Владимир Колычев

Невеста мафии

Часть первая

Глава 1

Кто покойников боится, тот для службы не годится… Сам придумал, сам озвучил. Юрка одобрительно улыбнулся. Ему нравилось мое бодрое, а значит, и боевое настроение. И еще он сказал, что бояться нужно живых. Как будто я и сам этого не знал…

А еще я знал, что некоторые кладбищенские сторожа неплохо зарабатывают на криминальных трупах. Схема проста – нежданно или «чаянно» убил человека, привез тело на погост, договорился с местным бюро неформально-ритуальных услуг, расплатился с ними по тарифу, не согласованному с налоговой службой, и будь здоров – если, конечно, угрызения совести не доведут до больничной койки. А сторожа уже знают, что делать дальше: раскроют старую забытую могилу, смешают свежее тело с прахом давно усопшего, землю и памятник вернут на место, аккуратно уложат срезанный дерн, чтобы скрыть новое захоронение. Разве что священника не позовут, чтобы отпеть покойника. Хотя, кто его знает, может, у этих лихоимцев в их тайном прейскуранте существует и такая графа, чтобы и батюшку с кадилом заказать. Любой каприз, вплоть до гарантированной экспресс-доставки души в рай бизнес-классом, только плати…

Единственно, чего наверняка не могло быть в этом кладбищенском прайсе, так это – острых ощущений от недружественной встречи с опергруппой уголовного розыска. Что ж, придется подать себя бесплатно, но с высоким качеством оказания незапланированной услуги. Если, конечно, этой ночкой кладбище примет на свой вековечный баланс еще одного постояльца.

Это была его, Юркина идея – поднять показатель раскрываемости убийств за счет неучтенных покойников. Затея, может, и не самая глупая, но несанкционированная сверху, а значит, поддержать ее мог только доброволец вроде меня. Натура у меня такая – денег не плати, дай только подержаться за горло какого-нибудь изувера. И семьи у меня нет – некому пилить за прогулы в супружеской постели. В общем, если кого и мог подбить Юрка на такую авантюру, так только меня одного. Вот он мною и воспользовался. Потому-то и готов откликнуться на любую мою шутку. Или на какую-нибудь «байку из склепа», в чем я, признаться, не силен.

Хотелось бы, чтобы байка эта сказывалась. Вот появится неурочный заказ у создателей и хранителей кладбищенских тайн, примут они труп, чтобы предать его земле, а тут мы с Юркой и объявимся. Лицом вниз, руки на затылок, а затем в отдел – на допрос, чтобы свежая кладбищенская байка обросла силой протокола. И жертва тогда будет, и убийца, а значит, появится полновесная палка в графе раскрываемости, аккурат накануне министерской проверки. В звании нас, может, и не повысят, но благодарность наверняка объявят. А лишний бонус, как известно, в личном деле не помеха…

Но, похоже, если кого-то этой ночью здесь и похоронят, так это нашу надежду на раскрытое убийство. Кладбищенская тишина это сделает под немой смех покойников. Половина четвертого утра уже, вот-вот светать начнет, а мы с Юркой все пустые щи лаптем хлебаем. Тихо в сторожке, свет в окне давно уже не горит – спят ее обитатели, хоронят кого-то во сне под траурный аккомпанемент собственного храпа. Да и у меня, если честно, глаза уже слипаются. Хоть бы какой покойник объявился. Предрассветный час – это как раз такое время, когда мертвецы возвращаются в свои могилы из самовольной отлучки. Вот бы вышел сейчас на нас такой гуляка, нагнал бы жути, да так, чтобы извилины дыбом, чтобы сон как рукой. Но тихо вокруг, только ветер в кронах деревьев шелестит… Или это чьи-то души меж собой перешептываются. Возможно, так оно и есть, но мне почему-то совсем не страшно. Может быть, обида страх глушит. Обида на то, что не удалась ночная охота. Нам свежий труп нужен, а витающие над нами души старопреставленных в графу раскрываемости не впишешь.

– Да, не повезло сегодня, – глянув на часы, уныло протянул Юрка. – Уходить надо.

– Может, просто поспим?

Я чуть ли не с нежностью обнял гладкий, пахучий ствол осины, приложился к нему щекой. Закрыть бы глаза и спать, спать. И плевать, что под ногами могилка, из которой мог вылезти старшина мертвецкого полка, чтобы вычислить и взять на карандаш смердящих самовольщиков.

– Оставайся, а утром я за тобой заеду, – насмешливо подмигнул мне Юрка.

– И небритого, немытого отвезешь на службу. Спасибо тебе, добрый друг.

– Может, под тобой цирюльник лежит. Расчешет тебя, побреет, сбрызнет одеколоном…

– А тут сутенеров нигде не хоронили? Может, мне и девочку приведут? – тем же шутливым тоном спросил я.

– Давай, поднимайся, некро…

Юрка не договорил. Подняв указательный палец, он застыл, как железобетонный пирс, нацеленный на то, чтобы разрезать надвигающуюся волну. Видимо, его чуткий слух уловил то, чего не смог заметить я. Был бы я молодым лейтенантом, по простоте душевной мог бы спросить, что случилось. Но у меня по четыре звездочки на погонах и девять лет розыскного стажа, поэтому я затих вместе со своим напарником. И очень скоро услышал шум автомобильного мотора, а чуть погодя – шелест покрышек.

Еще до того, как в подлунной темноте очертился силуэт подъезжающего автомобиля, в старом полукруглом здании с арочными окнами зажегся свет. Просто так машина на территорию кладбища не могла заехать, ее мог пропустить сторож на воротах, он же, наверное, и позвонил своим коллегам, чтобы те встречали гостей.

Именно на это мы с Юркой и рассчитывали, когда брали под наблюдение сторожку. Подъедет к ней транспорт с мертвым грузом или нет, но только отсюда могли выйти ночные землекопы, а уже в каком направлении они пойдут и для чего, мы и должны были выяснять. Проследить за ними, выйти на труп и тех, кто его доставил, – вот такая у нас была задача.

Но больше нас устраивал вариант, по которому тело доставили бы прямо к сторожке. Судя по всему, все к этому сейчас и шло: машина подъехала прямо к зданию, от которого нас отделяло метров пятнадцать. Это был мини-вэн иностранного производства без видимых знаков обозначения на борту. Юрка нацелил на него узконаправленный микрофон – чтобы слышать и записывать на пленку предстоящий разговор. Прибор громоздкий, энергоемкий, из серии «тяжмаш-спецтех-доработайнапильником». При включении прибор опасно загудел, а когда Юрка поставил его на запись, то и заскрипел – с таким звуком наматывалась на ролики магнитная пленка родом из прошлого тысячелетия.

К счастью, подозрительный шум затерялся в шорохах кладбищенской флоры и не смог потревожить слух людей, вышедших из машины. Их было двое, и лицо одного я даже смог разглядеть – в электрическом свете, хлынувшем на него из открывшейся двери сторожки. Массивный покатый лоб, тяжелокостные надбровные дуги, узкие щелочки глаз, широкий приплюснутый нос. Багровые рубцы так уродовали его подбородок, что можно было сказать по-разному – или шрам имелся на нем, или сам подбородок размещался на шраме: и так и сяк было бы правильно. Руки короткие, но мощные, крепкое массивное тело уверенно держалось на сильных ногах. Кепка-бейсболка, спортивный костюм, а во что парень был обут, я рассмотреть не смог: высокая трава неухоженного газона закрывала его по колено.

Из сторожки вышел низкорослый мужичок бомжеватого вида. Испитое лицо, распухшие от пьянок надбровья, деформированный нос.

– Стоять!

Парень в бейсболке брезгливо поморщился, унюхав неприятный запах, толстым коротким пальцем предостерегающе ткнул сторожа в грудь. Он не хотел, чтобы этот пропойца приближался к нему, и, казалось, готов был убить его за неверный шаг.

– Жить хочешь? – буднично-утомленным тоном спросил парень.

– А-а… да, да, – нервно закивал мужичок.

– Тогда держи…

Парень вынул из кармана деньги, сунул их сторожу в руку. А его спутник тем временем вытащил из багажника и сбросил прямо на землю нечто, напоминающее человеческое тело.

– А-а… Что-то мало здесь… – подсчитав гонорар, жалко выразил свое возмущение сторож.

– Маловато будет, – подтвердил его помощник, только что вышедший в кладбищенскую ночь.

– Ничего, натурой доберете, – хохотнул парень.

– Она еще горячая, не остыла, – с тем же цинизмом добавил его спутник.

Из-за надгробия слева я не мог разглядеть очертания лежащего на земле тела. Но, судя по разговору, речь шла о женщине. И еще я понял, что предполагаемые убийцы собираются уезжать.

– Пора! – легонько толкнув меня в плечо, шепнул Юрка.

Мой табельный «макаров» сидел в руке, будто врос в нее. Стрелять я умел и даже причислял это дело к своим немногочисленным хобби, но хотелось надеяться, что задержание обойдется без пальбы. Все-таки кладбище, место святое для всех, потому как всем нам предстоит покоиться в земле. И грешное дело – нарушать вечную тишину суетными выстрелами.

Юрка сам назначил себя старшим в нашей паре, я, в принципе, не возражал, хотя и был ему ровней. Он подал мне сигнал к действию, я откликнулся, пошел за ним, но по пути к цели опередил его. Не хочу хвастаться, но задержание – мой конек. Каким бы страшным ни казался противник, не всегда смело, но с неизменным упрямством я шел напролом как бронебойный таран. Иногда я продвигался вперед с такой стремительностью, что действие опережало сознание. Но какое это было действие… Так случилось и сейчас. Парень в бейсболке мог оказаться достойным противником, но я не оставил ему ни малейшего шанса оказать сопротивление. Подскочил к нему верхом на эффекте внезапности, вывалился на него прямо из седла. Резкий и мощный толчок плечом с одновременной блокировкой ног – одним словом, таранный удар, на котором сознание должно было догнать действие и целиком подчинить себе мои двигательно-мышечные механизмы. Там уж я бы решил, что делать дальше – добивать противника или сразу паковать его в наручники.

Но беда в том, что я вдруг потерял из виду сбитого с ног противника. И виной тому был Юрка, который попытался психологически ошарашить парня, выгрузившего из машины труп.

– Стоять! Уголовный розыск! – гаркнул он во всю мощь своих голосовых связок.

Я ничуть не сомневался в способностях своего друга и соратника, и наверняка к одному задержанному присоединился бы второй, если б не досадная случайность для нас и закономерность для вражеской стороны.

Откуда-то со стороны кладбищенской аллеи, тянущейся от ворот мимо часовенки, раздалась автоматная очередь, и проснувшееся сознание на пару с недремлющей интуицией хоть и со скрипом, но запустили во мне механизм самосохранения. Переключившись на стрелка, я нырком упал на землю – хотелось бы, чтобы все это выглядело эффектно – перекат через плечо, стремительная и меткая стрельба с двух рук. Но при падении я больно ударился правым локтем о бордюр и пересчитал затылком железные прутья могильной ограды. И все же посадку можно было назвать удачной. Во-первых, пули прошли у меня над головой, а во-вторых, я сумел удержать в отбитой руке пистолет. И за дерево закатиться смог. Встал на колено и с двух рук произвел несколько выстрелов по мелькавшим в темноте огонькам.

Автоматчик вычислил мое укрытие, выпустил в мою сторону длинную очередь, но только одна пуля причинила вред, и то косвенно: выбила из древесного ствола щепку, которая занозой впилась мне в щеку. Сущий пустяк по сравнению с возможной свинцовой инъекцией, да и не сразу я заметил эту мелочь.

Я остался жив, но невидимый стрелок все же сделал свое дело. Пока я отбивался от него, несостоявшиеся арестанты забрались в свой мини-вэн и дали, что называется, копоти. Я выстрелил им вслед, после чего затворная рама моего «макарова» застопорилась в оттянутом положении. Пока возвратил ее в исходное положение, пока сменил обойму, преступники на малом ходу проехали мимо автоматчика, и сразу же все стихло. Похоже, он запрыгнул в машину, которая стала стремительно набирать ход. Двигатель мощный, не один лошадиный табун, приемистый, а опасность за спиной не самая страшная – одинокий «ПМ» с последней обоймой… Кстати, а почему не слыхать Юрку?

Только сейчас до меня вдруг дошло, что мой напарник никак не реагирует на происходящее. Ни выстрелов, ни окриков с его стороны. Или струсил Юрка, или… Лучше бы он показал страуса, зарыл бы голову в песок от страха и ждал, когда все закончится. Но не таков был мой друг… Значит…

Не хотелось думать о плохом, но жуткая мысль ледяным холодком обдала мне спину. А скоро, без пользы израсходовав свой боекомплект, я увидел и самого виновника моих тревог.

Юрка лежал в позе, неестественной для живого человека. Голова запрокинута назад и свернута в сторону. Обе руки согнуты в локтях на излом, правое предплечье направлено к голове, левая ладонь под бедром. Одна нога конвульсивно вытянута, другая на вывихе подвернута под себя. Живому человеку было бы больно так лежать, но мертвому все равно…

Была еще надежда, что Юрка ранен и без сознания. Подумаешь, пулевое отверстие по центру грудной клетки. Сердце, возможно, не задето, а дырку в легких можно и залатать… Но, увы, Юрка не дышал, и пульс на шее не прощупывался.

Это была катастрофа!

– Юрка, ты чего?

Даже у мужчин случается истерика. Чем они сильней духом, тем слабее проявляется она. И тем не менее… Не хотелось верить, что Юрки больше нет. И еще меня душила вина за то, что с ним случилось. Почему он, а не я?..

Я смахнул с его лба нависшую прядь, той же рукой провел по набухшему вдруг и зачесавшемуся кончику своего носа. Не время колотить себя в грудь, когда дорога каждая секунда.

Первым делом я связался с дежурной частью нашего отдела, вкратце изложил суть произошедшего и попытался дать описание мини-вэна, в котором скрылись преступники. Для этого мне пришлось поставить на обратную перемотку свою память… Вот машина удаляется от меня. Номерной знак с подсветкой, также по центру – фирменный логотип «Мерседеса» – трехлучевая звезда в круге. Слева на той же крышке багажника – английские буквы с обозначением модели автомобиля. Четыре буквы, но какие, хоть убей, не помню. Но вспомню обязательно, как только увижу точно такую же модель, а может, и раньше… Первая буква на номере «о», цифровое обозначение – три «нуля», далее «х»… Последнюю букву я не запомнил, но можно было догадаться, потому как парни из этой машины ухи поели основательно… Цвет кузова – темно-серый металлик.

Информацию о происшествии, ориентировку на машину я передал майору Яремову, лучшему оперативному дежурному нашего отдела. Я был еще сержантом патрульно-постовой службы, когда он уже получил звание майора. Пусть он и застрял на этой одной звезде, но дело свое знал четко. И не мне объяснять, кому нужно звонить, кого поднимать, кому докладывать. А пожелание типа «Давай, Коля, давай! Найди этих уродов!» лучше разжевать и выплюнуть вместе с останками умершей истерики.

Юрка мертв, его не воскресишь, но отомстить за него можно. Если план перехвата не сработает, то преступников можно будет найти по тем следам, которые они посеяли на месте преступления. Оперативно-розыскные мероприятия – дело серьезное, и плясать нужно было от печки, в топке которой я побывал. Верней, от разбитого корыта, возле которого я оказался.

Юрка стал жертвой одной-единственной пули, рана, увы, оказалась смертельной. Убийца, судя по всему, скрылся на машине вместе с людьми, которые доставили труп…

Тело, лежащее на земле в том месте, где недавно находилась машина, представляло для меня следующий отправной момент. Поскольку именно из-за него разгорелся весь этот сыр-бор. Факт преступления, повлекший за собой не менее трагическое продолжение.

Это действительно был труп женщины. Вернее, девушки. И какой девушки… Роскошные, сплетенные в длинную тугую косу волосы, шикарные брови, большие глаза, широкоскулое эталонной красоты лицо. И фигура – лучше не смотреть, чтобы не залюбоваться и оттого не потеряться во временном и эмоциональном измерении. Из одежды только купальник – минимального, если не сказать, символического размера, серебристый, с блестками, на ногах пластиковые босоножки с высоким плетением, на шпильке и с высокой прозрачной подошвой.

Глаза у нее были закрыты так, будто она спала. И выражение лица такое, будто смерть к ней пришла во время сна. Если так, то снился ей хороший сон, в котором она кому-то дарила игриво-милую улыбку… Поразительно! Какой, к черту, мог быть сон, когда ее душила удавка или висельная петля? Ее лицо должно было выражать как минимум предсмертный ужас.

Я осветил ее фонариком с головы до ног, но нигде не нашел пулевого отверстия или ножевой раны. Зато обнаружил странгуляционную борозду на шее. Но это было еще не все. Голова лежала на боку противоестественно, так, как будто были сломаны шейные позвонки.

Преступник мог просто свернуть ей шею. Лично я знал один верный способ, как сделать это голыми руками. Но странгуляционная полоса свидетельствовала о том, что убили ее посредством удавки. Есть такие мастера, которые, затянув петлю на шее, тут же и убивают, ломая позвонки. Быстрая смерть, но вряд ли гуманная… Но был еще один вариант. Девушка могла покончить жизнь самоубийством. Правильно влезла в петлю, грамотно шагнула в пропасть под ногами – резкий рывок, невыносимая нагрузка на позвонки с последующим переломом, мгновенная смерть и скорая встреча с бесславным коллективом неприкаянных душ.

Но ведь девушке могли помочь повеситься. Сколько на свете таких добрых людей, готовых помочь ближнему в столь ответственном деле. И одного из таких я видел сегодня в лицо. Второго пытался задержать Юрка, а третий его за это убил…

Суицид не скрывают. В таких случаях вызывают милицию, получают обратно обследованный труп с соответствующим заключением о смерти, чтобы похоронить его на законном основании. А эту бедняжку привезли на кладбище, чтобы предать земле втайне от всех, без всяких церемоний, как бесхозную собаку. Мало того, подлец в бейсболке даже призывал сторожей надругаться над ее мертвым и еще только остывающим телом.

– Вот тебе и девочка от мертвого сутенера, – вслух подумал я, вспомнив наш последний разговор с Юркой. – Накаркали, черт!

Девочка есть, а сутенеры, увы, еще живые… Возможно, это и в самом деле были сутенеры, потому как девушка, судя по всему, при жизни исповедовала легкость полового бытия. Или проституткой была, или стриптизершей, или то и другое. Но наверняка деньги за свои услуги она брала немалые. Слишком уж хороша она была для уличной дешевки… Впрочем, это всего лишь мои предположения; что и как было на самом деле, покажет расследование. А пока что мне нужно было заняться сторожами, которые получили деньги, но так и не успели их отработать.

Низкорослый мужичок с испитым лицом безжизненно лежал у входа в сторожку, уложив голову на нижнюю ступеньку полуразрушенного крыльца. Глаза широко раскрыты, рот перекошен, с уголка губ за шиворот тонко струилась кровь, на грязной, некогда белой рубашке растеклись два багровых пятна. Два пулевых отверстия – грудь и живот. Но у этого типа был еще как минимум один помощник.

Гробокопатель обнаружился в глубине сторожки, в темной, сырой и провонявшей комнате за дощатым ящиком, очень похожим на тот, в котором доставляется из армейских недр «двухсотый» груз. Забился в угол, закрыл лицо руками и трясется, как отрубленный собачий хвост.

Осмотрев комнату, я никого больше не обнаружил. И со сторожем решил пока не общаться. Я не стал отнимать рук от его лица, просто взял и защелкнул на левой один браслет наручников, другой прикрепил к ручке на торце ящика. Пусть пока сидит, ждет своей очереди, которая обязательно до него дойдет.

Я уже понял, что имел дело с очень серьезным противником. Парень в бейсболке и его дружок оказались предусмотрительными, а значит, и опытными преступниками. Прежде чем подъехать к сторожке, по пути к ней они сбросили в прикрытие человека с весьма солидным оружием. Автомат это был или пистолет-пулемет, покажет экспертиза, но то, что погиб капитан Стеклов, говорило само за себя… И Юрки больше нет, и преступники ушли. Кошмар.

Можно было бы прямо сейчас начать детальный осмотр места происшествия. Возможно, из кармана парня, сбитого мною с ног, что-то вылетело – может, бумажник с паспортом или даже пистолет с отпечатками его пальцев. Возможно, что-то интересное я мог бы обнаружить возле трупа девушки. Но сейчас я больше думал о другом. Этот самый труп сам по себе мог стать важной уликой против преступников, и это значило, что лихие парни могли вернуться за ним. Может, они уже покинули свою машину и возвращаются ко мне, чтобы забрать брошенное тело. Окружат меня с двух сторон, атакуют с флангов и отправят вслед за Юркой.

Не могу сказать, о чем я тогда думал больше, о собственной безопасности или о представившейся вдруг возможности расправиться с убийцей. Как бы то ни было, я разоружил Юрку – прежде всего, чтобы восполнить израсходованный боезапас, вернулся в сторожку, встал у окна с пистолетом на изготовку.

В комнате воняло бомжатиной вперемешку с густым сивушным духом. Возможно, кладбищенская администрация нарочно нанимала сторожей из деклассированной прослойки, если точней, помойки общества. Вместо жилья – сторожка, вместо денег – паленая водка и то, что заработаешь на ночной неучтенке. Если так, то официальная зарплата уходит ясно куда… Впрочем, с этим пусть разбирается специалист по экономическим преступлениям, а такого в это громкое дело впрягут обязательно, это и без кофейной гущи понятно. А мое дело маленькое – преступников найти, взять за горло и держать в подвешенном состоянии до тех пор, пока суд не воздаст им за убийство моего друга.

Форточка в окне была наглухо закрыта, и все мои попытки открыть ее к успеху не привели. Тогда я просто разбил стекло рукоятью пистолета, вынул податливые осколки. Теперь можно было дышать полной грудью, а главное – вслушиваться в кладбищенскую тишину. Может, преступники вернутся за трупом на машине, тогда об их приближении можно будет узнать по шуму автомобильного мотора. Если они попытаются добраться до места кварталами мертвых, то я услышу хруст веток и шуршание щебня под ногами.

Но все было тихо. А вскоре на площадку перед сторожкой выехал бело-синий «Форд» с экипажем патрульно-постовой службы, а за ним – микроавтобус оперативно-следственной группы.

Только тогда я вплотную занялся гробокопателем, который по-прежнему не подавал признаков жизни.

Это был парень лет двадцати пяти – тощий, с изъеденным фурункулезом лицом. Взгляд тупой-претупой, как у клонированной овечки Долли. На сходство с бараньим племенем указывали еще и его волосы – кучерявые и свалявшиеся от грязи до плотности необработанного каракуля. А воняло от него потным некастрированным козлом.

– Как зовут?

– В-Вася… – в каком-то животном ужасе выдавил парень.

– Как же так, Вася? И друга моего убил, и девушку мою закопать хотел.

– Я… Я не убивал!

– А кто его убил?

– Н-не знаю!

– Если не знаешь, значит, ты и убил… Думаешь, в тюрьме хорошо будет – постель чистую дадут, макаронами накормят? Так не доживешь ты до тюрьмы. Ты же сотрудника милиции убил!

– У-у-у! – скулящим воем отозвался он. – Не убивал!

– А кто убил?

– Ну, там стреляли…

– Кто приезжал? Кто деньги тебе дал?

– Не мне!

– А кому?

– Сашка деньги брал… Убили Сашку-у-у-у…

– Кто деньги ему дал? Как их зовут? Откуда они?

– Не знаю… Сашка знает… знал… а я не-е-е!..

– Откуда ты знаешь, что Сашка их знал?

– Рыжий позвонил, он там на воротах, он их пропустил… Он Сашке позвонил, сказал, что Шрам едет…

– Кто едет?! Шрам?!

– Ну да, Сашка его так назвал… Он, говорит, недавно хоронил одну девку… А я здесь с прошлой недели… Я ничего не знаю…

– А почему Шрам? Кто его так называет? Все или только Сашка?

– Я не знаю. Рыжий сказал, что Шрам. Сашке сказал, а Сашка мне…

Я думал о том, что эта кличка, возможно, и не была приметой, через которую по оперативным каналам можно было выйти на преступника. Рыжий мог придумать ее сам, для внутреннего, так сказать, пользования. Но в то же время эта кличка была характерна для парня в бейсболке. Слишком уж изуродован рубцами его подбородок, который сам по себе мог служить особой приметой…

– А Рыжий тоже девку закапывал?

– А-а… не знаю! – мотнул головой гробокопатель. – Может быть, он уже здесь давно…

– Ну, посиди пока здесь.

Я стремительно вышел из помещения и на крыльце нос к носу столкнулся с Олегом Семирядновым. Молодое дарование двадцати семи лет от роду – уже майор, но еще пока не начальник следственной части нашего РОВД, хотя назначение на эту должность – дело уже почти решенное.

Короткая командирская прическа, холеное лицо с по-юношески нежной кожей; резкие черты лица в гармонии с мягкой, но себе на уме улыбкой. Глаза светлые, взгляд открытый – как огромный лиман с чистой, но мелкой водой, под которой скрывался толстый и темный слой ила. Спортивного вида, подтянутый, с отличной строевой выправкой. Форма сидела на нем идеально, как будто мундир шился не абы где, а в кремлевском ателье. Грязь ли на улице, снег ли с минеральной солью – брюки на нем всегда идеально чистые, наглаженные, и туфли надраены чуть ли не до зеркального блеска. При нем неизменно была кожаная папка, с которой он обращался с таким изяществом, с каким франт крутил бы тросточку с золотым набалдашником.

Я как-то заметил, что по положению этой папки можно было судить о настроении Олега. Если он растерян и не знает, как себя вести, то папка закрывает живот. Если она под мышкой, значит, он готов действовать быстро и с огоньком. Если болтается, зажатая в двух пальцах, значит, настроен он романтически и любая женщина, что проходила мимо него, могла быть облагодетельствована изысканным комплиментом. Что-что, а говорить Олег умел.

Он и сейчас был наглажен и начищен. И папку свою он держал в одной руке, прижимая ее к бедру. Это указывало на его решимость повернуть следствие в правильном направлении, но в то же время просматривалась и некая неуверенность, потому что папка находилась на такой высоте, что ею тотчас можно было закрыть живот. И то, что при моем внезапном появлении Семиряднов не перевел этот свой психологический барьер в защитное положение, свидетельствовало о крепости его нервов. Он же не сразу сообразил, что это я выскочил ему навстречу. Должен был испугаться, закрыться для внешней и внутренней защиты… А может, он просто не успел растормозиться, чтобы привести себя в боевое состояние…

– Петрович, ты?!

Я был на семь лет старше Олега, и стаж работы в органах у меня посолидней, но это ничуть не мешало ему обращаться ко мне на «ты». «Выкал» он мне, пока ходил в лейтенантах, а получив четвертую звездочку на погоны, распоясался. Скоро и большая звезда подоспела, тут уж я ему даже не ровня. Подумаешь, какой-то капитан из уголовного розыска…

Я бы, конечно, мог заставить его уважать свой возраст – для этого достаточно было вплотную пообщаться с ним на татами в зале служебно-боевой подготовки. Но тогда бы могло показаться, что я завидую ему. Ведь он уже майор, а я все еще капитан, хотя уже и старший опер.

А то, что он обратился к моей скромной персоне по фамилии, меня и вовсе не покоробило… Именно по фамилии, а не только по отчеству. Петрович я. Обычная славянская фамилия, особо распространенная в Болгарии там, Сербии, Хорватии. Но я-то типично русский человек из сибирской глубинки. И зовут меня не Иванко, а Иван. Отчество – Петрович. Ну и фамилия… Такой вот каламбурчик мои предки в генеалогическом древе устроили. Впрочем, я не в обиде, как раз наоборот. Это же так душевно – Петрович.

В ответ на его возглас я лишь с горькой насмешкой повел уголком губ. Ну, конечно же, это был я, а не мой призрак. Потому что я жив. Чего не скажешь о моем друге Юрке.

– Ты что здесь, прячешься?

Олег был типичным карьеристом. И педантичный, и пунктуальный, и каблуками щелкнуть знает кому и когда. Начальники таких службистов любят, привечают, ставят в пример тем, кто старается держаться в тени. Ну и к очередным званиям досрочно представляют… Но как бы то ни было, дураком Семирядова можно было назвать только из зависти к его быстрым карьерным успехам. Как следователь, он отличался проницательным умом и оперативной хваткой. Палец такому в дело не клади – вмиг задактилоскопирует и запротоколирует… Вот и сейчас он точно определил, что я делал в сторожке… Но ведь я не только там прятался.

– Работу со свидетелем провожу, – отчитался я.

Олег был сейчас старше меня не только по званию: как-никак начальник оперативно-следственной группы. Что бы я ни думал о нем, он имел полное право распоряжаться моим оперативным ресурсом. Да я, в общем-то, и не отказывался ему подчиняться. Гордость у меня была, но к начальству я держал ее лицом, а не задницей.

– А сам ты разве не свидетель?.. – нахмурился Олег. И тут же жестко спросил: – Что здесь произошло? Почему Стеклов убит?

В струнку я вытягиваться, разумеется, не стал, но внутренне собрался и, не вникая в подробности, рассказал о случившемся.

– Значит, покойников здесь сторожили? – с виду добродушно, с фирменной своей мягко-покладистой улыбкой спросил Семиряднов.

– Мы их не сторожили, мы их принимали.

– Я видел труп женщины.

– Красивой и молодой женщины, – уточнил я.

– Купальник на ней странный.

– В таких обычно стриптиз танцуют.

– Где?

– Ну, не на кладбище же.

– Я не про то, стриптиз можно и дома танцевать, и в клубе.

– Не знаю, не пробовал – ни там, ни сям…

Олегу не понравилась эта колючка, но фирменная улыбка не сползла с его губ.

– А может, она здесь, на кладбище танцевала? – неспроста предположил он.

– Да, для нас с Юркой… Не пойму, в какую сторону ты дуешь, майор? Машину надо искать, мини-вэн…

– Этим занимаются… Но был ли мальчик?

– Был. Один мальчик уехал, другой появился, – с намеком на возраст Олега сказал я.

Семиряднов сделал вид, что не заметил этого. И, приложив указательный палец к своему подбородку, изобразил глубокое раздумье.

– Мальчики уехали, а девочка осталась…

– И надо выяснить, что это за мальчики… Один сторож мертв, другой ничего не знает, но есть еще третий – Рыжий его зовут, он в будке у ворот должен быть. Он к вам не выходил, когда вы заезжали?

– Никто не выходил, – покачал головой Олег. – И ворота нараспашку…

– Я схожу, гляну… А вы тут осторожно, мало ли что.

– Это ты о чем? – насторожился Олег.

– Наши мальчики давно уже вышли из нежного возраста. И оружие у них серьезное, и тактическая выучка…

Я обозрел пространство перед собой. Оцепление уже выставлено – четыре человека из патрульно-постовой службы, двое из них с автоматами. Семиряднов был без оружия, но с ним Вадим Агранов, оперативник из нашего уголовного розыска – хороший парень и неплохой стрелок. Судмедэксперт и криминалист не в счет: дело они делают большое, но в случае нападения толку от них не будет. И все равно расклад сил явно в нашу пользу. Одни автоматчики чего стоят…

– Вряд ли они сюда сунутся, – продолжал я. – Но факт остается фактом – это особо опасные преступники, и от них можно всего ожидать. И голыми руками их не взять…

– Поживем – увидим, – пожал плечами Олег и направился к трупу Юрки Стеклова.

По пути остановился, опасливо осмотрелся по сторонам. Я усмехнулся в ус. Не хочет он умирать молодым. Молодой, ранний, впереди блестящая карьера, жена, говорят, красавица… А над кладбищем нависает предрассветная мгла, и ветер жутко шелестит в кронах столетних лип – будто напоминает, что жизнь такая хрупкая вещь, что за ней непременно следует вечная смерть.

Я и сам невольно поежился, когда оказался на аллее, по которой на площадку перед сторожкой въезжал мини-вэн с преступниками. Вот здесь, в проход между двумя могильными оградками, возможно, и был сброшен человек в прикрытие. Он мог спрятаться за мраморным памятником с ангелом, над которым свесило свое крыло плакучая ива. Сторожка отсюда просматривалась хорошо – можно было вести прицельную стрельбу.

Крыло у ивы, образно говоря, было. А вот у ангела крыло почему-то отсутствовало. Похоже, кто-то сломал его, отбил чем-то тяжелым.

Я шагнул к памятнику, неосторожно ступив на сухую ветку. В кладбищенской тишине треск прозвучал, как выстрел, и я вздрогнул. Замер, прислушиваясь к тишине, хотя уже знал, кто ее нарушил. Осторожно продолжил путь, приблизился к памятнику, лучом фонарика осветил фигурку ангела и снова вздрогнул, чувствуя, как покрывается мурашками кожа вдоль позвоночника. Мало того, что крыло у херувима было отбито, маленькая его головка с мраморными кучеряшками была залита кровью. Грешным делом, я решил, что это кровоточит каменная рана. Но, собравшись духом, понял, что кровь принадлежала живому человеку. И крыло сбито не камнем или еще чем-то вроде того, а пулей.

Я даже мог сказать, что пуля пистолетная. Более того, из какого именно оружия она выпущена. Потому что ангел пострадал от моей руки. Стрелял я в человека, а попал в него. Но вместе с тем я, видимо, ранил и самого автоматчика – или пулей, или осколком крыла. Судя по высоте, с которой на памятник брызнула кровь, я мог отстрелить преступнику кусок уха.

Я обследовал памятник и пространство вокруг него. Имя Шепетько Владислава Федоровича мне ни о чем не говорило, временной промежуток, в котором он жил, тоже, поэтому я не стал особо рассматривать лицо на фото. Но тщательно осмотрел могильную плиту, палисадничек вокруг нее. Ошметок уха – если он был – я не обнаружил, зато нашел россыпь гильз от пистолета «макаров». Значит, автомат отпадал. Выходило, неизвестный вел огонь из пистолета-пулемета. Или «Бизон», или «ПП-93» – что конкретно, установят эксперты. А мне нужно было двигаться дальше, чтобы добраться до некоего Рыжего.

Его я нашел под кустом сирени между створкой распахнутых ворот и будкой из некрашеной вагонки. Вернее, сначала я нашел его пыльные туфли со стертыми каблуками и сбитыми носками. От них тянулись ноги в грязных и рваных не по моде джинсах, далее – задранная на животе клетчатая рубаха, затем простреленная голова под копной рыжих волос – жирных и грязных, похожих на паклю. И совсем не обязательно было слать запрос в небесную справочную, чтобы узнать, кто упокоил сторожа. Ясно, что Шрам со своей компанией постарался. И наверняка на обратном пути…

Глава 2

Я не видел Стеньку Разина вживую, да и с его портретами как-то не приходилось сталкиваться. Я не знал, как он выглядит, но в моем представлении он был сильной личностью с могучей статью и бунтарским духом, созвучной со знаменитой раскатисто-гудящей песней «Из-за острова на стрежень…». И еще я почему-то думал, что на него похож начальник нашего РОВД полковник Гнутьев, такой же буйный, грозный и рычащий.

Стенька Разин в свое время утопил персидскую княжну, а полковник Гнутьев топил меня, но не в реке, а в глазах моего непосредственного начальника майора Марцева.

– Ну и какого лешего его понесло на это чертово кладбище? – ревел он, примериваясь кулаком к столешнице, чтобы посильней и погромче опустить его.

На кладбище понесло только меня, Юрка здесь как бы и ни при чем. Впрочем, я и не думал оправдываться. Может, мертвые и не имут сраму, но валить вину на покойного друга я не мог. К тому же, как давно и не только мной замечено, начальство предпочитает живых стрелочников.

Гнутьев обращался к Марцеву, нарочно игнорируя меня. Как будто меня здесь не было, а он сам знал все и без моих объяснений.

– Галку он хотел словить, а поймал глухаря!

Я грустно склонил голову набок. Слов не было, чтобы спорить с начальством. Да никто и не требовал от меня объяснений, как будто и без этого было ясно, что убийство капитана Стеклова останется нераскрытым. Во всяком случае, до министерской проверки, которая ожидалась со дня на день.

– Хотели как лучше, – развел руками Марцев.

Начальник у меня что надо. Невысокий, худощавый, даже неказистый на вид, в рукопашном бою так себе, но крепости его духа я мог только завидовать. И за подчиненных всегда горой; может, потому к сорока годам до майора только и дослужился.

– Как лучше! Нам теперь голову снимут за это «как всегда»! И твою в первую очередь! Твоя самодеятельность, тебе за нее и отвечать!

– Но ведь правильно все было сделано. И труп нашли, и преступников почти задержали.

– Почти! – взвыл Гнутьев. – Нет такого слова «почти»! Это приложение для убогих!.. И припарка для задницы!.. Капитан милиции погиб! Капитан! Милиции!

– Стеклов исполнял свой долг, – в унисон с моими мыслями сказал начальник уголовного розыска. – И мы должны найти его убийц. Это дело не должно стать глухарем.

– Да это понятно! – успокаиваясь, кивнул Гнутьев.

И все-таки он хлопнул по столу, но не кулаком, а раскрытой ладонью.

– Да и какой тут глухарь, когда столько улик? – воспользовался поддержкой я.

– Сколько? – хмуро, исподлобья посмотрел на меня начальник РОВД.

– Номер и марка машины, гильзы от орудия убийства, труп девушки, материалы для дактилоскопической и трассологической экспертизы. Субъективный портрет одного из предполагаемых преступников, наконец…

– Портрет есть, – кивнул Гнутьев. И тут же мотнул головой: – А преступника нет! То же и с машиной – номер есть, а ее самой нету!

– Да, но установлен владелец автомобиля, – веским аргументом отозвался Марцев.

– Кто?

Яков Леонидович без суеты раскрыл свой ежедневник, глянул в записи.

– Берестов Николай Трофимович, тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения, место регистрации…

– Не надо мне место регистрации, – мотнул головой Гнутьев. – Мне нужна причастность его к убийству. А ее нет! Машина была в угоне! А у самого Берестова железное алиби… Ну, не знаю, насколько оно железное, но алиби…

– Алиби есть, – кивнул Марцев. – Но машину в угон не подавали.

– Потому что вчера вечером она стояла во дворе дома, а ночью ее уже не было. Берестов был, а машина тю-тю…

– Насчет того, была ли она вчера вечером на месте, надо еще выяснить. И вообще, надо бы вплотную поработать с этим Берестовым. Может, преступники пользовались его машиной по доверенности, может, он как-то с ними связан…

– Вот и работайте!

– Работаем. И по нему работаем, и по человеку с условной кличкой Шрам.

– И каковы результаты?

– Пока никаких, – покачал головой Марцев. – По показаниям капитана Петровича составлен комбинационный портрет предполагаемого преступника, в ориентировку включены особые приметы – шрам на подбородке…

– И что?

– Ничего. По нашим картотекам этот человек не числится – идентификацию личности пока не произвели. Послушаем, что барабаны скажут…

Марцев имел в виду агентурную сеть, работа с ключевыми звеньями которой по нашей теме пока не началась: не было возможности объять все быстро и разом.

– Давай, давай, – приободрил его Гнутьев. – Город у нас хоть и большой, но личность, скажу я вам, запоминающаяся – раз увидел, уже не забудешь…

– На памятнике, за которым скрывался убийца Стеклова, обнаружены жировые отпечатки пальцев, – продолжал Марцев. – Возможно, что-то обнаружится и на гильзах, эксперты с этим работают. И это помимо того, что мы взяли образцы оставленной на памятнике крови…

– Кровь – это, конечно, хорошо. Но хотелось бы поскорей найти тело, которое она питала.

– Всему свое время… Да, и еще жировые отпечатки обнаружились на босоножках покойной девушки. И это не ее пальчики…

– А ее пальчики по картотеке пробили?

– Да.

– И что?

– Ничего. Не приводилась, не привлекалась… В общем, ее личность пока не установили.

– Плохо, очень плохо…

– Мы работаем, думаю, скоро будет результат…

– Не надо думать. Мне нужна твоя уверенность, Яша, – запанибратски обратился к Марцеву начальник РОВД, – мне нужен результат.

– Будет, все будет. Ночами спать не будем, а убийцу найдем, – заверил его тот.

Бессонные ночи ему еще только предстояли, а я уже успел хлебнуть. Вчерашнюю ночь провел на кладбище, сегодняшнюю проведу в позе безлошадного и бесплужного пахаря. Есть такой способ добывать улики – носом землю роешь, да еще на полной скорости. Забава, скажу вам, не для малодушных.

Вторая половина дня, очередная бессонная ночь еще только надвигалась, а мне уже хотелось спать. Полковник Гнутьев смог взбодрить меня начальственными плюхами, но в кабинете майора Марцева, пока он копошился в своем сейфе, я клюнул носом и едва не воткнулся им в стол.

– Да, наломали вы дров, Петрович, – сказал Яков Леонидович, усаживаясь в кресло.

Я хотел сказать пару нервных слов в свое оправдание, но Марцев махнул рукой. Дескать, пустое. Все правильно, дело нужно делать, а не разговоры городить… Эх, поспать бы часок.

– Одинцов звонил, к нам едет.

Я недовольно скривился, и, как оказалось, не зря.

– Тебя допросить хочет, – добавил начальник.

Следователь Одинцов представлял городскую прокуратуру, и ему было поручено дело, оперативным обеспечением которого мы уже фактически занимались. Мужик он, может, и неплохой, но нудный и дотошный. Наверняка на допрос часа два-три уйдет, а время сейчас на вес золота. Именно поэтому еще и не готово сочинение на тему, как я провел ночь на кладбище.

– Боюсь, как бы ты не заснул, – усмехнулся Марцев.

– Это запросто, – кивнул я.

– Вот я и думаю, езжай-ка ты на улицу Белинского и сам допроси гражданина Берестова… Не нравятся мне сказочки, которые он плетет. Машина в угоне, сам весь в белом…

Я и сам подозревал, что Берестов мог быть связан со Шрамом. Может, преступники действительно ездили по доверенности, которую он им выписал…

– На улицу Белинского?! А почему не на Советских Космонавтов?

На этой улице располагалось здание РОВД Центрального округа с изолятором временного содержания на нулевом этаже. Именно там и должен был, по моему мнению, находиться сейчас гражданин Берестов со всеми своими алиби.

– Да потому что не забросили его в космос, – развел руками Марцев. – Ракетоноситель слишком добрым оказался.

– И кто у нас ракетоноситель?

– Ну, кто, кто – майор Семиряднов. Он с ним работал. Не нашел оснований для содержания под стражей…

– Странно, – в раздумье покачал я головой. – Он же должен понимать, что дело непростое. Убийство сотрудника милиции как-никак…

– Ты, Петрович, можешь пойти к Семиряднову, но не советую выяснять с ним отношения. Он же тебе целый курс лекций по уголовно-процессуальному кодексу прочтет…

Что-что, а язык у Олега подвешен хорошо, да еще красный диплом об окончании юридической академии – загружать он умеет под завязку. Бодаться с ним на словах – дело дохлое, только время терять.

– Легче на Белинского съездить, – заключил Яков Леонидович.

– Город у нас действительно большой, – вспомнил я слова полковника Гнутьева.

А о том, что машина у меня на ладан дышит, умолчал. Изжила свой век моя бедная «Тойота», в любой момент могла умереть от инфаркта карбюратора или от инсульта топливной системы. К тому же артрит ходовой части мог меня подвести…

Но все закончилось благополучно. Если не считать, что сама дорога убила без малого полтора часа моторесурса из последних, как я считал, резервов. Именно столько я добирался до улицы Белинского. А будь майор Семиряднов поумней, до Берестова я бы добрался всего за три минуты. Вернее, мне бы его самого доставили в кабинет из изолятора временного содержания.

Я остановил машину во дворе высотного дома, вплотную припарковав ее к новенькому джипу «БМВ» серебристого цвета. Дверь открывал осторожно, чтобы не задеть стоящее рядом авто, но, видимо, его хозяин не оценил моих стараний.

Он стремительно приближался ко мне со стороны подъезда, размахивая руками. Толстый напыщенный болван с лысой головой и сильно вытянутой вперед носовой частью, отчего его лицо напоминало свиное рыло.

– Ты куда свой металлолом поставил? – срывающимся на фальцет голосом вопросил он. – Ты что, не видишь, здесь машина стоит! Ты хоть знаешь, сколько она стоит?

– Жлоб, – сказал я тихо с видом психиатра, который ставит диагноз запущенному пациенту.

Мне вовсе не хотелось объяснять этому самовлюбленному типу, что мне плевать и на его машину, и него самого. Если он считает, что круче меня, потому что богаче живет, пусть я буду в его глазах лохом. Только вот наезжать на меня не надо. Я человек добрый, но могу и кулак почесать.

– Что ты сказал?!

Невоспитанный толстяк в гневе протянул ко мне короткие руки, чтобы схватить за грудки. Но в последний момент струхнул и просто уложил мне их на плечи, несильно прижав пальцы к мышцам моей шеи.

Или он сам по себе был трусоват, или на него подействовал мой внушительный, в общем-то, вид – метр восемьдесят рост, и в плечах бог не обидел. Ну, и голова у меня тоже лысая, вернее, обритая, отчего и без того мощный на вид лоб мог показаться таранной частью боевой галеры. А боднуть я мог очень даже больно.

– Будь, говорю, проще, – тем же тоном сказал я, резким движением скинув его руки со своих плеч. – И люди к тебе душой потянутся, а не кулаком… В морду хочешь?

– Да ты хоть знаешь, кто я такой? – истерично взвыл жлоб.

– И знать не хочу. А в морду дам. Если не свалишь.

– Твое счастье, что рука у меня болит!.. Да я тебя одной левой!..

Он снова попытался схватить меня за грудки, но так же, как и в прошлый раз, оставил это намерение. Его сведенные судорогой ладони снова коснулись моих плеч, и это вывело меня из себя. Бить его я не стал – просто толкнул в грудь.

Веса в нем было не меньше ста килограмм, но даже несильный толчок смог сдвинуть его с места. Он подался назад, споткнулся о тротуарный бордюр и в попытке восстановить равновесие влез на середину клумбы под окнами дома. И в это время откуда-то сверху раздался чей-то истошный вопль.

Я высоко задрал голову и увидел барахтающегося в воздухе человека. Он отчаянно махал руками в тщетной попытке остановить свободный полет, но сила тяжести неумолимо тащила его вниз и, как мне показалось, прямо на толстяка. Тот уже обрел равновесие, но пока еще не сообразил, какая опасность угрожает его жлобскому существованию.

Он два раза пытался схватить меня за грудки, но так и не смог этого сделать. Зато я без всяких тормозов цепко взял его за лацканы пиджака.

– Да я! Тебя!..

Если толстяк взывал на меня кары небесные, то в самую пору самому было выходить из-под их удара. Сам он этого сделать не мог – в силу, а точней, в бессилии своей физической и умственной немощи. Поэтому я, схватив его за грудки, с силой потянул на себя. Шаг назад и в сторону, инерционный проброс жертвы мимо себя… Подножку я ставить не стал: и не хотел, и времени на это не оставалось.

Толстяк вылетел с газона на тротуар. Я не видел, как он врезался в передок своего джипа, но услышал гулкий шлепок, с каким он обнял капот машины. Спустя мгновение под визг сработавшей сирены на то место, с которого я только что сдернул жлоба, на газонную траву глухо шмякнулась жертва свободного падения.

Сила тяжести – это наше все. Без нее человек не смог бы ходить, выращивать хлеб, строить и созидать. Да что там – без всемирного тяготения человечество в один мах превратилось бы в многомиллиардное летающее стадо, нас бы пачками уносило в радиоактивную ледяную мглу космоса. Сила тяжести для нас – больше чем друг. Но в то же время она страшней, чем самый лютый враг. Достаточно было увидеть, как безжалостно шарахнула она о землю тело несчастного. Этот ужасный хруст костей, звук, с которым в один миг лопнули его внутренности.

– Ничего себе покурить вышел, – растерянно пробормотал я и непроизвольно провел рукой по своей лысине, как будто прилаживал вздыбленные волосы.

Человек безжизненно лежал на боку. Одна рука отброшена в сторону, другая примята телом, левая нога сломана была так, что на месте коленки, пронизав ткань трикотажных треников, торчала сломанная и окровавленная кость. Скрученная с шейных позвонков голова была вывернута за спину; из уха под смятую нижнюю половину лица струйкой стекала кровь.

А за спиной продолжала выть сигнализация. И до толстяка только-только стала доходить суть происходящего.

– Да я… Тебя…

Возмущение в его всхлипах становился все жиже, а страх – все гуще.

– Это что такое? – жалко пробормотал он.

Я даже не теплился желанием объяснять ему, кто сейчас мог распластанно лежать под этим, отнюдь не легковесным, телом. И времени на это не было, и язык присох к нёбу.

Я еще не знал, что за человек разбился насмерть на моих глазах, но рука инстинктивно полезла под куртку, один палец рефлекторно сщелкнул с кобуры ремешок фиксатора, два других подцепили рукоять пистолета. И только когда «макаров» со всей основательностью лег в мою ладонь, я догадался задрать вверх голову и посмотреть, откуда этот человек мог вылететь.

Двенадцать этажей, одиннадцать балконов надо мной. Первую полудюжину можно отбрасывать смело. Разумеется, в лепешку можно разбиться и с высоты седьмого этажа, но я видел, с какой высоты летел доморощенный Икар. Сейчас, наспех проанализировав кадры из оперативной памяти, я мог сказать, что это был как минимум девятый этаж… А гражданин Берестов, кстати сказать, жил в сорок второй квартире. А это десятый или даже одиннадцатый этаж…

Гражданин Берестов!

– Эй, ты чего? – пугливо шарахнулся от меня толстяк.

Наверное, я выглядел устрашающе. В глазах вспыхнули проблесковые маячки милицейской сирены, взрывная энергия швырнула меня в сторону подъездной двери, а чего стоил звонкий лязг, с каким я передернул затвор пистолета. Впрочем, сейчас мне было абсолютно все равно, как реагирует на меня жлоб. Лишь бы только в спину не выстрелил, что вряд ли…

Но все же мне пришлось вернуться к нему. Дверь в подъезд была закрыта на замок, открыть который можно было только с помощью кода или ключа «Тайч-Мемори».

– Иди сюда, придурок! – гаркнул я в его сторону.

Можно было наставить на толстяка ствол пистолета, но, в отличие от него самого, в своем собственном разумении я слыл человеком воспитанным, поэтому предъявил ему служебное удостоверение, и даже в развернутом виде.

– Капитан Петрович! Уголовный розыск!

Красные корочки подействовали на него, как солнечный свет на упыря-вампира. В горстку пепла он не превратился и даже лицо не стал закрывать, но к своей машине испуганно попятился.

– Дверь, говорю, открой!

– Я… Я не могу… – отступая, растерянно мотнул головой толстяк. – Я не знаю, как…

Я мог бы нагнать его, хорошенько тряхнуть, чтобы вытрусить из него страх. Но какой в том толк, если у него нет ключей от дверей?

Вопрос, что делает он во дворе чужого для него дома, мне в тот момент в голову не приходил. Возможно, я бы и задался им, если бы дверь вдруг не открылась изнутри. Мимо меня гордо пробежал пуделек в клетчатой жилетке, за ним, вперевалку ступая, прошла грузная женщина лет пятидесяти.

Я не стал ждать, когда собачница заметит труп своего соседа. Если надо будет, я пообщаюсь с ней позже, а сейчас мне нужно было спешить наверх, в квартиру, которую столь нехарактерным для людей способом только что покинул жилец. Или, вернее, нежилец.

Сколько помню себя, всегда занимался спортом. Гимнастика, бокс, самбо. Уважал тяжелую, но терпеть не мог легкую атлетику, а если точней, то все, что связано с бегом. На татами, на ринге с дыхалкой все в порядке, а начинаю бежать, все – как будто сердце из груди вынимают. То же самое и с преодолением высоты. Горный туризм – пожалуйста, здесь я как рыба в воде. Но стоит мне начать восхождение на время, дыхалка начинает хватать меня за горло и тащить вниз. И сейчас я бы мог забраться на двенадцатый этаж пешком, но только медленно, не торопясь. Но беда в том, что нужно было спешить, и мне пришлось делать над собой усилие, чтобы не соблазниться лифтом.

По своему и чужому опыту я знал, что наемные убийцы, читай, профессионалы, как правило, не пользуются лифтом, покидая место преступления. Именно поэтому и боролся с самим собой, один за другим и быстро преодолевая маршевые пролеты. Задача усложнялась тем, что мне приходилось глушить тяжелое дыхание, чтобы оно глухим пыхтеньем не прорывалось наружу. И еще часть энергии уходила на то, чтобы смягчать мою поступь.

Я шел тихо, хотя уже на восьмом этаже мне стало казаться, что сердце чересчур уж шумно бьется в груди. Именно в это время откуда-то сверху послышались торопливые шаги. Судя по их частоте, навстречу мне спускались два человека.

На какое-то мгновение я замер, а затем быстро и бесшумно, как мне хотелось бы думать, спустился на площадку восьмого этажа. Притаившись в сумеречном пятачке меж двумя квартирами, навел пистолет на лестничный пролет, по которому вот-вот должны были проследовать двое.

Они были уже на площадке между восьмым и девятым этажом, когда послышался сигнал, с каким портативная рация сообщает о поступлении вызова. И тут же мое ухо уловило характерный щелчок и шипение в эфире. Затем я услышал и голос:

– Да… Мент?!. Понял!

А голос знакомый. Если я не ошибался, то в нескольких метрах от меня находился тот самый Шрам, за которым я и охотился. От предстартового волнения спина у меня покрылась «гусиной кожей», лоб слегка взмок, но ладонь, которая сжимала рукоять пистолета, оставалась сухой – верный признак, что с моими нервами все в прядке.

В тот момент мне было все равно, кто предупредил преступников об опасности. Но мне очень не понравилось, что они повернули назад. Я мог бы дождаться, когда они пройдут мимо, покажут мне спины, тогда можно было бы задержать их самому или как минимум поставить к стенке и держать на прицеле до прибытия наряда. Но ситуация изменилась, и теперь я вынужден был покинуть нагретое гнездышко и вылететь вслед за стервятниками.

Я старался двигаться бесшумно, но преступники уже были настороже, и седьмое чувство, которым они могли меня запеленговать, было у них обострено. И оружием, увы, они успели ощетиниться.

Первым мое появление заметил парень в джинсовой куртке с бритой головой и тонкой косичкой на затылке. Он прижимал пистолет к своему левому боку. И, учуяв опасность, лишь чуть-чуть развернулся ко мне и выстрелил, пробив пулей полу собственной куртки. Вышло очень эффектно, как в кино, а у меня не было семи реактивных двигателей, которые вмиг могли бы отбросить меня в сторону, прочь от траектории полета пули. Но красивый выстрел сам по себе оказался неточным. Стрелок промазал, и пуля завихрила воздушный поток у меня над ухом.

Но следующий выстрел мог оказаться гораздо более удачным. И чтобы его пресечь, я вынужден был нажать на спусковой крючок.

Я чувствовал, что ствол моего пистолета убойно смотрит в цель. К тому же у меня просто не было времени, чтобы опустить его. Да и глупо было в моей ситуации метить в ноги. В данной ситуации от смерти меня мог спасти только выстрел на поражение. И я произвел его…

Пуля попала точно в затылок. Но я не стал смотреть, как падает вниз срезанная выстрелом косичка. Все мое внимание было привлечено к Шраму, который уже выводил на меня руку с пистолетом. Он не собирался пытать судьбу эффектным, но не эффективным выстрелом от бедра. Он опережал меня, поэтому мог позволить себе вогнать в меня пулю наверняка с более удобного положения.

Шрам развернулся ко мне лицом, и пистолет, как положено, держал в правой руке. Но именно это и могло меня сейчас спасти. Перила лестницы мешали ему быстро сместить руку вправо, а у меня как раз была возможность перескочить через них, сменить один лестничный марш на другой.

Я нырком перебросил руки и голову через перила, скользнул по ним животом, проваливаясь вниз. Левой рукой зацепился за нижнюю поперечину железных прутьев, к которым они крепились. Теперь я мог быстро перебросить через себя ноги, в кульбите встать на них.

Я смог исполнить этот трюк. Но под грохот выстрела и с пулевой пробоиной в икроножной мышце. К счастью, я не успел испугаться и внушить себе, что эта рана должна парализовать ногу. Поэтому без помех перекувыркнулся через плечо, забросив обе ноги на верхние ступеньки следующего марша.

С точки зрения комфорта положение мое нельзя было назвать хорошим. Раненая нога вклинилась в теснину между железной полосой нижней поперечины и верхним срезом ступени. Здоровая нога была задрана вверх так, что со стороны могло показаться, будто я тщетно пытаюсь почесать пяткой себе за ухом. Нижняя часть туловища при этом лежала на боку, а верхняя – на спине. Голова находилась на лестничной площадке, а локоть правой руки опирался на ступеньку следующего вверх по высоте марша. Лежать было жуть как неудобно, зато в правой моей руке находился пистолет, а краем глаза я худо-бедно мог видеть площадку восьмого этажа. Именно там и появился Шрам.

Он явно не ожидал, что я смогу так быстро вывести свой пистолет на линию огня. И потому оказался в шкуре охотника, который с дробовиком гнался за подстреленной уткой, а напоролся на матерого секача, несущегося прямо на него.

Он тоже мог стрелять, но я первым нажал на спусковой крючок. И мне чертовски повезло, потому что пуля попала преступнику в правый бок, отчего руку с пистолетом повело резко вверх, и последующий затем ответный выстрел не причинил мне никакого вреда.

Я снова нажал на спуск и на этот раз прострелил парню коленную чашечку. Свирепая боль скрутила его в графский вензель и заставила выронить пистолет.

Мне осталось только собрать части своего тела в единое целое, подойти к раненому преступнику и, уложив на живот, защелкнуть на его руках стальные браслеты. Признаться, сделать это было нелегко, поскольку парень извивался подо мной, как глист на зеркале микроскопа, а сила у него в руках ощущалась зверская.

Я справился с одним преступником и подошел к другому, который, по моим предположениям, не мог оказать сопротивления. Он действительно был мертв и лежал, уткнувшись лицом в бетонную ступеньку. Кровь из-под его головы вязко стекала с лестницы и уже залила ему грудь. Что ж, а ля гер ком а ля гер.

Возможно, это был тот самый тип, который на кладбище вытаскивал из мини-вэна труп девушки. Если так, то где-то недалеко должен был быть еще и третий, тот, который застрелил Юрку. Возможно, он находился где-то в машине во дворе дома. Видимо, он заметил, как я махал корочками перед лицом невоспитанного толстяка, поэтому и смог предупредить своих. Правда, сделал он это поздновато, но тем не менее… Может, он до сих пор находится внизу… Кстати, я мог связаться с ним прямо сейчас.

Я подошел к Шраму, обыскал его, вынул из кармана куртки рацию, спустился на лестничный пролет вниз, чтобы не слышать, как он скулит, и вышел в эфир.

– Давай сюда, мента прибрать надо, – хрипящим голосом сказал я.

Сейчас должен был последовать вопрос, что у меня с голосом. Я готовился ответить, что меня ранили, но в эфире стояла тишина. Одно из двух – или преступник отключил рацию, или не купился на мою уловку.

Я должен был спуститься вниз, обследовать близлежащие машины, но где гарантия, что при этом я не нарвусь на бандитскую пулю? И если в руках у преступника снова окажется автоматическое оружие, тогда мне точно придется отправиться вслед за Юркой. К тому же у меня разболелась раненая нога, и мне нужно было заняться ею, пока я не истек кровью.

Но сначала я связался со своим начальником, в нескольких словах обрисовал ситуацию и с небрежностью красующегося ковбоя сообщил, что Шрам обезврежен и взят с поличным.

Я задрал штанину, пальцами нащупал входное отверстие и тут же выходное. Оказывается, пуля прошла навылет. И кровоточила рана не очень. Как всякий уважающий себя опер, я всегда имел при себе носовой платок, чтобы, например, вещественное доказательство в него бережно завернуть, если, конечно, размеры позволяли. Поскольку ничего такого за последнее время класть в платок мне не приходилось, а сопливостью я не страдал, то был он относительно чистым. Его я и наложил на рану, а сверху обмотал ногу собственной футболкой – несвежей, увы, и потной.

Нога разболелась еще больше, стала опухать, но, как бы то ни было, первую помощь я себе оказал. И теперь мог взяться за Шрама, который также истекал кровью.

Для начала я перевернул его на спину. Парень уже не скулил. И смотрел на меня, до крови закусив губу. Взгляд страшный, ненавидящий, из самых глубин черной души.

Я снял с пояса кожаный ремень, сложив его вдвое, хлопнул себе по ладони. И взглядом показал на простреленную коленку, из которой толчками струилась кровь. О ране в боку я тогда почему-то не думал; может, потому, что лилось из нее не так сильно.

– Могу жгут наложить. А могу и не наложить. Будешь со мной дружить – выживешь, нет – сдохнешь… Кто ты такой, как зовут?

Я – мент, и мою дружбу можно было купить всего-то за чистосердечное признание. Но парень не хотел этого понимать. И молча смотрел на меня, пытаясь насадить мою волю на вилы своего пристального взгляда.

Тогда я еще раз, более тщательно, обыскал его, но так и не нашел никаких документов. Даже телефона при нем не было. Только пистолет, запасная обойма и квадратик презерватива в маленьком кармане джинсов.

– Это ты правильно делаешь, – сказал я, бросив упакованную резинку в карман своей куртки. – А то залетит какая-то бедняжка, родит потом такого же урода, как ты…

Мне нужно было пронять задержанного, разозлить его, разговорить, но тот плотно сжимал губы, пытаясь прожечь меня взглядом.

– Один уже залетел, – продолжал я. – По твоей милости. С десятого этажа на землю. Берестов его фамилия. Друг твой, да?

Шрам упорно молчал, и злиться начал я.

– А хочешь, я тебе вторую коленку прострелю? И скажу, что так и было…

Я приставил ствол пистолета к здоровой коленке, и парень дернулся, как будто я уже выстрелил в него. Страх перед болью сильно тряхнул его изнутри, но не вытряс ни единого слова. Я мог бы подумать, что имею дело с глухонемым, если бы никогда не слышал его голос.

– А могу и в первую пальнуть!

Я изобразил садистское возбуждение и навел пистолет на простреленную уже коленку. Шрам в ужасе зажмурил глаза. Он очень боялся боли, но при этом продолжал играть в молчанку.

– Считаю до трех… Два… Будешь ты говорить или нет?

Парень продолжал жмурить глаза, но молчал, как заливная рыба.

– Я спрашиваю, как тебя зовут?

Как об стенку горох.

– Что за девушку ты привез на кладбище?

Тишина, как в могиле.

– Ты хоть понимаешь, что ты моего друга убил! Ты хоть понимаешь, что я тебя сейчас самого пристрелю!

Шрам все понимал, но продолжал молчать.

А пристрелить его я уже не мог. За мной теперь наблюдала старушка из квартиры на восьмом этаже. Она не грозилась, не причитала, просто смотрела на меня, высунув голову из-за угла правого межквартирного отсека. Да и нельзя было убивать Шрама. Это сейчас он отмалчивается, а попадет под настоящий пресс, быстро разговорится. И то, чего не знает, вспомнит.

Майор Марцев прибыл на место вместе с оперативно-следственной группой. Осмотрел мою ногу, покачал головой и велел срочно везти меня в больницу.

– Да пустяки, как на собаке заживет.

Я крепился, но боль в ноге становилась все сильней. И в конце концов я стал кусать губы, чтобы сдержать стон.

В больнице мне сделали обезболивающий укол, обработали рану, по науке наложили повязку и на кресле-каталке доставили в палату, где молоденькая медсестра показала мне мою кровать.

Девушка была хорошенькая, мне очень хотелось спать, и я был совсем не прочь, чтобы она нежно укрыла меня до плеч и пожелала спокойного сна. Но моя оперская душа при этом рвалась в райотдел, чтобы принять участие в допросе задержанного мною Шрама. Ведь он мог рассказать очень много интересного… Но скоро я успокоился, вспомнив, что его самого должны были доставить в больницу. Ему введут наркоз, сделают операцию, и он еще не скоро сможет говорить. К тому времени я уже буду на ногах.

Глава 3

Я махнул рукой, будто ладонью-саблей обрубал крамольную мысль.

– Эх, Лида, Лидочка, хорошая ты девушка, женился бы я на тебе, но…

– Что «но»? – с показной беспечностью и весело улыбнулась она.

Дескать, мне все равно, что ты сейчас скажешь, все равно, замуж за тебя не собираюсь… И все равно в ее глазах сквозила досада. Ей уже далеко за двадцать, а она все не замужем, и потому обидно, что никто не зовет.

Не хватало ей чего-то, чтобы найти жениха. Ростом невысокая, худенькая и хрупкая. Густые русые волосы, длинная шея, красивые кисти рук, нежная чистая кожа матового оттенка. А вот на лицо не очень – низкие надбровья, глаза выразительные, но маленькие, длинный с горбинкой нос, узкие скулы при широком выпирающем подбородке. И фигура не выдающаяся, потому как нечему там было выдаваться. Грудь плоская, как гладильная доска, халат над попкой пустой – казалось, хлопнешь рукой, будет вмятина…

Но при всех этих недостатках я смело мог назвать ее миленькой. Она была очень женственной и обаятельной, и мне нравилось ощущать ее присутствие. Был в ней ветерок очарования, и порой мне казалось, что я совсем не прочь наполнить им все свои паруса, чтобы покачаться с ней на волнах удовольствия на крепко натянутой цепи брошенного якоря.

– Не создан я для семейной жизни, Лидочка.

Я обнял ее за талию, но удержать не смог – хотя бы потому, что не пытался. Она легко и с улыбкой выскользнула из моих несмелых объятий, чуть отступила на шаг, замерла с укоризной и сомнением в глазах. Упрекала она меня за мою вольность, а колебалась в том, правильно ли сделала, что не подпустила меня к себе на опасно близкое расстояние. Или даже совсем не опасное…

– Цыганка мне нагадала, Лидочка, что не судьба мне жениться. Да я и сам знаю, что ни одна женщина не вынесет меня…

Она выразительно пожала плечиками. Похоже, она не согласилась со мной.

