Подобное предложение оскорбило Эрнака еще больше — король и каган расстались если и не врагами, то весьма недовольные друг другом. Ярослава же, как могла, пыталась примирить обоих молодых людей, с некоторых пор ставших почти одинаково близких ее сердцу. Хотя Крутом она была все более недовольна — зачем ему понадобилось так открыто противопоставлять себя аварам? Дерзкое поведение Крута было тем более неприятно, что он все меньше прислушивался к матери, ставя тем самым под сомнение ее влияние в Тюрингии. И это после всего, что она для него сделала! Вдовствующая королева все чаще чувствовала себя преданной и обманутой — и кем? Собственным сыном!

Внезапно Ярослава почувствовала сильную жажду — перед тем как лечь спать, супруги выпили немало вина. Ярослава подошла к небольшому столику, где стояла чаша с водой для омовения рук — и тут же с ужасом отпрянула.

Вместо воды чашу заполняли омерзительно воняющие седые волосы, лоснящиеся жиром и покрытые ползающими вшами.

— Что, не ожидала, светлая королева? — послышался за ее спиной ненавистный шамкающий голос, — когда должок отдашь?

Воздух в комнате резко похолодел и королева затравленно обернулась. На краю кровати сидела поросшая мхом нечисть, разжевывая нечто маленькое и шевелящееся. От спутанных косм омерзительно воняло, от чего у королевы сразу закружилась голова.

— Совсем запутались, — моховая старуха с сожалением запустила руки в кишащие вшами волосы и поворошила их, — а ну, подмогни!

Ярослава, обречено кивнув, подошла к столику где лежали ее женские принадлежности. Выбрав костяной гребень она вернулась к старухе и принялась расчесывать всколоченные волосы, с трудом продираясь сквозь жесткие заросли. При этом королева невольно посмотрела на так и не проснувшегося Эрнака.

— Живой твой муженек, живехонек, — хихикнула нечисть, поймав взгляд Ярославы, — только спит крепко, чтобы нам не мешать. Мне то он без надобности, у нас с тобой на другое уговор был.

— Я помню, — сдержанно кивнула королева.

— А что тянешь, раз знаешь? — прикрикнула моховая бабка, — или, думаешь, я вечно ждать буду, пока ты соизволишь со своими долгами расплатиться. Где ребенок, которого ты мне обещала?

— Я хотела его отдать, — в отчаянии сказала Ярослава, — правда.

Она вспомнила ту сумасшедшую ночь: черный дым над крышами Турикума, языки пламени, бросающие багровые отблески в озерную воду, аварских конников, с хохотом проносящихся меж горящих зданий, догоняя разбегавшихся во все стороны женщин и детей. На стенах замка еще продолжался бой, где алеманы давали совершенно безнадежное сопротивление союзному войску, а Ярослава, в сопровождении пары десятков воинов, уже металась по Турикуму в поисках бывшей королевы.

Она нашла Брунгильду в ее собственных покоях, вполголоса напевавшей себе что-то под нос и баюкавшей на коленях, маленькое тело, закутанное в какое-то грязное тряпье.

— Брунгильда, — сказала Ярослава, шагая вперед, — все кончено. Идем, со мной, вам не причинят вреда. Мой сын будет милостив к своему племяннику и...

Брунгильда подняла глаза и Ярослава осеклась при виде этого совершенно безумного взгляда. Брунгильда медленно встала на ноги, послышался глухой стук — это упало безжизненное тело двухлетнего короля. На горле Марка-Бедариха зияла глубокая рана. В следующий миг Брунгильда, дико расхохотавшись, вонзила нож и в свое горло.

Все это Ярослава рассказала моховой бабке, но та лишь равнодушно пожала плечами.

— Это не моя беда, — сказала она, подхватывая с пола сыплющихся с ее волос вшей и отправляя их в рот, — наш договор это не отменяет. Не смогла чужого достать — значит, отдашь своего.

— Но как же так...

— А вот так! — прикрикнула бабка, — в наказание за то, что пыталась меня за нос водить. Бездетной не останешься — у тебя их трое.

— Двое же, — растерянно пробормотала Ярослава.

— Скоро будет трое, — рассмеялась старуха, протянув грязную руку и похлопав по животу королевы, — что, думала, не замечу? Кагана твоего я, так и быть не трону, а вот сынок его, — сынок-сынок у тебя будет, я уже вижу, — мне вполне подойдет.

Новый сын? Ярослава не веря своим ушам, уставилась на моховую бабку. Та же, усмехнувшись, соскочила на пол и заковыляла к окну.

— Готова ждать пока ты не родишь, — обернулась нечисть, сверкнув зелеными глазами, — а там уже сама решай, кого отдать: этого младенца, среднего или старшего, молодого короля. А вздумаешь надуть еще раз — заберу всех троих, а с ними — и твоего муженька. Да и тебе самой мало не покажется.

С этими словами она заскочила на подоконник и, скорчившись, будто огромная лягушка, спрыгнула вниз. В последний раз разнесся в ночи глумливый смешок и все стихло. Ярослава, вдруг почувствовав сильную слабость в ногах, осела на кровать, обхватив голову руками. О том, чтобы подарить кагану наследника она мечтала давно, понимая, как возвысит это ее среди знати Аварии. К тому же, так она еще сильнее приблизит к себе Эрнака. С другой стороны...средний сын Ярополк, тринадцати лет от роду, сейчас воспитывается у своего дяди Годлава. Хороший мальчик, полный всяческого почтения к матери...не то, что Крут. Неблагодарный, она сделала для него все, а он платит ей таким пренебрежением! Может, из Ярополка получится лучший король?

Еще сегодня утром Ярослава бы плюнула в лицо любому, кто высказал бы ей то, что она обдумывала сейчас, но... с тех пор уже многое изменилось. Может, это решение действительно станет лучшим для всех?

— Что такое? — проснувшийся каган за ее спиной оторвал Ярославу от ее тяжких мыслей, — какого шулмуса тут так воняет?

— Я сейчас кликну рабыню, — очнувшись от своих раздумий, отозвалась Ярослава, — пусть приберет и проветрит все.

— Не спеши, — каган, резко встав, привлек женщину к себе, заваливая ее на ложе, — этот запах меня даже заводит.

Вскоре покой наполнился стонами, тяжелым дыханием и ударами плоти о плоть. Никто так и не заметил некое создание, притаившееся под ложем. Пока Ярослава, отгоняя от себя тяжкие думы, старательно выполняла супружеский долг, небольшое существо, передвигаясь короткими прыжками, незаметно выбралось из комнаты и зашлепало вниз по ступенькам.

— Шевелись, глупая девка!

Звонко щелкнула плеть и обнаженная Неда, потирая алый рубец на ягодице, метнулась к столику из слоновой кости. Взяв фаянсовую пиалу, она с поклоном подала ее Оуюн, разлегшейся словно большая кошка на выделанных шкурах лисиц и соболей. Сестра кагана носила немногим больше одежды, чем его жена — крепкое смуглое тело прикрывал лишь кожаный передник, на котором белым и черным жемчугом было вышито изображение огромной жабы. Самый дальний подвал Скитинга в котором поселилась черная шаманка освещали жутковатые светильники — человеческие черепа из глазниц которых мерцали раскаленные угли. Стены же украшали грубо намалеванные кровью и сажей изображения всевозможных чудовищ — страшных покровителей Оуюн.

— И почему ты понимаешь только кнут? — рассмеялась аварка. — Ну-ка пойди сюда.

Глаза Неды наполнились слезами, но, не смея ослушаться, она послушно опустилась на четвереньки и поползла к своей госпоже. Та, усмехнувшись, протянула стройную ножку в сафьяновом сапоге расшитом золотыми и серебряными нитями. Подползшая девушка прикоснулась губами к высокому каблуку и вопросительно посмотрела на Оуюн.

— Сапог сними, дура!- снисходительно сказала шаманка, отпивая кумыс из пиалы, — в жизни столько пешком не ходила, как в вашем проклятом Скитинге. Все ноги затекли!

Склонив голову в знак покорности, принцесса Неда, дочь короля Германфреда и жена аварского кагана начала осторожно стягивать обувь Оуюн. Испуганно поглядывая на аварку, Неда поставила сапог рядом с ложем, потом принялась за другой. Закончив с разуванием, она поднесла к ложу таз с водой омыв босые ноги Оуюн, вытирая их собственными волосами, после чего робко коснулась губами изящной ступни. Целуя ноги Оуюн, одновременно принцесса благоговейно рассматривала изящное женское тело, расписанное шаманскими татуировками. Три мира отражали они — жабы и змеи, символы преисподней, на руках и меж полных грудей дрались олень с барсом, символы земного мира, верхний же мир символизировали изображения птицы и знаки солнца. Однако древние символы мироздания Оуюн перетолковала в традиции черного шаманства. Мир подземный у нее оказался наверху — и змеи обвивали ее плечи и шею, в то время как солнечные знаки были где-то у ступней. И от бедер до шеи, через все тело тянулось изображение странного существа, напоминающего одновременно змею, жабу и уродливую толстую женщину со множеством грудей. К ним жадно присосались демоны-мангусы, изображенные в виде мерзких лягушат с небольшими рожками и острыми зубами. На животе, ниже пупка и чуть выше лона шаманки красовалось изображение огромной пасти, пожиравшей рыбу и птицу, скот и людей — символ всепожирающей утробы Земли, воплощенной в Черной Жабе — Хар-Мекле.

Оуюн без труда уговорила брата отдать Неду ей в ученицы: привыкший к причудам сестры и высоко ценивший ее колдовские таланты, Эрнак легко расстался с одной из своих младших жен. Ярослава пробовала возражать, но после того, как сама Неда неожиданно горячо заявила, что желает обучаться шаманскому искусству, старшей жене уже ничего не оставалось, как в очередной раз посетовать на неблагодарность своих детей.

Ярослава бы встревожилась еще больше, если бы узнала, о чем сговариваются ее дочь и сноха. Неда, после обряда у гнилой ивы, стала полной рабыней Оуюн, с готовностью участвуя во всех ее интригах. Колдунья же, по-прежнему видевшая соперницу в Ярославе, выжидала удобного случая, чтобы избавиться от нее. Она бы давно сгубила колдовством бывшую королеву, однако что-то мешало ей сделать это: чутье колдуньи подсказывало Оуюн, что и Ярослава пользуется покровительством некоей темной силы, схожей с той, которой оказывала почести сама аварка. Она пыталась расспросить Неду — и та подтвердила, что о матери ходят всякие темные слухи, но ничего больше принцесса не могла рассказать. Тогда Оуюн решила узнать правду иными способами.

Сейчас аварка лежала на шкурах, выгибаясь всем телом и издавая громкие стоны, больше напоминавшие рычание волчицы. Пальцы ее судорожно впились в растрепанную светлую шевелюру, ритмично двигавшуюся у нее между ног: Неда уже хорошо знавшая как нужно ублажать наставницу, сейчас старательно погружала язык в солоновато-влажные глубины. То, о чем раньше она не могла и помыслить, сейчас, спустя два месяца ученичества у колдуньи, стало для нее совершенной обыденностью — также как и поедание свежих трупов вместе с наставницей, и питье менструальной крови Оуюн и многое другое, что заставляла шаманка делать Неду. Одна Черная Жаба знала из каких темных восточных краев были принесены эти мерзкие обряды, однако они действовали — и Неда чувствовала, как в ней самой пробуждаются колдовские силы. Чтобы обрести реальную власть Неда была готова и не так угождать Оуюн — и сейчас она все с большим усердием зарывалась лицом меж стройных бедер, даря удовольствие своей госпоже.

Тело Оуюн выгнулось дугой, она с невероятной силой стиснула ногами голову Неды, изливаясь ей прямо в рот. В следующий миг Оуюн бессильно простерлась на ложе, тяжело дыша и закатив глаза от удовольствия. Одновременно она услышала влажные шлепки у входа в ее логово. Звуки становились все ближе: вот на ложе запрыгнуло что-то маленькое, подбираясь к голове шаманки. Та же, сильнее сжала ноги, закрывая уши Неды своими бедрами, а та послушно замерла, уткнувшись носом в треугольник черных волос, чуть не задыхаясь от терпкого женского запаха. Если шаманка не желала, чтобы кто-то видел и слышал о чем она беседует со своими посланниками — ученице остается только покориться.

Большая черная жаба замерла рядом с головой Оуюн, негромко квакая прямо в ухо шаманки. На лице аварки все шире расплывалась глумливая ухмылка, а под конец она и вовсе расхохоталась.

— Вот, значит, какой уговор у нашей королевы, — издевательски произнесла она, — что же, я помогу ей сделать правильный выбор.

Знает седая ночь

Цокот множества копыт нарушил утреннюю тишину приморского города. По главной улице столицы Прованса, - или Джаляль-аль-Хиляль, как его именовали сарацины, - двигалась конная процессия. Первыми ехали всадники франков в кольчугах, вооруженные мечами и боевыми топорами. За ними следовали алеманы в схожем облачении. Жители Марселя - купцы, ремесленники, уличные торговцы, попрошайки, - все оторвались от своих занятий, рассматривая небывалое зрелище. Впервые за полвека христианские владыки вошли в Марсель - и не как завоеватели, о чем грезили короли франков с тех пор как правитель Аль-Андалуса Юсуф аль-Фихри, отвоевал у них Прованс, - но как союзники и просители. Мало кому из христианских воинов было это по душе: угрюмо они смотрели на вздымавшиеся тут и там мечети, зачастую представлявшие собой бывшие церкви, с наспех установленным полумесяцем вместо креста. Христианских храмов, впрочем, тоже хватало, однако звон церковных колоколов звучал тихо, чтобы не заглушать разносящийся по всему Марселю призыв муэдзина.

Возглавлял процессию, ехавший на черном жеребце король франков Сигизмунд. Он носил кольчугу с наброшенным поверх нее красным плащом, расшитым золотыми пчелами - давним символом Меровингов, - и скрепленным золотой фибулой в виде орла. Черные волосы охватывала золотая корона, украшенная темно-красными гранатами. С кожаного пояса свисали широкий кинжал и длинный меч. Ехавший справа высокий рыжебородый воин держал над головой короля франкское знамя с крестами и розами. Слева же от Сигизмунда ехал светловолосый юноша, лет семнадцати, в легкой кольчуге и синем плаще. Синими были и глаза, настороженно осматривавшие скопившуюся вдоль дороги толпу.

-Чувствую себя словно медведь на деревенском празднике, - брезгливо произнес Вадомар, сын герцога Гибульда.

- Такова доля владык, - пожал плечами Сигизмунд, - как бы тебе не претил интерес черни, от него никуда не деться, коль ты носишь корону. Ты и сам поймешь, если станешь герцогом Алемании.

-Если? - юноша вскинул брови, - я думал -"когда".

- Об этом и будет сегодняшний разговор , - наставительно сказал герцог Сигизмунд, - учти, эмир не похож на тех владык, с которыми ты имел дело раньше. К сарацинам нужен особый подход - и тебе лучше бы обучиться ему как можно скорее, если ты хочешь вернуться в Алеманию ее новым герцогом.