– Ты девушка очень хорошая. И ты бы вынесла меня, – я разудало подмигнул ей. – Но только с поля боя. А через всю жизнь – надорвешься… Да и какая у меня жизнь? С утра до ночи на службе. И если бы только это. То одни стреляют, то другие. А на днях чуть не убили… Вот скажи, Лидочка, ты хочешь быть вдовой?

– Ну и зачем вам такая жизнь?

– Это не жизнь, Лидочка. Это судьба… Ты никогда не задумывалась, почему люди становятся врачами, учителями? Зарплаты маленькие, существование нищенское, а они все равно ими становятся. Почетно? Может быть. Но дело, я скажу тебе, Лидочка, не в этом. Это предопределение свыше. Там, на небесах, у Бога все расписано, кому кем быть в этой жизни. Людей нужно учить и лечить, поэтому есть учителя и врачи. Земля большая, и на ней всегда есть то, что плохо лежит. А значит, воры были, есть и будут. Если существуют преступники, значит, должны быть менты. У нас тоже зарплаты не ахти какие, и пашем как проклятые, а все равно наше племя не переведется. Потому что, Лидочка, существует небесное распределение. Вот по нему я и попал в милицию… А ты попала сюда. И знаешь почему?

Девушка завороженно смотрела на меня, в застывших глазах какой-то восторг. И сама она как изваяние – не шелохнется.

– Э-эй! Ау!

Я провел раскрытой ладонью перед ее глазами, и она ожила.

– Заснула ты, что ли?

– Заснула?!. – в легкой растерянности задумалась она. – Может, и заснула… Голос у вас какой-то убаюкивающий…

– Разве?

Голос у меня густой, низкий – настоящий мужской бас. С раскатами грома его, да, сравнивали, но чтобы убаюкивающий…

– Ваш голос на грозу похож, – сказала она. – Грохочет где-то рядом, а совсем не страшно… Я люблю слушать грозу… Вы спрашивали, почему я попала сюда? Почему?

– Почему?!. – не сразу включился я. – Да потому что, Лидочка, есть вооруженные преступники, и если они стреляют в сотрудников милиции, значит, кто-то должен перевязывать им, бедным, раны, лечить, заботиться о них…

– О ком о них, о преступниках?

Лидочка всего лишь пыталась поймать меня на оговорке, и не ее вина, что гусарская бравада слетела с меня, как папаха с убитого казака.

– Ну да, и преступников тоже лечить надо, – вспомнив Шрама, нахмурился я. – Сначала лечить, а потом к стенке…

– А что, сразу к стенке нельзя? Или это не гуманно?

– Да меня гуманность мало волнует… Преступника сначала допросить надо, всю правду из него выбить, а потом уж на виселицу. И так вздернуть, чтобы он больше никогда земли ногами не касался…

Мне очень хотелось знать, кто сунул в петлю ту самую несчастную девушку с кладбища, чью личность пока не установили… А может, уже и установили. Что, если Шрам уже пришел в себя и дал показания?..

– Что-то не так? – спросила сестра, встревоженно всматриваясь в мое лицо. – Вам плохо?

– Нет, Лидочка, мне не плохо. Мне очень плохо… Как думаешь, я уже могу ходить?

Не дожидаясь ответа, я поднялся с кресла и самовольно сделал несколько шагов по процедурной. Вес тела я старался держать здоровой ногой, а на больной нагружать только передние мышцы голени. И все равно было неприятно. Но тем не менее боль не скрутила меня в бараний рог, и на ногах я удержался. Даже мог идти дальше. Но Лидочка с возмущением подкатила кресло сзади так, что я не смог устоять и сел в него.

– С ума сошли!

Она села передо мной на корточки, уложила раненую ногу себе на бедро и шустро распеленала ее.

– Точно, сумасшедший!

– Что там? – спросил я, когда она осмотрела рану.

– Да вроде ничего, нормально все, – неуверенно пожала она плечиками.

– Значит, я могу ходить, и мне за это ничего не будет?

– Куда ходить?

– Человека одного допросить.

– Какого человека?

– Арестованного… Они моего друга убили, Лидочка. Я должен убийцу найти…

– Но я ничем не могу вам помочь. Я могу вас только в палату отвезти…

– А мне, Лидочка, ничего больше и не надо, – кивнул я.

Одежда моя висела на рогатой вешалке, накрытая для порядка больничной простыней. Соседи по палате ничего не скажут: им все равно, куда я подался. И врачи меня не удержат, если вдруг встретятся на пути.

Но по пути мне попался мой начальник. Лидочка только везла меня в палату, когда он сквозняком прошуршал мимо нас. Халат на нем развевался, как чапаевская бурка.

– Яков Леонидович!

– Петрович! – сумбурно обрадовался он.

И сунул мне в руки пакет с апельсинами.

– А кефир? – в шутку спросил я.

– Может, лучше клизму? – в том же духе отозвался он.

– А есть за что?

– Вряд ли…

Марцев перенял у Лидочки каталку, сам отвез меня в палату. С кресла я встал без его помощи, сам перебрался на койку.

– Да ты уже как новенький, – улыбнулся начальник.

– Новенький на старых болтах. Но ехать точно могу…

– Куда?

– Шрама надо допросить… Или права не имею?

В конце концов, я задержал этого ублюдка, и кому, как не мне, им заниматься? Пусть только кто скажет, что это не так!

– Да, право ты, конечно, имеешь, – замялся Марцев.

Мне очень не понравилось выражение его лица. Обычно с такой миной предвещают две новости – одну плохую, другую не лучше.

– Что случилось?

– Нет больше Шрама, – развел руками Яков Леонидович. – Вчера ночью умер в больнице.

– Сам умер?

– Не вышел из наркоза.

– Не вышел или не позволили выйти?

– Не знаю, может, кто-то и добавил морфия. Но все чисто, никто ничего не видел.

– Не видел или не искали тех, кто мог что-то видеть…

– И не искали, – кивнул Марцев. – И ты сам должен понимать, почему.

Конечно же, я все понимал. Искать убийцу в данном случае – только новое дело возбуждать на месте старого. Тогда глухарь будет скакать на глухаре и глухарем погонять, и попробуй тогда их всех догнать. Гораздо проще списать смерть преступника на естественные причины, а на его труп повесить одинокого глухаря.

– На него Юрку списали? – потухшим голосом спросил я.

– Нет, на того, которого ты застрелил… На Шрама как спишешь, если ты его задержать пытался, когда в Стеклова стреляли? А тот мог находиться в засаде…

– Да нет, скорей всего, он находился в тот момент рядом со Шрамом… И вообще, почему Шрам? Личность его установили?

– Нет. Некому этим заниматься, ты же в больнице, – совсем невесело отшутился начальник.

– А если серьезно?

– Ни его не установили, ни этого…

– А девушка?

– Ну, мы же не совсем профаны… Танцовщица из ночного клуба «Эдельвейс», Зуйко Татьяна Борисовна, восемьдесят шестого года рождения. Проживает… Проживала в Днепропетровске, гражданка Украины…

Мне как-то не приходилось бывать в этом клубе. Слишком злые там цены, месячной зарплаты, говорят, не хватит, чтобы ночку там прожечь. Но также говорят, что траты стоят того. Казино там и ресторан, танцпол с навороченными диджеями и зажигательным стриптизом. Размах такой, что все остальные клубы и рядом не стоят, даже вместе взятые. Очень высокий уровень по всем показателями, и публика там соответствующая – золотая молодежь, братва, стареющие толстосумы с длинноногими присосками… Если где могла танцевать такая красотка, как Таня Зуйко, так это только в «Эдельвейсе». Даже удивительно, почему я сразу так не подумал.

– Эка ее откуда к нам занесло… Чем же она перед хозяевами провинилась?

– Перед хозяевами?! А почему именно перед хозяевами?.. Администратор заведения утверждает, что в ту ночь Зуйко в заведении не было. Позвонила из дома, сказала, что заболела, ей дали отгул, причем заслуженный…

– Чем заслуженный?

– А тем, что кого-то накануне подменяла… А может, и тем, чем ты подумал, – пренебрежительно хмыкнул Марцев. – Девушка она красивая, а подмахнуть для нее дело нехитрое. К тому же наркотики в ее крови нашли.

– Наркотики?! Какие?

– Эксперт затрудняется пока сказать. Похоже на экстази, но не то… Да и не в том суть.

– А в чем?

– В том, что Зуйко была девушкой легкого поведения. Может, потому она и взяла отгул, что работка на стороне подвернулась. Провела ночь со Шрамом и его дружками, а он отплатил ей за это черной неблагодарностью…

– Как он мог с ней познакомиться?

– Да очень просто. Увидел в клубе, заплатил за приват, договорился о личной встрече, она приехала к нему домой, ну а дальше ты знаешь…

– В клубе увидел? А что, фейс-контроль это подтверждает?

– Да нет, не видели таких, – пожал плечами начальник.

– Ну, видели не видели – дело десятое. И смерть Зуйко на них, с этим я спорить не собираюсь. А вот кто Юрку убил? Их как минимум трое было, и кто из них в Юрку стрелял?.. Не на того Юрку списали, не на того. Я убийцу подранил слегка, там кровь на памятнике, а тот целый был, ну, пока я его не упокоил… И отпечатки пальцев на памятнике были. Это его отпечатки?

– Нет, не его, – покачал головой Марцев. – И анализ ДНК еще не готов… Но это еще ничего не значит. Может, там за памятником двое стояли, в одного ты попал, а в другого – нет…

– А стволов там сколько было? Что баллистическая экспертиза показывает?.. Да и не нужна экспертиза: я сам слышал, что стрелок один был…

– Стрелял один, а другой мог просто рядом стоять… Этого другого ты и подранил…

– Эх, Леонидыч, белыми нитками дело шьем.

– А ты думаешь, я этого не понимаю?.. Из ГУВД начальство всполошилось, сказали, что дело закрывать надо. Дескать, убийцы найдены, а то, что погибли при задержании, так это, так сказать, издержки производства… Да, кстати, тебя, возможно, к ордену представят…

– Да плевать я хотел на орден. Юрка погиб, а его убийца отделался легким испугом. Юрка в земле лежать будет, а эта мразь эту самую землю топтать будет. Его же даже искать не будут!

Марцев молчал, низко опустив голову. Крыть ему было нечем. А меня распирало от злости.

– Начальство из ГУВД всполошилось, а какого, спрашивается, черта?

– Ну, это понятно. Дело поскорей закрыть и отчитаться. Дело, сам понимаешь, громкое…

– И со Стекловым громкое, и с этой Зуйко…

– Ну, с ней, скорее, частный случай.

– Это не случай, это система. Шрам не впервые труп на кладбище привез, там его знали, даже кличку дали…

– Шрама нет, он уже ответил за свои злодеяния.

– Его, может, и нет, а система осталась. Я, скажу тебе, четко отлаженная система. Берестов стал опасен – его выбросили из окна. Шрам попал к нам, и его самого убрали… Кто его убрал? Что за система за ним стоит?

– Там, где система, там организованная преступность. Пусть об этом у рубоповцев голова болит, а мы просто уголовный розыск, притом районного масштаба…

– Согласен я с тобой, Яков Леонидович, но с одной оговоркой. Эта система Юрку нашего убила. И мы должны с них спросить, иначе какие мы тогда менты?

– Начальство велело закрывать дело, – с упрямством обреченного мотнул головой Марцев.

– А вот мы возьмем и не закроем. Что в этом противозаконного?

– Мне уже сорок лет, Петрович, а я все еще майор. А мне начальника криминальной милиции предлагают, в РОВД Южного округа…

Этим было сказано все. Купили Марцева, потому и не хочет он лезть на рожон. И мог ли я его осуждать за это?.. Мог. Но не стал этого делать. Выскочка Семиряднов лет через пять уже полковником станет, а Марцев так и будет тянуть майорскую лямку начальника угро районного масштаба. А ведь ему тоже хочется большим человеком быть.

– Тебя, Петрович, на свое место рекомендовать буду, – понуро сказал майор.

– Юрка твое место занять мог бы. А не займет, – удрученно мотнул я головой. – Потому что нет Юрки…

– Его уже не вернешь.

– Да, но его убийца на свободе разгуливать будет…

– И что ты предлагаешь? – настороженно, исподлобья посмотрел на меня Марцев.

Я бы не сказал, что Яков Леонидович упал в моих глазах. Я хорошо помнил, как он отбил меня от прокуратуры, когда мне шили неправомерное применение штатного оружия. Дело тогда до трагикурьеза доходило. Грабитель в меня стрелял из «ТТ», но в тот момент, когда его настигла моя пуля, у него в пистолете закончились патроны. Получалось, я убил безоружного человека. А откуда я тогда мог знать, что ему больше нечем стрелять? А прокурор тогда молодой был, злой, ему свежая кровь требовалась, для быстрого служебного роста. И если бы не Марцев, высосал бы меня этот вампир от юстиции.

Не то чтобы начальник меня разочаровал, но и союзника в нем я уже не видел. Поэтому и не стал делиться с ним своими соображениями.

– Ничего я не предлагаю. Нога у меня больная, лечиться мне надо. Здесь, в больнице, не хочу, а дома бы недельку отдохнуть – милое дело.

– Скажем так, отдых ты заслужил, – кивнул Марцев. – Так же, как и отпуск по болезни.

– Тогда домой меня отвези.

– А разве тебя выписали?

– Эх, стареешь ты, Яков Леонидович, – с невеселой улыбкой подмигнул ему я.

Стареть Марцев не хотел. И врачей он не боялся. Поэтому и помог мне сбежать из больницы, посадил в свою новенькую «десятку».

– С ветерком довезу.

Квартиру я получил в прошлом году, из старого фонда, зато не служебную, а в собственность. Однокомнатный вариант, как, впрочем, и полагалось холостяку.

Можно было бы оформить фиктивный брак с какой-нибудь матерью-одиночкой, тогда бы мог получить двухкомнатную квартиру, но я хоть и авантюрист по натуре, но вовсе не жлоб, чтобы хапать. Хотя меркантильные соображения, признаюсь честно, имелись: ведь одну комнату обставить гораздо легче, чем две. Был и еще один момент, который мог бы удержать меня от представленной махинации. Фиктивная жена могла предъявить законные права и на меня, и на жилье. С женщинами воевать я не люблю, поэтому, чтобы избавиться от этой фикции, пришлось бы пожертвовать квартирой. И остался бы я бобылем на голых бобах…

А квартирка у меня знатная. Дом старый, блочная пятиэтажка хрущевской эпохи, зато выходил на набережную с разбитым на ней городским сквером. Один вид на Обь чего стоил. И воздух здесь всегда свежий, а может, и целительный. Не надо лекарств, поставлю раскладушку на балкон, и через пару дней от раны только рубец останется. Во всяком случае, хотелось в это верить.

Но в тот день я не смог добраться даже до квартиры. Марцев высадил меня возле подъезда, дальше я пошел сам. Но на пятый этаж подниматься не стал. По мобильнику вызвал такси. К тому моменту, когда машина подъехала, начальник уже убрался и не мог видеть, куда я поехал.

А понесло меня на улицу Белинского, в квартиру Берестовых, куда я так и не смог добраться в прошлый раз.

Во дворе дома на всякий случай осмотрелся. Как будто среди припаркованных здесь машин мог оказаться темно-серый мини-вэн, знакомый мне по кладбищенской истории. Но не было ничего похожего. И опасностью здесь не пахло. Женщины со своими отпрысками на детской площадке, чуть поодаль худой, костлявый, как Кощей, мужчина с грозным бультерьером на поводке, но без намордника, два пацаненка со смехом, под барабанный гул бегут по крышам гаражей. И под окнами дома все спокойно, ни единого трупа на газоне. И о недавнем происшествии ничего не напоминает.

Траурным духом повеяло на меня из квартиры, куда я стремился. Дверь мне открыла довольно-таки молодая на вид, потемневшая от горя женщина в черном платке. Бросив взгляд через ее плечо, я увидел завешанное белой тканью зеркало. В воздухе витал запах валерьянки.

Я достал из кармана удостоверение, представился:

– Капитан милиции Петрович.

– Что-то случилось? – насторожилась женщина.

– А что еще могло случиться после того, что уже произошло? Николая Трофимовича уже не вернешь, – скорбно вздохнул я.

Женщина кивнула, соглашаясь. Хотела что-то сказать, но из глаз хлынули слезы и, видимо, перехватило дыхание.

– Насколько я понимаю, вы вдова Николая Трофимовича?

Она кивнула.

– Убийцы вашего мужа наказаны.

– Я знаю, один убит, другой ранен…

– И тот, который был ранен, уже на том свете. Умер в больнице… Не думаю, что вам жаль.

– Своими бы руками иродов!..

– Может, вы пропустите меня в квартиру? А то как-то неудобно на пороге…

Женщина замялась. Она явно не хотела пускать меня к себе в дом. Понимала, что должна была это сделать, но естество ее противилось. Видно, не из тех она людей, для кого сотрудник милиции – друг, товарищ и брат.

– Да и нога у меня болит, еле стою. Бандитская пуля. Убийц вашего мужа задерживал…

– А-а, так это вы в них стреляли! – встрепенулась женщина и распахнула передо мной дверь.

Вряд ли она хотела видеть во мне друга или брата, но, похоже, признала во мне товарища по несчастью.

От напряжения рана разнылась, нога разболелась – каждый шаг давался мне с трудом, и все же я заставил себя осмотреть всю квартиру. Три комнаты, кухня, приличный ремонт, хорошая мебель. Скорбная тоска и мертвая тишина. На стене в зале висели часы, но секундная стрелка мертво стояла на одном месте.

– Я смотрю, время для вас остановилось, – сказал я, доковыляв до балконной двери.

– Коли нет, зачем мне время? – тоскливо пожала плечами женщина.

– А зовут вас как? – спросил я, осматривая балкон.

– Юлия Петровна.

– Ну, для Юлии Петровны ты еще молода…

Фрамуга балконного остекления открывалась легко. В этот оконный проем и выбросили тело бедняги Берестова… Может, и не в этот, может, в соседний, но уточнять я не стал. Не было смысла рисовать картину преступления. Убийца установлен, дело в связи с его гибелью закрыто. В связи с происшествием хотелось знать только одно: как преступники проникли в эту квартиру – хитростью, нахрапом или Берестов открыл им дверь, как старым друзьям?

– И Рита еще молодая, ей всего двадцать пять, – вспомнил я Юркину жену. – И так же, как и ты, осталась вдовой.

– Это вы о чем?

– О ком. О жене моего друга. Сначала преступники убили его, а потом пришли за твоим мужем. Такая вот последовательность… – я нарочно взял паузу, чтобы Юля втянулась в нее, задумалась. И неожиданно для нее хлестко спросил: – Ты их знала?

Представьте себе студента, заснувшего на лекции. Вопрос преподавателя застает его врасплох, он просыпается и отчаянно делает вид, что вовсе не спал. Именно поэтому на поставленный вопрос он отвечает быстро, скороговоркой. Если он знает ответ, то озвучит его четко, если нет – выдаст невнятную отсебятину. Главное, молчать он не станет. Сначала скажет, а потом уже подумает.

То же самое случилось и с Юлей.

– Лучше бы не знала, – не раздумывая, сказала она.

– Но ведь знала!

– Я знала? – спохватилась она. – Я не знала… Кто вам такое сказал?

– Да есть информация, – нагнал я туману.

– Но я их не знала… Даже в глаза не видела…

– Что, и следователь с тобой не беседовал, их фотографии не показывал?

– Был следователь. И фотографии показывал…

– Но ему ты не сказала, что знала их. Ему не сказала, а мне сказала.

– И вам ничего не говорила.

– Говорила, Юля, говорила. Да я и сам знаю… Дело дрянь, Юля. Они убили твоего мужа только потому, что он знал их. И машину свою на них оформил, по доверенности… По доверенности, да?

Сомкнув губы, девушка отвела в сторону взгляд. И руки на животе скрестила – защитный жест, против меня. Значит, задел я ее за живое.

– Они убили твоего мужа, могут убить и тебя. Ты, Юля, должна это понять, – наседал я.

– Как же они могут меня убить, если их уже нет? – резонно спросила она.

– Их двоих нет, а был еще и третий. И четвертый, пятый… Там целая организация, и ты должна это понимать…

– Какая организация?! Просто приехал, две ночи у нас переночевал, водку пил, – сдалась она.

– Кто приехал, кто пил?

– Ну, тот, которого сразу убили… Колька с ним на приисках познакомился.

– На каких приисках?

– Ну, золото там…

– И где эти прииски?

– Ну, где-то в Сибири.

– Мы тоже Сибирь, Юля.

– Ну, мы Западная Сибирь, а прииски дальше, – махнула она рукой на восток. – Сибирь большая. А где точно эти прииски, я не знаю…

– Название реки, места. На Колыме, может?

– Нет, он про Ангару говорил…

– Ну вот, уже точней… Значит, на приисках с ним познакомился… Что, много золота добыл?

– Да нет, немного. Но на ремонт хватило, ну, и мебель там…

– Значит, не зря золото мыл.

– Три года его не было. Мог бы и здесь эти деньги заработать… Лучше бы здесь был, чем с этим Витей…

– Значит, Витя его звали, приятеля твоего мужа… Один Витя, а другой, тот, который со шрамом, его как звали?

– Чего не знаю, того не знаю. У нас только Витя бывал…

– Коля на него доверенность выписал.

– Ну да, выписывал. Витя ему денег дал, Коля машину купил, на себя оформил, а вернул ему по доверенности…

– И на кого доверенность выписал?

– Ну, на Витю…

– А паспортные данные – фамилия, имя, отчество, год рождения, место?

– Ну да, там должно было быть. Доверенность через нотариуса выписывали.

– Далеко нотариальная контора?

– Да нет, на соседней улице… Знаете, у меня где-то копия есть…

– Юля, если ты ее найдешь, моя нога скажет тебе огромное спасибо, – взбодренно улыбнулся я.

– Что, сильно болит?

– Еле хожу.

– А чего без палочки?

– Да пока не обзавелся.

– Ну, я бы могла одолжить… – замялась женщина.

– А что, есть?

– Да Коля когда с приисков вернулся, палочка у него была. Медведь ему ногу подрал, он потому и уехал домой…

Палочку Юля нашла на балконе. Минуты за три обернулась. А с доверенностью дело затянулось.

Пока она искала копию документа, я изучил палочку вдоль и поперек. Типичная самоделка, вырезанная из лиственницы. И крепкая, и сырость ей не страшна. И отделана с душой, только вот колорит какой-то мрачный – очковая кобра обвивала палочку снизу до самого верха, капюшон ее покоился на изгибе, а раздвоенное жало тянулось до конца ручки.

За окнами уже стемнело, когда Юля наконец нашла копию доверенности. Но с такой палочкой, как эта, совсем не страшно было отправляться в ночь. Казалось, если что – сама кобра вступится за меня, смертельным зубом прокусит горло любому врагу… Конечно же, это была всего лишь иллюзия, ведь прежнего своего хозяина она от убийц не спасла…

– Жерновой Виктор Астафьевич, – прочитал я. – Семьдесят девятого года рождения, место рождения – поселок Верхние Пни, Низовский район, Иркутская область… Так, зарегистрирован там же… Значит, Верхние Пни… И что это нам дает?

– Что? – заинтригованно, как показалось мне, спросила Юля.

– Да ничего… Вот если бы знать, где он здесь обитал и с кем?.. Может, еще что-нибудь вспомнишь?

Но вспомнить она ничего не смогла. Или не захотела. Так и не узнал я, где жил и чем занимался Витя Жерновой в моем родном Черногайске.

Что-то подсказывало мне, что покойник был связан с ночным клубом «Эдельвейс» не только через стриптизершу Таню Зуйко. Но пока что в моем арсенале не было ничего такого, чем бы я мог подкрепить это предположение.

Глава 4

Палочка помогла мне существенно разгрузить простреленную мышцу, но все равно домой я еле добрался. Стиснув зубы, чтобы не вырвался стон, поднялся на пятый этаж. А там, как оказалось, меня ждал приятный сюрприз.

В тусклом свете лампочки под пыльным плафоном я увидел медсестру Лидочку. В голубой беретке, в блестящем синем плащике, в сапожках на шпильке она выглядела более привлекательно, чем в бесформенном белом халате.

– Ты за мной? – с натужной улыбкой спросил я.

Она официально строго свела брови к переносице, но было видно, что это показное. Она больше радовалась, чем сердилась.

– Как вы догадались?

– А разве я не говорил тебе, что умею читать мысли?

– И что я сейчас о вас думаю?

– То, что я поступил плохо. Для своей ноги.

– Вы поступили не плохо, вы поступили очень плохо. И я должна осмотреть вашу ногу…

Она пальцем провела по своей, весьма внушительных размеров сумке – будто собиралась нарисовать на ней красный медицинский крест. Возможно, там бинты, антисептик.

– Но тогда тебе придется пройти ко мне домой.

– А вы что, не пустите меня?

– Пущу, но с условием. Обращайся ко мне на «ты».

– Ну, я не знаю… – замялась она.

– Это должно создать иллюзию интимной обстановки.

– А вот этого не надо! – протестующе махнула она рукой.

– Что не надо, иллюзии или обстановки?..

– Вы меня смущаете.

– Сейчас повторишь… – сказал я, доставая из кармана ключи.

Открыл дверь, взял Лидочку за руку, провел ее в прихожую, помог снять плащ.

– А теперь повтори, давай: «Ты меня смущаешь»… Не «вы», а «ты»… Или я тебя уже не смущаю?

Она задорно улыбнулась, не размыкая губ, и кивком показала, чтобы я следовал в комнату. Признаться, я и сам только о том и мечтал, чтобы поскорей рухнуть в свое любимое и единственное в доме кресло.

Лидочка села передо мной на корточки, попыталась закатать штанину, но что-то у нее не заладилось. Тогда она велела мне вообще снять джинсы. И смотрела она при этом на меня так, что я сразу же проникся ответственностью момента, даже зубоскалить не стал по этому поводу.

Пока я разоблачался, она вымыла в ванной руки, вытерев их, увы, далеко не самым чистым полотенцем. Вернулась ко мне, снова склонилась над моей раненой ногой, осуждающе покачала головой, глядя на пропитавшую повязку кровь, сняла бинты.

– Убить вас мало!

– Кого «вас»? Я был один.

– Тебя убить!

– Уже лучше…

– Хорошо, хоть швы не разошлись.

На ее сумочке не было красного креста, но перевязочный материал действительно имелся. Она обработала рану, сменила повязку. И еще достала шприц, вскрыла ампулу.

– Скажи, я умру быстро или в муках? – спросил я, наблюдая за ее священнодействием.

– Типун тебе на язык!

– Типун на язык и яд в ягодицу, – с наигранной обреченностью проговорил я.

– У тебя все дома? – возмутилась она.

– В том то и дело, что дома никого нет. И никто не узнает, что это ты делала отравленный укол!

– Я не пойму, ты шутишь или нет? – напряженно посмотрела на меня Лидочка.

– Шучу. А на душе кошки скребут… Тут одному в реанимации на днях укол сделали. Не знаю, что там ему ввели, но из наркоза он не вышел…

– Кому одному?

– Да охотнику одному, который мне ногу прострелил…

– А-а!.. Так бы и сказал, а то тянешь кота за хвост!

– Кошку… Кошки на душе скребут, а не коты…

– А что, есть разница?

– Да нет, все равно, кто укол сделал, кошка или кот… э-э, женщина или мужчина, главное – результат. Весьма печальный результат. Оборвалась ниточка. Как мне теперь узнать, кто друга моего убил?

– Не знаю… – задумалась девушка. – Не знаю, кто укол сделал…

– А что, все-таки могли сделать?

– Могли?! – встрепенулась она. – Э-э, может, и могли… Я слышала про эту историю. У меня подружка в этой реанимации работает… Я с ней сегодня виделась. Она такая расстроенная была. Я спросила, что стряслось, а она мне и сказала, что преступник у них один лежал, а ночью умер. Она как раз дежурила в это время…

– Ее что, в чем-то обвиняют?

– Да нет. Но ее врач сказал, что пациент не должен был умереть… Может, и правда ему что-то вкололи. Ну, Галка так думает. Но я точно знаю, что она здесь ни при чем!

– А кто при чем?

– Ну, не знаю…

– А кто еще с твоей Галкой дежурил?

– Ну, врач был…

– Он мог укол сделать?

– В принципе, мог…

– А шишки на Галку валит?

– Да нет, вроде бы не валит, просто говорит… А может, и валит. Она в подробности не вдавалась. Спешила очень. Ее такой мужчинка ждал! – Лидочка восхищенно закатила глазки.

– Какой – такой?

– Ну, я бы не сказала, что красавчик… В меру упитанный… Или даже толстый… Но дело не в том.

– А в чем?

Перед глазами вдруг всплыл образ толстяка, с которым у меня вышел конфликт из-за его джипа во дворе дома на Белинского. Видно, слишком уж врезался мне в память и сам инцидент, и его главный виновник.

– Машина у него крутая… – Лидочка на мгновение задумалась. – Джип!

– Какой? Случайно не «БМВ»?

– Ну да, «БМВ».

– «Икс-пятый».

– Если честно, я не разбираюсь. Но большой…

– Значит, «икс-пятый», – решил я. – Случайно не серебристого цвета?

– Ну да, серебристого, – покопавшись в памяти, кивнула девушка. И мечтательно добавила: – Он ей дверцу открыл, руку подал, в машину помог сесть… Повезло Галке. А чем она лучше меня?

Вопрос остался без ответа. Во-первых, риторический, а во-вторых, я был не в том настроении, чтобы искать на него ответ.

– А лицо у него не такое вытянутое? Нос на свиной пятак не похож? – осененный догадкой, допытывался я.

– Ну, что-то вроде того, – не очень уверенно сказала Лидочка.

Но я уже чуял запах добычи, готов был вгрызаться в нее зубами, грызть на части.

Только что меня терзала боль в ноге, но сейчас я готов был уже сорваться с места, чтобы немедленно ехать к некой Галке, чтобы подробно расспросить ее о человеке, с которым она уехала.

Толстяк, с которым я сцепился на улице Белинского, больше был похож на придурковатого жлоба, чем на матерого уголовника. Но в тот момент, когда Берестова выбрасывали из окна, он находился возле его дома. Спрашивается, что он там делал, если у него не было ключей от входных дверей? А как испугало его мое служебное удостоверение!.. Но даже на фоне этих странностей я бы не смог предположить, что он был третьим звеном в цепи, которая задушила Таню Зуйко и выбросила из окна Колю Берестова.

Но Лидочка открыла мне глаза.

Если свинорылый жлоб действительно знался со Шрамом, ему жизненно необходимо было избавиться от него. Чтобы его имя не попало затем в протокол допроса. Он смог извернуться ужом, выйти на Галку, которая и помогла ему избавиться от подельника…

«Твое счастье, что рука у меня болит!» – вспомнил я вдруг фразу, которую произнес он, прежде чем протянуть ко мне руки. Одной левой хотел меня сделать. Не вышло… И еще я вспомнил, как махал он руками, пытаясь восстановить равновесие после того, как я толкнул его в грудь. Левой он двигал совсем не так активно, как правой… А ведь в левой руке он мог держать цевье пистолета-пулемета, направляя ствол на меня и на Юрку. И в эту руку я мог ранить его ответным выстрелом… Думал, что ухо стрелку отчекрыжил, а ведь мог просто попасть в руку, которой он опирался о крыло ангела…

А кто мог предупредить Шрама, что за ним идет мент, то есть я? Ну, конечно, свинорылый. Он малость замешкался, не сразу сообразив, что нужно выходить с ним на связь, но все же оповестил его об опасности…

Неужели этот самый толстяк и есть убийца моего друга? Ну и ну!

– С тобой все в порядке? – встревоженно спросила Лидочка.

– Не совсем… – отозвался я из глубины раздумья. – Мне бы с твоей Галкой увидеться…

– Зачем? – ревниво сощурила она глаза.

– Она красивая?

– А тебе что, только красивых подавай? – подбоченилась она.

– Толстячок наш красивых любит… – вслух подумал я. – Таня очень красивой была…

– Какая Таня?

– Твоя Галка может стать ее подругой. По несчастью… Ты хоть понимаешь, что живой он ее не отпустит!

Я и сам только что это понял… Толстяк только с виду простой и даже нелепый, но дело свое он знает. Не зря же он взялся подстраховать Шрама и Жернового. Меня убить не смог, но Юрке досталось, и сторож, который мог знать про него, тоже погиб. И Рыжего убили. Берестова выбросили из окна, самому Шраму не позволили выйти из наркоза. И что мешает толстяку со свиным рылом расправиться с Галкой, если она у него в руках?

– Лидочка, у тебя должен быть ее телефон, – рассудил я.

– Есть.

– Звони ей немедленно!

– Зачем?

Пока она искала в памяти телефон своей подружки, пока набирался номер, я в нескольких словах объяснил ей всю серьезность ситуации, в которой оказалась Галка.

– Абонент отключился или находится вне зоны доступа, – повторила за роботизированной барышней Лидочка.

– Возможно, отключился навсегда… – прокомментировал сообщение я. – Куда она с ним поехала?

– Ну, не знаю, она не говорила, – от волнения сбивчиво, но быстро ответила девушка.

– Когда это было?

– Вечером уже, я домой собиралась, мы с ней на остановке встретились…

– На остановке? То есть она собиралась уезжать на троллейбусе?

– Ну да… А потом он появился, остановился, она обрадовалась, села в машину, мне рукой помахала… Неужели все так серьезно?

– Значит, «БМВ» «икс-пять»… А номера запомнила?

– Нет…

– Черт!

Я крепко зажмурился, пытаясь выдавить из памяти картинки со двора дома на улице Белинского. Вот я подъезжаю к «БМВ» на своей развалюхе… Я должен был глянуть на номерные знаки машины, которую мог зацепить при парковке. Должен был и, наверное, глянул. Вот перед мысленным взором встало белое пятно номерного знака. Но только белое пятно, ни единой цифры или буковки.

Еще я вспомнил, как свинорылый пятился к своей машине. Но здесь я и вовсе не видел номеров. Значит, задняя табличка все-таки не ускользнула от моего внимания. И память должна была зафиксировать хотя бы пару цифр или букв из шестизначной комбинации. Но тогда в какой долгий ящик она их засунула?

Было у меня такое, и не раз – сотрется из памяти какой-нибудь нужный мне элемент, а потом, через время, выскочит из дальней корзины, встанет во весь рост, раскроется во всей красе. Но зачастую это случалось, когда надобность в том уже отпадала. Хотя был случай, когда деталь, всплывшая из памяти, помогла обличить преступника. Девушка отравила отчима, но выдала это все за самоубийство. Дескать, пришел домой в расстроенных чувствах, закрылся у себя в кабинете, капнул в фужер с вином цианистого калия и выпил. Все сходилось на этой версии. Вплоть до того, что на пузырьке с цианидом были обнаружены пальчики покойного. Дело возбуждать не стали, материал сдали в архив, а потом вдруг я вспомнил фужер, из которого была выпита отрава. Фужер стоял на столе. Я сам видел это своими глазами, когда осматривал место происшествия. Видел, но не придал этому значения. А потом вдруг этот фужер внезапно всплыл перед глазами. Тогда меня и осенило. Цианистый калий – яд мгновенного действия, и самоубийца должен был умереть мгновенно. И фужер бы он выронил из рук – не смог бы поставить его на стол… Правда, падчерица в убийстве не призналась. Но суд все равно вынес обвинительный приговор…

Может, я еще и вспомню номер серебристого джипа, может, он мне приснится во сне. Но когда это случится? Свинорылый нужен был мне сейчас, немедленно.

– А где твоя Галка живет, ты знаешь? – снова набросился я на Лидочку.

– Нет, – мотнула она головой. – Мы не очень дружим, просто по медучилищу знали друг друга, ну и в больнице – привет, привет…

– Ты не знаешь, а кто знает?

– Ну, Оксанка может знать… Но у меня ее телефона нет… У Светки ее телефон есть. Но она Галку не знает…

– Давай, давай, звони своей Светке!

Лидочка, что называется, села на телефон. И раздобыла-таки Галкин адрес.

– А дальше что?

– Что-что… Надо к ней домой ехать, родителям сказать, пусть заявление пишут…

– Но ты же сам – милиция.

– Нужно уголовное дело по факту похищения заводить. А для уголовного дела нужно заявление родителей. Тогда и похитителя можно будет в розыск объявить. К тому же еще и фотография потерпевшей нужна… Пусть заявление пишут, а я дело протолкну, чтобы не застряло.

Можно было объявить в розыск саму Галку – по подозрению в убийстве. Но тогда мне пришлось бы многое объяснить начальству, которое, увы, не заинтересовано в продолжении этого дела. И вряд ли кто одобрит мою самодеятельность. А так мать напишет заявление, что какой-то человек силой затащил ее дочь в машину, Лидочка это подтвердит, даст описание свинорылого толстяка, а уж я постараюсь, чтобы этому делу дали полный ход.

Лидочка все-таки сделала мне обезболивающий укол, и мы отправились к родителям Галки. Она сделала все, как надо, в самых мрачных тонах расписала, как некий господин на серебристом «БМВ» силой затащил Галку в машину. Мать схватилась за голову, отец – за перо, под мою диктовку написал заявление, а затем отвез нас в РОВД Центрального округа.

Оперативный дежурный знал меня хорошо и без долгих объяснений принял заявление, зарегистрировал его. Родителей я оставил на первом этаже, а сам вместе с Лидочкой направился на второй, к Вадиму Агранову, который дежурил в эту ночь.

Но дверь в его кабинет была закрыта, зато из мрачных глубин следственного отдела материализовалась фигура майора Семиряднова.

– Петрович, а мне сказали, что ты в больнице!

На его губах светилась фирменная мягкая улыбка, но в голосе сквозило снисходительное ехидство. Впрочем, я уже давно привык к этой его манере обращения к тем, перед кем не нужно выслуживаться.

– Как видишь, вылечился.

– А чего тогда хромаешь?

– А это для того, майор, чтобы ты спросил… Агранов где?

– Будет скоро, отпросился. Да ты не переживай, я это дело приму. Что там, похищение?

– Да. Заявление есть, свидетели…

– Ориентировку надо составить.

– Этим я сам займусь.

– Ну, давай, а потом ко мне. Похищение – дело серьезное, чего тянуть?

Я провел Лидочку в свой кабинет, включил компьютер, в который у меня была заложена программа «Фоторобот». Сначала я сам скомбинировал портрет свинорылого, а потом уже попросил девушку поправить меня, если я что-то упустил. Но, как оказалось, я попал в яблочко, и корректировать было нечего. Человек, которого я видел на Белинского, и «Галкин мужчина» были одним и тем же лицом.

С потерпевшей было проще. Родители Галины Свирцевой передали мне фотографию с изображением дочери. Девушка была снята зимой, на фоне отцовской «девятки», в распахнутой настежь дубленке, но без шапочки, с распущенными волосами. В глазах озорной блеск, на губах задорная улыбка, бодрая с мороза, румяная. И хорошенькая… Лидочка как бы невзначай толкнула меня в плечо, заметив, что я невольно залюбовался ее подружкой.

Олег долго вертел в руках снятое с принтера изображение предполагаемого похитителя, напряженно всматривался в его скомбинированное лицо, как будто искал в нем какой-то дефект.

– Что-то не так? – настороженно спросил я.

– Да нет, все так… В розыск объявлять надо, – с большим сомнением в голосе сказал он.

– Так в чем же дело?

– Дело заводить надо.

– Так в чем же дело?

– Не все так просто… Дело, ориентировки, план «Перехват». Это тебе не бублик маком посыпать.

– Если хочешь, я сам займусь этим.

– А на каком основании? Какое отношение ты имеешь к этому делу?

Мне очень не нравилось поведение Олега. Только что он рвался в бой, а сейчас вдруг на ручник встал. С чего бы это?

– Такое… Это медсестра моя, – кивком показал я на Лидочку.

– Твоя личная? – саркастически усмехнулся Олег.

– Не дорос я еще до личной медсестры.

– Тогда выражайся поясней.

Я мог бы выразиться по всем трем этажам, но не в присутствии же дамы.

– Лида ухаживает за мной, делает уколы, перевязки. А вечером она закончила работу, вместе с подругой вышла к остановке, там все и случилось…

– Что случилось?

– Этот гражданин! – я так ткнул в лицо свинорылого, что бумага под моим пальцем с треском лопнула. – Похитил гражданку Свирцеву! И гражданка Якушева видела это!

– А родители Свирцевой это видели?

– Нет.

– Тогда почему я вижу заявление только от них. Пусть и твоя… э-э, личная медсестра напишет заявление, подробно опишет случившееся… Хотя нет…

Семиряднов неторопливо открыл ящик своего стола, так же не спеша достал оттуда новенький бланк протокола, подул на него, как будто избавлялся от канцелярской пыли.

– Товарищ капитан, если вы не возражаете, я допрошу гражданку Якушеву, – официально и на «вы» обратился он ко мне.

– Лидочка, а ну-ка выйди! – попросил я.

Девушка послушно кивнула, поднялась из-за стола и направилась к выходу.

– Гражданка Якушева! – с недобрым удивлением во взгляде окликнул ее Семиряднов. – Я вас не отпускал!

– Слышь ты, майор, не ломай комедию! – стиснув зубы, прошипел я.

– Товарищ капитан, потрудитесь обращаться на «вы» к старшему по званию!

Олег смотрел на меня пристально и с бесстрашной насмешкой. Его совершенно не пугало, что думаю о нем я и что могут подумать другие. Я мог съездить ему по физиономии, но мне вдруг показалось, что именно этого он и ждет.

– Чего вы добиваетесь, майор? – зло, через нижнюю губу спросил я.

– Правды, и только правды… Вы, капитан, сами видели, как предполагаемый преступник затаскивал в машину гражданку Свирцеву?

– Нет.

– Тогда зачем вы вмешиваетесь в это дело? – с непоколебимым спокойствием, с полной уверенностью в своей правоте спросил Семиряднов. – Возможно, у вашей медсестры личная неприязнь к гражданину, которого она сейчас пытается оговорить. Возможно, он обещал, но не женился на ней, вот она ему и мстит. Мы поднимем на ноги людей, найдем этого гражданина, и выяснится, что никого он не похищал, а гражданка Якушева злостно его оклеветала. Что тогда? Кому тогда голову с плеч? Мне! Потому что я дал ход заявлению!

Семиряднов умел убеждать с точки зрения закона. И статьи нужные в качестве аргумента приведет, и случаи из практики, но сейчас его рассуждения не выдерживали никакой критики. Потому что он и сам не верил в то, что говорил.

– Во-первых, ничего тебе не будет, – язвительно хмыкнул я. – И ты сам прекрасно это знаешь. А во-вторых, если ты так боишься за свою шкуру, скажи, почему ты не задержал гражданина Берестова?

– Кого?! – встрепенулся майор.

– Берестова! Николая Трофимовича!.. Да, у него было алиби. Да, у тебя не было оснований для его задержания. Но ты оставил его дома, и поэтому его убили, выбросили из окна.

– Что ты такое несешь? – сошел с лица Семиряднов.

– Не «ты», а «вы», щенок! – с высоты белого коня махнул шашкой я. – Из-за тебя его убили, из-за тебя! И поверь, если этот факт получит широкую огласку, на твоей карьере можно ставить крест!

– Но у него… у него было железное алиби… – подавленно пробормотал Олег.

Я внутренне ликовал, наслаждаясь его поражением. Понял черт, кто ладана на него нагнать может, страшно стало. Карьерист недоделанный!

– Алиби у него было… А еще знаешь, что у него было?

Я не хотел щадить этого выскочку, поэтому поднялся со своего места, подошел к стоящему на сейфе ксероксу, пропустил через него доверенность и копию бросил на стол следователю.

– И что это такое?

– Жерновой Виктор Астафьевич, он же убитый мною при задержании преступник. На него Берестов оформил свою машину, за что и был им же выброшен из окна… Я смог дознаться. А ты нет. Почему?

– Потому что Берестов еще тем орешком оказался, – сконфуженно повел плечами Олег.

Отговорка оказалась неудачной, и я тут же дал ему это понять.

– Орешком?! Орешки колоть надо. А ты его дома оставил. Почему?

– Ну, и на старуху бывает проруха.

– Проруха!.. Молодой ты еще для прорухи!.. Напортачил ты, майор. Как расхлебывать будешь?

Семиряднов пальцами обеих рук поскреб затылок, будто вычесывал из него вшей. И обреченно махнул рукой.

– Значит, девушку, говоришь, похитили! Искать ее надо, срочно!

Олег взялся за работу с энтузиазмом, но мне показалось, что еще и с отчаянностью обреченного. Напугала его устроенная мною головомойка, не хотелось ему отвечать за прокол.

А может, и не прокол это был вовсе?..

В отделе я решил остаться до тех пор, пока ориентировки на свинорылого не разойдутся по всем постам, пока план «Перехват» не заработает в полную силу.

Лидочку я попытался отправить домой вместе с родителями пропавшей Галки, но куда там! Она оккупировала мой рабочий компьютер и залезла в Интернет. Я лег на диванчик, упокоил больную ногу. Она вызвалась осмотреть рану, но, запутавшись в Сети, забыла об этом. Плц-плц-плц, клц-клц. То на клавиатуре что-то наберет, то мышкой кликнет. Приятные звуки, тихие, убаюкивающие. А мне засыпать нельзя. Не для того я здесь. Минут через пятнадцать надо будет в дежурную часть зайти, узнать, как там движется дело…

Плц-плц-плц, клц-клц… Спать хочется. А нельзя… Забросив руку под голову, я немигающим взглядом зацепился за люстру под потолком. Три лампочки в ней. И мне, казалось бы, должно было быть до лампочки, смог Олег расколоть Берестова или нет. Но ведь он же не расколол его. И в изолятор не отправил. Почему?

Я вспомнил, как свинорылый пытался схватить меня за грудки. Жаль, что я не врезал ему тогда по физиономии. А ведь можно было и задержать его – за нападение на сотрудника милиции, находящегося при исполнении служебных обязанностей… Впрочем, вспомнил я о нем не только потому, что мог взять его за жабры уже тогда. Покойный ныне Берестов представлял для него угрозу. А избавиться от опасного свидетеля помог ему майор Семиряднов. Вопрос, по какому он умыслу это сделал – по доброму или злому?

Едем дальше. Свинорылый снова попадает в поле моего зрения. Я пытаюсь объявить его в розыск, майор Семиряднов с готовностью берется за это дело, пока не узнает, кого именно нужно задержать. Рассмотрел физиономию на комбинационном портрете и резко изменил свое намерение. Почему?

И в том случае он сыграл на руку свинорылому, и в этом встал на его сторону. И это уже не случайность. Это закономерность. И вывод однозначный – Семиряднов знает свинорылого, более того, состоит в тайном сговоре с ним…

Возможно, сейчас он звонит своему протеже, чтобы сообщить ему об опасности.

Я вскочил с дивана, забыв о раненой ноге. Боль в голени быстро напомнила о ней, но на пятую точку опоры я опускаться не стал. Возможно, майор Семиряднов уже оповестил свинорылого, но я все равно вышел в коридор, опираясь на палочку-выручалочку, дохромал до его кабинета, дернул за ручку двери с такой силой, будто ожидал увидеть за ней вопиющую крамолу. Но кабинет был закрыт на замок. А самого Семиряднова я обнаружил в дежурной части. Оказывается, он занимался тем, для чего я и задержался в отделе. Он организовал и возглавил оперативную группу, координирующую действия в зоне поиска, и сейчас контролировал ход оперативно-розыскных мероприятий в масштабе города, самолично связывался с дежурными службами, постами, патрульно-постовыми экипажами…

Упрекнуть его, казалось бы, не в чем. Да и не мог я ни в чем его обвинить – в официальном, разумеется, порядке. Но на заметку я этого парня взял. И с мыслью о том, что надо будет понаблюдать за ним, отправился в кабинет.

Семиряднов раскрутил маховик розыскной операции – можно было бы идти домой. Но я решил прилечь, перевести дух, дать передышку мышцам ноги. Лидочка на меня не обращала внимания, настолько глубоко зарылась в Интернет. И снова эти убаюкивающие «плц-плц-плц, клц-клц»…

Я и не помню, как провалился в сон. А когда проснулся, увидел, что Лидочки в кабинете нет. Компьютер гудит, на столе стоит ее сумочка, а она отсутствует. Может, в туалет вышла… Но шло время, а девушка не появлялась.

Часы показывали десять минут четвертого ночи, когда я отправился на поиски пропавшей без вести. Сначала я услышал ее приглушенный смех, а затем определил, что доносится он из кабинета Семиряднова.

Олег сидел в кресле, откинув голову назад и сунув руки в карманы брюк. Китель нараспашку, верхняя пуговица на рубашке расстегнута, ослабленный галстук сдвинут чуть в сторону. В глазах живой блеск, на щеках румянец, на столе – ополовиненная бутылка коньяка.

Лидочка тоже была тепленькая. И две верхние пуговицы на блузке были расстегнуты – хотя вряд ли мужской рукой. Похоже, до этого дело не дошло, хотя, возможно, к этому двигалось. В одной руке она держала пустой стакан, в пальцах другой дымилась дамская сигарета. Увидев меня, она смутилась, повела глазами в поисках пепельницы.

– О! Петрович! – запанибратски поприветствовал меня Олег. – А у нас тут допрос.

– С пытками или без? – мрачно и без желания пошутил я.

– Ну, это как Лидочка захочет! – развеселился Семиряднов.

– Я не захочу! – потушив сигарету, мотнула она головой. – И не допрос это…

– Ну как же не допрос! – бравурно изобразил удивление Олег. – Ты мне все про свою подругу рассказала…

– Что ты ему рассказала? – настороженно спросил я.

– А чего ты так разволновался, капитан? – с виду беспечно, но явно себе на уме спросил Семиряднов.

– Да ничего, просто поздно уже. Лидочке завтра на работу… Или нет?

– Не завтра, а уже сегодня, – робко поправила меня девушка.

– Тебе, Петрович, постельный режим прописан. Почему не соблюдаешь? – шутливым тоном, но, похоже, всерьез попенял мне Олег.

– Работа у меня, парень, такая, – сказал я, взяв Лидочку под руку.

– У всех работа.

– Вот и работай, а нам пора…

После случая на улице Белинского меня отправили в больницу, а мою многострадальную «Тойоту» – на служебную парковку перед зданием нашего РОВД. Мне стоило немалых сил доковылять до нее, и не хотелось, чтобы они были потрачены впустую. Если машина не заведется, придется выходить на дорогу, ловить такси. А Лидочка садилась в салон уверенно, даже не подозревая, насколько хрупок его микромир.

– Что ты ему про Галку рассказала? – спросил я, с опаской вставляя ключ в замок зажигания.

– Ну, ничего такого… – пожала она плечами. – Он спрашивал, я отвечала.

– Что ты отвечала?

– Ну, что Галку еще с училища знаю…

– Что кавалер у нее на джипе появился, да?

– Ну да… То есть нет… То есть я не говорила, что этого кавалера мы сейчас ищем…

– А Семиряднов не дурак, он догадается.

– О чем догадается?

Я разговаривал не с ней, а с самим собой. Поэтому в ответ отчаянно махнул рукой. Дескать, не твое дело… И с тем же отчаянием провернул ключ в замочной скважине. Стартер со скрежетом крутанул маховик двигателя, искра зажигания робко воспламенила бензиновый впрыск в одном цилиндре, более смело перескочила в следующий… Мотор завелся – машина могла ехать. Хоть какое-то приятное впечатление за эту ночь.

Я выехал на ночную улицу. Ощущение радости схлынуло, сравнявшись с банальным восприятием того, что автомобиль исправно везет меня по городу. И вместе с тем я почувствовал нарастающую тревогу. Семиряднов действительно не дурак, он поймет, что свинорылый нужен мне вовсе не потому, что похитил девушку… Но что за этим последует? Судя по тому, с какой легкостью толстяк избавлялся от свидетелей, мне могла угрожать опасность.

– Он про Галку не много спрашивал, – сказала Лидочка. – Он больше про тебя спрашивал.

– И что, интересно, он мог про меня спрашивать?

– Ну, про ногу, как рана, серьезная или так. Сказал, что ты лучший опер в городе, что таких людей беречь надо…

– Ага, и за мое здоровье полбутылки скушали, так я понимаю?

– Ну, коньяк хороший, – замялась Лидочка.

– Я так почему-то и подумал… Тебя домой отвезти?

– Ну, нет! Я уже сказала, что у подруги ночую!

– А где подруга живет? – насмешливо спросил я.

– Ты – моя подруга… То есть я хотела сказать…

– А ты ничего не говори. Подруга так подруга…

Когда я привез Лидочку к себе домой, часы показывали начало пятого утра. Над городом брезжил рассвет, а у меня смеркалось в сознании – так хотелось спать. А еще нужно было расстелить постель – себе на полу, Лидочке на диване.

Но ее такой вариант не устроил.

– Ты у нас больной, поэтому будешь спать на диване, – заявила она.

– А как же половая жизнь? – с трудом ворохнул языком я.

– Что?! – со вспышкой возмущения отозвалась она.

Вспышка на то и вспышка, чтобы мгновенно погаснуть.

– Ну, если ты хочешь, я могу лечь рядом…

Возможно, она покраснела, так говоря, но я не мог этого видеть, потому что сидел в кресле с закрытыми глазами. В принципе, мне и здесь было неплохо. Но если Лидочка решилась лечь со мной рядом, то лучше поскорей перебраться на диван. В конце концов, я не монах и не меньшевик в плане секса. И она давно уже не девочка. Словом, если природа требует своего, то почему я должен отмахиваться от нее руками?

– Я имел в виду, что спать на полу – это и есть половая жизнь.

– Ну, тогда я могу лечь на полу, – судя по голосу, смутилась Лидочка.

– Значит, половой жизнью будешь заниматься ты… А я буду просто спать…

– Ну и спи!.. Где у тебя белье?

– Там все, – показал я на платяной шкаф в гарнитурной стенке.

Я слышал, как открылась дверца, как зашуршали простыни в руках у Лидочки. Но этот звук окончательно меня убаюкал.

Разбудила меня боль в ноге. Я открыл глаза и в рассветных сумерках увидел склонившуюся надо мной девушку. Она меняла повязку, хотя вряд ли это было сейчас нужно.

– А теперь спать, – сказала она, закончив перевязку.

– С кем?

– Можешь со мной.

– А могу?

– Этого я не знаю…

Если она хотела спровоцировать меня на демонстрацию моих возможностей, то ей это удалось. Я взял ее за руку, притянул к себе, усадил себе на колени. Прошептал ей на ухо, что засыпаю первым, и языком коснулся мочки ее маленького и, как оказалось, сладкого на вкус ушка. Лидочка выдохнула из себя одобрительный звук и, откинув назад голову, шумно задышала.

Как женщина, она с удовольствием отдала мне инициативу. Но как медсестра перехватила ее, стоило мне только шевельнуть ногой, чтобы с ней на руках подняться в полный рост. Она не забыла о своей обязанности заботиться обо мне, поэтому сама спорхнула с моих колен, помогла подняться и, когда я рухнул на расправленную постель, оседлала меня.

– Мне кажется, ты должна мне сделать искусственное дыхание, – прошептал я.

– Именно это я и собираюсь сделать, – так же тихо отозвалась она.

Сначала она сняла с меня рубашку – видимо, для того, чтобы мне легче было дышать. Затем стащила с меня брюки – видно, решила, что излишки в одежде закрывают чакры, через которые должна поступать ко мне укрепляющая энергия из космоса. Она и сама разделась, чтобы открыть свою карму. Потом через рот вдохнула в меня силу своей камасутры, после чего более детально взялась за мою прану. Разумеется, возражать я не стал…

Я уже и не стремился к покою, но когда диван перестал скрипеть, покой все же показался мне долгожданным. Тишина раннего утра, душевное и телесное умиротворение. Но вместе с тем я ощутил и боль в ноге.

– Может, сделать обезболивающий? – спросила Лидочка.

Казалось, она прочла мои мысли.

– Ну, можно, – кивнул я.

Она сделала мне укол, и я тут же с удовольствием провалился в глубокий сон.

Глава 5

Каменный ангел взмахнул крыльями, но взлететь не смог. Зато разбудил меня, так сладко спавшего в обнимку с памятником.

Я сразу понял, что нахожусь на кладбище. На пару с Юркой я выслеживал гробокопателей, но, увы, впустую. С рассветом Стеклов махнул рукой и ушел домой, а я остался здесь, потому что сильно хотелось спать.

Но спал я, видно, недолго. Небо как было чуть светлым, таким и осталось. Ночь уже закончилась, но утро еще не началось. Время, когда покойники возвращаются из самоволки…

Ветер шумно зашуршал в кустах сирени, пышно раскинувшихся справа от меня. Но странно, над головой ни дуновения, на осиновом дереве, что стояло рядом со мной, ни единый листик не шелохнется. Или не ветер это вовсе?

Я посмотрел вправо и физически ощутил, как душа уходит в пятки. Потяжелели ступни ног, онемели – не поднять мне тела с надгробья, не убежать. А Шрам со своим дружком Жерновым шли прямо на меня. У одного кровавая рана в боку и зияющая дыра в том месте, где была коленка, у другого на тонком сосуде, свисая к подбородку, болтается выбитый глаз. Они шли, как зомби, ничего не замечая перед собой. И прошли в каких-то нескольких сантиметрах от меня, едва не задев носилками, на которых танцевала стриптизерша Таня Зуйко. Она крутилась на никелированном шесте, на верху которого, на Г-образной перекладине была закреплена веревка с петлей на хрупкой девичьей шее. Увидев меня, она беззвучно засмеялась и, спрыгнув с шеста, повисла на веревке.

Первым под землю провалился Шрам, за ним исчезли и все остальные. Но тут же на это место с высоты птичьего полета шлепнулось обезображенное тело Коли Берестова. Непонятно откуда появился вдруг майор Семиряднов в отутюженной форме, со своей неизменной папкой в руках. Он сел на корточки рядом с трупом, положил папку себе на колени и принялся что-то записывать карандашом. Увидев меня, он удивленно спросил, какого черта я здесь делаю.

«Я думал, ты с Лидочкой, – сказал он дребезжащим голосом, каким говорят актеры в кино с аномально плохой озвучкой. – Ты бы шел к ней, а то ведь и она здесь будет».

Я не хотел, чтобы Лидочка оказалась обитателем кладбища, поэтому дернулся. И проснулся.

Это был всего лишь кошмарный сон, и тем не менее на лбу от пережитого выступила испарина. И дыхание тяжелое, сбитое, как будто три километра пробежал.

Первым делом я попытался обнаружить Лидочку, но ее половина дивана была пуста, а в квартире угнетающе тикала тишина. Стрелки на часах указывали половину седьмого. Уже утро, а у Лидочки работа. Как же она, бедная, без сна?

Я протянул руку к телефону, лежавшему на журнальном столике за изголовьем, выудил из памяти ее номер, связался с ней. И облегченно вздохнул, услышав «алло» в ее исполнении.

– Ты где? – за строгостью в голосе я попытался скрыть нахлынувшую радость.

– Уже возвращаюсь. К тебе… Если ты хочешь, – спохватилась она.

– Хочу, конечно… А почему возвращаешься? Что, на работу не надо?

– Как это не надо. Я уже отработала…

– Так утро же!

– Здрасьте, ваше величество! Вечер уже… Ах, да! Извини, забыла предупредить. Я тебе снотворное вколола. И вместо обезболивающего, и чтобы спал крепко. А то знаю я тебя!

– Что ты знаешь?

– Что тебе на месте не сидится. А у тебя нога, между прочим…

Надо сказать, снотворное подействовало на меня благотворно: я чувствовал, что хорошо выспался, и нога совершенно не болела.

– Ты заслуживаешь прощения, – великодушно изрек я. – Так что давай быстрей, буду отпускать тебе грехи.

– У тебя хорошее настроение, – весело заметила она.

– Потому что я выспался.

– Олег так и сказал, что тебе нужно хорошо выспаться, – ошарашила меня Лидочка.

– Олег?!

– Ну да… То есть майор… э-э… забыла фамилию.

– Семиряднов?

– Да не важно…

– Он сказал тебе, чтобы ты мне снотворное вколола? – в недобром предчувствии спросил я.

– Ну, он, да, говорил. Но у меня своя голова на плечах. Если бы я не знала, что тебе надо…

– Ты сейчас где? – всполошенно спросил я.

– На остановке. Минут через сорок буду у тебя.

– Приедешь, жди меня на остановке, я тебя встречу, – решил я.

– Не надо, у тебя нога.

– Натура у меня такая, не могу без трудностей.

– Но у тебя ключей от квартиры нет. Я их забрала.

– Зачем? Семиряднов сказал?

От такого предположения тревога в моей душе усилилась.

– Нет, он здесь точно ни при чем. Просто тебя жаль стало…

– А то, что у меня запасные ключи есть, ничего?

– Иван, ну не надо! – просительно воззвала ко мне Лидочка. – Ну, хотя бы денек дома полежи. Тебе очень это надо. А я скоро…

Я внял ее уговорам и остался дома. Но прошло сорок минут, час, а Лидочка все не появлялась. Я позвонил ей на телефон, но компьютерный голос бездушно сообщил мне, что аппарат абонента отключен.

Я поднялся с постели, отправился в ванную, долго брился, чтобы хоть как-то отвлечься от страшных мыслей. А Лидочки все не было. И позвонив ей в очередной раз, я снова выяснил, что с ее телефоном не все ладно. И хорошо, если она находится при нем. А если мобильник уничтожен? Что, если вместе с ней?

Ключи от сейфа и рабочего кабинета лежали на специальной полочке в прихожей. Но на этой связке не было двух ключей от квартиры. Значит, Лидочка не вводила меня в заблуждение, когда говорила о них. Но я и не обманывал ее, когда сказал, что у меня есть запасной комплект.

Я закрыл квартиру, спустился к своей машине. И сегодня она меня не подвела, но я почему-то не воспринял это как добрый знак: слишком муторно было на душе. Вчера пропала Галина Свирцева, сегодня – Лидочка. Что, если это события одной цепи? Той самой цепи, которая тянется от танцовщицы Тани Зуйко…

Я доехал до остановки, на которой она должна была сойти, снова набрал номер ее телефона. Она не отвечала, но я все же пытался отгонять от себя траурные мысли. Я утешал себя тем, что Лидочка могла вдруг взять и разочароваться в моей скромной персоне. Ехала ко мне домой и вдруг решила, что я ей не пара, поэтому и отправилась к себе.

Человек я увлекающийся, но не влюбчивый. И при всем при том, что с Лидочкой мне было хорошо, я с легкостью мог расстаться с ней. Пусть она бросила меня, пусть уехала домой, но лишь бы с ней ничего не произошло страшного.

Я мог бы отправиться к ней домой, чтобы подтвердить свою версию, но у меня не было адреса. Но я мог выяснить его в отделе, ведь ее данные были записаны в заявлении, которое вчера подали родители ее пропавшей подруги. Поэтому я взял курс на РОВД Центрального округа.

Нога сегодня побаливала лишь слегка, и я относительно легко проделал путь от припаркованной машины до дежурной части, возле которой нос к носу столкнулся со своим непосредственным начальником. Похоже, он собирался уже уходить.

– Что, Петрович, соскучился без работы? – подначил меня Марцев.

– Хуже, Яков Леонидович, работа соскучилась по мне. Покоя не дает.

– Ну, ну, говорят, ты вчера тут покоя людям не давал, – увлекая меня за собой к выходу, сказал майор.

– Каким людям? – настороженно повел я бровью. – Семиряднову?

– И ему тоже.

– Жаловался?

– Нет, напротив, он сказал, что ты заслуживаешь только похвалы.

– Ну да, бойся данайцев, хвалу приносящих…

– Чего?

– Да так…

– С девушкой, говорят, приходил.

– Вчера с ней, – кивнул я. – А сегодня за ней… Пропала она. Вчера ее подруга пропала, сегодня она…

– Ну да, подругу похитили.

– В том-то и дело, что ее никто не похищал, – набравшись смелости, признался я.

Похоже, ситуация складывалась настолько серьезная, что своими силами я обойтись не мог. А Марцев человек и, несмотря ни на что, поймет меня. Да и не к кому мне было больше обратиться за помощью.

– То есть как это не похищал! – опешил начальник. – Мы тут весь город на уши поставили!

– И что, есть результат?

– Нет, результата нет. И потерпевшей нигде нет…

– Нет и, возможно, никогда уже не будет.

Я сел в машину к Марцеву и, не торопясь, рассказал ему все, что знал о свинорылом. Показал и копию доверенности на имя Жернового Виктора Астафьевича.

– Посмотреть на него, так лох лохом, а на деле – лютый зверь, – сделал я вывод. – И хитрый вдобавок…

– Что ж ты раньше молчал? – нахмурился Марцев. – Надо бы труп Шрама еще раз осмотреть…

– Так сам же сказал, что дело закрыто.

– Еще не закрыто, но все к этому идет… Не нравится мне толстяк, о котором ты говоришь. Девчонку подговорил, затем она пропала. Все правильно, шакал заметает следы… Но твоя-то девчонка здесь при чем? Какое она имеет отношение к этому делу?

– Она видела, как Свирцева садилась в машину к толстяку.

– А он-то как мог узнать, что она это видела?

– Семиряднов мог ему об этом сообщить!

– Кому ему? Толстяку?! Семиряднов?! – оторопело посмотрел на меня Марцев. – Ты хоть понял, что сказал?

В ответ я призвал начальника набраться терпения и поведал ему о своих подозрениях относительно Семиряднова.

– Ты об этом кому-нибудь говорил? – недоуменно посмотрел на меня майор.

– Нет, ты первый.

– И лучше всего, если я буду последним…

– А если Семиряднов и толстяк заодно?

– Быть этого не может.

– Почему?

– Да потому… Ты хоть знаешь, кто у Семиряднова лапа? Почему он уже майор? Почему его уже начальником отдела назначают?

– Да как-то не задавался это выяснить, – пожал я плечами.

Можно было строить догадки, предположения вокруг чужой и в общем-то стремительной карьеры. Но у меня в роду не было базарных бабок, и я сам не жалую сплетни, чтобы перемывать кому-то косточки. Хотя, конечно же, иногда подумывал о том, что Семиряднова подталкивают вверх по служебной лестнице. Впрочем, он и сам по себе определенно чего-то стоил…

– Да это тебе и не нужно. И мне тоже. Но я-то знаю… В общем, за ним сам городской глава стоит. Олег – племянник его… И родители у него хорошо живут, если ты не заметил…

– Ну, была мысль.