- Я уже не мальчишка!- яростно воскликнул Вадомар, - я все понимаю! Если франки не смогут мне помочь отомстить за отца - значит, я сделаю все, что потребует этот эмир, если это поможет мне вернуть Алеманию. Все что угодно!

Сигизмунд как-то странно покосился на молодого герцога, потом пожал плечами и обратился к знаменосцу, отдавая распоряжения. Сам же Вадомар погрузился в невеселые воспоминания - о том, как пришли вести о гибели отца при Фрейберге и о том, что к Турикуму приближается соединенное войско Тюрингии и Аварии. Сам Вадомар, приняв власть над Алеманией, возглавил героическую, но непродолжительную оборону Турикума. Спасла его чистая случайность - оглушенный палицей какого-то тюринга, он свалился со стены крепости. Груда тел, скопившаяся под ней, смягчила удар и Вадомар всего лишь потерял сознание. Когда же он очнулся Турикум уже полыхал, пока его с хохотом грабили озверелые степняки и тюринги. Поняв, что все кончено, Вадомар в кровавой грязи прополз к озеру, сбросив все доспехи. Его заметили, но не узнав, не стали преследовать - только пустили вдогонку несколько стрел, когда молодой герцог уже погружался в холодные воды . Одна из стрел все же угодила ему в плечо, но Вадомар, невзирая на боль, проплыл вдоль берега, спрятавшись в камышах. До вечера он просидел в холодной воде, прежде чем решился убраться от крепости. Ночью он случайно столкнулся с алеманами, бежавшими из Турикума от захватчиков. С новыми попутчиками Вадомар сумел найти лошадь и, оторвавшись от преследователей, пробрался на запад. Уже через несколько дней он достиг Женевы, столицы Бургундии. На счастье молодого герцога там как раз находился Сигизмунд - готовясь захватить власть в королевстве франков, он ненадолго вернулся в свою вотчину, чтобы набрать побольше воинов. Он узнал Вадомара и, смекнул, что молодой герцог сможет объединить вокруг себя алеманов-христиан, что бежали к франкам после разгрома Гибульда и Хлодомира. Вадомар оправдал эти надежды: собрав под своим началом войско из алеманских беженцев, он сразился в нескольких битвах, что позволили Сигизмунду захватить власть во Франкии. Однако когда Вадомар обратился к Сигизмунду с просьбой помочь вернуть Алеманию, король ответил отказом - столкнувшись с мятежами в собственных владениях, меньше всего сейчас он желал начинать новую войну с окрепшей Тюрингией, а тем паче - с ее аварскими союзниками. Однако Сигизмунд позволил Вадомару сопровождать его во время визита к Мухаммеду ибн-Юсуфу, нынешнему эмиру Прованса. Сам Сигизмунд надеялся уговорить Мухаммеда, как двоюродного брата нынешнего халифа Кордовы, как-то повлиять на Лупа, мятежного графа Аквитании, давно и прочно сотрудничавшего с сарацинами. Вадомар же надеялся уговорить эмира дать ему войско, чтобы отвоевать Алеманию.

Город вокруг них постепенно менялся - позади остались узкие улочки и шумные базары, где кишела суетливая чернь. Сейчас перед ними открывались дома знати, среди которых особенно выделялся дворец из белоснежного мрамора, увенчанный затейливыми шпилями и минаретами. Всюду раскинулись обширные сады, шелестели листьями оливковые и апельсиновые рощи, меж которых слушался нежное журчание фонтанов. Вот распахнулись ворота и вперед, на горячих арабских скакунах, начали выезжать смуглые и горбоносые всадники, в ослепительно белых бурнусах, скрывавших панцири и шлемы. В руках сарацины держали кривые сабли, луки и длинные копья, угрожающе приподнимая их в сторону франков.

-Все в порядке, Вадомар, - успокаивающе сказал Сигзмунд, схватившемуся было за меч юноше, - им все еще непривычно видеть здесь франков не как врагов. Веди себя тихо и помни - только здесь ты можешь получить помощь.

-Да, - неохотно кивнул Вадомар, пряча оружие в ножны, - я помню.

Мухаммед ибн-Юсуф аль-Фихри, эмир Прованса был невысоким полным мужчиной, с порочными темными глазами, почти укрытыми под набрякшими веками. Густые черные усы обрамляли полные алые губы, маслянисто блестевшие от засахаренных сладостей, которые эмир то и дело лениво пригребал целой горстью из украшенной драгоценными камнями шкатулки, стоявшей на небольшом столике из черного дерева. Сам эмир носил шелковое одеяние, столь густо расписанное золотом и драгоценными камнями, что за ними было нельзя рассмотреть самой ткани. Точно также были украшены и сафьяновые туфли, с загнутыми кверху носками. Большой синий сапфир украшал роскошный тюрбан, венчавший лысеющую макушку. Развалившись на подушках, заваливших отделанное мрамором и перламутром ложе, формой и цветом напоминавшей огромную раковину, окруженный рослыми чернокожими воинами, державшими длинные копья и полуголыми юношами, обмахивавшими своего владыку опахалами из павлиньих перьев, Мухаммед ибн-Юсуф аль-Фихри лениво слушал стоявшего перед ним Сигизмунда.

- Достаточно, во имя Аллаха Всемилостивого, - эмир небрежно махнул рукой, давая понять, что услышал гостя, - я понял, что тебе нужно, франк. Может, я и смогу помочь - но не задаром.

-Понятное дело, - сдержанно кивнул Сигизмунд, - что тебе нужно?

-Пять тысяч рабов, - сказал эмир, - из своих земель или каких еще - на твой выбор. Молодых и крепких юношей и девушек, равно годных для работы или любовных утех, достойных того, чтобы стать украшением любого невольничьего базара - в Кордове, Александрии или самом Дамаске.

-Так много? - вскинул брови Сигизмунд, - я думал, что...

-Меньше никак, - пожал жирными плечами Мохаммед, - мне ведь нужно как-то убедить родича, да хранит его Аллах, чтобы он перестал помогать Лупу. Богатый дар смягчит его сердце.

Сигизмунд нехотя кивнул, понимая, что особого выбора у него нет: эмир Прованса, властвовавший от устья Роны до Приморских Альп и от Валансии до Корсики жил в первую очередь за счет работорговли, ради чего он уже полвека терзал всех своих соседей опустошительными набегами. Немалая часть живого товара и впрямь оседала на рынках Кордовы, так что эмир, скорей всего, был искренен в свой просьбе. Но и Сигизмунду был нужен этот мир - не только для того, чтобы усмирить мятежную Аквитанию, но и, чтобы обезопасить юго-восточные границы от набегов сарацин, пока король франков будет расправляться с собственными мятежниками.

- Значит, договорились? - эмир расплылся в улыбке после кивка Сигизмунда, - я всегда знал, что ты умный человек, да хранит тебя Аллах. Уверен, что я найду ключ к сердцу халифа. Что же до твоего спутника...кто ты отрок?

Сигизмунд толкнул в спину Вадомара и тот, шагнув вперед, кратко изложил эмиру свою историю и свою просьбу. Улыбка на жирном лице Мохаммед ибн-Юсуф стала еще шире.

-Такой молодой, а уже такой славный воин, - он причмокнул губами, - признаюсь, у меня всегда тает сердце при виде горячности юности. Но сейчас у тебя нет ни воинов, ни владений - что же ты можешь предложить, чтобы я отправил свое войско так далеко?

-Все что ты скажешь, - горячо выпалил Вадомар, - нет ничего, что я бы не отдал, чтобы отомстить Круту и его прихвостням.

-Все что угодно, значит? - эмир задумчиво почесал жирный подбородок, - а знаешь, может и есть кое-что. Нет ничего приятнее сердцу истинного мусульманина, чем видеть как еще одна неверная земля обращается к свету Пророка. Вот тебе мой ответ, юноша - если ты примешь святой Коран в свое сердце и признаешь, что нет Бога, кроме Аллаха и Магомет пророк его - я с радостью пошлю войско, чтобы помочь единоверцу отвоевать свои земли у каффиров.

-Мне...сменить веру?

-А что не так? - притворно удивился эмир, - или твои предки не поклонялись идолам, а большинство твоих подданных погрязли в этой скверне и поныне - кстати, многих из них после нашей победы, тоже придется продать в рабство. Мой дед, герцог Мавронт вщял в жены дочь эмира, перешел из христианства в ислам, а уже мой отец стал настоящим мусульманином и воспитал меня в праведной вере. Ты еще молод и тоже сможешь принять ее в свое сердце и распространить по всей Алемании - а я помогу… чем смогу.

Вадомар оглянулся на Сигизмунда, с явным неодобрением слушавшего все это, потом повернулся к Муххамеду и кивнул.

-Хорошо, - сказал он, - я согласен.

-Вот и славно, - довольно рассмеялся эмир, - вечером я приглашаю тебя в свои покои - чтобы я мог тебе рассказать о нашей вере и подготовить твое сердце, чтобы впустить ее в себя.

Вадомар снова обернулся на Сигизмунда, - тот смотрел в сторону, словно не слыша этого разговора - и снова кивнул.

Небольшой бассейн, обрамленный портиком с узорчатой плиткой, наполняла горячая вода. Благовония, растворенные в ней, растекались по купальне вместе с паром, насыщая воздух тяжелым, но приятным запахом, что дурманил мозг и горячил кровь. Окутанное горячей дымкой, посреди ванны нежилось жирное тело эмира, облепленное стеблями душистых трав - словно огромный боров ворочался в луже. Вот в клубах пара показались три фигуры - и толстые губы раздвинулись в похотливой улыбке.

-Оставьте нас, - бросил Мухаммед ибн-Юсуф двум рослым стражникам и те, коротко поклонившись, исчезли за дверью. У бассейна остался лишь Вадомар: одетый в тонкую белую тунику, он недоуменно осматривался. Эмир, видя как мокрая от влаги одежда плотно облепила тело юноши, осклабился еще шире.

-Давай, - он похлопал по воде рядом с собой, - здесь хватит места обоим. Скидывай это тряпье и залезай в купальню.

-Зачем это? - промямлил Вадомар, уже догадывавшийся, чего хочет от него эмир.

-Тот, кто хочет быть чистым духом, должен и тело свое держать в чистоте, - рассмеялся эмир, - ну же, не заставляй меня ждать.

Вадомар колебался - будь при нем оружие он, может, и не удержался бы от того, чтобы вонзить клинок в грязное сердце этого ублюдка. Но его тщательно обыскали перед тем, как отвести к эмиру, к тому же, по первому его крику, стражники ворвутся в купальню. Да и что это даст - Вадомара зарежут, прежде чем он сможет причинить хоть какой-то вред этому жирному борову. Алемания останется под Крутом, а его отец и племянник - не отомщенными. Мысленно попросив прощения перед всеми предками за то, что он собирался сделать, Вадомар медленно стянул через голову тунику и осторожно шагнул в воду. Невольно он содрогнулся от омерзения, когда толстая рука обняла его за плечи, однако виду не показал и даже выдавил ответную улыбку.

-Давай выпьем, - Мухаммед ибн Юсуф ухватил с портика большую чашу, где плескалось алая, как кровь, жидкость, - хотя Пророк, мир ему, и запретил нам пить вино, но сейчас ночь и Аллах не видит греха.

Он сделал большой глоток и, не успел Вадомар опомниться, как толстые губы впились в него жадным поцелуем, переливая вино изо рта в рот. Волосатая мужская рука протиснулась между ног герцога алеманов и в следующий момент на ошеломленного юношу навалилась дрожащая от вожделения туша эмира.

У стен Люнденбурга

Густой туман поднимался над Темзой, медленно распространяясь по обоим ее берегам, белыми змеями вползая на крепостные стены и растекаясь по улицам. В белесом мареве, обступившем город, двигались смутные тени, слышались негромкие команды и звяканье металла. Тут и там сквозь туманную пелену вспыхивали костры, бросая дрожавшие отблески на речную гладь.

Редвальд, стоявший на крепостной стене возле речных ворот, мрачно смотрел на южный берег Темзы: ему, привычному сражаться в тумане, не нужно было особых умений, чтобы понять, что там происходит. Во времена Рима здесь стоял деревянный мост, почерневшие обломки которого и по сей день торчали из воды, словно сгнившие зубы. И сегодня, как и в старые времена, в этом месте готовилось переправиться сильное войско захватчиков с материка. Сакс оглянулся — кроме него вдоль южной стены растянулось примерно триста вооруженных людей, но из них от силы сотню составляли его побратимы, пришедшие от самого Брокенберга. Еще примерно три сотни саксов и славян он рассредоточил на других опасных местах. Остальные же из тех, кого мятежный принц вывел на стены, были простыми крестьянами, иные из которых чуть ли не впервые взяли в руки оружие. Он привел их сюда, чтобы внушить врагу, обступившему город, что его защищает множество людей, хотя и сомневался, что подобная уловка обманет опытного и многочисленного противника.

Что же он сам выбрал — и этот путь и этот бой.

— Нас берут в клещи!

Эти слова прозвучали так резко, что ворон, сидевший на плечах молодой королевы, сорвался с места, с тревожным карканьем вылетев в окно. Энгрифледа, словно и не заметив этого дурного предзнаменования, напряженно, словно попавшая в западню волчица, осматривала окружавших ее мужчин. Лица тех также были хмурыми, сообразно серьезности момента.

Совет держали в одном из немногих, более-менее уцелевших зданий Лондиниума — старом храме, посвященном какой-то римской богине. Христианские погромы и варварские нашествия мало затронули его — и по сей день на стенах красовались замысловатая мозаика, с описанием сцен из давно ушедшего мира. У дальней же стены, где стоял трон, с которого Энгрифледа руководила своим Советом, высилась и мраморная статуя, изображавшая означенную богиню, с факелом в руке и серпом луны в волосах. Тонкая рука лежала на холке огромного зверя, напоминавшего трехглавого льва с множеством змей вместо гривы. У ног божества стоял залитый кровью алтарь: им стала могильная плита с одного из здешних склепов. Энгрифледа объявила римскую богиню воплощением англской Владычицы Смерти, которой королева служила с пылом, которого божество вряд ли удостаивалось во времена цивилизованных римлян. Даже тонкие черты лица мраморной богини в неверном свете факелов были странным образом схожи с чертами молодой владычицы.

— Вильгельм пришел на помощь зятю раньше, чем мы ожидали, — говорила Энгрифледа, — похоже, он совсем потерял страх перед своим королем. Вчера войско франков — как говорят, числом не менее шести тысяч, — высадилось в Кенте. Он падет за несколько дней, — у Кента с франками давние связи, которые мне, как я не старалась, не удалось разорвать полностью. А еще через несколько дней Вильгельм будет у стен города. Но хуже всего то, что и Эдмунд перешел в наступление — сейчас в его руках почти вся восточная Мерсия, кроме Линдси. Если они соединятся — нам не выстоять в открытом бою.

— Предлагаешь запереться в городе? — спросил Аудульф.

— Это не поможет, — возразил Редвальд, — у нас просто нет столько припасов, чтобы кормить войско. Кроме того, запереться здесь — значит отдать врагу всю остальную страну.

— Ты прав, сакс, — кивнула Энгрифледа, — Кент — вотчина моего мужа, которую я получила после его смерти. Если я не верну его в ближайшее время — по всей Британии пойдет молва, что я недостойная наследница Этельвульфа. Но это будет ничто, по сравнению с тем ударом, что нанесет Эдмунд, завоевав мою родину — Линдси. Следом падут Восточная Англия и Эссекс — и мое королевство сузится до этого города. Здесь эти двое меня и придушат.

— Значит, нужно бить их по частям! — рявкнул Сигифред, — они ведь не знают, что тебе помогают даны и фризы. Разобьем сначала одного, потом второго.

— Даже если мы соберем все силы в один кулак, — покачал головой Редвальд, — то одновременно сможем разбить только одного — и то если Водан будет благосклонен к нам. Перед объединенным войском нам не выстоять — но против кого направить первый удар?

— В том то и дело, что любой выбор плох! — воскликнула Энгрифледа, — если я выступлю против франков — Эдмунд успеет прибрать к рукам все северные земли. Тогда и Утред Макальпин может присоединиться к нему — он давно облизывается на Дейру. Если же я отправлю все войска против Эдмунда — Вильгельм возьмет город и тогда его уже не вышибешь. Если же я разделю войско — то потеряю все!

— Может, и нет, — заметил Редвальд, — если ты возьмешь свое войско и двинешься на север, вместе с Аудульфом, а Сигифред поднимется морем, то еще сможешь разбить Эдмунда в Линдси.

— И оставить мой город без защиты? — Энгрифледа, возмущенно сверкнув глазами, повернулась к принцу.

— Он не будет беззащитным, — невозмутимо ответил Редвальд, — здесь останусь я со своими саксами.

По залу пронесся удивленный ропот: все неверяще смотрели на человека, предложившего почти самоубийственное решение.

— Это безумие!- воскликнул Аудульф, — сколько их у тебя? Человек двести хоть наберется?

— Четыреста, — усмехнулся Редвальд, — хватит для того, чтобы держать город то время, что может понадобиться вам, чтобы разбить Эдмунда и вернуться с подкреплением.

Энгрифледа кинула испытующий взгляд на Редвальда и вдруг широко улыбнулась, блеснув белыми зубами.

-Ты начинаешь мне нравиться, сакс, — рассмеялась она, — хорошо, принимай город. Но если ты сдашь его франкам, то лучше бы тебе самому вырезать себе «ворона», чем снова встретиться со мной.

На этом и порешили: Энгрифледа и Аудульф двинулись сушей на север, а Сигифред отправился туда же морем. Редвальд, оставшись в городе, начал готовить его к обороне. Многих горожан он привлек к работе на стенах: заставляя таскать каменные глыбы и заливать их раствором из песка, глины и растолчённого в порошок мрамора, взятого с разрушенных римских зданий. Так он более-менее надежно укрепил стены, продолжив работу начатую Энгрифледой. Одновременно Редвальд зачислил в городское ополчение всех способных держать оружие, хотя и сильно сомневался, что они не побегут после первого же натиска франков.

В одну из ночей Редвальд собрал своих людей в том самом храме, где было принято судьбоносное решение. Они уже почтили богов — с десяток рабов висели на грубо сколоченных виселицах, принесенные в жертву Одину. Еще несколько отправились на поживу речным духом, заживо утопленные в окруживших Темзу болотах и в самой Темзе. Однако Редвальд по совету Энгрифледы решил почтить и языческую душу старого города, ставшего сейчас их союзником против общего врага.

С зажженными факелами в руках саксы и славяне стояли в римском святилище, окруженные причудливыми барельефами. Мраморный алтарь, освещенный заглядывавшей в окно Луной, снова был залит кровью, заляпан внутренностями людей и животных. Сам же Редвальд, стоя перед статуей забытой богини, громко читая молитву, которой его научила Энгрифледа.

— Приди, подземная, земная и небесная, Мать Ведьм, та, что несется в ледяной буре, с факелом в руке, во главе со сворой мертвецов, черных псов и всех тварей Нифельхейма. Друг и возлюбленная Ночи, ты кому по душе лай собак и льющаяся кровь, ты, которая бродит среди призраков и могил, во имя Хель, во имя Волка, во имя Змея, тысячеликая Луна брось свой милостивый взгляд на наше жертвоприношение.

Последние слова древней молитвы растворились во мраке и в тот же миг в распахнутое окно ворвалась стая летучих мышей, закруживших под крышей храма. Одновременно снаружи послышался крик козодоя и следом — громкий звук рога. Редвальд оглянулся на своих воинов и слабо улыбнулся.

— Пора! — сказал он.

С крепостной стены принц наблюдал за тем как рассеивается туман и франкское войско, собравшееся на южном берегу реки, начинает переправу. Эдмунд приказал отобрать все лодки, что нашлись у крестьян в округе, но для франков это не стало преградой: в окрестных лесах они срубили множество деревьев, из которых соорудили неказистые, но крепкие плоты. Те же, кто вышел на бой конными, переправлялись через реку на лошадях, держась того места, где стоял римский мост. Над войском реяли не только франкские знамена с крестами, ликами Христа и всех святых, но и зеленые стяги с белым конем — символом Кента. Как и боялась Энгрифледа во владениях ее покойного мужа нашлось немало сторонников франков — а значит, вражеское войско стало куда больше, возможно, достигнув десяти, а то и более тысяч.

— Больше пищи для воронов, — усмехнулся Редвальд, вскидывая руку. Растянувшаяся через всю реку переправа представляла удобную цель — и множество стрел, взвившись от стен, обрушились на франков. Послышались ругательства и крики боли, с пару десятков человек упали, пронзенные стрелами, однако наступления это не замедлило. Один за другим плоты утыкались в берег и, спрыгивавшие с них франки, сходу бросались в бой. Одни тащили грубо сколоченные лестницы, которые они прислоняли к стенам, карабкаясь вверх; другие же пытались закрепиться с помощью веревок и крюков. Франки даже соорудили несколько таранов из срубленных в лесу бревен и теперь молотили ими в ворота, прикрываясь щитами от летевших сверху камней и бревен, льющихся потоков кипятка и расплавленной смолы.

— Вперед, во имя Христа! — громкий голос, на миг перекрывший шум сражения, разнесся над Темзой. В тот же миг уже от реки взвилась туча стрел, пронесшаяся над стенами. Несколько «ополченцев» упало вниз, сраженные замертво, другие же опасливо попрятались за стены. Повертев головой, Редвальд увидел говорившего: высокий мужчина, с рыжими усами и узким лицом. Из доспехов он носил шлем, увенчанный изображением орла, наколенники и панцирь. С широких плеч ниспадал белый плащ, украшенный алыми лилиями. Это позволило Редвальду узнать своего противника — Вильгельм, сын Пипина Руанского, майордом Нейстрии, честолюбивый и талантливый военачальник. В Тюрингии его хорошо знали — не раз он водил войска франков за Рейн, грабил Фризию и Саксонию. Но с тех пор как Хлодомир угодил в плен к Круту, а Сигизмунд увяз в сварах с герцогом Лупом, Вильгельм повел свою игру, готовясь вырвать корону из слабеющих рук Меровингов. Вторжение в Британию являлось лишь преддверием к великой схватке — Вильгельм старался укрепить свой тыл и получить сильного союзника по ту сторону пролива. По сути, он стремился к тому же, что и сам Редвальд — разве что ставку он делал на совсем иного претендента.

— Сейчас и узнаем, чьи боги сильнее, — пробормотал сакс, — эй ты! Дай сюда лук.

Стоявший рядом сподвижник протянул лук и Редвальд, вскинув его к уху, спустил тетиву. Однако Вильгельм, вовремя взглянув на стену, успел подставить щит.

— Ловкий ублюдок! — сплюнул Редвальд, — ну ничего, ты мне еще попадешься.

— Редвальд! — позади него послышался задыхающийся голос и, обернувшись, вождь саксов увидел одного велетов.

— Чего тебе, Звенко?!

— Западная стена....она вот-вот падет.

Прибыв на место, Редвальд увидел, что соратник не болтал зря: здешние разрушения были сильнее всего и полностью отремонтировать стены так и не сумели. Сейчас в образовавшийся пролом уже лезли, издавая воинственные крики, франки и кентцы. Местные ополченцы, столкнувшись с закаленными во многих боях воинами, готовы были дать деру, когда позади них послышались ругательства и звуки ударов: это Редвальд, щедро раздавая оплеухи зуботычины, заставлял их вернуться в строй.

— Боги смотрят на вас, проклятые трусы, — рычал он, — Всеотец в своей милости дает вам шанс войти в Вальхаллу, а не умереть на соломе, как ваши жалкие предки!!! Первого из вас, кто побежит я сам зарублю на месте, клянусь Одином и Ругивитом!

В схожих выражениях говорили и соратники Редвальда, также не стеснявшиеся рукоприкладства. Им удалось остановить панику и, перейдя в новое наступление, отбросить франков от стен. Сам Редвальд, ворвавшись в пролом, рубился как одержимый, чувствуя как им овладевает кровожадная ярость берсерка. Кровавые блики застилали его взор, когда как лезвие меча врубалось во вражескую плоть, отрубает руку, занесшую клинок, срубает чью-то голову.

— Один! Один и Чернобог! — орал он, — больше крови нашим богам!!!

— Один!!! Один и Хель! — раздавались крики со всех сторон.

Ярость язычников оказалась столь страшна, что, в конце концов, франки дрогнули и побежали. Редвальд приказал собрать их трупы и завалить ими проход, перемешав его с обломками камня и залив его остатками раствора, смешанного с кровью павших. Выглядело это столь жутко, что новые отряды франков, пришедшие на смену павшим соратникам, обнятые суеверным ужасом так и не решились на новый штурм.

У южной стены, защитникам города удалось поджечь таран — несмотря на то, что атакующие пытались поливать его водой, — после чего наступление и на этом участке провалилось. Вскоре были отброшены и воины с других направлений — и Редвальд окончательно убедился в том, что его план по превращению старого римского города в настоящую крепость, — Люнденбург, -увенчался успехом. Оставалось только гадать — надолго ли?

Ночью атаки прекратились — однако у реки и по окружности всего города полыхали костры франков, тщательно следивших, чтобы никто не пытался уйти. Наутро штурм возобновился — но оказался отбит с тяжелыми потерями для франков. Лишь на восточной стене, когда ее атаковали кентские воины во главе с тэном Этельбертом, христианином и дальним родичем покойного короля Этельвульфа, — враги почти прорвались к воротам. Редвальд, метавшийся от одной стены к другой, поспел в самый последний момент — и, сойдясь в жестокой сечи с Этельбертом, отрубил ему руку и взял в плен. Позже, когда кентцы были отброшены от стен города, изуродованное тело предателя было вывешено на стенах Люнденбурга, как очередная жертва Одноглазому Богу.

Следующей ночью Вильгельм решил пойти на переговоры.

— Нет нужды и дальше убивать друг друга, — выкрикивали его посланцы, украдкой пробираясь под стенами, — наш герцог уважает храбрецов! Это не ваша война, саксы: не служите проклятой ведьме, что питается вашей кровью и плотью. Сдайте город и герцог даст вам уйти куда угодно.

Редвальд, узнав об этом, приказал стрелять на звук голоса. После того, как несколько таких миротворцев нашли смерть под стенами Люнденбурга, переговоры больше никто не вел. А наутро возобновились бои: вновь и вновь Вильгельм вел на бой франков и кентцев — и всякий раз они с большими потерями откатывались от стен. Однако несли потери и защитники Люндебурга: из четырехсот человек, у Редвальда осталось чуть больше сотни. Местные ополченцы и вовсе гибли без числа — их приходилось гнать в бой чуть ли не плетьми. Иные пытались сбежать к врагу, но таких находилось немного — с перебежчиками Редвальд поступал особенно жестоко, надолго отбивая у остальных охоту к предательству. Да и франки обходились с ними не лучшим образом — и об этом тоже вскоре стало известно.

На шестой день Вильгельм начал очередной штурм, оказавшийся самым жестоким. Смастерив новые тараны и подтянув резервы из Кента, он с новой силой обрушился на город. После нескольких отбитых атак, франкам все же удалось проломить южную стену и ворваться в город. На улицах закипели жестокие сражения — саксы и славяне, оказавшиеся разделенными на несколько очагов сопротивления, держались за каждую улицу, каждый дом, каждую кучу мусора, дорого отдавая свои жизни. Самые жестокие бои шли в том квартале, где находился храм забытой богини: после неудачной попытки его поджечь франки пошли на штурм. Вел их сам герцог Вильгельм — после стольких неудач, он ничего так не желал, как самолично срубить голову вражескому предводителю.

Они сошлись в главном зале храма — обмениваясь жестокими ударами, пытаясь достать до глотки друг друга. Остальные бойцы — и франки и остатки отряда Редвальда, — не вмешивались в бой вождей. Хотя и сейчас этот поединок мало бы кто назвал честным — герцог мало участвовал в боях и был полон сил, тогда как Редвальд покрытый множеством больших и малых ран, истекал кровью после мясорубки на улицах города. Вильгельм все время наступал — он колол, рубил, сек, не давая Редвальду не малейшего спуска, тогда как сакс все чаще переходил в оборону, подставляя щит и отступая к дальней стене.

Уже смеркалось — и темнота, сгущавшаяся за стенами храма, еще быстрее заполняла само святилище. Зажечь факелы так никто и не удосужился, а лунного света, проникавшего сквозь небольшое окно, было явно недостаточно. Однако никто и не подумал остановить бой, чтобы хотя бы выйти на более освещенное место. Вскоре Редвальд видел перед собой лишь лихорадочно поблескивавшие глаза противника, блеск стали и торжествующий оскал победителя.

— Ты умрешь как пес! — насмехался герцог, — сдохнешь, так и не узнав спасения, но вечно сгорая в Аду! Ты думал меня победить, язычник?! Посмотри на этот клинок — думаешь, это простой меч? В сталь, из которой его ковали, вплавлен гвоздь из Креста Господня. Сам Христос направляет клинок, что пронзит твое черное сердце.

Он говорил, что-то еще, но сакс уже не слышал его. Странное чувство вдруг охватило Редвальда — будто и стены храма и весь город куда-то отступили, растворившись в окружавшей их тьме. Однако поединок продолжался и в этом мраке — только теперь саксу казалось, что его бой с герцогом как-то отождествился с иным не менее жестоким сражением, идущим где-то наверху. Редвальд почти видел этот бой — его вел ослепительно красивый юноша, почти отрок в развевающихся одеждах, столь белых, что от взгляда на них становилось больно глазам и таким же ослепительно ярким мечом, напоминающим луч солнечного света. За его спиной развевались белоснежные крылья, также словно светящиеся изнутри. Против крылатого отрока, с боевой секирой в руках, сражалась молодая женщина, с красными как кровь волосами. Она носила странную вида кольчугу, прикрывавшую лишь грудь и отчасти бедра, оставляя беззащитным плоский живот и длинные ноги в шнурованных сандалиях. Голову же защищал высокий шлем с вороньими крыльями. Голубые глаза горели жаждой крови, тогда как на лице ее противника царила спокойная уверенность победителя. Вот он совершил удачный выпад — и воинственная дева отпрянула с криком боли, закрывая ладонью глубокий кровоточащий порез на ребрах.