Семиряднов не носил золотых часов, не щеголял мобильным телефоном из платины, и машина у него была не самой дорогой – слегка подержаный «Фольксваген Бора». Но при этом чувствовалось, что парень в этой жизни никогда ни в чем не нуждался. А еще я знал, что у него своя квартира в центре города, жена-красавица и отдыхать он ездит с ней на заграничные курорты. Баловень судьбы, одним словом.

– Вот и скажи, зачем ему с преступниками связываться, если он и без этого как сыр в масле? – ткнув указательным пальцем в крышу над головой, спросил Марцев.

– Ну, а если его дядя вдруг преступником окажется, он что, не станет ему помогать? – осенило меня.

– Кто, дядя?! Преступником?!. Хочешь сказать, что это наш мэр Юрку Стеклова убил?

– Ну, может, у него еще один дядя есть, родной там или двоюродный…

– Ерунду ты, Петрович, городишь. Но, как опытный сыскарь, я тебе скажу, что ерунда – тоже овощ, из нее тоже борщ сварить можно… Ты прав, надо бы родственников Семиряднова пробить. Или знакомых… Только ему ничего пока не говори…

– Ну, это понятное дело.

– Да уж, дело понятное, но со многими неизвестными… Ты мне вот что скажи, а то я не понял, зачем толстяку твоя Лида?

– Может, она запомнила номера его джипа?

– Да, но ведь в заявлении ясно указано, что номера машины неизвестны…

– Она могла вспомнить.

– Трудно вспомнить то, чего не знаешь.

– Ну, может, заметила, да в памяти не отложилось. Я же тоже номера эти видел. «Ка» «два ноля три» «ю»… Твою Матильду! – обрадованно хлопнул я себя по лбу.

Все-таки случилось то, на что я так надеялся. Все-таки выудила память механически втиснутую в нее информацию. Две буквы и три цифры – отличный, надо сказать, результат. Пять угаданных номеров из шести возможных, в «Спортлото» при таком соотношении озолотиться можно.

– А последняя буква? – встрепенулся Марцев.

– Не вижу я последнюю букву. Да и черт с ней!

– Так, ты оставайся здесь, а я сейчас…

Марцев отправился к себе в кабинет, чтобы по номеру машины установить данные на владельца.

Я мысленно поблагодарил Лидочку за то, что она позволила мне хорошенько выспаться. Теперь я готов был к бессонной ночи, которая, судя по реакции начальника, меня ожидала.

Вспомнив о Лидочке, я отправился вслед за Марцевым. Нужно было узнать, у кого находится заявление Свирцевых. Плохо, если у Семиряднова, ведь после ночного дежурства он должен был сейчас находиться дома. Но, может, кто-то из следственного отдела позволит мне покопаться в его бумагах. Глядишь, что-нибудь интересное найду.

На рабочем месте я застал следователя Табачкова, моего ровесника и такого же капитана по званию. Я знал, что Леша недолюбливает Семиряднова, и решил на этом сыграть. Но, как выяснилось, нужное мне заявление находилось у моего начальника.

Дверь в кабинет Марцева была приоткрыта, и я услышал, как он разговаривает по телефону. Голос его звучал тихо, и к тому же он положил трубку к тому времени, как я открыл дверь.

– Петрович? Я же сказал, в машине меня жди, – сказал Марцев и сунул трубку мобильника в карман.

– Да мне заявление Свирцевых нужно, там адрес моей Лиды.

– Ну, есть такое.

Он вынул из-под папки на столе лист бумаги, пробежал взглядом текст.

– Записывай или запоминай. Улица Ленинградская, дом сто четыре, квартира шестнадцать. Номер телефона не указан…

– Да ладно, сам съезжу.

– Съездишь. Потом. А сейчас нам на Красногвардейскую надо ехать. Частный сектор, частный дом… Не люблю частные дома, собаки там… В общем, вычислили твоего толстяка. Горожанов его фамилия, Георгий Бориславович, шестьдесят четвертого года рождения… Адрес я тебе сказал…

– А место рождения?

– Это обязательно? – озадаченно спросил Марцев.

– Ну, интересно…

– Московская область, город Электроугли… В общем, считай, из Москвы. М-да…

– Что так?

– Да вся зараза к нам из Москвы идет. Ну, во всяком случае, так принято считать… Но мы же не будем вдаваться в эти досужие домыслы. Нам ехать надо… Группу надо брать. Мало ли, вдруг у него там пулемет на крыше… Шучу. Хотя какие уж тут шутки. Юрку Стеклова он из автомата приговорил… Кстати, оружие достаточно серьезное, пистолет-пулемет «Бизон», на базе «калашникова», шнековый магазин на шестьдесят четыре патрона… Может, этот ствол сейчас при нем. Так что с кондачка лучше не наскакивать. Группу морально подготовить надо, проинструктировать. Красногвардейская тут недалеко, я пока группой займусь, а ты, так уж и быть, к своей Лиде сгонять можешь…

– Да нет, я как-нибудь потом.

Что, если моя старушка заглохнет где-нибудь в пути? Что, если мама Лидочки обрушит на меня град вопросов, похоронит под ними отпущенное мне время? Опоздаю я, и Марцев сам возьмет свинорылого. Честь ему и хвала будет за это, но уж очень хотелось мне лично поучаствовать в столь важном для всех нас событии. Все-таки Юркин убийца на прицеле.

Марцеву и самому не терпелось взять в оборот Горожанова. Нервничал он, торопился, но тем не менее группу немедленного реагирования подготовил к выезду основательно. Лично проверил экипировку и вооружение, проинструктировал всех вместе и в отдельности – командира и водителя. Мне тоже пришлось надеть бронежилет, каску, вооружиться автоматом. Все правильно, разгильдяйство в столь серьезном деле недопустимо. И все-таки жаль, что на подготовке к выезду мы потеряли столько времени.

Красногвардейская улица началась от центра города и шла вдоль берега реки, сначала по второй, а затем и по третьей линии тянулась почти до самой окраины. Нужный нам дом находился в конце этой самой длинной в городе улицы. Это был двухэтажный особняк с фигурной черепичной крышей. Высокий из желтого кирпича забор с горящими фонариками на опорных столбах, кованые ворота с острыми пиками наверху. Двор тоже был хорошо освещен, но в окнах самого дома свет не горел. И это мне очень не нравилось.

Мы с Марцевым вышли из машины, подошли к воротам и услышали, как навстречу нам с грозным лаем бежит собака. А чуть погодя увидели ее оскаленное рыло, которое она пыталась просунуть в пространство между брусчаткой и нижним срезом ворот. К счастью, она не смогла прорваться к нам сквозь узкую щель, но я все же наставил на нее ствол автомата… Мне нравятся бойцовские собаки, мне импонирует их сила и мощь, но в таких случаях, как сейчас, я рад видеть их только в намордниках. А зубастых и клыкастых могу и наказать. Хотя, конечно, лучше обойтись без этого.

Марцев был единственным из всех нас, кого можно было принять за нормального человека, то есть в штатском и без всякой экипировки. Мне он велел отойти от глазка видеокамеры, установленной на входной панели домофона, сам нажал на клавишу звонка. И даже прокашлялся, чтобы разговор с хозяином не начался с хриплой ноты.

Но напрасно готовил он себя к общению с Горожановым. Свет не зажегся ни в одном окне, и динамик домофона мертво молчал.

– Или нет его дома, или прячется, – сожалеющим тоном изрек Марцев. – А санкции у нас нет.

– Может, без санкции?

– Заметь, это была твоя идея, – шутливо улыбнулся он.

Идея, может, и моя, но всю ответственность Марцев брал на себя. И мы оба это понимали.

Яков Леонидович отдал распоряжение, и группа захвата пошла на штурм дома. Два бойца перескочили через забор, и тут же исчезли нацеленные в меня собачьи клыки. Пес активно переключился на новую цель, которая, к счастью, оказалась ему не по зубам. Собака была гуманно усмирена усыпляющим выстрелом, и группа уже в полном составе через забор смогла проникнуть во двор дома.

Калитка изнутри никак не хотела открываться, поэтому и Марцеву пришлось лезть через забор. Мне он велел оставаться возле машины, сославшись на мое ранение. Можно подумать, что я именно больной ногой должен был цепляться за верхний срез забора, на ней подтягиваться… Но приказ начальника – закон для подчиненного, и я не мог его не исполнить.

А со двора дома послышался треск ломаемых дверей. Осматриваясь по сторонам, я озадаченно почесал затылок. Что, если Горожанов – вовсе не тот человек, который нам нужен? Может, как и его пособник Жерновой, свинорылый ездил на джипе по доверенности. Или под таким же номером, не считая последнего буквенного обозначения, в нашей области существовал еще один «икс-пятый» «БМВ» серебристого цвета… Словом, Яков Леонидович очень рисковал, без санкции взламывая дом по улице Красногвардейской. И даже если здесь в самом деле жил свинорылый, все равно Марцев мог получить по шапке. Даже если вина подозреваемого будет установлена, все равно вторжение в его владения признают незаконным. А прокуратура в таких случаях очень любит выносить на суд победителей…

Да, Марцев понимал, что может нарваться на прокурорскую грубость, и все же щепки летели во все стороны. А ведь ему должность в ГУВД предлагали, и он очень хотел ее занять. Чего ж тогда он так неосторожно себя ведет?.. Может, потому и не поднялся выше угрозыска районного масштаба, что в такие вот ответственные моменты азарт настоящего сыщика пересиливал в нем писклявый голос осторожности… Если так, то я должен был осудить себя за то, что разуверился было в своем начальнике.

Группа ворвалась в дом, я видел, как зажигается свет в окнах. Но в общем все было тихо – ни выстрелов, ни криков. Верный признак того, что размах на рубль закончится пшиком на копейку.

Так оно и оказалось. Единственно, чего добился Марцев с группой, были ключи, которыми он смог открыть калитку со двора. И еще он принес фотопортрет, заключенный в рамку красного дерева. На снимке был запечатлен свинорылый, и на меня он смотрел с насмешкой и даже с издевкой. Козел!

– Он? – уныло спросил Марцев.

– Он самый.

– Ну, хоть что-то.

– На еврея он вроде бы не похож, – сочувствующим взглядом посмотрел я на майора.

– При чем здесь это?

– Для евреев погромы – обычное дело.

Еврейские погромы давно уже ушли в прошлое, во всяком случае, у нас в России, но Марцев понял мой намек.

– Ну да, – еще больше загрустил он. – А за русского спрос… Но ведь он, падла, Юрку застрелил.

Марцев забрал у меня портрет Горожанова, в сердцах плюнул на него без слюны.

– Сволочь!

– И где-то ж носит его земля, – заметил я.

– Земля носит, а машина возит, – кивнул он. – Гараж пуст – уехал Горожанов.

– Надо бы людей оставить, может, еще будет…

– Людей оставить? После того, как мы дров наломали?.. Да, переборщили мы… И кто останется? Из группы я никого не оставлю, тут опера нужны…

– Я останусь.

– А как же твоя нога?

– Что ж я, по-твоему, на костях Горожанова танцевать собираюсь?.. Хотя и не отказался бы…

– Ничего, мы еще вместе станцуем… Значит, остаешься?

– Да, – с окончательной решимостью сказал я.

– Знаешь, я бы и сам с тобой остался, но не могу, жене обещал дома быть. И без того, видишь, задержался…

– Ничего, я один здесь побуду.

– Зачем же одному? Я к тебе Агранова пришлю.

– Он же вчера со смены…

– Да? Тогда Кузему…

– Так ему завтра вроде бы дежурить… Я уж сам как-нибудь, ладно?

Марцев кивнул, соглашаясь. Затем спросил, нужна ли мне каска. Я сказал, что нет, и отдал ее вместе с бронежилетом и автоматом. Оставил себе только пистолет – грозное оружие в руках бывалого опера.

Начальник пожелал мне удачи, забрал группу и уехал. А я, закрыв калитку изнутри, осмотрел лежащую на земле собаку. Мощный мастиф, у такого зверя кость голыми зубами не отберешь. Он еще крепко спал, но уже подавал признаки жизни. Закрытые веки подрагивали, кончик носа шевелился, подергивался хвост. Но мне бояться нечего: сейчас закроюсь в доме, и плевать на пса со второго этажа.

Прежде чем зайти в дом, я осмотрел дверь, которую так беспардонно взломали дюжие хлопцы из группы захвата. Если Горожанов увидит ее, он сразу поймет, что в доме побывали гости. В лучшем случае вызовет милицию, в худшем – сбежит. Поэтому второй этаж для меня заказан. Хозяина нужно поджидать в холле первого этажа, чтобы как можно быстрей среагировать на его появление.

И все же мне пришлось подняться на второй этаж. Нужно было погасить свет в доме. Попутно я обследовал все пять комнат, расходящихся от холла, размеры которого превосходили мою квартиру вместе с нежилой площадью. Об отделке и обстановке и говорить нечего – евростиль, евромебель, и дорого, и сердито.

Небольшой диван в холле, плазменная панель на стене. И по комнатам расходиться не надо – погрузился в кожаную мякоть, включил телевизор и отдыхай себе. Очень удобно, особенно если жена копуша. Ты уже готов к выходу, а она все еще собирается, лоск на красоту наводит. Опять же сел перед плазмой и ждешь. А если нервы вдруг зудеть начнут, так тут «чесалка» под рукой – бар с холодильником, за стеклянной дверцей которого я разглядел целую уйму разнокалиберных бутылок с заграничными этикетками… Да, неплохо продумал все Горожанов. Только вот вопрос, была у него жена или нет?

Я заглянул в комнату, которую смело можно было назвать главной спальней. Кровать из красного дерева под балдахином, размером с аэродром – целую женскую эскадрилью разместить можно, если без самолетов. Стерильная чистота и порядок, если не считать скомканного на углу паласа – но это кто-то из группы захвата постарался. На тумбочках ни единого постороннего предмета – только ночные лампы под красными абажурами, и все. Ни расчесок, ни фотографий. Хотя, возможно, именно отсюда Марцев забрал портрет Горожанова. Но если так, то не на себя же, любимого, любовался свинорылый. Хотя кто его знает… И на комоде тоже ничего лишнего я не обнаружил. Ни книг, ни журналов, ни dvd-дисков, только массивная хрустальная ваза, правда, без цветов.

Я не стал задерживаться, чтобы обнюхать вазу – может, цветы стояли здесь еще совсем недавно. Потушил свет и отправился в другую комнату. Здесь тоже горела люстра, и дверь была нараспашку, на полу валялась обезглавленная статуэтка балерины в танце умирающей бабочки. Опять же кто-то из группы захвата спел ей арию из оперы «Слон в посудной лавке». От страха бедняжка потеряла голову и упала с мраморного постамента. Вернее, сначала упала, а потом уже осталась без головы, которая, скорее всего, закатилась куда-то под кровать-полуторку с идеально застеленным на ней покрывалом. Это тоже была спальня, но гостевая. И здесь я тоже не увидел побрякушек, которые выдают присутствие женщины, – зеркальца там с амурными сердечками, финтифлюшки с завитушками, насадки для фена, косметички, пузырьки, баночки.

И в другой спальне, большего размера, я также ничего подобного не обнаружил. Нежилая, начисто убранная комната. Если в этом будуаре и обитал кто-нибудь помимо хозяина дома, то его следы были тщательно изведены. Я повел носом в попытке учуять аромат дамского парфюма, но смог уловить лишь послевкусие мебельной полироли, которой не так давно натирали роскошный дубовый шкаф.

Я неспроста пытался найти здесь следы женского присутствия. На ум пришла Таня Зуйко. Что, если она какое-то время жила здесь, возможно, даже на правах хозяйки? Кто знает, может, она даже рассчитывала выйти замуж за Горожанова. Возможно, он потому и решил избавиться от нее… Но тогда где-то здесь должны были обитать и его пособники – Шрам и Жерновой. Но их следов я также не обнаруживал. Равно как не улавливал присутствия самого хозяина. Даже в ванной, в шкафу над умывальником я не обнаружил бывших в употреблении зубных щеток, бритвенного набора, баллончика с мыльной пеной и всего такого прочего. Возможно, рыльно-мыльные принадлежности Горожанов забрал с собой. Но это значило, что он покинул свой дом от греха подальше, сбежал, точнее говоря. И судя по тому, что после себя он оставил едва ли не стерильную чистоту, то делал он это не спеша, как будто знал, что у него еще есть время в запасе. Вернее, было…

Если так, то не было смысла искать здесь следы Тани Зуйко и тем более Галины Свирцевой, которую Горожанов мог и не довезти до своего дома. Убил ее в машине, вывез в лес, там и закопал…

Четвертую по счету комнату занимал хозяйский кабинет. Книжный шкаф во всю стену, массивный стол с компьютером, ксероксом и телефаксом, дорогое массажное кресло… Хотелось бы знать, что за информация хранится в системном блоке, изучить содержимое шкафа и ящиков стола, но я решил оставить это на будущее. Сначала нужно было по-быстрому осмотреть дом, потушить свет, а потом уже шаг за шагом, с фонариком в руке более тщательно изучить содержимое помещений.

Я выключил свет в кабинете и перешел в последнюю по счету комнату, большую по размерам и богатую по содержанию. Это был самый настоящий спортзал – столько здесь было дорогих тренажеров, заниматься на которых казалось мне чистым удовольствием. Возможно, эту кузницу здоровья Горожанов оборудовал для себя, но так и не успел заняться спортом – во всяком случае, именно эта мысль пришла мне в голову, когда я вспомнил, сколько жира он в себе носил. А может, здесь качали свои мышцы Шрам и его дружок Жерновой.

Второй этаж занимали каминный зал, огромная кухня с просторной обеденной зоной, ванная комната с роскошным spa-бассейном, котельная с кладовкой, две спаленки – видимо, для прислуги. Осмотр помещений я закончил в прихожей, где вдруг и неожиданно для себя увидел мигающую панель охранной системы. Ну и ну!

Оказывается, дом стоял на охране, в системе которой не хватало звуковой сигнализации. Сигнал о несанкционированном проникновении ушел на диспетчерский пульт вневедомственной охраны тихо, незаметно для нас. Это значило, что к дому направлен наряд милиции. Почему он замешкался, можно только гадать, но факт, что рано или поздно здесь будет охрана. И что мне теперь делать?

Можно было спрятаться во дворе, но там уже оживает собака, и как бы не стать мне жертвой зубасто-клыкастого насилия.

Пока я соображал, как мне поступить, к дому подъехала машина. Я слышал только шум мотора и скрип тормозов, но не видел мерцания, с которым крутились на крыше проблесковые маячки. Значит, это не милиция. Может, сам Горожанов? Существуют же варианты, когда хозяин дома выводит сигнализацию исключительно на себя. Но тогда при нем должна быть личная охрана.

Возможно, его охраной были Шрам и Жерновой, но эти жеребятки канули в Лету, как Чапаев на дно Урал-реки. А судя по тому, что ему лично приходилось подчищать за ними следы, то больше никого на подхвате у него не было.

Но в калитку один за другим входили крепкие парни в черной униформе. Горожанов не мог похудеть за столь короткое время, что прошло с нашей первой и единственной встречи. И уж тем более раздвоиться… нет, растроиться… даже расчетвериться…

Сопротивляться в моем положении было нелепо, а прятаться, тем более. Поэтому я попытался отбиться от грозного квартета тяжестью служебного удостоверения. Увы, но мои корочки не произвели на грозных ребят никакого впечатления. А все они были при боевом оружии. И лица у них непроницаемы, как танковая броня с прослойкой из обогащенного урана. Если агрессия бывает бесстрастной, то с таким случаем я как раз сейчас и столкнулся. Так же, как носом с полом, правда, не очень больно. Потому как у ребят не было особого желания измываться над моей покладистой, в общем-то, персоной.

Я не видел Горожанова, не слышал его. Да и судя по их униформе, эти парни не были его бодигардами. Но и к вневедомственной охране я бы не стал их причислять. Скорее всего, это были представители частной охранной структуры.

– Вы что, не понимаете, я из уголовного розыска! Капитан Петрович, РОВД Центрального округа! – взывал я с пола настолько грозно, насколько позволяло мое положение. – Владелец этого дома – особо опасный преступник!

К сожалению, дальняя часть Красногвардейской улицы территориально входила в Южный округ нашего города, из соответствующего РОВД за мной и приехали.

Прибывший на место патрульно-постовой наряд проявил бóльшую любезность по отношению ко мне. Командир экипажа, молодой лейтенант, разобрался с моим удостоверением, велел чоповцам снять с меня наручники. Но в доме оставлять не стал. Более того, меня посадили в машину и доставили в отделение. Незнакомый следователь составил протокол и даже хотел отправить меня в камеру для временно задержанных, но вовремя вмешался дежуривший в эту ночь Игорь Тюрин, который когда-то служил в нашем уголовном розыске под началом Марцева, а потом перешел сюда, на более высокую должность. Он позвонил Якову Леонидовичу, и тот объяснил ему, что я действительно ждал в охраняемом доме Горожанова, правда, назвал его просто подозреваемым, а не особо опасным преступником. Все правильно, суд еще не признал вину свинорылого и признанным рецидивистом он вроде бы тоже не был…

Марцев попросил Тюрина проявить снисходительность к нашему случаю, а мне велел ехать в отделение и там дожидаться его. Мой бывший сослуживец позаботился, чтобы меня не только отпустили, но еще и подвезли до РОВД Центрального округа. Там я закрылся в своем кабинете и, не дождавшись начальника, заснул.

Глава 6

Разбудил меня Марцев. Я не видел, как он сел за мой стол, но услышал, как он хлопнул по нему ладонью.

– Вставай, Петрович, а то Горожанова прозеваешь! – насмешливо улыбнулся он.

– Издеваешься? – недовольно спросил я, протирая глаза.

– Ну, я думал, ты мыслями там, на Красногвардейской.

– Нет, мыслями я здесь.

Сначала я глянул в окно, за которым уже светлело утро, затем – на часы.

– Ждал, когда ты появишься.

– Считай, дождался… Не мог я тебя домой отпустить, ты парень настырный, мог бы снова за Горожановым поехать. А мы там и без того нашумели. Как бы чего не вышло, – нахмурился Марцев.

– Волков бояться – в лес не ходить.

– Плохо мы в лес сходили, плохо, дров наломали. Ну да ладно, как-нибудь расхлебаем… Ты вот что, давай сейчас домой поезжай. Выспись хорошенько, в порядок себя приведи, а после обеда давай сюда, работы у нас, сам должен понимать, много. А то, что нога больная, так я тебя с больничного не вытягивал, сам вышел… Или все-таки лучше отлежаться? – спросил Марцев, мысленно упрекнув себя за безжалостный выговор.

– Отлежусь. Но только до обеда, – кивнул я.

Ночь выдалась веселая, но четырех часов, что я провел в своем кабинете, мне вполне хватило, чтобы сносно выспаться. Я мог бы прямо сейчас приступить к работе, но мне нужно было все-таки съездить домой к Лидочке, узнать, что она там.

По пути к улице Ленинградской я позвонил ей, но ее телефон упорно не отвечал. Было уже шесть утра, когда я подъехал к дому номер сто четыре. Но сколько ни жал я на кнопку звонка, дверь в квартиру мне никто не открывал.

Ни Лидочки дома не было, ни ее родителей. Но может, она у меня дома? Мобильник ее молчал, но ведь телефон такая штука, и сломаться может, и потеряться. Его еще и украсть могли…

К себе домой я мчался на всех парах. Может, потому и не выдержал котел, то есть двигатель моей «Тойоты». Перегрелся, затрещал и в конце концов заглох. Я дождался, когда он остынет, на что ушло время. Попытался завести мотор, но стартер не подавал признаков жизни.

Заглянув под капот, я почувствовал запах сгоревших проводов и копоть на генераторе напряжения. Значит, стартер здесь ни при чем. Обмотка генератора погорела уже давно, еще до того, как я отправился домой. Напряжение перестало поступать на аккумулятор, а тот обеспечивал машину электричеством до тех пор, пока не умер. Можно было зарядить аккумулятор и доехать до дома на нем. Но где я найду подзарядку, к какому источнику подключусь? Купить новый, уже готовый к пуску аккумулятор? Но автомагазины еще не работают, да и поблизости я не увидел ни одного из них. К тому же мне откровенно жаль было денег на такую авантюру, как загубить новый аккумулятор. У меня папа не Билл Гейтс, чтобы я мог раскидываться тысячными купюрами.

Взвесив все «за» и «против», я бросил машину на обочине и отправился домой на троллейбусе. И в конце концов добрался до своей квартиры.

Горечь дорожно-транспортного поражения сменилась радостью, когда я увидел, что мой диван занят. Лидочка лежала у стены, на боку, спиной к двери, до самых ушей накрывшись одеялом… Ну вот, а я метался, искал. Хотя и не напрасно. В переживаниях за нее я вспомнил номер джипа, из-за которого, как я думал, она и могла пропасть. Но нет, владелец машины установлен, находится в розыске. А Лидочка жива и здорова, только спит зубами к стенке. И пусть себе спит, хотя ей, пожалуй, уже пора на работу…

Я не стал ее будить. Разделся, обмотал ногу пакетом, закрепил его скотчем, чтобы вода не намочила бинты, встал под душ. Еще и побрился, чтобы уж окончательно привести себя в порядок. Свеженький и крепенький, как молодой огурчик, я забрался под одеяло к Лидочке. Вот теперь можно ее разбудить и наказать за то, что она проспала час, когда пора собираться на работу. Тем более что карающий перст уже поднялся во весь свой рост и руководил моим разумом.

После душа мое тело еще не совсем согрелось, и, прислонившись к Лидочке, я мог бы заморозить ее. Но удивительно, ее тело показалось мне более холодным, чем мое. К тому же она даже не шелохнулась в моих объятиях.

Ее тело было не просто холодным, а окоченевшим. И когда я осознал причину столь вопиющего безобразия, из моей груди вырвалось нечто, похожее на панический вскрик.

Я соскочил с постели, как подстреленный, и только затем, взяв девушку за плечи, развернул лицом к себе.

– Твою Матильду!

Сначала понял, что это не моя Лидочка. А потом я вспомнил девушку с фото, с которого я делал ориентировку на Галину Свирцеву. Теперь вот она собственной неживой персоной холодила мою постель.

Черты лица красивые, но саму ее нельзя было назвать даже симпатичной. Потому что лицо ее было искажено предсмертным ужасом. И судя по характерным пятнам на кожном покрове лица и шеи, смерть наступила уже давно, как минимум на исходе вчерашних суток.

Да что ж это такое! Снова мертвая девушка, и на этот раз в моей постели. Кажется, Юрка собирался назвать меня некрофилом. Что ж, его шутка становилась моим проклятием.

Я сорвал с трупа одеяло, осмотрел полностью обнаженное тело. И даже получил от этого некоторое удовольствие. Нет, конечно же, не от созерцания прелестей покойницы, а как раз наоборот. На душе стало приятно от мысли, что именно эти прелести меня совершенно не волнуют. Маленькая такая приятность, едва заметная на фоне общей растерянности и даже страха. Труп девушки у меня в квартире, значит, я и есть убийца. И хорошо, что из живых людей, кроме меня, дома никого не было. Но не только это пугало меня. Меня терзал вопрос, как покойница могла оказаться в моем доме? Не в гробу же она прилетела, черт ее возьми!

Судя по красновато-синим пятнам и трупной окоченелости, смерть наступила довольно давно. По логике возможного следствия умереть она могла от моей руки, еще до того, как я отправился на поиски Лидочки. А это значило, что алиби у меня не было.

Вопрос, как она умерла? Можно было предположить, что вчера вечером она проникла в мою квартиру, каким-то образом выманив у Лидочки ключи, легла ко мне в постель, где и скончалась в муках – мало ли что произошло, вдруг ее хватили, например, желудочные колики? Но если ключи и страшную гримасу на лице можно было как-то объяснить, то как истолковать след от удавки на ее шее? И предсмертную гримасу на лице?.. Девушка погибла таким же образом, как Таня Зуйко, с одной только разницей, что стриптизерша приняла смерть с умиротворением на лице. Но та принимала наркотики, да и шейные позвонки ей сломали сразу. А у этой, похоже, ничего не сломано, кроме девичьей судьбы.

Да и как Свирцева могла попасть в мою квартиру, если она уехала с Горожановым, который не мог отпустить ее живой? Он отпустил девушку мертвой, и ко мне она попала по его воле.

Я еще раз осмотрел тело в поисках синяков, порезов или даже колотых ран. Может, ее жестоко избили, прежде чем убить. Но на теле ничего такого не было. Отсутствовали даже особые приметы – ни тату, ни шрамов или рубцов, даже родимых пятен и тех не было. Имелись родинки, но в среднестатистическом количестве.

Я сел в кресло, обхватив голову руками. Сейчас не так важно было выяснить, как покойница оказалась в моей квартире, мне нужен был четкий ответ на вопрос, что делать дальше. Звонить в отдел или постараться избавиться от трупа?

Больше я склонялся к последнему. Ведь неспроста же у меня в постели оказалось мертвое тело. Если кто-то его сюда доставил, значит, это кому-то нужно. Кому?.. Скорее всего, Горожанову.

Я провел ладонью по голове, будто взлохмачивал несуществующие волосы. Затем точно таким же движением причесал их, вместе с мыслями. Надо успокоиться, сосредоточиться, и тогда правильный ответ созреет сам по себе.

Я попытался выяснить, в каком виде покойную Свирцеву доставили в мою квартиру – голую или в одежде? А может, она и не была на тот момент покойной. Может, ее задушили в моей квартире, возможно, где-то валяется удавка с фрагментами кожного покрова ее шеи. И где-то, возможно, валяется ее одежда.

Я осмотрел комнату, заглянул в шкаф – ничего постороннего. Обследовал кухню, ванную, вешалку в прихожей – тот же результат.

Остался балкон. Но и там ничего не было, кроме свежего воздуха, в котором, как оказалось, я сейчас очень нуждался. Все-таки остывший труп в квартире, а здесь так легко дышится.

Не помню, сколько времени я провел на балконе, но, вернувшись в комнату, с ужасом увидел застывшего над трупом Олега Семиряднова. Будь на его месте сама Смерть в черном балахоне и с капюшоном на голове, я бы испугался не так сильно. А его появление ввергло меня в состояние прострации.

Увидев меня, он испуганно попятился к двери, вытянув руку, чтобы отгородиться от меня.

– Петрович, спокойно! Сейчас во всем разберемся!

И тут мне вдруг стало все ясно. Это же Олег все и организовал. Ну, конечно же, он, больше некому. Он подговорил Лидочку, чтобы она усыпила меня, потом подобрал ее по дороге ко мне домой, убил, забрал у нее ключи, вскрыл ими мою квартиру, но ко мне в квартиру затащил труп Свирцевой, конечно же, вместе с Горожановым. А теперь вот застал меня на месте преступления. Сейчас вызовет наряд, и все – мне крышка.

– А чего тут разбираться? Все и так ясно. Я – убийца, и меня нужно задержать. А еще лучше застрелить при попытке к бегству… – голосом, горьким от сарказма, проговорил я. – Зачем ты это сделал?

– Что я сделал?

– Свирцеву убил, – показал я взглядом на труп.

– Я убил?! – оторопело уставился на меня Семиряднов. – Ну, ты фрукт, Петрович! Она у тебя в постели, не у меня!

– Правильно, у меня! Потому что меня подставить надо, а не тебя! Тебе надо и Горожанову!.. Что ж, теперь ты можешь меня задержать на месте преступления. Ты же для этого сюда пришел?

– Мне Якушева нужна, поэтому я и пришел к тебе. Узнать, где она работает…

– Якушева?!

Взмыленное сознание не сразу подсказало мне, что речь идет о Лидочке.

– Зачем тебе Лида? Она уже сделала свое дело. Забрала у меня ключи, отдала их тебе.

– Какие ключи?

– Которыми ты открыл квартиру.

– Ключ в замочной скважине торчал. Ты не открывал, я зашел… Ты, наверное, забыл вытащить ключи, когда входил…

– Не забывал. Ключ у меня в кармане…

Я точно помнил, что положил ключ в карман после того, как открыл квартиру. Дверь закрылась сама по себе. На английский замок… Но, может, память меня подводит и я все-таки оставил ключ в двери.

Мне нужна была куртка, но проход к ней преграждал Олег. А поворачиваться к нему спиной или хотя бы боком я не хотел – мало ли что у него на уме. Поэтому я попросил его снять куртку с вешалки, бросить мне. Он пожал плечами, но просьбу мою исполнил. Я сунул руку в карман и выудил оттуда связку ключей, с недобрым торжеством во взгляде крутанул ее на пальце.

– А ты говоришь, забыл!

– Ну, может, запасные, – отстраненно пожал плечами Олег.

История с ключами его не волновала. Гораздо больше он интересовался трупом. Все правильно, для того он и пришел сюда, чтобы намертво привязать меня к мертвому телу. Возможно, даже в буквальном смысле. Китель на нем сидел, как всегда, ладно, левая пола не выпирала по сравнению с правой – значит, кобуры с пистолетом под мышкой нет. Но есть оружие скрытного ношения, с плоским корпусом. Такие стволы носятся за поясом брюк, и под пиджаком его не различишь. Впрочем, я не замечал, что его рука хотя бы интуитивно тянется под полу кителя, который, кстати говоря, был еще и застегнут.

– Нет, запасные у меня. А эти ключи у Лиды были. Ты их у нее забрал… Где Лида? Что ты с ней сделал?

– Ты еще и Лиду мне шьешь? – изумленно повел бровью Семиряднов. – Ты, Петрович, с больной головы на здоровую не вали… Мне самому Лида нужна… Была…

– Почему была?

– Да потому что мне ряд вопросов по Свирцевой задать ей было надо. Было. Уже не надо. Потому что со Свирцевой все ясно… Это же она?

– А то ты не знаешь.

– Ну, похожа… Влип ты, Петрович.

– По твоей милости.

– Опять я виноват!

– Ну а кто?.. Ключи у тебя были. А я вчера всю ночь отсутствовал. За Горожановым гонялся… Пока я за ним бегал, он здесь побывал, гостью мне привез! – клокотал я, как вулкан, готовый к извержению.

Семиряднов – враг, и я имел право убрать его со своего пути. Но голова хоть и закипала от злого возмущения, соображала пока хорошо. Я наброшусь на Олега, и тут же в квартиру ворвется группа захвата. Этот гений черных дел на все способен.

– Ну вот, теперь какой-то Горожанов, – ухмыльнулся Семиряднов. – То я, то он – ты уж определись, пожалуйста.

– Я не знаю, кто там у вас главный, ты или Горожанов, но точно знаю, что вы с ним заодно…

– И кто такой Горожанов? – спросил Олег тоном, каким психотерапевт соглашается признать в своем пациенте Наполеона.

– Только не надо ломать комедию!

Я действительно вышел из себя и, возможно, со стороны смахивал на душевнобольного, но не Семиряднову куражиться надо мной. Он-то наверняка знал, что с головой у меня все в порядке. И с совестью тоже…

– И все-таки?

– А я тебе сейчас все объясню. Горожанов был третьим в команде Шрама и Жернового. Вернее, он был основным. И он убил Юру Стеклова. А потом ему понадобилось убрать Берестова. В чем ты, майор, ему здорово помог, оставив Берестова на свободе… А потом он увез Свирцеву, и когда ты увидел его фоторобот, сразу расхотел объявлять его в розыск. И еще голову нам с Лидой морочил… Ты, покрывал его, майор, ты предупредил его, что ему угрожает опасность! – в обличительном порыве выдал я.

Семиряднов озадаченно поскреб себя за ухом.

– Из всего, что ты мне тут наговорил, я понял только одно. Горожанов и есть тот человек, которого я объявил в розыск.

– Ты вынужден был это сделать. Потому что я на тебя надавил.

– Ты и сейчас на меня давишь… – поморщился майор. – А еще больше давит на меня труп этой девушки… Что он делает в твоей постели?

– Это не просто труп, это камень мне на шею! – выпалил я. – А ты как гиря к ногам!.. Оба меня на дно тащите… Только я не совсем понимаю, чего вы этим добиваетесь? Ну, посадите меня, так ведь Марцев останется. Он доведет дело до конца…

– Какое дело? – насмешливо спросил Олег.

Этот вопрос поставил меня в тупик… Действительно, а что мы с Марцевым можем предъявить Горожанову? Убийство Стеклова? Так нет свидетелей, которые видели, как он стрелял. Связь со Шрамом и Жерновым? А кто их видел вместе? Похищение Свирцевой? Так не было никакого похищения, Свирцева сама села к нему в машину. Да и кто видел, как она к нему садилась? Лидочка? А где она?..

– Убийство сотрудника милиции! – на вздохе облегчения сказал я.

Да, никто не видел, как Горожанов стрелял в Стеклова. Но у него ранена рука – результат моего выстрела. А кровь на памятнике – очень серьезная улика…

– Горожанову не отвертеться. Не я, так Марцев его возьмет… Или вы еще Марцева собираетесь нейтрализовать?

– Значит, я – следователь, майор милиции, помогаю преступнику уйти от наказания? – со своей фирменной улыбкой на губах, но с обидой в голосе спросил Олег.

– А разве нет?

– У тебя не все дома, Петрович! – возмущенно постановил он. – Я не знаю, кто такой Горожанов! И никогда ему ни в чем не помогал… Знаешь, я даже оправдываться не собираюсь, настолько нелепо звучат твои обвинения.

– Я тебе не верю.

– А это твое право… Что с трупом собираешься делать? – неожиданно спросил Семиряднов.

– Что я с ним собираюсь делать? – опешил я. – Тебе лучше знать, что мне с ним делать. Где наряд? Почему я до сих пор не в наручниках?

– Понятно. Ты думаешь, что я пришел, чтобы тебя арестовать… Да, Петрович, я был более высокого о тебе мнения… Так что ты этой ночью, говоришь, делал? – сосредоточенно, официальным тоном спросил майор.

И тем самым, как шар в лузу, загнал меня в шкуру подозреваемого, вынужденного искать оправдания перед лицом следствия.

– Вечером Лиду искал. Пропала она. Потом с Марцевым за Горожановым ездили, к нему домой… Я номера его машины вспомнил, мы его личность установили…

– А самого взяли?

– Нет. Не было его дома… Я в засаде остался…

– С кем?

– Один.

– Значит, некому подтвердить, что ты всю ночь провел в доме Горожанова?

– Там сигнализация сработала, наряд прибыл, меня в Южный РОВД забрали, а потом в наш отвезли, я там до утра у себя в кабинете был…

– Значит, алиби у тебя есть.

– А ты уже следствие ведешь?

– Работа у меня такая… Не смотри на меня так бешено, Петрович. И в сторонку отойди, а то еще набросишься ненароком…

Олег вплотную приблизился к трупу, без всякой брезгливости осмотрел его, даже носом возле приоткрытого рта поводил, как будто по запаху мог определить причину и время смерти. Ощупал странгуляционную борозду на шее.

– И где удавка? – спросил он, с язвительной насмешкой глянув на меня.

– У меня под диваном. Там же и чистосердечное признание в двух экземплярах, только подпись осталось поставить, – мрачно пошутил я.

– Почему в двух? Достаточно и в одном… У тебя водка есть?

– Зачем? – не понял я.

– Да что-то горло сдавило, – сказал он, нервным движением пальцев ослабив резинку галстука. – Как будто самого душили…

Водка у меня нашлась. Я налил и себе, и ему. Свою стопку Олег осушил одним махом. И еще сильней ослабил галстук.

– Да, ситуация, – провел он рукой по взмокшему лбу.

И снова, более тщательно осмотрел труп.

– Лупа у тебя есть? – не разгибаясь, спросил он.

– Найдется.

Вместо увеличительного стекла я мог бы подать ему кухонный топорик, обухом по голове. Но пока что Олег не спешил обнародовать гибельный для меня факт. Да и не тот я человек, чтобы бить в спину.

– Да тут у нас порезики небольшие, – с помощью лупы обнаружил он. – И, похоже, сделаны после смерти… Я так думаю, одежду с нее срезали…

Я лишь горько усмехнулся, слушая его. И порезы он увидел, и выводы сделал – наверняка правильные. Потому как знал, что с несчастной Свирцевой сотворили.

– А зачем срезали? – у самого себя спросил Семиряднов. – Потому что труп уже окоченел, руки, ноги не гнутся, одежду снять трудно. А труп раздеть надо было. Опять же – зачем?

– Чтобы в постель мне подложить.

– Вот именно. Только зачем им было это делать? Могли бы просто труп бросить…

– Кому им? – язвительно хмыкнул я.

– Ну кто-то ж хотел тебя подставить… Или все-таки твоя работа?

– Убил девушку, чтобы одежду ее на лоскуты порезать и продать. А то жить, понимаешь, не на что…

– Ехидство нам строить и жить помогает, да? – насмешливо посмотрел на меня Олег. – А если серьезно, то дело дрянь. Труп в твоей постели… Когда ты вчера из дома вышел?

– Вечером, в начале десятого.

– И труп в это примерно время образовался… Экспертиза точное время установит. А нужна ли она, эта экспертиза?

– В смысле?

– В смысле посадят тебя, как пить дать. А, как говорили римляне, лучше оправдать сто виновных, чем осудить одного невиновного. Тем более, я хорошо тебя знаю… Так давай, колись, за что Свирцеву могли убить?

Я постарался скрыть ухмылку. Олег и сам прекрасно знал, за что ее убили и как она попала ко мне. Но раз он устроил этот водевиль, я должен был подыграть ему. Возможно, мой арест не входит в его планы. Может, он хочет подцепить меня на крючок шантажа. Тогда он поможет мне избавиться от трупа, а я взамен откажусь от давления на Горожанова. Бредовые мысли. Но ведь и ситуация им под стать. В моем положении трудно чему-либо удивляться.

– Она была в сговоре с Горожановым. Возможно, она и убила Шрама. Один укол, и все… А Горожанов ее за это мог убить. Со свидетелями он расправляется лихо. Ну, тебе это известно. Один Берестов чего стоит…

– Значит, Свирцеву Горожанов не похищал.

– Ну, буквально, нет. А фигурально можно считать, что да. Запудрил девчонке голову, посадил ее к себе в машину… И теперь я знаю, куда он ее отвез. На тот свет.

– Ага, транзитом через твою постель…

– Ты же знаешь, что я ни в чем не виноват.

– Откуда я могу это знать? Есть предположение, что тебя подставили, всего лишь предположение… Стеклов, сторожа на кладбище, Берестов, этот, который Шрам, Свирцева вот. Теперь вот и тебя выводят из игры… Твое счастье, Петрович, что я тебя хорошо знаю… Что делать будем?

– Что?

– Труп вывезти отсюда надо.

– Как?

– У тебя коробка какая-нибудь есть?

Олег многозначительно смотрел на мой телевизор с довольно внушительным на вид экраном. А ведь коробка от него до сих пор лежала на балконе.

– Поищем. А что?

– Говорю же – труп вывезти надо.

– Куда?

– За город… Мы не бандиты, закапывать не будем. В реку сбросим. Там с нее микрочастицы с твоей постели смоет и пыль бумажную от коробки…

Меня бы очень поразило поведение Олега, если бы я не знал, в какую игру он играет. Невозможно было представить, чтобы он пошел на должностное преступление ради меня, в его глазах простого смертного. Но я-то уже догадался, какую цель он преследует.

– Ну что, попробуем? – спросил он, в стартовом порыве передернув плечами.

Я достал с балкона коробку, вытряс из нее полиэтиленовую пленку, пенопластовые транспортировочные подкладки. Даже протер ее изнутри влажной тряпкой, чтобы убрать пыль.

– Больше я к тебе, Петрович, ни ногой, – сказал Олег, взглядом показав мне, что я должен взять труп за ноги.

Я лишь усмехнулся в ус. Он вообще ко мне домой ни разу не приходил, а тут его сам черт сюда занес. И разве ж я поверю, что это простое совпадение?

Мы сгрузили тело на пол, а дальше начался цирк. Покойная Свирцева никак не хотела становиться гуттаперчевой гимнасткой и лезть в коробку. То так ее в коробку сунем, то так, но всякий раз то рука наружу вылезет, то нога… Но в конце концов мы все же смогли затолкать ее в картонный ящик, запаковать его и для верности обмотать скотчем.

– Ты давай здесь пока приберись, а я к машине схожу, – сказал Олег. – Сиденья сзади разберу… Давай, давай.

Он ушел, а я побросал в стиральную машину постельное белье, включил ее. Собрал диван, протер полы. А когда открылась дверь, вздрогнул. Олег мог быть не один, за ним в квартиру могла ввалиться группа захвата. Самый лучший момент, чтобы взять меня с поличным. Вот, дескать, от трупа избавлялся…

Но Семиряднов был один. И помог мне снести тяжеленную коробку вниз, погрузить ее в салон своей машины.

– Ну, думаю, досматривать нас не станут, – натянуто, с бледным видом улыбнулся он. – Корочки у нас есть. Едем на важное и очень ответственное задание. Телевизор начальнику отвезти.

– Пропавший телевизор, – уточнил я.

– Почему пропавший?

– Потому что раздулся, как протухшая тушенка…

– Тушенка не тушенка, а завонять может. Поехали, пока не началось.

Только мы выкатились со двора, как навстречу нам проехал милицейский «уазик» с включенными проблесковыми маячками, но без сирены.

– Уж не по твою ли душу? – спросил Олег.

– Вряд ли, – сказал я, спрятав едкую ухмылку.

Если бы меня хотел подставить кто-то другой, я бы еще мог подумать, что наряд едет с обыском в мою квартиру. Так, мол, и так, в квартире такой-то слышны крики, кого-то убивают, не могли бы вы проверить… Но я-то знал, кто организовал этот спектакль с «хорошим» концом. Олег помогает мне избавиться от трупа и тем самым становится моим пособником. Мы теперь связаны с ним одной цепью, и он сможет попросить меня отстать от Горожанова…

На выезде из города нас остановили на посту милиции, но молоденький лейтенант даже не стал подходить, увидев майорские погоны водителя. Мы продолжили путь, проехали несколько километров по шоссе, свернули к реке, остановились на безлюдном берегу и под прикрытием ивовых зарослей сбросили труп в воду.

Покойница сначала утонула, но потом всплыла в нескольких метрах от места, где мы ее сбросили. Из воды выглядывали только вьющиеся волосы и спина. Неспешное течение потихоньку относило труп от берега, увлекало за собой. В том, что произошло, не было моей вины, и все равно горький спазм сжимал горло.

– Ее в город несет, – через силу выдавил я.

– Все правильно, – кивнул Олег. – Там ее найдут, похоронят как человека…

Он стоял рядом со мной, чуточку, всего на полкорпуса позади. В таком положении он мог нанести мне удар в спину, чтобы отправить вслед за Свирцевой. Но мое чутье молчало, хотя разум заставлял меня быть начеку. Периферийным зрением я отслеживал движения Семиряднова, хотя и не верил в то, что он сможет нанести удар. А ведь я знал, что он предатель… Иной версии у меня просто не было.

– Сначала уголовное дело возбудят, – предрек я.

– И следствие будет.

– Горожанова привлекут.

– Тем лучше для тебя. Будем отрабатывать эту версию, – как о чем-то само собой разумеющемся сказал он.

Но это вовсе не показалось мне странным. Слова словами, а на деле, кроме Лидочки, никто не видел, что Свирцева уезжала с Горожановым. Значит, взятки с него гладки… Вот если бы Лидочку найти. Но как?

Решение созрело столь внезапно, что я не успел даже осмыслить его, прежде чем мое тело пришло в движение. Я подсечкой сбил Олега с ног, перевернул его на спину, одной рукой схватил за горло, а другую, сжатую в кулак, занес над ним.

– Где Лида, гад? Где она? Что с ней?

Семиряднов потрясенно глядел на меня и мотал головой. Говорить он не мог, потому что я крепко пережал ему горло.

Тогда я вскочил на ноги, выдернул из кобуры свой «макаров», наставил на него ствол.

– В последний раз спрашиваю, где Лида?

– Ты псих, Петрович! – возопил майор. – Я с тобой как человек!

– Ты не человек, ты клоун! Думаешь, на крючок меня взял? А дудки! Я и тебя к стенке, и Горожанова! Так ему и передашь!.. Если живой отсюда уйдешь… Где Лида?

– Да не знаю я, где твоя Лида! И Горожанова знать не знал!.. Тебе лечиться надо, Петрович!.. Ну не делай людям добра, не получишь зла!

Я уже осознал, что сильно переборщил с методами физического воздействия. И так же ясно понимал, что не смогу убить Семиряднова.

– Пошел отсюда, козел! И передай своему Горожанову, что, если с Лидочкой что-то случилось, я его своими собственными руками!.. И тебя заодно с ним!.. Пошел, я сказал!

Олег больше не пытался объяснять мне, что не знает Горожанова. Но направление на психлечение выписывал вслух на всем пути к машине.

– Идиот! – крикнул он, захлопнув за собой дверцу.

Стартовал он так лихо, что заднее колесо сдвинулось с пробуксовкой, сорвав при этом травяной дерн и оставив на открытом суглинке след протектора. А в нескольких метрах от меня лежала на боку коробка. Какие-никакие, а улики.

– Недоносок! – бросил я вслед уехавшему предателю и принялся уничтожать следы нашего с ним здесь пребывания.

Олег действительно совершил большую глупость. Он помог мне избавиться от трупа и тем самым стал соучастником преступления. Да, мы были связаны теперь с ним одной цепью, но ведь если сяду я, то и он тотчас последует за мной. Мне, конечно, от этого будет не легче. Может, он на то и рассчитывал, что я не захочу тонуть, дабы тем самым утопить его самого. Но и сам он ничего не сможет сделать, если я возьму Горожанова за горло. Не станет же он мне во вред признаваться в том, что стал соучастником преступления. Могущественный дядя, возможно, заступится за него, поможет избежать наказания, но в любом случае на успешной карьере можно будет ставить крест. Вот и скажи теперь, чего добивался Семиряднов на пару со своим сообщником Горожановым?

Домой я возвращался на попутке. Остановил «КамАЗ», но козырять удостоверением не стал. Мало ли, вдруг следствие по делу Свирцевой выйдет на водителя, спросит, кого в этот день он подбирал с этого места. В лицо он, может, меня и не запомнит, а фамилию точно не упустит: уж очень она у меня заметная.

С «КамАЗа» я пересел на троллейбус и к полудню вернулся домой. А там меня ждал неприятный сюрприз. Дверь в квартиру была взломана, вешалка в прихожей сорвана с одного из двух креплений. И на полу следы от обуви с рифленой подошвой, как у армейских ботинок. Я позвонил в соседнюю дверь и узнал, что мне нанесли визит бравые ребята в милицейской форме и с оружием.

Я вспомнил «уазик», ехавший нам с Олегом навстречу. Уж не тот ли экипаж устроил мне здесь маски-шоу со взломом? А машина из нашего РОВД, и номер я, конечно же, запомнил.

Я кое-как приладил оторванную планку к дверному косяку, отладил замок, не очень надежно, но все же закрыл квартиру и отправился в отдел.

Печально знакомую машину я нашел во внутреннем дворике, возле нее стояли трое – лейтенант и два сержанта патрульно-постовой службы. Расхлябанные, в расслабленных позах, они о чем-то бесшабашно болтали, курили. Увидев меня, они подтянулись, но беспокойства у них на лицах я не заметил.

– Ну и кто сегодня на Панфилова ездил? – спросил я.

– Мы ездили, – не стал скрывать лейтенант.

Судя по его беспечной реакции на происходящее, можно было догадаться, что ему неведомо, у кого в гостях они побывали.

– Ну и что вы там хотели найти?

– Труп! – с инфантильным восторгом на лице сообщил лейтенант.

– Ого! И что, нашли?

– Нет, не было ничего… А что?

– Да то, что вы мою квартиру взломали!

Лейтенант ахнул и закрыл глаза по принципу «голова в песок – задницы не видно».

– Ты мне тут страуса не изображай! – за грудки я его хватать не стал, но голос повысил. – Кто сообщил, что у меня труп в квартире?

– Не знаю, нам адрес дали, мы и поехали.

Ответ на этот вопрос я получил в дежурной части. Сигнал поступил от неизвестного, с телефона-автомата. Я даже смог прослушать сообщение. Так, мол, и так, в квартире такой-то по такому-то адресу находится труп молодой женщины. Судя по звучанию, голос анонимного информатора был изменен – или через носовой платок на телефонной трубке пропущен, или даже через компьютер. Так или иначе, кто-то знал, что у меня в квартире находился труп, и сообщил об этом в милицию.

Естественно, я отчитал дежурную смену и, конечно же, представил все это как злую шутку обиженных на меня уголовников. Но на душе было тошно. Какой-то гад пытался подставить меня, и мое счастье, что у него ничего не вышло: по какой-то причине сообщение поступило слишком поздно.

Я поднялся к себе, достал из сейфа бутылку водки, налил себе полный стакан и залпом выпил. В это время открылась дверь, и ко мне в кабинет вошел Марцев.

– Это что еще такое? – скорее в шутку, чем всерьез, нахмурился он. – Пьем на рабочем месте, в рабочее время? И без начальника?

Я наполнил свой стакан, молча подал ему.

– Спасибо, что уважил, но я как-нибудь в другой раз. Случилось что?

– Случилось, – кивнул я. – У меня сегодня дома искали труп.

– Кто?

– Да наши охламоны, из патрульно-постовой… Какой-то гад позвонил и сообщил, что у меня в квартире труп…

– Так это у тебя было? – развеселился Марцев. – Я как-то на адрес внимания не обратил… Не было там никакого трупа…

– Если там мог появиться труп, то только мой!

– Что за похоронные настроения?

– Кому-то я очень мешаю, Яков Леонидович. Кто-то хочет меня задвинуть…

– Кто?

– Думаю, Горожанов дурью мается… Может, это всего лишь предупреждение? Но тогда и тебя должны предупредить… И всех, кто им занимается. И будет заниматься… В общем, я ничего не понимаю.

– Но это не повод, чтобы напиваться…

– Да это так, горло смягчить, а то спазмы давят…

– Да, кстати, насчет Горожанова. Его задержали, везут к нам, – встряхнул меня изнутри Марцев.

– Да ну!

– Я за тобой, поэтому и зашел, встречать его пойдем.

Надо ли говорить, что эту новость я воспринял с воодушевлением. Ну вот, наконец, дело в шляпе. Теперь я, наконец, узнаю, кто убил Стеклова и куда подевалась моя Лидочка… О Галине Свирцевой я решил молчать, чтобы не выдать свою причастность к ее исчезновению.

Глава 7

Только что на небе не было ни единого облачка, но вот пакостно наползла туча и проглотила солнце. Как бы дождем не разродилась… Впрочем, все это сущие пустяки по сравнению с мировой революцией вообще и в частности с тем, что к нам в руки попал неуловимый доселе гражданин Горожанов. Его задержали на посту ГИБДД на въезде в город, доставили к нам в отдел, и сейчас он сидел, скрестив руки на груди, в кабинете Марцева. Это был тот самый свинорылый, которого я обвинял в смертных грехах. Разумеется, начальник позволил мне присутствовать на допросе.

Яков Леонидович задавал ему вопросы, а я стоял сбоку от него и, что называется, морально давил на психику. Хотя, если честно, толку от этого было мало. Горожанов искусно делал вид, что в упор меня не замечает. И на Марцева смотрел как на полное ничтожество. Ни страха не было в его глазах, ни тем более раскаяния.

– Скажите, Георгий Бориславович, вам известна эта девушка? – Марцев предъявил ему фотографию Галины Свирцевой, но тот даже не глянул на нее.

– Я буду отвечать на вопросы только в присутствии адвоката! – спесиво вскинув голову, заявил он. – Или прокурора!

– Значит, чувствуете за собой вину, – попытался зацепить его за живое начальник.

Но Горожанов в ответ лишь презрительно фыркнул.

Я уже начал готовить себя к тому, что разговор не состоится, но вдруг открылась дверь, и в кабинет вошел холеный мужчина в дорогом костюме и очках с тонкой оправой.

– Здравствуйте, я адвокат гражданина Горожанова, Полуянов Альберт Денисович.

– Оперативно, очень оперативно, – сквозь зубы обрадовался ему Марцев.

И небрежным движением указал на свободный стул рядом с подозреваемым. Чтобы он смог сесть, мне пришлось отойти в сторону. Впрочем, я в любом случае должен был это сделать, поскольку глупо было прессинговать Горожанова в присутствии официального и отнюдь не дружественного нам лица.

Альберт Денисович поставил себе на колени новенький кожаный портфель, вынул оттуда лист бумаги, а из кармана пиджака – «Паркер» с золотым пером.

– Итак, мне бы хотелось знать, в чем обвиняют уважаемого Георгия Бориславовича, – начал он с улыбкой, которая высветила его сходство с Олегом Семирядновым.

Такой же лощеный, официально-вежливый, отшлифованно-радушный, но с камнем за пазухой. Одним словом, хитро вытканный тип.

– Георгий Бориславович находится в розыске по обвинению в похищении Галины Свирцевой, – с готовностью к долгой осаде, но тускло сказал Марцев.

И снова предъявил Горожанову фотографию девушки.

– Вы знаете эту гражданку? – спросил он.

Но свинорылый лишь небрежно скривил в ответ губы.

Я не сторонник методов физического воздействия, но сейчас у меня зачесались кулаки. Намять бы пятак этой чванливой свинье, да нельзя.

– А вот у нас есть информация, что позавчера вечером, в районе семи часов, вы силой затащили ее в свою машину…

– Откуда у вас эта информация? – перебил начальника Полуянов. – У вас есть свидетели?

– Свидетель есть, правда, в данный момент он отсутствует, – Марцев с досадой посмотрел на меня, как будто я был виноват в том, что Лидочка пропала. – Но есть показания… Так, сейчас…

Яков Леонидович достал из тонкой папочки несколько листков бумаги.

– Так, заявление гражданки Свирцевой Алевтины Викторовны… Ориентировка раз, два… Так, а где у нас показания гражданки Якушевой?

Он снова посмотрел на меня, как будто я готовил документы.

– Ну, так в заявлении указано, – виновато пожал плечами я.

А ведь Олег Семиряднов собирался допросить Лидочку под протокол, но я вступился за нее на повышенных тонах. Ведь тогда мне нужна была не столько обвинительная база на Горожанова, сколько он сам. И кто ж тогда знал, что Лидочка исчезнет…

Адвокат пробежал по заявлению взглядом, с плохо скрытым пренебрежением вернул его Марцеву.

– Без комментариев.

Действительно, комментарии были излишни. Даже двоечник с юрфака смог бы сравнить эту бумагу с макулатурой, а будь он посмелей, так еще и призвал бы сходить с ней по нужде. Мать Галины Свирцевой не была свидетелем, и все, что она написала со слов Лидочки, могло послужить лишь толчком к розыску Горожанова, но не более того. К стенке такой бумагой его не прижмешь.

– Ничего, мы найдем других свидетелей, которые видели, как Галина Свирцева садилась в машину к гражданину Горожанову, – сказал я.

Происходило это в час пик, у троллейбусной остановки в районе горбольницы. Надо лишь опросить людей, которые могли видеть, как медсестра Свирцева уезжала на джипе «БМВ»… Насколько я помнил, Горожанов выходил из машины, открывал девушке дверь. Наверняка найдутся люди, которые запомнили его.

И все же мне катастрофически не хватало уверенности в том, что я говорил. Ведь Свирцева садилась в машину к Горожанову добровольно. А то, что после этого она бесследно исчезла, так это лишь косвенное доказательство его вины. Скажет, что всего лишь довез девушку до родительского дома, и попробуй докажи, что это не так.

– Садилась в машину к гражданину Горожанову? – спросил Полуянов. – Сама садилась?

Адвокат смотрел на меня торжествующе, а Марцев – с досадой. По большому счету, я собственными руками вложил козырь в руки защите.

– Сама не сама, но после этого живой Галину Свирцеву никто не видел.

– Да, но при чем здесь Георгий Бориславович?

– Действительно, при чем здесь я? – с издевкой глянул на меня Горожанов. И небрежным кивком показал на фотографию Свирцевой. – Я не знаю эту девушку. И она не могла садиться ко мне в машину.

– Но есть свидетели!

– Где они? – ехидно усмехнулся Полуянов.

– Будут.

– Вот когда будут, тогда и поговорим. А теперь мне бы хотелось знать, на каком основании задержан Георгий Бориславович?

– Есть основание. И очень серьезное, – вступил в разговор Марцев. – Обвинение в убийстве капитана милиции.

– Да, основание очень серьезное, – нахмурился адвокат. – Но мне совершенно непонятна последовательность. Задерживают Георгия Бориславовича по обвинению в похищении, а предъявляют обвинение в убийстве. Первое обвинение, кстати, совершенно несостоятельное. Уверен, что у вас нет оснований обвинять его и в убийстве… Итак, кого мог убить Георгий Бориславович?

– Капитана милиции Стеклова Юрия Васильевича.

Марцев с пике зашел на Горожанова, выпустил в него целый град вопросов. Где он находился в ночь с такого-то числа на такое? Знает ли он гражданина Жернового Виктора Астафьевича? Как зовут изображенного на комбинационном портрете человека, известного под условной кличкой Шрам? Умеет ли Горожанов стрелять из автоматического оружия? Служил ли он в армии? В каких войсках и когда?..

Разумеется, Горожанов не мог быть на кладбище в ту роковую для Стеклова ночь. Жернового он не знал, Шрама в лицо никогда не видел. Стрелять умеет, в армии служил, но ведь это же не значит, что он преступник.

Но Марцев не отчаивался.

– Насколько мне известно, у вас, гражданин Горожанов, больная рука, – сказал он.

– Откуда вам это известно? – спросил свинорылый.

– Вспомните нашу встречу во дворе дома на улице Белинского, – сказал я.

– Да, что-то припоминаю, – не стал отрицать он.

– Вы разозлились на меня из-за своего джипа.

– Что было, то было. Прошу прощения, товарищ… э-э…

– Капитан. Капитан Петрович. Я же представился вам тогда. А вы почему-то испугались…

– Я испугался?! Ну да, испугался… Все-таки милиция…

– Ну, сейчас-то вы милиции не боитесь. А тогда вас очень напугало, что я из уголовного розыска… Почему?.. Да вы, Георгий Бориславович, не напрягайтесь. Я сам отвечу на этот вопрос. Рыло у вас тогда в пушку было. Сейчас-то вы этот пушок подчистили, а тогда все на виду было. Вы тогда на шухере стояли, извините за выражение. А ваши подельники тем временем убивали гражданина Берестова.

– Не знаю я никакого Берестова! – взывая к адвокату, возмущенно протянул Горожанов.

– А что вы тогда делали возле дома, в котором он жил?

– Я?! Да мало ли что я мог там делать?

– А конкретно?

– Я человек, знаете ли, холостой, мне всего сорок три года. В общем, с девушкой я одной познакомился. Она сказала, что живет по этому адресу. Я приехал за ней, ждал ее, но, увы… Обманула. Не понравился я ей, потому и придумала этот адрес…

– Но где-то же она живет?

– Где-то живет, но где, я не знаю. Не буду же я искать ее с пожарными. Не нравлюсь и не нравлюсь, и без этого много красивых девушек…

– Татьяна Зуйко, например.

– Не знаю такую, – не моргнув глазом, мгновенно открестился Горожанов.

– Это ее труп вы привезли на кладбище, чтобы предать земле.

– Бред.

– Тогда что с вашей рукой?

– Ничего, просто растяжение было. Уже прошло.

– А осмотреть вашу руку можно?

– На каком, если можно знать, основании? – всполошился адвокат.

Но свинорылый отмахнулся от него, снял пиджак, рубашку, майку, вытянул вперед обе руки. Я осмотрел их. Ни единой царапины, не говоря уж о пулевом отверстии. И на теле все чисто.

– Доволен, капитан? – на «ты» и ликующе спросил он.

Я озадаченно ущипнул себя за подбородок. Главная улика летела в тартарары.

– А какой у вас, Георгий Бориславович, размер ноги? – угрюмо спросил Марцев.

– Сорок второй.

– А у памятника, откуда стрелял преступник, обнаружен след ноги сорок четвертого, – с сожалением посмотрел на меня начальник.

– Сорок четвертый можно надеть на сорок второй. Это наоборот будет трудней, – уныло парировал я.

– Но на памятнике осталась кровь. Откуда она?

Я лишь пожал плечами. Не из носа же она хлынула.

– Насколько я понял, доказательной базы у вас нет, – свысока усмехнулся адвокат.

– Ну почему же, – обескураженно пожал плечами Марцев. – У нас есть основания считать, что гражданин Горожанов причастен к убийству капитана Стеклова. Поэтому мы вынуждены задержать его, пока не будут готовы результаты экспертизы…

– Какой экспертизы?

– Возможно, на памятнике осталась кровь гражданина Горожанова. Если экспертиза этого не подтвердит, мы извинимся перед Георгием Бориславовичем и отпустим его домой.

– Я обжалую неправомерность ваших действий в суде, – пригрозил адвокат.

– Вы поплатитесь своими погонами, майор! – не остался в стороне свинорылый.

В ответ Марцев лишь сочувствующе развел руками и вызвал конвой.

Горожанова увели в изолятор временного содержания, а Полуянов отправился за правдой к начальнику РОВД.

– Шуму много будет, – удрученно сказал Марцев, когда мы остались одни.

– Ничего, и не такое было…

– Раньше, может, и было. А сейчас ничего нет. Вообще – ничего! Назови хоть одно доказательство его вины. Зато нас можно будет обвинить в фальсификации фактов. Не похищал Горожанов Свирцеву, она сама села к нему в машину. Давай ищи свидетелей, которые это подтвердят… Как мы теперь Свирцеву ему предъявим?

«Да черт с ней!» – хотел сказать я. Но, вспомнив, как ее волосы вились по воде, прикусил язык. И без того в реку ее отправил, не хватало еще к черту послать…

– Ну, чего молчишь? – невесело спросил Марцев.

– А Свирцеву мы опустим. Будем работать по Зуйко. Пока будут готовы результаты экспертизы, мы опросим соседей Горожанова, выявим круг его знакомых, поговорим с ними… Да, кстати, где он работает?

– Нигде.

– Откуда же у него тогда такой дом, обстановка, машина? И адвокат этот откуда взялся?..

– Надо выяснять, – глядя куда-то в точку за моими плечами, сказал Марцев.

Похоже, он не верил, что мы сможем собрать доказательную базу.

– Выясним. Все выясним. И установим его связь со Шрамом, с Жерновым, с Зуйко, наконец…

– Как мы установим это, если до сих пор личность Шрама не установили. Кто он такой, откуда взялся?

– С приисков.

– С каких приисков? – с интересом посмотрел на меня Марцев.

– С золотых… Жена Берестова говорила, что муж на приисках работал, там с Жерновым и познакомился…

– И где эти прииски?

– Ну, не знаю, где-то в районе Ангары. Хотя Берестова в этом не очень уверена…

– Что ж, бесхозных приисков у нас в стране нет, везде существует учет кадров, надо будет сделать запрос на Шрама, может, опознают его, сообщат… Ты этим и займись.

– Зачем? – удивленно спросил я. – Фоторобот Шрама у нас есть, на Жернового есть паспортные данные, будем плясать от этого… А запросы слать – только время терять…

Я представил себе, как буду выяснять, сколько золотых приисков у нас в стране, искать юридические адреса контор. Это же уйма времени уйдет, и ради чего?

– Тогда экспертизой займешься, – решил Марцев. – У нас всего два дня в распоряжении, после чего Горожанова нужно будет выпускать. Если экспертизу на самотек пустить, месяц будут делать. ДНК – вещь такая. В общем, возьмешь это дело под свой контроль. Тем более что это единственная возможность прищучить Горожанова…

– Постановление на обыск нужно. Может, оружие в его доме найдем? – сказал я тоном, каким обычно в самых безнадежных ситуациях убеждал себя, что все будет хорошо. Не верил, но убеждал.

– Ты там что-нибудь нашел?

– Нет, но у меня было мало времени. Если бы не охрана…

– А ведь мы хозяйничали в его доме без всяких санкций. М-да. Поверь, Полуянов сыграет на этой ситуации, выжмет из нее все.

– Верю.

– Ладно, прорвемся… Давай экспертизой займись… Хотя нет, у тебя же нога…

– Я про нее уже забыл.

Конечно, больная нога все еще досаждала мне, но палочка здорово выручала. К тому же у меня просто не было права отлеживаться, пока не установлена вина Горожанова. Я уверен был, что всех собак съел он, и мне нужно было носом рыть землю, чтобы откопать кости от них. И прежде всего мне нужно было заняться соседями Горожанова, его знакомыми. Но сначала нужно было растормошить экспертов, чтобы они поскорей взялись за дело.

Глава 8

Высокие стены, высокий забор, высокое самомнение. В окнах дома горел свет, но сколько ни жал я на звонок, никто даже не вышел ко мне. Видно, хозяева дома считали, что моя скромная персона недостойна их барского внимания. Если бы я хотя бы на машине подъехал, а так пешком… Впрочем, это было мое субъективное мнение, навеянное недавней встречей с Горожановым и болью в измученной ноге. Скорее всего, хозяева дома не открывали мне, потому что было уже поздно, все-таки одиннадцатый час вечера, если не сказать, ночи. Но что поделать, если мне катастрофически не хватало времени. Пока с анализами крови разобрался, пока добрался до места, где жил подозреваемый, пока опросил соседей справа от него и слева…

День сегодня не задался с самого начала. То труп в квартире, то фиаско на допросе с Горожановым. Потому и шла кругом голова, а иначе бы я сразу догадался, что начинать нужно с соседей, которые жили напротив. Дом у них большой, с высоким цоколем, и со второго этажа можно было видеть, что творится во дворе у Горожанова. А у людей, живших справа и слева от него, дома одноэтажные, а на забор он в свое время не поскупился, выложил его из кирпича по всему периметру, высотой за два метра. Из обычных домов к нему во двор и не заглянешь. А сам он на машине к своему дому подъезжает, через ворота, которые открываются автоматически. С кем он там приезжал, что за людей привозил к себе – вопрос этот остался без ответа. Ни Шрама не видели соседи, ни Жернового, ни стриптизершу Зуйко. Разве что горничная к нему приходила, симпатичная, говорят, девушка, но кто она и откуда – снова вопрос. И в его доме сейчас никого не было. А особняк состоятельного соседа отвечал мне лаем рвущейся с цепи собаки.

Ломиться в дом я не стал. Во-первых, мне вполне хватило вчерашнего инцидента, когда меня задержали за незаконное проникновение в жилище Горожанова. За это, скорей всего, еще придется ответить, так что добавка мне вовсе не требовалась. А во-вторых, мне попросту не хватит здоровья, чтобы перелезть через забор. Наверх я забраться смог бы, но спрыгнуть… Бедная моя нога!

Но и поворачивать обратно я не хотел. Как будто нутром чувствовал, что смогу добыть в этом доме интересующую меня информацию. Я жал на кнопку звонка до тех пор, пока из темноты не вынырнул «уазик» с включенными маячками, не подъехал ко мне. Долго же я мозолил хозяйские глаза, если успел подъехать вызванный им наряд милиции.

Грубую команду вроде «Руки в гору! Лицом к стене!» я пресек на корню, предъявив служебные корочки.

– Капитан Петрович!

На вопрос, что я здесь делаю, ответить было несложно. Опрос возможных свидетелей – дело святое, и старший наряда, конечно же, проникся важностью момента. Более того, он связался с хозяином дома и попросил его выйти на улицу.

К нам вышла хозяйка дома, не молодая, но еще и не старая мадам с пышной химической завивкой на голове и густым слоем косметики на лице. Судя по тому, что прождали мы ее добрых четверть часа, она была не из тех женщин, которые позволяют себе выйти на люди без свежего макияжа. И неважно, если это даже преступник и задержавшие его стражи порядка.

Она и посмотрела на меня, как на преступника, и даже удивленно повела накрашенной бровью, заметив, что я без наручников.

– Здравствуйте, капитан милиции Петрович, – представился я.

И вторая ее бровь недоуменно поползла вверх.

– У меня к вам ряд вопросов.

Женщина скривила губы.

– Давайте завтра.

– Но мне нужно сейчас.

– Уже поздно.

Она отошла назад, закрывая за собой калитку.

– Но дело касается вашего соседа! – бросил я ей вслед.

Калитка вмиг распахнулась.

– Какого соседа? – заинтригованно, срывающимся голосом спросила она.

– Напротив. Горожанов Георгий Бориславович.

– Ах, напротив! – просияла женщина. – И что же вы хотите знать?

– Дело в том, что сейчас он находится под стражей по обвинению в убийстве.

– О-о! Как интересно!.. Прошу!

Женщину звали Екатериной Владимировной, и жила она, как оказалась, в компании запертого в вольере добермана и двух красавцев далматинцев, удостоенных чести жить дома. Ни мужа, ни детей я не обнаружил. Да и она почти сразу сообщила мне, что из-за проклятой работы не может позволить себе иметь полноценную семью. С ее слов я понял, что руководила она собственной компанией, и, как мне показалось, не только это было причиной ее одиночества. Просто она принадлежала к такому типу людей, которые собак любят гораздо больше, чем людей, и не испытывают особой потребности обзаводиться мужем и беспокойным потомством. Ее жизнь была скучна, и, возможно, именно поэтому ей так интересно было знать, по какой причине попал за решетку Горожанов. У соседа корова сдохла, мелочь, а приятно. И поговорить потом будет о чем. Со своими далматинцами.

– Екатерина Владимировна, мне бы хотелось спросить вас вот о чем…

Я чувствовал себя как на иголках. Под впечатлением хозяйка дома смело предложила мне место на белоснежном кожаном диване, что занимал чуть ли не половину мраморного холла. Но я еще не успел начать разговор, а она уже загрустила, жалея о том, что позволила моим грязным, по ее мнению, джинсам соприкоснуться с нежнейшей мебельной кожей. Во всяком случае, смотрела она на меня такими глазами, будто собиралась дать команду «фас». Псы у нее холеные, декоративно-домашние, но все равно выглядели довольно впечатляюще, и я бы не хотел испытать на своей шкуре остроту их клыков. Да и сами псы взирали на меня отнюдь не дружелюбно. И когда я протянул женщине фотографию Татьяны Зуйко, один из них предостерегающе приподнял верхнюю губу.

– Возможно, вы видели эту девушку в компании Георгия Бориславовича.

Екатерина Владимировна приложила палец к наморщенному лбу, как будто собиралась выковырять из него нужный фрагмент из памяти. И надо же, выковырнула.

– Да, я видела эту девушку, – кивнула она.

– В компании вашего соседа? – обрадовался я.

– Георгия Бориславовича я тоже видела…

– Вместе с ней?

– Нет, но он смотрел на нее. Когда она танцевала… А танцевала она, скажу я вам, очень здорово! Да и красавица она редкостная. Впрочем, в «Эдельвейсе» все как на подбор…

– «Эдельвейс»? Ночной клуб?

– Он самый… Я не вижу ничего предосудительного в том, что время от времени посещаю этот клуб… Знаете, я много раз была в Москве, но поверьте, там совсем не так много клубов столь высокого уровня. Да и за границей я не встречала такого клуба, где было бы собрано столько роскошных девушек. И парни там, в общем-то, есть. Но это как везде, ничего особенного… А девочки!..

О клубных девушках она говорила с таким восторгом, что у меня невольно закралась мысль о розовых тонах в ее сексуальных предпочтениях. Впрочем, я быстро отмахнулся от этого. Какая мне разница, на кого ориентируется эта женщина? Лишь бы только она не замолкла, возненавидев меня за то, что я пачкаю ее диван.

– Итак, Екатерина Владимировна, вы видели эту девушку в ночном клубе «Эдельвейс», – уточнил я, еще раз обратив ее внимание на фотографию Татьяны Зуйко.

– Да, видела.

– Она танцевала… э-э, на сцене, а ваш сосед Георгий Бориславович смотрел на нее.

– Да, он любовался ею… Мне даже кажется, что они ушли на приватный танец…

– И когда это было? – спросил я в расчете, что услышу роковое число мая месяца, в ночь, когда погиб мой друг Юра Стеклов.

– Ну, месяца полтора назад, может, месяц, – пожала плечами женщина.

Я назвал дату, когда задушили Таню Зуйко, но Екатерина Владимировна уверенно сказала, что этот вечер она провела дома, потому что у нее была гнойная ангина.

– А скажите, может, ваш сосед привозил домой эту девушку? Может, она жила с ним. Знаете ли, как бывает, понравилась танцовщица, сначала воспользовался ею, а потом влюбился…

– С вами такое случалось? – насмешливо спросила она.

– Нет.

– Почему же вы думаете, что это могло случиться с Георгием Бориславовичем?

– Ну, всякое в жизни бывает.

– Поверьте, такие люди, как он, в проституток не влюбляются…

– В танцовщиц, – поспешил уточнить я.

– Да какая разница? Тем более что в «Эдельвейсе» все проститутки. Правда, дорогие. Очень-очень дорогие… Далеко не каждому по карману…

– Вы в этом уверены?

– Молодой человек, я всегда уверена в том, что говорю, – через губу процедила женщина.

– Значит, Горожанову вовсе не обязательно было влюбляться в эту девушку. Он мог арендовать ее на сутки, на двое…

– Он, конечно, человек богатый, – задумалась Екатерина Владимировна. – Но я не думаю, что он бы стал так разбрасываться деньгами… Хотя сутки-двое он мог бы себе позволить. Что здесь такого? Он человек холостой и, насколько я знаю, не собирался жениться, – с какой-то даже досадой сказала она.

– Значит, эта девушка, зовут ее Татьяна, жила у него дома?

– Не знаю, не видела.

– Жаль… Скажите, может, вы видели вот этих молодых людей? – настойчиво спросил я, вынув фотографии Шрама и его сообщника Жернового.

К сожалению, прижизненных снимков у нас не было, поэтому Екатерине Владимировне пришлось созерцать их мертвые лица.

– Фу, какой ужас! – скривилась она. – Что это такое?

– Я понимаю, что смотреть на это неприятно. Но постарайтесь вспомнить, может, вы где-то видели этих людей?

– Вообще-то я с покойниками не общаюсь.

– Когда-то эти молодые люди были живыми. Возможно, тогда вы их и видели…

– Нет, не видела, точно вам говорю.

– Ну, может, они приезжали к Георгию Бориславовичу?

– Не видела.

– И в клубе вы их тоже не видели?

– Если бы видела, сразу бы вспомнила. Такие физиономии забыть очень трудно. Особенно этого, – показала она на обезображенное лицо Жернового. – Да и другой тоже красавчик, брр!.. Как бы он мне во сне не привиделся, а то ведь и заикой стать можно…

– Ну, я не думаю, что вам это грозит. Женщина вы сильная, смелая…

– С чего вы это взяли? – вдруг обиженно надулась Екатерина Владимировна.

– Коня на скаку остановите, в смысле, целой компанией руководите. В горящую избу войдете, я имею в виду ночные клубы, взять тот же «Эдельвейс». Там, говорят, так зажигают, вот я и думаю, чем не горящая изба…

– Зажигают, еще как зажигают! Дотла сгореть можно. Если вовремя не остановиться… Ну, меня это не касается, я деньги в трусики не сую, хотя однажды заказала приватный… Да это и не важно… Да и не однажды… В общем, люди там с деньгами легко расстаются. Я имею в виду «Эдельвейс».

– А другие клубы?

– В других клубах так не зажигают. И девушки там не такие красивые… Уродины по сравнению с теми, что в «Эдельвейсе». И еще коктейли там особенные…

– Какие особенные? С экстази?

– Может, и с экстази, – не стала открещиваться женщина. – Мне в общем-то все равно, что там мешают. Главное, что время хорошо провести можно. И утром голова не болит… Знаете, была бы компания, я бы прямо сейчас отправилась туда! – глазами одержимого человека посмотрела на меня Екатерина Владимировна.

Завелась баба, что называется.

– Может, я составлю вам компанию? – скромно спросил я.

– Вы?! – оскорбительно рассмеялась она. – Вы шутите?

– Ну, не за ваш же счет.

– А за чей, за свой? В милиции что, зарплату в десять раз подняли? А может, вы взятки берете?

– Я бы попросил!..

– И я бы попросила не смешить меня, – вульгарно хохотнула она. – Вы на себя, капитан, гляньте. Вы свою куртку в каком секонд-хэнде покупали? А джинсы? А футболка ваша на что похожа… Клоуном хотите в клубе поработать? Так вас туда еще и не пустят. Фейс-контроль там очень строгий…

– Ладно, извините, приятно было пообщаться, – сквозь зубы процедил я.

И прежде чем подняться, провел задницей влево-вправо по дивану. Маленькая месть уязвленного самолюбия. Хозяйка сморщилась при этом, как будто я поскреб ножом по чугунной сковородке или потер друг о друга куски пенопласта.

– Это вы меня, пожалуйста, извините! – спохватилась она, когда я вышел в прихожую. – Наговорила вам черт знает что…

– Но ведь это правда. Вид у меня действительно непрезентабельный…

– Увы! – с сожалением, но бескомпромиссно подтвердила она.

– Что ж, какой есть, такой есть.

– А почему вы хромаете?

– Бандитская пуля.

– Знаете, я не хотела вас обидеть… Если хотите, можете задать мне еще один вопрос.

– Только один?

– Ну, можете два. Но не больше. Время позднее, а мне завтра с утра на работу…

– Может, вы видели во дворе соседского дома темно-серый мини-вэн «Мерседес», модель «Вито»? Может, вы видели эту девушку? Или эту?

Я задал три вопроса, показав женщине фотографию Галины Свирцевой и состряпанный на скорую руку субъективный портрет Лидочки, но ни на один не получил утвердительный ответ.

На прощание я задал еще один, на этот раз последний вопрос. Меня интересовало, каким бизнесом занимается Горожанов, но женщина не смогла ответить на него. Сказала, что не так воспитана, чтобы напрямую интересоваться социальным статусом соседа, а сам он, по своей инициативе о своей работе никогда не говорил. И вообще, они очень мало общались, хотя и прожили по соседству четыре года.

Из дома Екатерины Владимировны я выходил с горьким осадком на своем самолюбии и зернышком истины в оперативном кармане. Все-таки знал Горожанов Татьяну Зуйко… Впрочем, он может сказать, что все стриптизерши на одно лицо и соседка могла ошибиться.

Но как бы то ни было, мне в любом случае нужно было браться за ночной клуб «Эдельвейс». Оттуда росли свиные уши Горожанова и длинные ноги Татьяны Зуйко. Для начала я должен был опросить стриптизерш, которые с ней работали, возможно, кто-нибудь из них подтвердит более тесную связь между ним и ею, нежели всего лишь приватный танец.

Задача, надо сказать, не простая, если не сказать трудновыполнимая, учитывая мой внешний вид. Знаете, не люблю, когда меня спрашивают, в каком секонд-хэнде я одеваюсь.

Уязвленный низкой статусной оценкой своей персоны, я поймал попутную «девятку». Я не стал козырять корочками, а заплатил водителю, чтобы он подвез меня к ночному клубу «Эдельвейс». И все равно поймал на себе его косой взгляд. Остролицый парень с хвостиком волос окинул меня критическим взглядом и усмехнулся. Похоже, он очень сомневался, что я принадлежу к сливкам общества.

А простым смертным в «Эдельвейс» путь был заказан. В этом я убедился еще на подступах к ночному клубу. Заведение находилось в центре города, на улице Социалистической. Размещалось оно в сталинском доме послевоенной эпохи – без особых архитектурных вычурностей, но длинном, громоздком, с мощным фундаментом и высоко поднятыми межэтажными пролетами. Вдоль фасадной стороны здания тянулся тротуар, но прогуливаться по нему обычным гражданам почему-то запрещалось. Днем – пожалуйста, а ночью – в обход, по пешеходной «зебре» через дорогу и дальше по аллее. А не свернешь – наткнешься на милицейский пост из двух человек, и тебе вежливо предложат изменить маршрут. Можно сказать, что идешь в клуб, но ведь могут и не поверить, потому что к этому заведению подъезжают на машинах, на своих или хотя бы на такси. Парковка перед зданием сплошь заставлена иномарками – от недорогих «Шевроле» до крутых «Порше».

И гаишник здесь машет жезлом – одних привечает, других прогоняет. «Девятка», на которой подъехал я, ему явно не понравилась, и он направился к ней. Парень за рулем занервничал, но я вовремя вышел из машины, и он смог уехать.

Краснощекий, с брюхом старший лейтенант проводил «девятку» пренебрежительным взглядом, в том же духе ощупал меня глазами и махнул жезлом в сторону аллеи. Дескать, проваливай, не место тебе в калашном ряду.

Разумеется, слушать я его не стал и направился к парадному входу, перед которым переминались с ноги на ногу два дюжих парня в строгих костюмах и с рациями в руках.

– Ну, ты что, непонятливый?

Гаишник расторопно опередил меня, преградил путь.

– Зато ты понятливый, – сказал я, предъявив ему служебное удостоверение.

– Ну и дальше что? – спросил он смягченным тоном, но все так же снисходительно.

Хорошо, что хоть с дороги сошел.

– Дело у меня, – кивком показал я на громил.

– Поверь, твои корочки там не работают.

– Посмотрим.

Мой, мягко говоря, малопрезентабельный вид подействовал на охранников, как красный флаг на гестаповцев. Они дружно и молча сомкнулись в стенку передо мной.

– Мне назначено, – сказал я, козырнув удостоверением. – Капитан Петрович, уголовный розыск.

Мое звание ничуть не впечатлило стражей, но служба, которую я представлял, заставила их расступиться. Но еще рано было праздновать победу.

Я смог пройти под пышным каскадом иллюминационных огней над входом в заведение. Дальше был просторный, в мягком красном свете холл с кожаным диваном по правую руку и креслами – по левую. А по центру, перед рамкой металлодетектора, возвышался грозного вида детина с массивным и дубовой крепости лицом. Он смотрел на меня с бездушием рентгеновского аппарата, с механической ревностью выискивающего патологии в человеческом организме. Впрочем, глядя на него, я тут же понял, что забраковал он меня сразу и без права на пересортировку. В какой-то миг мне даже показалось, будто в его глазах вспыхнул красный сигнал. «Дресс-код не сдан, фейс-контроль не пройден!» Потому и не сдвинулся он с места, чтобы пропустить меня дальше, за перегородку из прозрачного пластика, за которой, собственно, и начиналась клубная жизнь.

– Уголовный розыск! Капитан Петрович! – угрожающе надвинулся на него я.

Никакой реакции. Детина даже не шелохнулся.

– Тебе что, проблемы нужны?

Парень едва заметно изогнул губы в презрительной насмешке. Дескать, не в моих это силах доставить ему серьезные проблемы.

– Я расследую убийство Татьяны Зуйко! – выдвинул я последний и очень убедительный, как мне казалось, аргумент.

Но льдина лишь издала звук, но не стронулась с места.

– Ну и что?

– Она работала у вас, я должен опросить всех, кто ее знал.

– Приходи завтра, – бездушно-монотонным голосом предложил он.

– Зачем завтра? Я начну сегодня. Прямо с тебя и начну. Ты здесь самый умный, ты должен ее знать.

– Что-то знаю. Но ничего не скажу. Завтра приходи.

С таким же успехом я мог допрашивать говорящий столб. Ничего не добьешься, только нервные клетки сожжешь.

– Может, лучше через час? С группой спецназа?

Детина лишь надменно усмехнулся и с места ни на йоту не сдвинулся. А когда за моей спиной послышался звук приближающихся шагов, бесцеремонно смахнул меня рукой в сторону. Так медведь лапой осину гнет, чтобы к малиннику продраться. И так все это быстро произошло, что я не успел сгруппироваться и перенести центр тяжести на опорную ногу. Тогда бы он меня не смог сдвинуть с места… Или смог бы? Силища в его руках неимоверная. Да и нога у меня больная…

Парень ничего не сказал, пропуская двух лощеных и хорошо одетых мужчин. Но то, что ради них он отодвинул в сторону меня, указывало на его особое к ним расположение. Один из них, носатый тип с высокомерным выражением лица, запанибратски похлопал его по плечу и, с насмешкой глянув на меня, достал из кармана сотенную купюру и протянул мне. Или он действительно принял меня за попрошайку, или решил повеселить себя и всех.

Я не должен был брать деньги, но взял. И не должен был бить наглеца в живот, но увы. Ударил я несильно и только для того, чтобы он разинул рот, в который тут же влезла его купюра.

Детина не остался в стороне. Он схватил меня за шкирку, как нашкодившего пса. Похоже, он всерьез решил, что меня можно пихать, толкать и пинать, как мячик. И плевать ему, что здесь я, а не он представляю закон.

А с законом шутки плохи. И эту истину я заставил его прочувствовать на своей шкуре. Каблуком здоровой ноги я изо всех сил и точно ударил его по ступне чуть повыше пальцев. Я смог пробить болевую точку, и детина взревел, как раненый носорог. Но и это еще было не все. Освободившись от захвата, верхним изгибом палочки я зацепил его за щиколотку и резко дернул. Этого хватило, чтобы парень с грохотом растянулся на гранитном полу.

Я не стал ждать, когда он поднимется, и повернул назад. Вперед все равно не пропустят, так что лучше отступить. Бежать не позволяла мне гордость и моя больная нога. Поэтому два здоровяка у входа успели преградить мне путь.

– Давай, ребята, налетай, сейчас как раз спецназ подтянется, – схитрил я.

Парни уже знали, с кем имеют дело, а поскольку наглостью они еще не успели обрасти, то, переглянувшись меж собой, расступились.

Но все равно уйти я не смог. На пути у меня встали два милиционера из тех, которые оберегали дальние подступы к ночному клубу. Разумеется, на них произвели впечатление мои корочки, поэтому они не стали заламывать мне руки. Но вежливо попросили задержаться и проехать с ними.

– Молоко у вас еще на губах не обсохло, чтобы я с вами куда-то ехал.

Я попытался обойти их, но куда там. Они уже знали, что я сотворил с представителем фейс-контроля и почетным гостем клуба, и не собирались меня отпускать. А тут и милицейский «Форд» подоспел с целым майором во главе экипажа.

– Товарищ капитан, вам придется проехаться с нами! – безапелляционно заявил он.

– Что, буржуям отдыхать культурно мешаю? – язвительно усмехнулся я.

– В ГУВД разберутся.

– А почему в ГУВД? Это территория Центрального округа, давай в Центральный РОВД и вези.

– Капитан, не заставляй нас применять силу.

Я понял, что спорить с майором бесполезно, и все-таки сел в машину. Минут через десять меня доставили в дежурную часть ГУВД, к счастью, в камеру для временно задержанных помещать не стали. Но разговор состоялся не из приятных. Мною занялся целый полковник, начальник следственного управления при ГУВД. Видимо, сегодня он был ответственным лицом из управляющего состава.

– Ну и что ты вытворяешь, капитан? – с наигранно усталым выражением лица спросил он.

– Что я вытворяю? Мне предложили взятку, я вернул ее обратно.

– Какую взятку? – скривился полковник. – Тебе дали милос…

Спохватившись, он осекся, но я вытянул слово-воробья за голову.

– Ну что вы, товарищ полковник, замолчали? – спросил я, саркастически усмехаясь. – Милостыню мне дали. Мне, капитану милиции, раненному в ногу при задержании особо опасного преступника. Находящемуся при исполнении служебных обязанностей.

– Каких обязанностей? – не глядя мне в глаза, спросил начальник отдела.

– Служебных…

Я объяснил, что занимаюсь розыском убийц гражданки Зуйко, бывшей танцовщицы из клуба «Эдельвейс». Оказалось, что полковник был в курсе этого дела.

– Насколько я знаю, убийц уже нашли.

– Да, но не всех… Предположительно не всех.

– Ну и что вам нужно было в клубе?

– Поговорить с людьми, которые знали Татьяну Зуйко.

– Ночью?

– У нас ненормированный рабочий день. Или нет?

– И у тебя рабочий день, и у них… Побудь здесь, я скоро.

Полковник вышел из кабинета, но вернулся не раньше чем через час.

– Тебе повезло, капитан, пострадавшие решили не подавать заявления. Так что можешь быть свободен. Но в клубе тебе делать нечего, во всяком случае, сегодня. Завтра приходи… Хотя нет, лучше пусть кто-то другой придет. Завтра я свяжусь с Марцевым, пусть другого человека пришлет… Бывай!

Из всего, что произошло, я сделал два вывода. Первый – для клуба «Эдельвейс» я стал персоной нон грата. Второй – у этого заведения серьезная крыша в лице руководства Черногайского ГУВД, и не учитывать этот факт чревато для служебного роста.

Теперь я понимал, почему из ГУВД поступила рекомендация закрыть уголовные дела по факту убийства Стеклова и Зуйко. Одно было связано с другим, и все вместе наводило тень на репутацию клуба. Легче всего было списать эти преступления на убийц Берестова и закрыть дело в связи с невозможностью привлечь обвиняемых к ответственности ввиду их физической гибели. Все бы ничего, но совсем недавно был выявлен третий участник преступной группы, который сейчас находился под стражей. Как бы сам начальник ГУВД не принялся его выгораживать, чтобы оградить «Эдельвейс» от посягательств со стороны уголовного розыска.

Я почти не сомневался в том, что в ближайшее время нам вставят палку в колесо, именно поэтому снова отправился в клуб «Эдельвейс».

Глава 9

В этот раз я не стал подходить к зданию с фасадной стороны. Хромая, обошел дом, в котором находился клуб, но нигде не обнаружил служебного входа. Получалось, что в заведение можно было попасть только через парадные двери. Или все-таки был здесь запасной ход?

Я задался целью обследовать все четыре подъезда. Для этого мне пришлось поднабраться терпения. Дело в том, что на всех дверях стояли кодовые замки, и мне пришлось ждать, когда появится кто-то из жильцов. А время позднее, нормальные люди уже давно дома. И все-таки мне повезло. Одну дверь мне помог открыть вернувшийся откуда-то с дискотеки юнец, другую – задержавшийся на работе, а может, у любовницы, гражданин, третью – вернувшийся с прогулки собачник… Один за другим я обследовал первые подъезды дома и обнаружил, что на всех лестничных площадках первого этажа отсутствуют двери. Впрочем, так оно и должно было быть, ведь нижний этаж занимал клуб. Вход в подвал был заперт массивной железной дверью, настолько ржавой и пыльной, что глупо было рассматривать ее как служебный вход. А тяжелый амбарный замок на ней указывал, что изнутри открыть ее просто невозможно, если, конечно, не вырвать вместе с петлями.

Дверь в последний по счету подъезд мне открыла пожилая женщина с волосатой родинкой под носом и с мусорным ведром в руке. Бессонницей, наверное, страдала, поэтому и решила прогуляться, а заодно и мусор выбросить.

– Здравствуйте! – Я поприветствовал женщину так, будто знал ее с раннего детства.

И попытался прошмыгнуть мимо нее, но не тут-то было.

– А куда это ты пошел? – сердито спросила она, схватив меня за рукав куртки.

Я уловил носом запах застоявшейся мочи и тут же нашел, чем запудрить ей мозги.

– Из милиции я, – показав удостоверение, сказал я. – Жалоба к нам поступила, кто-то мочится у вас в подъезде по ночам. Не вы, случайно, жалобу подали?

– Нет, не я! – Женщина отцепилась от моего рукава и ладонью пригладила ею же и оставленную помятость.

– А вы что, не жалуетесь?

– Жалуюсь, жалуюсь, только в милицию не обращаюсь. И повадился же кто-то!

– Ничего, мы этого вредителя сейчас выследим!

– Что, прямо здесь, в подъезде, и будешь стоять? – озадачилась она.

– Ну а где ж мне еще находиться?

– Если хочешь, ко мне пошли, у меня побудешь. Дело такое, паразитов изводить надо.

– Ох, надо, дорогая вы моя… А вы на втором этаже живете?

– На третьем… А почему ты про второй спрашиваешь?

– Ну, гадят на первом этаже, со второго ближе всего…

– На втором у нас никто не живет… То есть, может, и живут, но в квартиру не попадешь…

– Не понял.

– Что ж тут непонятного? Клуб ночной у нас тут на первом…

– Клуб?! – перебил я женщину. – А не слышно…

Действительно, в подъезде было на удивление тихо. А ведь на танцполе должно грохотать порядком. Видимо, звукоизоляция в клубе очень качественная.

– Ну, не слышно, а есть…

Женщина забыла про мусор и шаг за шагом проследовала со мной на второй этаж. В отличие от первого, здесь были все три двери. Одна покрыта старой потрескавшейся краской, две другие – дерматином из давних советских времен. Почтовые ящики, глазки, кнопки звонков – все естественно, не к чему придраться. Но если верить жительнице дома, то с улицы за эти двери не попасть. Почему?

– И на первом этаже, и на втором… На первом универмаг раньше был. А второй три года назад выкупать начали…

– Кто?

– Ну, кто там в клубе хозяин, я не знаю… Они нас к себе не приглашают, да мы бы и не пошли…

– А зачем вам эти буржуи? – подыграл я ей. – Наворовали денег, теперь вот жируют…

– Вот-вот!

– Значит, и второй этаж клубу принадлежит.

– Весь! – кивнула женщина и взяла меня под локоток, чтобы увлечь за собой на третий этаж.

Казалось, она боится, что дверь откроется и оттуда выскочит рогатый табакерочный черт!

– А двери почему оставили?

– Ну, не знаю. Там за дверьми все замуровано… А может, и не все… Я однажды слышала, как девушка кричала. Как будто резал ее кто-то…

Женщина открыла дверь в свою квартиру, позволила мне пройти. Свет включать не пришлось, поскольку лампы уже горели в прихожей и в гостиной. Хорошая квартира, с высокими потолками, но запущенная: потемневшие от времени обои, запах старой мебели и свежих клопов.

Хозяйка провела меня на кухню, часть которой занимал массивный резной буфет из цельного дерева, на котором возвышался старинный пузатый самовар.

– Свекор покойный из Германии привез, в сорок пятом еще, – заметив мое любопытство, пояснила она. – А самовар из родной деревни…

Женщина села, оперлась подбородком о кулак и мысленно провалилась в свое прошлое. Даже забыла о том, что посторонний в доме.

Я подошел к окну – захотелось вдруг открыть его, глянуть вниз: может, удастся рассмотреть, что происходит за окнами второго этажа. Но я вовремя осадил себя. Во-первых, женщина могла выставить меня за дверь, чтобы я больше не хозяйничал в ее доме. А во-вторых, ничего я не увижу. Тут веревка нужна, по которой бы я мог спуститься вниз. Но где ее взять? Да и куда мне с больной ногой?

– Значит, девушка, говорите, кричала? – спросил я.

– А-а! Что? – встрепенулась хозяйка.

Она смотрела на меня, как будто впервые видела.

– Капитан Петрович, из милиции, – с радушной улыбкой напомнил я.

– А-а, Варвара Даниловна… Да, да, из милиции… Я кажется, заснула, да?.. Вторые сутки не сплю.

– Чего?

– Да бессонница проклятая. Вчера ночью глаз не сомкнула.

– Девушка потому что кричала?

– Да нет, она давно уже не кричит…

– А раньше кричала как резаная?

– Что-то в этом роде.

– А может, душили ее?

– Ну, может быть, – пожала плечами женщина. – Я выглянула, слышу, крик оборвался, и дверь – хлоп!..

– А какая дверь могла хлопнуть?

– На втором этаже.

– Вот и я говорю, что на втором. Значит, открываются двери!

В голосе Варвары Даниловны звучала тихая тревога; так говорят обычно, когда рассказывают о чем-то противоестественном, испытывая при этом суеверный страх. Можно было думать, что кричала не просто девушка, а существо из потустороннего мира. Хотя, в принципе, не было ничего противоестественного в том, что клуб имел два этажа и выход на верхнем.

Одно непонятно, почему этим выходом пользовались чрезвычайно редко? Для того, чтобы не привлекать внимание жильцов? Но почему?

– И когда вы слышали этот крик? – спросил я, представив себе страшную, но реальную картину происшедшего.

Кричать могла Таня Зуйко. Ей угрожала смертельная опасность, и она с криком пыталась вырваться из апартаментов на втором этаже, но Шрам или Жерновой поймали ее, когда она уже открыла дверь, затащили обратно. Но потом все-таки вынесли ее на улицу, вперед ногами.

Марцев говорил, что, по предварительным опросам сотрудников клуба, ни Шрама, ни Жернового там никто не видел. Но можно ли было верить этому? Сейчас я был уверен, что нет. Слишком темные в «Эдельвейсе» ночи, слишком густая завеса секретности под крышей ГУВД.

Я ожидал, что Варвара Даниловна назовет мне дату, совпадающую с той, когда погиб Юрка Стеклов. Но женщина вспомнила, что слышала странный крик чуть ли не месяцем раньше. Но я все равно не охладел в своем желании проникнуть за дверь, за которой кричала девушка.

– Может, еще что-нибудь странное вспомните? – спросил я. – Может, еще что-то слышали. Или даже видели.

– А зачем это тебе? – настороженно спросила женщина.

– Ну, как же, может, кто-то со второго этажа и гадит!

– Да нет, там кто-то из мужиков гадит, а за дверью женщины…

– Почему вы так думаете, может, там и мужиков хватает?

– Не знаю, мужики обычно шумят, а эти тихо себя ведут.

– А крик?

– Так это ж единственный раз.

– И то, потому что дверь открылась… Звукоизоляция там хорошая, потому и не слышно ничего… Может, с балкона что-то видели? С вашего же балкона видны балконы второго этажа.

– Да, видны. Балконы как балконы. Только никого я там не видела…

– Что, и покурить никто не выходит?

– В том-то и дело, что нет… Если бы мужики там жили, они бы точно курили…

– Женщины сейчас больше, чем мужики, курят.

– Ну да, наверное. Время нынче такое… Но я правда никого не видела…

– А можно я выйду на балкон, гляну?

Варвара Даниловна посмотрела на меня сквозь прищур подозрения.

– А зачем тебе это?

– Ну, говорю же, изловить нужно того, кто у вас в подъезде гадит.

– Да нет, не то ты ищешь. Выпытываешь ты что-то, высматриваешь. А мне еще жить здесь. Мне, знаешь ли, неприятности не нужны… Давай-ка ты иди отсюда подобру-поздорову!.. Или убивать будешь? Я сейчас закричу!

Женщина набрала в рот воздуха, как будто действительно собиралась заорать во весь голос.

– Ну, нет, убивать я вас не буду, – сказал я, поднимаясь. – И кричать не надо. Ухожу я, ухожу.

Варвара Даниловна вздохнула с чувством облегчения, когда я переступил порог.

– Ты уж извини! – бросила она вслед мне.

И дверь закрыла за мной тихо, с сожалением.

Я спустился на второй этаж, одну за другой осмотрел все двери. Вроде бы ничего необычного. Но ковриков под ними нет, а чисто. Видно, в подъезде кто-то регулярно убирался. Возможно, труд технички оплачивал клуб «Эдельвейс», но искать подтверждения этому я не собирался, да и ни к чему.

А искал я фрагменты штукатурки, которая обычно сыплется с дверного проема, особенно если дом старый. Но, видно, дверьми действительно никто не пользовался, поэтому на пол ничего не просыпалось. Или пользовались ими, но до того, как здесь побывала уборщица. Если пользовались, то, скорее всего, какой-то одной.

Я приложил руку под одну щель. Если за ней пустота, то должен был быть хоть какой-то приток воздуха. Но я не ощутил даже легкого дуновения. Значит, за ней находилась непроницаемая стена. Едва уловимое движение воздуха я уловил под третьей по счету дверью. Видимо, за ней и находилась пустота, заполненная обитателями клуба.

Возможно, от этой двери тянется коридор, вдоль которого расположены комнаты, где живут и принимают клиентов клубные танцовщицы. И где их время от времени убивают…

Как всякий умудренный опытом опер, я имел при себе не одну, а целых три отмычки из сверхпрочной авиационной стали. Таким комплектом домушник по кличке Сырок мог открыть практически любую дверь. Он-то и научил меня, как это делается. Не скажу, что я в совершенстве освоил это преступное ремесло, но многие замки действительно сдавались мне на милость. И уж точно я смог бы справиться с этой дверью, в которой имелся всего один и довольно-таки примитивный на вид замок.

Слабым этот замок оказался не только на вид, но и на поверку. Но беда в том, что дверь, видимо, была закрыта еще и на внутреннюю задвижку. Тогда я спрятал отмычки в потайной карман куртки и просто-напросто позвонил в дверь. Вернее, нажал на кнопку, но не уловил ни малейшего звука. Или звонок не работал, или сигнал от него тонул в толстом слое дверного звукоизолята.

Стучать в дверь я не стал. Можно, конечно, было прикинуться жильцом дома, который спьяну перепутал второй этаж с третьим или даже четвертым. Но где гарантия, что дверь мне не откроет тот самый детина, которого я сегодня так удачно уронил на пол. Тогда мне придется спасаться бегством, но с моей ногой это невозможно. Или убить его, чтобы защититься, а этого я не хотел.

Я спустился, вышел из подъезда, отошел подальше от дома, глянул на него со стороны двора, не сразу, но заметил темневшую на фоне белой стены пожарную лестницу. И еще я видел межэтажный карниз, по которому можно было добраться до ближайшего балкона на втором этаже.

Правда, нижняя перекладина пожарной лестницы находилась метрах в двух с половиной от земли, и дотянуться до нее я мог бы только в отчаянном прыжке. Но прыгать я не мог. Зато у меня была палочка, которая однажды уже стала моей выручалочкой. И сейчас мне представилась возможность проверить ее на прочность.

Я зацепился ею за лестницу, повис на ней. Убедившись, что палочка выдерживает массу моего тела, я с помощью одних только рук оторвался от земли, мало-помалу поднялся на них до нижней перекладины, ухватился за нее, подтянул к ней здоровую ногу, влез на лестницу всем телом. Была мысль бросить палочку, но я вовремя одернул себя и сохранил ее при себе. И она мне пригодилась. Карниз оказался слишком узким, но, зацепившись палочкой за железный прут, я относительно легко дотянулся до самого балкона.

Он был без остекления и ничем не отличался от балконов сверху. Видимо, руководство «Эдельвейса» не желало афишировать, что второй этаж дома стал приобретением клуба. В чем здесь причина – это я и хотел выяснить.

Я перебросил тело через перила и опустился на пыльный и загаженный голубиным пометом пол. Судя по всему, сюда действительно давно никто не выходил. И окно, в которое мне чертовски хотелось заглянуть, изнутри было забрано решеткой и вдобавок наглухо зашторено. На занавеску изнутри падал свет, но то, что происходит за ней, видеть я не мог. Хоть бы тень какая мелькнула. Тень девушки, танцующей перед клиентом или даже под ним. Зато я отдаленно услышал красивую медленную мелодию. Селин Дион исполняла свою знаменитую балладу из «Титаника». Насколько я знал, под такую музыку стриптиз не исполняют. Но под такие ритмы хорошо возлежать в объятиях красивой девушки после бурной встряски.

Я не стал дожидаться, когда откроется одно окно, и, перегнувшись через перила, попробовал заглянуть в следующее. Но и оно было зашторено.

Я уже задал себе вопрос, не пора ли мне обратно, когда заметил скобу, торчащую между двух окон. Я мог бы зацепиться за нее палочкой и протащить свое тело дальше по карнизу. Так я и поступил. Но, видимо, слишком резко перемахнул через балкон, поэтому промахнулся ногой мимо опоры и рухнул бы вниз, если бы изгиб палочки не зацепился за скобу. А так я просто повис, болтая ногой в воздухе.

Именно в это время снизу послышались голоса. Сила тяжести, схватив меня за ноги, упорно тащила вниз, и я боялся шевельнуть головой, чтобы палочка не выскользнула из зацепа. Еще я не хотел привлекать к себе внимание, поэтому замер в позе водосточной трубы, пока шумная компания не прошла мимо. Тогда я попробовал поставить ногу на карниз и едва сделал это, как слева от меня открылось вдруг окно, к которому я как раз и стремился.

– Хоть воздухом подышать, – услышал я монотонно прозвучавший женский голос.

Казалось, его обладательница разговаривает с кем-то, но ответа я не услышал.

– Хорошо, – повторила женщина таким тоном, как будто на самом деле ей было очень плохо.

Я подтянулся на палочке, но из-за порывистого движения она все-таки выскользнула из своего гнезда. К счастью, моя рука была поднята достаточно высоко, чтобы я смог зацепиться за скобу. Правда, палочка полетела вниз и с гулким стуком упала на бетонную отмостку дома.

– Кто там? – голосом, лишенным тревожных эмоций, спросила женщина.

Казалось, ей все равно, что происходит рядом и внизу, просто нужно было как-то отреагировать на шум, поэтому она и подала голос.

Я уже видел, что одна половина окна распахнута настежь, но в зарешеченной комнате за ним свет не горит. Одной рукой я крепко держался за скобу в стене, а другой дотянулся до решетки в окне.

Пока я перемещал тело к окну, мне все казалось, что к руке приложат что-нибудь горячее – раскаленный утюг, например, или паяльник. Но ничего такого не произошло, и я смог наконец заглянуть в комнату и увидеть женщину, стоявшую за решеткой. Вернее, это была девушка, причем потрясающе красивая. Во всяком случае, такой она казалась мне в свете уличных фонарей, который падал на нее со стороны окна. Другого света в расшторенной комнате не было.

– Ты кто такой? – без всякого страха, но и без особого любопытства спросила она.

– Бэтмен, летаю тут от нечего делать.

– А-а, Бэтмен, – с улыбкой недоразвитого ребенка отозвалась девушка. – Где-то я это уже слышала.

Она была в спортивном костюме, куртка которого была застегнута под самое горло. Волосы стянуты в хвост на затылке, косметика на лице отсутствовала. И при всем при этом она была чертовски хороша собой.

– От кого? – насмешливо спросил я.

– Не помню, – всерьез ответила она.

– А ты попробуй вспомнить.

Надо сказать, я чувствовал себя достаточно комфортно. Ноги на карнизе, руки крепко держатся за прочные прутья решетки, с боков и с тыла никто не подпирает, спереди не атакует – если не считать пьянящего очарования женской красоты, от которого слегка немели пальцы рук.

– Не хочу вспоминать, – покачала она головой.

– Почему?

– Лень. Да и зачем?.. Ты что здесь делаешь? – почти без интереса спросила она.

– Я же Бэтмен. А Бэтмены обычно спасают людей.

– Ты хочешь спасти меня?

– А надо?

– Не знаю.

На какое-то мгновение она задумалась, соображая, нужна ей помощь извне или нет, но нежелание напрягать извилины очень быстро разгладило ее лоб. Или она по своей природе такая ленивая и глупая, или ее чем-то накачали. Я больше склонялся ко второму.

Я всматривался в темноту за ее спиной, пытаясь уловить посторонние звуки, но, судя по всему, в комнате она была одна. Но в щели между дверью и полом я видел полоску света. Возможно, это помещение выходило в коридор, и вряд ли там не было людей.

– А от кого тебя нужно спасти? – спросил я.

– Не знаю… Мне здесь хорошо, – монотонно-заученно и совсем неубедительно сказала она.

– А где твои родители?

– В Самаре.

– А ты почему здесь?

– Потому что здесь у меня работа.

– Ты сама захотела здесь работать?

– Нет, не хотела… Но сейчас хочу, – будто спохватившись, добавила она.

– Ты сама сюда приехала? – наседал я.

– Нет, меня привезли… Но сейчас я сама хочу сюда приехать, – логически несогласованно сказала девушка.

– Ты уже здесь. Тебя уже сюда привезли…

– Да, и мне здесь нравится, – в ее словах звучала робкая и фальшивая радость, а в глазах я видел натуральную тоску.

– Тебе здесь нравится, потому что тебя научили так говорить.

– Ты кто такой? Ты что здесь делаешь?

В ее взгляде я увидел слабо выраженную, но все же тревогу. Ее нужно было сбить с толку, и для этого, как мне казалось, не стоило выдумывать что-то выдающееся.

– Как тебя зовут? – просто спросил я.

– Эльза.

– А как мама звала?

– Лиза.

– Для мамы ты Лиза. Для мамы, которая любит тебя и ждет. А для кого ты Эльза? Для тех, перед кем танцуешь?..

– Я танцую?.. – на мгновение задумалась девушка. – Да, танцую… Я дарю людям радость…

– Ты даришь им радость, а они зовут тебя Эльза. Ты даришь им радость, а они пользуются тобой. Ты даришь им радость и что за это получаешь?

– Что я за это получаю?.. – в заторможенном каком-то раздумье спросила Лиза. – Я получаю их самих.

– Кого их?

– Мужчин… Это не они, это я пользуюсь ими… Мне нравится пользоваться ими… Хочешь, я покажу тебе, как это мне нравится?

Ее глаза светились какой-то потусторонней страстью. С таким взглядом, как у нее, мифические сирены зазывали к себе моряков, обещая усладу, чтобы затем убить их…

Девушка подошла ко мне, расстегнула молнию на куртке, развела в стороны полы, обнажив совершенной формы и упругости бюст. И трепетно сощурила глаза в предвкушении удовольствия.

– Прикоснись ко мне. Я хочу этого.

– Ты этого не хочешь, – мотнул я головой.

– Почему не хочу? – удивленно распахнула она глаза.

– Потому что мама не велит… Мама не велит, а кто-то заставляет. Кто тебя заставляет? Наркотики? – вспомнив Татьяну Зуйко, спросил я.

– Наркотики?! – едва выраженно возмутилась она. – Кто тебе такое сказал?

– А разве нет?

– Он сказал, что я сама этого хочу… Сказал, что мне нравится здесь… И что я должна быть лучшей… А я лучшая… ты должен знать, что я самая лучшая…

Казалось, она не говорит, а бредит наяву. На поверхности – тонкий слой пластикового сладострастия, под ним пустота, и только в глубине глаз – своя жизнь, в которой я для нее ничего не значил.

– Кто тебе такое сказал?

– Не скажу, – едва заметно качнула она головой.

– Почему?

– Потому что нельзя… Потому что меня накажут, – испуганно всколыхнулась она.

Настоящий страх смыл фальшивую пленку с ее глаз. Лиза судорожно застегнулась под самое горло.

– За что тебя накажут?

– Накажут.

И тут же замок молнии снова съехал вниз, и я опять увидел обнаженный бюст во всей красе.

– Если ты меня не хочешь, значит, я плохая… А если я плохая, от меня нужно избавляться… Меня увезут далеко-далеко…

– Куда тебя увезут?

– Не знаю, но там очень страшно… Ты же хочешь меня, правда?

Лиза повела плечами, скинув с себя куртку. Не успел я опомниться, как она вызмеилась из брюк.

– Ты должен меня хотеть, – завороженно сказала она, протягивая ко мне руки.

– Не должен… Я здесь случайно. Я не плачу за тебя деньги. Не плачу! Значит, ты мне ничего не должна. Ни мне, ни за меня…

– Ты не платишь деньги?!

– Мужчины платят за тебя деньги. Поэтому ты танцуешь перед ними.

– Танцую, – тихим эхом отозвалась она.

– Спишь с ними, – рискнул предположить я.

– Сплю.

– И твой хозяин доволен тобой. Потому что деньги за тебя платят ему.

– Хозяин… Деньги… А ты не платишь?

– Нет.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал я.

Но, увы, разговор на этом и закончился. Лиза вдруг зажмурилась и, закрыв ладошками уши, заверещала так, что у меня зазвенело в барабанных перепонках.

Мне ничего не оставалось делать, как воспользоваться единственным в данной ситуации выходом. Одной рукой удерживаясь за решетку, другой я потянулся к скобе. Но Лиза вдруг из истерически-пассивной обороны перешла в активное наступление. Она зубами вцепилась в палец на руке, которой я сжимал железный прут решетки. От боли, а больше от неожиданности я разжал ладонь и потерял равновесие.

В падении я сгруппировался, чтобы вес тела пришелся на здоровую ногу. Этим едва и не погубил себя. Приземление оказалось крайне неудачным. В здоровой ноге что-то хрустнуло, а больная отозвалась дикой болью.

Теперь обе ноги были у меня больные. И обе болели так, что встать на них не получалось. А я должен был убраться отсюда как можно быстрей и дальше. Пришлось вспомнить подвиг Маресьева, с одной лишь только разницей, что ему приходилось ползти на животе, а я мог позволить себе передвигаться на четвереньках.

В столь унизительной позе я смог преодолеть несколько метров клумбы, перемахнуть через низкую оградку, пересечь бетонную дорогу. Я уже подбирался к беседке на детской площадке, когда увидел бегущих ко мне парней с хорошими габаритами, но плохим поведением. Их было трое, и в едином целом они напоминали мне порыв цунами, который должен был начисто смыть меня с лица земли. Смешно было думать о том, что спешили они ко мне, чтобы оказать первую помощь и отправить в больницу… Если они сейчас и хотели куда-то меня отправить, то лишь в морг.

К счастью, я вовремя вспомнил о том, что у меня есть оружие, и успел пальнуть в воздух еще до того, как на меня обрушилась эта убийственная волна. Парни замерли, как морская фигура на счет «три» в известной детской игре.

– Это предупреждение. Один шаг в мою сторону и буду стрелять на поражение, – решительным тоном заявил я.

– Мы тебя тоже предупреждаем, – сказал один, высокий, с трапециевидным лицом, широкое основание которого наползало на могучие плечи так, что не видно было шеи, – еще раз появишься здесь, убьем.

К сожалению, свет от фонаря падал им в спину, поэтому я не мог детально рассмотреть их лица.

– Я тебя запомню.

– Что?! – нервно дернулся парень и даже шагнул ко мне.

Но я выстрелил ему под ноги, и это заставило его в позорном прыжке вернуться на место.

Или у них вовсе не было оружия, или они не решались использовать его здесь, перед окнами старого дома, где так много страдающих бессонницей пожилых людей. Так или иначе, мой «макаров» спас меня от несправедливого возмездия со стороны клубных охранников.

Но только они ушли, как появилась милиция. Сначала появился бело-синий «Форд» с включенными маячками, а затем ко мне направился экипаж патрульно-постовой службы во главе с майором, который не так давно уже доставлял меня в дежурную часть ГУВД.

– Брось оружие! – крикнул он. – Или стреляем на поражение!

– В кобуре оружие! – отозвался я. – Капитан Петрович, уголовный розыск!

– Брось на землю! И осторожно!

В прицеле сразу двух автоматов я был сговорчив как никогда. И поспешно, хотя и без суеты, исполнил команду, после чего сержант и прапорщик патрульно-постовой службы бесцеремонно перевернули меня на живот, завели за спину руки, скрепили запястья стальными браслетами. А вдобавок кто-то из них больно ударил меня по почкам.

– А вот этого я вам не прощу, подонки! – в бешенстве прохрипел я.

Именно прохрипел, потому что скрутившая меня боль не позволяла мне говорить нормально.

– Это тебе за подонков!

Сильный удар превратил в сгусток боли и вторую почку. На этот раз я не сказал и слова. Во-первых, оно уже было сказано, а во-вторых, я боялся очередного удара.

Меня подняли на ноги, но, поскольку идти я не мог, не повели, а волоком потащили к машине, впихнули внутрь и отвезли в ГУВД. На этот раз меня все-таки закрыли в камере для временно задержанных. То, что у меня была прострелена одна нога и сломана другая, никого не волновало.

Часа через два за мной пришел бодренький молодой капитан с пружинной походкой, открыл решетчатую дверь и кивком показал, чтобы я следовал на второй этаж.

– Не могу: ноги не держат. И ты это знаешь… В больницу мне нужно.

– Ничего не знаю, – пожал плечами капитан.

Но настаивать на своем предложении не стал. Закрыл дверь, ушел, а через некоторое время ко мне спустился уже знакомый по сегодняшнему вечеру полковник Белогуб, начальник следственного отдела ГУВД.

– Что, капитан, опять двадцать пять? – уничижительно усмехнулся он.

– Дважды два четыре, – огрызнулся я.

– В людей стреляем?

– А что, есть заявление?

– При чем здесь заявление?

– При том. Пусть пишут заявление. Пусть будет следствие. Пусть этот притон на уши поставят.

– Какой притон?

– Ночной клуб «Эдельвейс». Там на втором этаже девушек держат. Красивых девушек. Накачают наркотиками и клиентов заставляют обслуживать, всеми частями тела…

– Кто тебе такое сказал? – недоуменно посмотрел он на меня.

– Знаю… Потому что знаю, потому и хотели убить.

– Кто хотел?

– Те, из-за кого я стрелял. Между прочим, в воздух…

– По ногам.

– Под ноги, – поправил я. – Опять же предупредительный выстрел.

– Никто не собирался тебя убивать.

– Давайте заводите уголовное дело, я не против. Заодно проверку в клубе устроим. Я утверждаю, что девушек там держат на наркотиках…

– Это бездоказательно.

– Вот я и говорю: давайте проведем официальное расследование, подключим прокуратуру города, области. А заодно выясним, кто крышует «Эдельвейс», кто выставляет там милицейский пост, который избивает сотрудников уголовного розыска в угоду хозяевам и тайным покровителям клуба…

– Кто вас избил?

– Кто конкретно? Фамилий не знаю, но обязательно выясню. У меня в одной ноге пуля побывала, а другая сломана. Меня в больницу везти было нужно, а я здесь. И еще в камеру заперли… Это называется перебор, полковник. Большой перебор. И, уж поверьте мне, я так просто это дело не оставлю!

Белогуб досадливо поджал губы. Немного подумал, что ему делать в этой ситуации, и, ничего не сказав, вышел. А минут через пятнадцать за мной прибыл врач «Скорой помощи». Он осмотрел мои ноги прямо на месте и велел срочно грузить на носилки.

Глава 10

Марцев торжествующе улыбался, вручая мне мою же палочку. Как будто это была наградная шашка за боевые заслуги.

Я взял ее рукой, подмышку которой подпирал костыль.

– Еще пригодится.

– Как нога? – участливо спросил он.

– Спасибо, хреново.

Я повернулся к нему спиной и на двух костылях вытолкал свое тело из прихожей в гостиную.

«Скорая помощь» доставила меня в травматологию, где у меня выявили вывих и трещину в малой голенной кости. Суставы вправили, на ногу наложили гипс, а меня самого пару дней продержали в больнице, после чего отправили долечиваться домой.

– Что, болит? – участливо спросил Марцев.

– Душа болит.

Простреленная нога уже почти зажила, и я даже мог переносить на нее, правда, осторожно, вес всего тела. Но из-за перелома я вынужден был передвигаться на костылях.

– Чего?

– Дома приходится сидеть. А у меня дела.

– Какие дела?

– А ты не знаешь. Этот проклятый клуб…

– Дался он тебе, – нахмурился Марцев.

– Нечисто там. Как пить дать, нечисто. Девушек на наркотиках держат, они там все как чумовые…

– Кто тебе такое сказал?

– Сам видел… Там у них комнаты на втором этаже, они там живут, в город не выходят…

– На втором этаже?

– Да в том-то и дело. Со стороны кажется, будто второй этаж сам по себе, а если разобраться, это часть клуба…

– Ну, если и часть клуба, что здесь такого?

– Но ведь они держат это в секрете?

– Не знаю, никто из этого секрета не делает. Я был в этом клубе, там у них на втором этаже комнаты для приватного танца. Для стриптиза это вполне нормально, если ты не знаешь.

– Там не только приватные танцы, там самый настоящий публичный дом.

– Мы уголовный розыск, а не полиция нравов, нас это касаться не должно, – парировал Марцев. – Тем более ты уже понял, кто крышует «Эдельвейс».

– С этого и надо было начинать, – уныло кивнул я. – Крыша у «Эдельвейса» серьезная…

– Да, кстати, с тем случаем, когда тебя задержали, уже разобрались. Сержант, который тебя бил… Его уже уволили…

– Зачем уволили? Чтобы я шум не поднимал?

– А он тебе нужен – этот шум?

– Нет, мне шум не нужен. Мне результат нужен. Мне убийцу Стеклова нужно найти… Кстати, Горожанов знал покойную Зуйко. У них даже приватный танец был…

– И что с того? – как на безнадежно больного посмотрел на меня Марцев.

– Ну как что с того! Хитрит Горожанов, выкручивается…

– Уже выкрутился.

– Его что, отпустили? – без особого возмущения спросил я.

Судебная ДНК-экспертиза – дело серьезное и долгое, за два дня ее не сделаешь. И я готов был к тому, что Горожанова могут выпустить за отсутствием улик, вернее, готовых результатов.

– Отпустили, – кивнул начальник.

– А экспертиза?

– Уже готова… Не Горожанова ты ранил на кладбище, кого-то другого. Не было его там…

– Значит, под рукой у него было не два, а три человека. Надо искать этого третьего.

– Как, если двоих уже нет?

– Через Горожанова надо искать.

– С Горожановым у нас проблемы, – сказал и скорбно опустил глаза Марцев.

– Неужели убили? – всполошенно спросил я, вспомнив, как лихо в этом деле уничтожались свидетели.

Может, за Горожановым стояла более крупная фигура, она-то и распорядилась избавиться от него.

– Хуже, – покачал головой начальник. – Он добился того, чтобы против нас возбудили уголовное дело. Он считает, что мы незаконно проникли в его жилище.

– Все-таки заявил, – с досадой поскреб я щеку.

– Да, и прокурор настроен очень решительно. Я сегодня утром в прокуратуре был, меня там чуть под стражу не взяли… Тебя на допрос вызывали, но я объяснил, в каком ты состоянии. Следователь к тебе должен подъехать…

– Что же делать? – схватился за голову я.

– Не знаю… Может, ты подскажешь?

– А чего Горожанов этим добивается?

– Не знаю… Семиряднов сказал, что Горожанов хочет, чтобы мы от него отстали.

– Кто сказал?! Семиряднов?! – взвился я. – Вот сволочь!

– Кто, Горожанов?!

– Нет, Семиряднов!.. Я же говорил, что эта сволочь заодно с ним!

– С кем?

– Да с Горожановым же!

– Может быть, – не стал спорить Марцев. – Но мой тебе совет, будь с Семирядновым осторожней.

– Да, ты уже говорил о его влиятельных родственниках, – кивнул я. – Жаль, что я не успел добраться до них…

– Дело не в родственниках. Дело в том, что Семиряднов сейчас занимается расследованием убийства гражданки Свирцевой.

– И что? – настороженно спросил я.

Если я и боялся этого расследования, то не более, чем сам Семиряднов. Да он и сам, похоже, понимал, что на Свирцевой меня не поймать. Поэтому в паре с Горожановым они придумали обвинить меня в незаконном проникновении в жилище. И это был удар двойного действия, направленный еще и против Марцева…

– Как что? Свирцева погибла.

– Ну да, ну да, – спохватился я. – Все-таки Горожанов ее убил…

– Ее труп нашли в реке.

– Убил и сбросил в реку.

– Может, сначала в реку сбросил, а потом убил? То есть утопил.

– Это уже детали… Факт, что Горожанов – убийца.

– Это еще доказать надо… А он нас уже со всех сторон обложил.

– Да мне-то что, с меня как с гуся вода. А у тебя, Яков Леонидович, семья, карьера…

– Да черт с ней, карьерой… А вот семья… Мне же год всего до выслуги лет…

– Этот год еще пережить надо.

– В том-то и дело.

– Может, попробуешь с Горожановым договориться?

– Как?

– Вызовешь его к себе, намекнешь, что ты его больше не трогаешь, если он отзовет заявление.

– Может, еще и извиниться перед ним? – саркастически усмехнулся Марцев.

– Ну, если надо…

– Дудки! Извиняться я не буду!.. Но намекну. Мы его не трогаем, и он про нас забывает…

– Пусть забывает. Пусть все уляжется, а мы потом его тихонько в разработку возьмем.

– Зачем? – недоуменно посмотрел на меня начальник.

– Затем, что руки у него по локоть в крови… Я разговаривал тут с одной, она в «Эдельвейсе» часто бывает, – сказал я, вспомнив Екатерину Владимировну. – Так вот, она считает, что Горожанов мог спать с Зуйко, потому что та не только танцовщица, но еще и проститутка.

– А что здесь странного? Если танцует, значит, и лечь может.

– Странность не в этом. Странность в том, что у Зуйко могут быть свои апартаменты.

– И что с того?

– И апартаменты эти находятся на втором этаже «Эдельвейса».

– Ну, находятся и находятся.

– Я был в этих апартаментах. Почти был… И разговаривал с девушкой, которая там находилась… Она была под воздействием наркотиков. У меня было такое ощущение, будто я разговаривал с зомби. Я не знаю, что там ей вкололи, но уверен, что в клубе она работает против своей воли. Ее используют как рабыню. Заставляют быть лучшей танцовщицей, лучшей в постели, а она стремится к этому, хотя ничего при этом не соображает. Ей дали работу, но забрали волю. Совершенно безвольное существо…

– Пусть этим наркоконтроль занимается.

– Это само собой. Но мы должны расследовать убийство Зуйко… Помнишь, ты говорил, что в ночь накануне своей гибели Зуйко в отгуле была? Нет, она Горожанова в апартаментах принимала. Там, на втором этаже клуба. Она тоже под наркотой была. И тоже хотела быть лучшей. Может, что-то не так сделала. Может, потому Горожанов ее и задушил…

– Почему Горожанов? Может, кто-то другой?

Признаться, я и сам бы мог усомниться в том, что Зуйко убил именно Горожанов. Но интуиция подсказывала, что зарытую собаку нужно искать здесь. На тот же путь наводила и логика. Ведь именно Горожанов заказал Галине Свирцевой своего пособника Шрама. Девушка справилась с заданием, а потом уехала в его джипе, больше живой никто ее не видел.

– Нет, Горожанов это. Точно тебе говорю… Шрам и Жерновой давно с ним. И Зуйко не первая, кого они на кладбище привезли. Сторожа, говорю же, их знали, вот что интересно, даже кличку Шраму дали… Может, Горожанов – псих? Может, он удовольствие получает оттого, что людей душит, а?.. Короче, чтобы там ни случилось, а я от Горожанова не отступлюсь.

– Да?.. – крепко и мрачно задумался Марцев.

И встрепенувшись, проясненно посмотрел на меня.

– А тебя никто и не заставляет отступаться от этого дела. Более того, я настаиваю, чтобы ты им занимался… Дело закрыто, но мы все равно будем искать факты, чтобы вернуть его на доследование. Все-таки Юрка был нашим другом…

– Был, – кивнул я. И вопросительно посмотрел на начальника. – Может, по пять капель? Не чокаясь.

– По пять капель? – подозрительно посмотрел на меня начальник.

– А в каких количествах?

– В народных.

– Значит, в больших… Но в малых дозах?

– Мы же не враги своему здоровью…

Водка пошла легко, как по маслу, и мы с Марцевым не заметили, как опустела первая бутылка. Могли бы взяться и за вторую, но дело в том, что не было у меня этой второй. А в магазин Марцев идти отказался. Вспомнил вдруг, что он за рулем и что ему пора на службу.

Он ушел, а я лег спать. Разбудил меня пронзительный звонок. Я спросонья решил, что это вернулся начальник, раскаявшийся в своем служебном рвении. И, конечно же, с бутылкой.

Но на пороге стоял Олег Семиряднов. Как всегда, весь из себя. И в глазу, казалось, ни единой соринки. А ведь бревно там, и какое. Двинуть бы ему этим бревном по голове.

– Чего нужно? – угрюмо спросил я.

– Может, в дом пустишь? – ничуть, казалось, не смутившись, спросил он.

– Это мне подвинуться надо, – ехидно ответил я. – Ты же видишь, я на костылях…

– А если у меня разговор серьезный?

Я молча повернулся к нему спиной и направился в гостиную, где на журнальном столике стояли две стопки и тарелка с остатками закуски.

– С кем это ты? – спросил Семиряднов.

– А Свирцева заходила. Посидели, пообщались, – съязвил я.

– И что она тебе рассказала?

– Что Горожанов ее грохнул…

– Может, подсказала, где доказательства искать?

– Я – твое живое доказательство. А ты – мое. Мы оба в этом дерьме.

– Ты даже не представляешь, насколько, – с улыбкой, но всерьез сказал Семиряднов.

– Что, дело мне шить будешь?

– Какое дело?

– По Свирцевой… Или ты думаешь, что я не знаю, кто этим делом занимается?

– Я занимаюсь. Но я пришел к тебе по другому делу… Зря ты с «Эдельвейсом» связался.

– Это кто тебе такое сказал, Горожанов?

– Не мог он мне этого сказать. – Олег отреагировал на мой выпад внешне спокойно. – Я с ним не общаюсь. И не знаю его. Зато знаю, что ты крепко влип. Зря ты с «Эдельвейсом» связался, – повторил Олег.

– Почему?

– Потому что услугами этого клуба пользуются очень большие люди. Во всяком случае, в масштабах нашего города.

– Твой дядя мэр, например?