— Умри, проклятый язычник! — Редвальд, словно очнувшись, вновь оказался в храме и в тот же миг почувствовал сильный укол в грудь. Только чудом Вильгельм не пронзил его сердце, пропахав глубокую борозду в его боку. Редвальд отшатнулся, почти вслепую отмахиваясь мечом и вдруг, поскользнувшись в луже крови, упал, но не на пол, а на тот самый алтарь, где он приносил жертвы. В следующий миг над ним навис Вильгельм, занося меч для решающего удара. Однако его клинок лишь высек искры из алтаря — извернувшись как кошка, сакс соскользнул на пол и ударил почти наугад. Послышался жуткий крик и звон металла: герцог, выронив меч, стоял, ухватившись руками за пах и пытаясь остановить поток крови. В следующий миг Редвальд, вскочив на ноги, вонзил клинок прямо в распахнутый рот Вильгельма.

Редвальд поднял глаза — там, распахнув рот в беззвучном крике, падал в темноту крылатый отрок, теряя на лету белые перья и хлеща кровью из глубокой раны в груди. А за ним, с торжествующим клекотом, неслась воронокрылая дева и ее пальцы скрючились, выставив вперед острые когти, готовые терзать поверженного врага. Странное видение тут же растаяло — и Редвальд вновь осознал себя посреди старинного храма, стоящим над телом мертвого герцога. Вокруг не было никого — однако с улицы уже доносились звуки очередного боя. Пошатываясь и держась рукой за окровавленный бок, сакс проковылял к входу и выглянул наружу.

Франки и предатели-кентцы из последних сил отбивались от ворвавшегося в город войска под стягом с вороном-драконом. Англы и саксы, фризы и даны, конные и пешие — все они могучей волной растекались по улицам Люнденбурга, беспощадно истребляя отчаянно сопротивлявшихся врагов. Взошедшая Луна ярко освещала город — и Редвальд с радостью увидел, что бок о бок с прибывшими на помощь союзниками сражаются и немногие оставшиеся в живых побратимы. Но тут же он забыл и о них — когда послышался топот копыт и палевая кобыла, промчавшись по полуразрушенной стене, ограждавшей заброшенную виллу, перепрыгнула через головы сражающихся и обрушилась прямо в толпу врагов, кусая и топча копытами франков. Ее же всадница, хохоча как безумная, секла и рубила сразу двумя скрамасаксами, не давая никому приблизиться к себе. Вот Энгрифледа обернулась, глядя прямо на Редвальда — и даже он поразился внезапно знакомой жажде крови, что плескалась в глазах юной королевы. Она тоже узнала сакса — и, оскалившись , вскинула над головой меч, приветствуя союзника. Редвальд, усмехнувшись в ответ, тоже вскинул меч, но тут же охнул от пронзившей все тело боли. Вся усталость и боль сегодняшнего дня вдруг разом обрушились на воина, у него закружилась голова и он мягко осел на ступени у входа в храм. Но и проваливаясь в беспамятство, он все еще слышал звуки продолжающегося сражения, вопли умирающих и ликующие крики победителей.

Исцеление Змея

- Ну-ну, успокойся! Выпей лучше это!

К губам ткнулась костяная плошка с резко пахнущей темно-зеленой жижей, в которой плавали листья и травинки. Редвальд, с трудом выпил дурно пахнущее снадобье и бессильно повалился на устланное шкурами ложе. Голова его была тяжелой, словно налитая горячей водой, перед глазами плыли красные круги, дыхание вырывалось свистящим хрипом. Бок, обвязанный бурой, от засохшей крови, повязкой, горел, будто выжигаемый раскаленным железом.

Стоявшая у ложа старая женщина в одеянии из шкуры неведомой твари равнодушно убрала пустую плошку. Рядом с метавшимся на ложе воином, она выглядела настолько маленькой, что напоминала карлицу. Тощими, покрытыми пигментными пятнами, руками она принялась сдирать присохшую повязку, вызвав у раненого новый стон боли. Наконец повязка поддалась, обнажив сочившуюся красноватой сукровицей воспаленную рану, от которой расходились багрово-черные полосы. Старуха надавила на нее и брезгливо отдернула руку, когда на нее выплеснулся грязно-желтый гной.

-Плохо дело, - шелестящий голос напоминал змеиное шипение, - может и не дожить до завтра.

-Я вызвала тебя из Линдси не затем, чтобы он помер у тебя на руках, - отозвалась стоявшая у входа Энгрифледа, - а чтобы ты поставила его на ноги. Ты можешь, Атла, я хорошо тебя знаю – так что принимайся за работу и поскорее!

Женщина уставилась на молодую королеву зелеными, как у кошки глазами, после чего тонкие губы раздвинулись в слабой улыбке.

-Все такая же упрямая, - пробормотала она, - хорошо, Фледа, я сделаю все что могу.

- Уж постарайся, - надменно бросила Энгрифледа и, повернувшись на каблуках, вышла на улицу. Старуха, слабо усмехнувшись, повернулась к воину. Тот уже лежал без сознания, хрипло дыша и уставившись в потолок невидящими глазами.

Раненого разместили в полуразрушенном храме на западной окраине города. Стены здесь покрывали чудом сохранившиеся изображения змей с человеческими головами и великанов со змеями вместо ног. Подобные барельефы украшали и алтарь из черного мрамора, под которым разместили ложе, где лежал воин. На алтаре лежали связки трав, стояли глиняные горшочки, наполненные дурно пахнущими зельями и небольшие идолы из дерева, бронзы и камня. Тут же лежал и нож, с костяной рукоятью, покрытой рунами, и с навершием в виде головы дракона. Старуха взяла этот нож и полоснула им по ране. Кровь и гной, хлынули ручьем, заляпав руки старухи почти до локтя, пока она невозмутимо расширяла порез. Закончив, она взяла в руки небольшой кувшин и достала извивающихся белых опарышей. Сделав еще несколько надрезов, расширяя рану, Атла положила в нее червей. Поверх них она прикрепила нашлепку из мха, смоченного дурно пахнущей мазью. Выпрямилась и, посмотрев в искаженное страданием лицо Редвальда, коротко бросила.

-Отдохни пока! – и вышла из зала.

Покрытый испариной воин метался в кошмарном бреду, в котором перед ним проносились видения прошлого и настоящего. Вот он снова сражается с данами на Лангобардской равнине, приносит кровавые жертвы на вершине Брокенберга, отбивает натиск франков на Люнденбург. Всякий раз в небе над ним клубились иссиня-черные тучи, то и дело проливавшиеся кровавым дождем. Алые реки текли по земле и в них извивались, раскрывая зубастые пасти, мерзкого вида твари, напоминающие одновременно червей, змей и рыб. А потом Редвальд поднимал взор и видел, что дождь из крови проливается от страшных битв в небесах, где крылатые воины, в ослепительно белых одеяниях, сходятся в жестокой битве с воинством мертвецов, валькирий и диких псов, возглавляемых одноглазым стариком на восьминогом коне. А над всем этим мерно раскачивалась голова черного дракона, с глазами цвета синего льда и жуткой пастью оскаленной клыками длиной в скрамасакс. Раскрывались огромные крылья и в кожистых складках, словно могильные черви, шевелись полусгнившие тела мертвецов.

Из этих кошмаров Редвальда вырвало ковыряние ножа в ране – это старуха Атла, с трудов вытаскивала из него глубоко зарывшихся червей. Наконец, знахарка, довольно хмыкнув, выковыряла извивающихся опарышей, еще толще, чем раньше.

-Славно они на тебе отъелись, - хмыкнула она.

Из другого кувшинчика она достала несколько жирных пиявок, которых Атла положила на раскровавленную вновь рану. После она простерла над Редвальдом руки и монотонно затянула.

- Глупцу не понять, сколько ползает змей под Иггдрасилем: Пустошник, Подземельник, - Волка Могильного дети, - Серый и Скрытень, Снотворец и Витень,- все постоянно корни грызут. Вот прилетает черный дракон, сверкающий змей с темных вершин. Нидхегг несет трупы под крыльями… О дракон, подгрызающий корни всего мироздания, нерожденный, но бывший от века – как ты с Волком пожираешь мертвечину, так подобие детей ваших, да пожрут всю гниль в том кто всегда давал вам поживу.

Она говорила еще много чего, но ее невнятное бормотание становилось все тише, пока Редвальд проваливался в сон. Грудь снова жгло как огнем, но странным образом этот огонь уже приносил облегчение – теперь он не сжигал его изнутри, но уничтожал все то, что приносило ему такие мучения. В забытье, куда он впал, воин видел себя со стороны – лежащего голым, только почему-то не на полу храма, а на черной земле в корнях исполинского древа, чья крона исчезала в облаках. Тело воина обвивали огромные змеи, что, присосавшись к его ранам, жадно пили кровь и гной. В те же краткие мгновения, когда он приходил в себя, сакс слышал, как бормотание старухи заглушает детский плач и собачий скулеж, пока Атла, склонившись над алтарем, копошилась в некоем красном месиве. Однако потом Редвальд вновь погружался в спасительное забытье.

Он сам не понял, когда вдруг очнулся: голова больше не болела, а рана лишь несильно зудела. Кроме страшной слабости, охватившей тело, Редвальд почти не чувствовал неприятных ощущений.

-Оклемался? – над ним нависла знахарка, - есть хочешь?

-Хочу, - кивнул Редвальд и вправду ощутивший вдруг жуткий голод. Атла поднесла ему глиняную плошку, исходящую ароматным дымком. Она протянула ее саксу и тот, с огромным аппетитом, выпил наваристый бульон с кусочками мяса.

- Молодец, - сказала Атла, - а теперь спи. Выпей только.

Она поднесла к губам Редвальда еще одну плошку, на этот раз с травяным настоем, и воин, не колеблясь, выпил и его. От этого снадобья его вновь сморило – почти сразу он провалился в сон, который не смогло прервать даже то, что Атла вновь принялась копаться ножом в его ране, вычищая остатки гноя и поливая рану щиплющим отваром. Когда же Редвальд проснулся, то получил еще одну плошку бульона, с размоченной в нем ковригой хлеба.

-А можно еще? –спросил воин, протягивая пустую плошку.

С тех пор он быстро пошел на поправку. Воспаление спало, рана быстро заживала, затягиваясь розовой корочкой, жар и слабость отступили. Вскоре Редвальд уже сам вставал с ложа, чтобы взять кувшинчик с настоем и плошку с похлебкой. Вскоре после этого он стал получать и более твердую пищу - большие и сочные куски незнакомого мяса, приготовленного с кровью.

За все это время его так никто и не навестил – как объяснила Атла, никому не стоило видеть то, как лечили Редвальда. Сакс невольно заподозрил, что пока он лежал в забытьи над ним творилось немало такого, о чем он и сам не захотел бы знать – поэтому он и не приставал к Атле, с вопросами, поинтересовавшись лишь тем, кому был посвящен этот храм.

-Старое, очень старое место, - губы колдуньи раздвинулись с слабой улыбке, - римляне тут чтили богов, а до них кельты, а до них – боги ведают кто еще.

-Богов? – спросил Редвальд, - тех же, что призывала и ты?

Атла бросила на него косой взгляд.

- Богов, что вырвали тебя из рук Хель, - сказала она, - это все, что тебе нужно знать.

-Королева тоже их чтит? - настороженно спросил Редвальд и ведьма, криво усмехнувшись, помотала головой.

-Фледа, конечно, храбрая девочка, - сказала она, - и была такой еще когда совсем малолеткой случайно забрела вглубь Линдсийских болот, где стояла моя землянка. Я вывела ее к родителям – и в благодарность за ее спасение, король Линдси даровал мне свою защиту и назначил меня наставницей принцессы. Но даже она не стала чтить богов, которым поклоняюсь я – эти боги не для королей и воинов. Энгрифледа служит Девам-Воронам, что шествуют рядом с Одином, упиваясь смертью и кровью павших, а также их грозной Матери. Но порой, она обращается за помощью и ко мне – как в этот раз, когда мы снова встретились в болотах Линдси.

-Когда туда пришел Эдмунд? – спросил Редвальд и ведьма, оскалив острые мелкие зубы, довольно кивнула.

По словам Атлы Эдмунд попал в ловушку в Линдси: с одной стороны его зажало объединенное войско Энгрифледы и Аудульфа, а с моря высадились даны Сигифреда, совместно с королевским флотом. Король Уэссекса, ожидавший, что молодая королева станет отстаивать свою столицу, оказался застигнут врасплох. Тут же вспыхнули раздоры в его многочисленной, но разношерстной армии - между саксами и кельтами, между убежденными христианами и теми, кто приняв для виду новую веру, подспудно хранил верность старым богам. В жестокой сече, длившейся три дня, вражеское войско оказалось наголову разбито. Что случилось с Эдмундом Редвальд так и не понял – судя по зловещим намекам Атлы, Энгрифледа взяла его в плен живьем и отдала болотной колдунье, в благодарность за некую «помощь». В чем она заключалась и какова была дальнейшая судьба короля Уэссекса, колдунья не стала говорить – да Редвальд и не особо хотел знать.

После победы королева поспешила к Люнденбургу – и поспела как раз вовремя, чтобы разбить еще и франков. После этого, приставив знахарку к умирающему Редвальду, она вновь покинула город, железом и кровью усмиряя мятежную страну. Атла даже на расстоянии каким-то образом узнавала о ее деяниях, с кровожадным смакованием рассказывая Редвальду о кровавых подвигах своей воспитанницы. Со всей горячностью юности, не приемлющей двуличия и измены, она обрушилась на Кент, жестоко покарав всех, кто был уличен в связях с франками. Отпавший от Христа Суссекс сдался почти без боя – поэтому Энгрифледа не стала его жестоко наказывать, также как и островное королевство Вихтвара, все еще державшееся старых богов. Зато Уэссекс, вотчина Эдмунда, сполна расплатился за деяния своего короля, также как и Уэльс. Тогда же Энгрифледа объявила себя королевой-бретвальдой – владычицей Британии. Когда она возвращалась, путь ее был овеян дымом горевших церквей и залит кровью принесенных в жертву христиан.

День, когда Энгрифледа вернулась в Люнденбург стал одновременно и днем, когда Редвальд, наконец, решил выйти из храма. По настоятельной просьбе Атлы он направился в прилегающую к храму купальню, также еще римских времен.

-Рабы уже нагрели там воду, - сказала она, - а ополоснуться тебе не помешает – от тебя все еще несет гнилью и хворью. Самое время смыть ее с себя окончательно.