– Мой дядя здесь ни при чем. Хотя, кто его знает, – пожал плечами Семиряднов. – Там такие девочки, что любого с толку собьют.

– Ты кого-нибудь из них пробовал?

– А это не твое дело.

– Значит, пробовал… Ты у нас парень при деньгах.

– Это сейчас не имеет никакого значения… В общем, есть у меня информация, что ты разворошил осиное гнездо. Поверь, есть очень опасные люди, которые не хотят, чтобы клуб закрылся…

– Откуда информация? И что за люди?

– Неважно.

– Важно!

– Тогда не могу сказать.

– Значит, ты сам завязан на это дело, с той же стороны, что и Горожанов.

– Думай, что хочешь, а мое дело тебя предупредить.

– Я знаю, о чем ты хочешь меня предупредить. Не влезай – убьет.

– Пожалуй, ты прав, – не глядя мне в глаза, кивнул Олег.

– Иного я от тебя и не ожидал…

Не верил я Семиряднову. И не хотел верить.

– Я же тебя, майор, насквозь вижу. Тебе же начальником следственного отдела стать светит. А Белогуб тормознуть тебя может…

– При чем здесь Белогуб?

– А при том, что Белогуб твой начальник, и от него зависит твое назначение. А он мне палки в колеса вставлял, я ему неугоден…

– Не понимаю, о чем ты говоришь. К тому же приказ уже подписан, не сегодня-завтра меня представят как нового начальника следственной части… Но дело не во мне, дело в тебе. Я не знаю точно, как далеко ты зашел, но я должен тебя предупредить, что на тебе уже поставили крест. С тобой может произойти все что угодно, вплоть до летального исхода. И в любой момент…

– Может, любой момент уже наступил? – спросил я, мысленно нацеливая на Олега свой костыль. Пистолета у меня не было: изъяли при задержании, а затем передали на хранение в наш РОВД. Но и деревянным оружием я мог дотянуться до майора. Мало ему тогда не покажется. – Может, ты собираешься организовать мне летальный исход?

– Ты дурак, Петрович, если так думаешь, – оскорбленно посмотрел на меня Семиряднов. – В общем, мой тебе совет, бери срочно отпуск и вали отсюда. Я узнавал, у тебя за прошлый год отпуск не догулян, тебе пятьдесят суток можно взять. Плюс еще по болезни… В общем, пару месяцев можешь взять. Давай, заявление пиши, а я его Гнутьеву передам…

– А вот возьму и напишу! – неожиданно для себя согласился я.

– Ну, пиши.

– Ну и напишу!.. Там в столе, в ящике, бумага. Только спиной ко мне не поворачивайся и руки за себя не прячь…

Я должен был держать Олега под контролем, чтобы не прозевать момент, когда он достанет оружие. По этой причине я не хотел, чтобы он повернулся ко мне спиной. Разумеется, он понял это, но промолчал. А бумагу он достал из своей папки, подал мне и авторучку.

Я написал заявление на отпуск, отдал ему. Он обещал позвонить мне завтра утром, сообщить результат – дал Гнутьев добро или нет, а если разрешил, то с какого по какое число.

Семиряднов ушел, а я закрылся на все два замка, еще и внутреннюю защелку задействовал. Хоть и не верил я Олегу, но все ж его предупреждение воспринял всерьез… Вдруг парень осознал, насколько далеко зашел в игре с Горожановым, вдруг захотелось ему хоть как-то смягчить свою вину передо мной… А может, весь этот ералаш он устроил только для того, чтобы выпроводить меня в отпуск. Еще и путевку в сочинский санаторий выбьет для меня. Что ж, не самый худший способ выпроводить меня из города.

С запертой дверью, но с поврежденной ходовой частью и без пистолета я чувствовал себя беззащитным. Чтобы хоть как-то успокоиться и заодно чем-нибудь себя занять, я вынул из дальнего ящика стола финский нож с отличным стальным, но слегка притупленным лезвием и принялся его точить.

Ночь прошла спокойно, а утром я поковылял в мастерскую к своему хорошему приятелю, который взял заботу о моей многострадальной «Тойоте». Как я и предполагал, сгорел генератор, но Коля уже восстановил его. Денег он много не взял, но посоветовал купить новый и хороший аккумулятор, иначе, сказал, машина снова останется без напряжения.

С машиной было легче, чем пешком, и все равно мне пришлось порядком походить на костылях, прежде чем я приобрел аккумулятор. Домой я вернулся едва живой от усталости. Зато довольный. В моем положении готовая к выезду машина значила очень много.

Я еще не успел перевести дух, как зазвонил телефон.

– С отпуском все в порядке, – без всякого восторга сообщил Семиряднов. – Можешь гулять до середины августа…

– А путевка в Сочи? – спросил я, вспомнив о своих вчерашних предположениях.

– Ты откуда про путевку знаешь? – удивился Олег.

– Да так, догадался.

– Есть путевка. Заезд через четыре дня. Если сегодня билет на поезд возьмешь, то еще успеешь.

– А документы, а отпускные?

– Сам заехать не сможешь?

– Заехать бы смог, а зайти – нет, – покачал я головой.

Одно дело фланировать на костылях перед незнакомыми людьми, и совсем другое – перед сотрудниками нашего РОВД. Я не столько боялся насмешек, сколько жалости к своей персоне. Да и вообще, не дело это – ходить на костылях по коридорам райотдела.

– Ну, тогда, может, я завезу, – в нерешительности замялся Олег.

И взял паузу в надежде, что во мне проснется совесть и я откажусь от его услуг. Должен же я был, в конце концов, понять, что он и без того слишком много для меня сделал. К тому же он теперь не просто старший следователь, а целый начальник отдела и не по сану ему прислуживать мне.

Но моя совесть не пощадила его, и я промолчал. Пусть везет отпускное удостоверение и деньги, раз уж сам взялся за этот гуж. А заодно посмотрим, чем все это закончится.

Олег позвонил вечером, сказал, что едет ко мне. Я вспомнил, что вчера он появился у меня без такого вот предварительного предупреждения. Но вчера он мне ничего плохого, в общем-то, не сделал. А чем должна была закончиться наша с ним встреча сегодня?.. Может, он везет с собой не только документы, но и мою смерть. Или сам прикончит меня, или с ним будет кто-то, кто сделает это более профессионально, возможно, даже инсценирует несчастный случай.

Что ж, если так, то я должен действовать.

Я представил, как Олег подходит к моей квартире, видит открытую дверь… Ведь он же предупредил меня, значит, его не удивит, что я отворил ее… Он один или с кем-то входит ко мне в квартиру, видит, что я лежу в постели спиной к нему, на полу пустая бутылка водки, в воздухе запах спиртного. Нажрался капитан Петрович, уронил на диван высокое звание офицера российской милиции. Что ж, и за это его, то есть меня, ждет немедленное наказание.

Дверь я открыл. Но на диван под покрывало положил свернутый вдоль матрас для раскладушки. Выключил в туалете свет, встал за чуть приоткрытой дверью, чтобы можно было видеть прихожую и вход в комнату. Остро заточенный нож я взял в правую руку.

Ждал я недолго. Вскоре со стороны лестничной площадки я уловил крадущиеся шаги. В прихожей появился какой-то мужчина с жесткими курчавыми волосами, крепкий и плотный. Глядя на диван, одной рукой он закрыл за собой дверь, а другой стал вытаскивать из-под куртки пистолет.

Ствол был с накрученным на него глушителем, который зацепился за складки одежды, что помешало киллеру быстро достать оружие. Грех было этим не воспользоваться, и я выскочил из своего укрытия. Мне пришлось бросить костыли, а дверь открывать чуть ли не лбом, плюс к тому мои больные ноги… Словом, с метеором меня мог сравнить только большой оптимист, и то после бутылки водки.

Киллер услышал шум сбоку от себя, развернулся ко мне лицом. Если бы не глушитель, он успел бы наставить на меня пистолет. А так он всего лишь выводил ствол на линию огня в то время как я, споткнувшись, выбросил в его сторону руку с ножом.

Я хотел ударить его в плечо, чтобы этим лишить возможности стрелять. Но в падении промазал, и острие моей финки полоснуло киллера по шее. Выпучив от ужаса глаза, он выронил пистолет, просел в коленях и, взмахнув руками, рухнул на пол.

Кровь фонтаном хлестала из раны, но я, пальцем пережав артерию, укротил этот страшный поток.

Киллер был жив, и сейчас его жизнь находилась в моих руках. Похоже, он понимал это и с надеждой смотрел на меня. Это был молодой человек лет двадцати пяти с круглым обветренным лицом и коротким вздернутым носом.

– Откуда ты взялся? – первое, что пришло в голову, озвучил я.

– С приисков! – прохрипел он.

Клинок поранил артерию, но не повредил горло, поэтому парень мог говорить.

– Давно? – вспомнив Шрама и Жернового, спросил я.

Они тоже прибыли в Черногайск с каких-то приисков, и с ними, возможно, был еще и кто-то третий. Возможно, именно его я сейчас и держал за горло.

– Нет, позавчера мы приехали.

– Кто мы?

Я осмотрел его левое ухо. Все в порядке, ни единой царапины. Может, рана от моей пули где-то на шее или плече, но пока я ничего не видел, кроме того, что сотворил мой стилет.

– Да Ярема со мной…

– Где он?

– Внизу… Ты это, не уходи!

Киллер боялся, что я уйду, оставив его без помощи. А он явно не хотел умирать.

– Не уйду. И «Скорую» вызову. Если скажешь, кто меня заказал.

– Я не знаю, как его зовут. И никогда не видел. Знаю, что он сейчас в Черногайске, клуб у него здесь, бизнес…

– Какой клуб, «Эдельвейс»?

– Не знаю, может быть… Там самые красивые девушки…

– Значит, «Эдельвейс». Ты был там, если знаешь, какие там девушки.

– Не был, но знаю. Их к нам привозят. Когда они в тираж выходят…

Я вспомнил Лизу, как боялась она, что ее могут увезти далеко-далеко. В наказание… Теперь я знал, что сослать ее могли на прииски.

– Зачем они вам?

– Нас много. Все баб хотят. А тут бесплатно… – мечтательно, но через силу, натужно улыбнулся парень.

Глаза у него закатывались, улыбка застывала, как силикатный клей на ветру, превращаясь в предсмертную гримасу, дыхание затихало… Он умирал, несмотря на то, что я сдерживал кровь. А мне так много нужно было у него выспросить. И прииски меня интересовали, но больше всего я хотел знать, кто натравил на меня киллера.

– Горожанов меня заказал? – спросил я.

– Не знаю… Не видел… Пальмир знает…

– Пальмир?!

– Да, старший наш. На руднике. И вообще… Хозяин тебя заказал. А он хозяина знает… У Пальмира спроси…

– Где он?

– Говорю же, на руднике. Это там же, где прииски… Он основной, он все знает…

– А прииски где? На Ангаре?

– Ну, не на самой Ангаре, выше. Там, где Ангара с Енисеем сливается, только еще на север выше, ближе к Тунгуске… Деревня там, Огонек называется…

Не было у меня желания ехать куда-то к черту на прииски, чтобы найти какого-то Пальмира. Возможно, на его хозяина я мог выйти сейчас, через некоего Ярему, который находился сейчас где-то во дворе моего дома. Может, он знал, кто заказал меня.

– Мне твой Ярема нужен, – сказал я.

Но парень уже не реагировал. Глаза его закрылись, на лицо легла смертная печать, дыхание еще прослушивалось, но я понимал, что это уже последние вздохи.

– Как мне на твоего Ярему выйти? – в отчаянии спросил я.

Но киллер в ответ лишь конвульсивно дернул ногой и, приоткрыв рот, испустил дух.

В этот момент в дверь позвонили. Я подобрал с полу пистолет, встал спиной к вешалке и боком к двери. Открыл замок, чуть потянул дверную ручку.

В прихожую вошел Семиряднов. И застыл как вкопанный, увидев лежавший на полу труп. Я воспользовался возникшим замешательством и отодвинул его в сторону, чтобы закрыть за ним дверь.

Не в силах стоять на ногах, я спиной подпирал закрывшуюся дверь. Ствол пистолета смотрел на гостя.

– Петрович, ты что, сдурел? – ошалел от страха и удивления Семиряднов.

– Сдурел ты… Ты мне только что звонил. Зачем? Чтобы я дверь тебе открыл. Так я и открыл. И знаешь, кто ко мне пришел? Этот… – кивком головы показал я на покойника. – И ты знаешь, зачем?

– Чтобы ты его убил?

– Нет, чтобы он убил меня.

– Но я здесь ни при чем!

– Кто меня заказал?

– Я откуда знаю?

– Ты все знаешь.

– Не все! – испуганно мотнул головой Олег.

– А что знаешь?

– Знаю, что ты разворошил осиное гнездо.

– Это ты мне уже говорил. Откуда информация?

– Ну, как откуда? Кто ж не знает, где ты ногу сломал… – нервно улыбнулся Семиряднов.

– Майор, ты, наверное, не понимаешь… – Я угрожающе повел пистолетом. – Мне терять нечего. И труп этот я не хочу брать на себя. На тебя его спишу. Грохну тебя, и скажу, что вы друг друга убили…

– Знакомый у меня один дружит с директором клуба.

– Кто, полковник Белогуб?

– Нет… Да и не важно это…

– Горожанов?

– Ну, нет же… Поверь, этот мой знакомый во всех этих делах не замешан. Просто с директором клуба еще с детства дружит. И услугами его девочек пользуется. Но это между нами…

– Смотри, как бы между нами искра не пролетела. Это я запросто, – и мой палец опасно шевельнулся в спусковой скобе. – Как зовут твоего знакомого?

– Вышимов Сергей Викторович, у него завод свой, металлопрокатом торгует… Бизнес, в общем.

– Металлопрокат, говоришь? Какой, драгоценный? Золото, да?

– Да нет, обычный металл, черный, железо, в общем. Трубы там, уголки, арматура…

– А золото откуда идет?

– Какое золото?

– С приисков. С золотых приисков. Откуда Жерновой взялся и Шрам. Они золото твоему Вышимову привозят, а забирают клубных девочек… Или не Вышимову, а директору клуба…

– Да какой он там директор! – замахал руками Олег. – Так, зиц-председатель… И ничего толком не знает…

– Откуда девочки берутся, тоже не знает?

– Ну почему не знает? Знает. На работу их нанимает, они танцуют…

– И танцуют, и с вышимовыми спят, да?

– Ну, это по согласию.

– По какому согласию?.. Этих девочек с Украины везут, из Самары, отовсюду. Самых лучших везут. Точную схему не знаю, но догадываюсь. Сначала наркота, потом зависимость, а потом рабство. Они там все наркоманки, их там как рабынь держат. И директор ничего не знает?

– Ну, может, и знает, – замялся Олег. – Но Вышимову он ничего не говорил.

– А что говорил?

– Что ты шум поднял, говорил… Э-э, чтобы Вышимов со мной поговорил, просил. А то, сказал, плохо все для тебя может закончиться…

– И Вышимов с тобой поговорил?

– Да. Он со мной, а я с тобой. Вчера.

– А Горожанов?

– Горожанова, честно, знать не знаю!

– А труп Свирцевой кто мне подбросил?

– Не знаю. До этого момента я точно был на твоей стороне… Да я и сейчас на твоей стороне. Вот, предупредил тебя… – Олег подавленно показал взглядом на труп киллера. – Хотя, если честно, и не думал, что все так далеко зашло. Думал, если ты уедешь, все успокоится. А тут это, уже…

– Кто директор клуба? Фамилия, имя, отчество?

– Карабанов Дмитрий Дмитриевич. Но я его лично не знаю…

– Где живет?

– Ну, это я могу выяснить. Но тебе зачем? Ты же на ногах еле держишься… Уезжать тебе надо. Чем скорей, тем лучше… Глядишь, за два месяца все и утрясется…

– А с трупом что делать? Дома закрыть?

– Ну, зачем? – в смущении пожал плечами Семиряднов. – Как в прошлый раз убрать можно…

– И ты поможешь мне?

– Ну, помог же однажды…

– Зачем?

– Тебя, дурака, пожалел.

– А сейчас?

– Сейчас себя жалею. Может, у Карабанова, правда, рыльце в пуху? А я, выходит, помогал ему…

– Ты прав, деваться тебе некуда, – кивнул я. – И мне труп этот не нужен…

Враги слишком близко подступили ко мне. И вряд ли мне удастся доказать, что убитый мною человек покушался на мою жизнь. Тем более что его пистолет уже побывал в моей руке. Обвинят меня в убийстве и отправят за решетку. А Олег хоть и представляет вражескую сторону, но мы с ним повязаны Свирцевой. И чтобы скрыть свою причастность к появлению ее трупа в реке, он снова готов был помогать мне.

– Ну что ж, готовь свою труповозку, – с мрачной усмешкой сказал я.

Семиряднов мог быть причастным к покушению на мою жизнь. Не так уж и важно, на кого конкретно он мог работать – на Горожанова, на Карабанова, на них обоих. Сейчас меня больше волновало, что он мог быть заодно с киллером. Если так, то ему сам черт велел избавиться от его трупа.

А труп этот оказался гораздо тяжелей, чем тело Свирцевой. И крови столько натекло, что легкой влажной уборкой не обойтись. К тому же с моими ногами я был Олегу плохим помощником.

Пока Семиряднов раздевался, чтобы не испачкать кровью одежду, я обыскал покойника. Мало ли что интересного завалялось в его карманах. Но похоже, парень шел на дело, учитывая наихудший исход, поэтому при нем, кроме оружия, ничего не было.

А что я, собственно, намеревался найти? Карту местности с нанесенными на нее золотыми приисками? Но это нереально. А как звали парня, откуда он родом и все такое прочее – не имело для меня никакого значения.

А приисками я должен был заняться. Не было у меня иного выбора, как найти некоего Пальмира, чтобы затем, взяв его за уши, вместе с ним дотянуться до настоящего хозяина клуба. Кто это – Горожанов, Карабанов или кто-то другой, Пальмир мне и скажет. И не только мне. Он даст признательные показания, и этот человек предстанет перед судом. А еще я узнаю, кто убил моего друга Юрку Стеклова. Кто был третьим в команде Шрама? И каким боком сама эта команда была привязана к Горожанову…

Скорее всего, Горожанов и был истинным хозяином клуба. И прииски замыкались на него. А как еще иначе объяснить его появление в Черногайске, если сам он родом из Москвы, которая от нас находилась несоизмеримо дальше, чем мы – от Енисея? Каким образом он обзавелся золотыми приисками? Если незаконным, то уже одним этим его можно будет привязать к позорному столбу правосудия. Если же у него была лицензия на разработку месторождения, то это не давало ему право эксплуатировать рабский труд девушек, а возможно, и тех, кто добывал для него золото. Может, там, на приисках, работают подневольные люди, которых охраняют отмороженные кретины вроде Шрама и Жернового?.. Но все это пока домыслы, как и то, что Горожанов поселился в Черногайске и открыл здесь клуб, через который обзавелся порочными связями с сильными сего города.

Я мог бы заняться Горожановым, продолжить расследование и все-таки выяснить, каким бизнесом он занимается. Но, увы, с больными ногами я не мог на равных тягаться со своими врагами, которые не просто обложили меня со всех сторон, но и с завидным постоянством наносили мне удар за ударом. Сегодня мне повезло, а завтра киллерская пуля все-таки найдет меня… Словом, у меня не было иного выбора, как зайти на своего противника с той стороны, откуда он меня не ждет. Я должен был отправиться на поиски таинственного Пальмира. К тому же я мог найти там и Лидочку. Надежда робкая и даже абсурдная, но все же она имела право на существование. Может, мой враг не стал ее убивать, а отправил на прииски в угоду своим прислужникам… О том, что могло произойти с Лидочкой в таком случае, я не хотел думать.

– У тебя мешки для мусора есть? – спросил Олег, вытряхнув меня из раздумий.

Мешки у меня нашлись, большие, метровой длины. Нам понадобилось шесть штук, чтобы запаковать в них труп. Но и этого было мало, поэтому мне пришлось пожертвовать своим ковром, в который мы и завернули этот страшный кокон.

Потом мы наводили в квартире порядок. После чего Олег отправился в душ. Я же, воспользовавшись возможностью, обшарил его карманы и заглянул в папку. Приказа на ликвидацию капитана Петровича я там не нашел, оружия тоже, зато покопался в телефонной книге на его мобильнике, правда, не обнаружил там таких абонентов, как Вышимов и Карабанов. Эти же персонажи могли значиться под именами «Сергей» и «Дима», но и такого я в памяти не нашел. На всякий случай я переписал номера всех телефонов, забитых в память.

Потом мы сидели на кухне и ждали полуночи. Я заезжал к Олегу с разных сторон – в надежде уличить его в пособничестве Горожанову. Но он каждый раз отбивался, хотя и веры в свою непричастность мне не внушил.

И еще он утверждал, что не говорил Марцеву о том, что в моем доме был труп Свирцевой. Да я и сам понимал, что не мог он этого сказать… Выходило, что Марцев сам знал, чье мертвое тело подбросили мне в постель. Как, возможно, знал, чьих рук это дело…

Не хотелось грешить на Марцева, но сейчас меня вовсе не удивляла мысль, что мой непосредственный начальник мог продаться могущественному врагу. И он, и Семиряднов, и Белогуб, и еще кто-то, более высокий по рангу…

Оставив Олега на кухне гонять чаи, я отправился в комнату и стал собирать вещи. За этим занятием он меня и застал.

– Куда-то собираешься?

– В Сочи, – соврал я.

– И правильно. Здесь тебе делать нечего.

– Вышимову передавай привет.

– Поверь, к убийству Стеклова он не имеет никакого отношения.

– Хочу верить, но… Плевать мне на Вышимова. Плевать на всех… Хватит с меня, еду в Сочи. А вернусь, никаких больше «Эдельвейсов»… Ты так Вышимову и передай, что я все понял. А он пусть там дальше маякнет…

Олег с сомнением смотрел на меня. Похоже, он не верил, что я так просто отступлюсь от этого дела… Все правильно, не отступлюсь.

Ночью, когда дом затих, я помог Олегу водрузить на плечи покойника. В начале пути он едва не прогнулся в коленях под этакой тяжестью, но все же, собравшись с силами, в одиночку смог спустить его вниз. Мне лишь осталось открыть багажник его машины. Дальше он поехал сам, а я последовал за ним на своей машине.

Остановились мы за городом, у реки. Оказалось, что тело мы запаковали очень хорошо: на ковре не осталось ни единого пятнышка крови.

Ковер я уложил в багажник своей машины, а тело мы сбросили в реку. На этот раз дело происходило близ северо-западной окраины Черногайска, и покойного киллера понесло вниз по течению, прочь от города.

– Ну, вот и все, – грустно сказал Олег. – Теперь я влип во все это дерьмо окончательно.

– Можешь убить меня, – в шутку предложил я.

А Семиряднов мог воспринять это всерьез. Ведь если меня вдруг не станет, никто не сможет ни в чем его обвинить. Но шансов у него не было. Меня хоть и связывали костыли, но мою руку тяжелил вороненый «ТТ» с накрученным на ствол глушителем.

– Зачем? – жалко пожал плечами Олег. – Ты хоть и злишься на меня, но я уверен, что не выдашь.

– Надежда умирает последней, – ответил я ему избитой банальностью. И немного подумав, добавил: – После Галины и Лидии, да?

Он понял, к чему я это сказал. И обреченно махнул в мою сторону рукой.

– Делай со мной что хочешь, но я не знаю, что стало с твоей Лидой.

И как это ни странно, я ему поверил. И отпустил с миром, хотя и мог отправить его в реку, догонять уплывшего покойника.

Перед тем как сесть в машину, он сказал мне, что глупо в моем случае отправляться в санаторий.

– Да ты и сам понимаешь, что там тебя вычислят, – добавил он.

Я молча кивнул ему и махнул рукой, прощаясь и с ним, и с городом, который покидал. Мне казалось, что я не просто покидаю их, а перемещаюсь в совершенно другое измерение, выхода из которого может и не быть.

Часть вторая

Глава 11

Сосны гнулись и скрипели на ветру. Мне казалось, будто они смеются надо мной, хватаясь за животики. И березки клонились одна к другой, будто перешептывались меж собой, шушукались, обзывая обидными словами несчастного путника… До таежного поселка оставалось совсем чуть-чуть, когда у моей «Тойоты» отвалилось колесо. Меня это, конечно, не радовало, но все же я мог похвалить свою старушку – как-никак тысячу километров прошла без единой поломки, причем последнюю часть пути преодолевала практически по бездорожью. Но как объяснить этим глупым березкам, что моя машина совершила подвиг и не смеяться над нами нужно, а петь осанну за то, что я смог забраться далеко за Ангару.

Я даже не ломал голову над тем, как справиться с поломкой своими силами: прекрасно понимал, что это бесполезно. А сам на своих двоих идти не мог, вернее, на четырех, если брать в расчет костыли. Бездорожье и три педали в машине серьезно натрудили мои ноги, и сейчас они болезненно ныли, требуя тишины и покоя.

А погода не баловала. Дождя не было, но ветер гнал по небу темные тучи. Не было солнца, не хватало и тепла. И все же я решил выбраться из машины на свежий воздух. Надел шляпу с москитной сеткой, брезентовый плащ а-ля Кузьмич. Достал из багажника ковер, расстелил его прямо на траве у дороги, и лег, с удовольствием вытянувшись в полный рост.

До Лесосибирска я добрался в общем-то легко, во всяком случае, по сравнению с тем, что ждало меня дальше. Дорога не самая лучшая, но шоссейная, с твердым покрытием. Затем была паромная переправа и поселок Стрелка, расположенный на слиянии двух рек. В одну сторону глянешь – Енисей, в другую – Ангара, вид такой, что дух захватывает. И сам по себе поселок живописный, особенно понравились мне избы – резные, двухэтажные, из негниющей лиственницы. И дома здесь основательные, и люди, и сам уклад жизни, по-сибирски прочный, степенно-неторопливый. Это я все спешил поскорее отправиться дальше. Хорошо, догадался купить пару канистр и заправиться под завязку. И еще плащ там же приобрел, резиновые сапоги, топор, кое-что из еды, рюкзак, куда перекочевало содержимое моего чемодана. В общем, худо-бедно подготовил себя к таежной жизни. Поэтому сейчас налетевшая мошкара не очень-то и тревожила меня. Хотя москитная сетка и мешала вдыхать воздух полной грудью.

От Стрелки в сторону поселка Средне-Енисейский тянулась разбитая, но в принципе сносная грунтовка, с которой я свернул на «зимник». Это была даже не дорога, а скорее, направление, по которому в холода, по снегу прокладывался санный путь. В поселке находилась золотодобывающая артель с большим, как мне сказали, количеством техники. Поэтому по этой дороге время от времени проезжали бульдозеры, экскаваторы, высокопроходимые грузовики, после которых от дороги остались одни только глубокие колеи да рытвины. Мне еще повезло, что последнюю неделю не было дождя, иначе бы я увяз в грязи в самом начале пути. А так я смог проехать почти сто километров. Пока не отвалилось колесо. А до поселка рукой подать… Во всяком случае, так я полагал, судя по расстоянию, которое проехал.

По карте от поворота с грунтовки до поселка значились всего две деревеньки, но я прошел уже целых три. Причем последней из них на карте не было. Или она не значилась там вовсе – что вовсе не удивительно, или я заблудился, свернув с одного зимника на другой. А возможно, было и то, и другое. Например, деревни с зажигательным названием Огонек на карте я также не нашел ни в районе Ангары, ни выше к северу, в окрестностях Подкаменной Тунгуски. Может, она затерялась еще выше, под Нижней Тунгуской, о чем, честно говоря, мне не хотелось даже думать.

Уже за Средне-Енисейским поселком на северо-восток не значилось никаких населенных пунктов до самой Подкаменной Тунгуски. Я и без того, казалось, забрался в самую глушь, а что будет дальше, когда дорога и вовсе закончится? Куда идти, если я не узнаю, где находится деревня Огонек? И существует ли она вообще?

Природа в этих местах богатая, сочная. Темнохвойные и осиново-березовые леса, горы, пойменные луга, травяные лощины, местами спокойные, а где-то бурлящие реки с широкими пологими берегами, усеянными острыми камнями. И уже сейчас было ощущение, что просторы эти необитаемы. Именно это меня и пугало, отчего окрестные пейзажи не казались столь привлекательными, если бы я любовался ими с дивана на экране телевизора. Первозданность и необъятность природы внушала мне мысль о тщетности моих усилий. Хорошо, если я вернусь домой хоть и с пустыми руками, но живой. А если безнадежно затеряюсь в этих просторах? Что, если уже сейчас я сбился с пути? Впереди, возможно, таежная пустыня, а до последней на моем пути деревни верст сорок обратного пути. Смогу ли я осилить их с моими больными ногами? А если все же до поселка рукой подать? Как добраться мне до Огонька, если я даже не знаю, в какую сторону идти? Хорошо, если в поселке кто-то знает. А если нет?..

Гнус лез под рукава и за ворот плаща, под сетку, прорываясь до шеи. Но, казалось, мошкара кусала меня не столько за кожу, сколько за нервы. Чесаться хотелось до самого мяса – так сильно раздражала меня ситуация, в которой я оказался.

Даже сломанный автомобиль выглядел куда предпочтительней, чем полное его отсутствие. Тем более что гнус пока еще не научился проникать в салон. Оставив ковер на траве, я забрался в салон, наглухо закрылся, завел мотор, чтобы прогнать неуютную прохладу. Потянулся к рюкзаку на заднем сиденье, вытащил оттуда все съестные припасы. Две банки не самой качественной тушенки, четыре – консервированная гречневая каша, как бы на мясе, но практически без него. Три буханки зачерствевшего хлеба, вода, сгущенка, немного соли, пачка рафинада, восемь пакетиков чая, грамм пятьдесят растворимого кофе. И еще бутылка водки. Но это «НЗ»!

В моей родной, кстати сказать, также сибирской, деревне испокон века существовало строгое правило – если ты на возу и встретил человека на дороге, будь добр, посади его к себе и подвези к дому, если, конечно, по пути. А если телега у него сломалась, то помоги починить или, по возможности, возьми на буксир. И денег при этом никаких не проси. Но и отказываться, если вдруг поднесут, не было принято. Такая вот взаимопомощь продиктована была суровой бытностью деревенских мест. Не выжили бы люди в холодных краях, не помогай они друг другу. Проедет один мимо другого, не подберет с дороги, и околеет бедняга на морозе – такой вот простой пример…

Наверняка и в этих, более, чем наши, диких местах о таких обычаях знали не понаслышке. И здесь люди привыкли выживать. Но на приисках, возможно, работают пришлые люди. Хорошо, если такой тип денег за помощь запросит, а если просто мимо проедет?

За здорово живешь я мимо себя никого не пропущу. Во всяком случае, я рассчитывал на то, что машину придется останавливать силой. И заплатить у меня есть чем. Но если попадется нормальный человек, то, может, и от денег откажется? На такого я и рассчитывал, откладывая в сторону бутылку водки. Сорокаградусная валюта актуальна во все времена и в любой местности.

Пока с мотором было все в порядке, а в бензобаке имелось топливо, за кипяток я мог не беспокоиться. Был у меня старенький чайничек на четверть литра, работавший от прикуривателя.

Чайник закипел с характерным шумом. Я отключил электричество, но шум только усилился. Глянув на залитое водой окно, я понял, что произошло. Все-таки опрокинули небеса дождь на мою голову, к счастью, защищенную крышей автомобиля.

А ливень все усиливался. Сосны, осины и березы перестали качаться на ветру, посмеиваясь надо мной; теперь они беспомощно жались друг к другу, зная, что это не спасет их от дождя. Дорога на моих глазах превращалась в реку из бурлящей грязи, в которую вливались такие же мутные ручейки со склона… Со склона, где лежал мой любимый ковер!

Я взялся за ручку двери, чтобы вынести тело из машины, но вовремя одумался. Ковер все равно уже промок до нитки, а на земле он лежит тяжело и плотно – никакой водой не снесет его в грязь на дороге. Хотя кто его знает…

Дождь кулаками барабанил по крыше, и этот звук убивал во мне ощущение какого бы то ни было уюта. Даже горячий чай не мог согреть и успокоить мою душу.

Когда человек нервничает, он много жует. И я стал не исключением. Банка тушенки ушла на ура под хлеб и вторую кружку чая. Голода я уже не чувствовал, но моя рука потянулась к банке с кашей. К сухому пайку такого примерно толка я привык на учениях, когда служил в армии. Холодную гречневую кашу можно было есть прямо из банки, но тогда не почувствуешь вкуса, да и червячка заморишь едва ли. Но совсем другое дело, если высыпать ее в солдатский котелок, залить кипятком и размешать на огне… Котелок у меня был обыкновенный, туристский. И кипяток можно было сообразить. А огонь я бы развел, как мне казалось, с огромным удовольствием, если бы закончился дождь. Но ливень продолжал рвать мои нервы, и, вскрыв банку, я всухомятку выгрыз ее содержимое. Потянулся было за добавкой, но сам же себя и одернул. Магазина здесь поблизости нет, и пополнить припасы негде. Тайга, конечно, богата дичью, но за деньги она ничего не отдаст. Охотником я был в общем-то неплохим, но у меня не было ружья. А «ТТ» для полноценной охоты не годился…

Впрочем, сейчас я бы не смог настрелять уток даже из скорострельной «Шилки». Река рядом, вниз по склону за невысокой стеной ивняка, который из-за дождя сменил цвет со светло-зеленого на темно-серый. Но как охотиться в такую погоду? Не говоря уже о том, как добыть и подать к столу подстреленную дичь… Дождь лил, как из душа Шарко, и отнюдь не целебно продолжал массировать мое терпение. Нервировала меня и мысль о том, что рядом находилась река. Как бы грязевой поток на дороге не превратился в мощную селевую лавину и не смыл меня вместе с машиной, которая, увы, для форсирования водных преград совершенно непригодна.

Дождь не слабел, а небо становилось все темнее, и мне хотелось надеяться, что виной тому, помимо всего, был и наступающий вечер.

За окнами уже стемнело, когда мои опасения начали сбываться. Дорога превратилась в настоящую грязевую реку, и желтоватая от глины вода стала просачиваться в машину через дверные порожки. Если так пойдет дальше, то вскоре заглохнет мотор, затем вода поднимет неподвижный кузов – сначала развернет его посреди дороги, а затем стащит в реку. И никакой ивняк не спасет меня от катастрофы. Быть мне тогда капитаном подводной лодки…

Вода продолжала поступать в салон, медленно, но упрямо поднималась над уровнем пола. Я разложил сиденья, забрался на них с ногами. Готовясь к срочной эвакуации, упаковал в рюкзак все разбросанные по салону вещи.

Тьма вокруг машины сгустилась до угольной черноты, а потом вдруг распалась под вспышкой молнии, когтистой лапой прочертившей небо сверху донизу.

Скоро я заметил: чем сильней грохочет гроза, тем слабей льет дождь. А потом все и вовсе стихло. Вода перестала заливать машину, и я уже решил, что все худшее позади, когда ливень ударил с еще большим ожесточением. Вода наполнила салон до уровня порожков, но на этом не остановилась. В какой-то момент я почувствовал, что машину приподняло над землей и повело в сторону. Но мотор еще работал, и я решил превратить свою машину в амфибию. Два колеса заднего ведущего моста будут крутиться в воде и в какой-то мере обеспечат эффект вращающегося винта. Тогда я, возможно, сяду на мель, то есть выеду на относительно сухую поверхность повыше от дороги.

Но мои надежды не оправдались. Я повернул руль влево. Это, по логике управления судном, должно было увести машину вправо, но ее потянуло вниз по склону, и в какой-то момент я решил, что нас уносит в реку. На случай бегства у меня все уже было готово. Заглушив двигатель, я взял рюкзак и выскочил из машины в шумно струящуюся тьму. И в это самое время мотор заглох.

По пояс в воде я кое-как форсировал ставшую рекой дорогу и выбрался на хлюпающую под ногами траву. Машина потерялась во мгле, зато я смог разглядеть чернеющий в темноте прямоугольник. Это был мой промокший насквозь ковер. Я сел на него, и он радостно чавкнул, приветствуя меня.

С машиной я прощаться не стал. Завтра или послезавтра – в общем, после того как закончится дождь, я спущусь к реке и, может быть, в камышовых зарослях отыщу выглядывающую из воды крышу моей героической «Тойоты». Возможно, я даже позволю себе такую роскошь, как выстрелить вверх из пистолета, чтобы воздать ей прощальные почести. Но до этого дня еще нужно было дожить. Дождь продолжал свою беснующуюся пляску, заливая меня водой и холодом.

Какое-то время плащ держал влагу, но в конце концов потек и он. Я промок и продрог до самых костей, проклиная своих врагов, которые достали меня и здесь, в этой заповедной таежной глуши. Если дождь – проклятье, охраняющее их золотые копи, то, значит, цель моя где-то рядом. В это сейчас я еще мог поверить, но меня душили сомнения в том, что я смогу добраться до Пальмира, который в эту ночь казался мне фигурой мистической и мифической одновременно.

Дождь лил всю ночь, а к утру только усилился. Но в предрассветных сумерках, за ливневой завесой я различил вдруг силуэты своей железной старушки. Моя машина стояла в стороне от залитой водой дороги, на совершенно сухом месте. Трясущейся рукой я нащупал в кармане ключи от нее, которые с отчаяния чуть не выбросил в холодную хлябь. Забыв о больных ногах, подхватив с земли тяжеленный и чмокающий водой рюкзак, с восторгом сбежавшего из тюрьмы узника я бросился к своей родной и такой милой сердцу «японке».

Забравшись в машину, я первым делом сунул ключ в замок зажигания, с замиранием провернул его. Стартер тихонько хрюкнул и запустил двигатель. Никогда я еще с таким упоением не слушал шум работающего мотора.

Двигатель прогрелся, и в салон стал поступать теплый воздух. Даже в бане я не испытывал столь ярко выраженного термального удовольствия. Я разделся догола, наслаждаясь жаром автомобильной печки. На водительское кресло лег, а на спинке пассажирского развесил одежду, на заднем сиденье разложил содержимое своего рюкзака…

Я вскипятил чай, позавтракал сухой кашей и, разомлев от удовольствия, провалился в сон.

Разбудил меня шум тракторного мотора. Я даже видел, как бульдозер важно проплывает мимо, волнами разгоняя грязную жижу. Сейчас он остановится и возьмет мою машину на буксир, и тогда мы будем вместе месить дорожную грязь. А если не остановится?

В ужасе, в липком каком-то поту я открыл глаза, вскочил с кресла, дикими глазами глядя на дорогу. Но никакого бульдозера не увидел. Звук работающего двигателя слышал, но это шептал на холостом ходу мой движок.

От включенной печки в салоне было жарко, а от испарений – душно. Этим и объяснялся мой липкий пот на горячем, как мне показалось, лбу. По той же причине меня хватил и озноб. Ничего, сейчас попью чаю, и мне станет легче. Воды в пятилитровой бутылке оставалось всего на три-четыре кружки кипятка. Можно было сходить к реке: дождь уже закончился. Но на свежем воздухе холодно, зябко, и я решил пополнить запасы воды в следующий раз. Тем более что сейчас мне очень хотелось спать.

Я вскипятил воду, бросил в кружку уже побывавший в употреблении пакетик чая – для экономии. Кипяток согрел меня изнутри, снял озноб, и, скрутившись калачиком на разложенном кресле, я снова уснул.

Ночью меня снова разбудил шум трактора. Я видел, как мечутся по салону лучи автомобильных фар, как люди открывают двери машины. Бровастый мужчина с пышными усами коснулся моего плеча, и я… проснулся.

И снова никакого трактора на дороге, и людей не видно. Могильная тьма вокруг и мертвая тишина – как будто не в машине я, а в гробу. Не слышно, как работает двигатель… Все правильно, в баке закончился бензин. Но ничего страшного, в багажнике целых две канистры, сейчас поднимусь, наполню бак.

Но выйти из машины не позволила болезненная слабость. Она навалилась на меня, вызвав ломоту в суставах, прижала к креслу. А изнутри меня всколыхнул горячечный озноб. Я натянул на рубашку высохший шерстяной свитер, плотно закутался в плащ. Это согрело меня настолько, что нежелание двигаться пересилило потребность в жаркой автомобильной печке.

Было уже светло, когда в горячечном тумане я увидел длинноносый «сто пятьдесят седьмой» «ЗИЛ» с очень высоким клиренсом и укороченной будкой за деревянными бортами. От грузовика ко мне шли люди в брезентовках с поднятыми капюшонами, заглядывали в мою машину, трясли меня. Но я не реагировал, потому как понимал, что все это – плод охваченного жаром воображения. Я слышал, как люди переговариваются друг с другом, но слов не разбирал, потому как их голоса звучали в моей голове сплошным гулом. Да и незачем знать, о чем они говорят, все равно это бред. Меня вытащили из машины, посадили в кабину грузовика. Я слышал, как хлопнула дверь, на этом весь мой горячечный сон и закончился.

Но в следующий раз я проснулся в какой-то комнатке со стенами из тесаного бревна и потолком, колоритно отделанным древесной корой. Одна стена, правда, была из кирпича, оштукатуренная и побеленная, но я догадался, что это тыльная часть печки. Я мог касаться ее рукой, но и без того чувствовалось тепло. Резной карниз над окошком, занавесочка с узором, стекла блестят чистотой, но, удивительное дело, между рам – целая залежь дохлых комаров. Увы, но были здесь и живые кровососы, правда, жужжали они как-то вяло, без охотничьего задора и не кусались. Может, потому, что в затхлом воздухе сильно пахло свежей хвоей и травяными отварами.

Я мог изучать нежданную среду нового своего обитания, замечать подробности, например, домотканый рушник вокруг иконы Божьей Матери с потемневшим от времени ликом. И все потому, что я совершенно не чувствовал себя больным. Ни жара в крови, ни ломоты в костях. И голова соображала ясно. Я сразу понял, что «сто пятьдесят седьмой» «ЗИЛ» вовсе не приснился мне и в кабину меня сажали наяву. И в этом доме я оказался потому, что мир не без добрых людей.

Я лежал на кровати в одних трусах, на чистом белье, под тонким верблюжьим покрывалом. Голова чешется, за ушами какая-то жирная слизь, в глазах липкая бяка, щетина как минимум трехдневной давности, дыхание такое, будто я с детства питался падалью и никогда не чистил зубы. Плюс запах немытого тела, который меня коробил, но, признаться, в отчаяние не повергал.

Что-то похожее на это чувство я испытал, когда в комнату вошла круглолицая, румяная красавица с длинной темно-русой косой. Статный разворот плеч, прямая спина, ноги сильные, длинные, бедра широкие. Из-за своей полновесности бюст был заметно подвержен влиянию гравитации, но в целом все – очень даже ничего, даже более того. Ей очень бы подошел фольклорный, шитый узором сарафан, но на женщине была обычная футболка с надписью по-английски, старые джинсы-варенки, модные в начале девяностых годов прошлого тысячелетия. На вид ей было лет тридцать. Свежая, сочная, как сорванный с ветки зрелый плод. И пахло от нее вишней и тертыми листьями.

– Ну, вот и проснулся, – с застенчивой улыбкой, но без всякого смущения во взгляде сказала она.

– А разве я спал? – сказал я, пытаясь скрыть свой плотский к ней интерес.

Женщина приютила меня, выходила, возможно, даже с того света вытянула, а я к ней вот так, по-скотски. А ведь всему виной было то, что я чувствовал себя совершенно здоровым. Можно было бы даже сказать, что заново родился, но ведь младенцы не в состоянии испытывать желания, подобные тому, которое тяготило и вместе с тем окрыляло меня.

– Да, ровно четыре дня и четыре ночи.

– Три дня и три ночи, – с дружелюбной улыбкой сказал я. И тут же внес оговорку: – В сказках так говорят, три дня и три ночи, в тридевятое царство, в тридесятое государство… У меня такое ощущение, будто я в сказке оказался.

– Ну, какая уж тут сказка.

Женщина приблизилась к моей кровати, отвела в сторону взгляд, но протянула ко мне руку, приложила крепкие, но при этом нежные пальчики к моему липкому лбу. Вот тут-то я и сжал досадливо губы. Ведь она видит, какой я мятый, чувствует, как дурно от меня пахнет.

– Температуры нет… Еще вчера ее не было, – сказала она.

– Да я здоров, как бык! – взбодренно протянул я, отвернув от нее голову, чтобы не пахнуть на нее кариесно-утробным духом.

Мог бы подняться как минимум на локоть, но не стал этого делать, чтобы из-под одеяла на нее не дунуло.

– Охотно верю, – улыбнулась она.

И вдруг вышла из комнаты, хотя у меня уже возникла уверенность, что нас обоих ждет приятный разговор.

Впрочем, разговор не обошел меня стороной. Только красавица ушла, как только появился крепкого сложения мужик с широким, но рыхлым, в крупных оспинах лицом. Не красавец, но мужским духом разило от него, как нечистой силой от черта рогатого. Мощные натруженные руки, крепкий пивной живот, основательная, хотя и слегка косолапая походка. Глядя на меня, он бесцеремонно зевнул, обнажив желтоватые от табака зубы, и всей пятерней почесал волосатую грудь в вырезе майки, некогда голубой, а ныне исстиранно-серого цвета.

– Ты на мою жену не заглядывайся, – сказал он беззлобно, но без всякой двусмысленности. – Я ведь хоть и при исполнении, а зашибить могу.

– При исполнении?

– Да, местный участковый, старший лейтенант Давыдкин. Василий Тимофеевич.

Он пытливо смотрел на меня сквозь настороженный и вместе с тем насмешливый прищур. Как будто ждал, что я начну плести лапти из камыша.

Разумеется, Василий не мог оставить без внимания мои документы. А там, кроме паспорта, служебное и отпускное удостоверения. Да и пистолет у меня был под курткой в кобуре… Хорошо, что глушитель я догадался спрятать далеко-далеко.

– Капитан милиции Петрович.

– Знатная у тебя фамилия, капитан, – думая о чем-то другом, сказал Давыдкин.

– Не жалуюсь.

– А в наши края чего занесло?

– Если скажу, что отпуск гулять приехал, не поверишь?

– Ну почему же, может, и поверю, – совсем не убедительно отозвался участковый.

Не должен был я попадаться на эту удочку.

– Охота у вас здесь добрая, рыбалка. Но не за этим я сюда приехал.

– А за чем?

– За кем… Мне тебя, Давыдкин, сам Бог послал, – сказал я, кивком головы показав на образа. – Я так понимаю, выходил ты меня. А поскольку ты здесь участковый, должен всех в поселке знать, и местных, и пришлых…

– Ну, знаю, и что? – опершись на спинку кровати, исподлобья глянул на меня Василий.

– Я человека одного тут ищу. Солоухин его фамилия. Солоухин Никита Сергеевич, – прибег я к вымышленному персонажу.

Сейчас Давыдкин скажет, что нет у них человека с такой фамилией, и я продолжу шить белыми нитками свою легенду.

– Ну, есть такой, – кивнул участковый. – Солоухин Никита Сергеевич… А зачем он тебе?

Мне пришлось внутренне поднапрячься, чтобы чувство изумления трансформировать в радость. Не знаю, насколько удачно это у меня вышло.

– Ну вот, значит, не зря ехал!.. В бегах Солоухин. Бед у нас в Черногайске натворил, сюда подался.

– Каких бед? – нахмурился Давыдкин.

Я должен был просчитать свое вранье минимум на два шага. И без всяких скидок на невероятное совпадение. Иначе какой я опер? Можно было сказать, что Солоухин просто преступление совершил, но как тогда объяснить, что я прибыл в эти края не по командировочному, а по отпускному удостоверению?

– В человека он стрелял. А если точней, в меня… Заказали меня. Кто, не знаю. Но должен узнать. Возьму его за жабры и все выясню… А не возьму, так он обратно в Черногайск вернется, чтобы исполнить заказ.

– И давно он в тебя стрелял?

– Да нет, не очень. Может, видел, нога у меня прострелена.

– Видел, – проникся Давыдкин. – Его работа?

– Его… А другую ногу сломал, когда падал… Я же в Сочи должен был ехать, лечиться, а завернул сюда… Значит, у вас он. Вот повезло так повезло!

– Погоди радоваться, – покачал головой участковый. – Не мог Солоухин в тебя стрелять. Слепой он…

– Давно?

– Да года три уже.… На охоту ходил, с кем-то там что-то не поделил. По голове сильно ударили. Очнулся, ничего не видит и ничего не помнит…

– Он что, местный?

– Ну, конечно.

– Значит, не тот это Солоухин, – изобразил я душевное расстройство. – Мой Солоухин плоть от плоти черногайский. И охотой промышляет исключительно в каменных джунглях… Киллер, в общем.

– Может, родственник нашего Солоухина? – задумался Давыдкин.

– А что, очень даже может быть.

– У него брат старший после армии в городе остался. Там, где служил, там и остался…

– Обычное дело. Я тоже после армии домой не вернулся. Деревня у нас в глуши, работы нет, а у меня друг в милицию устроился, в патрульно-постовую службу. Я годик-другой там послужил, потом школа милиции…

– Знаю, знаю, знакомое дело, – движением руки осадил меня Давыдкин. – У меня то же самое, армия, школа, только я потом в родные края вернулся…

– А я в Черногайске увяз, в уголовном розыске… Неспокойно там у нас тогда было, если б домой уехал, дезертиром бы сочли… Да и сейчас неспокойно: бандиты снова голову поднимают…

– М-да… Знаешь что, суббота у нас – банный день, Таисия сейчас баньку растопит. Пивко у нас домашнее, квасок. Венички замочим, попаримся. А под пивко за Солоухина твоего поговорим…

Я разомлел от одного только предвкушения банной отрады. Замечтался, представив, как горячий пар вытравит из пор застоявшуюся грязь, как дубовый веник выпарит из костей остаточную немощь. Чистый и разморенный, я опрокину в себя ковшик холодного кваска и возьмусь за крепкое домашнее пивко. В чистом исподнем доберусь до своей постели и лягу спать, чтобы проснуться утром свежим, бодрым и полным сил. И так хорошо стало на душе, что я даже упустил из виду таежную красавицу Таисию Давыдкину. Даже мысленно не позарился на нее. Пусть живет со своим Василием, счастья им и удачи в этой нелегкой жизни.

– Пистолет у тебя интересный, – в глубину банных грез донесся до меня голос участкового.

Я не сразу сообразил, о чем разговор, и попросил повторить.

– Пистолет, говорю, у тебя не простой, – сказал Давыдкин.

– Пистолет как пистолет… – пожал я плечами, но тут же спохватился: – Ну, не табельный, само собой.

Не так-то уж прост был местный участковый. Распарил мои мысли, а потом как бы невзначай про пистолет спросил. Не будь я ментом, мог бы и не заметить подвоха. На это, видимо, он и рассчитывал.

– Почему само собой?

– Потому как не стоит «ТТ» на вооружении. Или ты не знал?

– Да я-то знаю… Сдается, что незаконная эта вещица.

– Незаконная, – кивнул я. – Из личных запасов. В две тысячи пятом арсенал бандитский взяли, ну я не удержался, приберег один ствол…

– Зачем?

– Ну, на всякий случай… Ты сам подумай, кто мне в отпуск пистолет даст? Не положено! А как за киллером и без оружия бегать?

– Ну, в общем-то, логично, – пожал плечами Давыдкин и отстраненно улыбнулся. – Давай, отдыхай пока, а я за баньку пока похлопочу.

Он ушел, оставив меня с привкусом досады на губах. Неспроста он этот разговор о пистолете завел. Как бы не отправил он этот ствол в райотдел на экспертизу. Откуда я знаю, может, не один труп на этой железке висит?..

Банька была готова часа через три. К этому времени Таисия срезала с моей ноги гипсовую шину, легкими, но глубоко проникающими движениями пальцев ощупала место, где была трещина в кости. Также осмотрела и затянувшуюся рану на другой ноге.

– Досталось вам, товарищ капитан. И как это вы с такими ногами в нашу глушь?

– Что, совсем плохо?

– Да нет, хорошо как раз-то. Не знаю, можно ли вам танцевать, но в баньку без костылей можно…

Таисия облагодетельствовала меня чистым бельем из моего рюкзака, выстиранными джинсами и курткой, после чего Василий сопроводил меня в баню.

Мы вышли из дома, и я остановился на высоком пороге, чтобы оглядеться. Обычная сибирская деревня: бревенчатые, потемневшие от времени дома за крепкими заборами, кривая улица – скорее всего, с прогнившими дощатыми мостками, чтобы не месить ногами грязь; сизые дымки над крышами, запах молока и навоза. И длинные огороды за редким частоколом, спускающиеся по склону к небольшой живописной речушке с темной водой.

У реки своя улочка, деревенская набережная – баньки вдоль вьющейся тропки, нависающие над водой мостки, склонившиеся к воде вербы. И воздух здесь такой вкусный и густой, что хоть ложкой на хлеб намазывай.

Банька у Давыдкина справная – предбанник с дровницей, вешалкой и круглым столом для посиделок. Стены старые, почерневшие от сажи, но полы свежие, крепкие, не скрипят и не гнутся под ногами. И в самой бане чувствовалась хозяйская мужская рука. Видно, что печку из камней недавно перекладывали – не дымила она, но грела так, что моя золотая цепочка с крестиком вмиг нагрелась и обожгла шею. Я снял ее и повесил на гвоздик у окна.

– Хороший у тебя пар, Василий Тимофеевич, – польстил я хозяину. – До костей пробирает.

– Ничего, я сейчас тебя еще веничком проберу! – пообещал он, грузно усевшись на самый верхний полок.

Баню я любил, и сильный жар переносил так же легко, как верблюд – палящее солнце Сахары. Давыдкин плеснул на каменку целый ковш воды, но горячий пар не обжег, а приятно, мягкими коротенькими иголочками приласкал мое истосковавшееся по чистоте тело. Потом мы шпарили друг друга березовыми вениками, намыливались детским мылом, споласкивались темной речной водой. Снова парились до седьмого пота, после чего купались в холодной реке. Согревшись после столь взбадривающих процедур, угостились домашним пивком.

Я подозревал, что градус у этого зелья немаленький, но не думал, что захмелею после первой же кружки. Видно, не взял в расчет слабость после болезни. На отсутствие закуски не грешил – на столе и капустка была квашеная, и огурчики, и сало копченое, и солонина из кадушки. Хлеб вкусный, горячий – Таисия подала его прямо из печи.

Я запьянел, а Давыдкин все подливал.

– Доброе у тебя пивко, Василий. Бодрит. И память освежает, – язык мой налился хмельной тяжестью, но я легко ворочал им – во всяком случае, мне так сейчас казалось.

– И что ты там вспомнил?

Он взял со стола пачку «Мальборо», вынул оттуда сигарету, но прежде чем закурить, оторвал фильтр. Или к «Приме» привык, или крепости в американском табаке не хватает.

– Да про машину свою вспомнил. Стоит она там, наверное, на дороге…

– Если бы она там стояла, то и ты бы сейчас там в ней валялся… И тебя забрали, и машину твою в ремонт отправили…

– У вас тут автосервис?

– Нет, у нас тут гараж. Техника разная…

– Машинно-тракторная станция, землю пахать, да?

– Какую землю? Тайга у нас тут вокруг да болота. Тайгой только и живем…

– Что, пушнину добываете?

– И это тоже.

– С техники охотитесь?

– Это старательская техника. Золото у нас тут старают.

– Да-а? – мне пришлось постараться, чтобы мое удивление казалось искренним. – Может, потому мой Солоухин и подался к вам?

– Николай Сергеевич? – как бы невзначай спросил Давыдкин. И потянулся к запотевшему бутылю.

Но я не позволил ему застать себя врасплох.

– Никита Сергеевич.

– Ну да, Никита Сергеевич… Странно как-то, и ваш Никита Сергеевич, и наш.

– Может, правда, родственники?

– Надо выяснить…

– Надо, – кивнул я.

– Что-то не торопишься ты к Солоухину наведаться, – подозрительно и с насмешкой посмотрел на меня участковый.

– Куда спьяну? Трезвое утро пьяного вечера мудреней!

– Так-то оно так… Если они родственники, ты должен был об этом знать. Родных вашего Солоухина опрашивал, так или не так? – пристально смотрел на меня Давыдкин.

Не верил он в мою легенду, хоть ты тресни.

– Опрашивал, – согласился с его логикой я.

– Они тебе про нашу деревню и сказали, так?

– Поселок… Поселок у вас, – поправил я.

– Да нет, деревня деревней. А поселок, потому что артель тут у нас… Значит, узнал ты, что Солоухин к родственнику сюда подался.

– А кто ж мне такое скажет? Кто сына родного сдаст?

– Значит, с матерью его разговаривал?

– И с ней, и с сестрой…

– А с отцом?

– Нет у него отца… То есть как бы есть, но сидит… Яблонька от яблока недалеко падает…

– Яблоко от яблоньки, – поправил меня Давыдкин.

– Ну да…

Пивко сделало свое дело, довело меня до состояния, когда мысли спьяну спотыкаются друг о дружку, путаются в голове. А участковому хоть бы хны, смотрит на меня пытливым и, что удивительно, трезвым глазом.

– А отца как зовут?

– Да я не интересовался… – мотнул я головой. Но все-таки смог сообразить, что в каждом вопросе участкового таится подвох, поэтому напряг извилины. – Хотя и так ясно, если сын Сергеевич, значит, и отец Сергеевич… То есть Сергей… Не дави мне на голову, старлей. Голова у меня тяжелая, сейчас наговорю тебе чепухи, будешь потом думать, что наплел с три короба.

– Правда, она и в пьяной голове правда, – не соглашаясь со мной, заумно сказал Давыдкин.

– Ты не прав, начальник, – возразил я. – Есть правда, а есть оперативная информация. И правда там есть, а еще больше домыслов… Знаешь, дракон такой есть, одну голову отрубишь, так сразу три вырастет. Так и здесь. Один домысел отрубишь, три новых вырастет… Три срубишь – девять будет… Девять срубишь – двадцать семь… Двадцать семь на три… Потом еще на три… И это с одной шеи… А если на трех сразу?.. – я запутался в этой драконьей прогрессии, завис, как фанерный процессор над виртуальным Парижем.

Василию пришлось хлопнуть в ладоши перед моими глазами, чтобы я вышел из хмельного ступора.

– Больше тебе не наливаю, – решил он.

– И не надо… Ты мне лучше про вашу артель расскажи.

– Про какую артель? Не говорил я тебе про артель.

– Ты себе тоже не наливай… – в торжествующей улыбке растянул губы я. – Не говорил он про артель. Говорил! Деревня деревней, а поселок, потому что артель тут у вас. Золото у вас тут старают.

– Ну да, говорил… Есть у нас тут золото… Не скажу, что много, но есть…

– Народ богато живет, – предположил я.

– Да как тебе сказать. Не бедствуем. Зарплаты, может, и хорошие, но особо не разгуляешься…

– Чего так?

– Я, конечно, не самый большой специалист в этом деле, но кое-что знаю. Вот смотри, разведали месторождение, ну, шесть-семь тонн базового ресурса. Так это золото еще добыть нужно, продать. В лучшем случае полтора миллиарда выручишь. А знаешь, сколько на проектную и разрешительную документацию ушло? Миллиард шестьсот! И скажи теперь, какую прибыль извлечет артель?

– В минусе останется!

– Уже осталась! И в минусе, и в дураках. Поэтому помимо золота мы еще и лесозаготовками занимаемся. Хотя и там три шкуры дерут…

– Может, ну ее к черту, эту документацию? Разведали месторождение, и давай по-тихому разрабатывать.

– А я здесь, по-твоему, зачем поставлен? – возмущенно уставился на меня Давыдкин. – А егеря? А лесопользование? – остывая, добавил он.

– Чего ты кипятишься? Мне до вашего золота дела нет. Что на ум взбрело, то и сказал… Мне бы Солоухина взять, больше мне от вас ничего не надо…

– Может, Солоухин твой и подался за диким золотом, – тихо, в суровом раздумье сказал Василий.

– Чего? – навострил я ухо.

– Ничего. Наливай, говорю, да пей.

– Мне больше не наливать, сам сказал.

– А я выпью.

– И мне чуть-чуть.

Мы выпили, каждый в своих думах выкурили по две сигареты.

– Я слышал, золото разное бывает, – как бы невзначай сказал я.

– В смысле? – настороженно посмотрел на меня участковый.

– Ну, если с точки закона, то легальное и контрабандное… С точки зрения геологии, не знаю. Разве что про самородки слышал…

– Рудное оно бывает и россыпное. Есть коренное месторождение, там золота полно, там и рудники ставят, шахты, техника, завод на поверхности. Дорого, зато добыча стабильная. А есть россыпные месторождения. Это как лепестки у цветка. Серединка – это коренное месторождение, а от него лепестки идут, то есть россыпи. Но с цветком все ясно, а россыпи еще найти надо. Опять же технику потом пригнать нужно, солярка, моторесурс, да и людям зарплату платить надо. В общем, непросто все. И очень дорого. Потому что присосок много.

– Лицензия, налоги, да?

– Вот-вот… Ты прав, если золото незаконно добывать, то можно сильно разбогатеть. Но опять же места нужно знать, где можно, а где нельзя. Тайга, она, конечно, бескрайняя, но все под присмотром. Ну, почти все…

– Но есть же совершенно дикие места.

– Есть. От нас вот до самой Тунгуски если идти, сплошная тайга. Ну, конторы есть лесничьи, а так – никого. Но опять же, есть ли там золото?

– Вот этого я не знаю.

– Есть там золото. Где-то есть. Но как его найти? Как взять, чтобы никто не заметил?

– Как?

– Если технику нагнать, сразу заметят. Ну, может, и не сразу, но шум поднимется. Лесопользование у нас не дремлет, скажу я тебе… В общем, по старинке можно золото мыть. В руслах рек… Или в шахту зарыться, если коренное месторождение обнаружить… А как его без геологов обнаружить?.. Хотя геологи сами промышлять могут… В общем, тут целая система.

– И что, действует?

– Что действует? – спохватился Давыдкин.

Он явно хотел разговорить меня, но, похоже, разоткровенничался сам.

– Ну, система… Геологи там, старатели…

– Не знаю, что там действует… Просто сказал, – махнул рукой участковый.

– Ну, просто так просто… Хороший ты мужик, Василий. Крепкий такой, основательный. Настоящий сибиряк… Я ведь тоже сибиряк. Только Сибирь Восточная…

– А у нас, Петрович, Средняя… Давай за нашу Сибирь!

Давыдкин снова наполнил кружки. Честно говоря, чувствовал я себя неважно. Не пошло пивко, поэтому тяжело было и на душе, и в животе. Но мне казалось, что мой собеседник кое-что знает про тайную добычу золота. И я должен был развязать ему язык, пусть и с риском для себя.

Я рассказывал ему про свое деревенское детство, службу в армии, потом в милиции. Он поведал о себе, как служил в Красноярске, как вернулся в отчий дом, как женился на красавице-вдове.

– Таисия баба у меня что надо, – сказал Давыдкин, махнув рукой перед глазами, будто хмельной туман пытался разогнать. – А муж у нее непутевый был. Водку жрал да рыбу ловил. Пока в Тохомке не утонул. Река у нас тут недалеко течет, в аж Подкаменку впадает… Ну да ладно… Словом, дураком ее Федька был, а пацана с девкой нажил… Они за мной как родные, и для них все сделаю, и для Таисии… Ты вот глаз на нее положил, а мне все равно. Потому что ты для нее никто, а я – все! Только меня одного и любит!

– Охотно верю! Мужик ты – что надо, Таисия тебя до гроба любить будет!.. Только насчет меня ты зря! Она, конечно, баба у тебя красивая, но гнуса у меня в мыслях никакого нет… Знаешь что, давай за бабу твою выпьем!

Мы выпили, и перед глазами у меня окончательно все поплыло. На какой-то миг мне даже показалось, будто мы находимся в кабине орбитальной станции. А как еще иначе можно было объяснить, что невесомость подхватила Давыдкина, перевернула его вверх ногами, понесла на меня. Уклонившись от него, я и сам, казалось, оторвался от скамьи, на которой сидел, переместился к поленнице, подпер ее спиной.

– Ты чего там делаешь? – откуда-то издалека, будто бы с Земли через тысячи километров, донесся до меня голос Василия.

– Открытый космос, – ляпнул я первое, что пришло в голову.

– Чего?

– Возвращаюсь, говорю.

Невесомость отнесла меня к столу, аккуратно опустила на скамью.

– Таисия у тебя баба… А ты мужик… Куда, говоришь, Тохомка ваша впадает? – не своим каким-то голосом спросил я.

– В Подкаменку. Подкаменная Тунгуска… Ты был там? – едва ворочая языком, спросил Давыдкин.

– Зачем?

– Ну да, тебе незачем. А я был… Знаешь, почему Подкаменная? Потому что берега высокие, сплошной базальтовый массив. Плывешь, а высоко над тобой крепость стоит, рыцарские замки, башни, всякое там. Только рыцарей там отродясь не водилось. И замков никаких нет, только кажется… Там дальше к северу Нижняя Тунгуска, там я не был, да и зачем? А еще дальше, у Полярного круга – географический центр России… Далеко, правда, очень. Но все-таки… Зато рядом с Подкаменной Тунгусский метеорит упал… Хотя, говорят, что никакого метеорита не было. Говорят, что комарья в тех местах жуть как много. Целое большое облако комарья. И это облако вдруг возьми да взорвись, вот тебе и метеорит… Шутка, конечно, не могут комары взорваться. Был, значит, метеорит… А вот бомбу ядерную точно взрывали, подземную, правда, как раз там, где Тохомка в Подкаменку впадает. Там свои тайны, я туда не лезу. И это, скажу тебе, Петрович, совсем не шутки… А так без шуток у нас не проживешь, скучно потому что… Еще знаешь, какая у нас легенда ходит? – с полузакрытыми глазами, качаясь в такт своим мыслям, спросил Василий.

– Куда ходит? – икнул я.

– Вообще ходит, балда… Есть коренные месторождения, а от них россыпи. А еще говорят, что коренные тоже от чего-то там отходят, ну, как цветки от центра клумбы, понимаешь?

– Ик!

– Значит, понимаешь… Так вот, центр этот у нас где-то здесь… ну верст, может, двести от нас…

– Огонек, – вспомнил я название нужной мне деревни.

– Что огонек? – встрепенулся Давыдкин.

– Ну, как бабочки на огонек… – сказал я, сам удивившись своей находчивости. – Ну, летят…

– Куда летят?

– На огонек.

– Поселок такой есть. Огонек называется… Ты откуда про него знаешь? – спросил Давыдкин, силясь, но не в состоянии поднять на меня взгляд.

– Я знаю?! Не знаю я ничего… Мне Солоухин нужен…

– Нет у нас никакого Солоухина. И не было никогда…

– Вашего, может, и не было, а мне мой нужен…

– Золото ты ищешь… Огонек тебе нужен, так бы сразу и сказал, а то мутишь тут…

– А если бы сказал, то что?

– Я бы тогда тебе сказал, что обратно проваливай. Не найдешь ты ничего.

– Почему?

– Потому что гиблое это дело… Я и сам туда не суюсь… И тебе не советую… Давай еще по одной?

О том, что это будет последняя кружка, я понял еще до того, как осушил ее до самого дна. Густой туман сполз с надбровий, как жидкая краска с заборных досок, расплылся по глазам, залил сознание. Страха я не испытывал. Во-первых, понимал, что проваливаюсь в пьяный сон. А во-вторых, как могло быть страшно после столь знатного возлияния?..

Глава 12

Я находился в таком состоянии, когда любая женщина могла показаться красоткой… Но сейчас передо мной стояла настоящая сибирская красавица. Протирая глаза, я с удивлением смотрел на Таисию. Она стояла у приоткрытой двери в ночной рубахе, утренний свет падал на нее сзади, и я мог видеть ее просвечивающее под тканью тело.

Странно, ведь я только что заснул. Как мог я так быстро проснуться? И почему на улице уже светло, если за окнами стемнело, когда мы с Давыдкиным заканчивали пить… Или только начинали заканчивать?.. И где, собственно, сам Василий? Может, в дом уже убрался?

Эх, говорила мама, что нельзя жениться на вдовах. Опытные они, а значит, и развратные. Сам-то я вообще не женился, а Давыдкин влип. За тем и пришла ко мне Таисия, чтобы наставить ему рога.

– Ты извини, но я не могу, – поднимаясь с лавки, мотнул я головой.

Затылок был тяжелым, но не раскалывался от боли. Во рту пересохло, но не могу сказать, что было противно до омерзения. И совсем не тошнило… А вот осчастливить женщину я мог – и теоретически, а если не смогу вдруг устоять перед соблазном, то и фактически.

– Чего ты не можешь? – строго и всерьез, без какой-либо гривуазности во взгляде спросила Таисия.

– Ну, это… Муж у тебя – мировой мужик. Сдружились мы, потому и не могу…

– Не надо ничего мочь, – догадавшись, о чем идет речь, чуточку смутилась она. – Не за этим я сюда пришла… Мужа хочу спасти!

– Я могу чем-то помочь?

– Да, если уедешь отсюда, поможешь…

– Не понял.

– С плохими людьми он связался… Они за тобой скоро придут… А ты из милиции, и если с тобой что-то случится… Если не уедешь, то случится…

– Ты чего огородами ходишь? – наморщил я лоб. – Давай напрямки! Что за люди?

– Плохие люди. Опасные.

– А почему они за мной придут? Василий вызвал?

– Да, он сказал, что ты золото ищешь. Я слышала, он по рации с ними говорил…

– А они, значит, за золотом смотрят?

Все-таки существуют где-то в этих местах тайные золотые прииски. Россыпи, а может, и коренное месторождение, на руднике которого можно было найти Пальмира… Может, это другие разработки, никак не связанные с Черногайском?.. Но ведь Василий говорил про деревню Огонек. И то, что я из Черногайска, могло его насторожить. В любом случае старший лейтенант Давыдкин представлял собой форпост на пути к золотоносным местам. Разумеется, не бескорыстно… Если так, то и егеря местные куплены…

– Уезжай отсюда, Богом тебя прошу! – Таисия умоляюще прижала к груди ладони.

– На чем ехать? – усмехнулся я. – Автобус от вас на Стрелку не ходит? Хотя бы телегу какую…

– На машине своей езжай! – Таисия бросила мне ключи от машины. – Колька Белкин ее сделал… Она в мастерских стоит, там сторож, но машина же твоя… Вот рюкзак твой, – кивком головы показала она себе под ноги. – Там документы, и все… Даже пистолет. Только уезжай от греха подальше!

– От греха подальше, – с мрачной усмешкой повторил я. – Чтобы твой муж грех этот на себя не взял? – догадался я.

– Ты не думай! Он очень хороший! Заботливый! Детей моих любит! Меня!..

– Не на мне, так на другом ком-то погорит…

– Через нас мало кто ходит. В основном с Катанги в Подкаменку сплавляются, по реке быстро, а через нас пока дойдешь…

– Кто сплавляется?

– Старатели… Люди знают, едут счастья пытать, только никто не возвращается…

– Почему?

– Даже знать про это не хочу… Их Василий не трогает, дальше пропускает, а ты из милиции, за тебя спрос особый… А я не хочу, чтобы он в тюрьму из-за тебя сел…

– Понятно. Хорошая ты жена…

– И еще маленький у нас будет, – сказала она, чтобы еще больше разжалобить меня.

– Тем более…

– Уходил бы ты обратно!

– Уйду. Если скажешь мне, где Огонек находится. Поселок такой.

– Ну, где-то там, – махнула она рукой на север.

– И сплавляются к нему по Тунгуске?

– Наверное.

– Почему наверное?

– Потому что я толком ничего не знаю…

– А Василий?

– Он, может, и знает… Уходи отсюда, Богом прошу!

– Не поминай Бога всуе… А муж твой бывший чего на Тунгуску ходил? За золотом?

Таисия изумленно открыла рот и ладонями закрыла щеки.

– Ты откуда знаешь, куда он ходил?

– Василий говорил, что утоп твой муж.

– Может, и утоп.

– А может, и нет… Ну да ладно, не хочешь говорить, где Огонек находится, сам его найду. А так бы сказала, и уехал бы я отсюда прямо сейчас…

– Но я, правда, не знаю!

– Ну не знаешь, и не знаешь… Где, говоришь, машина стоит?

– В мастерских… Можно по реке, огородами дойти, тут недалеко…

– Спасибо тебе, Таисия. Хорошая ты баба. Недостоин тебя твой Васька. Ну да ладно… За все тебе спасибо!

В пояс я раскланиваться не стал, хотя бы потому, что из одежды на мне была только простыня, и та ненадежно крепилась на груди. А благодарить ее было за что. Все мои вещи в рюкзаке принесла, и даже «ТТ» с кобурой на ремнях и полной обоймой. Ох, достанется бабе, когда муж узнает, с какой поклажей она меня отпустила.

Я быстро оделся, но плащ застегивать не стал, чтобы в случае чего быстрей достать из кобуры пистолет. Мало ли, вдруг «плохие люди» нагрянут?

На улице было уже светло, но густой туман скрывал избу и вообще все, что находилось в нескольких шагах от баньки. И стоящую чуть в отдалении женщину я увидел не сразу.

– Если вдруг поймают, скажи, что сам ушел, – жалобно попросила Таисия.

– Скажу… Если поймают…

Не хотел я попасть к «плохим людям». С детства этого боялся. А страх, если в разумных пределах, – лучшее средство защиты.

Гараж с техникой и мастерские находились у реки, в самом начале поселка. Мне понадобилось пять минут, чтобы добраться до него. За это время мне пришлось испытать массу эмоций – благодарность за собственное спасение, угнетающий азарт бегства, тревогу перед лицом неизвестности. А самым ярким чувством была радость по поводу того, что я вообще могу передвигаться на своих двоих. Оказалось, что мне даже палочка не нужна. И тяжелый рюкзак не был для меня серьезной помехой.

Я без труда добрался до места. Двор, огороженный сеткой-рабицей, два длинных бревенчатых бокса, конторка из облупленного красного кирпича, сторожка из некрашеных досок. Бульдозеры, грузовики, экскаваторы, ленточные транспортеры для перегонки породы… По сравнению с этим ржавеющим железом моя «Тойота» казалась просто красавицей. Но стоявший рядом с ней «Лендровер» на высоких колесах бессовестно ниспускал ее до уровня бедной родственницы. Неплохо было бы иметь такую машину, но претендовать я мог только на свою калеку. А как ее забрать? Собаки во дворе, сторож с ружьем.

Я подошел к воротам с одной стороны, старик в брезентовом плаще – с другой.

– Чего надо? – недружелюбно бросил он.

– Ружье не продашь?

Я бы, конечно, не променял свой «ТТ» на его берданку, но с удовольствием бы обзавелся ружьишком в дополнение к нему.

– Я тебе сейчас жакан продам! – скидывая с плеча одностволку, грозно сморщился старик.

– Молодец, батя, не поддался на провокацию! – голосом, каким объявляют благодарность перед строем, сказал я.

И показал ему свои корочки-выручалочки. Спасибо Таисии, что вырвала из рук мужа-тирана все мои документы.

– Капитан милиции Петрович, лицензионно-разрешительный отдел Красноярского ГУВД… Разрешение на ружьишко есть?

– А-а, есть, – в смятении кивнул дед. – Дома где-то… А то как же без разрешения?

– А разрешение на охрану моей машины тоже дома?

– Какой машины?

Я пальцем ткнул в сторону своей «Тойоты», предъявил техпаспорт и права.

– А что, разрешение должно быть? – как идиот на идиота смотрел на меня дед.

– А что, нету?.. Что ж, придется забрать, а то как можно без разрешения?

Машину я забрал. Если бы и дальше все было так просто и ясно.

Автомобиль был на ходу, двигатель работал без сбоев, бензина, правда, маловато, всего четверть бака. Но ведь я и не собирался далеко уезжать. Надо было найти место близ поселка, спрятать там машину, чтобы идти по маршруту, от которого и собирался оградить меня здешний участковый.

Но беда в том, что я имел смутное представление об этом маршруте. Куда идти? Куда-то на север, если верить Таисии. Через Средне-Енисейский на Огонек обычно не ходят, лучше всего спуститься вплавь по Каменной Тунгуске. Но до этой реки еще нужно добраться. Она может быть ближе Огонька, если плыть на северо-восток по Тохомке. А может, и дальше… Может, возможно, кто его знает – одни сплошные предположения, основанные на скудной информации. А идти в тайгу наобум все равно что в кипящий котел с молоком кобылиц прыгать – может, и выйдешь из него помолодевшим, но, скорей всего, сваришься к чертям собачьим.

Мне нужно было найти место, где я мог бы оставить машину. Но дорога, верней, ее состояние избавило меня от таких поисков. Я безнадежно застрял в грязи меньше чем в трех километрах от поселка. Даже не стал пытаться вытащить ее: в одиночку такое дело не поднять, только вываляешься в жидкой глине с головы до пят. Я лишь отругал себя за то, что не оставил ее на дворе гаража. Впрочем, если я оставлю ее здесь, рано или поздно ее все равно утащат в поселок. Хорошо, если в мастерской оставят, а если на запчасти разберут да в город свезут, в Енисейск или в Лесосибирск? Жители этих мест живут тем, что дает им природа. А застрявшая в дорожной трясине машина – чем не дар матушки-тайги?

Автомобиль я решил бросить на дороге. Забрал из салона рюкзак, из тайника в багажнике достал глушитель к пистолету. Дальше что? В каком направлении огибать поселок, чтобы выйти на чертов Огонек?..

Из раздумий меня вывел шум мотора. Кто-то ехал ко мне со стороны поселка. Кто?.. Что, если это Давыдкин гонится за мной? Что, если не один, а с «плохими людьми», которые должны прибыть за мной из тайги?

Сам по себе Давыдкин наверняка неплохой охотник – иначе в тайге не выживешь. И его спутники тоже наверняка должны были знать толк в этом деле. Поэтому со следа их так просто не собьешь. Но все же я должен был обыграть их.

Дорога от поселка шла вдоль подлеска и делала резкий поворот к моей машине. Это значило, что вне поля зрения следующих за мной людей я буду оставаться минимум три-четыре минуты. Не так уж это много, но лучше что-то, чем ничего.

Я побежал прочь от машины по грязной кромке дороги-направления, затем пошел по траве, приминая ее. Быстро спустился к журчащей рядом реке, потерявшись в зарослях кустарника. Я шел по чистым камушкам широкого пологого берега прочь от поселка, пока на пути не попался ручей, стекающий в реку. По его неглубокому руслу снова забрался в кустарник, но так, чтобы не сломать ни единой ветки. Плащ с капюшоном, москитная сетка на лице – я не знал, насколько это хорошая маскировка, но догадывался, что с ручья заметить меня будет трудно. А чтобы не шуметь, я накрутил на пистолет глушитель. Увы, но в дикой тайге выживает тот, кто стреляет первым.

Скоро послышались хлюпающие шаги – это бежали по руслу ручья люди. Я на то и надеялся, что они смогут прочесть мои следы, ведущие в этом направлении. Но сейчас преследователи уже не могли их видеть, поскольку вода смыла все.

А их было трое. Похмельного вида Давыдкин в короткой брезентовке, а с ним два дюжих бородатых парня в натовском водонепроницаемом камуфляже. Хорошие у них костюмы, удобные, практичные, смотреть приятно. Один только недостаток – шумные, материал гулко шелестел, когда рукава соприкасались с боками курток. Такой недостаток напрочь перечеркивал все достоинства. А мой пистолет мог перечеркнуть жизни этих людей. Я к этому, конечно, не стремился, но у них оружие, спастись от которого можно было, только убивая.

Троица поравнялась с тем местом, где я притаился, и остановилась.

– Не нравится мне все это, – тихо сказал бородач с помповым винчестером в руках.

– Здесь он где-то, – сказал второй, вооруженный карабином «Сайга», оптический прицел которого сканировал пространство в поисках моей персоны.

– Как же ты упустил его, Тимофеич?

– Да жена дура…

– Ничего, здесь мы его аккуратно уложим, без…

Бородач осекся, потому что его взгляд наконец различил в гуще веток и листвы мой не совсем слившийся с этим фоном силуэт. Он вскинул винчестер, собираясь стрелять, но я тоже держал его на прицеле… Парень с «Сайгой» даже понять ничего не успел. Его напарник хоть меня повидать успел перед смертью, а этот умер, так и не осознав, откуда пришла смерть.

Два выстрела, по пуле в голову. О контрольных выстрелах я и не помышлял. Во-первых, я не киллер, а во-вторых, и так все ясно.

Давыдкин от страха выронил свою двустволку, когда я, сняв с лица накомарник, вышел из укрытия с направленным на него стволом пистолета.

– Что, похмелье не вызывал?

– Зачем? – спросил он и растерянным взглядом показал на омываемые водой трупы.

– Затем, что это плохие люди… Или они хотели мне только добра? Избавить от таежных мучений хотели, да?

– Ты… Ты людей убил…

– Ну что ж, значит, я преступник… А ты кто?

– Я… Я представляю здесь закон.

– Не надо меня смешить. Слишком все серьезно, чтобы смеяться…

Прежде чем сунуть пистолет в кобуру, я скрутил со ствола глушитель. Прибор бесшумной стрельбы был еще горячим, но уже не обжигающим, и я смог сжать его в кулаке. Зачем? Ответ на этот вопрос дал мне Давыдкин. По простоте душевной он решил, что без оружия у меня нет шансов. И бросился на меня, наклонив голову и по-медвежьи разлапив руки.

Он хотел сгрести меня в охапку и раздавить, как хрупкую колоду с медом. Но мой утяжеленный глушителем кулак мощным апперкотом врезался ему в подбородок, сокрушив челюсть и надежды на победу.

Давыдкин грузно шлепнулся в воду, но с поражением не смирился. Поднялся, снова набросился на меня. На этот раз я позволил ему подобраться к себе поближе, но только для того, чтобы взять на прием и швырнуть через себя.

Нелегкая это забота – через плечо бросать бегемота… С противником я справился, но при этом сам побывал в воде – намочил плащ, джинсы под ним. И сапогом зачерпнул водицы. Поэтому, когда Давыдкин, поднявшись, снова ринулся в атаку, я снова встретил его кулаком. И больше с него не слезал. Прижав его к дереву, бил до тех пор, пока не вышиб из него весь боевой дух.

– Еще? – подняв кулак, исключительно для приличия спросил я.

– Не надо! – закрыв лицо руками, жалко мотнул он головой.

– Тогда маленький экспромт!

Я взял его руку, вложил в нее ствол своего пистолета, запечатлев на него жировые отпечатки пальцев и ладони. Пока Давыдкин соображал, что происходит, я аккуратно уложил «ТТ» в карман своего плаща.

– Ну вот, теперь ты у нас преступник, – пытаясь скрыть злорадство, сказал я. – На тебе два трупа.

Я подошел к телу бородача, упавшему особенно удачно. Его карабин лежал у него на животе, лишь прикладом касаясь воды. А вот винчестер утонул в ручье под рукой мертвого его владельца.

Сегодня я убедился, что в умелых руках в тайге хорош и «ТТ». Но все же «Сайга», да еще с оптическим прицелом, лучше.

– Как же так, Давыдкин, старший лейтенант милиции, а преступником стал, – с издевкой сказал я.

– Я… Я не убивал их… – трясущимся подбородком повел он в сторону покойников.

– Да я не про это. Ты про них лучше забудь. Как будто их никогда и не было. Места здесь глухие, глядишь, и не найдут никого. Все будет естественно, Давыдкин. Сначала они будут разлагаться от собственных бактерий, затем их начнут есть черви. Может, рыба подключится. А может, и шакалы объявятся. Падаль всегда в цене, да, Вася? Тебя ж кто-то вот подобрал, на довольствие поставил, чтобы золотые копи от таких, как я, оберегать… Может, пристрелить тебя, а? Будешь разлагаться вместе с этими. Познаешь естественный, так сказать, процесс.

– Н-не надо! – в паническом ужасе перед смертью мотнул головой продажный участковый.

– Ну да, жена у тебя красавица, дети, ребенка, наверное, ждете? – если бы не ехидство в моих глазах, мой вопрос мог бы прозвучать почти ласково.

– Ждем, – с надеждой на спасение кивнул Давыдкин.

– Ты хоть понимаешь, на кого работаешь, Вася? – спросил я, кивнув на покойников.

– П-понимаю… Они золото добывают. Без лицензии… Я же тебе говорил, как это выгодно.

– Выгодно. Но и опасно. Но эти парни, я смотрю, подстраховались. Форпосты у них по деревням, смотрящие… Поселковая артель на них работает?

– Нет… Да и зачем? Там далеко, на технике не продраться…

– Как далеко? Где? На карте покажешь?

– Ну, только приблизительно. Точно не знаю… Только туда лучше не соваться.

– Почему?

– Обратного хода нет.

– Ты откуда знаешь?

– Сам там был. По Тохомке ходил, в самую проклять забрался… Убить хотели, а когда узнали, что я участковый, решили пощадить. Но на себя работать заставили…

– Прям уж и заставили. Небось деньги платят?

– Да есть чуть-чуть…

– Давай так, ты мне покажешь, как мне до Огонька добраться, а я все как есть оставлю. Знать тебя не знаю, видеть не видел. А если так, то какой с тебя спрос?

– Знаешь, не знаешь… – с мрачной придавленной насмешкой посмотрел на меня Давыдкин. – Если в Огонек сунешься, на меня уже не покажешь. Не вернешься ты оттуда…

– Только не надо страхи наводить, – поморщился я. – Если бы все так просто было, не стали бы эти тебя покупать. И ехать бы за мной не стали… На чем они, кстати, подъехали?

– Лодка у них пластиковая…

– Какая?

– Пластиковая. Легкая-легкая. У нас от поселка только один вид транспорта – водный. Вертолет, говорят, слишком шумно. Реки, притоки – целая сеть. Сплошь прямых дорог нет, лодку от русла к руслу таскать приходится. А если она легкая, то для двоих не проблема. И мотор не тяжелый…

– И где лодка?

– У бани… Ну, где мы вчера…

– Вовремя, значит, я ушел… А Таисию ты не казни. Она все правильно сделала, тебя, дурака, пожалела. Ты думаешь, я один такой, кто Огонек ищет? Нет, за мной еще люди пойдут, – соврал я.

Увы, но действовал я исключительно в одиночку. Для всех, с кем я работал, было выгодно, чтобы тайга сожрала меня со всеми потрохами. И никто не отправится с возмездием по моим следам, если я вдруг сгину. Несправедливо, конечно. Но ведь я не кисейная барышня, чтобы киснуть от обиды.

– Твоя жена помогла мне, значит, и ты чист… Ну что, покажешь, где Огонек?

Давыдкин подавленно кивнул. Похоже, он поверил, что нет для него иного пути, как сотрудничать со мной.

Я забрал у него патронташ, но позволил поднять из воды ружье. Проследил за тем, чтобы он разрядил оба ствола. Винчестер я подобрал сам. Будет время, разберу его, высушу, смажу. Лишний ствол, как говорится, в тайге не помеха. Обыскал покойников, но, кроме рации, боеприпасов, карты и компаса, ничего не обнаружил.

Карту в моей ситуации можно было считать богатым приобретением. На ней обозначены были все притоки рек, возвышенности, лощины в пространстве между рекой Тохомкой и Подкаменной Тунгуской. Ни дорог, ни селений, ни линий электропередачи. Совершенно безлюдные места – во всяком случае, если судить по карте.

Еще я обнаружил нанесенную маркером точку возле одного из притоков реки Тохомки. Возможно, это и был Огонек, который я искал. В любом случае иного ориентира у меня просто не было.

Мы вышли к старенькому «ЛуАЗу» Давыдкина. Это была марка вездехода, о существовании которой я уже успел забыть. Но как оказалось, моя «Тойота» и в подметки не годилась этому детищу советского автопрома. И если бы моя машина не сломалась, Давыдкин со своими спутниками легко нагнали бы меня по дороге. А с их оружием шансов у меня не было. Не зря говорят, что ни делается – все к лучшему.

Давыдкин привез меня к себе домой, но в избу заходить мы не стали – сразу же направились к бане, возле которой, привязанная к мосткам, болталась небольшая сборная плоскодонка из тонкого, но прочного пластика. Здесь я также обнаружил трофеи – рюкзак с армейским сухим пайком в зеленых пластиковых упаковках, примус, свернутую палатку, два спальных мешка – теплых и с прорезиненным низом, чтобы можно было спать даже на мокрой земле. И главное, полную канистру бензина для мотора.

Еще я нашел там пластиковый прибор, внешне похожий на фонарь, защищенный решеткой жалюзи, с прикрепленным к нему баллоном.

Давыдкин заметил мой интерес к этому устройству и объяснил, что это фумигатор, уничтожитель комаров. Система выделяла углекислый газ, на который слетался всякий кровососущий гнус, а напряжение в двадцать вольт жестоко расправлялось с ним. Работать она могла как от аккумулятора, так и от мотора.

С одной стороны, неплохо путешествовать с комфортом, но с другой – меня вгонял в тоску тот факт, что мой враг так хорошо укомплектован дорогими техническими новинками. Он приспособился к безопасному существованию в тайге, а это значило, что на пути к цели меня могло ждать немало сюрпризов, каждый из которых мог привести к летальному исходу.

Я не стал спрашивать у Давыдкина, знает ли он человека по кличке Пальмир. Если знает, может скрыть это. А заодно сообщит своим хозяевам, какую конкретно цель я преследую. Глупо было надеяться, что Василий раскаялся и целиком вернулся на сторону закона.

На прощание я пообещал ему, что спрячу пистолет с отпечатками его пальцев где-нибудь в тайге на случай, если он надумает повесить на меня трупы «плохих людей». Завел мотор, отчалил от мостков, небрежно помахав Давыдкину рукой.

Удачи он мне желать не стал, но это скорее обрадовало меня, чем расстроило. Такое пожелание из уст иуды все равно что проклятие в дорогу.

Японский мотор работал как часики, и негромко. Но ему явно не хватало мощности, чтобы разогнать лодку более чем до десяти узлов. Но лучше плыть на такой скорости, чем стоять в грязи бездорожья. К тому же я мог контролировать Давыдкина, который запросто мог схватиться за ружье и выстрелить мне в спину. Поэтому до тех пор, пока лодка не отошла от пристани на расстояние выстрела, я держал его в прицеле «Сайги».

Глава 13

Сначала из вида исчез продажный участковый, затем скрылась за излучиной и деревня. Я шел по реке, любуясь красивыми и одновременно пугающими меня безлюдными пейзажами.

Вода спокойная, но густая и темная, как нефть. В ней, как в тонированном зеркале, отражалась неровная, а местами рваная кайма прибрежного леса. Вот впереди справа показалась гора с пологим поначалу склоном, но затем резким возвышением. Особенно впечатлял скальный выступ с грядой высоких, похожих на столбы камней. Чем ближе я подходил к скале, тем больше эти камни походили на нерукотворных идолов. Они стояли, казалось, в обнимку с высокими статными девушками-кедрами и с бездушным сочувствием смотрели на меня. Как будто знали, что ждет меня на моем пути, но не желали мне помочь избежать гибели.

Впрочем, мне некогда было терзать себя страхами и сомнениями. На карте была обозначена только точка, куда я должен был добраться, но сам маршрут следования не был обозначен даже робким пунктиром. Мне нужно было самому вычерчивать его, сверять свое местопребывание с местностью, чтобы не прозевать момент, когда свернуть в протоку или даже высадиться на сушу, чтобы на своих двоих перетащить плоскодонку из одного русла в другое. Пользуясь картой, компасом и приметами местности, которые Давыдкин дал мне на первые десять-двадцать километров пути, я зашел в приток реки, где наметил остановку.

Остановиться, правда, пришлось раньше, чем бы этого хотелось. Притока реки обмелела до глубины небольшого ручья, и вскоре моя лодка носом вспахала подводные камушки. Ситуацию усугубляло то, что здесь меня поджидало целое полчище комаров. Фумигатор затрещал, как счетчик Гейгера в эпицентре ядерного взрыва, – это с треском лопались подлетающие к нему кровососы. Но я не мог одновременно тащить за собой и его, и лодку. Нужно было выбирать что-то одно. Я выбрал разведку. Оставил все на берегу, а сам по каменистому, к счастью, совсем не крутому склону отправился в выбранном направлении. Над головой кроны высоких лиственниц, под ногами перегнивший слой опавшей хвои, зеленые мхи, кустарника почти нет, так, кислица иногда встретится. И тишина такая, что невольно возникла мысль, будто кто-то нарочно все это устроил, чтобы услышать мое появление и, затаившись, выстрелить в меня.

Я понимал, что ничего страшного произойти не может, во всяком случае, сейчас, в самом начале пути, но все же держал ушки на макушке. И вокруг осматривался, пытаясь заметить человеческий след. Если следовать логике, то примерно здесь должны были пройти прибывшие за мной «плохие люди», чтобы с одного водного пути посуху перебраться на другой. Но я ничего такого не замечал – ни сломанных веток, ни брошенных сигарет. И стрелять в меня никто не собирался.

После двухсот метров плавного подъема начался такой же пологий спуск, и вскоре лес закончился, и я оказался на ярком солнечном свету, по пояс в луговой осоке, за которой серебрилась и шумела Тохомка. Почва под ногами оказалась болотистой, но густая трава не позволяла мне провалиться хотя бы по щиколотку. Впрочем, до самой воды я не дошел, повернул назад, чтобы поскорей добраться до спасительной лодки. Гнус к этому времени достал меня так, что приходилось спасаться от него бегством.

Зарубок на деревьях я не ставил, но мой охотничий опыт и без того вывел меня к месту стоянки. Сначала я включил фумигатор, затем разжег трофейный примус, набрал в свой котелок воды, вскипятил ее, вскрыл пластиковую упаковку с сухим пайком – а там было целое пиршество для изголодавшегося желудка, от мясных консервов в мягкой упаковке до клубничного джема в целлофановой подушечке. Кофе, галеты, сахар, сухое молоко. Скромно, если на одного человека в течение суток, но если съесть все разом, то вместе с сытостью в желудке на тело наваливается приятная истома, и уже никуда не хочется идти, тем более тащить на себе целую лодку. Еще бы пивка, чтобы снять остаточное похмелье, но чего не было, тому и не бывать.

Неплохо было бы вздремнуть перед сухопутной буксировкой, но я переборол себя и взялся-таки за лодку. Вспомнил картину, где казаки знаменитого Ермака тащили на себе через пороги целые ладьи с парусами. Пример, конечно, вдохновляющий, тем более что Сибирь они покоряли, а не какую-то там казахскую целину. Но казаков было много, а мне приходилось тянуть водоплавающий воз на себе в одиночку. Причем с больными ногами, которые поначалу заныли в ожидании работы, но в процессе успокоились, и я быстро забыл о них.

Лодку я тащил на своем горбу, накрывшись ею, как огромным щитом. И без единой остановки дотянул ее до Тохомки. Спрятал ношу в траве и, бегом спасаясь от комарья, вернулся обратно. И снова загрузился под завязку – два ружья с боезапасом, лодочный мотор, два рюкзака, палатка, фумигатор. Но прежде чем отправиться в путь, я тщательно уничтожил следы своего здесь пребывания. Мало ли что…

Добравшись до лодки, я свалил все это в кучу и сел, от усталости не в состоянии пошевелиться. Даже фумигатор лень было включать. Пусть жрет меня гнус, все равно недолго осталось…

Но в конечном итоге желание жить пересилило хандру, и я снова взялся за дело. Спустил лодку на воду, уложил груз, включил фумигатор. Установил мотор, запустил его и отправился в путь. Ну, теперь я долго смогу идти без изнурительных пересадок, почти сто верст по Тохомке, потом еще километров двадцать по одной из ее притоков, а там уже до конечной точки рукой подать. Или пересадку с волоком сделать, или пешком дойти – тридцать километров для озверевшего мента не крюк.

Первую половину пути река не давала покоя – то один порог с бурной водой, то другой. Один раз я чуть не перевернулся. Даже за карабин в отчаянии схватился, чтобы если с чем и остаться, то с ним. Но все обошлось. Чем дальше, тем река становилась шире и спокойней. В конце концов, после водного экстрима я мог позволить себе успокоиться. Но не тут-то было. Доселе прекрасно работавший фумигатор вдруг сдох. Закончилась углекислота в баллоне, а из легких ее не закачать: давления не хватит. Нетрудно было представить, как обрадовалось комарье свежему и почти беззащитному мясу, насыщенному теплой кровью. Нетрудно, судя по тому, с каким остервенением набросились на меня кровососы. Впрочем, радость их оказалась преждевременной. Москитная сетка, плащ и сапоги спасли меня от массированной атаки. В неподвижном относительно состоянии я мог контролировать все закрытые зазоры между телом и одеждой. Так что счастье насекомым улыбнулось лишь закрытым ртом.

Десять узлов, без малого двадцать километров в час – небольшая, казалось бы, скорость. Но если приплюсовать к тому приличное течение реки и отсутствие заторов на пути, выходил солидный результат. Расстояние до нужного мне притока я прошел всего за три с половиной часа от того места, где совершил первую пересадку.

Но в притоке реки ситуация резко изменилась. Речушка была небольшая, но шустрая, и плыл я против течения. И пороги здесь были такие, что порой приходилось делать остановку и тащить лодку посуху. На двадцать километров такого счастья ушло столько времени, что к намеченной точке, за которой следовал пеший переход, я добрался с наступлением темноты. И еще я потерял немало крови, причем в буквальном смысле, потому как в движении бороться с гнусом было сложней. То рукав между лицом и сеткой приоткроется, то между перчатками и рукавом. А были такие твари, которые умудрялись доставать меня через ткань брюк и свитера, закрывающего горло. Одно хорошо, после столь неприятного для меня общения с комарами я стал потихоньку привыкать к ним и даже был близок к тому, чтобы перестать обращать внимание на их домогательства.

Собравшись с духом, я оттащил лодку на небольшую возвышенность, огороженную, как частоколом, столетними соснами. После чего подтянул к ней всю свою поклажу. Для начала развел огонь, что сделать было совсем нетрудно. В комплект армейского пайка входил сухой спирт, а валежника кругом хватало. Костер я развел за большим камнем, так чтобы его не было видно со стороны реки. Мало ли кого могла принести оттуда нелегкая. Недалеко от огня разбил палатку, в комплекте которой имелись все дуги, консоли, планки, нужные для быстрой установки.

Палатка была небольшой, но с неоспоримым достоинством – закрывалась она наглухо, что обещало мне ночь без комариного общества.

На огне я вскипятил воду, бросил туда несколько бульонных кубиков из сухпайка. Приготовил по уму гречневый концентрат с тушенкой. Чай на ночь – святое дело. Поужинав, с карабином наперевес я обошел по ближнему кругу место своей стоянки. Лес жил своей жизнью. Где-то ухал филин, далеко за холмом одиноко выл волк. Длинный вой, низкий, голос ровный, густой и мощный. Так воют только матерые волки. И мне оставалось надеяться, что это не призыв к ночной охоте на человека. Надежду на это давало мне то, что никто не отзывался на этот вой. Или члены стаи молча и с почтением слушают вожака, или это волк-одиночка, которому и вовсе не с кем охотиться…

Я вспомнил последнюю для Юрки Стеклова ночь, которую мы провели на кладбище. Он тогда сказал, что не мертвых нужно бояться, а живых. Сейчас бы он, наверное, сказал, что люди страшнее волков… Эх, Юрка, Юрка, из-за тебя весь этот сыр-бор, из-за тебя влез я в эту таежную глухомань. Но ты не думай, брат, я ни о чем не жалею. Надо будет, на годы здесь останусь, но найду человека, который выведет меня на твоих убийц. А то, что жизнью рискую, так это уже свершившийся факт…

Действительно, не четвероногих нужно бояться волков, а двуногих. Люди огня не боятся, напротив, он привлечет их, выведет на меня. Поэтому, прежде чем лечь спать, я потушил костер.

В палатке я лег посередине. Просушенный и начищенный винчестер положил справа от себя стволом в изголовье, карабин – слева, так, чтобы, схватив его спросонья, мог сразу выстрелить в сторону входа. Пистолета у меня уже не было: избавился от него еще утром.

Спал я, что называется, в полголовы. Одно полушарие зашторено сном, другое бодрствует, в готовности подать сигнал тревоги. Потом наоборот… Во всяком случае, мне казалось, что именно в таком режиме я и провел ночь. Подтверждением тому была тяжесть в голове, верный признак того, что я не выспался. Это «минус». А «плюсом» было то, что ночь прошла спокойно, никто даже не попытался на меня напасть.

Но каково же было мое удивление, когда, спустившись к реке, я увидел вдруг стоящий на берегу катамаран, а рядом с ним вокруг погасшего костра – три человеческих тела, затянутых в саваны спальных мешков. Рюкзаки, три охотничьих ружья, выстроенных пирамидкой, котелок, посуда, топорик, воткнутый в корягу. Вот тебе и одно полушарие бодрствует. Люди стоянку разбили, развели костер, и это в какой-то сотне метров от моей палатки, а я ни сном ни духом. А ведь они даже ветки рубили – я должен был слышать стук топора.

Но и эти ночные пришельцы тоже оказались не на высоте. Я уже подошел к ним с карабином на изготовку, когда один «кокон» соизволил пошевелиться. Уровень безопасности – полный ноль. Эта троица целиком была в моих руках. И спасло ее только то, что стрельба по живым мишеням в план моей утренней разминки не входила.

– Подъем! – трубным гласом скомандовал я. – Строиться по ранжиру!

Оказалось, что эту троицу можно было классифицировать не только по росту, но и по половому признаку.

Парней было двое. И они достаточно ловко выпростались из своих спальников. Стоят, трясутся передо мной – от холода и страха. От одного их, в общем-то, могли спасти шерстяные свитера, а от меня защитить не могло ничего.

Один парень был уже в годах, лет под тридцать. Среднего роста, крепенький на вид, но какой-то неуклюжий: качается, как ванька-встанька, того и гляди свалится. И если бы это был какой-то «противоружейный» маневр, так нет, его штормило просто от волнения. Всклокоченные волосы на широкой снизу и суженной у макушки голове, трехдневная щетина, шея тонкая и длинная, как у породистой балерины, зато плечи, как у портового грузчика. Второй чуть повыше, но худой и совсем еще юный. Узкий лоб и вислый, сильно выступающий вперед нос делали его прыщавое лицо похожим на нос малокаботажного сейнера. На более серьезное судно, тем более военного назначения, он не тянул: не хватало природной мощи.

Они оба смотрели на меня кричащими от страха глазами. И никто из них, похоже, не помышлял схватиться за ружье. А вот начинка третьего спального мешка лежала, не шелохнувшись, и смотрела на меня наивно-удивленными глазами.

Это была девушка – об этом я мог судить по энергетике девичьего тела, которая легко улавливалась фибрами по-настоящему мужской души. И притом – симпатичная, о чем говорили глаза. Черты лица мягкие, но четкие, глаза большие, глубокие, идеальной формы нос. Губы сухие и тонкие, кожа лица грубоватая, слегка зачерствевшая от ветра и солнца. Если судить по глазам, ей было лет двадцать пять, но в общем она выглядела немного старше.

– Была команда «Подъем», – голосом снисходительно-сердитого старшины сказал я.

– Мне нужно одеться, – густым и низким для женщины, но довольно приятным на слух голосом отозвалась она.

– Так в чем же дело?

– Отвернись, пожалуйста, – вежливо, но на «ты» попросила она.

Я не хотел думать, что девушка собирается выстрелить мне в спину, но увы, такой возможности не исключал.

– Ты так хороша, что я не могу оторвать от тебя взгляд, – покачал я головой.

– А ты попробуй.

В ее улыбке было больше сарказма, чем кокетства.

– Не могу.

– Ну, смотри!

Ее фразу можно было истолковать двояко. Судя по интонации, с которой она была произнесена, я должен был опасаться каких-то последствий собственной несговорчивости. Но в то же время мне было на что посмотреть в буквальном смысле; и в фигуральном, кстати, тоже, поскольку фигурка девушки впечатляла. В меру широкие плечи, упруго колышущаяся грудь второго размера, плоский животик, узкая талия, женственные бедра… Словом, у меня захватило дух, когда она выбралась из мешка.

Совершенно голая, как Афродита… Хотя нет, Афродита выходит из пены морской, а здесь только студеная река и лесистые горы. Может, уместней было сравнить ее с Хозяйкой Медной горы, но та вроде бы появлялась перед людьми в одежде. Или все-таки были исключения?

Мысли путались у меня в голове, но глаз с девушки я не спускал и палец со спускового крючка тоже.

– А вы чего уставились? – натягивая на себя свитер, грубо спросила она, обращаясь к своим спутникам.

Парни разом покраснели, но это не помешало им, перед тем как отвернуться, переброситься меж собой скабрезными взглядами.

– У этого не все дома, – как о чем-то само собой разумеющемся, сказала она, кивком головы показав на меня. – А вы еще не заслужили, чтобы пялиться на меня.

– Не все дома, – сказал я, снисходительно усмехнувшись. – Я вообще один.

– И что тебе нужно, одинокий ты мой?

Девушка взялась за джинсы, но влезать в них не торопилась: не хотела делать это на моих глазах. Да и не было особого смысла спешить. Свитер длинный, почти до колена, гнуса, как это ни странно, не было… ну, почти не было, так будет верней.

– Поверь, женского тепла и ласки я не ищу.

– Ну, хоть не озабоченный, и то хорошо… Кстати, Варвара Михайловна, – представилась она.

– Где? – спросил я, изобразив реверсный поворот головы. – Где Варвара Михайловна, не вижу.

– Я – Варвара Михайловна.

– И сколь ж тебе лет, старая?

– Я не старая.

– Тогда просто Варвара… И я просто Петрович. Фамилия у меня такая… А теперь один маленький и такой же простой вопрос. Что вы здесь делаете?

– Тебе скажи – самому захочется. Или уже хочется? – насмешливо спросила Варвара.

– Это ты о чем?

– О золоте… Много уже намыл?

– А ты что, мой каменный замок не видишь? – спросил я, кивком головы показав за спину, на гору.

– Нет.

– Значит, ничего еще не намыл.

– Только собираешься?

– Приятно иметь дело с догадливыми людьми.

– Мы в Огонек идем, а ты? – подал голос неуклюжий «ванька-встанька».

– И я туда же.

– Ну а чего тогда нас пугаешь? Мы такие же, как и ты, золото искать идем…

Оказалось, что ребята прибыли сюда из дальних мест, из Воронежа. Поездом со всем своим снаряжением добрались до станции Коршуниха, что недалеко от Братска. Оттуда в прицепном вагоне доехали до Усть-Илимска, где их встречал знакомый, который на своем «уазике», по бездорожью помог им добраться до Катанги, так называлась в своем верхнем течении Подкаменная Тунгуска. Вернее, они почти добрались до реки, потому что верст за тридцать до нее «уазик» застрял так, что о продолжении пути не могло быть и речи. Пришлось тащить байдарки и рюкзаки на своих плечах. Почти два дня добирались до реки пешком, еще сутки строили катамаран из лодок, а потом с ветерком, вниз по бурному течению, через пороги до места, где в Подкаменную Тунгуску впадала река Тохомка. Дальше хуже, поскольку вверх по течению пришлось идти на веслах.

В приток Тохомки они вошли с другой стороны и сделали остановку в той самой точке, что и я. И дальше собирались тащить катамаран и груз на себе, чтобы попасть в реку, на которой стоит поселок Огонек – как оказалось, совсем не безызвестный.

– У моего друга знакомый есть, – размахивая руками, рассказывал парень с тонкой шеей и дюжими плечами. Звали его Игорь, и он первый догадался предложить мне место у стола. Видимо, за то, что я убрал карабин за спину. – Так вот, он здесь за три года столько наработал, что виллу в Испании купил. На берегу моря, с бассейном!

– Зачем бассейн, если на берегу моря? – спросил я, ничуть не разделив этого глупого восторга.

– Так и море, и пальмы! А живет, знаешь, с кем? Самая известная в Испании фотомодель… Забыл, как фамилия…

– Ничего, вспомнишь, – шутливо похлопал его по плечу юнец Митя. – Сам виллу в Испании купишь, и эта фотомодель к тебе уйдет…

– Зачем мне какая-то фотомодель, если у меня Варвара есть? – задорно посмотрел на девушку Игорь.

– У тебя?! – насмешливо повела та бровью.

– Ну, пока вообще, а там видно будет…

– В женихи набиваешься? – спросил я, закурив после нескольких глотков горячего чая.

– А тебе что? – встрепенулся парень и уставился на меня сквозь подозрительный прищур. – Ты если на Варвару глаз положил, то лучше вали отсюда! А то ведь я за себя не отвечаю!

Он взглядом показал на стоящее в сторонке ружье.

– А надо за себя отвечать, – хмуро посмотрел на него я. – В тайге законы суровые, здесь за себя ох как отвечать надо. Ты вот на ружье показал, а я только за это тебя убить могу… Твое счастье, парень, что я добрый…

Игорь не выдержал моего взгляда, отвел в сторону глаза. Напряженную паузу разорвал Митя.

– А вот я, например, на Варвару не претендую! – звонким, шатко поставленным голосом сказал он. – В Огоньке, говорят, такие красотки!

– Какие такие? – пристально глянул на него я.

– Ну, супер! – слегка смутился паренек.

– Что, у друга есть знакомая, которая там уже побывала?

– Нет у него такой знакомой… – еще более обескураженно мотнул головой Митя. – И друга такого нет…

– Да не слушай ты его! – рукой махнул на него Игорь. – Не нужны нам никакие красотки! И Огонек тоже. Отдохнем немного и дальше пойдем. Понимаю, золотоискателей там много, все хорошие места уже заняты. Но мы – особый случай, Варвара у нас геолог, с ней мы быстро хорошее место найдем. А их там очень много…

– Много не много, а, судя по всему, золото там должно быть, – с видом знатока кивнула девушка.

– И вы всерьез рассчитываете его добывать?

Теперь я понимал, почему девушка легла спать без одежды. Так обычно поступают опытные туристы или геологи, привыкшие к диким условиям обитания. Слышал я, что голышом в спальнике легче согреться, чем в том же мешке, но в одежде. А Варвара, видно, убедилась в этом на своем опыте.

– А почему нет? Места здесь безлюдные, – пожала она плечами.

– Как это безлюдные, если сюда со всей России едут?

– Ну, мы никого трогать не собираемся, – потянувшись за ружьем, сказал Игорь. – Но и себя в обиду не дадим! Не зря же мы целый год сюда собирались!

– Даже геолога с собой взяли?.. Или Варвара сама вас взяла?

– Да нет, это мое предложение было, – мотнул головой парень.

– Его… – подтвердила девушка. – А я откликнулась. А чего? Тайгой меня не испугаешь, работой тоже. И вообще, надоело на чужого дядю за копейки работать…

– Тоже виллу в Испании купить хочешь?

– Ну, не виллу и не в Испании… Но от дома в Воронеже не отказалась бы. А чего ты спрашиваешь? Как будто сам за чем-то другим сюда приехал?

– За красотками я приехал. За теми, которые в Огоньке, – глянув на Митю, насмешливо, но с очень серьезным видом сказал я.

– А это что, правда? – заинтригованно вскинулся паренек.

– А ты что, сам не веришь?

– Ну, мало ли что наговорить могут.

– А про золото наговорить не могли?

– Ну и это… Не будет золота, вернемся, – пожал плечами паренек. – Жаль, конечно, что время потеряем, но ничего, у нас все впереди…

– А жизнь потерять не боишься?

– Ну, это вряд ли, – схватившись взглядом за свое ружье, мотнул головой паренек.

– Есть золото, – сказал я. – Точно, есть.

– Ну, вот видишь! – с чувством облегчения воскликнул Игорь.

– И девушки красивые есть! Очень красивые! Самые лучшие – из России, из Украины… Для тех, кто здесь работает.

– Проститутки, что ли? – неприязненно и с оттенком ревности во взгляде поморщилась Варвара.

– Почти.

– Что значит почти?

– Проститутки, как правило, по своей воле торгуют. Как правило… А этих на наркотиках держат. Сначала они в дорогом стрип-клубе танцуют, а потом их сюда свозят, как отработанный материал на свалку. Охранников обслуживать…

– Каких охранников? – не понял Митя.

– Разделение труда здесь такое. Кто-то золото добывает, а кто-то их охраняет.

– Зачем? От кого?

– Зачем зэков в лагерях охраняют? Чтобы не сбежали.

– Да ладно тебе маленьких пугать! – нахохлился Игорь.

– Я не пугаю, я говорю, что может быть, – вразумляющим тоном сказал я.

– То, что может быть!.. А этого может и не быть! – обнадеженно возликовал Митя.

– На самом деле все очень серьезно. Есть золото, есть люди, которые на нем нажились, есть преступная организация, которую они создали. И есть убийства… Много убийств… Я бы на вашем месте свернул удочки и отправился домой. А то ведь обратно дороги отсюда нет…

– Правильно, сейчас мы уедем, а ты наше место займешь, – обличительно хохотнул Игорь.

– Какое место? Нет у вас места под этим солнцем. И не будет…

– А сам почему назад на повернешь? – взбудораженно спросила Варвара.

– Потому что не золото мне нужно. Девушку я здесь свою ищу.

– Проститутку?

– Нет, она не была проституткой. И стриптизершей тоже. Просто она стала свидетелем одного убийства, – не соврал, а просто слегка усугубил я. Лидочка не видела, как убивали Свирцеву, но на ее глазах та села в машину к Горожанову. – Ее за это могли убить. А могли отправить сюда. В вечное рабство…

– Ты это серьезно? – всполошилась Варвара.

– Очень серьезно.

– Врет он все! – не сдавался Игорь. – За золотом он едет! И конкуренты ему не нужны!

Он вдруг вскочил на ноги, вскинул ружье и наставил на меня заряженные, по всей видимости, стволы. Я читал о симптомах золотой лихорадки у Марка Твена, но сейчас у меня была возможность прочувствовать их на себе. Парень смотрел на меня бешеными глазами, а палец его неприкаянно барахтался на спусковом крючке.

– Нужны конкуренты! Нужны! И золота здесь на всех хватит!.. Только ствол опусти.

Глупо было лезть на рожон, чтобы вдолбить в одержимую голову страх перед ближайшим будущим. И пулю получу, и его не остановлю…

– Шагай отсюда!

Я молча поднялся со своего места, отрывая от земли висевший на плече карабин. Игорь внимательно следил за мной. Впрочем, я и не думал применять против него оружие. Я должен был удержать его от неразумного шага, но никак не убивать.

Я уходил, а парень продолжал держать меня на прицеле. Но все же я остановился, обернулся к нему и его друзьям.

– Смотрите, я вас предупредил, а вы уж там сами, как знаете!

– Пошел! Пошел!

Неразумный Митя целиком поддерживал своего друга. Варвара, похоже, сомневалась, но это не помешало ей уйти вместе с ними.

С высоты своего холма я наблюдал, как взваливают они на себя катамаран, тяжелые рюкзаки, оружие, как, сгибаясь под тяжестью груза, спотыкаясь об острые прибрежные камни, бредут в тайгу, скрываются в зарослях подлеска, под аркой из двух склоненных одна к другой лиственниц. Этим же примерно маршрутом должен был идти я, но в отличие от этих ребят мне нужно было проделать его дважды, потому что в один заход с моей поклажей не уложиться. Поэтому я склонялся к тому, чтобы спрятать лодку, винчестер и не нужные мне вещи и с одним рюкзаком с палаткой в нагрузку отправиться к поселку пешком вдоль реки.

Если верить маркерной отметке на карте, до поселка оставалось километров тридцать, примерно пять из которых я должен был пройти пешком. Если я возьму лодку, то путь пешком увеличится до пятнадцати километров: два раза в одну сторону до реки, и один – возврат. И все два раза я пройду под нагрузкой… Стоит ли такая овчинка выделки? Я решил, что нет, и отправился в путь на своих двоих.

Глава 14

Мне приходилось видеть красивые, ухоженные деревни, которым обычно присваивается звание «образцово-содержательных». Если бы я предполагал, что поселок Огонек можно будет причислить к этому славному разряду, даже тогда увиденное мной превзошло бы мои ожидания.

Я насчитал всего восемь изб, в один-единственный ряд вдоль дороги. Вроде бы ничего особенного – все одноэтажные, за высокими дощатыми заборами, с козырьками над деревянными воротами. Но все новенькие, однотипные, под крышей из металлочерепицы. Бревна выкрашены в цвет светлого дуба, покрыты глянцевым лаком. Дорога и тротуар вымощены камнем, идеально ровное поле в нежилой ее части выкошено или даже выстрижено газонокосилкой – футбольное поле там, ворота с натянутой сеткой. Ни хлама нигде, ни соринки.

Но и людей я здесь не видел. Футбольное поле пустое, только слышно, как там кузнечики на солнце стрекочут. Ворота и калитки наглухо закрыты, в окнах ни одного человеческого лица. Да хотя бы кошачью мордочку увидеть… Собаки были, но их я мог только слышать. Лаяли они вразнобой, утробно, зычно и, я бы даже сказал, страшно. Но на ворота со стороны они не кидались, не пытались сокрушить калитки мощными ударами лап.

Людей я увидел на открытой веранде летнего клуба. Это заведение так и называлось «Сель-Клуб». Вывеска яркая, светящаяся, переливающаяся разноцветными огоньками. За распахнутыми настежь дверьми слышалась танцевальная музыка.

Может, «Сель-Клуб» назвали так из-за прямого, так сказать, отношения к сельской местности, но с намеком на зажигательную тематику заведения. Сель – это ведь не только сельское хозяйство, но и грязевой поток, лавина из жидкой глины и камней. Сель, ураган, лава, смерч – понятия из того же порядка стихий, что и пожар. Возможно, шумно в этом «Сель-Клубе» от бушующих в нем страстей, от закипающего в людской крови адреналина. Но тогда откуда этот клуб черпал для себя клиентов? Без посетителей любое заведение обречено на банкротство…

Это было единственное в поселке двухэтажное строение. Дом с парадным иллюминированным входом, пристроенная к нему длинная веранда с полудюжиной столиков. Новый, выкрашенный в дуб, он идеально вписывался в незатейливый, но тем не менее единый и оттого впечатляющий архитектурный ансамбль поселка. Такое заведение могло бы обслуживать целый городок с населением в десять тысяч человек. Но в этом поселке всего-то восемь дворов…

На веранде за столиками я увидел две внушительные на вид физиономии. Такие типажи, как правило, подбирают на роль главарей сицилийской мафии – массивные лбы, широкие скулы, тяжелые подбородки, хищные бездушные глазки под скальными навесами мощных надбровий. Парни сидели на самом краю веранды, а я проходил так близко от нее, что до них можно было дотянуться рукой. Они смотрели на меня молча и в упор.

В их глазах я не заметил рвущейся наружу агрессии. Они разглядывали меня, как кот мышь, попавшуюся ему в лапы. С такой жертвой уже можно и не напрягаться, все равно никуда она не денется. А играть с ней в кошки-мышки неохота. Жаркий на редкость день на дворе, солнышко в небе, к тому же обеденный час. Лень шевелиться, да и зачем, если я не человек-невидимка, который мог безвозвратно исчезнуть в любой момент. Не смогу я уйти от них, потому что поселок стоит на возвышении, в окружении тайги, но в общем-то не близко от нее. Если побегу к лесу, то меня вмиг догонят. Возле клуба я заметил два «уазовских» «Патриота» на высоких колесах и с люками, откуда так удобно охотиться на дичь, в том числе и двуногую. А если вздумаю удрать по реке, то меня вмиг нагонят на быстроходном водном мотоцикле из тех, что я видел на причале в загоне за металлической сеткой.

Еще я видел ровную площадку за клубом, с большой дюралюминиевой бочкой, наполовину вкопанной в землю, и высоко поднятым на мачте колдуном, как назывался похожий на радужный чулок указатель ветра. Возможно, это была площадка для вертолета. Самой винтокрылой машины там не наблюдалось, но ведь она могла появиться в любой момент.

К Огоньку я шел два дня, хотя мог оказаться здесь еще вчера. Но я заботился о собственной безопасности и шел по тайге как разведчик, по собственному маршруту, стараясь не шуметь и не привлекать к себе внимания. Но как оказалось, все эти меры предосторожности были напрасными. Ни один секрет не встретился мне на пути. Хотя бы на егеря какого-то набрел, так нет, совершенно ничего.

Сначала я вышел к пустующему причалу, от которого к поселку тянулась мощеная дорога. Там я впервые почувствовал, что за мной наблюдают. Кто, откуда – непонятно. Но чем ближе я подходил к поселку, тем явственней становилось это ощущение. И эти два лба, что сидели на веранде, ничуть не напряглись, увидев меня. А ведь наверняка они поставлены здесь для того, чтобы оберегать поселок от чужаков. Значит, они знали, что я направляюсь к ним. Что вовсе не удивительно, зная уровень технического оснащения «плохих людей», которые пытались остановить меня на очень дальних подступах к поселку.

Ситуацию, в которой я оказался, можно было сравнить с выходным днем в исправительно-трудовом лагере не самого строгого режима. Можно гулять по жилой зоне, ходить руки в брюки, плевать в небо, пить сок у продуктового ларька – никто тебя не тронет. Но стоит приблизиться к ограждению запретной зоны, и часовой на вышке тут же передернет затвор автомата, чтобы открыть как минимум предупредительный огонь.

Что-то мне подсказывало, что «Сель-Клуб» входит в «жилую зону» всплывшего в мысленных образах лагеря. Я подошел к парадному входу и краем глаза глянул на парней с веранды. Они смотрели на меня, но не выказывали признаков недовольства. Лишь хитро усмехались, предрекая мне горькую участь.

В небольшом светлом холле я увидел вешалку на стене и стул для охранника, который должен был находиться здесь. Но ни одной живой души я здесь не заметил. И вешалка пустовала.

Людей я увидел в зале. Первой в глаза бросилась красивая полуголая девушка, ужом и под музыку вьющаяся вокруг хромированного шеста. Бессмысленный взгляд, отрешенное выражение лица, четкие, смелые, но совершенно не одухотворенные движения. Не человек, а какой-то запрограммированный механизм.

Все бы ничего, но в этой девушке я узнал танцовщицу Эльзу, как она сама себя называла. Тогда, в Черногайске она предупреждала, что ее могут наказать и отправить далеко-далеко. А ведь наказали, отправили в ссылку, которая, возможно, еще не стала для нее каторгой. Сейчас она, в общем-то, занималась привычным для себя делом. Но, возможно, в ближайшем будущем ее ждет настоящее наказание. В любом случае к тому, что Лиза оказалась здесь, причастен был я. Но и сама она тоже была виновата – не стоило ей поднимать тревогу.

В фиолетовом полусумраке зала, у самого входа сидели два крепких парня в камуфлированных куртках. На меня они даже не глянули, но это совсем не значило, что я их совершенно не заинтересовал. На столе между банками пива беспечно лежала трубка радиостанции, и это навело меня на мысль, что эти двое уже получили предупреждение о моем появлении.

За другим столиком у самой сцены я увидел знакомую уже троицу. Варвара, Игорь и Митя. Компанию им составлял немолодой холеный мужчина с утонченно-породистыми чертами лица. Он белозубо улыбался и о чем-то вдохновенно им рассказывал. На меня они не обращали никакого внимания, поэтому и я проигнорировал их.

Я подошел к высокой, по плечо, сцене, встал, сложив руки на ее краю. Танцовщица вмиг почувствовала к себе интерес, соскользнула с шеста, встала передо мной на колени, выгнув спину, пружинно качнула телом в такт музыке… Я не был завсегдатаем стриптиз-клубов, но все же догадался, что требуется от меня. Полез в карман куртки, достал оттуда несколько сторублевок. Девушка заметила мои движения, с бездушно-обольщающей улыбкой на губах подалась вперед, чуть ли не уткнувшись в лоб мне своим животом. Одну за другой я засунул купюры под резинку ее трусиков.

Я мог побиться об заклад, что Лиза не видела, какого достоинства банкнотами я отблагодарил ее за танец. Во всяком случае, она не опускала глаз книзу. Но по движению ее губ я разобрал слово. «Мало», – беззвучно говорила она, продолжая резиново улыбаться и так же энергично танцевать.

– Может, я тебя лучше коктейлем угощу? – спросил я, глянув на стойку бара, за которой стоял колоритного вида парень с зелеными волосами и в вывернутой наизнанку бейсболке.

В его лице я не увидел черт, характерных для людей с печально известным синдромом Дауна. Но разглядел присущие им особенности – характерное выражение глаз и отстраненно приоткрытый рот.

Разговор за барной стойкой меня не устраивал, поэтому я поискал глазами официанта, который мог бы подать нам с Лизой выпивку на стол, где мы могли бы с ней пообщаться в относительно или даже обманчиво спокойной обстановке.

– Угости!

В ее механическом голосе я уловил признак человеческого ликования. Но радовалась она не мне, а возможности немного передохнуть за бокалом спиртного. Насколько я знал, в некоторых стриптиз-клубах танцовщицам дозволялось работать в качестве консуматорш, раскручивать клиента на выпивку. Видимо, сделанное мной предложение входило в регламент ее рабочего дня, поэтому она легко на него откликнулась. И даже попыталась увлечь меня за барную стойку.

Я не стал следовать за ней и, скинув с плеч тяжелый рюкзак, занял место за столиком, равноудаленным от двух засевших в зале компаний. Туда Лиза и понесла два бокала с коктейлями.

Она изящно вышагивала на высоком каблуке, эффектно покачивая бедрами; обнаженная и блестящая, будто в масле, грудь аппетитно колыхалась в такт движениям. Я заметил, как завороженно смотрит на девушку Митя. Это был взгляд половозрелого недоросля, у которого колом стоит все, даже мозги. По губам расползлась улыбка, с какой недоразвитый ребенок смотрит на обещанную ему игрушку. На меня же парень не обращал внимания. Игорь и Варвара также не интересовались мной, поскольку, как я заметил, целиком были очарованы своим собеседником.

Я с подозрением помешал трубочкой поданный мне коктейль, глядя, с каким наслаждением смакует его Лиза. Казалось, она жаждет выпить его залпом, но понимает, что, если я не предложу ей новый бокал, ей придется снова отправляться на сцену.

Так и не суждено мне было побывать в знаменитом «Эдельвейсе». Зато я оказался в его таежном филиале. Смотрел, как танцует роскошная Эльза, пил в ее компании коктейль. Вернее, делал вид, что пью. Мало ли какой гадости мог намешать в него бармен. Екатерина Владимировна, соседка Горожанова, предупреждала меня, что в «Эдельвейсе», возможно, подают коктейли с энергетическим наркотиком типа экстази. Такая добавка не исключена и в «Сель-Клубе». А могло в коктейле оказаться что-нибудь и покруче, «сыворотка правды», например. Напьюсь и начну рассказывать, зачем и почему я сюда приехал.

А может, я уже находился под действием наркотиков? Может, по пути к поселку я стал жертвой снайпера, который выстрелил в меня специальной иглой с мощнейшим галлюциногенным транквилизатором. Может, потому я и позволил себе увязнуть в этом болоте с мерзкими ядовитыми гадюками на дне.

Возможно, в этом поселке нет новых домов, есть лишь полуразвалившиеся избушки, и «Сель-Клуб», где я сейчас находился, представлял собой на самом деле дешевую забегаловку с прогнившим полом и тараканами на столе вместо стриптизерши на сцене. Ну а как еще объяснить, что здесь я встретил и Лизу, и золотоискателей из Воронежа? С таким же успехом я мог увидеть сейчас и Лидочку…

В принципе, появление Лизы еще можно было обосновать. Но почему тогда мне позволяют свободно с ней общаться? И это при том, что у меня карабин на плече…

И все же я понимал, что галлюцинации здесь ни при чем. И Лиза, и воронежская троица существуют здесь реально. Оружие успокаивало меня, но все же я осознавал, что нахожусь в руках врагов. Мне всего лишь дали отсрочку, потому что шансов уйти у меня не было.

– Ты меня не узнаешь? – спросил я.

– А можно, я закажу себе вина? – вопросом на вопрос ответила она.

– Ты еще это не выпила, – спрятав недовольство, сказал я.

– Я быстро!

Лиза залпом осушила свой бокал и, щелкнув пальцами, подозвала к себе бармена. А тот уже знал, что потребует девушка, и с инфантильной улыбкой на губах подал на подносе большой бокал с напитком темно-рубинового цвета. Возможно, у меня не хватит денег, чтобы расплатиться за это баловство. Но, признаться, это меня совершенно не волновало. Я сейчас был и пан, и пропал…

– Может, все-таки вспомнишь меня? – спросил я.

Лиза долго и бездумно всматривалась в мое лицо, но, похоже, так и не смогла меня разглядеть. Потому что видела перед собой пустое место. Потому что взгляд у нее был такой – рассеянный и бессмысленный.

– Нет, – пожала она плечиками. – А зачем?

– Черногайск помнишь?

– Мне здесь лучше, – немного подумав, сказала она с едва уловимым сомнением в голосе.

– Но ты не хотела, чтобы тебя увезли далеко-далеко.

– Не хотела, – согласилась она.

На какие-то мгновения смутные воспоминания придали ее взгляду некую осмысленность, но затем я снова увидел в нем бездумную пустоту.

– Я приходил к тебе, и ты мне это говорила. Помнишь, я стоял у твоего окна, а ты рассказывала мне, что тебя привезли в Черногайск из Самары, что мама звала тебя Лизой. А потом ты закричала и вцепилась мне в палец. Я вырвался и свалился со второго этажа…

– Помню.

Ее взгляд снова обрел осознанность, и вместе с тем на нее нахлынули гневные эмоции, которые и в этот раз могли закончиться тревожной сиреной в ее исполнении.

– Ты только не волнуйся, – сказал я, ладонью накрыв ее руку.

– Я не волнуюсь.

Она одернула руку, сунула ладони себе под мышки, закрывая грудь не столько от чужих взглядов, сколько от холода, который она вдруг ощутила. Съежилась, подобралась, пытаясь согреться.

– Я сегодня твой клиент, – сказал я, чтобы удержать ее от истеричных воплей.

Нетрудно было вспомнить, как там, в Черногайске, она тянулась ко мне из глубины комнаты, просила, чтобы я прикоснулся к ней. Ей нужен был мужчина, но тогда я не хотел быть с ней. Да и не мог, хотя бы потому, что нас тогда разделяла решетка.

Сейчас решетки не было, но брутальные парни, сидевшие неподалеку, казались мне непреодолимым препятствием. И все же у меня появилась надежда остаться с Лизой наедине. Что, если на втором этаже заведения существуют комнаты, где танцовщицы живут и принимают клиентов по аналогии с «Эдельвейсом»? Решеток на окнах верхнего этажа я не видел, значит, существовала возможность воспользоваться запасным выходом. Если, конечно, решетка не установлена изнутри.

– Тогда закажи мне вина, – сказала Лиза.

Я протянул к ней по столу свой бокал с нетронутым коктейлем, но девушка упрямо мотнула головой. И получив мое согласие, снова подозвала бармена.

– Я бы мог заказать приватный танец, – сказал я, когда второй бокал вина изящно и непринужденно лег в ее ладонь.

– Нельзя, – с робкими признаками сочувствия во взгляде качнула она головой.

– Почему?

– Приватный танец только для своих.

– А разве я не свой? – с наигранным удивлением повел я бровью.

– Ты чужой.

– Но я хочу стать своим.

– Лучше не надо.

– Почему?

– Тебе это не надо… Никому это не надо…

Нетерпеливой птичкой она вспорхнула со своего места и снова оказалась на сцене. А ко мне подошел бармен и принес счет. Два коктейля и два вина – всего сто двадцать рублей. Копейки даже для меня.

Я достал и положил на стол две сторублевки. Сдачи, скорее всего, не будет, но возражать я не стану.

– Нет, – мотнул головой бармен. – Сто двадцать тысяч рублей.

И пальцем ткнул в буковку «т», следующую за последней цифрой трехзначного числа.

– Сто двадцать тысяч?! – оторопел я.

К чему-то подобному я мысленно готовил себя, но когда подвох случился, мне стало не по себе.

– Это провокация!

Бармен лишь шире открыл рот и сильней выпучил глаза. Впрочем, его непосредственного участия в разыгранной сцене уже не требовалось. На его месте вдруг образовались камуфлированные парни, доселе сидевшие по соседству от меня.

– Что, не хотим платить? – спросил один, уронив на меня холодный безучастный взгляд.

– Это грабеж, – взяв себя в руки, сказал я.

И краем глаза увидел, как в зал входят еще два парня, которых я видел на веранде. Вот и подкрепление подоспело. Ловушка захлопнулась.