-Как скажешь, мудрая женщина, - усмехнулся Редвальд, выходя из храма. Колдунья смотрела ему вслед и в ее зеленых глазах читалась странная насмешка.

Купальня оказалась обширной комнатой, с мозаикой на стенах изображавшей дев с рыбьими хвостами, самих рыб и прочих морских тварей. Посреди же комнаты виднелся большой бассейн, наполненный горячей водой. От нее шел пар, наполнявший купальню. Редвальд скинув грязное тряпье, соскользнул в воду, чувствуя, как все его тело окатывает приятное тепло. От удовольствия он простонал – и словно эхом в ответ раздался негромкий плеск.

-Кто здесь?! – сакс сел в купальню, озираясь по сторонам. В ответ вновь раздался плеск, за ним озорной смешок – и из курящегося над водой пара выступила чья-то стройная фигурка.

-Энгрифледа! - Редвальд ошеломленно уставился на представшую перед ним совершенно голую королеву, - что ты тут делаешь?

-То же, что и ты, - девушка рассмеялась, - это ведь моя купальня. Я часто прихожу сюда…правда до сих пор в одиночестве.

Она наклонилась, качнув перед глазами Редвальда упругими грудями. Ее рука погладила заросшую щетиной щеку принца, потом опустилась ему на грудь, заставляя сакса вновь лечь в воду. Лукавая улыбка искривила пухлые губы, когда Энгрифледа вдруг впилась в мужской рот жадным поцелуем. В тот же миг губу сакса пронзила острая боль и он невольно оттолкнул девушку, вытирая кровь из прокушенной губы.

-С ума сошла?!

- Атла говорила, что удовольствие всегда начинается с боли, - рассмеялась Энгрифледа, лизнув нанесенную рану, - увы, до сих пор я так и не испробовала этого. Моя брачная ночь, - она поморщилась, -оказалась не слишком удачной. Этельвульф был ни на что не годен как мужчина – хотя он и честно старался. И в конце концов, ему удалось угодить мне - пусть на моих бедрах потом несколько дней не сходили ссадины от его щетины. Но все же…от мужчины я жду совсем иного.

Ее рука скользнула еще ниже, сомкнувшись на затвердевшей мужской плоти. В следующий момент она прильнула к саксу, оплетая его бедра длинными ногами. Редвальд, подхватив королеву за округлые ягодицы, резко поднялся, чувствуя, как девичьи руки сомкнулись на его шее. По всей купальне разнесся сладострастный стон, когда восставший ствол, прорвав податливую преграду, вошел в тесную расщелину, истекавшую влагой и кровью.

Дети Черного Медведя

— Все это во славу твою, Повелитель холода и мрака. Вдохни в этот клинок ярость и великую злобу, на страх врагам и во славу короля! Пусть сила твоя всегда будет с ним, Владыка железа и крови.

Небольшая кузня, стояла на краю болота, под сенью высокого дуба с раскидистыми ветвями. В самой же кузне стоял высокий, голый по пояс мужчина, с длинной черной бородой и глубоко посаженными глазами. Бритый наголо череп покрывали причудливые татуировки, также как и широкие плечи и мускулистые руки. Огромным молотом он бил по наковальне, выбивая заготовку для большого меча, в половину человеческого роста. На черных от копоти стенах висели орудия кузнечного ремесла, а прямо над наковальней красовался резной лик самого божества — полузверя-получудовища. Подобный же лик, окруженный самыми пагубными рунами, был и на серебряном амулете на груди кузнеца.

У входа, сложив руки на груди, стоял король Тюрингии, внимательно наблюдая, как куется новый клинок. Наконец, коваль закончил свою работу и, ухватив меч клещами, протянул, рукоятью вперед, в сторону Крута.

— Твой меч готов, Темный Король!

-Разве его не нужно закалить? — произнес Крут, рукой в толстой перчатке берясь за все еще горячую рукоять. Пока она представляла собой лишь грубую перекладину, без каких-либо украшений.

— Нужно, конечно, — усмехнулся кузнец, — но такой клинок закаляется не в воде и не в крови раба, как обычное оружие — лишь вонзившись в сердце яростного зверя, посвященного Чернобогу. Слышишь — его голосом с тобой говорит сам бог!

Из-за двери и впрямь слышались громкие звуки — злобное рычание и оглушительный визг, перемежающийся громкими криками. Кузнец, притворил дверь перед королем и тот, ухватив поудобнее новый меч, вышел из кузни. Вслед за ним, согнувшись в три погибели, вышел и кузнец. Они прошли через небольшую рощу на краю болота и оказались на обширной поляне, освещенной горевшими по краю большими кострами. Большую часть поляны занимал своего рода загон, огражденный высоким частоколом. Между ним и кругом костров столпилось с пару десятков мужчин, сопровождавших громкими криками то, что происходило за оградой. Посреди огороженного частоколом пространства высился исполинский идол, вырезанный из цельного ствола дерева. Он изображал бога-чудовище с оскаленной медвежьей мордой, обрамленной окладистой бородой. На торчащих из тела идола острых сучьях белели черепа людей и животных

У подножия идола скорчились прикованные пленники — семь мужчин и шесть женщин, в возрасте от пяти до пятидесяти лет. Круглыми от страха глазами, они созерцали жестокое зрелище: огромный вепрь, с рыжей щетиной, громко хрюкая, атаковал большого медведя с непривычно темной почти черной шерстью. Встав на задние лапы, передними зверь отмахивался от всех попыток кабана поддеть его на клыки.

Крут подошел к частоколу, — вопящие зрители, узнав короля, поспешно расступились, — внимательно наблюдая за жестоким побоищем. Звери явно сражались давно и тела обоих покрывали кровоточащие раны. Животные уже выбивались из сил, однако не прекращали попыток дотянуться друг до друга. Вот кабан, изловчившись, рванул клыками заднюю лапу медведя, и злобное рычание последнего сменилось жалобным воем. Медведь отпрянул, опускаясь на все четыре лапы и вепрь, сделав круг по арене, с визгом, от которого закладывало уши, ринулся вперед, готовясь одним броском покончить с противником. Однако медведь в последний момент исхитрился увернуться от удара, и хотя его покалеченная лапа оказалась в тисках могучих челюстей, в следующий миг он навалился на вепря сверху, терзая его зубами и когтями. Оба звериных тела сплелись в невообразимый клубок, оглушительный визг и столь же громкое рычание слились в один жуткий звук, пока наблюдатели, затаив дыхание, пытались понять, кто же побеждает в этой безумной схватке. Но вот челюсти медведя вгрызлись в щетинистый загривок, тогда как здоровая задняя лапа, согнулась и распрямилась, вспарывая огромными когтями брюхо вепря. Кровь и кишки вывалились на землю, злобное хрюканье сменилось жалобным визгом и кабан, издыхая, повалился на землю. Медведь, выбравшись из-под навалившейся на него туши, издал торжествующий рев, медленно поводя из стороны в сторону лобастой головой. Маленькие, налитые кровью глазки обшаривали арену и частокол в поисках нового врага. Вот они остановились на прикованных у идола пленниках и зверь, издав новый рев, направился к ним.

— Хороший знак, ваше Величество, — воскликнул кузнец, — зверь Чернобога, родовой зверь вашего рода, одержал верх. Вам осталось только закончить начатое, освятив свой клинок в его крови.

— Я готов, — кивнул Крут, скидывая расшитый серебром черный плащ. Двое подручных кузнеца накинули на плечи короля грубо выделанную медвежью шкуру. Кто-то еще услужливо приоткрыл калитку и Крут, вскинув меч над головой, вышел на арену.

— Я здесь, зверь моего рода! — крикнул он, — во имя общей крови текущей в наших жилах — сразись со мной, чтобы мы узнали, кто достоин стать победителем во славу Чернобога!

Медведю оставалось всего несколько шагов до скованных пленников, когда он заметил нового врага. Какой-то миг он колебался, потом, будто приняв решение, коротко рыкнул и, хромая, направился к королю. Тот вышел на середину арены и остановился, держа меч наготове. Зрители из-за частокола, — в основном дружинники Крута, — застыли в ожидании, осознав, что схватка зверей была лишь преддверием самого главного поединка.

Приблизившись к Круту на несколько шагов, медведь злобно взревел и кинулся на короля. Будь у зверя здоровая лапа, бросок мог стать и удачным, но сейчас владыка Тюрингии увернулся без особого труда и по рукоять засадил клинок в медвежий бок. Зверь жалобно взвыл, из последних сил разворачиваясь и тут Крут, выдернул клинок, вогнав его прямо в оскаленную пасть. Далее продолжать бой не потребовалось — медведь, завалившись набок, рухнул всего в двух шагах от убитого им кабана. Кровь обоих зверей смешивалась, пропитывая перепаханную им землю.

И в этот миг окружившие частокол воины взорвались ликующими криками.

— Крут-Крут- Крут!!! Слава королю Тюрингии!!!

Король, обведя арену довольным взглядом и, перехватив меч поудобнее, направился к прикованным пленникам, со страхом и надеждой смотревших на владыку в медвежьей шкуре. Подойдя ближе, он вскинул меч — и одним махом снес головы сразу трем пленникам. За первым ударом последовал второй, потом третий, четвертый — каждый взмах клинка сносил людям головы или перерубал их тела пополам. Кровь залила землю, идола и самого короля, с хриплым рычанием продолжавшего свою мясницкую работу. Отрубленные головы и иные части тел он насаживал на торчащие из боков идола острые сучья, в дополнение к уже висевшим там черепам. Закончив с кровавой бойней, Крут развернулся к своим воинам и вскинул меч над головой.

— И также будут обречены в жертву все наши враги, — крикнул он, — в грядущей войне, этот меч принесет сотни и тысячи христиан в жертву Повелителю Тьмы. Слава Тюрингии! Слава Чернобогу!!!

— Крут-Крут-Крут!!! — доносилось со всех сторон и в звуках восхищения своих воинов купался и сам король Тюрингии, торжествующим взором осматривая тела мертвых людей и животных. Сейчас король уже не видел их — перед его глазами представала широкая река крови, несущая мертвые тела от Рейна и Альп до Средиземного моря и самой Атлантики.

Вадомар, стоял у окна старинного здания, мрачно глядя на простиравшуюся перед ним озерную гладь. В этом здании, оставшемся еще с римских времен, молодому герцогу Алемании, предоставил убежище король Сигизмунд. Сам владыка франков с большим войском ушел на запад, оставив в своей столице сильный отряд во главе со своим зятем графом Рикардом. Рикард же, с позволения короля, впустил в город и арабский отряд во главе с полководцем Али ибн Хасаном. Основные силы арабского войска разместилась за пределами города — со своего окна алеман видел светящиеся на берегу озера костры сарацинов. Даже оттуда сейчас доносились завывания муэдзинов, созывавших мусульман на вечернюю молитву.

— Бисмилляхи рахмани рахим, — рассеяно произнес Вадомар. За стеной, где разместился Али ибн Хасан, со своими приближенными, в это время обычно тоже слышалось молитвенное бормотание — однако в этот раз там почему-то царило молчание. Пожав плечами, Вадомар — точнее Абдуллах ибн Мухаммед, как он стал прозываться после принятия ислама, — решил и сам обойтись на сегодня без обязательной молитвы. Веру он принял не по велению сердца, а ради получения войска, за что на него порой косились даже самые преданные его соратники из алеманов. Однако Вадомар-Абдуллах считал, что зашел слишком далеко, чтобы сейчас поворачивать назад. Как бы то ни было — вместе с ним сейчас шло войско в двадцать тысяч арабов — и еще три тысячи христиан-алеманов, с помощью которых Вадомар надеялся отвоевать отцовские владения. О том, что будет дальше, новообращенный мусульманин решил пока не задумываться. Раздевшись, он лег в постель и постарался уснуть, в преддверии завтрашнего долгого перехода.

Вадомар сам сначала не понял, что его разбудило — какой-то миг он лежал с открытыми глазами, пытаясь понять, в чем дело. Потом пришли звуки — топот множества копыт, воинственные крики и лязг оружия. Вскинувшись с кровати, Вадомар, поспешно напяливая на себя, что подвернулось под руку, подбежал к окну.

Его глазам предстала невероятная картина — вся Женева полыхала в огне пожарищ. Отблески пламени отражались в озерной воде и на фоне костров двигалось множество силуэтов пеших и конных всадников, отчаянно сражавшихся друг с другом. Даже беглый взгляд на все это позволил Вадомару понять, что одна из сторон застигнута врасплох нападением — ну, а кто именно побеждает в этой битве стало понятно, когда над городом пронеслись торжествующие крики.

— Аллах! Аллаху акбар!!!

Позади стукнула дверь и Вадомар, резко обернувшись, увидел Али ибн Хасана, в полном воинском облачении и в сопровождении двух рослых сарацинов.

— Что это значит?! Сигизмунд наш союзник!

— Сигизмунд — ничтожный дурак! — презрительно сплюнул сарацин, — а ты — дурак еще больший, если решил, что эмир и впрямь станет проливать кровь правоверных за то, чтобы глупый мальчишка воцарился в своей дикой стране!

Он говорил по-франкски почти чисто — сын арабского полководца и дочери франкского графа, принявшего ислам. Однако темные глаза его полыхали все тем же фанатичным огнем, что горел и у воинов Аллаха, когда те впервые несокрушимой песчаной бурей вырвались из аравийских пустынь.

— Уже почти век мы воюем с франками, — продолжал Али, — и Сигизмунд попортил нам слишком много крови, чтобы мы могли упустить такой удобный случай, когда он сам открыл дорогу к своей столице. Сегодня вечером мои люди, прокравшись к воротам, перерезали охрану и впустили наше войско в Женеву. Слышишь — она кричит как женщина, которую берет в наложницы воин! Сегодня этот город — город Аллаха!

— Вы с эмиром сошли с ума! Как только Сигизмунд узнает о вашем вероломстве, он тут же кинется отбивать свою столицу! Перекрыть вам пути назад — проще простого!

— Во-первых, Сигизмунду сейчас не до того, — улыбка под черными усами напоминала волчий оскал, — или ты и впрямь думаешь, что эмир, — да хранит Аллах его вечно, — станет уговаривать халифа Кордовы, чтобы тот выполнил просьбу короля франков? Сигизмунд поверил в это, да — он пойдет войной на Лупа и встретится с аквитано-кордовским войском. Хорошо, если он сам сумеет унести ноги. Ну, а во-вторых, я и не собираюсь возвращаться той же дорогой, что и пришел. Пока мы шли сюда, войско эмира перешло через Альпы и сейчас осаждает Турин. Я, по перевалам, которые разведали наши купцы и лазутчики, пройду на юг и ударю в тыл лангобардам, когда они ринутся отбивать свой город. Ну, а затем мы пойдем дальше — на Павию и Милан, а может и на сам Рим. И добыча, что мы возьмем — и с Женевы и в Италии, — многократно окупит все то, что мог бы дать эмиру Сигизмунд.

— А что будет со мной? — почти спокойно спросил Вадомар. Губы Али ибн-Хасана раздвинулись в пренебрежительной усмешке.

-Эмир велел доставить тебя в Марсель живым, — сказал он, — разве что лишенным кой-каких частей тела — евнуху они ни к чему. Он также позволил мне немного позабавиться, перед тем как...

Он не договорил, — обманутый кажущейся растерянностью Вадомара, он подошел к нему слишком близко и пропустил тот миг, когда недоумение в синих глазах юноши сменилось слепой ненавистью. С неожиданной быстротой молодой человек сорвал с пояса Али украшенный драгоценными камнями кинжал и вонзил его в горло сарацина. В гаснувших глазах арабского полководца еще отражалась надменная усмешка, а Вадомар уже толкнул его тело на ближайшего из его подручных, полоснув по горлу второго, что опомнившись, только потянул из ножен клинок. Другой же сарацин, напуганный внезапным преображением испуганного подростка в жаждущего крови воина, кинулся бежать и Вадомар добил его ударом в спину. После этого, он склонился над телом Али, стягивая с него доспехи и сам облекаясь в них. Закончив с этим, он сбежал вниз по лестнице — и нос к носу столкнулся с одним из собственных воинов, пришедшим еще с Алемании.

— Мой герцог!- воскликнул он, — что происходит в этом проклятом городе? Все убивают всех, а мы...

— И мы будем делать то же самое, — лицо Вадомара исказила гримаса такой лютой ненависти, что воин невольно отшатнулся, — убивайте их всех — франков и сарацин. Во имя Водана, бога моих предков — сегодня я принесу ему обильную жертву!

Клокоча от непрерывно бурливших в нем ярости, ненависти и жгучего стыда, Вадомар прервался на полуслове и кинулся вперед, громко сзывая своих воинов. Спустя миг — и они ворвались в толпу, сходу включившись в жестокую битву. Несмотря на то, что Вадомар призывал убивать всех, сам он кипел желанием поквитаться именно с сарацинами за их вероломство — и очень скоро франки и алеманы объединились против общего врага. Мусульмане же, узнав о гибели своего полководца и обескураженные ударом в спину, смешали свои порядки и вскоре битва, что казалось уже близившейся к концу, закипела с новой силой. Реки крови текли по улицам города и в них отражалось зарево пожарищ, объявшее дома и церкви Женевы.

И все же арабов было намного больше — опомнившись от потрясения от гибели ибн-Хасана, они с новой силой принялись теснить противника. Казалось, что победа сарацин уже неизбежна, когда в битву вдруг вмешалась новая, еще более страшная сила.

— Крут-Крут-Крут! Слава Одину! Слава Чернобогу!

Воинственные крики неслись со стороны озера и из ночного мрака одна за другим выныривали лодки и плоты, под стягами с черным медведем. Впереди, на самой большой из лодок, стоял молодой король Тюрингии, с мечом Чернобога на поясе и злобной улыбкой на устах. Рядом же с ним, в полном воинском облачении, крутил секирой король франков Хлодомир, жаждущий поквитаться с вероломным братом.

Крут не медлил с походом на запад — и Хлодомир, в котором ненависть к Сигизмунду и надежда вернуть престол, все же пересилила неприязнь к язычникам, скрепя сердце, присоединился к нему. Именно плененный король франков, подсказал Круту эту идею — ударить по столице Бургундии, нанеся тем самым жесточайший удар по честолюбию брата. Пробравшись тайными перевалами, войско Крута вышло на северо-восточный берег Женевского озера. Забрав в окрестных деревнях все лодки, какие только там нашлись, срубив в лесах грубые, но крепкие плоты, король Тюрингии решился атаковать город с озера.

Рискованный план оправдался, когда вышедшее к Женеве войско застигло город, объятый жесточайшей резней. Крут, не долго думая над тем, кто и с кем там сражался, отдал обычный для него приказ.

— Убивайте всех — Один в Вальхалле примет своих!

Войско Крута, — тюринги, алеманы, бавары, славяне, — ворвалось в схватку, словно волчья стая в драку двух собачьих свор. Одним ударом они рассекли сражающихся, опрокинув и сомкнув их ряды, погнав вглубь города. В первых рядах сражался молодой король, окруженный отборными головорезами из своей дружины. Каждый взмах меча, закаленного в медвежьей крови, сносил чью-то голову, рассекал чью-то грудь, перерубал руку, заносившую клинок над головой Крута. Стальной клин тюрингского войска пробивался все глубже в город, сметая наспех возведенные баррикады из обломков зданий и окровавленных тел.

На одной из таких баррикад Крут и столкнулся с Вадомаром. Тот, завидев реющее над вражеской армией знамя с черным медведем, положил всех своих людей, чтобы прорваться, наконец, к королю Тюрингии. С диким криком, от которого отшатнулись даже самые ожесточившиеся рубаки, он кинулся на ненавистного врага.

— За моего отца! За Алеманию! Умри, проклятый братоубийца!!!

Крут не узнал странного юнца в сарацинских доспехах, что визжа и сыпля оскорблениями, накинулся на него. Вадомар же, при виде человека, что лишил его всего, — дома, семьи, чести, отчизны, — словно обрел новые силы, которые он и выплеснул в одной отчаянной атаке. Первый удар чуть было не достиг цели — Крут в последний момент отшатнулся и клинок, чуть не снесший ему пол-головы, оставил лишь глубокий порез на щеке. Однако и Крут не медлил с ответом — сталь со звоном ударила о сталь и дамасский клинок разлетелся на куски. В следующий миг меч Чернобога разрубил Водомара от плеча до поясницы. Крут, упершись ногой в изуродованное тело, с трудом выдернул завязший в костях клинок и две половины, брызжущие кровью и внутренностями, покатились вниз по баррикаде, под ноги наступающих тюрингов.

— Слава Одину!!! — вскричал Крут, — убивайте их всех!!!

Где-то неподалеку, рыча, словно рассерженный медведь, рубился и Хлодомир, орудуя огромным боевым топором. С одинаковой яростью он обрушивался и на сарацинов и на франков, приспешников Сигизмунда.

— Вы все лживые изменники!!! — орал он, — ублюдки, содомиты, шлюхи Сатаны!!! Тот из вас кто поднимет меч на своего короля, да будет проклят перед лицом Господа!!!

Иные из франков, признав Хлодомира, бросали оружие, моля короля о пощаде и тот, поначалу зарубив нескольких таких, в конце концов, сменил гнев на милость. В одной из кратковременных передышек, ему все же удалось перекинуться парой слов с Крутом. Тот зло зыркнул на франка, но спорить не стал — кровавая пелена начала спадать с его глаз и король Тюрингии уже сам видел, что и его войско, в своем первом сокрушительном натиске на врагов, понесло немалые потери на улицах Женевы.

— Хорошо, — неохотно сказал он, — тех франков, кто бросит оружие или перейдет на нашу сторону — пощадим. Но я обещал богам обильные жертвы — и всех сарацин, что попадут нам в руки, ждет лишь смерть.

С этим Хлодомир, ненавидевший сарацин еще больше чем язычников, не стал спорить — и кровавая бойня продолжилась. К утру из двадцатитысячного арабского войска в живых осталось лишь шестьсот человек — и всех их Крут обрек в жертву Чернобогу. Весь остаток ночи на берегу озера слышались заунывные обращения к жестоким богам — и потоками лилась кровь, окрашивая алым темные воды. Веками потом среди окрестных крестьян ходили легенды о том, сколь крупными и жирными стали рыбы и раки, откормившись на сарацинских трупах.

А ранним утром, когда жестокий обряд, наконец, закончился к королю Круту прискакал измученный гонец на взмыленной лошади.

— Беда, мой король, — выдавил он, — случилось страшное!

Забрать свое

— Я больше не могуууу!!!

Громкий стон, похожий на вой раненной волчицы, огласил большой шатер, где на ложе из звериных шкур металась Ярослава. На лбу королевы выступила испарина, глаза лихорадочно блестели, с губ срывались страшные ругательства. Меж широко раздвинутых ног копошились две повитухи — чернокосая полная аварка и молоденькая славянка, — безуспешно пытающиеся помочь королеве, разродиться новым отпрыском. Изношенное предыдущими родами, уже немолодое тело, не справлялось с новыми испытаниями и Ярослава, раздираемая мучительной болью в разбухшем чреве, сейчас думала не о наследнике — только о том, чтобы хоть как-то исторгнуть убивающий ее плод. Прокушенными до крови губами она выкрикивала проклятия тем жутким силам, с которыми она связалась, и которые теперь расчетливо жестоко убивали ее вместе с не рождённым отпрыском. Сквозь кровавые круги, плававшие перед ее глазами, она видела ухмыляющуюся харю моховой бабки — расплывчатую, колеблющуюся, постоянно меняющую обличья, — но при этом неизменно сохраняющую злорадный оскал.

«Я больше не буду ждать. Я возьму свое»

Позади повитух полыхал огонь в очаге, где горели, испуская едкий дым, разные травы, чей запах, как считалось, отпугивает злых духов. И у Ярославы уже не осталось сил удивляться, когда из этого дыма вдруг выступила сестра кагана. Она шагнула к повитухам, возложив руки им на затылки и женщины, одновременно всхлипнув, без чувств повалились на пол. Перешагнув через них, Оуюн уселась перед снохой. В желтых волчьих глазах светилась странная смесь презрения и сочувствия.

— Она не отпустит тебя, — вдруг сказала Оуюн.

— Кто? — выдохнула Ярослава.

— Ты сама знаешь кто, — рассмеялась шаманка, — неужели ты думала, что ты или я единственные, кто сможет договариваться с темными силами? Твой старший сын умнее, чем ты думала — он заключил сделку с Чернобогом и принес ему величайшие жертвы. Теперь король под защитой Владыки Тьмы, а значит, моховая старуха не сможет его забрать. И сейчас она злится — она думает, что это ты надоумила Крута так поступить, чтобы он не достался ей.

— Это...это не так, — выдохнула Ярослава, корчась в муках, — я бы... никогда...

— Я тебе верю, — пожала плечами Оуюн, — но моховая бабка — уже нет. И она выполнит свою угрозу — если ты сейчас не сделаешь то, единственное, что еще может отвести беду от нашего рода.

Ярослава ничего не сказала — ее лицо исказилось гримасой неимоверной боли, — и единственное, что она смогла это слабо кивнуть шаманке. Та, рассмеявшись, как-то по особенному дохнула на костер — и он вдруг вспыхнул гнилостно-зеленым пламенем, словно свечение на болотах. Оуюн наклонилась над Ярославой, протягивая руки — сейчас они больше всего походили на лягушачьи лапы: зеленые, пупырчатые, с перепонками и, почему-то еще и с острыми когтями. Ярослава затаила дыхание, когда эти когти приблизились к ее огромному животу — и беспрепятственно прошли сквозь женскую плоть, так, будто она состояла из того же колеблющегося дыма, что наполнял сейчас шатер. В следующий миг Ярослава почувствовала неимоверное облегчение — будто тяжелый камень упал с низа ее живота, — и тут же шатер огласил громкий детский плач. На руки королевы лег слабо шевелящийся комочек, издающий звуки, от которых у Ярославы сразу стало теплей на душе.

— У тебя сын, — сказала стоявшая рядом Оуюн, — как и обещала она. Что же, пора платить долги.

Ярослава, с неожиданно вспыхнувшей любовью рассматривая младенца, подняла испуганный взгляд на шаманку.

— Это же твой племянник, — сказала она, — неужели нельзя ничего...

— Об этом надо было думать раньше, — голос Оуэн был полон неприкрытого злорадства, — еще когда ты только заключала свой договор. Твой сын все равно не жилец — не хватало только, чтобы вместе с ним болотная нечисть утянула с собой еще и моего брата.

Королева испуганно прижала малыша к себе, но Оуюн уже вскинула руки, гортанно выкрикнув заклинание — и превратилась в безобразное чудовище, напоминавшее вставшую на задние лапы черную лягушку, покрытую оранжевыми пятнами. Из губастого рта вырвалось утробное кваканье, прозвучавшее как некий призыв — и шатер вдруг охватил невероятный холод. Ребенок, на миг притихнув, заплакал еще сильнее и Ярослава, глянув на него невольно вскрикнула — по лицу новорожденного ползали крупные вши и скакали блохи. Нежная кожа покрылась красными точками от укусов паразитов.

— А вот и я, светлая королева, а вот и я.

Ненавистное шамканье раздалось от стены и в тот же миг зашипел и погас костер, словно залитый водой. В тот же миг из клубов дыма показалась ненавистная сгорбленная фигура. Ярослава закричала от ужаса — моховая бабка предстала перед ней в том самом обличье, что и тогда на болоте. Жуткая, блеснувшая словно молния, догадка озарила королеву, когда она осознала, сколь схожи нависшие над ней фигуры — чудовище, которым стала шаманка Оуюн и мерзкая нечисть из моховых болот. Ярослава жалобно закричала, когда жадные лапы вырвали ребенка из ее рук, разрывая его на части.

Внезапно морда твари, в которую превратилась Оуюн исказилась от жуткой боли и она вновь приняла человеческое обличье. Дикий вой сорвался с ее губ, когда тело шаманки расплылось в облако черного дыма, растекшегося по полу и просочившегося сквозь землю. Стоявшая рядом тварь гнусно захихикала и тоже провалилась сквозь землю

Каган Эрнак пировал со своими приближенными за ближайшим холмом — по поверьям аваров ему нельзя было смотреть на рожающую жену до тех пор, пока она благополучно не разрешится от бремени. Поэтому Эрнак терпеливо ждал, пока Ярослава подарит ему сына. Однако крик, раздавшийся со стороны шатра оказался столь ужасен, что он, не раздумывая, сорвался с места и, запрыгнув в седло, что есть силы настегивая коня, помчался к шатру супруги.

— Что здесь про...- вопрос замер на устах кагана, когда он, откинув полог шатра, вошел внутрь. Прямо перед ним лежали две мертвые повитухи и на их горлах виднелись черно-синие отпечатки чьих-то пальцев. А внутри самого шатра — даже привычного ко всему кагана замутило при виде крови залившей пол перед ложем, обглоданных маленьких косточек и сидевшей посреди всего этого Ярославы, также залитой кровью. Она подняла на мужа безумные глаза и разразилась звуком, похожим одновременно на смех и рыдание.

— Злобная сука, — сквозь зубы произнес каган, потянув саблю из ножен, — меня предупреждали о том, с кем ты якшаешься, но я не верил. Будь ты проклята!

Королева вновь взорвалась безумным смехом, оборвавшимся лишь когда Эрнак одним ударом снес ей голову. Бросив последний взгляд на шатер, он сплюнул и вышел вон, столкнувшись на выходе с подоспевшими нукерами.

— Сжечь здесь все! — коротко бросил Эрнак.

За несколько миль от места, где развернулась трагедия, средь густых зарослей у болота, на постеленной в камышах волчьей шкуре недвижно лежала шаманка Оуюн. Глаза ее закатились так что были видны одни лишь белки, а сама она напоминала мертвую — да в каком-то смысле оно так и было. Тут лежало лишь тело шаманки — дух же ее пребывал далеко отсюда, готовя смертельный удар по ненавистной сопернице.

Рядом с ней, лежал шаманский бубен и слабо чадил затухающий костер. Возле него, подкидывая связки трав, сидела Неда. Она единственная знала о замысле своей хозяйки-наставницы — более того, она приняла в нем деятельное участие. Это Неда, по наущению Оуюн, передала весточку Круту о кознях матери, заодно подсказав ему, где он может найти защиту. Сейчас же Неда помогала Оуюн разобраться с собственной матерью.

— Если я хоть немного знаю Эрнака, то, как только он увидит Ярославу рядом с растерзанным телом своего наследника, то убьет ее на месте, — объясняла Оуюн, — и ты станешь его первой женой. И Эрнак уже точно никогда не ослушается меня — ведь только я буду править Аварией за его спиной.

Она решила явиться в шатер духом — и потому, что так удобнее призвать туда моховую бабку и для того, чтобы никто не увидел ее рядом с шатром. Неда же должна была присматривать за недвижным телом, пока дух Оуюн не вернется в него. Шаманка собиралась сделать это сразу после того, как моховая бабка возьмет свое — долго находиться рядом с ней даже духу было небезопасно.

В этом плане, однако, имелся один изъян и заключался он в том, что Оуюн переоценила преданность славянки. Пресмыкаясь перед наставницей, выполняя самые мерзкие и унизительные ее прихоти, Неда старательно училась, втайне от шаманки разведав те ее секреты, которые сама Оуюн никогда бы не раскрыла своей ученице. И сейчас она готовилась освободиться от унизительного покровительства сестры кагана. Единственное, что ее останавливало сейчас — это время: сейчас перед младшей женой кагана открывалась возможность разом избавиться и от пугающей наставницы и от ненавистной матери. И поэтому Неда терпеливо ждала знака, что с Ярославой, наконец, покончено.

Вот веки Оуюн дрогнули, губы раздвинулись, обнажая острые зубы — верный признак того, что шаманка собирается возвращаться в свое тело. В тот же миг Неда ухватила покрытый причудливыми узорами костяной нож, — сестра кагана не позволяла держать никакого железа рядом с местом обряда, — и перерезала горло шаманки. Тело Оуюн дернулось, лицо исказилось одновременно ужасом и дикой злобой, но Неда уже спихнула корчившееся в предсмертных судорогах и булькающее кровью из перерезанного горла, тело в болото. Над гнилой водой взбух и лопнул огромный пузырь, разлетевшийся тучей гнуса, в уши ударило оглушительное лягушачье кваканье. Неда криво усмехнулась.

— Великая Жаба приняла тебя, — издевательски сказала она, — надеюсь, у нее ты встретишься с матушкой. Ну, а мне пора к мужу.

Цена империи

Молот с оглушительным звоном опускался на наковальню, придавая железной заготовке форму большого меча. Кузнец, — низкорослый коренастый мужчина, с густой рыжей бородой и такими же рыжими кустистыми бровями, — ухватил клещами меч и вогнал его в горло черному козлу лежащему на полу со связанными ногами. Шипение раскаленной стали, охлажденной в потоке крови, смешивалось с хрипами и мычанием несчастного животного. Кузнец , вынув меч, с поклоном протянул его Редвальду, что стоял у входа, внимательно наблюдая за происходящим.

— Спасибо, Фундин, — кивнул сакс, — дальше я сам. Я уже знаю, что закалит этот клинок сильнее, чем козлиная кровь.

Уже к вечеру того же дня конь Редвальда въехал под сень исполинских деревьев — словно под свод необъятного храма, возведенного из черно-зеленого мрамора. Могучие дубы и кряжистые вязы сплетали над ним свои ветви, оберегая лесной полумрак от солнечных лучей. Шелест листьев и негромкое журчание ручейков были единственными звуками здесь — ни щебета птиц, ни шуршания мелких зверьков в кустах и кронах деревьев. Казалось, весь Велд, — великий лес Суссекса, — недобро следил за вторгшимся в его владения чужаком, выжидая лишь удобного мига, чтобы кинуться на него одним великанским хищником.

Проехав с милю по лесным тропкам, Редвальд очутился на лесной поляне, в центре которой виднелся большой пруд — почти круглой формы с неподвижной, будто застывшей водой. От нее исходил такой холод, что Редвальду на мгновение показалось, что пруд замерз. У берегов валялись кости животных, — от мелких зверьков, вроде белки, до волков и оленей. Встречались тут и человеческие кости.

— Я пришел, к тебе, Червь! — громко крикнул сакс, спрыгивая с коня и обнажая меч, — за твоей жизнью и твоей кровью. Явись сюда и сразись со мной.

Оглушительное шипение стало ему ответом и над прудом вдруг вознеслось ужасающее существо. Покрытое белой чешуей тело было толщиной с дерево, глаза горели зеленым огнем, с острых зубов капал в воду бесцветный яд. Чудовищный змей медленно выполз на берег, извиваясь огромными кольцами и вдруг ударил с быстротой, за которой, казалось, было не уследить человеческому глазу. Однако Редвальд оказался быстрее — сверкнул клинок, перерубая чешую, мясо и кости. Голова чудовища рухнула, брызгая кровью и ядом, пока тело твари, извиваясь в предсмертных судорогах билось на мелководье. Редвальд, преклонив колени, положил рядом меч и обильно умылся змеиной кровью.

— Пусть отец твой не гневается на меня, — произнес принц, — и я преподнесу ему дар, когда воткну этот клинок в сердце братоубийцы.

Вторжение союзных армий застало Крута врасплох — занятый интригами с аварами и франками, он, вопреки собственным опасениям, невольно выпустил из виду единокровного брата. Редвальд же, во главе большого войска, высадился в Фризии и, вместе со фризами и данами, почти без сопротивления занял Лангобардскую равнину. Все саксы, а также ободриты и часть велетов, примкнули к нему, еще больше увеличив силы союзников. Однако главную ударную силу составляло англо-саксонское войско молодой королевы Этнгрифледы, чьи ошеломляюще быстрые победы в Британии сделали ее настоящей легендой по обеим берегам пролива.

Сходу Редвальд взял и Брокенберг, вырезав оставленный Крутом гарнизон. На вершине горы, перед статуей Одина, бастард Германфреда приносил пленников в жертву одноглазому Богу и там же заявил о своем стремлении занять трон Тюрингии.

— Братоубийца не может сидеть на престоле моего отца! — кричал Редвальд , - отродье распутной ведьмы, убийцы короля и подстилки аварского кагана оскверняет сам воздух Тюрингии своим дыханием!! Клянусь Одином и Ругивитом, Тором и Чернобогом, что очищу королевство от этой скверны!!!

Кровь пленников с шипением стекала в жертвенные костры, пока сакс, вскинув окровавленные руки, возлагал вырванные сердца на алтарь Водана. Вместе с ним приносили жертвы и союзные владыки: король фризов Аудульф, конунг данов Сигифред...и королева Британии Энгрифледа. Это было вопиющим нарушением древнего закона братства «ножевиков» — считалось, что саксы на вершине Брокенберга становятся возлюбленными воинственных спутниц Одина, ревнивых к земным женщинам. Однако про виде воинственной королевы, на плечах которой громко каркали прирученные вороны, никто не усомнился в праве Энгрифледы взойти на священную гору.

Крут же, спешно покинув Альпы, созывал верных ему вассалов со всех концов Тюрингии. За этими хлопотами, он даже не усмотрел за плененным Хлодомиром — тот сбежал еще в Женеве, вместе с отрядом из присягнувших ему франков. Крут не стал преследовать его — Хлодомир готовился вступить в схватку со своим братом, что недавно разбитый, с позором отступил из Аквитании. Свары у франков были на руку обоим братьям — по крайней мере, не придется отвлекаться на возможное вторжение из-за Рейна. Крут направил послов к аварам, с тайным предложением отдать, наконец, им Вену в обмен на помощь. Однако Эрнак, и без того оскорбленный предыдущими отказами Крута, не мог ему сейчас помочь, даже если бы захотел — все силы кагана уходили на войну с болгарами, которых к тому же стали поддерживать ромеи. Дальнейшие переговоры и уступки грозили разладом с баварами, поэтому Крут больше не пытался связаться со своим степным отчимом. Не все ладно складывалось и на юге — многие алеманы, и без того озлобленные из-за гибели своих правителей, не горели желанием вставать на сторону короля Тюрингии.

Тогда же Крут решил начать переговоры: через посредничество жреца Ярогоста, не поддержавшего ни одного из братьев, король направил Редвальду приглашение о встрече. Она состоялась несколько дней спустя — у места слияния Унсрута и Заале, в нескольких днях пути к северу от Скитинга, средь живописных холмов, поросших виноградниками.

Король Крут, в зеленом плаще с черным медведем, восседал на черном жеребце. Сощурив глаза, он внимательно смотрел, как к нему приближается группа всадников. Рука его невольно легла на рукоять меча при виде воина, возглавлявшего эту процессию — хотя король уже несколько лет не видел брата, он сразу узнал Редвальда. Рядом с ним ехали люди, о которых Крут знал лишь по рассказам — королева Британии Энгрифледа и конунг данов Сигифред, а также несколько воинов-саксов. Самого же Крута, помимо головорезов из его дружины, сопровождали герцог Баварии Тассилон, волхв Ярогост и Фреймунд, жрец Фрейра из Виртеберга.

Когда до всадников осталось лишь несколько шагов, Крут внезапно спрыгнул с коня и, широко улыбаясь, пошел навстречу брату, приветливо раскрыв руки. Редвальд усмехнулся и, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Энгрифледы, также спешился и подойдя к Круту, трижды обнялся с ним.

— Брат! — прочувствованно сказал король, — как я рад видеть тебя, Редвальд. Может, хоть сейчас мы сможем положить конец кровопролитию, что терзает нашу страну.

— Кровопролитие начал не я, брат, — покачал головой Редвальд, — но, даст Один, я его и закончу.

— Мы можем закончить его прямо сейчас, — воскликнул Крут, — в битве нет нужды. Разделим королевство — север оставим тебе, а юг мне, — и будем править Тюрингией вместе.

— Это предлагала твоя мать Атаульфу, — усмехнулся Редвальд, — и где он сейчас? Ты и вправду думаешь, что я буду ждать пока ты, наконец, допросишься помощи от своих друзей с востока?

— Твое неверие ранит меня, брат, — горестно покачал головой Крут, — мы же братья, ты хоть помнишь об этом?

— Конечно, — кивнул Редвальд, — но и Атаульф был твоим братом.

— Атаульф был изменником, предавшим наших богов, — воскликнул Крут, — с каких это пор ты стал терпеть христиан, брат?

— Ни с каких, — сказал сакс, — но Атаульф, сколь сильно он не ошибался, был твоим братом — и твоим королем. Также как и наш отец, которого извела твоя мать, чтобы расчистить тебе трон.

— Я ничего не знаю об этом, — воскликнул Крут, — моя мать и меня пыталась извести, после того, как я не пошел на поводу у ее аварского муженька.

— А еще раньше она пыталась извести и меня, — кивнул Редвальд, — твоим именем вызывая меня в Скитинг. Не пытайся брат — я не собираюсь выяснять, что нужно каждой из змей, что кусают друг друга в своей яме — все они несут в зубах один и тот же яд.

Приветливое выражение как ветром сдуло с лица Крута, его взгляд подернулся пеленой враждебного отчуждения.

— Последний раз говорю тебе, — процедил он сквозь зубы, — не доводи дело до крови. Иначе я убью тебя также как и убил Атаульфа, увешаю телами твоих людей леса от Гарца до Альп, а твою английскую шлюху заживо скормлю свиньям.

— С этого надо было начинать, — рассмеялся Редвальд, — но ты начал с болтовни. С чего бы это, Крут? Уже не так уверен в благости богов — потому и начал разговор о мире?

— Этот разговор закончен, — отрезал Крут, коснувшись клинка на поясе, — на мече, посвященном Чернобогу, я клянусь вырезать твое сердце и преподнести его в дар Владыке Тьмы. До встречи на поле боя...бастард!

С этим словами он развернулся и, запрыгнув в седло коня, направил его к своим сторонникам. Редвальд, усмехнувшись, достал из ножен собственный меч, задумчиво проведя ладонью по лезвию, покрытому насечкой из рун. У перекрестья был изображен змей с волчьей головой, кусающий себя за хвост.

— До встречи, брат, — негромко произнес он.

Сражение развернулось через два дня — в живописной долине меж холмов. В центре войска Редвальда выстроились квадратом пешие даны, фризы и саксы, под командованием Сигифреда, левое крыло заняли славянские и фризские конники, которых возглавил Аудульф. Могучие фризские кони, с иссиня-черной шерстью и роскошными черными гривами, нетерпеливо рыли землю копытами, свирепо фыркая, словно драконы. Справа же выстроилась англосаксонская конница, под командованием Энгрифледы и самого Редвальда. Войско Крута выстроилось схожим образом — впереди пеший клин из тюрингов и славян, справа пешие и конные бавары, под командованием герцога Тассилона. Левый же фланг прикрывала славянская конница, — сорбы, хорваты, лучане, дулебы, — под командованием князя Годлава. Сам же Крут, возглавил конный отряд собственной дружины, чуть позади остальных. В целом же, войско Редвальда уступало числом армии Крута, однако оно занимало более удобное место на склоне холма. С другой стороны, в случае поражения отступать отсюда было почти некуда.

Проревели рога и оба войска, — под стягами с черным медведем и белым драконо-вороном, — принялись сходиться. Воздух наполнился шипением стрел, когда лучники принялись обстреливать друг друга. Стрельба саксов оказалась более успешной из-за того, что их стрелы летели под уклон — и войско Крута первым устремилось вперед, готовясь сцепиться в рукопашной. Воздух наполнился воинственными криками, воплями боли и хрипом умирающих, когда обе армии сошлись. Тюринги и славяне умирали чуть ли не сотнями, пытаясь проломить стену щитов данов, пока те рубились топорами и мечами. Впереди ревел Сигифред, размахивая топором, каждый взмах которого уносил по одному-два врага.

На левом фланге сошлись воины Аудульфа и Годлава — славяне, выпустив тучу стрел, после первого вражеского натиска обратились в бегство. Аудульф, издав воинственный клич, пришпорил коня, увлекая за собой фризское войско — и почти сразу угодил в ловушку, когда ему во фланг ударил отряд Крута. Славяне Годлава, перестроившись, развернулись и ударили тоже, зажав фризов в клещи. Годлав, орудуя шипастой палицей направо и налево, пробился к Аудульфу, что рубился сразу с несколькими воинами. Нового противника он заметил слишком поздно — сокрушительный удар в висок, сорвал с его головы шлем и пробил черепную кость. Король фризов, всплеснув руками, повалился на землю и был тут же затоптан копытами славянских коней.

— Я прикрою! — крикнул Редвальд Энгрифледе, поворачивая своего коня на помощь фризам. Вокруг него сплотились верные «ножевики» — призывая на помощь Одина, они, что есть силы настегивали коней, направляя их вверх и вниз по склону. Энгрифледа же в пылу боя даже не заметила, что союзник покинул ее — ее войско уже схлестнулось в жестокой битве с баварами. Их было куда больше чем англосаксов, их конница, закаленная в сражениях с аварами и лангобардами, считалась более умелой, однако сами кони уступали мощью фризским жеребцам, на которых восседали всадники молодой королевы. К тому же баварам приходилось наступать на самом отвесном участке склона, с трудом взбираясь наверх. Сама же Энгрифледа, хохоча, как безумная, врывалась в самую гущу врагов, орудуя скрамасаксом с таким ожесточением, что даже самые закаленные рубаки невольно пасовали перед этой демоницей, будто вырвавшейся из врат Хель. Суеверного страха им добавляли и вороны, что с громким карканьем кружились над головой юной воительницы.

— За Кент! За Линдси!! За нашу Британию!!!

— За бретвальду Энгрифледу!!! — орали англосаксы, воодушевленные примером молодой королевы. Кровавая мясорубка, охватившая весь склон, долгое время не имела явного победителя, склоняясь то в одну, то в другую сторону. Энгрифледа, отчаянно кидавшаяся в самую гущу битвы, почти пропустила миг, когда к ней прорубился сам герцог Тассилон.

— Умри ведьма! — рычал он, — умри!!!

Он ударил топором, однако, торопясь, промахнулся, разрубив шею кобылы Энгрифледы. Жалобно заржав, животное упало на передние ноги, хлеща кровью из жуткой раны. Тассилон, взревев, снова вскинул топор... и вдруг закричал, отбиваясь, когда кричавшие над ним вороны ринулись на него, целясь когтями и клювами в глаза герцога. Кое-как отмахавшись, Тассилон, с разодранным в кровь лицом снова вскинул меч, но Энгрифледа оказалась быстрее: оттолкнувшись от умирающей кобылы, словно дикая кошка, она запрыгнула на холку лошади Тассилона, оказавшись лицом к лицу с владыкой бавар. Тот не успел ничего сделать, когда Энгрифледа, сорвав с пояса кинжал, вонзила его в глаз герцогу.

— Сдохни ублюдок, блевотина троллей! — истошно визжала она, снова и снова вонзая нож, — сдохни-сдохни-сдохни!!!

Она кричала до тех пор, пока лицо Тассилона не превратилось в сплошное кровавое месиво. Тогда, спихнув безжизненное тело, Энгрифледа ухватила поводья лошади, разворачивая ее к своему войску и, не в силах более сдерживаться издала торжествующий крик, на миг перекрывший все звуки битвы.

— Боги с нами, братья!!! За Одина и Мать-Ворону!!!

Англосаксы ответили ей многоголосым воем, словно стая волков, с удвоенным рвением кинувшись на врага и бавары, ошеломленные гибелью своего герцога, наконец, побежали. Энгрифледа, во главе своих конников ринулась в погоню. Пытаясь спастись, бавары заехали в один из притоков Заале, текший под склонами холма. Сталкиваясь конями, они падали на землю, вязли в заболоченной почве и тонули в мутной воде, тогда как с берега их расстреливали из луков торжествующие англосаксы.

— Ваши сердца пожрет Нидхегг в Хель! Вы падаль для Волка, змеиная пожива, сыть могильных свиней!!! — вопила Энгрифледа. Он выкрикивала и иные проклятия, от которых было не по себе даже ее воинам. Однако молодая королева уже разворачивала трофейного коня, направляя свое войско на помощь союзнику.

Меж тем Крут, решивший, что после гибели Аудульфа с фризами покончено, предоставил их преследование Годлаву. Сам же он, развернув свою дружину, ударил во фланг данам, чей клин, не выдержав двойного натиска стал, наконец, разваливаться. Но не успел Крут порадоваться близкой победе, как слева послышались воинственные крики.

— За короля Редвальда! Один с нами!

Редвальд, вовремя поспев на поле битвы, остановил бегство фризов и развернул их на врага. Годлав, самонадеянно попытавшийся преградить ему путь, был разрублен пополам рунным мечом, после чего фризы, воодушевленные новой подмогой, перешли в новое наступление. Сам же Редвальд, во главе побратимов прорубался к Круту, что хохоча, как безумный, бился в самой гуще свары. С головы до ног он был залит кровью, его лицо походило на красную маску, сквозь которую бешено блестели шальные глаза.

— А вот и мой братец! — вскричал он, при виде Редвальда, — наконец-то я выполню свою клятву Чернобогу!

Развернув коня и нещадно настегивая его, он устремился вверх по склону, прямо на несущегося вниз сакса. С оглушительным лязгом скрестились два заговоренных меча, вышибая искры, пока оба короля гарцевали на скользком от крови пятачке, обмениваясь ударами и поливая друг друга последними словами.

— Сын шлюхи! Братоубийца! — орал Редвальд.

— Саксонский ублюдок! Пусть Чернобог заберет тебя в пекло!!! — вопил в ответ Крут.

От ударов клинков стоял звон, словно в кузне цвергов, пока воины отчаянно пытались достать друг друга. Вот Крут, изловчившись, ткнул мечом, целя в лицо брату и тот спасся лишь тем, что поднял коня на дыбы. Рунный меч по рукоять погрузился в конскую грудь и несчастное животное, отчаянно заржав, повалилось на землю — Редвальд едва успел соскочить. Но и Крут на миг оказался обезоружен, пытаясь вытащить застрявший меч. В тот же миг Редвальд подрубил ногу скакуну брата и конь, брыкаясь, тоже упал, чуть не подмяв под себя всадника. Крут, повалился на землю, пытаясь высвободить ногу из застрявшего стремени, когда к нему подбежал Редвальд. Крут, в отчаянном рывке попытался пронзить брата мечом, но Редвальд, отбив его выпад, ударил в ответ — и его клинок по рукоять вошел в грудь владыки Тюрингии.

— Да здравствует король! — еще успел произнести Крут, когда из его рта выплеснулась кровавая пена и он повалился на землю. Редвальд, пошатываясь, подошел к Круту и, подняв выпавший из рук брата меч, заглянул ему в лицо. На нем еще скалилась бесшабашно-злобная ухмылка, с которой король-братоубийца ушел к своему богу.

Позади Редвальда послышались воинственные крики: это в тыл тюрингам ударила конница Энгрифледы. Это стало последней каплей — войско Крута, павшее духом после гибели вождей, наконец, побежало. Союзники мчались за ним по пятам, нещадно истребляя отставших. Редвальд, будто опомнившись, глубоко вздохнул и, вскочив на брошенную кем-то лошадь, принялся громкими криками останавливать никому уже не нужное кровопролитие.

Эпилог

— И теперь нам ничего не остается кроме как просить милости у вашего величества .

Король лангобардов Гримоальд сидел на троне во дворце в Павии, задумчиво глядя на стоявшую перед ним Герду, вдовствующую королеву Тюрингии. К подолу ее синего, с золотистыми узорами, платья жался маленький мальчик, испуганно смотревший на владыку и обступивших его трон стражников.

— Мой сын — это все что у меня осталось, — продолжала королева, — с тех пор, как мой отец и муж пали в сражении. Мой двоюродный брат, Агилольф присягнул сейчас Редвальду и правит Баварией от его имени. Мне же пришлось бежать, потому что я не верю в милость саксонского бастарда. Но между нашими народами всегда был мир — многие знатные семьи лангобардов роднились с баварами и тюрингами. Кроме того — разве не мой муж спас вас от сарацинского нашествия, когда уничтожил арабскую армию в Женеве? В память об этой помощи и давних связях между нашими народами — мы с сыном просим у вас убежища.

Гримоальд бросил быстрый взгляд на стоявшего у трона худого человека в черном облачении и с золотым крестом на груди — своего духовника. Священник чуть заметно кивнул и король вновь обратил взор на своих гостей.

— Долг христианского владыки, — произнес он, — помогать всем страждущим и гонимым. Но наше королевство веками пребывает под сенью Бога Истинного, а твой муж, насколько я знаю, был закоренелым язычником. Если ты и твой сын, готовы отринуть идолов и принять Святое Крещение — перед вами немедленно откроются все двери в Италии.

Герда посмотрела на сына, потом перевела взгляд на Гримоальда и грустно кивнула.

— Мы согласны, Ваше Величество, — сказала она.

Аварский хринг был полон народу — вся многоплеменная знать каганата собралась у статуи Сварги-хана. Сам каган, восседал на резном троне, в богатых нарядах, расшитых золотом и усыпанных драгоценными камнями. Рядом с ним, в одеяниях из шкур соболей и черно-бурых лис, сидела Неда. Светлые волосы старшей жены прикрывала рогатая шаманская шапка, украшенная перьями сорок и козодоев. На груди же ее на серебряной цепочке висело изображение трехлапой жабы, выточенной из черного янтаря. Красивое лицо покрывал толстый слой белил, с кругами сажи вокруг глаз.

Перед владыками каганата стояли двое — светловолосый подросток, лет четырнадцати и полноватая аварка, прижимающая к пышной груди плачущего младенца. Сейчас говорила она, время от времени бросая неприязненные взгляды на юношу.

— И так мне пришлось бежать, бросив все, обратно в Аварию. Все, что мне осталось от мужа — это Власта, единственное дитя, что мы успели зачать с королем Крутом. Саксонский ублюдок отнял у нас будущее и я, взываю к тебе могучий каган, прося о мести...

— Я понял тебя, Алагай, — каган прервал ее взмахом руки, — но у нас есть и еще один проситель. Что скажешь, Ярополк?

— Я последний законный сын Германфреда, — шагнул вперед подросток, — и кому как не мне наследовать трон Тюрингии. Моя мать — и твоя жена, — хотела передать мне королевство, именно потому, что Крут отказался от обязательств перед Аварией. Я же...

— Закрой свою лживую пасть, щенок лучанской шлюхи, пока я не вырвала тебе язык! — воскликнула Алагай, — великий каган, неужели ты поверишь в ложь, что распускала о моем муже проклятая ведьма? Крут потому и отрекся от собственной матери, потому что знал о ее замыслах и...

Неда, с насмешкой наблюдавшая за этой перепалкой, лениво потянулась на троне и что-то шепнула на ухо Эрнаку. Слабая ухмылка искривила губы кагана и он поднял руку, останавливая не в меру разговорчивую тетку.

— Твой муж — такой же сын Ярославы, что и Ярополк, — сказал он, — и девчонка не может наследовать отцу. Но, — он желчно усмехнулся, — у меня есть выход для вас обоих. Пусть сын Ярославы возьмет в жены твою дочь, Алагай — а когда она подрастет, дитя от этого брака станет править Тюрингией, — он вскинул руку, предупреждая протестующие возгласы, которыми были готовы разразиться Ярополк и Алагай, — и это мое последнее слово. Соглашайтесь, если кто из вас и впрямь хочет, чтобы я снова вмешался в дела запада.

— И когда же будет новый поход? — рискнул спросить Ярополк.

— Кто знает, — Эрнак пожал плечами, — не раньше, чем закончится война с болгарами. Но изменчивы нити судеб — и если будет на то воля богов, аварские тумены еще придут в Тюрингию.

Королевская усадьба в Дорестаде тоже полнилась народом — за широченным столом собрались герцоги фризов, саксов и тюрингов, князья велетов и ободритов, ярлы данов и англосаксонские тэны. Явился сюда и конунг Дании Сигифред, со своей саксонской женой Эрменгильдой и новый герцог Баварии Агилольф и велетский князь Властислав и жрецы Фреймунд и Ярогост и даже колдунья Атла из болот Линдси. Все они прибыли на свадьбу короля Тюрингии Редвальда и его второй жены Теодезинды — вдовы бывшего короля Фризии, Аудульфа. Сама церемония уже прошла в храме Нехаленнии, а сейчас шел свадебный пир. На стол подавались зажаренные целиком бараньи и свиные туши, приправленные сарацинскими пряностями, жареная и соленая рыба, рекой лились вино, пиво и эль.

Редвальд, восседавший во главе стола, снисходительно улыбался, принимая звучащие со всех сторон здравицы. Улыбалась и новобрачная, хотя на ее лице нет-нет, да и мелькала тревога, при виде сидевшей по правую руку от короля первой жены Редвальда — королевы Британии Энгрифледы. Именно она надоумила Редвальда на этот брак — и Розелинда, ловя порой взгляд англичанки, безошибочно угадывала самодовольство молодой хищницы, из сытой жалости снизошедшей до вдовствующей королевы. Теодезинда прекрасно знала, что не была угрозой Энгрифледе — хозяйка владений, много превосходящих Фризию размером и многолюдством, она еще несколько месяцев назад сочеталась браком с Редвальдом на вершине Брокенберга. Клятвы, данные на священной горе, никто из супругов не посмел бы нарушить — и отсюда следовал вечный союз между монархами Британии и Тюрингии, где Розелинда всегда будет оставаться в тени молодой воительницы. Потому и Энгрифледа чувствовала себя совершенно свободно, своей живостью и заливистым смехом, быстро затмив саму новобрачную. Не меньше внимания привлекали и ее вороны, что порхали прямо над столом, порой нахально вырывая из-под-носа гостей особо лакомые куски.

Вот Редвальд встал из-за стола, поднимая золотой кубок и призывая к вниманию.

— Сегодняшний брак, — начал он, — лишь меньшее из того, чем я могу почтить память моего побратима. Все знают, что у Аудульфа не было наследника — и я не мог допустить, чтобы Фризию вновь разрывали распри враждующих герцогов. Да и франки, когда у них закончится междоусобица, рано или поздно обратят взор на Дорестад. Этот город — ключ к Рейну, мост между Тюрингией и Британией и мне, как никому важно, чтобы он оставался в безопасности. До этого брака два сердца, — мое и Энгрифледы, — бились на две земли, Тюрингию и Британию. Теодезинда же, дав согласие на этот брак соединила три сердца в одно — и также, через Фризию мы объединим Тюрингию и Британию. Как Водан, Лодур и Хенир вместе дали начало нашему миру, так и мы, соединив три земли, воздвигнем великую державу, что затмит величием и франков и авар.

— Слава Редвальду-императору! — вскочила с места Энгрифледа и дружный гул, раздавшийся со всех концов стола, подтвердил всеобщее одобрение рождению новой империи.

Content

Ворон и медведь

Пролог

Два брата – два пути

Дом разделенный

Что скрывает мох?

Распри наследников

Братство ножей

Истинный король

Владыки Степи

Воины Бога и Богов

На склонах священной горы

Кошачья сыть

Интриги после боя

В утробе Жабы

Три владыки

Воронья королева

Сила и право

Мать и жена, сестра и дочь

Знает седая ночь

У стен Люнденбурга

Исцеление Змея

Дети Черного Медведя

Забрать свое

Цена империи

Эпилог