Громилы стояли так близко, что я не мог беспрепятственно сорвать с плеча карабин, не говоря уже о том, чтобы выстрелить из него. Попытаться, конечно, можно, но в результате не было никакой уверенности.

– У нас такие цены, ничего не поделаешь, – сказал парень с мощным, но коротким носом и длинной надгубной канавкой. – Вино, коктейли, приватная беседа с танцовщицей – все очень дорого. Придется платить… Или нечем?

– Нечем, – кинул я. – На это вы и рассчитывали… Что вам от меня нужно?

– Ничего, только деньги.

Я уже находился в плотном окружении четырех громил. Я мог бы, пожалуй, воспользоваться ружьем – не снимая его с ремня, выбросить из-под себя приклад и точным ударом в подбородок поразить стоящего передо мной парня. Под удар стоящего за моей спиной противника я подставлю рюкзак, а сам ударю ногой громилу справа. Но с четвертым парнем я сладить никак не смогу. Он ударит меня сбоку. А кулаки у него крепкие, тяжелые. И на ногах ботинки с бронебойным носком.

– Что здесь происходит, могу я узнать? – послышался вдруг мужской голос.

К нам подходил мужчина утонченно-породистой внешности с манерами метросексуала. Он оставил своих воронежских собеседников, чтобы заняться мною.

– Вот, Илья Семенович, клиент отказывается платить, – почтительно расступились перед ним парни.

– Сколько?

– Сто двадцать тысяч.

– Не так уж и много, – рассудил мужчина.

Если бы я мог сейчас чему-то удивляться, меня бы, возможно, изумили его слова. Сто двадцать тысяч – не так уж и много. Мне как минимум полгода нужно работать, чтобы накопить такую сумму.

– Я заплачу.

Он достал из кармана бумажник, вынул оттуда кипу оранжевых купюр пятитысячного достоинства, отсчитал нужную сумму и передал стоявшему в сторонке бармену.

– Думаю, конфликт исчерпан? – мягко, но вместе с тем цепко посмотрел на меня Илья Семенович.

Уж не Пальмир ли это, подумалось мне. Я проигнорировал его риторический, в общем-то, вопрос. К тому же громилы разошлись, тем самым дав понять, что проблема исчерпана. Правда, сам я так не думал.

– Как вас зовут, молодой человек? – с располагающей улыбкой и задушевно спросил мужчина.

Я вдруг ощутил, как его приятный на слух голос успокаивает мой возмущенный разум. И мне даже не пришло на ум ответить ему какой-нибудь колкостью.

– Иван.

– У вас, Иван, замечательное русское имя. И вы должны знать одну замечательную русскую поговорку. Не зная броду, не суйся в воду. Можно было сначала узнать цену напитков…

Он взял меня под руку и увлек за свой столик. Сидевшие за ним Варвара, Игорь и Митя послушно сдвинулись друг к другу, освобождая для меня место.

– Да как-то не подумал, что здесь может быть так дорого, – вяло пожал плечами я.

– Это дорого для тех, кто к нам только что приехал, – почти ласково улыбнулся Илья Семенович. – А для тех, кто здесь работает, сто двадцать тысяч – не очень большие деньги.

– И кто здесь работает?

– Люди. Обычные люди. Такие, как вы, Иван, как Варвара, как ее друзья…

– Золото?

– Очень много золота, – уточнил мой собеседник и мило посмотрел на Варвару.

И я почувствовал тепло ее руки, которой она взяла меня под локоть.

– Я знала, я чувствовала, что здесь существует крупное золоторудное месторождение. Оно питает аллювиальные россыпи, русловые и косовые, их здесь много… Здесь очень много золота! И это действительно очень большие деньги, – возбужденно и вместе с тем, как мне казалось, завороженно вещала она.

Как и ее спутники, девушка была охвачена безумием золотой лихорадки. И бесполезно убеждать ее в том, что Илья Семенович пытается затащить их в какую-то ловушку.

– Но это золото не может быть ничейным, – предположил я.

– Не может, – кивнул Илья Семенович. – У золота есть хозяин. Но ведь он не может сам его добыть. Для этого и нужны старатели, которые приезжают к нам со всей страны. Россыпей много, работы тоже, так что добро пожаловать в наши щедрые края!

– Если хочешь, можешь работать с нами, в нашей бригаде, – внешне воодушевленно, но как-то заторможенно изнутри предложила мне Варвара.

– И кто бригадир?

– Я.

– Да, я назначил Варвару бригадиром. И выделил для ее бригады небольшой золотоносный участок в районе реки Чулпанка. Если вы, Иван, согласны, можете присоединиться к ней.

– Можешь, – великодушно позволил Игорь. – Золота здесь на всех хватит.

Но я даже не посмотрел в его сторону. Не до него. Слишком густо подмасливал Илья Семенович, чтобы подаваемое им блюдо было съедобным. Хотелось поскорей узнать, в чем здесь подвох.

– Вы назначили Варвару бригадиром, вы выделили ей участок. Значит, вы и есть хозяин этих приисков?

– Нет, я всего лишь распорядитель. А вас, Иван, что-то смущает? – с дружеской улыбкой посмотрел на меня Илья Семенович.

– А как вы сами думаете? Вы заплатили за меня сто двадцать тысяч, и я, как мне теперь кажется, должен их каким-то образом компенсировать.

– Вы, Иван, их отработаете. Поверьте, это не займет много времени, при хорошем подходе дня за три, максимум четыре дня…

– Чтобы хорошо работать, нужно хорошо питаться.

– Разумеется, – не стал спорить со мной распорядитель.

– А что мы будем есть?

– Разумеется, вы будете получать горячую и, могу заверить вас, сытную пищу.

– И сколько же будет стоить обед, если стакан вина у вас стоит сорок тысяч рублей?

– Да, обеды у нас не из дешевых, – смиренно согласился Илья Семенович. – Но и не сорок тысяч… Поверьте, на питание у вас будет уходить не больше трех-четырех тысяч на человека…

Я не хотел работать на приисках, потому что прибыл сюда вовсе не для того. Но, скорее всего, на какое-то время мне нужно было прикинуться старателем, чтобы затем выйти на Пальмира. Поэтому я должен был убедиться, что предстоящая работа не станет для меня кабалой…

Я понимал, что история со ста двадцатью тысячами была приманкой, а Илья Семенович исполнил роль удочки, на которую меня пытались поймать. Но при этом мне очень хотелось верить, что меня не обманывают. «Поверьте, поверьте», – убаюкивая воспаленную часть сознания, вещал распорядитель. И мне хотелось соглашаться с ним.

– Кстати, давно уже должен был предложить вам обед, а то, сами понимаете, разговорами сыт не будешь.

Илья Семенович поднялся, и вскоре появился недоразвитый бармен с подносом в руках, на котором дымились четыре глубокие тарелки с горячим борщом.

Наученный горьким опытом, я попытался заставить себя отказаться от обеда, но рука моя сама потянулась к поданной ложке. Варвара, Игорь и Митя даже не задавались подобными сомнениями и жадно набросились на борщ, заедая его мягким и еще теплым хлебом.

Потом была гречка с мясным рагу. И яблочно-сливовый компот, в котором я также не мог отказать себе.

– Я добуду много золота, – поглаживая живот, блаженно сказал Митя. – Столько много, что отолью из него памятник. Для тебя, Игорь. За то, что ты нас сюда привел.

Его речь казалась мне пафосной, но голос почему-то не был окрашен в тона хвалебных эмоций. Голос его звучал монотонно, на одной ноте, и взгляд какой-то неживой.

Да я и сам чувствовал, что меня охмуряет послеобеденная дрема. Не хотелось думать, лень было шевелиться. Мысли заторможенно копошились в ватном сознании, казалось, они вот-вот застынут и заснут. Вместе со мной. Ни тревог я не чувствовал, ни сомнений.

– А что ж ты тогда заработаешь? – меланхолично спросила Варвара, неторопливо думая о чем-то своем.

– Все заработаю… На памятник месяц уйдет, а потом на себя работать буду… Но сначала к этой пойду, – с приглушенным каким-то восторгом сказал Митя, кивком головы показав на Лизу, которая до сих пор крутилась на шесте.

И откуда у нее только силы брались?.. Я отмахнулся от своих мыслей, как от назойливых мух. Ни к чему забивать голову какой-то чепухой.

– Зачем? – без всякого интереса спросила Варвара.

– Нравится она мне… Игорь правду сказал, красотки здесь еще те… Жаль, дорого стоят, но я заработаю… Илья Семенович сказал, что ночь с ней стоит всего полмиллиона…

– Всего?! – мое возмущение по своей амплитуде лишь ненамного возвышалось над линией абсолютного спокойствия.

– Да пару недель работы, всего-то, – вяло пожал плечами Митя.

– Может, лучше со мной и бесплатно? – спросила вдруг Варвара.

И сама же удивилась самой себе. Обескураженно посмотрела на Митю и как будто в поисках спасения взглядом зацепилась за меня.

– Я это вслух сказала? – спросила она.

В ответ я апатично кивнул. Совсем уже не хотелось шевелить извилинами, думать, анализировать.

– Тогда, может, лучше с тобой? – краснея, спросила она.

– Что со мной?

– Ничего… Это мысли вслух…

– Но ты же чего-то хочешь?

Голова отказывалась работать, но сознание, казалось, переместилось на метр ниже. Там свой уровень мышления, рудиментарный, недоразвитый, но способный разжечь порочный пожар. Я уже сейчас хотел сгореть в объятиях этой девушки. И она, похоже, тянулась ко мне, не осознавая, казалось, причины своего влечения.

– Хочу… Но это не имеет значения… Да и негде.

– Что негде? – тупо спросил я.

– Ничего, – опустив глаза, отмахнулась от меня Варвара.

И замолчала, прислушиваясь к тому, что творилось у нее в сознании.

Я тоже попытался разобраться в том, что происходит со мной. Отупляющая хмарь чем-то напоминала послеобеденную истому, но мое сознание в своем плену удерживала гораздо крепче. Казалось, еще чуть-чуть, и мой интеллект скатится к уровню половых и животных инстинктов, что, в общем-то, одно и то же.

Ко мне подошел парень в камуфлированной куртке, несильно толкнул в плечо и взглядом показал на лестницу, которая начиналась за баром и вела на второй этаж. Я послушно поднялся и, беспомощно удивляясь собственной покорности, пошел за ним. Рюкзак и карабин пришлось оставить в зале.

Охранник провел меня до двери, за которой находился кабинет Ильи Семеновича. В «Эдельвейсе» на второй этаж я поднимался по пожарной лестнице, к комнате Лизы подбирался по межэтажному бордюру, но так толком и не узнал, что там творится. Зато в «Сель-Клубе» меня принимали чуть ли не с почестями. Распорядитель поднялся мне навстречу, любезным движением руки показал на кресло за журнальным столиком, сам сел напротив, с каким-то непонятным восхищением глядя мне в глаза.

– Как настроение? – спросил он.

– Нормально, – односложной фразой охарактеризовал я свое состояние.

– Настроение должно быть отличным… Ты, Иван, не просто пришел сюда, ты призван высшими силами, чтобы добывать золото… Золото! Мерило всех мерил! Истории великих войн, истории великих свершений – все связано с этим великим металлом!.. И тебе, Иван, выпала великая честь добывать этот великий металл!

Меня должно было стошнить от столь пафосно-банальной тирады, но я чуть ли не благоговейно внимал этому краснобаю и с каждым произнесенным словом все больше проникался священным трепетом.

– Ты, Иван, будешь добывать золото, – с елейной улыбкой заклинал меня Илья Семенович, гипнотическим взглядом дотягиваясь до моего спинного мозга. – Ты будешь работать, не покладая рук, не щадя себя. Ты будешь работать лучше всех. Мы все будем гордиться тобой…

Он говорил, говорил, а я зачарованно кивал головой, соглашаясь с ним во всем… Да, мне выпала великая честь… Да, я буду работать как проклятый… Да, я буду самым лучшим… О деньгах и наградах Илья Семенович уже не говорил, но я и не обращал на это внимания.

И еще мне казалось, что я теряю ориентацию во времени и пространстве. Я находился в роскошном кабинете, но мысленно видел себя на вершине деревянной башни с колодезным барабаном. Надрываясь, я крутил длинную ручку – наматывал на катушку трос, к концу которого был привязан ящик с золотоносным песком, который нужно было вытащить из глубокой прямоугольной ямы. Я осознавал, что это всего лишь видение, но мне очень хотелось поскорее отправиться к этой башне, чтобы немедленно взяться за каторжную работу. И меня совершенно не смутило, что Илья Семенович вдруг строго-настрого приказал мне все найденное золото отдавать приемщику. И наказание, которое могло последовать за непослушанием, я почему-то воспринял как благо. Как будто я стоял на страже не государственного, а частного, установленного Ильей Семеновичем закона.

А потом он, угостив стаканом холодного апельсинового сока, передал меня на руки охраннику. Тот бесцеремонно повел меня по лестнице, но не в зал, а еще ниже, в подвальное помещение, где находилась сухая, но прохладная комната, стены и пол которой были отделаны неструганой обрезной доской. Здесь приятно пахло сосной, но вместе с тем я улавливал не до конца выветрившийся запах человеческих испражнений.

Вдоль правой стены стояли двухъярусные нары, сколоченные из такой же необработанной доски. Три матраца снизу, столько же внизу. В углу возле двери стояло пустое мятое ведро, как я вскоре понял, для оправления естественных надобностей.

И еще я должен был понять, что это помещение – не что иное, как изолятор для таких одурманенных пришельцев, как я. Но мое зачарованное сознание навело меня на иную интерпретацию. Труд старателей – тяжелый и каторжный, поэтому с ними особо не церемонятся и селят их в бараках, в одном из которых оказался и я.

О том, зачем вообще я прибыл в Огонек, думать не хотелось вообще. Желания были самыми примитивными – завалиться на грязный матрас и хорошо выспаться. Сытость еще не покинула мой желудок, поэтому вздремнул я всласть. Мог бы и уснуть, если бы вдруг в бараке не появилась Варвара. Дверь за ней закрылась на замок, но это меня лишь обрадовало. Я вдруг понял, что очень хочу женщину, и при всем своем желании Варвара никуда от меня не могла деться.

Впрочем, она и не собиралась отбиваться от меня. Она также хотела, и это было видно по ее глазам.

Обычный огонь в печи выжигает из поленьев углеводы, преобразуя их в углекислый газ и водяной пар. Страстный огонь в глазах зиждется на человеческих чувствах и желаниях, и чем сильней они, тем ярче он горит. В глазах у Варвары я видел такой огонь, но пищей для него служило исключительно физическое желание. Чувств в ней не было вообще. Как будто сам дьявол высосал их из нее. Вернее, сам Илья Семенович…

Глава 15

Москитная сетка закрывала мое лицо кое-как, под нее набивался гнус. Резиновые сапоги были всего лишь по колено и частенько черпали воду из реки, отчего мои ноги были постоянно мокрыми. Но я не обращал на эти мелочи никакого внимания. Главное – работа. Я должен был быть лучшим, я должен был больше всех намыть шлиховых проб. Поэтому я спешил и, не жалея сил, орудовал промывочным лотком, выдолбленным из древесины тополя.

Наша партия, во главе которой находилась Варвара, обследовала русло небольшой речушки. Работа в принципе несложная, но сил отнимала столько, что к концу дня мы все валились с ног от усталости. Но засыпал я обычно с мыслью, что завтра утром нужно немедленно взяться за работу, чтобы обнаружить так необходимое нашему боссу золото.

Я и сейчас ходил вдоль берега реки, порой глубоко забредая в воду. Все мое внимание было сосредоточено на песке и гравии: я искал золотистые крупинки пирита, вероятного спутника по-настоящему драгоценных металлов. Но даже если я не находил золотой обманки, то все равно через определенное расстояние начинал пропускать породу через лоток. Дело это нелегкое и требующее внимания. Песок и гравий промывать нужно было так, чтобы наиболее тяжелые частицы грунта не вымывались, а оседали на дне лотка. Это были обломки, а иной раз целые кристаллы тяжелых горных пород, в которых могло находиться золото. Дальше шла рутина – шлиховую пробу следовало ссыпать в жестянку, просушить и определить в капсюль – так назывался бумажный пакетик, который я должен был отнести Варваре. Она ставила на капсюле номер, отмечала точкой на топографической карте и складывала в кучу, чтобы затем рассмотреть материалы под бинокуляром и подвергнуть их химическим реакциям. Она – геолог, ее задача искать и находить золотые месторождения, а мы должны были ей помогать.

Мы – это я, Игорь, Митя и еще два парня с тупыми физиономиями, с которыми мне совершенно не хотелось знакомиться. Был еще человек, который не хотел знакомиться с нами. Он ничего не делал, просто ходил вдоль берега с ружьем. Нам сказали, что парень этот призван охранять нас от дикого зверья, и, конечно же, мы все этому верили. А как не верить, если Илья Семенович не мог нам соврать…

– Ух ты! – обрадованно воскликнул я, увидев на глубине лотка тускло блеснувший камушек.

Это мог быть пирит или колчедан, но я почему-то был уверен, что это золотой самородок.

Так и оказалось. Это был очень крупный экземпляр, весом в пятнадцать-двадцать грамм. Желтоватый комочек имел неопрятный вид, и его крохотное тельце испещряли вкрапления горных пород. Но я понимал, что это находка. Понимал, потому что мое сознание было запрограммировано на это событие, и в нужном для Ильи Семеновича направлении. Поэтому самородок я отнес Варваре.

– Ух ты! – таким же, как и я, образом выразила она свою радость.

Мы вообще похожи были друг на друга. Наши небогатые на краски эмоции выражали односложными фразами, чем со стороны могли напомнить человекообразных обезьян, занятых своими нехитрыми делами. Мы вылавливали из реки золото, как шимпанзе, например, – блох из шерсти друг друга. Впрочем, над такой похожестью я тогда совершенно не задумывался.

Самородок Варвара сунула в бумажный пакетик и многозначительно подмигнула мне. Как та самка из обезьяньего племени, она сделала выбор на сегодня. И спать с ней этой ночью буду я. К чему, надо сказать, я подспудно стремился. Ведь лучшим я пытался быть не только потому, что так нужно было Илье Семеновичу, а еще из-за Варвары, которая, как переходящий вымпел, ходила по ночам по рукам передовиков производства.

Сегодня таким передовиком стал я. И вчера им был я. А вот позавчера в лидеры вдруг выбился Игорь, и Варвара провела ночь с ним. Нет, я не ревновал. Хотя бы потому, что столь сильные эмоции не умещались в тесных рамках моего нынешнего существования. Да и к Варваре я не относился всерьез. Для меня она была не более чем женское тело для удовлетворения естественных потребностей.

И все же нечто похожее на возмущение шелохнулось в моей покойной душе, когда, вернувшись к ней со шлиховыми пробами, я застал ее в объятиях нашего охранника. Он беззастенчиво прижимал ее к себе, шарил рукой у нее под брезентовкой, а она бессовестно подыгрывала ему. Они сидели на расстеленном у палатки матраце, и еще бы чуть-чуть, легли бы на него, понятно, для чего. Но я им помешал, и охранник злобно, исподлобья глянул на меня.

– Тебе чего, придурок?

В ответ я лишь пожал плечами. Не так уж и дорога мне Варвара, чтобы выяснять отношения с человеком, который запросто мог меня убить. А на придурка я не обиделся…

А ведь должен был обидеться.

Я застыл как вкопанный на полпути к своему лотку… Я ведь действительно должен был обидеться… Ну да, меня обозвал придурком самонадеянный тип, ради которого я пашу здесь как проклятый с утра до ночи…

Но ведь он охраняет нас от волков и медведей. Если бы не он, от нас, возможно, уже остались бы только разбросанные по округе кости… Нет, я не должен обижаться на него. И если он хочет забраться на Варвару, пожалуйста. Лишь бы она не была против. А она, конечно же, только «за», потому что запрограммирована на это…

Кормили нас хорошо – не пожалуешься. Крупы, мясные консервы… Сегодня на обед должен был быть рисовый суп и каша с тушенкой. Чай – само собой.

Кашеварил сегодня Митя, но, явившись к нему за своей порцией, я обнаружил, что в котле у него только голый кипяток.

– А суп? – тупо спросил я.

– Нет ничего, – так же тупо ответил он.

Оказалось, что запасы в наших закромах полностью исчерпаны.

Охранник сказал, что продукты подвезут вечером, но снабженец так и не появился.

– Плохо без еды, – глядя куда-то в пустоту, сказал Игорь.

– Плохо, – подтвердил я.

Мы сидели у костра, недалеко от палатки, в которой закрылись охранник и Варвара. Мы чертовски устали, нам хотелось есть. И еще нас объединяло то, что нам обоим сегодня придется обойтись без секса.

– Что-то надо делать, – голосом, едва окрашенным в тревожный красный цвет, сказал Игорь.

– Что?

– Не знаю… Но здесь что-то не так…

– Что не так?

– Ты спишь с Варварой. Это плохо.

– Ты тоже с ней спишь.

– Это хорошо.

– А сейчас кто с ней спит?

– И это плохо… Все плохо… Зачем мы здесь?

– Зачем?

– А сам как думаешь?

– Я думаю, – кивнул я.

Надо было думать, напрягать сознание, избавляться от блокиратора, на который замкнуты извилины… Зачем мы здесь? Почему я ищу и добываю золото? Причем делаю это бесплатно.

Илья Семенович обещал в буквальном смысле золотые горы, но я ничего этого не вижу. Потому что он забрался в мой мозг, потому что подчинил мой разум своему влиянию. Он закодировал мое сознание и теперь вертел мною как хотел… В тот момент я даже знал, каким образом он мог это сделать. Но не смог вытащить сложную мысль из атрофированной части серого вещества. Да и не важно, по какой схеме действовал Илья Семенович. Главное, осознать факт насилия над своим разумом. И возмутиться этому!

– Мы – рабы, – через силу выдавил я.

– Да, – кивнул Игорь.

– Тебе нужно золото, но ты его не получишь.

– А ты чего хочешь?

– Мне нужно найти одного человека.

Золото как таковое мало меня интересовало. Но Илья Семенович сумел внушить мне мысль, что нет ничего более важного, чем этот благородный металл… А мне нужен был он сам. Потому что, возможно, он и есть тот самый Пальмир, которого я искал. Должен был искать…

– Зачем?

– Не знаю, – пожал я плечами.

Пальмир мог вывести меня на убийцу моего друга Юры Стеклова. С его помощью я бы мог раскрыть убийство Татьяны Зуйко и Галины Свирцевой, узнать, куда пропала Лидочка… Но зачем это мне все было нужно, вот в чем вопрос? Какое мне сейчас было дело до Стеклова, до Зуйко, до Свирцевой? И Лидочка зачем, если есть Варвара… Да, сейчас она с другим. Но завтра я буду работать очень хорошо и следующую ночь проведу с ней.

И вообще, я должен работать очень-очень хорошо. Тогда у меня будет Варвара, а когда мы вернемся в Огонек, я смогу попасть в постель к Лизе. И еще меня будут сытно кормить, каждый день… Все хорошо, все очень хорошо. И не надо дергаться, не надо что-то менять…

Илья Семенович был где-то далеко, но мне казалось, будто он рядом. Все хорошо, внушал он мне, все очень хорошо. И я верил этому. И снова мне захотелось, чтобы ночь скорей закончилась, и я смог поскорей начать работу…

– Мне нравится здесь, – с инфантильной улыбкой монотонно произнес Игорь.

Сомнения покинули и его. Он снова вернулся в свою бездумную рабскую сущность. Так же, как и я…

Спать я лег на пустой желудок. Усталость оказалась сильней чувства голода, и я заснул почти сразу. Но именно чувство голода и разбудило меня.

Я распахнул глаза, глядя в розовое рассветное небо, на едва заметные звезды над головой. Есть хотелось невыносимо, так же сильно я желал и женщину. Но мне нечем было наполнить желудок, а Варвара спала в объятиях охранника. Я осознавал это, поэтому лежал неподвижно. Хотя и было желание что-то исправить, изменить…

Я даже понял, что нужно делать. Расправиться с охранником, забрать у него ружье и карту, увести с собой Варвару и вместе с ней раствориться в тайге. Мы найдем то место, где у меня спрятаны лодка, винчестер, документы, остатки сухпайка и кое-какие вещи. Мы выберемся отсюда в большой мир, где нас не сможет достать никакой Илья Семенович, будем жить вместе.

Не смогу я найти Пальмира и раскрыть убийства. Но это не страшно. Меня всего лишь уволят из милиции. Да и не хотел я уже служить. Мне больше нравилось жить с Варварой в тайге, добывать с ней золото… Да, мы будем добывать с ней золото… Да, золото… Но это золото будет принадлежать только нам!

С тяжелой от чугунных неповоротливых мыслей головой я поднялся на ноги, шагнул в сторону палатки, где должен был находиться охранник. В тот момент я уже точно знал, чего хочу. Поэтому мои мысли стали легче и закрутились в голове с привычной некогда скоростью. Убить, разоружить, забрать и убежать…

Но только я подошел к палатке, как откуда-то со стороны послышался шум гравия под чьими-то ногами. И тут же раздался грозный окрик:

– Эй, ты куда?

Из рассветных сумерек ко мне выходили двое. В камуфляже, с большими рюкзаками за плечами, с карабинами наперевес. Они оба держали меня на прицеле.

– Работать надо, – тупо осознав свою перед ними беспомощность, примитивно схитрил я.

– А жрать хочешь? – сказал один, с рыжей бородой под рыбьим ртом.

– Да! – ничуть не стесняясь животной радости, восторженно заорал я.

Бородач достал из рюкзака банку тушенки, вскрыл ее, протянул мне, его напарник сунул мне в руку кусок хлеба и пластиковую бутылочку с водой. Они смотрели на меня с презрительной насмешкой, но мне было все равно. Жрать, жрать…

Я пальцами вытаскивал из банки жирные куски мяса, жадно совал в рот, перемежая их ломтями хлеба, запивая водой. И чем осязаемей было чувство насыщения, тем тише становилось в голове.

А когда я наелся, то и вовсе забыл о бегстве. Поэтому меня удивили слова, которые услышал я за своей спиной. Прибывшие люди разговаривали с нашим охранником, рассказывали, как добирались до места, сколько провизии, а потом разговор зашел обо мне. Бородач сказал, что к палатке я шел с видом человека, собиравшегося напасть. Оказывается, я даже мог убить нашего охранника.

Но, как оказалось, это было всего лишь начало.

– Пальмир его вычислил. Он – мент, он Дика с Бориком замочил.

Это был первый случай, когда при мне произнесли имя Пальмира. Но меня это совсем не обрадовало… Не нужен мне никакой Пальмир. И убивать я никого не собирался.

– И дальше что? – спросил охранник.

– Что, что, забираем его отсюда!

Бородач с рыбьим ртом подошел ко мне, встал, покачнувшись на широко расставленных ногах. Ствол его винчестера был направлен мне прямо в лоб.

– Как тебя зовут?

– Иван.

– Фамилия.

– Петрович.

– Звание?

– Капитан.

– Здесь что делаешь?

– Золото ищу.

– А пришел зачем?

– Золото искать.

– Врешь. Ты мент, тебе что-то другое надо.

– Золото мне нужно. Много золота, – на полном серьезе сказал я.

Больше парень со мной разговаривать не стал. Но и работать не позволил.

Мне связали руки за спиной и под конвоем увели с места нашей стоянки. Через пару-тройку километров пешего хода мы вышли к неширокой, но глубокой реке, где нас ждали два гидроцикла. Затем был недолгий и стремительный путь с ревом мотора и брызгами в лицо, после чего меня выгрузили на причал у знакомого поселка.

Меня доставили в «Сель-Клуб», провели через пустующий зал, прикладом винчестера подтолкнули к лестнице, которая вела на второй этаж в кабинет Ильи Семеновича.

Он был не один. В его кабинете я увидел эффектно-красивую красотку в коротком кожаном платье с глубоким декольте. Забросив ногу на ногу, он сидела в том самом кресле, где не так давно состоялось мое посвящение в зомби. Глядя на нее, я ощутил скотское возбуждение, а она ответила мне взглядом тупой телки, истосковавшейся по животной ласке племенного быка. Если бы в тот момент у меня была способность анализировать ситуацию, я бы решил, что девушка находится в таком же дурмане, что и я.

– Нравится? – насмешливо спросил Илья Семенович, кивком головы показав на шатенку.

– Ага! – с восторгом слабоумного ответил я.

– Хочешь?

– Ага!

Илья Семенович усмехнулся с презрением ко мне и с восхищением к собственной персоне. Подошел к девушке, взял ее за руку, помог подняться и сказал, чтобы она шла отдыхать. Она ушла, а он велел мне занять ее место.

Он сел напротив и приласкал меня гипнотическим взглядом. Смотрел он мягко, но тряхнуло меня так, будто я упал на землю, свалившись с Луны.

– Зачем ты здесь? – спустя вечность спросил он.

– Мне нужен Пальмир, – сказал я неожиданно для себя, верней, для своей прежней сущности, обломки которой разлетелись в тумане моего сознания.

Я уже не был рабом и мог адекватно соображать, но мое тело оставалось в плену инфантильной апатии. И еще у меня были связаны за спиной руки.

– Зачем тебе нужен Пальмир? – нахмурился Илья Семенович.

– Он должен знать, кто убил капитана Стеклова, – себе на удивление четко и внятно ответил я.

– Где убил?

– В Черногайске.

– Значит, ты из Черногайска, – сказал Илья Семенович скорей утвердительно, нежели вопросительно.

– Да.

– И там убили твоего друга?

– Я не говорил, что Стеклов мой друг…

– Браво! – фальшиво обрадовался Илья Семенович. – Теперь передо мной милицейский опер, а не тупое двуногое животное.

– А кто сделал меня животным?

– С возвращением тебя, капитан!

– Надолго?

– Возможно, навсегда. На веки вечные. Ты же должен понимать, что тебя банально могут убить.

– За что?

– Я все про тебя знаю, Петрович.

– А я про тебя, Пальмир! – наугад выпалил я.

– Ничего ты про меня не знаешь, – не согласился со мной собеседник.

– Но ты же Пальмир! – возликовал я.

– Я мог бы сказать, что нет. Но зачем? – зловеще усмехнулся он. – Все равно тебе уже не выбраться отсюда. И дело не раскрыть.

– Какое именно?

– Ты же хочешь знать, кто убил твоего друга?

– Хочу.

– Я мог бы сказать, что это сделал Горожанов. Но это не так. Ему понравилась одна очень красивая девушка, и он захотел, чтобы она стала его собственностью. Деньги у него были, расплатиться было чем… В общем, это целая система, богатые клиенты покупают дорогих и, что самое важное, чрезвычайно послушных девочек. Я не знаю, как там все организовано в деталях, потому что моя епархия здесь, а не там, в Черногайске. Как и не знаю, кто такой Горожанов. Но с людьми, которые меня интересуют, я привык вести предметные разговоры, поэтому навел справки, уточнил некоторые детали…

– У кого?

– А вот этого я не скажу! – потешно пригрозил мне пальчиком Пальмир, будто был родителем, а я малышом, которого уличили в интересе к банке клубничного варенья. – И не жди.

– Почему? Все равно ведь пропаду, – с унылым видом озвучил я его же прогноз.

– Пропадешь не пропадешь, а есть вещи, которые никто не должен знать. Даже стены этого кабинета…

– Но справки вы навели?

– Да, и сделать это было нетрудно. Через время, через расстояние, но нетрудно… Возможно, ты думаешь, что Горожанов сам убил свою подружку? – рассуждая вслух, сказал Илья Семенович.

– Возможно.

– Нет, в петлю она полезла сама.

– В петлю?

– Дело в том, что наркотики в сочетании с гипнозом разрушительно действуют на человеческую психику. Кто-то может жить с этим долго, а кто-то быстро сходит с ума…

– Хотите сказать, что Татьяна Зуйко сошла с ума и потому полезла в петлю.

– Это не я, это мне так сказали. Но я и сам бы мог это предположить. Ведь я тоже работаю в этой области.

– Наркотики в сочетании с гипнозом?

– Да. Что за наркотик, я не скажу – секрет. Да и не важно. А гипноз – дело обычное. Тут не нужно быть Мессингом, достаточно средних способностей. Главное, система…

– Сбить человека с толку, войти в доверие, оглушить блестящими перспективами, а потом, подмешав наркотик в напиток, превратить его в кролика, – выдал я.

Я вспомнил, как вывела меня из душевного равновесия история со ста двадцатью тысячами рублей, как Илья Семенович взял меня в свой мягкий оборот, заворожил и обольстил, а потом был обед, где мы пили компот, в который, возможно, и был подмешан сильнодействующий наркотик, основа для последующего воздействия на сознание. Возможно, меня держали на наркотике все то время, что я мыл золото. Может, его подмешивали в пищу или чай… Хитрая задумка и, главное, рентабельная. Как говорится, бесплатный труд раба облагораживает и обогащает его хозяина.

– Совершенно верно! – с мефистофельской умильностью ответил мне Пальмир. – Схема проста и очень надежна. Да ты и сам, Петрович, мог в этом убедиться… Ничего, что я с тобой вот так, запанибрата?

– Ничего. Если я был твоим рабом, то почему бы тебе не побыть со мной запанибрата? – желчно скривил я губы.

– Почему был? Ты и сейчас остаешься моим рабом. Просто у тебя временное прояснение сознания. Временное!

– Что, снова загипнотизируешь?

– Поверь, это нетрудно.

– Ты же собирался меня убить.

– Видишь ли, я не привык разбрасываться рабочими руками. Каждый человек, который может приносить нам пользу, очень ценен для нас. Ты будешь работать, как прежде. Только на более… э-э ответственном участке…

Разумеется, мне интересно было знать, что это за участок. Но я ощущал в себе действие наркотика и понимал, что Пальмир в любой момент может зазомбировать меня вновь. Возможно, я уже никогда не выйду из этого состояния, но все же мне очень хотелось выпытать у него все, что он знал о событиях в Черногайске. Тем более что он и сам не прочь был поговорить со мной на эту тему. А то ведь увезут меня на «ответственный участок», и окажется, что зря он наводил справки у своего черногайского босса, а может, и компаньона. Впрочем, Пальмир мог стоять и во главе всей преступной организации.

– Насколько я полагаю, пенсия мне не полагается, – с мрачным сарказмом сказал я.

– Ну почему же, похоронят тебя бесплатно, – в том же духе отозвался Илья Семенович.

– Я и сам понимаю, что долго не протяну. Но перед смертью хотелось бы знать, что я не зря забрел в эти страшные дали. Хотелось бы знать, кто убил Стеклова…

– Боюсь тебя разочаровать, но этого человека нет в живых. Во-первых, он был серьезно ранен, когда стрелял в твоего друга. А во-вторых, он всего лишь рядовой исполнитель… В общем, с ним не церемонились… Да, еще я могу сказать, что ты спас от смерти Горожанова. Если бы ты не оставил его в покое, нам бы пришлось убрать и его. Хотя он достаточно ценный человек в нашей системе.

– И чем же он ценен?

– Зачем вникать в подробности?.. Скажу только, что это его люди причастны к убийству твоего друга. Они забрали труп танцовщицы, отвезли его на кладбище, чтобы достойно похоронить. А тут милиция, стрельба, пришлось, что называется, заметать следы… Как там все было в деталях, я не знаю, да это мне и не нужно…

Я мог поверить в то, что Татьяна Зуйко повесилась сама. Хотя в ее смерти по-настоящему виновны были люди, сделавшие из нее бездумную рабыню. Именно поэтому ее смерть нельзя было предавать огласке, именно поэтому Горожанов сообщил о том, что случилось, не в милицию, а своим людям… Значит, Шрам был его человеком. И Жерновой тоже. Но ведь они когда-то охраняли рабов на золотых приисках. Значит, Горожанов и Пальмир – звенья одной цепи. Может, один держал под своим контролем «Эдельвейс» так же, как другой – золотые копи. Ведь Шрам не впервые хоронил зомбированных самоубийц, значит, он был причастен к танцовщицам клуба так же, как и его босс. С Татьяной Зуйко произошла накладка, и Шраму пришлось заметать следы. Горожанов принял в этом самое деятельное участие. Он боялся, что следствие выйдет на него, поэтому в последующем избавился и от самого Шрама. Он же, скорее всего, и убил Галину Свирцеву…

Но со Свирцевой все ясно, но что же стало с Лидочкой?

– А девушки из «Эдельвейса» вам нужны? – спросил я.

– Да, конечно, – цинично усмехнулся Пальмир. – Одну из них ты видел только что. Ее доставили к нам совсем недавно.

– Так же, как и Эльзу.

– Да. И я уже знаю, что сюда Эльза попала из-за тебя, – с провокационным упреком посмотрел на меня Илья Семенович.

– Ну, не совсем…

– И еще я узнал, что ты убил моих людей. По пути сюда…

– Хочешь меня за это наказать?

– Куда уж больше? Ты и без того отправляешься в ад. И это не пустые слова…

– Я знаю, что меня ждет, но если можно, еще один вопрос. У меня была девушка, и, насколько я знаю, ее похитил Горожанов. Он мог ее убить, а мог отправить сюда…

– Горожанов?! – Пальмир в раздумье потер костяшками пальцев свою щеку. – В общем-то мог… Женщины нам нужны…

– Зачем?

– А зачем тебе нужна была Варвара?

Дальше можно было не говорить. Я и без того знал, что порабощающий наркотик давал побочный эффект – повышенное сексуальное влечение, что, кстати сказать, Пальмир успешно использовал для усиления зависимости рабов от его воли. Я помнил, как рвал жилы в надежде, что Варвара это оценит и проведет ночь со мной. На месте Варвары в другой старательской бригаде могла быть Лидочка. Ее сознание также парализовано, зато разнуздана плоть.

Я дернулся, забыв, что у меня связаны руки. Так хотелось вцепиться Пальмиру в горло и задушить его. Но он сначала остановил меня движением руки, а затем я ощутил угнетающую силу его взгляда.

Глава 16

Ды-ды-ды… Ударник отбойного молотка врезался в пласт желто-бурой породы, разрушал его. Мне казалось, что я разваливаюсь на куски вместе с золотоносной рудой – так сильно грохот молотка бил по ушам. И если бы я сейчас вдруг выключил его, мое тело продолжало бы сотрясаться, как у припадочного. Но я не мог остановиться. Мне нужно было доказать, что я лучший. И плевать, что в этой глубокой шахте вечная мерзлота, что студеная вода сочится из стен, капает с потолка, набирается в сапоги. Вперед, вперед, без отдыха и остановок…

Вот если бы пожрать дали, я бы, пожалуй, остановился. Очень хочется есть. Очень-очень. Впрочем, не беда, скоро ужин, и можно будет наесться кашей, щедро сдобренной рыбными консервами. И хлеб с маслом будет, и чай…

Еще хотелось секса, но в этом золотоносном аду, куда я попал по воле Ильи Семеновича, не было женщин. Вернее, они отсутствовали здесь, под землей; их держали на поверхности, где они работали на дробильных и обогатительных установках. Там, вообще на поверхности, была жизнь – и бараки теплые, и столовая. И даже стриптиз-бар, но это для охранников. А шахтеры пользовались такими же работящими женщинами. И жили под землей, перебираясь с места на место в глубь тоннелей в надежде хоть на одну ночку выбраться на поверхность. Право побыть с женщиной нужно было еще заслужить. Поэтому в передовики производства здесь рвались все. Я не был исключением, потому что так нужно было Илье Семеновичу, потому что так нужно было и мне самому.

Я трудился бок о бок с такими же несчастными рабами, каким был сам. Люди съезжались в эти края в поисках дикого золота, но становились жертвами диких законов. Но в моральную сторону дела я не вникал. И о том, зачем я попал в эти края, тоже не думал. Дело у меня ответственное и важное, я должен был добывать золото. Я должен был быть лучшим. Тогда у меня будет все – и честь, и еда, и женщины…

Я стучал молотком до тех пор, пока меня не хлопнул по плечу наш бригадир. В отличие от нас, он не был зомби, и фактически исполнял ту же обязанность, что надсмотрщик на хлопковых плантациях, где трудились чернокожие рабы. Впрочем, он мог только наорать на нас, но я еще ни разу не видел, чтобы он кого-то ударил.

– На сегодня хватит! – объявил он. – Заканчиваем – и на ужин!

Пришлось браться за лопату и сгружать в вагонетку выбитую в проход руду. Дело это нелегкое, но я справился с ним быстро. Вернее, мне показалось, что быстро. Потому что в жилой отсек, где раздавали ужин, я прибыл в числе последних.

В одном из забоев с подпорками из толстых бревен были установлены дощатые нары. Теснота, холод, вода с потолка, сплошная лужа на полу. Мы все были мокрыми с головы до ног, но нам даже негде было просушить одежду. Нам даже печку не разрешали сюда поставить, чтобы мы не угорели. А о тепловой пушке не могло быть и речи, потому что электроэнергия на шахте была в дефиците, во всяком случае, для нас. Потому и одна-единственная лампочка в забое светилась едва-едва.

Впрочем, никто ни на что и не жаловался. А сейчас в нашей берлоге и вовсе царила радость. Люди получали горячую кашу, которой можно было прогреть нутро.

Увидев меня, тощий доходяга на раздаче тупо развел руками. Это могло означать, что еды в бачках больше нет. Я ощутил смутную потребность схватить его за грудки, чтобы хорошенько встряхнуть, наказать за невнимательность. Но сделать это побоялся, чтобы не заработать штрафное очко и не лишиться права на женщину.

– Что, заработался, Петрович? – добродушно оскалился бригадир.

Для него рабочий день закончился, и сейчас он думал о том, как бы поскорей выбраться на поверхность.

– Да, – тупо посмотрел на него я.

– А работаешь ты очень хорошо. Сколько ты уже здесь?

– Не знаю. Не помню.

Я даже не попытался напрячь извилины, чтобы вспомнить, как долго я здесь нахожусь. Неделю, месяц, вечность?

– А бабы у тебя еще не было, – многообещающе улыбнулся бригадир.

– Не было! – с животным восторгом в душе подался к нему я.

– Тише, тише! Задавишь! – сказал он, остановив меня рукой. – Или ты решил, что я баба?

Мне был непонятен его юмор, поэтому я тупо промолчал.

– С ужином ты пролетел, так уж, извини, вышло, – сочувствующе развел руками бригадир. – Баба будет вместо ужина. Так пойдет?

Я согласно кивнул, жадно сглотнув слюну.

Вместе со мной бригадир прихватил еще двух парней, имен которых я не знал и не хотел знать. Мне было все равно, кто работает со мной бок о бок. Как не волновало, с какой женщиной мне придется сегодня спать. Не так уж и важно, какая она, молодая или нет, красивая или не очень, лишь бы с ней можно было разгрузиться.

Мы поднялись на поверхность, которая встретила нас темнотой, жидко разбавленной электрическим светом, моросящим дождем, порывистым ветром и отдаленным лаем сторожевых псов. Но здесь было тепло и легко дышалось. А мокрая, чавкающая под ногами земля по сравнению с тем, что творилось в шахте, могла показаться мне сухим песком в пустыне Сахара. Могла, если бы я тогда обладал образным мышлением.

Я не пытался ничего замечать и уж тем более анализировать обстановку. Но все же отметил про себя, что лагерь охраняется неважно. На выходе из шахты нас не встречали вооруженные охранники, не было их и на территории. Я мог бы задать себе вопрос – кого им охранять, если все здесь – рабы, тупые и безвольные? Но в тот момент я не мог думать ни о чем другом, кроме как о женщине.

Бригадир привел нас в дощатый барак, в длинном полутемном коридоре которого собралась чертова дюжина таких же счастливчиков, как и я. Немытые, в грязных и мокрых спецовках, с тупыми лицами… Никто из нас не мог думать, что можно получить от женщины отказ. Хотя бы потому, что думать мы не могли вообще.

Наконец появился охранник с сытой самодовольной физиономией. Окинув наше стадо презрительным взглядом, он открыл первую вдоль коридора дверь. И брезгливо хлопнув по плечу ближайшего к нему невольника, кивком головы показал ему внутрь.

Везунчик скрылся за дверью, а охранник повел озабоченных зомби по коридору, одну за другой открывая двери комнат, в которых жили женщины.

Настала моя очередь, и я оказался в мрачной, неуютной каморке, где почему-то пахло камфорным маслом и дустом. На стуле, широко расставив ноги, в затертом и растянутом байковом халате сидела девушка. Знакомые глаза, знакомые черты лица. Лидочка?

– Я – Петрович.

– Петрович, – вспоминая, заторможенно повторила она.

– А ты – Лидочка.

– Лидочка… Ты – Петрович, я тебя знаю.

– Как дела? – бесцветно спросил я.

– Хорошо, – так же односложно ответила она.

– Я пришел к тебе.

– Там вода и мыло, – кивком головы она показала на угол комнаты, где на табуретке стоял бак с водой и корыто.

– Зачем?

Что-то подсказывало мне, что тело мое грязное и зловонное, но мне лень было мыться. А именно этого и хотела от меня Лидочка.

– Так надо!

В пустоте ее взгляда красным огоньком высветился восклицательный знак. Она не просила, она требовала. И я не мог не подчиниться…

Воды в баке было много, и, как это ни странно, она была теплая. Я разделся догола, кое-как вымылся и, не вытираясь, нырнул к Лидочке под одеяло. Она тоже была без одежды и с удовольствием приняла меня в свои объятия.

Она отдавалась мне, исполненная бесстрастным животным влечением, но никак не душевной привязанностью. Когда-то она любила меня как своего мужчину, а сейчас я был для нее одним из многих, кто мог удовлетворить ее порожденную наркотическим злом потребность.

Об этом я подумал, когда все закончилось и мы, изнуренные, раздавленно лежали в постели. Как два каменных изваяния на солнце – теплые снаружи, холодные изнутри. Из человеческого – только контуры. А где душа? Где мысли?

Думать я мог сейчас только о сексе и хлебе. Первого уже не хотелось, и на передний план выступило второе.

– Я хочу есть.

– У меня ничего нет.

– Плохо. Я сегодня без ужина.

– Почему?

– Потому.

– Я тоже хочу есть. Всегда хочу есть. Но у меня ничего нет…

И снова долгая тишина.

Чувство голода все усиливалось, и это начало меня злить. Но это были хоть и негативные, но живые эмоции. А вокруг них робко закружила новорожденная мысль. Плохо, что меня не накормили. Значит, все плохо. Значит, надо что-то менять… Но что?

– Ты работаешь? – спросил я, тупо глядя в потолок.

– Да.

– Где?

– На дробильной установке.

– Ты же медсестра, – вспомнил я.

– Да. Была. А сейчас нет, – флегматично отозвалась Лидочка.

– Почему?

– Мне все равно. Лишь бы работать.

– На кого?

– Все равно.

– Так нельзя, – неожиданно для себя заявил я.

– Почему?

– Потому что ты моя.

– Разве? – Лидочка приподнялась на локте, посмотрела на меня с напряжением во взгляде – казалось, она пытается растормошить себя, разбудить мысли.

– Я тебя искал.

– Правда? – на какое-то мгновение возликовала она, но тут же живая искра в ее глазах погасла. И снова бессмысленный мрак.

– Ты пропала, а я тебя искал… Ты ехала ко мне, но пропала.

– Да, я ехала к тебе… Потом появились какие-то люди… Потом был вертолет… Потом я оказалась здесь…

Встрепенувшись, она села и ладонями сжала виски, будто боялась, что от напряжения мысли у нее лопнет голова.

– Они могли меня убить.

– Меня тоже, – кивнул я.

– Но я здесь.

– Я тоже.

– Меня не убьют.

– А я сам умру… Шахта – это могила…

Я вдруг вспомнил, что недавно под завалами обвалившегося прохода погибли люди. Сколько их было, об этом не говорили, скрывали… Но сам факт несчастного случая меня не напугал. Ведь я тогда готов был погибнуть ради… Ради кого я собирался погибнуть? Ради Ильи Семеновича?.. Сейчас этот внушенный мне постулат казался нелепым. Это значило, что я начал прозревать…

Но при этом мне очень хотелось есть… Можно было связать два эти факта – голод и прозрение. Но спонтанный мыслительный процесс отнял много сил, и мне уже ни о чем не хотелось думать.

– И я умру, – с грустью, как мне показалось, сказала Лидочка.

– Почему?

– Не хочу жить.

– А работать?

– Работать хочу, а жить – нет… Грязи много… Я не хочу так…

Лидочка порывисто прижалась ко мне, будто искала у меня защиты. Но, глянув на нее, я понял, что ей всего лишь нужен секс…

Рано утром появился охранник, разбудил меня, ударив по ноге пластиковой дубинкой.

– Подъем!

Я мигом вскочил на ноги, вышел из комнаты, даже не глянув на Лидочку. Мне очень хотелось есть, и я должен был поскорей спуститься в шахту, потому что горячий завтрак для нашей бригады должны подать туда.

Над лагерем занималась заря, в хрупком предутреннем свете за темными силуэтами бараков проступали контуры охранных вышек, на одной из которых я заметил часового с оружием. Но в тот миг я не думал о побеге, потому что всю мою зомбированную сущность волновал только один вопрос – когда же наконец я смогу нажраться.

Нажраться… Именно нажраться… Потому что я, как животное, мог только жрать. Бездумно набить брюхо и работать как проклятый – вот и весь смысл моего существования. Но я не хочу так жить!

Я хотел жрать. Поэтому безропотно спускался в ад, который ждал меня под землей… Да, я хотел жрать… Но именно сейчас, сквозь скотские мысли о еде я все же мог ощущать себя хоть и жалким, но подобием человека… А если голод усилится? Может, тогда я смогу осознать свою истинную сущность и ответить на вопрос: что я здесь делаю?..

Рабы из нашей бригады уже проснулись и с бессмысленными выражениями лиц, тупо, едва переставляя ноги, ходили по забою. Все ждали завтрака. Ни о чем другом никто уже не думал. Кроме меня. Жалкими остатками старой, а может, зачатками новой воли я вцепился в мысль, что голод может избавить меня от рабской зависимости. Я помнил, как однажды голод пробудил во мне желание бежать с того места, где мы искали золото. Я даже собирался тогда убить охранника… Голод. Спасти во мне человека мог только голод…

Именно поэтому я забрался на нары, отвернулся от всех, закрыл глаза и, сжавшись калачиком, плечом и ладонью закрыл уши, пальцами другой руки зажал ноздри.

И все-таки моему терпению пришел конец. Осыпая себя проклятиями, я вскочил на ноги, с ужасом огляделся по сторонам. Мои безвольные товарищи уже облизывали миски и допивали чай, а раздатчик пищи катил тележку с пустыми баками по тоннелю.

Я неистово взвыл, хватаясь за голову. Я вел себя как зверь, но именно человеческая воля удержала меня от того, чтобы не броситься на парня, который в отличие от остальных еще не успел расправиться со своей порцией. Так хотелось наброситься на него и забрать миску с едой, но я все-таки удержался. Я бросился к баку с водой, зачерпнул из него воды грязной кружкой и пил до тех пор, пока до отказа не наполнил желудок.

Я сумел сбить чувство голода и чуть ли не физически ощутил, как шевелятся в голове мысли. Я не боялся работать, но уже не хотел вкалывать на своих поработителей. Мне нужно было избавить свое сознание от порабощающих оков чужой воли.

Но вскоре голод заявил о себе в полную силу. И за отбойный молоток я взялся с желанием отвлечься от мыслей о еде. За работой время летит незаметно, значит, обед наступит очень скоро. Так думал я, вгрызаясь в неподатливую желто-бурую породу. Думал!.. Но вопреки моим надеждам время не летело, а тянулось, как длиннющий товарный состав на паровозной тяге по рельсам, идущим на подъем.

И все же я дождался обеда. Раздатчик пищи доставил его прямо к месту, где мы работали. Мои товарищи с жадностью набросились на борщ. Ложек у нас не было, поэтому они пили его прямо из котелков, пальцами подгребая ко рту капусту и картошку. Я с омерзением смотрел на это и с ужасом думал, что ничем не отличаюсь от них. Сейчас я и сам, как свинья, буду лакать это сытное варево, потому что я очень хочу жрать!..

Но я не свинья… Нет, не свинья… Я – человек!..

Я нарочно выпустил из рук полный котелок, и он утонул в луже под ногами.

Что же я наделал?.. Проклиная себя, в паническом ужасе перед голодом я нырнул в грязную студеную воду за котелком и стукнулся коленкой об острый кусок породы. Видно, ударом был задет нервный узел. Боль была такой, что я забыл о еде.

Я волчком с воем крутился в луже, смешивая с водой разлившийся борщ, но на меня никто не обращал внимания. А когда я кое-как оправился от боли, мои товарищи уже закончили обед, а раздатчика и след простыл. Мне ничего не оставалось делать, как вытащить из лужи котелок и в ожидании ужина приступить к работе.

Я с ненавистью глянул на тяжелый отбойник, оказавшийся в моих руках. Возникло непреодолимое желание отбросить его, отказаться от работы. Но вместе с гневными эмоциями ко мне пришла и дельная мысль. Я вспомнил, как выглядит невольничий лагерь на поверхности, и даже осознал, что подняться туда не так уж и трудно.

Бригадир и охранники воспринимали рабочих как безмозглое быдло, неспособное к бегству. А раз так, то какой смысл в оба глаза следить за ними? Колючая проволока вокруг лагеря и автоматчик на вышке – этого вполне хватит, чтобы предотвратить гипотетически возможное бегство. К тому же при всем своем презрительном к нам отношении бригадир в общем-то был неплохим парнем. И даже, как мне казалось, относился к нам со снисходительной жалостью. И на этом, в принципе, я мог сыграть. Но для этого нужно было дожить до вечера, более того, показать хорошую работу.

И снова, бессчетный уже раз, я вонзил наконечник молотка в горную породу. Ды-ды-ды… По мозгам… Ды-ды-ды… По нервам…

Меня бесило, что нечеловеческими усилиями и в жутких условиях я добываю руду, Лидочка пропускает ее через дробилку, другие выделяют из нее золото, а какой-то подонок пользуется благами нашего рабского труда.

Я уже знал, зачем забрался в этот ад. Мне нужен был Пальмир, чтобы через него установить убийцу моего друга Юрки Стеклова. Но сейчас доселе нужная мне истина уже мало волновала меня. Тем более Пальмир утверждал, что преступника уже нет в живых… Гораздо больше меня заботил сам Пальмир со своими рудником и приисками. Вот в ком для меня заключался корень зла. Я должен был выбраться из этой западни, чтобы сказать миру правду о творящемся здесь беззаконии. Я знал, куда обращаться, чтобы меня услышали. Но сначала нужно было сбежать. И Лидочку я должен был забрать с собой…

– Кончай работу! – послышалось за спиной.

Я обессиленно опустился на буфер наполненной вагонетки… А может, и не надо дергаться? Все ведь не так уж и страшно. Я работаю, значит, живу… А работать я могу долго-долго… И получать за работу завтрак, обед и ужин… Сейчас я нажрусь от пуза, и все мои сомнения растворятся под ватным покрывалом сытости. А завтра утром я снова смогу поесть, и в обед тоже, и вечером…

Но я не хотел жрать. Я хотел есть. В нормальных условиях, как человек, а не свинья… Я нарочно задержался в шахте, чтобы опоздать на ужин. Жалел об этом, очень жалел. Но все же уже не проклинал себя за дурость. Голод уже не так мучил меня, как прежде…

В наш подземный барак я зашел, когда раздатчик уже убрался, избавив меня от опасного соблазна.

– Петрович! Опять ты опоздал! – засмеялся, глядя на меня, бригадир.

Он был такой же мокрый и чумазый, как мы все. Но в отличие от рабочих у него был осмысленный взгляд. Я подозревал, что и в моих глазах сейчас можно было увидеть проблеск живого сознания. Поэтому пошел на хитрость и прикинулся слабоумным.

– Ага, опоздал… А еда где?

– Уехала еда.

– А я есть хочу!

– Сам виноват.

– Бабу хочу!

– Баба у тебя была вчера, – мотнул головой бригадир.

Я промолчал, спрятавшись за спины своих несчастных товарищей. Но когда бригадир, отобрав трех счастливчиков, повел их за собой к выходу из шахты, я последовал за ним.

– Петрович, ты куда? – возмущенно посмотрел на меня он.

– Ы-ы… Надо… Ы-ы… – Я старательно изображал из себя говорящую обезьяну, до уровня которой больше не хотел опускаться.

– Давай, завтра! – неуверенно мотнул головой бригадир.

– Я есть хочу!

Это был аргумент. Наверняка наши хозяева знали, что жратва и женщины были неотъемлемой частью нашего скотского существования. Мы могли взбунтоваться, если бы нас лишили и того, и другого.

– Ну хорошо, уговорил, – сдался бригадир.

Я еще ощущал на себе власть, порабощающую сознание. И все еще сомневался в том, что поступил правильно, решившись на побег. Но уже пытался анализировать ситуацию, смотрел, куда мы идем, как запускается лифт, на котором нас подняли на поверхность.

Как и вчера, в лагере было уже темно. Но в свете фонарей видны были наземные установки для добычи золота, бараки рядом с ними. Мы проходили мимо одного из них, и я мог видеть крепких парней, сидевших возле раскрытой двери на лавочке. Сытые, самодовольные, они о чем-то небрежно болтали между собой, пренебрежительно посматривая на проходящую кучку рабов.

Видел я и деревянное сооружение без вывески, из распахнутых дверей которого доносилась танцевальная музыка. Из него выходил камуфлированный парень, обнимая за талию красивую, но чуть полноватую девушку в коротком серебристом платье. Он что-то шептал ей на ухо, а она бессмысленно хихикала. Куда он ее вел, я не знал, но понимал, что девушка целиком в его власти…

Я вдруг вспомнил тренажерный зал в доме Горожанова. Сам он спортом не занимался, видимо, это ему было ни к чему. Но Татьяна Зуйко, которая, возможно, жила с ним какое-то время, нуждалась в физической встряске. Ее сознание было парализовано гипнотическим внушением и наркотиками, поэтому она нуждалась в обильной еде и сексе. А еда – это калории и лишний вес. Ей нельзя было полнеть, потому что тогда терялся товарный вид. Поэтому и приходилось ей крутить педали в тренажерном зале. Если этого хотел только Горожанов, то ему нетрудно было заставить ее… Но вот от петли удержать он ее не мог. Или не захотел…

Нелегальная добыча золота, превращение людей в рабов и торговля ими – это был неполный перечень преступлений, которыми занималась тайная организация, представленная Пальмиром и Горожановым. Их деяниям сопутствовали еще и убийства… Эти мерзавцы должны были ответить за все.

Нас привели в женский барак, где изголодавшихся рабов ждала заслуженная награда. Охранник, исполнявший здесь роль привратника в публичном доме, открыл первую дверь, затем вторую, третью.

Я вспомнил дверь, за которой находилась комната Лидочки. Честь переспать с ней могла выпасть любому попавшемуся под руку охраннику, и мне пришлось подсуетиться, чтобы подставить ему свое плечо.

Но парень разгадал мою хитрость и оттолкнул меня.

– Куда прешь?

Чтобы не разжечь в нем подозрения, мне пришлось затеряться в толпе, а к Лидочке тем временем впустили остроносого доходягу с таким же болезненно-темным лицом, как и его роба.

Как будто назло, охранник запихнул меня в последнюю комнату, где, как оказалось, никого не было. Заправленная койка, пустой стол и никаких следов женского присутствия. Я заметил обрывок веревки на потолочной балке.

– Не повезло тебе, чувак, – обращаясь ко мне, ехидно ухмыльнулся охранник. И заметив, куда я смотрю, добавил: – Повесилась твоя телка!

– Ы-ы! – замахал я руками, изображая великовозрастного олигофрена.

– Куда тебя, обратно? – задумался парень.

Я отчаянно мотнул головой, сопровождая это движение утробным мычанием.

– Это спускаться надо… – вслух рассудил охранник. – Здесь до утра останешься.

– А баба?

– Радуйся, что здесь останешься. Здесь хоть жить можно, а там у вас мрак! – ткнув пальцем вниз, сказал парень.

– Ы-ы! – Изобразив животную радость, я бухнулся на постель.

– Быдло! – прокомментировал мое поведение охранник.

И презрительно махнув на меня рукой, ушел. Дверь он закрывать не стал, потому что на ней не было замка. Я уже заметил, что в бараке на замок запирались только общие ворота. Но ведь при желании их можно было открыть.

Насколько я понимал, в лагере теплилась жизнь. Рабов согнали в бараки, а охранники, как могли, развлекались. Я своими глазами видел, как один из них гулял со стриптизершей из местного клуба. И если охранник с вышки это видел, он не придал этому значения. Но эта ночная жизнь вот-вот должна закончиться. И охранники, и обслуживающие их красотки скоро лягут спать, и тогда лагерь утонет в тишине. И тогда появление любого человека на территории может показаться подозрительным. А мне нужно было обследовать лагерь, чтобы найти лазейку для побега. И начать это я мог прямо сейчас.

Глава 17

Я подтянул стол под маленькое и высокое, под самый потолок оконце, встал на него. Через запыленное, никогда не мытое стекло я увидел черное, наглухо затянутое тучами небо. Одно это уже хорошо: чем темней на улице, тем легче совершить побег. В тусклом свете фонаря в пространстве между соседним бараком и темной башней шахтного подъемника я с трудом разглядел силуэт сторожевой вышки. Где-то рядом с ней должен был проходить периметр колючей проволоки. Сколько там рядов, какой высоты ограда – все это надо было выяснить, подобравшись поближе к месту. И заодно я мог бы узнать, есть ли на вышке часовой. Слишком уж все спокойно в лагере, чтобы охрана всерьез относилась к своей службе. Похоже, здесь они только тем и занимались, что выносили трупы повесившихся рабов…

Я собирался спрыгнуть со стола, когда дверь вдруг открылась и в сопровождении охранника в комнату вошла Лидочка.

Сегодня она выглядела посвежей, чем вчера. Даже глаза были подведены тушью и помада блестела на губах. И спортивный костюм на ней чистый, из мягкого велюра. И только бездушная пустота во взгляде делала ее похожей на рабыню.

– Ты чего на стол забрался? – заорал охранник.

И неосторожно приблизившись ко мне, замахнулся пластиковой дубинкой. Но ударить не смог. Я кошкой напрыгнул на него, сбил с ног и взял на удушающий прием – пережал ему сонную артерию сразу с двух сторон. Хватило четырех секунд, чтобы парень потерял сознание. Возможно, он симулировал, но я не мог держать захват дольше. Не хватало еще, чтобы охранник заснул крепким сном. Сейчас он мне нужен был в качестве языка.

Скоро он придет в себя, а пока я должен был обменяться с ним одеждой.

– Что ты делаешь? – спросила Лидочка.

Она стояла у меня за спиной и смотрела, как я снимаю с парня камуфляжную куртку.

– Нам нужно бежать, – коротко сказал я.

– Ты в этом уверен?

В ее голосе чувствовался интерес, но вместе с тем ощущалось и сомнение.

– Абсолютно.

– Там везде охрана.

– Я знаю. Но у меня есть голова на плечах. Поверь, мы сможем обойти охрану.

– Может, и поверю.

Она замолчала, а я раздел охранника и сменил свою смрадную робу на относительно чистый камуфляж.

Жаль, у парня не было никакого другого оружия, кроме дубинки. Разумное решение, если учитывать, что кто-нибудь из рабов способен был на сопротивление. Разоружив одного охранника в жилой зоне, можно было открыть огонь по другим… И ведь нашелся такой раб, который решился на столь опасный и, пожалуй, ожидаемый шаг.

Дверь открывалась от себя, и я вставил в ручку дубинку, блокируя ее со стороны коридора. Сейчас мне нужна была хотя бы иллюзия безопасности.

Парень открыл глаза и в панике уставился на меня.

– Ты хоть понимаешь, что тебе за это будет? – спросил он.

С каждым словом децибелы в его голосе росли, и в конце фразы он фактически сорвался на крик. Пришлось двинуть ему кулаком в зубы, чтобы он заткнулся.

– Понимаю… В том-то и дело, что я умею понимать… И ты должен понимать, что я могу тебя убить.

– З-зачем? – испуганно спросил он, глянув на Лидочку, стоящую за моей спиной.

– Мне нужна свобода. И если я не получу ее, то сверну тебе шею… Показать, как это делается?..

– Не надо! Я знаю! – в состоянии нервного срыва резко мотнул головой охранник.

– Как мне выйти из лагеря?

– Ты не выйдешь, тебя не пустят… Даже меня отсюда не выпустят…

– Почему?

– Потому что мы – внутренняя охрана.

– А внешняя охрана – это вышки и автоматы?

– Да, еще и собаки…

– Этого только не хватало.

– Нет у тебя выхода, нет!

– Тогда извини!

Я схватил парня за шею, чтобы провести удушающий прием, который вполне мог закончиться переломом шейных позвонков.

– Не надо! Я скажу! – снова глянув на Лидочку, прохрипел он.

– Что ты скажешь? – спросил я, ослабив захват.

– Там контрольный пункт… Двое там дежурят… Им девочек нельзя, когда дежурство… Но они любят… – сказал парень и снова уставился на Лидочку.

– Что ты на нее все пялишься? – спросил я, влепив ему пощечину.

– Э-э… Одной, думаю, будет мало… – в смятении отозвался он. – Вторую лучше из стриптиз-бара…

– Где я такую возьму?

– Да есть тут одна, из бывших. Раньше танцевала, а сейчас на руднике пашет. Совсем уже никакая…

– Короче.

– Такая пойдет. У нее есть…

– Что у нее есть?

– Ну, бикини там, для танца… Ее можно привести… Ты вот форму мою взял, может, прокатит. Подойдешь к ним, отдашь баб, может, они пропустят тебя…

Парень смотрел куда-то в сторону, и я не видел его глаз, поэтому не мог знать, искренне он предлагает мне вариант спасения или хочет заманить меня в лапы охранников. Сунусь я к ним с девочкой, а они меня хап, и руки за голову… Ну, а вдруг это и в самом деле вариант?

– В какой комнате это самое бикини? – в раздумье спросил я.

– Следующая дверь…

Охранник объяснил мне, как пройти к контрольно-пропускному пункту, и на этом наш разговор закончился.

Я не стал выбивать из парня дух. Просто связал его грязной простыней и заткнул рот кляпом.

– Разве ты в этой комнате живешь? – спросил я у Лидочки.

– Меня сегодня переселили. Тут одна жила, еще вчера повесилась…

– А вещи твои где?

– Все, что на мне.

– И это теперь твое…

Я сдернул с вешалки брезентовый плащ, легонько пнул ногой по резиновому сапогу из пары.

– Надень это. Но сначала костюм сними!

– Зачем? – удивленно посмотрела на меня Лидочка.

– Надо!

Пожав плечиками, она разделась догола, и я набросил на нее брезентовый плащ. Он был велик ей на несколько размеров и сам по себе – полное убожество, но расстегнутый на голом теле смотрелся как реклама рубрики «секс для нищих». Хоть какая-то, но сексуальность… Впрочем, Лидочка и не должна была выглядеть сногсшибательно. Эту честь я должен был предоставить ее соседке.

Мне пришлось разлучить горячую парочку, чтобы осмотреть девушку, которая, надо сказать, была очень даже ничего себе. Затасканная, правда, до неприличия, не по годам постаревшая, но все же красота еще не стерлась с черт ее лица. Пользуясь правом охранника, я поставил ее кавалера лицом к стене и велел ему стоять так до утра. А девушку заставил надеть купальник и следовать за мной.

Ворота в барак были закрыты на замок, но на ремне, который теперь опоясывал меня, висели ключи, так что выйти на улицу не составило труда.

С нарочитой бравадой покручивая в руке дубинку, я вывел девушек в ночь и вместе с ними по размокшей от дождя тропке пошел в сторону контрольно-пропускного пункта.

Но дойти до него оказалось не так-то просто. Путь преграждал невысокий забор из колючей проволоки, замыкающийся по кругу на калитку, возле которой в фанерной будке сидел еще один представитель внешней охраны.

Заслышав шаги, парень высунулся из будки. Я не питал иллюзий насчет своей формы. Охранники должны были знать друг друга, и если так, то мое лицо должно было вызвать как минимум подозрение с последующим сигналом тревоги. К счастью, задремавший страж слишком поздно спохватился. К тому моменту, когда показалось его заспанное лицо, я приблизился к нему на расстояние удара. Не давая ему опомниться, почти без размаха двинул его дубинкой в кадык. Я вложил в удар всю свою силу, чтобы было наверняка. Сначала хрустнули гортанные хрящи, а затем послышался гулкий шлепок, с которым бесчувственное тело сотрясло фанерную будку.

Возможно, я его убил. Но у меня не было времени выяснять это. Нужно было спешить, тем более что калитка была закрыта лишь на внутреннюю задвижку.

– Пошли, пошли! – подгонял я безропотных, но вместе с тем и бестолковых девушек.

Контрольно-пропускной пункт представлял собой самую обыкновенную строительную бытовку, обшитую пластиковой вагонкой. Судя по всему, в ней не было сквозного прохода, и за ограду лагеря можно было попасть только через ворота. Для того чтобы их открыть, охранник как минимум должен был выйти из бытовки. А дверь в нее была закрыта, хотя в окне и горел свет.

Я поставил в шеренгу Лидочку и ее соседку, заставил их расстегнуть плащи, чтобы охранники могли созерцать их обнаженную фактуру. Хотелось бы, чтобы длилось это недолго.

Я постучал в окно в ожидании, что откроется дверь. Но сначала откинулось вниз окошко. Из образовавшегося проема на высоте человеческого роста послышался густой мужской голос.

– Это что там такое?

– Боевые подруги! По пять тысяч за каждую! – установил я цену.

– Кто там с катушек съехал?

Я стоял так, что говорившему нужно было высунуться из окошка, чтобы увидеть меня или открыть дверь. Охранник выбрал второе.

– Ты кто такой? – подозрительно сощурился он, глядя на меня.

Физиономия круглая, мясистая, жирный подбородок свисал так низко, что закрывал шею. Такого жирняка ударом в кадык не взять.

– Вадик я.

– Не знаю такого.

Я мог бы вырубить его прямо сейчас, но что если за его широкой спиной притаился вооруженный напарник? Тогда я получу пулю, а не свободу.

– Ты, наверное, недавно здесь.

– Недавно?! Ну ты, брат, загнул!.. И насчет цены ты тоже загнул. Пять тысяч – это много… Разве что за двоих… Да нет, и за двоих много… Витек, что скажешь?

Толстяк вышел из бытовки, вслед за ним устремился и его напарник. Этот был рослым, худым, поджарым. Пистолет-пулемет «Бизон» свисал с его плеча к поясу так же по-щегольски небрежно, как «шамайсер» – у матерого эсэсовца в глубоком тылу гитлеровских войск.

Насколько я знал, этих ребят не зомбировали, здесь они работали за деньги, значит, к женщинам их тянуло по воле одних только животных инстинктов, ничуть не усиленных наркотическим гипнозом. А ведь они находились на посту, и женщины, к которым они сейчас шли, должны были волновать их как возможные нарушители режима. Но их интересовала только обнаженная плоть. На меня же они не обращали никакого внимания.

Видимо, такова природа мужчин – под наркотиками они или нет, все равно их тянет к женщинам. И тяга эта настолько сильна, что порой они забывают о реальности. Неужели жратва и бабы для мужиков – основа основ, а все остальное – как получится?

Если так, то у этих ребят не получилось. В погоне за куском секса они отключили все инстинкты, расположенные выше пояса. Сейчас у них крепло внизу, но слабело вверху, там, где находилось сознание, отвечающее за бдительность. Может, потому напарник толстяка так слабо поддерживал свой пистолет-пулемет, что думал сейчас о другом оружии. Но мне-то нужен был его «Бизон». И поэтому я, резким движением схватившись за ремень, сорвал оружие с плеча противника.

– Эй, ты чего? – спохватился парень.

Но пока он переключался со сладких грез на горькую явь, я успел привести пистолет-пулемет к бою. Осталось только нажать на спуск, чтобы прострелить охраннику брюхо. Я был настолько зол на своих поработителей, что запросто мог позволить себе такой грех. Но треск автоматной очереди поднимет лагерный караул в ружье, а это никак не входило в мои планы. Поэтому я пошел в психологическую атаку.

– Спиной ко мне! – приглушенно, сквозь зубы крикнул я. – Мордой в землю!

Видно, выражение моего лица убедительно выказывало закипевшую во мне злость и ненависть, поэтому охранник не стал пытать судьбу и послушно улегся на землю.

Я мог бы скомандовать, чтобы он уложил руки на затылке, но именно это и защитило бы его от пластиковой дубинки, которую опустил на него я. Возможно, я сломал парню шейный позвонок, но это не могло породить во мне раскаяния. Во-первых, не до того, а во-вторых, все равно.

Зато не все равно было толстяку. Акт насилия над сотоварищем произвел на него устрашающее впечатление. Поэтому он не посмел отказать мне в законном желании выйти на свободу. Под прицелом «Бизона» он снял с пояса ключи от ворот, открыл их, после чего моя дубинка благополучно трансформировала его в бессознательное состояние.

Лидочка и ее соседка послушно следовали за мной, причем плащ последней по-прежнему был распахнут настежь – как будто она шла по подиуму, а не по вязкой от грязи таежной дороге. И это при том, что не туфли на высоком каблуке украшали ее ноги, а резиновые сапоги.

Я уже открыл было рот, чтобы одернуть девушку, но Лидочка опередила меня. Она неприязненно и звонко хлопнула ладошкой бывшую танцовщицу по мягкому с жировой прослойкой животу и тем самым заставила ее застегнуть плащ. И сделала она это, как показалось мне, осознанно, хотя по уровню свободного от рабства интеллекта не должна была уйти далеко от своей соседки. Не должна была, но…

Чем дальше уходили мы от лагеря, тем больше терзали меня сомнения. Может, и не надо было мне решаться на столь отчаянный шаг. Свобода – это, вне всякого, хорошо, но смогу ли я удержаться в ее седле? Если нет, то падение будет очень болезненным, а точнее, смертельным. Наверняка, Пальмир отдаст приказ убить меня, если до того это не сделает кто-то из лагерной охраны. В любое время за нами в ночь могут снарядить погоню, а там собаки…

Быстрая вода – лучшее спасение от чуткого собачьего обоняния. Но где река, по какому пути к ней добраться? Небо по-прежнему затянуто тучами – позади тускло светился покинутый нами лагерь, а впереди был мрак как в прямом, так и в переносном смысле.

Мы бежали по дороге, по щиколотку, а местами по колено, утопая в грязи. Насколько мне было известно, основным средством передвижения в этих местах был водный транспорт. Поэтому я надеялся, что дорога эта ведет к реке, где находится пристань и, возможно, плохо охраняемая лодка или гидроциклы.

Из двух женщин, что следовали за мной, больше всего меня волновала Лидочка. Но я чувствовал ответственность и за судьбу ее соседки, ведь она была такой же жертвой злой воли, что и мы. И ей тоже дорога свобода, хотя она этого, возможно, и не осознавала. А бежала за нами, потому что все бегут. Сакраментально, но совсем не смешно.

Кажется, я уже говорил, что не люблю быстро бегать. Но то, что женщины из-за своей медлительности не позволяли разогнаться и набрать нужный для спасения темп, меня раздражало.

Но вот Лидочка вдруг обошла меня и осмысленным движением руки дала понять, чтобы я следовал за ней. Я решил, что в ее беспросветном сознании родилась инстинктивная и, возможно, спасительная мысль, поэтому последовал за ней. Наша спутница ни о чем не думала и, возможно, тупо продолжила бы путь по дороге, но я схватил ее за руку и увлек за собой.

– Зачем? – раздраженно спросила Лидочка.

Ей не понравилось, что я потащил девушку за собой. Но ведь ей должно быть все равно.

– Надо, – коротко, чтобы не сбивать дыхание, сказал я.

Мы пробивались через цепкие заросли кедрового стланика и шиповника, безжалостно ломая на своем пути ветки и сбивая листву. Такой след читался легко даже ночью, поэтому нам нужно было поскорей выйти к реке.

К нашему счастью, подлесок не перешел в высокоствольную тайгу, а иссяк в каменистом русле небольшой и быстрой речушки. Лидочка, казалось, понимала, в чем состоит наше спасение, и с ходу вошла в шумную, пенящуюся воду.

Здесь было мелко, но Лидочка споткнулась о камень и упала, течение немедленно подхватило ее лишившееся опоры тело, но я вовремя поймал девушку за руку, помог восстановить равновесие.

Наша спутница так же лихо вошла в реку и, не удержавшись на ногах, свалилась в воду. Если бы не моя помощь, она бы бревном пошла вниз по течению.

И снова я поймал на себе удивленно-раздосадованный взгляд Лидочки. Ей явно не нравилось, что я вожусь с ее соседкой. Что это – животная ревность или нечто иное?

Впрочем, некогда было задаваться этим вопросом. Тем более что Лидочка уже потеряла к нам интерес. Вполне осмысленно преодолевая сопротивление воды, она направилась вверх по течению.

Вниз было бы идти гораздо легче, но в ее действиях я разглядел хитрую логику. В том направлении, которое она выбрала, мы бы шли к лагерю, в то время как нам нужно было двигаться прочь от него. Наши преследователи решат, что мы ушли вниз по течению, и отправятся за нами. Мы будем уходить в одну сторону, они – в другую. Неплохо задумано. Только как продвинуться вперед, если течение сбивает с ног, да и скользкие камни то и дело норовят выскользнуть из-под ноги?

И сама Лидочка несколько раз падала, а ее соседка так и вовсе держалась за меня. Но все-таки мы смогли пройти метров сто, прежде чем услышали лай гнавшихся за нами собак. Лидочка не обратила внимания на шум, как будто опасность ее не касалась. Но я заставил ее остановиться. Я прижал ее к себе левой рукой, ладонью которой закрыл рот. Нашу спутницу я обнял справа, тем же образом лишив ее возможности закричать.

Мы стояли посреди реки по пояс в воде, застыв каменными изваяниями. Стыдно в этом признаться, но я был близок к самому настоящему обмороку. Не столько страх перед расправой давил на меня, сколько ледяной холод воды, бурное течение и ненадежная опора под ногами. Одно неловкое движение, и мы все втроем сплавимся вниз по реке прямо в прицел наших преследователей.

А их, судя по ярким огонькам фонариков, было не меньше полудюжины. И как минимум две собаки рвались с поводков.

К счастью, лучи фонариков не в состоянии были прорвать густую тьму, в которой мы затаились. Высветить нас мог только мощный прожектор, которого в их арсенале не наблюдалось. И еще ветер дул в нашу сторону, а значит, уносил прочь от собачьих носов запах беглецов. И если бы кто-то из девушек вдруг крикнул, голос бы сначала смешался с шумом реки, а потом был бы уже унесен в безлюдную темноту. Но ни Лидочка, ни ее соседка не пытались вырваться из моих объятий, а ведь им же было так же тяжело, как и мне. В какой-то момент мне даже показалось, что девушки превратились в ледовые статуи.

Преследователи совещались недолго. Тщетно потыкали фонариками в нашу сторону и направили своих собак прочь от нас. Все-таки они решили, что мы ушли вниз по течению.

Я дождался, когда свет их фонариков растворится в ночи, на негнущихся ногах сделал шаг к противоположному берегу. Я не превратился в замерзшее изваяние, но мне казалось, что, споткнувшись о подводный камень, я развалюсь на куски льда. К счастью, это не помешало мне выйти из реки самому и вывести на спасительный берег моих спутниц.

Мы шли, не разбирая дороги, через кустарник, через лес. Чем дальше уйдем от реки, тем лучше. Так думал я, увлекая за собой девушек. Думала о чем-то подобном и Лидочка. Ее соседка вообще не напрягала голову, но тем не менее держалась лучше нас – шла как завороженная, не чувствуя усталости. Мы же с Лидочкой едва держались на ногах.

Как это ни обидно, но первым не выдержал я. И остановился, воспользовавшись правом начальника.

– Перекур!

Я обессиленно обнял поросший лишайником, мягкий и бархатистый на ощупь ствол дерева. Лиственница ли это была, кедр или сосна – все равно, так приятно было ощутить спрятанное в нем тепло летнего дня. Но приятность эта была относительной и длилась каких-то несколько мгновений. Холод от мокрой одежды пробирал до костей, заставляя тело трястись, как в лихорадке. От усталости подламывались ноги – хотелось упасть и лежать, ждать, когда вернутся силы, чтобы затем развести костер.

Спичек у нас не было, но я мог добыть огонь с помощью оружия. Для этого нужно было разобрать три патрона – из двух просто высыпать порох, а из последнего изъять только пулю, заменив ее клочком сухой ткани. После чего я выстрелю в землю, чтобы затем тлеющей тканью зажечь порох и распалить костер. В принципе, можно обойтись без выстрела, если найти острый и длинный предмет наподобие гвоздя, которым я ударю по капсюлю патрона…

– Пойдем, – взяв меня под локоть, сказала Лидочка. – Тут недалеко…

– Что недалеко?

– Пойдем! – не ответив, потребовала она.

Я пожал плечами, с трудом оторвался от дерева и поплелся за ней.

Лидочка и сама едва волочила ноги, но тем не менее смогла пройти без остановки еще пять-шесть километров. И через колючие заросли карликовой березы вывела нас к зимовью. Это было небольшое по величине строение, которое можно было сравнить или с высоким колодезным срубом, или низкой, мне по плечо, избушкой без окон и с плоской крышей. Бревна старые, темные, местами поросшие мхом. Дверь здесь была такой узкой и низкой, что забраться внутрь можно было только на корточках и боком.

И все-таки это было жилище, в котором еще сохранилось тепло прошедшего дня. Здесь можно было и согреться, и спрятаться от врагов.

В домике было темно и затхло, земляной пол под ногами сухой, плотно утоптанный. В дальнем углу помещения обнаружилось несколько охапок старого, перепрелого сена. Какое-никакое, а ложе. Наша с Лидочкой соседка нашла его на ощупь и легла, свернувшись калачиком. И не трясет ее от холода, не лихорадит от усталости.

Мне тоже хотелось бы лечь, но сначала я должен был развести огонь, тем более что в домике я нащупал сложенную из камней печь без верха и тем более дымохода. Топилось зимовье по-черному, но я был рад и этому.

С горем пополам я нашел полку, на которой лежал смятый коробок спичек, полпачки сигарет, пакетик соли да две банки с рыбными консервами. Еще я обнаружил связку березовых дров и топор. На этом ценные приобретения, увы, закончились.

Отсыревшие спички никак не хотели зажигаться, они нещадно дымили, наполняя помещение дымом и запахом серы. Но все же мне удалось зажечь сухой клочок сена, огонь с которого перекинулся на сложенные поверх щепки.

Дров было немного, но их вполне хватило, чтобы обогреть нашу берлогу. Дым ел глаза, но это стало для меня лишним поводом, чтобы выбраться наружу. Одежда на мне была сырой, но чтобы она просохла, нужно было найти и собрать больше топлива. Лидочка увязалась за мной.

– Ты куда? – спросил я. – Замерзнешь.

– Ды-ды-ды… Нет. – У нее зуб на зуб от холода не попадал, но это не помешало ей мотнуть головой.

В разное время над тайгой бушевали бури, деревья одолевали холодные дожди, переходящие в гололед, ветви также ломались под тяжестью снега. Еще деревья умирали собственной смертью, роняя на землю стволы и ветки. Словом, валежника в тайге хватало, и с топором я легко раздобыл несколько охапок дров. Они были сырые, но жаркий огонь в печи сожрет их с легкостью, разве что дымком отхаркнется.

– Ты к ней ляжешь? – спросила Лидочка, когда мы вернулись к зимовью.

– К кому это к ней? – не понял я.

– К Инне, – кивком головы показала она на дверь.

– Ты знаешь, как ее зовут?

Насколько я помнил, никто из нас не интересовался именем нашей спутницы. Впрочем, Лидочка была ее соседкой по бараку, и она могла знать ее имя… Я, например, не знал, с кем работал бок о бок в шахтах рудника, потому что не хотел знать. А у Лидочки, возможно, родилось такое желание…

И вообще, как я заметил, женщины и мужчины по-разному ведут себя под прессом наркотического гипноза. Я еще ни разу не слышал, чтобы мужчина полез в петлю, с женщинами это происходило повсеместно что в Черногайске, что здесь.

Еще меня удивляло и то, как Лидочка смогла вывести нас к этому лесному жилищу, где мы согрелись, сейчас просушим одежду и наберемся сил для дальней дороги. Да и как она вывела нас к реке, тоже вопрос… Скорее всего, это была интуиция, производная от звериного чутья.

– Знаю, – кивнула Лидочка.

И осмысленная окраска, с которой звучал ее голос, вдруг испарилась, уступив место бесцветной и бездушной механике.

– Мы с ней работали, – с монотонностью телефонного робота пояснила она.

– А если я к ней лягу, то что? – спросил я, с интересом наблюдая за ней.

Не нравилась мне в ней эта перемена. Казалось, она изображала передо мной бездушную и скудоумную куклу, но в определенные моменты забывалась и словно прозревала. Вот она, казалось, спохватилась и снова превратилась в зомбированное чучело… Скорей всего, так мне всего лишь казалось. Слишком устал я и промерз, чтобы правильно проанализировать эту подернутую мраком ситуацию.

– Ложись, – пожала плечами Лидочка.

И первая влезла в домик. Наша спутница сопела во сне, уютно подобрав под себя ноги. Лидочка легла рядом с ней, спиной оттолкав девушку к самой стене. Даже если бы я вдруг захотел, то не смог бы лечь рядом с Инной. Похоже, Лидочка нарочно создала такую диспозицию.

Я развесил, как мог, для просушки нашу одежду, подкормил чадящий костер и лег, мгновенно оказавшись в объятиях моей боевой подруги. Лидочка жадно и тесно прижалась ко мне, но чувствовалось, что секс как таковой совершенно ее не интересует. Ей нужно было тепло моего тела, а возможно, и души, чтобы согреться изнутри.

Засыпал я плавно и быстро, но меня вдруг напугала глубина предстоящего погружения. Как будто бездна разверзлась перед мысленным взором, бездна, на дне которой булькала кипящая смола. Сначала я вскочил на ноги, и только затем до меня дошло, что случилось. Зимовье не проветривалось, а в дыму был угарный газ, который в конечном итоге мог вызвать печальный исход. Мы будем спать, костер погаснет, и тогда концентрация этого зла повысится в разы. Тогда мы уже никогда не проснемся…

Сначала я открыл дверь, чтобы проветрить наше логово. Затем высунул наружу голову, вслушиваясь в тишину. На фоне бескрайних таежных просторов расстояние, на которое мы удалились от лагеря, казалось мне ничтожно малым. Мы сбили со следа погоню, но где гарантия, что преследователи не осознают свою ошибку, не пойдут по нашим стопам?

Но и уходить отсюда мы не могли. Нам нужно было просушить одежду, отдохнуть, и только тогда с новыми силами можно продолжить путь. А от погони есть неплохое средство – автоматическое оружие, которым я обладал. Жаль, что я не до конца разоружил охранников, при желании можно было разжиться вторым автоматом или хотя бы патронами. Если бы я не побоялся потерять во времени, было бы у меня сейчас два «Бизона» или пара запасных магазинов… А может, и лежал бы я сейчас где-нибудь мертвый, истерзанный собаками… Нет уж, лучше иметь всего один ствол и одну обойму, чем, замешкавшись, стать жертвой погони. Если меня поймают, щадить не станут. И Лидочке достанется, и Инне, хотя что могло быть хуже того ярма, которое они тащили…

Я слушал тишину и всматривался в ночь, нес вахту, охраняя покой девушек. Но под утро глаза мои слиплись, и я все-таки провалился в глубокий сон.

Разбудила меня Инна. Подползла ко мне на коленях, легонько тронула за плечо. Я встрепенулся, стукнувшись головой о низкую перекладину дверного проема.

– Тебе чего? – морщась от боли, недовольно спросил я.

Девушка смотрела на меня возбужденно. Как будто хотела меня съесть. И если бы в фигуральном смысле. Ей не нужен был секс, она просто хотела есть. Очень-очень этого хотела. И с удовольствием бы впилась мне в шею, чтобы испить моей крови. Во всяком случае, я так подумал, всматриваясь в ее голодные глаза.

– Есть хочешь?

Инна жадно кивнула, чем ярко напомнила меня самого в мою рабскую бытность. Но ведь я только потому и вышел из состояния зомби, что смог перетерпеть голод. Интересно, такое же испытание сможет вернуть человеческий облик и этой девушке? Да и Лидочка не меньше нуждалась в лечебном голодании.

– Нет ничего, – мотнул я головой, вспомнив, что две банки консервов я спрятал за печкой.

Мне тоже очень хотелось есть, но я-то мог обходиться без пищи, потому что знал, какая опасность в ней заключена. Сейчас я был подобен идейно закаленному монаху, твердо знающему, что строжайший пост нужен ему для очищения души и сознания.

– Эта сука все съела? – озлобленно спросила Инна.

Она вчера вечером наверняка ужинала. Но, видно, скитания по тайге, усталость и холод вызвали такой зверский аппетит, что к ней стал возвращаться разум. Она уже злится, а это эмоции, первый признак просветления.

Только вот несет она всякую чушь.

– Кто сука? – менторски строго нахмурил я брови.

– Эта! – кивнула она за плечо.

– Она не сука, – назидательным тоном сказал я.

– Сука!.. Я знаю…

– Что ты знаешь, дура? – рассерженно спросила Лидочка, подобравшись к нам из темноты.

Она взяла девушку за подбородок, развернула ее лицом к себе и влепила пощечину.

– Пошла на место!

Инна не стала возмущаться и с покорностью рабыни вернулась на место.

– Зачем ты так? – недоуменно спросил я.

– Нашла кого сукой называть, – раздраженно сказала Лидочка, руками обвив мою шею.

Она не смотрела мне в глаза, но я все равно чувствовал, как в ее голове крутятся мысли, причем не бесцветные.

– Как будто это не она делала…

– Что делала?

– Не хочу вспоминать… Я хочу есть.

– Ничего нет, – соврал я.

– Я вчера не ужинала, – вспомнила Лидочка.

– Почему?

– Не хватило. Поздно пришла… Знаешь, мне кажется, что голод очищает голову.

– Тебе не кажется.

– Если бы ты знал, что это за дрянь, – сказала Лидочка, кивком головы показав за спину.

– Хотел бы узнать.

– Она меня била… Не хочу о ней говорить… Силы надо беречь… Ты бы поспал немного, – заботливо сказала она. – Я смотрела, одежда еще сырая. Да и рано еще…

– Ну, если рано и чуть-чуть…

В моем положении, когда после бессонной ночи очень хотелось спать, отдых был жизненно необходим.

Глава 18

Лидочка покачивалась передо мной на носках до блеска начищенных сапог. На голове черная эсэсовская фуражка с изображением черепа, на шее цепь с железным крестом, в руках тросточка с острым наконечником. Вместо мундира на ней был кожаный корсет, к поясу которого на подвязках крепились чулки в форме офицерских галифе. Я же висел на дыбе, а она тыкала мне под ребро острием своей тросточки.

– Вставай! Да вставай же ты наконец! – требовала она.

В конце концов боль стала такой невыносимой, что я открыл глаза и… проснулся.

Я лежал на охапке сена, а Лидочка трясла меня за плечо. И не было на ней никакой фуражки. И сама она походила больше на жертву Освенцима, чем на гестаповского палача.

– Что случилось? – вскочил я, озираясь.

Трофейный «Бизон» лежал под рукой, и ничто не мешало мне взять его в руки, передернуть затвор.

– Инна! Инна повесилась! – с ужасом в глазах возвестила Лидочка.

Девушка висела на суку большой лиственницы, раскинувшей свои лапы над крышей домика. Судя по всему, Инна забралась на крышу зимовья, привязала к ветке брезентовый солдатский ремешок, снятый с моих брюк, и прыгнула вниз. Удивительно, но на ее лице не было следов пережитых страданий. Как будто в пропасть она шагала с легкой душой или даже полным умиротворением, а смерть наступила слишком быстро, чтобы страшная гримаса успела выступить на лице.

– Твою Матильду! – в привычном своем стиле выругался я.

И осмотревшись, полез на крышу домика.

– Ты куда? – спросила Лидочка.

– А что?

– Идти надо.

Утро уже давно вступило в силу. Светлое безоблачное небо на штыках высоких деревьев, воздух бодрящий, но уже прогретый солнцем, оголтелый птичий перезвон и тревожный шелест листвы и хвои. Нам уже давно пора находиться в пути, а тут такая заминка. Но не мог же я бросить Инну качаться на ветру.

Труп был еще свежий, кровь не успела остыть в жилах. В какой-то момент мне даже показалось, что прощупывается пульс. Увы, только показалось.

– А как я без ремня пойду?

Я хоть и не старый, но уже опытный опер, и такие ситуации, в которой мне сейчас привелось оказаться, порой провоцировали меня на циничный юмор.

– Ремень сниму, – мрачно пошутил я. – А ее оставлю. Пусть дальше висит.

– А как она без ремня висеть будет?

– А это что, обязательно?

– Нет, – как будто спохватившись, мотнула головой Лидочка.

– Или могилу рыть не хочешь?

– А это нужно?

– Да, но усердствовать не будем…

Я выташил труп из петли, насколько можно аккуратно уложил его на землю. На всякий случай расстегнул плащ покойницы, осмотрел ее полуголое тело. Синяки на ногах, царапины на животе, но все это, похоже, вчерашней давности. А вот на правой руке, на указательном пальце я обнаружил совсем свежий порез. Кровь свернулась совсем недавно. В карманах плаща я ничего не обнаружил, кроме куска истертого до дыр клочка наждачной бумаги.

Яму я рыл топором. К счастью, насыщенная перегноем и гумусом почва легко поддавалась моим усилиям, тем более что глубоко копать я не собирался. Максимум полметра, чтобы зверье лицо не выело. А скоро я сюда вернусь со следственной группой и ротой спецназа. И незаконных золотодобытчиков к стенке прижмем, и покойницей займемся.

– Я вместе с тобой заснула, – рассказывала Лидочка. – Есть хочется жуть, а я к тебе прижалась, так хорошо, что и без еды не страшно. А Инна как будто позавидовала. Встала, посмотрела на меня тупо-тупо, взяла твои штаны и вышла…

– Зачем взяла? – спросил я, вспомнив, что камуфляжные брюки я действительно нашел на улице.

– Сказала, что мокрые, что на солнце быстрей высохнут…

Штаны были влажные, как после стирки в автоматической машине с мощным выжимом. В принципе, нормально, но все же неплохо было бы их немного подсушить.

– Ну, я ей сказала, что, мол, не твое это дело, но вставать лень было, – продолжала Лидочка.

– И она ушла, – подсказал я.

– Ага, ушла. Сначала тряхнула на меня штанами, как будто забрызгать меня хотела, а потом ушла… Я уже засыпала, слышу, по крыше кто-то топчется. Ну, думаю, наша дура выше всех. А она это, голову в петлю… Знала бы, вышла… Ужас какой! – покачала головой Лидочка, ладонями обжав щеки.

– А когда выходила, ничего не сказала? – верный своему оперскому долгу, спросил я.

– Сказала… Сказала, что не может она больше жить. Грязи, говорит, очень много.

– Где много грязи, на моих штанах?

– Нет… То есть я подумала, что да. Но теперь я понимаю, что грязи в ней много… Ведь столько мужиков через себя пропустила… И я такая же…

Лидочка, как будто смекнув что-то в уме, закрыла вдруг ладонями свое лицо и отвернулась от меня.

– Да и я такая же грязная!

Мне ничего не оставалось, как вылезти из ямы, подойти к ней и обнять сзади.

– Забудь.

– А ты сможешь забыть? – горько всхлипнула она. – Ты сможешь забыть, кем я была?

– Может, и была, но не по своей же воле.

– Не по своей… Все так чудовищно… И все из-за тебя!

Именно этих обвинений я и боялся. Сбитый с толку, я отстранился от Лидочки и взялся за дело. Стащил мертвое тело на дно ямы, забросал его землей. Хотел осенить могилу крестным знамением, но рука застыла в воздухе. Я не священник, чтобы совершать погребальный ритуал. Хотя крест из двух прутков на земляном холмике установил.

– Ну вот и все, – сказал я, сняв с головы армейскую кепку.

– Ты меня, пожалуйста, прости, – сказала Лидочка.

Она подошла ко мне, крепко прижавшись грудью к моей руке.

– Ты ни в чем не виноват.

– Виноват. Ничего бы не было, если бы ты не связалась со мной.

– Но ты же не хотел мне зла.

– Можешь не сомневаться.

– Правда, что ты искал меня?

– Искал. И нашел… Мы всегда будем вместе.

Увы, но я готов был пожертвовать своей холостяцкой жизнью ради того, чтобы Лидочка была счастлива. Чтобы она не полезла в петлю, как это сделала в свое время Татьяна Зуйко, а сегодня и наша спутница Инна. И еще вчера в женском бараке я видел обрезок петли, в которой удавилась неизвестная мне рабыня…

Я не задумывался над названием синдрома, который наблюдался у девушек на переходном этапе от полной психонаркотической зависимости к частичному просветлению. Но именно на этой стадии сейчас находилась Лидочка, и, разумеется, мне совсем не хотелось, чтобы она сошла с ума и лишила себя жизни.

– Я хочу поскорей забыть этот кошмар.

– Сначала от этого кошмара нужно избавиться… Уходим!

У меня было лишь приблизительное представление относительно того, где мы находимся, и то я больше опирался на интуицию, чем на реальные факты. Я предполагал, что база Огонька где-то недалеко отсюда. Если так, то нужно было следовать на юг, чтобы выйти к притоку Тунгуски, где я оставил свою лодку. Но это слишком, потому что название этой реки на скальном обрыве не выбито, и если я даже выйду к ней, то просто-напросто затеряюсь в догадках, она это или не она.

– Куда? – спросила Лидочка.

– К реке, – уверенно сказал я.

– К какой?

– К любой… Здесь все реки ведут к Тунгуске. Свяжем плот и сплавимся вниз по течению.

Я помнил карту и знал, что вдоль Подкаменной Тунгуски находятся поселки и деревни, где мы бы с Лидочкой смогли найти временный кров и кусок хлеба. Нам бы перевести дух, а потом мы как-нибудь сплавимся по Тунгуске до самого Енисея. А там уже на теплоходе вверх по течению доберемся до Лесосибирска. Оттуда уже можно будет связаться с Москвой. Был у меня там один знакомый товарищ, через него я и выйду на следственный комитет федерального уровня. Территориальным органам правопорядка я, увы, в таком деле не доверял…

Но сначала нужно добраться до реки, по которой можно было спуститься к Тунгуске. И еще надо было думать, как отбиться от возможных патрулей, которые Пальмир наверняка разослал по всей округе. И если вдруг мы наскочим на егерский разъезд, обойдем его седьмой дорогой, потому как мне памятно, чем закончилось наше общение со страшим лейтенантом Давыдкиным.

Я боялся думать о еде, которая могла вернуть меня в прежнее скотское состояние, но и не мог забывать о ней, потому что голод крепко держал меня за нутро. К тому же я понимал, что без пищи мы с Лидочкой долго не протянем, поэтому, прежде чем покинуть зимовье, сунул руку за печку, чтобы достать из тайника спрятанные консервы. Но там ничего не было. Только пыль и паутина, как сеть рыбой заполненная дохлыми комарами.

– А где консервы? – недоуменно спросил я у Лидочки.

– Какие консервы? – удивилась она.

– Сардина в масле, две банки. Я их вчера нашел, сюда спрятал.

– Зачем? – в ее голосе послышалось возмущение.

– Про запас.

– Я от голода умираю, а у него консервы были.

– Были да сплыли. Вопрос, куда?

– Может, Инна взяла?.. – вспоминая, наморщила она лоб. – Кажется, она копалась за печкой… Да, да, я слышала… А там консервы были? Вот же сволочь!

– Тихо, тихо, нельзя так о мертвой…

– А ей можно было за волосы нас таскать и бить?

– Может, подробности вспомнишь?

– Может, по пути? – спросила Лидочка. – Идти уже надо.

– Да, надо, – кивнул я.

Но все же потратил немного времени, чтобы еще раз обойти по кругу наше зимовье. Если Инна украла консервы, она должна была вскрыть их, съесть и выбросить банки где-то рядом с домиком. Но я не нашел ни одной даже ржавой жестянки.

А если она съела консервы, она должна была насытиться и потому вернуться в состояние полной психической заторможенности. Тогда бы она не полезла в петлю.

– Ну, мы идем? – нервно спросила Лидочка, с напряжением всматриваясь в сторону, откуда вероятней всего могла появиться погоня.

И, не дожидаясь меня, направилась прочь от зимовья. По идее, я должен был последовать за ней. Но я выбрал несколько иной маршрут и позвал девушку за собой.

– Нам не туда, нам сюда нужно! – протестующе замахала руками Лидочка.

Но я остался верен себе, и ей пришлось бежать за мной.

Я шел в направлении, которое, по моему мнению, могло вывести нас к реке, а по этой речушке можно было выйти к Тохомке. Но шел я не наобум, а по следу, который кто-то оставил здесь совсем недавно. Примятая трава, сломанная веточка… Вскрытая консервная банка, вторая… Та самая сардина в масле…

Я задумался, глядя на приземистый домик, уже почти скрывшийся в зарослях карликовой березы. Зачем Инне понадобилось так далеко уносить банки? Может, она боялась, что я найду их и узнаю тайну исчезновения неприкосновенного запаса?..

Банки были вскрыты аккуратно, надрезы ровные, без рваных надрывов и вмятин. Так жесть можно разрезать только ножом, а в распоряжении Инны был только топор… Но какими бы плавными ни казались мне надрезы на жестяном кругу, заусеницу я все-таки обнаружил, а рядом с ней – следы крови. Я вспомнил свежий порез на руке покойницы и представил, с какой жадностью она уплетала консервы, пальцами выхватывая из банки куски рыбы…

Все можно было объяснить, кроме одного. Чем Инна могла вскрыть консервные банки? Ясно же, что не топором… Может, у нее в кармане был нож? Но ведь я ничего не обнаружил… Может, нож она тоже выбросила, но зачем?

– Вот же сучка! – раздосадованно сказала Лидочка, глядя на пустую консервную банку.

– О покойниках не надо плохо, – в раздумье напомнил я.

– Ты же хотел подробности узнать, – горько и с душевным надрывом усмехнулась она.

– Пошли.

Я отбросил жестянку в сторону и, поправив на плече автомат, шагнул в неизвестность.

– Если бы ты знал, как она над нами издевалась! – вдогонку мне сказала Лидочка.

– Кто? Инна?

– Ну не я же!.. Она у нас надсмотрщицей была. Мы руду дробили, а она командовала нами. Кто не слушался, тех она била!

– А что, были такие, кто не слушался? – удивленно спросил я. – У нас, например, все бригадира слушались…

– А ты?

– Тоже слушался, пока не прозрел.

– Я тоже прозрела… – неуверенно сказала Лидочка. – Ну, не совсем, но понимала, что меня закодировали… Ужасное состояние. Гребешь, как раб на галерах, еще этому и радуешься… Если нас вдруг поймают, я обратно не вернусь. Лучше застрелюсь!

– Не надо стреляться. Нормально все будет. Прорвемся… Значит, Инна у вас надсмотрщицей была? А почему она тогда в бараке оказалась?..

– Кому-то из начальства не угодила. Закодировали ее и в барак отправили. На самое дно, что называется, сбросили…

– Закодировали, сбросили. Как все просто. Как будто не человек, а мусор какой-то…

– Ты сам в этой упаковке был, сам все понимаешь.

– Да уж, да уж…

Я замолчал, чтобы не тратить силы на разговор. Дорога трудная, сплошной бурелом – стволы деревьев на пути, как препятствие для лошадей на конкуре.

А скоро мы и вовсе уткнулись в болото. Сначала почва просто колыхалась и хлюпала под ногами, а потом начались непроходимые топи. Такое ощущение, что в этих местах снимали фильм «А зори здесь тихие».

– Не пройдем, сгинем, – отчаянно мотнула головой Лидочка.

– Если здесь болото, значит, где-то рядом река.

Я был похож на оптимиста, который, вляпавшись в коровью лепешку, надеется прибавить в росте на сантиметр-два, потому как навоз – превосходное удобрение.

– Тупик это, а не река, – покачала головой Лидочка и, привычно уже отмахнувшись от облачка гнуса, обессиленно села на гнилую корягу. – Не туда пошли… Да и я не туда нас вела, – немного подумав, добавила она.

– А куда нужно? – спросил я, вспомнив, как вчера ночью она вывела нас к зимовью.

– Обратно возвращаться.

– Куда – в Огонек или на рудники?

– В Огонек, туда все свозят…

– Что все?

– Золото… Да дело не в том. Дело в вертолете… Мы отсюда только на вертолете сможем выбраться…

– Ну, есть и другие пути, – сомневаясь в этом, поскреб я опухшую и зудящую от укусов щеку.

– Тупик вижу, а путь – нет.

– Вертолет наверняка охраняют.

– Само собой. Но у нас оружие…

– Против толпы мой «Бизон» хорош только в стаде себе подобных. А он один… Я, может, и авантюрист, но не до такой же степени. Нет, ничего хорошего из этого не выйдет, – категорично мотнул я головой. – А плохого и в тайге полно…

– Я же видела, как ты охранников раскидал. Сколько их было? И ты один против них, без оружия…

– Мне просто повезло.

– И сейчас повезет! Я знаю, где вертолетная площадка!

– Возле «Сель-Клуба»?

– Ну вот, и ты знаешь! – обрадовалась Лидочка.

– Не знаю, а предполагаю. Вертолет я там не видел…

– А я видела. Нас на вертолете сюда привезли. А потом был этот ужасный… э-э, Илья Семенович… Да, я слышала, как пилоты переговаривались. Они сказали, что обратным рейсом золото повезут… Представляю, сколько там золота!

– Сколько?

– Да килограмм тридцать, не меньше. Его раз в две недели вывозят…

– Куда?

– Этого я не знаю… Наверное, туда, откуда нас привезли. В Черногайск, я думаю…

– Ты умеешь управлять вертолетом?

– Нет.

– Я тоже.

– Но мы можем захватить пилота!

– Мало того, что миссия невыполнима, она еще усложняется…

– Ну почему невыполнима? На тебе форма охранника, подойдешь к вертолету, а там…

– Что там? – оборвал я потянувшуюся паузу.

– Не знаю… – обескураженно мотнула головой Лидочка. И с отчаянной надеждой посмотрела мне в глаза: – Ты сильный, ты обязательно что-нибудь придумаешь…

– А если нет?

– Тогда мы навсегда останемся в этой тайге. Нас или убьют, или вернут на рудник… Как ты думаешь, что лучше?

В ответ я, плотно сжав губы, надул щеки. Знак вопроса и восклицания в конце длинной фразы из сплошных сомнений. Как тот былинный богатырь, я стоял на перепутье трех дорог. Прямо идти – в болоте сгинуть, вправо – от гнуса и голода смерть принять, влево – глядишь, и прорвемся…

Глава 19

Я выбрал третий путь. И чем ближе подходил к вертолету, тем жирней и ощутимей становился мой шанс на спасение.

Лидочка, оказалось, знала дорогу к Огоньку, вывела меня к поселку, на окраине которого, как на заказ, между клубом и плотной стеной подлеска, опустив к земле лопасти, стоял «Ми-2».

Приближаясь к поселку, я больше думал о том, чтобы обойти его стороной, чем о захвате вертолета. Отсюда я уже мог найти место, где была спрятана моторная плоскодонка, на которой можно было выйти в Подкаменную Тунгуску. Но из зарослей подлеска, куда уверенно провела меня Лидочка, я увидел вертолет, возле которого под присмотром одного охранника нервно прогуливался пилот. Небо затягивалось грозовыми тучами, и он явно торопился поскорей убраться из этих мест. Но, видимо, он должен был забрать на борт какой-то груз, поэтому и не мог взлететь немедленно.

Мы с Лидочкой уже придумали, под каким предлогом подойдем к вертолету. Мне придется изображать охранника, а ей – пойманную мной беглую рабыню, которую я должен отконвоировать в «Сель-Клуб» мимо вертолета. Ситуация сейчас как раз располагала к такому спектаклю. Охранник на площадке находился в гордом, но беспомощном одиночестве. Его я уложу на траву, а пилота загоню в кабину, и мы под моим чутким руководством поднимемся в воздух, а там уже будет видно, куда лететь. Хорошо, если запаса горючего хватит до самого Черногайска.

Я прикинул, сколько времени нам потребуется, чтобы добраться до вертолета. Минут десять, не меньше. От «Сель-Клуба» до площадки ближе, к тому же к ней проложена гравийная дорожка. Если бегом, то путь от клуба до винтокрылой машины у охраны займет минуты две. А если на машине?.. В любом случае разница во времени явно не в нашу пользу, тем более что люди Пальмира могли открыть стрельбу по вертолету от самого клуба. Но как быстро охрана базы отреагирует на захват вертолета? Может, нам перекроют кислород в самом начале пути, едва мы с Лидочкой высунемся из подлеска, но если повезет, нам все-таки позволят подняться в воздух… Всего один охранник и фактически беззащитный пилот. Чертовски соблазнительная комбинация, и чтобы ее использовать в полной мере, я должен был начать действовать прямо сейчас.

Но у Лидочки было иное мнение.

– Рано, – упрямо покачала она головой.

– Почему?

– Положись на мою интуицию.

Именно интуицией объясняла она то, что смогла вывести меня к поселку. И появление вертолета, как я должен был понимать, она угадала тем же местом. Может, потому она и думала, что я должен полагаться на ее чутье и дальше. Но я не спешил соглашаться с ней.

– Мне кажется, нужно спешить.

– Да, но не сейчас…

– А когда? Ты что, не видишь, пилот груз ожидает. Наверняка это золото.

– Вот с золотом и улетим.

– Такой груз будут хорошо охранять.

– Ничего. Охранников мы оставим здесь, а золото заберем с собой.

– Надорвемся.

– Нет… Там будет всего два человека… И много-много золота!

– Зачем тебе это?

– Не мне, а нам, – в предвкушении большой добычи мечтательно улыбнулась она. – Продадим этот презренный металл, купим дом на берегу моря, будем жить, как белые люди…

– Я не смогу жить как белый человек. Месяц-два, может, и выдержу, а потом меня снова в грязь потянет. Не забывай, я мент, а это уже диагноз…

– Я думала, мы заслужили право на золото, – с насмешливым укором посмотрела на меня Лидочка. – Но если хочешь, можешь сдать это золото государству.

– Неплохая, кстати, идея.

– Идея идиотская, но ты вправе поступать, как посчитаешь нужным.

– Я считаю нужным захватить вертолет прямо сейчас.

– И улететь без золота?! Ты хочешь, чтобы тебя подняли на смех твои же друзья?

– Это еще почему?

– Все очень просто. После того, как мы захватим вертолет, от этого поселка не останется и следа. И золотые прииски исчезнут. Рудник сровняют с землей. А без примет на местности его просто не смогут найти. Ты расскажешь своему начальству про золотую мафию, но ее следов здесь не найдут. Другое дело, если ты вернешься домой с золотой добычей…

– Говоришь ты убедительно, – в раздумье кивнул я.

– Поверь, моя интуиция меня не подведет. И сегодня же мы будем и на свободе, и с золотом…

– И стелешь ты мягко.

– Да, чтобы так же мягко с тобой спать… Так, а вот и движение началось, – с предстартовым волнением в голосе сообщила она.

От «Сель-Клуба» к вертолету двигался «уазик» с брезентовым верхом.

– Поверь, там всего двое, ну еще и водитель, – сказала Лидочка, нервно покусывая ноготь на большом пальце правой руки.

Я ей поверил, и, как оказалось, напрасно. Машина подъехала к вертолету, и оттуда вышли сначала два камуфлированных здоровяка, а затем сам Пальмир с портфелем в руке и в сопровождении телохранителя.

– А вот и золото, – сказала Лидочка, наблюдая, как парни вытаскивают из багажника внушительных размеров дощатый ящик.

– И тебя не смущает Илья Семенович? – с напряжением в голосе спросил я.

– А тебя?

– Меня больше смущает его телохранитель…

Парень был среднего роста, отнюдь не атлетического сложения, но мне очень не нравилась резкость дикой кошки в его движениях. И еще больше беспокоил висевший у него на боку такой же пистолет-пулемет, как и у меня. Кстати говоря, так же вооружены были и экспедиторы золота.

– Все равно, нам нужно идти…

– Надо, – подтвердил я и стволом автомата несильно ткнул ее между лопаток.

– Ты чего? – возмутилась она.

– Шнеллер, шнеллер!

– Так бы сразу и сказал!

Мы шли к площадке быстрым шагом, но на нас, похоже, никто не обращал внимания. Но все изменилось после того, как ящик скрылся в утробе вертолета, а вместе с ним в салон забрался и Пальмир. Его телохранитель остался у трапа, с пробудившейся вдруг бдительностью осматривая близлежащее пространство. Разумеется, его взгляд не мог не зацепиться за нас.

Парень подозрительно сощурился, всматриваясь в нас, и что-то сказал экспедиторам. Те дружно обернулись в нашу сторону, и один из них замахал мне рукой, требуя изменить направление. Им было все равно, кем я был, их коллегой или беглым рабом, их задача заключалась в том, чтобы не подпустить меня к ценному грузу. Им не нравилось, что мы с Лидочкой шли к вертолету, и направленные в нашу сторону стволы свидетельствовали о том, что в нас будут стрелять, если мы не свернем с этого пути.

Я не стал пытать судьбу и взял влево, в обход винтокрылой машины, рукой показав, что мне нужно в клуб. Телохранитель сунул голову в салон, что-то сказал своему боссу. Пальмира я не боялся, потому что таежный гнус изменил наши лица до неузнаваемости, а от глаз остались только узкие щелочки с распухшими краями.

Пальмир даже не соизволил высунуть нос из вертолета, но, видимо, все же отдал распоряжение насчет нас, и его телохранитель приглашающим жестом махнул мне рукой.

– Ствол брось и давай ко мне! – донесся до меня его окрик.

Но в ответ я лишь сморщил опухшее лицо и приложил свободную руку к уху. Дескать, громче кричи, а то ничего не слышу.

– Тебе говорят, ствол брось! – зычно заорал один из «инкассаторов».

Я видел, как вздулась при этом вена на его шее. Каких-то двадцать метров до него, совсем немного для прицельной стрельбы, но все-таки лучше подойти поближе.

– А-а! Понял! – с восторгом недоразвитого переростка крикнул я.

И толкнул Лидочку в спину, шепнув, чтобы она падала.

– Бросил! – громогласно возвестил я, глянув, как девушка растянулась по земле.

– Да не бабу брось, придурок! Ствол! – оскорбительно засмеялся «инкассатор».

И ему, и его напарнику было весело. Но телохранитель Пальмира отнесся к ситуации гораздо более серьезно. Он заподозрил опасную игру в моих действиях, и его палец шевельнулся на спусковом крючке. Но все же было в нем какое-то сомнение, и оно помешало ему исполнить свое намерение точно в срок. На какие-то мгновения он промедлил, и этого мне хватило, чтобы выпустить в него короткую очередь.

Под костюмом у него мог находиться бронежилет, поэтому я метил в голову. К счастью, мне приходилось стрелять из пистолета-пулемета в тире, и эти занятия сейчас мне очень пригодились. Инструктор поставил бы мне твердую «пятерку», глядя, как мой противник удивленно смотрит на меня стекленеющим взглядом. Одна пуля попала телохранителю в шею, другая в лоб. Но я не стал смотреть, как рушится на землю его мертвое тело. В сфере моих убийственных интересов находились «инкассаторы», а стволы их автоматов были повернуты в мою сторону. В запасе у меня было не больше секунды…

Я выстрелил в парня, чей палец крепко лежал на спусковом крючке. Но к тому моменту, как я смог перевести огонь на его напарника, тот успел вскинуть ствол автомата на уровень моей груди. Выстрелили мы одновременно. И под грохот короткой очереди я ощутил сильный удар в кость грудной клетки. Меня отбросило назад метра на два. Оружие вывалилось у меня из рук, но на ногах я удержался, если не считать, что ткнулся в землю коленом.

Меня спасло, что пилоты находились уже в кабине, а водитель «уазика» увел свою машину с площадки. В меня мог выстрелить только Пальмир, чей силуэт я увидел в дверном проеме. Но то ли у него не было оружия, то ли он испугался, так или иначе смертельный огонек в сумраке салона так и не вспыхнул.

И еще меня спасла Лидочка. Она подобрала с земли мой пистолет-пулемет и со всех ног ринулась на штурм вертолета. Возможно, у Пальмира и возникла мысль закрыть и заблокировать дверь, но Лидочка не позволила ему сделать это: слишком стремительной была ее атака. Сначала она выпустила в салон короткую очередь, а затем забралась внутрь сама.

Перед глазами у меня качалось и расплывалось красное марево, рот был заполнен кровью, дышал я через силу, сознание по нисходяще-закручивающейся спирали ввинчивалось в черную и страшно шумящую пропасть. Но все же я нашел в себе силы, чтобы встать на ноги и преодолеть кажущийся бесконечным путь к вертолету, чьи лопасти уже с грохотом вращались у меня над головой.

К счастью, небольшой дощатый трап перед посадочной дверью был еще не убран, и только благодаря этому я смог забраться внутрь вертолета. Лидочка стояла, прижавшись спиной к иллюминатору, одной рукой она держала на прицеле пилота, другой принимала у него пистолет. На ее губах играла улыбка, которой она приветствовала это добровольно-принудительное разоружение. Но ее радость растворилась в недоуменной гримасе, которой она восприняла мое появление.

Мне пришлось переступить через мертвого Пальмира, чтобы добраться до кресла, за которым стоял ящик с грузом. Это отняло у меня последние силы, и только каким-то чудом я смог дотащить свое тело до кресла. Правда, удержаться на нем я не смог и сполз на пол, скользнув ногой по лужице крови, вытекающей из-под головы убитого.

Вертолет угрожающе взревел, завибрировал, но мне уже было все равно. Я бы ничуть не испугался, если бы узнал, что мы вот-вот взорвемся. Гаснущее сознание уже не воспринимало никакие раздражители – ни внешние, ни внутренние. Если умру, так тому и быть…

И все же я пришел в сознание. Боль жгла меня изнутри, давила грудь, но происходило это как-то мягко и даже приятно. В душе суматоха, но не волком выть хочется, а в медные трубы дуть от непонятного восторга. Казалось, что тяжелое ранение было наградой за те страдания, которые я претерпел в тайге. Ведь там меня мучили не только голод, гнус и усталость. Я хотел чего-то такого, от чего моя душа могла бы развернуться и заиграть диковинной гармонью. Что-то вроде этого и происходило сейчас со мной.

Я попробовал пошевелить рукой, но не почувствовал ее. Мышцы непослушные и тяжелые, будто чугунные. И ноги мне тоже не повиновались. Но меня это почему-то обрадовало. Параноидальное какое-то ликование… Что же со мной такое происходит?

Вертолет мелко лихорадило и болтало от турбулентных завихрений, я полулежал на разобранном кресле, а рядом со мной сидела Лидочка. Автомат ее был направлен в сторону пилота, а глаза смотрели на меня.

– Очнулся? – злорадно спросила она.

В салоне было шумно, но девушка говорила громко, и я отчетливо слышал ее голос. Ответить, правда, не мог, спазм сжимал мне горло…

– Ничего, еще немного поживешь. Пока доза не выйдет.

Она заметила вопрос-восклицание в моих глазах и ядовито усмехнулась:

– Я тебе укол сделала. Догадайся, какой?

Я кивнул. Потому что сообразил, что Лидочка ввела мне в вену тот самый наркотик, который держал меня в плену столько времени. Именно его мне и не хватало в последнее время. Именно поэтому рана в груди не доставляла мне изнуряющих страданий. Пока не доставляла. Когда закончится действие наркотика, я снова окажусь в объятиях смерти, и она уже не выпустит меня.

– Ты сообразительный мужик, Петрович, – в ехидной улыбке скривила губы Лидочка. – Потому и не стал ждать, что я потащу тебя за собой…

Я согласно кивнул. Было у меня большое сомнение, что Лидочка возьмет меня с собой в полет, поэтому я и превозмог себя, чтобы забраться в салон вертолета. Правда, усилия мои были тщетными. Как я ожидал, Лидочка показала свое истинное лицо.

Врала она про интуицию. И про то, что находилась в рабстве у Пальмира. И не Инна была надсмотрщицей над ней, а наоборот. Рабыня созрела для того, чтобы сбросить с разума оковы и открыть мне глаза на Лидочку, за то и пострадала…

Слишком много несоответствий было в поведении Лидочки. А на одной из стоянок, по пути к Огоньку, я незаметно сунул руку в карман Лидочкиного плаща и обнаружил там выкидной нож с мощным клинком. Тогда мои догадки и получили наглядное подтверждение.

Теперь я понимал, почему охранник, которого я допрашивал в бараке, все время посматривал на Лидочку. Она подавала ему знаки за моей спиной, тем самым наводила его на правильные ответы. Она снова повела со мной игру, но на этот раз роль ключевой фигуры решила взять на себя. В конце концов ее замыслы привели нас к золоту. Она все продумала, просчитала и теперь могла праздновать победу.

– И… Ин… Инна… – через силу выдавил я.

– Да, это я убила эту дрянь, – хищно сощурилась Лидочка. – Все было очень просто. Накормила ее рыбой и заставила влезть в петлю… Сначала накормила, а потом заставила… Наркотик в пищу подмешивают, чтобы он всегда держал раба за горло. Но и без наркотика еда все равно тупит, на старых дрожжах… Это ты понял, что нужно делать, чтобы спастись. Потому что ты сильный… Ты очень сильный… Поэтому я и поставила на тебя. Хотела просто посмотреть, во что ты превратился. Оказалось, ничего. А потом ты и вовсе меня удивил…

Не ожидала Лидочка, что я приду к ней в барак на следующую же ночь. А я пришел. И она пришла, узнав об этом. Сначала я удивил ее, а потом стал ее лошадкой, на которой она выехала к золоту.

– С… С-су…

– Можешь называть меня как угодно, это уже ничего не изменит… Ты прости меня, Петрович, но я все время обманывала тебя… – Лидочка сощурила глаза в самодовольной улыбке, мысленно прокручивая события последнего времени и упиваясь своей победой. – Если бы ты прижал к стенке главного врача, ты бы узнал, что медсестрой я стала сразу после того, как ты поступил в отделение. Да, Петрович, да, я пришла тогда за тобой. Тебя нужно было выводить из игры. Я могла бы убить тебя уже тогда. Но ты сам себя спас… Я тогда и не знала, кто такой Горожанов. Ты сам описал мужчину, который мог похитить Галочку. А потом составил его фоторобот. Мне ничего не оставалось, как согласиться с тобой. Ты взял ложный след… Но все-таки мы решили от тебя избавиться. Но вопрос о твоей ликвидации уже не стоял, тебя просто решили подставить. Но вышла осечка, труп мы тебе подложили, но не смогли вовремя сообщить. Ты успел вывезти труп. Это тебя и спасло…

Я вспомнил, как Лидочка рассказывала мне, как ее «подруга» уезжала с каким-то мужчиной. Она просто сказала, что это был толстяк на джипе. А меня черт дернул навязать ей свиной пятак и посадить его на «икс-пятый» «БМВ» серебристого цвета. А она была тому только рада…

Выходило, что к похищению Свирцевой Горожанов никакого отношения не имел. И уж тем более не он ее убивал… Галину заставили умертвить Шрама, после чего избавились от нее самой. И за этим стояла Лидочка, которая затем исчезла сама… Я вспомнил, как ездил домой к ее родителям, но дверь мне тогда никто не открыл. Потому что она заведомо дала мне ложный адрес, по которому, возможно, вообще никто не проживал. Эх, если бы я тогда успел навести справки… Впрочем, если бы я еще тогда, в Черногайске, узнал, что Лидочка подставная фигура, все равно не смог бы выйти на нее, если бы не пустился в таежную авантюру.

Значит, Горожанов не имел отношения к похищению Свирцевой, равно, как и к убийству Зуйко. А то, что он с Татьяной, возможно, выходил в приват, ничего еще не значило… Но ведь Пальмир говорил, что Горожанов имел важное отношение к их организации, его даже не хотели убивать, чтобы вывести из игры… Но можно ли верить Пальмиру?

– Ты сам придумал Горожанова. А мы всего лишь тебе подыграли. И я подыгрывала, и Пальмир, – будто отвечая на мой вопрос, сказала Лидочка. – Зачем ты искал Пальмира? Чтобы узнать про Горожанова? Ты и узнал то, что хотел узнать… На самом деле Горожанов для нас никто. Так как теперь и Пальмир для меня… И тебя скоро не будет… Ты классный мужик, Петрович, и ты мне очень нравишься, но, извини, нам не по пути…

– Сука… – все-таки сумел выразить я свою мысль полноценным словом.

– Ты прав, – задумавшись, кивнула она. – Но я не всегда была такой… У меня был мужчина, я его очень любила, а потом появилась Танька, и все рухнуло. А в чем я была тогда виновата? В том, что Танька была красивей меня? Но это же несправедливо… Не знаю, понял ли ты, о какой Таньке идет речь. Да, та самая Танька, с которой все и началось. Хотя началось все еще до того, как ее убили. Это я придумала свозить в Черногайск красивых девушек, делать на них деньги. И Танька была первой, кого мы привезли… Наркотик, гипноз, все очень просто… А потом я ее убила. Вернее, она сама влезла в петлю… И все потому, что на нее был очень высокий спрос. Потому что я завидовала ей. И не только ей… Такая вот я сука и стерва… Кстати, богатая стерва, – кивком головы показала она на ящик за креслами. – Я столько лет работала на них, как проклятая! И что за это имею? Жалких двести тысяч долларов на счету? И это при том, что они зарабатывали миллионы! И еще на рудники меня спихнули, в эту дыру. Еще бы чуть-чуть, и Пальмир бы меня саму рабыней сделал. Потому что не ценил. Потому что я не интересовала его как женщина. Он привык только с красотками… Ненавижу красоток! – забилась в истерике Лидочка. – Ненавижу!!!

Какое-то время она молчала, крепко сжав кулак свободной руки. В приступе остервенения она запросто могла нажать на спусковой крючок и застрелить пилота. Но смерть в авиакатастрофе меня не пугала. Потому что мне все равно суждено было умереть. Лидочка раскрыла мне правду вовсе не для того, чтобы я раскрыл ее миру. Эту тайну я должен был унести на тот свет.

Впрочем, тайну она раскрыла не полностью. Я так и не узнал, кто стоял во главе всей преступной организации, а также то, кто конкретно убил моего друга Юру Стеклова. Но зачем это мне, если все равно умирать?..

А умирать не страшно. Во всяком случае, пока наркотик убаюкивал вязкий кокон моего сознания, смерти я не боялся. Скорее даже желал ее. Ведь лучше умереть сейчас, пока боль не навалилась на меня всей тяжестью полученного ранения. Если это случится, умирать я буду в страшных муках и судорогах.

– Спасибо тебе еще раз, Петрович, – стряхнув с себя бесноватую злость, сказала Лидочка. – Ты помог мне взять достойную награду за мои труды. Но, извини, тебе уже пора умирать. Я благодарна тебе за все, что ты для меня сделал, поэтому ты умрешь красиво… Скажем за это спасибо Илье Семеновичу, у него здесь целый запас…

С этим словами она подняла с полу портфель, вынула оттуда заправленный шприц, сняла с него колпачок.

– Он и сам крепко сидел на игле, – пояснила Лидочка. – Только вот закодировать его было некому. Но ничего, все это уже в прошлом. И для него, и для тебя…

Из того же портфеля она вынула жгут, перетянула мне руку повыше локтя.

– Жаль, кулачком ты поработать не сможешь, – сказала она, нащупывая вену.

Видимо, мой организм очень не хотел соглашаться с убийственной правотой ее слов. Да и я сам попытался напрячь мышцы, чтобы привести в движение руку. И мне удалось сжать и расслабить кулак.

– Петрович, ты супер! – восхитилась Лидочка. – Все ты можешь, все у тебя получа…

Она осеклась на полуслове, осознав, чем угрожает ей моя активность. Отбросила в сторону шприц, вскочила на ноги, чтобы убраться подальше от меня. А я, осознав, что руки слушаются меня, потянулся за ней. Но слишком поздно понял, что смогу ее поймать, да и рука двигалась слишком заторможенно, и силы в ней было едва-едва.

Лидочка могла бы отступить на безопасное расстояние и тогда уже выпустить в меня очередь из автомата. Стрелять она умела, в этом я уже убедился. Но вдруг вертолет провалился в глубокую воздушную яму, и Лидочка, не удержавшись на ногах, рухнула прямо в мои объятия.

Я не зевал и прижал ее к себе так, чтобы она не смогла пустить в ход свое оружие. Изловчившись, провел удушающий прием, а когда девушка потеряла сознание, связал ей руки за спиной тем самым ремнем, на котором повесилась Инна.

Наркотик, который ввела мне Лидочка, помогал мне оставаться на плаву и дальше. Я заставил пилотов лететь в Лесосибирск в надежде, что в местном РОВД не найдется заинтересованных лиц вроде старшего лейтенанта Давыдкина.

Эпилог

Я готов был убить Семиряднова за его фирменную улыбку.

– Ты еще жив, Петрович? – весело, но себе на уме воскликнул он.

И не поймешь, то ли шутит Олег, то ли нет.

– А тебе это не нравится? – спросил я, положив на больничную тумбочку книгу.

Надо было принимать гостя, каким бы он ни был.

– Мне нравится. А кое-кому – нет. Клуб закрыли, девочек развезли по домам. Скучно стало в Черногайске. Скучающие точат на тебя зуб… А если серьезно, то правильно ты все сделал.

– Ты, кстати говоря, тоже, – одобрительно кивнул я.

Я смог довести вертолет до Лесосибирска, но во время посадки потерял сознание. Местная милиция быстро во всем разобралась. И меня в чувство привели, и Лидочку вместе с пилотом в камеру определили. На ящик с золотом слетелись федеральные службы, и карательный маховик оперативно-следственных мероприятий закрутился с такой силой, что от незаконных приисков не осталось и следа. Рабов, насколько я знал, всех нашли, собрали в одном месте, сейчас они проходят курс реабилитации. Глядишь, скоро Варвара ко мне заглянет по пути в свой Воронеж, может, спасибо мне скажет.

Досталось и главному дельцу, обосновавшемуся в Черногайске и открывшему здесь клуб «Эдельвейс». Это он заказал меня, натравив киллеров, но пока в этом не сознался… Кстати говоря, это был вовсе не Карабанов, на которого я грешил в прошлом. Сейчас, после всех испытаний это прошлое казалось далеким-предалеким.

– А ты на меня собак вешал, – улыбнулся Олег.

– И на Горожанова тоже, – добавил я, сожалея о своих заблуждениях.

Горожанов действительно не имел никакого отношения к убийству Зуйко и к последовавшим вслед за этим преступлениям. И Олега предательством заклеймил. Надо будет перед ним извиниться. Ведь он очень здорово помог мне.

– Кстати, Лида наконец дала показания, – сказал Семиряднов. – Призналась, что лично убила Галину Свирцеву…

– А Стеклова кто убил?

– Бригада у нее своя была. Жерновой, Шрам – как раз оттуда. Был еще один. Третий и такой же лишний. Ты его очень серьезно ранил, так что Лидочка пристрелила его с легкой душой… Не в обиду тебе будет сказано, мне она сразу не понравилась. Потому мне и расхотелось объявлять Горожанова в розыск…

– Не зря же ты у нас начальник следственного отдела, – без всякого ехидства сказал я.

– Ну, тебе тоже воздастся, – поощрительно улыбнулся Семиряднов. – Такой гадюшник разворошить, это, знаешь ли, дорогого стоит…

Я был благодарен Олегу за то, что он не побоялся рискнуть своей карьерой, чтобы спасти меня от тюрьмы. Мне вдруг очень захотелось выпить с ним по сто грамм в знак полного примирения. Но я должен был сдерживать себя от такого желания. Потому что после ста грамм мне захочется принять дозу наркотика, на который подсадил меня Пальмир. Все время, что я работал на него, меня кормили пищей с добавкой этой порабощающей дряни. Отсюда и наркотическая зависимость. Но самое страшное уже позади, а с последствиями я обязательно справлюсь. И в груди рана заживет, и в простреленной душе…

Content

Владимир Колычев
Невеста мафии

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог