Генри Миллер

Книга о друзьях (Book of Friends)

КНИГА ПЕРВАЯ.

О ДРУЗЬЯХ

Стасю

Это мой самый первый друг. Мы познакомились на улице, в Четырнадцатом округе, о котором я уже столько раз писал. Нам обоим едва исполнилось пять лет. Естественно, у меня были хорошие приятели и прежде (я всегда легко заводил друзей), но моим первым настоящим другом, верным товарищем, почти братом стал именно Стасю. Впрочем, Стасю он был только дома, и никто из нас не осмеливался так его называть, потому что это польское имя, а он не хотел, чтобы мы думали, что он поляк. На самом деле Стасю — это уменьшительно-ласкательное от Стэнли. Никогда не забуду звучное стаккато его тетки, разносящееся на всю улицу: «Стасю, Стасю, где ты? Иди домой, уже поздно!» До самой смерти я буду помнить этот голос и это имя.

После того, как Стэнли остался круглым сиротой, мальчика усыновили его тетя и дядя. Тетка, колоссальных размеров дама, с грудью, похожей на два кочана капусты, была одной из самых милых и добрых женщин, которых я когда-либо встречал. Она действительно заменила Стэнли мать, и еще неизвестно, было бы ему лучше с настоящей матерью. А вот с дядей ему не повезло. Этот тупоголовый пьянчуга владел мужской парикмахерской на нижнем этаже нашего дома. В моей памяти до сих пор живы страшные воспоминания о том, как он гонялся за Стэнли по улице с бритвой в руке, изрыгая проклятия и грозясь отрезать мальчишке голову.

Хоть Стэнли и не приходился дядюшке родным сыном, необузданный характер он словно унаследовал от пьяницы-парикмахера. Он ненавидел, когда над ним насмехались. Чувства юмора у него не было и в помине — ни тогда, ни потом. Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется странным, что позже он вдруг так полюбил словечко «забавно» — когда стал мечтать о карьере писателя и принялся строчить мне длинные письма из форта Оглетхорп или Чикамауга, где находился его кавалерийский полк.

В детстве ничего забавного в нем не было. Напротив, его лицо всегда сохраняло выражение мрачной замкнутости и неприкрытой недоброжелательности. Если мне случалось его разозлить — а мне случалось, и нередко, — Стасю бросался на меня с кулаками. К счастью, обычно мне удавалось спастись бегством, но, когда погоня затягивалась, становилось по-настоящему страшно, потому что взбешенный Стасю совершенно терял над собой контроль. Хотя мы были примерно одинакового роста и телосложения, попадись я, преимущество оказалось бы на стороне более сильного Стасю, а значит, быть бы мне избитым до полусмерти.

В таких случаях я старался оторваться от него и, как только это удавалось, прятался где-нибудь на полчасика, а потом незаметно проскальзывал домой. Стэнли жил на другом конце квартала, в таком же захудалом трехэтажном домике, что и мы. Мне приходилось быть очень осторожным, пробираясь домой: я боялся, что он все еще подкарауливает меня где-нибудь поблизости. Зато на следующий день встреча с ним не представляла ни малейшей опасности — Стэнли отходил так же быстро, как и взрывался. Обычно он встречал меня кривой улыбкой, мы пожимали друг другу руки, и инцидент был исчерпан — по крайней мере до следующего раза.

Может показаться странным, что я по-настоящему сдружился с таким в общем и целом некомпанейским парнем. Мне и самому трудно это объяснить, и, наверное, лучше даже не пытаться. Не исключено, что уже в том нежном возрасте я испытывал к Стэнли острую жалость, зная, как жестоко обращается с маленьким сиротой дядя-пропойца. Его приемные родители были бедны, намного беднее моих. Стэнли оставалось только завидовать моим игрушкам, трехколесному велосипеду, пистолету, не говоря уже о некоторых других привилегиях. Особенно его раздражала, как сейчас помню, моя одежда. Дело в том, что мой отец был достаточно преуспевающим портным и уж в чем, в чем, а в одежде мог потакать любым своим прихотям. Мне и самому было неловко щеголять в таких великолепных нарядах, тогда как остальные ребята ходили в каком-то тряпье. Зато моих родителей грела уверенность, что я среди этих бедолаг выгляжу как настоящий лорд Фаунтлерой. Естественно, они и не подозревали о том, как сильно я все это ненавижу, ведь нормальному парню хочется ничем не отличаться от других пацанов в шайке, а не светиться среди них великосветским уродом. Когда кто-нибудь из ребят видел меня на улице с мамой за ручку, надо мной тут же начинали глумиться и обзывать маменькиным сыночком, от чего я морщился, как от боли. Матушка моя, разумеется, не уделяла ни малейшего внимания ни насмешкам, ни моим чувствам. Должно быть, она думала, что делает мне большое одолжение, если вообще снисходит поразмыслить о таких пустяках.

Так я очень рано, еще ребенком, потерял последнее уважение к матери. Свою роль в этом сыграло и то, что каждый раз, приходя в гости к Стэнли и встречая там его тетку, эту очаровательную бегемотиху, я млел от восторга. Тогда я этого не понимал, но сейчас-то знаю: я чувствовал себя таким свободным и счастливым в ее присутствии, потому что в ее отношении к Стоили сквозило чувство, которого я не подозревал за матерьми, — нежность, тогда как дома я постоянно наблюдал только муштру, критику, шлепки и угрозы… Хотя… Может быть, мне теперь только так кажется?..

Моя мать, к примеру, ни разу не предложила Стэнли внушительный кусок ржаного хлеба, щедро намазанный маслом и посыпанный сахаром, как это всегда делала его тетя во время моих визитов. Мать неизменно встречала моего приятеля словами: «Не шумите и уберите за собой, когда закончите играть». Ни тебе хлеба, ни пирога, ни дружеского похлопывания по спине, ни «как поживает твоя тетушка?», ни-че-го. «Не вздумайте мне мешать» — это все, что она хотела до нас донести. Стэнли приходил ко мне редко, может быть, его смущала именно недружелюбная атмосфера. Чаще всего он наведывался, когда я поправлялся после какой-нибудь болезни. Чем я только не переболел в детстве: ветрянка, дифтерия, скарлатина, коклюш, корь… Стэнли же никогда не хворал (по крайней мере я не помню), да и в такой нищей семье, как его, особенно не поваляешься…

Чаще всего мы играли на нижнем этаже, где мой дед, сидя на скамеечке, шил пиджаки для моего отца, владельца ателье на Пятой авеню. С дедушкой мы здорово ладили, гораздо лучше, чем с отцом. Дед получил хорошее образование, провел десять лет в Лондоне в качестве подмастерья и научился там настоящему, аристократическому английскому языку — в Америке на таком не говорят. Что за удовольствие было собираться по выходным всей семьей, чтобы послушать, как дедушка рассуждает о жизни, о политике — он был социалистом по убеждениям — или рассказывает о своих приключениях в Германии, где он в юности пытался найти работу. Пока мы со Стэнли играли в парчези[1], или в домино, или в карты, дедушка мурлыкал себе что-то под нос или насвистывал мотивчик какой-нибудь немецкой песенки. От него я впервые услышал: «Ich weiss nicht was soll es bedeuten das Ich so traurig bin…»[2]. Была в его репертуаре и забавная песенка «Кш-ш, муха, не мешай мне», над которой мы всегда смеялись.

Больше всего мы любили игру с солдатиками и пушками; обычно она сопровождалась сильнейшим возбуждением, ором, визгом и плясками в честь победы над врагом, но, какой бы мы ни поднимали шум, это никогда не мешало деду. Он продолжал возиться с пиджаками, шить и гладить, мурлыкая и изредка поднимаясь с места, чтобы зевнуть и потянуться, поскольку длительное сидение на скамеечке было очень утомительно для спины. Он то и дело прерывал нас и просил сходить в пивную за кувшином легкого пива, а когда мы возвращались, разрешал отпить немного — совсем чуть-чуть, — приговаривая, что беды от этого не будет.

Когда я еще не был достаточно здоров, чтобы играть, я читал Стэнли вслух какую-нибудь из моих книжек со сказками. (Я научился читать до того, как пошел в школу.) Стэнли некоторое время слушал, а потом вдруг срывался с места и удирал на улицу — очень он не любил этих чтений вслух. Оно и понятно — здоровому, неутомимому человеку с животными инстинктами вряд ли понравится такое времяпрепровождение. Что ему действительно было по душе (да и мне тоже, когда я поправлялся), так это суровые уличные игры. Будь футбол тогда популярен, как сейчас, Стэнли непременно стал бы футболистом. Ему нравились любые контактные игры, где можно толкаться, сбивать противника с ног, пускать в ход кулаки. Разозлившись, он высовывал язык, словно змея, неизменно прикусывал его и выл от боли. Большинство ребят в квартале боялись Стэнли — кроме одного еврейского мальчика, которого старший брат научил азам самообороны.

Но вернемся к моему одеянию (ничего не поделаешь, приходится так его величать). Однажды, когда мама повела меня к врачу, нарядив в очередной нелепый костюм, Стэнли выскочил на дорогу прямо перед ней и воскликнул:

— Почему он носит такие странные вещи? Почему никто не одевает так меня?

Выдав это, он отвернулся и сплюнул. И тогда я впервые увидел, как моя мать смягчилась. Мы пошли дальше — я помню, что у нее в руках был зонтик от солнца, — и, взглянув на меня, мать торопливо сказала:

— Нужно подарить Стэнли что-нибудь красивое из одежды. Что ему понравится, как думаешь?

Я был настолько озадачен таким поворотом, что не нашелся с ответом. Наконец я пробормотал:

— Может, подарить ему новый костюм? Это то что надо. Был ли у Стэнли вообще костюм, я не помню. Скорее всего нет.

По соседству с нами жил еще один парень из довольно зажиточной семьи, которого родители наряжали как принца. Один раз они даже нацепили на него котелок и всучили ему в руки трость. Ну и птица в нашем бедном районе! Этот мальчик был сыном конгрессмена. Избалованный плакса — таких мы частенько бивали. Над ним все издевались, немилосердно дразнили, ставили подножки, грязно обзывали, копировали его семенящую походку и всячески старались унизить. Интересно, что из него выросло после такого весьма необнадеживающего начала…

Вдобавок к остальным прекрасным свойствам Стэнли был еще лгуном и вором. Он бесстыдно крал фрукты и овощи с лотков, а если его ловили за руку, рассказывал жалобные истории о нищем семействе, погибающем с голоду.

Одной из моих эксклюзивных привилегий, недоступных Стэнли, было посещение утренних водевилей, которые давали по субботам в театре «Новелти». Мама решила осчастливить меня этим правом, когда мне исполнилось семь, однако поначалу это подавалось как награда, которую приходилось зарабатывать — мыть посуду и окна, натирать полы, после чего мне торжественно вручали десять центов (столько стоил билет на галерку). Обычно я ходил один, кроме тех случаев, когда нас навещали мои приятели из деревни.

Хотя Стэнли ни разу не был в театре, нам доставляло удовольствие воображать, будто мы отправляемся в бурлеск-хаус «Бам»[3], получивший такое название из-за дурной репутации. По субботам мы для начала внимательно разглядывали изображенных на афишах субреток в обтягивающих платьях, а затем крутились возле кассы в надежде уловить что-нибудь из тех грязных шуток, которые отпускали матросы, стоявшие в очереди. Большинство шуток проносилось у нас над головами, но кое-что все-таки достигало ушей. Нас съедало любопытство — что же происходит внутри здания, когда гаснет свет? Правда ли, что девушки раздеваются до пояса? Неужели они в самом деле бросают свои подвязки в зал, в руки зрителям? Матросы и впрямь отводят девушек в ближайшую пивную после представления и поят их? И наконец, неужто они потом вместе отправляются в номера над пивной, откуда и доносятся звуки настоящего веселья?

Мы приставали с расспросами к мальчишкам постарше, но их ответы редко нас удовлетворяли. Они обычно говорили: вырастете — узнаете, и многозначительно посмеивались, хотя у нас и без того имелись некоторые познания благодаря одной девочке, Дженни, немного постарше, которая предлагала свое тело любому: один сеанс — один цент. Это действо происходило обычно в подвале у Луиса Пироссы. Сомневаюсь, что хоть кто-нибудь из нас осмелился довести начатое до конца: от одного прикосновения к девочке нас охватывала постыдная дрожь. К тому же она всегда оставалась стоять, а это не самая лучшая позиция для начинающих. Мы, девственные мальчишки, между собой называли ее шлюхой, однако обращались с ней даже лучше, чем с другими девчонками: мы выделял и ее таким образом среди других и втайне уважали за смелость. Вообще девчонкой она была приятной, довольно симпатичной, с ней можно было при случае поболтать о том о сем.

Во время этих подвальных забав Стэнли оставался в тени: стеснительный и неуклюжий, к тому же католик, он мучился угрызениями совести, словно совершал страшный грех. Даже возмужав, он так и не стал бабником, сохранив аскетичную суровость. Я совершенно уверен, что мой друг впервые переспал с женщиной, которая стала его женой и верность которой он хранил всю жизнь. Даже в длинных задушевных письмах из армии он ни словом не обмолвился о какой-нибудь юбке. За четыре года на службе у Дядюшки Сэма Стэнли научился только играть в кости и пить по-черному. Никогда не забуду нашу первую встречу на Кони-Айленд, после того как его демобилизовали… Впрочем, об этом позже.

Как хорошо летом в Нью-Йорке, а точнее, в Бруклине, когда ты еще ребенок и можешь шататься по улицам сколько угодно, хоть всю ночь напролет. Теплыми летними вечерами, устав от беготни, мы усаживались на пороге дома Стэнли, уплетая кислую капусту и сосиски, украденные им из холодильника. Казалось, что сидеть так и трепаться можно целую вечность. Хотя Стэнли был молчалив и сохранял на своем длинном, худом лице строгое выражение (ну просто вылитый ковбой Билл Харт, идол немого кино), в хорошем расположении духа он мог и поболтать. В этом парне семи-восьми лет уже можно было разглядеть черты будущего романиста. О любви как таковой он никогда не говорил, зато его рассказы были полны поэзии и романтики. В такие минуты он превращался из уличного шалопая, вечно нарывающегося на неприятности, в мечтателя, рвущегося выйти за пределы скудной реальности. Он любил рассуждать о далеких странах вроде Африки, Китая, Испании, Аргентины. Особенно влекло его море, он мечтал стать моряком и побывать во всех далеких загадочных местах. (Лет через десять он будет превозносить в письмах Джозефа Конрада, который, тоже будучи поляком, решил писать по-английски.)

Во время этих вечерних разговоров Стэнли словно подменяли: он становился мягче, добрее. Иногда вдруг начинал жаловаться мне на жестокость дяди, показывал рубцы на спине, оставшиеся от порки ремнем для затачивания бритв. Помню, он очень гордился тем, что никогда не плакал: просто стискивал зубы и морщился, но ни разу не захныкал, как девчонка. Дядю такое упрямство только еще больше раззадоривало, но для Стэнли это ничего не меняло — всю свою жизнь он прожил подобным образом, принимая наказание без единого жалобного стона. С ранних лет жизнь у него не задалась, и конец ее был столь же жалким, сколь и начало. Даже его романы ожидало полное фиаско, однако не будем забегать вперед…

Несмотря на то что Стэнли родился в Америке, он во многом походил на эмигранта. Например, никогда не говорил при нас по-польски, хотя мы точно знали, что дома он говорит на родном языке. Если тетка вдруг обращалась к нему по-польски в нашем присутствии, он смущался и отвечал ей по-английски. Впрочем, по-английски он говорил несколько хуже, чем мы: у него не получалось ругаться так же непринужденно. Он вообще был гораздо вежливее всех нас, вместе взятых, выказывал уважение взрослым, тогда как нам доставляло особенное удовольствие щеголять своей грубостью и невоспитанностью. Удивительно, но Стэнли, такой же уличный оборванец, что и мы, действительно обладал хорошими манерами. Видимо, некое врожденное благородство перешло ему по наследству от предков — как-никак жителей Старого Света. Этот налет изысканности в Стэнли нам, его приятелям, казался злой насмешкой над нашими нравами и обычаями, но мы никогда не осмеливались дразнить его, боясь получить по заслугам, — я уже говорил, что Стэнли был поистине страшен в гневе.

Есть одна вещь, которую я забыл рассказать о своем друге. Это его ревность. Все еще живя с ним по соседству, я познакомился с двумя пацанами «из деревни», а точнее, из пригорода Бруклина. Мои родители часто приглашали их к нам в гости, а меня отпускали «за город» с ответными визитами. Их звали Джоуи и Тони. Первый вскоре стал одним из моих лучших друзей. Стэнли отнесся к моим новым знакомым с прохладцей и тут же принялся издеваться над ними из-за того, что их манеры отличались от наших: он считал их глупыми, наивными — одним словом, деревенщиной. На самом деле он ревновал, особенно к Джоуи, который мне явно нравился. Ревность Стэнли достигала таких масштабов, словно мы с ним были кровными братьями и никто не имел права вставать между нами… Хотя и в самом деле ни один из соседских мальчишек не вызывал у меня таких теплых чувств, как Стэнли. Соперничать с ним могли, пожалуй, только парни постарше, перед которыми я преклонялся. Уж что-что, а сотворять себе кумиров я умел. И до сих пор умею, слава богу. В этом Стэнли разительно от меня отличался. Не знаю, в чем тут было дело — в гордости, нежелании склонять голову, упрямстве или как раз ревности, — но он в первую очередь подмечал чужие изъяны и промахи, умея зло высмеивать и пародировать тех, кто имел несчастье ему не полюбиться. Однако все его усилия были напрасны, если дело касалось моих кумиров. Чужого мнения для меня не существовало, мои идолы были сделаны из чистого золота; я видел только их достоинства и был совершенно слеп к недостаткам. Может, это прозвучит глупо, но я и сейчас стараюсь смотреть на мир так же. Я до сих пор считаю Александра Македонского и Наполеона великими людьми и готов восхищаться ими, не замечая их ошибок; я по-прежнему с благоговением думаю о Гаутаме Будде, Миларепе[4], Рамакришне[5], Свами Вивекананде[6] я с неизменным пылом обожаю таких писателей, как Достоевский, Кнут Гамсун, Рембо, Блез Сандрар.

Среди старших ребят был один парень, итальянец, которого я считал не просто героем, но чуть ли не святым — и не святым Августином или святым Бернаром, а ни много ни мало святым Франциском. Его звали Джонни Пол, он родился на Сицилии. Я и сейчас думаю о Джонни с невыразимой нежностью и даже — позвольте мне быть откровенным — со слезами на глазах. Он был лет на восемь старше нас со Стэнли — разница, которая в детстве кажется огромной. Если я правильно помню, он разносил по домам уголь. На его смуглом лице, под густыми бровями, словно два уголька, мерцали очень красивые темные глаза. Одежда его всегда была грязной и изодранной, лицо испачкано сажей, но внутренне он был чист, как горный родник. Больше всего меня в нем привлекали изящество и мягкий мелодичный голос. У меня внутри все переворачивалось, когда он говорил: «Привет, Генри. Как дела?» Это был голос сердобольного пастора, одинаково любящего всех детей Божьих. Даже Стэнли не смог устоять перед этим обаянием, идущим от внутреннего благородства и искреннего смирения. Причем он поддался ему до такой степени, что смирился с итальянским происхождением Джонни, тогда как Луиса Пироссу и некоторых других «макаронников» Стэнли считал недостойными своего внимания.

Когда тебе семь или восемь, старший друг может сыграть важную роль в твоей жизни. Он как бы и отец, и не отец; товарищ, но не какой-нибудь там приятель-проказник; наставник, но без всех этих учительских замашек; исповедник и при этом не занудный святоша. Старший друг участвует в формировании твоего характера, направляет, так сказать, на путь истинный, не будучи при этом надоедливым, напыщенным и сентиментальным советчиком. Все эти функции выполнял для нас Джонни Пол. Мы обожали и слушались его, ловили каждое оброненное им слово, доверяли ему. Если б только мы могли сказать то же самое о наших отцах, учителях, священниках и адвокатах!..

Сидя на пороге дома прохладным вечером, мы со Стэнли частенько ломали мозги, пытаясь объяснить самим себе, чем же Джонни Пол так отличается от своих ровесников. Мы знали, что он не ходит в школу, что он не умеет ни читать, ни писать, что его родители очень скромного происхождения — в общем-то пустое место, хоть и не из бродяг. Так откуда же в нем взялись доброта, хорошие манеры, элегантность и сдержанность? Не говоря уже о том, что Джонни Пол отличался удивительной терпимостью. Он совершенно одинаково относился и к лучшим из нас, и к отъявленным негодяям, не делая различий. Это было так непривычно для нас, выросших среди узколобых нетерпимых людей с полным набором предрассудков, вроде наших родителей или проповедника, лицемерного старика Рэмзея, который жил рядом со Стэнли и иногда гонялся за ним с хлыстом.

Нет, нас никто не учил восхищаться такими чистыми душами, как Джонни Пол. Как странно, что ребенок может отличить подлинные человеческие качества, в то время как его родители и учителя видят лишь поддельные. Я не могу не остановиться подробнее на этом факте, ибо всегда верил, что взрослым есть чему поучиться у детей. Только в общении с детьми открывается смысл подлинной духовности, одни лишь дети могут открыть наши сердца и умы для правды; только посмотрев на мир их глазами, мы поймем, что такое красота и невинность. Но как же быстро мы лишаем их этого особого взгляда на мир! Как мы стремимся поскорее переделать их по образу и подобию своему — в близоруких, жалких, неверующих взрослых! По мне, так все зло идет от родителей, от старших, и я говорю не только о плохих, равнодушных родителях, но о родителях вообще. Не Христос открыл мне глаза на это, не Сократ, не Будда, а Джонни Пол. Нет смысла говорить, что я слишком поздно понял, какой дар он нам оставил, — слишком поздно, чтобы сказать ему спасибо.

Поскольку родители не могли давать Стэнли денег на мелкие расходы и он был лишен маленьких детских радостей, доступных нам, то Стэнли устроился мальчиком на побегушках к старой кошатнице миссис О’Мейло. Соседи считали ее немного тронутой или по меньшей мере очень эксцентричной особой, так как она была помешана на кошках: на плоской оловянной крыше ветеринарной клиники жили от тридцати пяти до сорока ее кошек. Из окна своей комнаты на четвертом этаже я видел, как дважды в день она кормит всю эту пеструю стаю. Я не соглашался с моими родителями, утверждавшими, что старуха выжила из ума; она казалась мне очень добрым человеком. И я окончательно уверился в этом, когда миссис О’Мейло предложила Стэнли выполнять для нее всякие мелкие поручения за доллар в неделю. Я-то знал, что она просто старается помочь мальчику. Меня в это время снедало желание быть кому-нибудь полезным, и я просто-таки мечтал о подобной работе. В лишних деньгах я, конечно, не нуждался — мои родители за этим следили, но мне было стыдно, что у меня есть все, чего я пожелаю, тогда как у моих друзей порой нет самого необходимого. Понемногу я раздарил все свои игрушки, а когда дело дошло и до барабана, подаренного мне на день рождения, родители сурово меня наказали и к тому же унизили. Матери взбрело в голову вернуть лучшие из раздаренных мною игрушек. И что, вы думаете, она сделала? Схватила меня за ухо и потащила по домам друзей, заставляя лично просить о возвращении игрушек. Она сказала, что это послужит мне уроком: вот вырастешь, будешь сам зарабатывать себе на жизнь, сможешь разбрасываться чем угодно, а подарки стоят денег, будь добр запомнить. И я действительно запомнил ее слова, хоть и не так, как она хотела.

Я сделал несколько безуспешных попыток найти работу, всюду натыкаясь на один и тот же вполне предсказуемый вопрос: зачем тебе работать? Разве твои родители не обеспеченные люди? Мне оставалось только повесить нос и исчезнуть. На самом деле я вовсе не хотел работать, я просто подражал Стэнли; если честно, я вообще ненавидел труд; играть — вот и все, что мне было нужно. Будь моя воля, я бы остался ребенком на всю жизнь. У меня так и не возникло желания жить своим трудом, которое якобы рано или поздно появляется у каждого. Я родился с серебряной ложкой во рту и не собирался ее выплевывать. Впрочем, в детстве я не был избалованным ребенком; мысль о том, что мир мне чем-то обязан, пришла несколько позже, а когда я наконец осознал ее ложность, то ощутил нечто похожее на пробуждение посреди ночи от бесцеремонного и болезненного толчка.

Наши уличные игры порой принимали зловещий оборот, несвойственный детским развлечениям. Больше всего мы любили совершать мародерские набеги, сея смерть и разрушение. Вожаком, разумеется, выступал Стэнли, поскольку только у него хватало авторитета, чтобы положить конец нашим выходкам. У Стэнли получалось урезонивать даже самых необузданных, а это, надо сказать, требовало известного мужества, ибо кое-кто из нашей шайки не считал нужным сдерживать свои воистину кровожадные инстинкты.

К числу последних принадлежал маленький Альфи Мелта, чей старик работал полицейским. В этом парне было что-то демоническое: безмозглый, косноязычный, с печатью первобытного зла на лице, он не просто сдвинулся, как Вилли Пейн, не просто отстал в развитии, как Луис Пиросса. Он был совершенный идиот, который открывал рот, только чтобы изрыгнуть богохульство или непристойность. Он умел врать как сивый мерин, имитировать припадки эпилепсии в случае необходимости и взрываться по любому поводу; то он был храбр как черт, а то, словно трусливая крыса, ябедничал и давал деру. Когда он хотел объяснить что-то сложное, не важно что, лицо его начинало подергиваться, а глаза вращались, будто игральные кости в коробке. В его руках все превращалось в оружие — даже зубочистка. Он обладал мастерством и изобретательностью опытного вора-домушника, а вид крови — даже собственной — приводил его в дикий восторг.

Все эти качества прекрасно дополнял и тем вносил неоценимый вклад в организацию наших набегов мальчик по имени Сильвестр, сын грузчика, пребывавшего в перманентном запое. Имя Сильвестр, такое красивое, которым словно ласкаешь его обладателя при произнесении, ему удивительно шло — уж больно ангельски звучало. Сам он был поистине воплощение невинности, этакий херувим на фресках Фра Анджелико, только что сошедший с рук Христа или Девы Марии. Что за прелестные васильковые глазки! Какие чудесные золотистые кудри! Вы только взгляните на это чистое личико с легким румянцем на щечках! Все соседки души в нем не чаяли, гладили по головке и закармливали сладостями. Надо сказать, этот чертенок в ангельском обличье умел себя подать: он принимал комплименты и подарки, скромно потупив огромные васильковые глаза с длинными ресницами и заливаясь румянцем от смущения. Откуда было знать заботливым мамашам, над каким монстром они умиленно воркуют…

Сильвестр обладал непоколебимым хладнокровием. Никто не видел его рассерженным, обеспокоенным или печальным; угрызения совести для него не существовали. Все самое опасное, требующее особой выдержки, поручали Сильвестру. Кто ограбил церковь? Сильвестр. Кто одним ударом ноги опрокидывал детские коляски? Крал у слепых? Поджигал склады? Конечно, Сильвестр. Чего бы он только не сделал, если бы захотел. Разница между ним и Альфи Мелтой заключалась в качестве исполнения: Сильвестр действовал как настоящий артист. Каждая из его жестоких проказ была бесплатным представлением. Однако, несмотря на весь свой ум, он загремел в исправительную колонию, не достигнув совершеннолетия.

Сильвестра на подлости толкала чистая, холодная, ничем не замутненная злоба; в жилах Альфи Мелты, наоборот, отчаянно бурлила горячая кровь. Ему частенько не хватало мозгов, чтобы просчитать развитие событий на несколько шагов вперед. Он жаждал действия, пренебрегая риском. Впрочем, кончил он так же — попал в исправительный дом для малолетних.

Для меня навсегда осталось загадкой, каким образом Стэнли удавалось справляться с этими маленькими чудовищами. Пожалуй, секрет в том, что Стэнли был из их числа. Племянник безотчетно мстил за дядюшкину жестокость собственным друзьям; унижения, которым он ежедневно подвергался дома, неизбежно отражалась на его поведении. Да уж, Стэнли был далеко не ангел. Ему, неплохому, в сущности, парню, всегда доставалось по полной, а сидеть в дерьме одному не очень-то приятно. Так нежное сердце ребенка постепенно ожесточалось.

Лучше всего способности Стэнли проявлялись в руководстве набегами на вражескую территорию. В любом бедняцком квартале ведется кровавая война между одной стороной и другой. В нашем случае нескончаемая распря поделила квартал на северную сторону и южную. Мы были с севера, а значит, самого низкого происхождения из всех возможных. Военные действия велись так: мы вторгались на территорию щегольского южного района, били морды двум-трем изнеженным маменькиным сынкам, возвращались на исходные позиции, прихватив с собой пару заложников, и приступали к пыткам со всей изобретательностью, на какую только были способны. Нет, я вовсе не хочу сказать, что мы вырывали у них ногти или жгли спички между пальцев; мы довольствовались тем, что крали у пленников часы и перочинные ножики, сдирали с них одежду и резали ее в клочья, засовывали их под сильную струю пожарного гидранта, разбивали носы и прочее в этом духе. Альфи иногда приходилось держать за руки — очень уж ему нравился вид крови. Самой большой удачей считалось свистнуть у «южного» пацана велосипед. Мы испытывали совершенно непередаваемое наслаждение, наблюдая, как оборванный и зареванный «южанин» с позором возвращается домой.

Большинство ребят в нашей шайке были католиками, и родители посылали их в католическую церковь на северной стороне. Мои же предки, люди вовсе не религиозные, настаивали на том, чтобы я ходил в пресвитерианскую церковь, возглавляемую богатым английским священником, которая находилась на южной стороне. Каждый поход в церковь превращался для меня в суровое испытание, иногда приходилось преодолевать расстояние бегом. Зато в самой церкви меня, чистенького, хорошо одетого мальчика из благополучной семьи, любили и почитали за маленького ангелочка. Зато, что я выучил наизусть двадцать третий псалом, мне подарили Библию, а точнее, Новый Завет, в позолоченном переплете, с моим именем, оттиснутым на обложке золотыми буквами. Показать этот дар я осмелился только Стэнли, чем поставил приятеля в тупик. В их церкви, сказал он, никому, кроме священника, не позволяется читать Библию. Да и в воскресную школу католики не ходят, только на утреннюю мессу — и то ни свет ни заря. Стэнли стало интересно, на что похожа воскресная школа. Я попытался объяснить ему, но он только покачал головой:

— Тоже мне церковь… Детский сад какой-то. Однажды я рассказал Стэнли, что видел двигающиеся картинки в подвале церкви.

— Ну и что это было? — спросил он.

Я попытался передать увиденное на экране:

— Какой-то китаёза шел по Бруклинскому мосту.

— И все?

Я признался, что все.

Стэнли помолчал с минуту и резюмировал:

— Брехня.

Честно говоря, я и сам не мог в это поверить, хотя видел собственными глазами. Управляющий, другой англичанин, неизменно одетый во фрак и полосатые брюки, объяснил нам, что некто по имени Томас Эдисон изобрел чудесную машину с движущимися картинками, а нам очень повезло, что мы видим первый в истории человечества фильм. Он называл это «немое кино» — звучало впечатляюще. В любом случае Стэнли запомнил этот факт как еще одну разницу между конфессиями — в подвале пресвитерианской церкви бесплатно показывали движущиеся картинки.

Возможно, если бы не китаец, идущий по Бруклинскому мосту, мы со Стэнли никогда бы не заговорили о религии; теперь же, сидя вечером у порога его дома, среди других вечных вопросов мы затрагивали и этот. Стэнли спрашивал: ходим ли мы на исповедь? Что мне известно о Деве Марии? Верю ли я в дьявола и ангелов? Кто написал Библию и почему ему, Стэнли, не разрешают ее читать? Боюсь ли я попасть в ад? Причащался ли я? Я признался, что не знаю, что такое причастие. Стэнли был ошеломлен этим заявлением. Я просил его объяснить, но он бормотал что-то неразборчивое, будто бы они едят Христову плоть и пьют его кровь. Одна мысль об этом вызывала у меня тошноту. К счастью, Стэнли быстро убедил меня, что это кровь понарошку — просто предварительно освященное вино. Однако у меня все равно надолго осталось впечатление, будто католики немногим лучше каких-нибудь отсталых дикарей.

Стэнли говорил, что в Нью-Джерси у него есть дядя-священник.

— Ему нельзя жениться.

— Почему? — удивился я.

— Потому что он священник. И это грех.

— А наш священник женат. У него даже дети есть, — сказал я.

— Никакой он после этого не священник, — ответил Стэнли.

Я никак не мог понять, почему женитьба для священника считается таким уж грехом. Стэнли предложил свое толкование.

— Понимаешь, — начал он, — священнику нельзя приближаться к женщине. — На самом деле это значило «спать с ней». — Священник принадлежит Богу, он женат на Церкви. А женщины вводят его в соблазн.

— Даже если они хорошие? — наивно уточнил я.

— Все женщины, — настаивал Стэнли. — Они вводят нас в соблазн.

Я не очень хорошо понимал, что значит «соблазн».

— Понимаешь, если священник переспит с женщиной, она забеременеет и родит, и ее ребенок будет ублюдком.

Слово «ублюдок» я знал — это ругательство было у нас в ходу, но в новом контексте оно приобрело какой-то неизвестный мне смысл, о котором я не спросил — не хотелось выглядеть полным тупицей. После этого я начал подозревать, что Стэнли разбирается в религии гораздо лучше, хотя и не знает наизусть двадцать третьего псалма.

Мой друг был не только более искушен в житейских делах, чем ваш покорный слуга, он был к тому же прирожденным скептиком. Именно он открыл мне глаза и чуть не разбил мое маленькое сердечко, сообщив, что Сайта Клауса не существует. У него это даже не отняло много времени: я вообще из тех, кто верит во что угодно — и чем оно невероятнее, тем быстрее. Меня бы в ученики Фоме Аквинскому… Дело в том, что в протестантских церквях о святых особенно не распространялись. (Уж не потому ли, что святые на поверку оказываются закоренелыми грешниками?) Я уже говорил, что Стэнли не любил сказочек для детей, он предпочитал действительность, а я, наоборот, до безумия любил сказки, особенно всякие страшилки, после которых меня мучили кошмары. Много лет спустя я каждый день ходил в публичную библиотеку на Пятой авеню, зачитываясь сказками мира.

Другой миф Стэнли выбил у меня из головы год спустя — миф о том, что детей приносят аисты. Вообще-то я мало размышлял на эту тему, потому что маленьким мальчикам несвойственно интересоваться какими-то там младенцами, но когда я все-таки спросил у Стэнли, откуда они берутся, он невозмутимо ответил:

— Из маминого живота.

Мне это показалось невероятным.

— Ну и как же они оттуда вылазят? — язвительно поинтересовался я.

На этот вопрос у Стэнли не нашлось ответа. Ему и в голову не приходило, что дети появляются на свет как раз из той маленькой щелочки, что мы видели у Дженни Пейн. Не было у него и уверенности насчет того, откуда они там, в животе, берутся. Он знал лишь одно: это получается после того, как родители поспят вместе.

Вообще-то, если разобраться, нет ничего удивительного в том, что его маленькие мозги не могли установить логической связи между детьми и совместными ночевками родителей. Первобытные люди тоже не сразу до этого дошли. В любом случае теперь настала моя очередь отнестись к услышанному скептически. Подумав, не навести ли справки у мамы, я пришел к выводу, что она вряд ли захочет отвечать. Она всегда затруднялась разъяснить то, что меня действительно интересовало. Вскоре я вовсе перестал задавать такие вопросы дома. Я подозревал, что развеять мое невежество мог Джонни Пол или даже Дженни Пейн, но стеснялся спросить.

Дженни Пейн… У нее был полоумный брат, которого все звали Чокнутый Вилли, — огромный, неуклюжий болван, чей словарный запас исчерпывался дюжиной слов, а на лошадином лице застыла глупая улыбка. Естественно, он страшно отягощал семью — они не могли постоянно за ним присматривать. Когда он без дела шлялся по улицам, его безжалостно изводили все кому не лень, одержать верх над каким-нибудь беспомощным увальнем вроде Чокнутого Вилли считалось престижным. Один только Стэнли почему-то всегда защищал беднягу. Лишь Стэнли мог его успокоить, когда Вилли, совершенно обезумевший, казалось, вот-вот в ярости набросится на окружающих; они даже умудрялись как-то общаться. Иногда Стэнли приносил Вилли кусок ржаного хлеба, намазанный маслом или джемом, — Вилли проглатывал его в один присест. Иногда идиот вдруг воображал себя лошадью и, к нашей огромной радости, начинал вести себя как конь: он опускал голову, фыркал и тихо ржал — очень натурально, а то даже пускался вскачь и махал воображаемым хвостом. Время от времени Вилли издавал неприличный звук и в честь этого совершал какой-нибудь изысканный скачок — вставал на дыбы и бил в воздухе копытами. У его родителей — людей мягкосердечных — не хватало мужества избавиться от него. В те времена людей реже отдавали в психушки, поэтому многие потенциальные их обитатели свободно разгуливали по улицам или сидели по домам. Даже в нашем благородном семействе насчитывалась парочка психопатов, включая бабку по материнской линии.

Со временем родители Вилли столкнулись со странной проблемой — как отучить сына прилюдно мастурбировать. Вилли, как нарочно, повадился устраивать этот цирк по вечерам, в районе шести часов. Обычно он выбирался из окна своей комнаты на узкий выступ на уровне второго этажа, расстегивал штаны, доставал свое богатство — незаурядного, между прочим, размера — И, ухмыляясь во всю рожу и издавая неразборчивые восклицания, принимался за дело. В это время трамвайчик, курсировавший по нашей улице, бывал набит рабочими, которые возвращались домой. Увидев Вилли, водитель всегда останавливал машину, а пассажиры принимались кричать и весело махать руками новоявленному комедианту, собиралась толпа, кто-то вызывал полицию. На копов Вилли было наплевать, а вот его родителям — нет. После таких происшествий Дженни Пейн краснела и, проходя мимо нас, опускала голову. Что касается Вилли, то ему устраивали хорошую порку, и он успокаивался… До следующего раза.

Вскоре я перееду в другой район, и Стэнли на время исчезнет из моей жизни. Но он еще вернется, правда, в совершенно другом облике.

Приближается девятый год моей жизни, а вместе с ним конец моего первого рая на земле. Нет, второго — первый рай был в материнской утробе. Я боролся за то, чтобы остаться там навечно, но хирургические щипцы одержали надо мной верх. Тем не менее я никогда не забуду тот чудесный период в моей жизни: там у меня было почти все, о чем только может мечтать человек. Кроме друзей. А жизнь без друзей — это не жизнь, какой бы уютной и безопасной она ни казалась. Когда я говорю о друзьях, я имею в виду именно друзей, ведь не каждый может стать твоим другом. Это должен быть человек, который ближе тебе, чем собственная кожа, который способен раскрасить твою жизнь, привнести в нее напряжение и смысл. Дружба — обратная сторона любви, но в ней сохранена сущность любви.

Я задумал книгу о друзьях, чтобы рассказать о самом важном в моей жизни — о дружбе. Разумеется, я затрагивал эту тему и в других романах, но теперь хочу писать о ней иначе, без всякого солипсизма, в котором меня так часто обвиняют. Я хочу рассказать о своих друзьях как их друг. Разница между райским пребыванием в материнской утробе и раем дружбы очевидна: в первом раю ты слеп, а дружба наделяет тебя тысячью глаз, словно бога Индру. Благодаря друзьям ты проживаешь бессчетное количество жизней; ты открываешь для себя новые измерения, видишь все вверх ногами и наизнанку. Ты никогда не будешь одинок, даже если последний из твоих друзей исчезнет с лица земли.

Немецкому физику Фехнеру принадлежит мысль о том, что мы проживаем три жизни: одну — в материнской утробе, другую — в этом мире, третью — в потустороннем. Но он упустил из виду то множество жизней, которое мы проживаем в других. Даже в тюрьме мы не остаемся один на один с собой. Кажется, это сказал Сократ: «Тот, кто может жить один, либо Бог, либо дикий зверь».

Я уже писал, что родился и вырос на улице, рассказывал о знаменитом Четырнадцатом округе, который мне вскоре пришлось покинуть, чтобы переехать на «улицу ранней скорби». Сейчас я часто думаю, что мы — дворовые детишки, для которых улица стала всем, сами создавали мир вокруг нас: дома, дороги, воздух, которым дышали. Никто не поднес нам на блюдечке заранее созданного мира, мы выстроили его заново. И сейчас я не могу промолчать об этом, не отдав должного уважения мужественным детям Бруклина.

До своей поездки во Францию я не осознавал, насколько привязан к маленькому мирку своего детства. В Париже я обнаружил точную копию микрокосма, называвшегося «Четырнадцатый округ». В бедных кварталах Парижа, по которым я много дней бродил без гроша в кармане, я снова увидел все, к чему привык во времена моей бурной юности. Улицы кишели калеками, пьяницами, нищими, идиотами; я вновь заводил знакомства среди бедняков, чьей верности буду впоследствии обязан жизнью; я снова чувствовал, что нахожусь в том мире, который мне и по вкусу, и по размеру. Там, в Париже, на убогих, грязных, кишащих людьми улочках, я вспоминал блестящие сцены моего детства.

В это сложно поверить, но и нищета бывает эффектна. Не помню ни одного человека из моего детства, которого бы я считал богатым, кроме врача и священника пресвитерианской церкви. Владельцы магазинов, конечно, сводили концы с концами, но богачами их не назовешь. Автомобилей ни у кого не было, в этом мирке их появление у кого-либо приравнивалось по вероятности к высадке инопланетян.

Вспоминая теперь о тех улицах, я всегда представляю их залитыми солнечным светом. Повсюду яркие навесы, зонтики от солнца, мухи и запах пота. Никто не бегает, не пихается, не толкается. Неподвижные улицы медленно плавятся под ногами, утопая в запахе гнилых фруктов. В конюшне жеребца положили на землю, чтобы кастрировать, и я чувствую запах паленой плоти. Хибарки с обрушенной кровлей, похоже, вот-вот задымятся под лучами. Из них появляются карлики, гиганты, маленькие чудовища на роликах, из которых непременно вырастут политики или преступники — уж как карта ляжет. Фургон с пивоваренного завода, набитый огромными бочонками с пивом, смахивает на ожившего исполина. Никаких небоскребов или даже просто высоких зданий. Лавка со сладостями словно сошла со страниц романов Чарльза Диккенса, равно как и ее хозяйки — две старые девы. Миссис О’Мейло фланирует между своими тридцатью восемью кошками всех мастей и расцветок с большой миской в руках. В нашем доме два туалета: один — простой старомодный сральник — в саду, другой — с бегущей водой и маленьким фитилем, чтобы зажигать свет, — на нашем этаже. Моя комната похожа на тюремную камеру, единственное окно выходит в коридор. На окне — железная решетка, и сквозь ее прутья по ночам ко мне просачиваются кошмары — огромный медведь или страшный монстр из рассказанной на ночь страшилки. По вечерам после ужина папа вытирает посуду, вымытую мамой.

Однажды отец, видимо, сказал что-то обидное, мама повернулась и влепила ему звонкую пощечину, и я отчетливо слышал, как он сказал:

— Еще раз так сделаешь — я уйду.

Меня поразили его тихий голос и тон, не допускающий возражений. Должен признаться, что его сыну никогда не хватало мужества так разговаривать с женщинами.

Я уже отмечал свою склонность к чтению. «Рассказы для детей из Библии» — это была моя любимая книга, я зачитал ее до дыр. В ней приводились фрагменты из Ветхого Завета с такими незабываемыми персонажами, как царь Давид, Даниил, Ионафан, Эсфирь, Руфь, Рахиль и другие. Иногда я сокрушался, почему подобные люди не встречаются на улице. Я чувствовал, что между двумя мирами — миром книжных героев и миром обычных людей вроде моих предков, да и всех вообще взрослых, — лежит непреодолимая пропасть. В нашем мире нет ни пламенеющих предсказаний, ни царей, ни молодых смельчаков, выступающих против великанов. Был, конечно, этот чокнутый проповедник с хлыстом, старик Рэмзей, но он как-то не тянул на Иезекииля.

Я пытался поведать Стэнли об этих удивительных людях, которые населяли Библию, однако мой друг счел их протестантской выдумкой.

— Священник нам про таких не говорил, — отрезал он, и на этом обсуждение завершилось.

Наш мир граничил с другими мирами, малоотличными от нашего, но потенциально враждебными. Вступая на их территорию, мы всегда были настороже, всегда наготове.

Здесь, у себя, мы ко всему привыкли — к жестокости, воровству, эпилепсии. Наша большая семья состояла из ирландцев, итальянцев, евреев, поляков и нескольких китайцев. Самая важная задача — выжить, вторая — не попасться. «Мир» — это всего лишь абстрактное название для чего-то, существующего лишь в воображении. Земля, небо, птицы — вот что действительно реально, не «воздух» из греческой философии, а озон, вдыхаемый благодарными легкими.

Как я уже говорил, Стэнли переехал в Нью-Джерси, на Стэйтэн-Айленд. Его тетка развелась с цирюльником и вышла замуж за владельца похоронного бюро. Я узнал об этом, когда однажды Стэнли помахал мне рукой из проезжающего мимо катафалка. Я не поверил своим глазам.

Мы тоже переехали в другой район, который сначала мне страшно не понравился. Ребятам в этом районе не хватало обаяния и силы характера, которыми обладали мои прежние друзья. Они являли собой точную копию своих родителей — скучные, строгие, с невыносимо мещанскими взглядами. Тем не менее я скоро завел себе пару приятелей — уж, видно, такой у меня талант. В школе я подружился с парнем, которому суждено было стать мне близким другом и сыграть немаловажную роль в моей жизни. Он был прирожденным артистом, но мы, к сожалению, виделись только на занятиях.

Время от времени я получал от Стэнли письма; иногда мы даже встречались, чтобы провернуть одну из темных махинаций, которыми теперь промышлял мой товарищ. Мы садились на паром, идущий к Стэйтэн-Айленд, и по пути Стэнли незаметно выбрасывал за борт коробку. Так в Америке покрывались аборты… Не знаю, получал ли он за это какие-либо деньги от нового дядюшки, Стэнли не заговаривал на такие темы. Позже ему приходилось впутываться в гораздо более темные делишки: он получил работу переводчика на Эллис-Айленд, ко вместо того, чтобы помогать своим соотечественникам в общении, Стэнли немилосердно их обкрадывал. Угрызения совести его совершенно не мучили, он руководствовался новой логикой: не я, так кто-нибудь другой.

В эти годы мы редко виделись. Стэнли не любил обсуждать девчонок, тогда как меня эта тема интересовала больше других (и будет интересовать еще многие годы).

Наконец настал день, когда Стэнли отправился в армию, а точнее, в кавалерию, однако там он научился только пить и играть в азартные игры. Мы встретились с ним на Кони-Айленд в день его мобилизации. Должно быть, ему прилично заплатили перед отъездом, и он сорил деньгами, как заправский кавалерист. Из напитков он уважал теперь пиво, перепробовал все — от езды верхом до стрельбы в тире — и особенно преуспел в стрельбе, мы были впечатлены его призами. Около трех часов утра мы осели в каком-то паршивом отеле в Верхнем Бруклине. Пьяный вдрызг Стэнли моментально уснул, а утром похмелялся выдохшимся пивом. Да, мой друг сильно переменился. Теперь он был груб, всегда готов к неприятностям, но, несмотря ни на что, все еще увлекался литературой. Больше всего он любил Джозефа Конрада и Анатоля Франса, про которых я от него много выслушал. Стэнли хотел писать, как они или хотя бы один из них.

Прошло еще какое-то время, и он выучился на типографа, а затем женился на невзрачной полячке, о которой раньше не говорил мне ни слова.

К этому времени я тоже женился. По иронии судьбы мы поселились в нескольких кварталах друг от друга, вот только он жил по другую сторону границы, как говорилось в нашем детстве.

Теперь мы виделись гораздо чаще. После ужина Стэнли покидал молодую жену ради того, чтоб поточить со мной лясы. Мы оба кое-что пописывали и очень критично относились к творчеству друг друга, это казалось нам страшно серьезным. Я все еще работал в отделе кадров телеграфной компании. Чтобы доказать самому себе, что я и правда писатель, я настрочил за три недели отпуска книжку о двенадцати курьерах, однако так ни разу и не обмолвился об этом Стэнли. Почему? Сам не знаю. Не исключено, что я просто не хотел ставить его в неловкое положение, но скорее всего я боялся, что он раскритикует мое творение в пух и прах.

Очень хорошо помню обоих сыновей Стэнли, родившихся с разницей в год. Стэнли часто приводил этих опрятных, безукоризненно вежливых, сдержанных деток с бледными, алебастровыми лицами ко мне домой. Я никак не мог понять, чем они занимаются во время этих визитов: как и все дети, они тут же пропадали из пределов видимости, но всегда являлись по первому зову, никогда не ссорились, не пачкали одежду и ни на что не жаловались.

Сейчас, вспоминая о них, я удивляюсь, почему их примерное поведение не радовало мою жену, ведь они вели себя в точном соответствии с ее представлениями. По какой-то необъяснимой причине она не обращала ни малейшего внимания на детей моего друга и никогда не спрашивала о его жене, милой, но совершенно неинтересной полячке.

Когда я познакомился с Джун, Стэнли сразу же насторожился. Не одобряя моих поступков, он все же симпатизировал старому приятелю и всегда оставался в высшей степени корректным. Он долго следил за тем, как разворачивалась наша драма, и однажды без предисловия выпалил:

— Хочешь отделаться от нее?

Речь шла о моей жене. Видимо, я сказал — да, хочу.

— Ладно. Предоставь это мне, — ответил он. И все. Больше ни слова.

Кажется, я не придал этому разговору ни малейшего значения. Очередная причуда, подумал я и забыл. Однако «причуда» изменила мою жизнь. Не знаю, что именно Стэнли сказал моей супруге. Так или иначе, одним прекрасным утром, когда мы с Джун мирно спали в одной постели — в моем собственном доме (уточняю на всякий случай), — двери в спальню распахнулись, и на пороге возникли моя жена, ее приятельница с верхнего этажа и отец приятельницы. Поймали, как говорится, на месте преступления. Через несколько дней юрист жены прислал мне документы для развода.

Как же им удалось так позорно меня застукать? Стэнли не откажешь в сообразительности: он предложил моей жене уехать на каникулы с ребенком, а потом неожиданно вернуться домой для проверки мужней верности. Чтобы убедиться, что благоверная действительно уехала отдыхать, я лично сопроводил ее в маленький городок, где она решила остановиться. Вернувшись на следующем поезде, раздувшись от счастья, как индюк, я тут же позвонил Джун и сообщил ей прекрасные новости. На следующее утро нас взяли тепленькими.

Почему-то из всей последующей сцены с участием трех свидетелей я запомнил только, как уговорил Джун остаться, несмотря на все ее смущение и смятение. Более того, я умудрился приготовить нам прекрасный завтрак — как ни в чем не бывало. Джун это показалось довольно странным, она даже назвала меня бесчувственным.

Единственное, чего я так и не смог понять, — почему Стэнли был уверен, что я приведу Джун домой именно в эту ночь.

— Интуиция подсказала, — ответил он, когда я решился-таки спросить. Для него это дело не стоило выеденного яйца, от меня же требовалось только не жалеть о содеянном, да я и не жалел.

Разумеется, мне пришлось распрощаться с прежним образом жизни, изменить круг постоянно посещаемых мест и знакомых. Вскоре после развода Джун стала уговаривать меня бросить работу в телеграфной компании и стать профессиональным писателем. Она считала, что и сама прокормит нашу пару. Однажды я просто взял и уступил ее просьбам — ушел из компании и поклялся, что впредь буду писателем и больше никем.

Не хочу даже пытаться описать мою борьбу за выживание на этом поприще. Достаточно сказать, что мне пришлось преодолевать колоссальные трудности, и не было им ни конца ни краю. Наконец настал день, когда нам — одиноким и безденежным — пришлось признаться в поражении перед лицом нужды. Мы умирали с голоду, нас вышибли из последней квартиры. До сих пор не знаю, почему я схватился за мысль о Стэнли как утопающий за соломинку, ведь до этого мы не занимали друг у друга ни цента, да и вряд ли он мог одолжить мне денег. Тем не менее я надеялся, что он даст нам приют, скажем, на неделю, пока хотя бы один из нас не найдет работу. Уцепившись за эту надежду, я потащил Джун к Стэнли. Раньше они никогда не виделись, потому что Стэнли не выражал ни малейшего желания познакомиться с женщиной, вскружившей мне голову. Мне казалось, что они не понравятся друг другу, все-таки это были люди из разных миров.

Однако я зря беспокоился, присутствие Джун разбудило в моем приятеле настоящего рыцаря. Он проявил невероятную щедрость: они с женой даже сняли со своей кровати матрас и положили его в гостиной, а сами ютились на пружинах.

Подразумевалось, что мы с Джун будем усердно искать работу и покинем гостеприимный дом как можно скорее, и хотя положение казалось странным и неудобным, все должно было вот-вот наладиться.

Мы с Джун обычно уходили из дома вместе рано утром на поиски работы. Как ни стыдно в этом признаваться, на самом деле мы не прикладывали должных усилий. Мы оба вяло шлялись по друзьям, чесали языки и лишь для очистки совести просили о помощи. Даже сейчас, пятьдесят лет спустя, мне стыдно за нас тех времен — ленивых, беспечных и, что хуже того, неблагодарных.

К счастью, это продолжалось недолго.

Каким-то непостижимым образом Стэнли узнал о нашем разгильдяйстве. Однажды вечером он сказал очень просто:

— Кончено. Собирайте вещички, я помогу вам добраться до метро.

Не более того. Никакого гнева, никакого сожаления — он лишь разоблачил нас и дал понять, что не хочет иметь с нами дела.

Мы поспешно собрали пожитки, попрощались с его женой и детьми и поплелись вслед за ним по лестнице. (По-моему, его жена проводила нас насмешливой гримасой.)

У станции метро Стэнли сунул мне десять центов, пожал руку и попрощался. Мы поспешили удрать от него внутрь, сели в первый же поезд и тоскливо поглядели друг на друга. Куда идти? На какой станции сойти? Я оставил это на усмотрение Джун.

Описанное мной прощание со Стэнли было последним. Больше я ничего о нем не слышал. Последний эпизод нашей дружбы оставил на моем сердце глубокий шрам. Меня мучило чувство вины — я поступил некрасиво с человеком, который был моим первым другом. Нет, никогда я не прощу себе того позорного поведения, того предательства. Что сталось со Стэнли, я не знаю; ходили какие-то слухи, будто бы он ослеп, а его сыновья пошли в колледж, — не знаю…

Наверное, жилось ему несладко — одиноко, скучно… Я совершенно уверен, что к жене своей он ничего не испытывал и работу в типографии ненавидел. Но как бы я мог помочь ему, если и в моей собственной жизни все шло наперекосяк? Однако у меня было одно преимущество — удача часто оказывалась на моей стороне. Снова и снова, когда ситуация уже казалась безнадежной, кто-то приходил мне на помощь — как правило, какой-нибудь чудесный незнакомец. На стороне Стэнли не было никого, не то что госпожи Удачи — даже самого мелкого захудалого божка…

Джоуи и Тони

Если в двух словах, то их имена ассоциируются у меня с Золотым веком. Не повезло тому, у кого в жизни его не было. Мысленно я до сих пор не в силах покинуть ту счастливую пору между семью и двенадцатью годами. Я жил тогда в новом районе — на Декатур-стрит в Бушвикском округе Бруклина. Позже я окрестил те места «улицей ранней скорби», но сейчас я пишу о временах, когда еще не был так несчастлив. Поездки с мамой и сестрой в Глендейл, что в окрестностях Бруклина, были для меня настоящим праздником. Туда можно было добраться пешком за час, но для нас это приравнивалось к настоящим загородным поездкам, благодаря которым я впервые прикоснулся к природе. И к искусству.

Джон Имхоф, отец Джоуи и Тони, был художником. Он рисовал акварели и витражи для маленьких церквушек по соседству (чаще всего по ночам, когда в доме все затихало). Не знаю, как мои родители сошлись с Имхофами, возможно, в певческом кружке «Зэнгербунде», где обычно заводили знакомства.

Когда я теперь думаю об этих моих друзьях, то не могу поверить в их реальность. Они словно сошли со страниц детской книжки; в них было много такого, что делало их непохожими на городских мальчишек. Прежде всего живость, веселье, энтузиазм, готовность к открытиям. Они словно говорили на каком-то другом языке — о птицах, цветах, лягушках, змеях, голубиных яйцах; знали, где искать птичьи гнезда; выращивали цыплят, уток, голубей и умели с ними обращаться.

В каждый мой приезд у них находилось чем удивить меня, что-нибудь новенькое и интересное: павлин, или еще один щенок, или старый козел — всегда что-нибудь живое и теплое.

Едва я ступал на порог, братья тут же тащили меня с собой — поглядеть на новые птичьи гнезда с яйцами или на новый витраж, который только что закончил их отец. В то время витражи и акварели меня совершенно не интересовали. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь тоже буду просиживать ночи напролет с кистью в руках. Как бы там ни было, Джон Имхоф стал первым художником, которого я видел в своей жизни. Помню, как мой отец произносил слово «художник» (он очень гордился этим знакомством), и каждый раз, слыша это слово, я испытывал непонятное волнение. Я еще не отдавал себе в этом отчета, но уже тогда слово «искусство» имело для меня какой-то особый смысл. Тони и Джоуи с детских лет хорошо знали великих религиозных живописцев, они показывали мне толстенные книги с репродукциями, и поэтому я довольно рано познакомился с работами Джотто, Чимабуэ, Фра Анжелико и других. Иногда, чтобы позлить Стэнли, я щеголял этими именами к месту и не к месту.

Имхофы были католиками, поэтому в придачу к художникам я узнал от них имена святых. Я часто составлял компанию Тони и Джоуи, когда они ходили в церковь, но, надо признаться, тамошняя атмосфера мне не нравилась. Не мог я поверить и в католическую доктрину. Особенно не по вкусу мне пришлись картины с изображением Девы Марии, Иоанна Крестителя и Иисуса, что висели у Имхофов дома: во всем этом мне виделось что-то болезненное.

Даже в совсем юном возрасте я ни в грош не ставил христианскую веру. Дня меня Гроб Господень был чем-то дурно пахнущим, неразрывно связанным со злом, грехом, карой; от всей этой противоестественности так и веяло смертью. Никакого благоговения и умиротворения я не испытывал, и даже напротив, христианство, особенно католицизм, наполняло мою душу страхом. Таинство исповеди я считал какой-то насмешкой, мистификацией, обманом. Нет, все в этой церкви словно специально было рассчитано на простофиль.

Впрочем, мои друзья, как я скоро заметил, не принимали религиозные расхождения близко к сердцу. Они не были похожи на тех прирожденных католиков, что иногда встречаются в Испании, на Сицилии или в Ирландии; с тем же успехом они могли бы ходить и в мусульманские мечети.

Глендейл был всего лишь крошечной деревушкой в пригороде, на одном конце которой располагались поля для гольфа, а на другом — два католических кладбища. Между ними лежала долина, куда мы никогда не спускались, что-то вроде Ничьей Земли. По обеим сторонам широких улиц росли огромные раскидистые деревья, домики окружали аккуратные заборы. По соседству с Имхофами жили Роджерсы — больная тетка и племянник, парень лет семнадцати-восемнадцати, которым мои друзья восхищались также, как я — Лестером Рирдоном или Эдди Карни. Этот Роджерс был близок к тому, чтобы стать чемпионом по гольфу, все окрестные мальчишки считали за честь подносить ему клюшки и мячи. Я же в те времена не проявлял к гольфу ни малейшего интереса, полагая это занятие еще более бессмысленным, чем футбол.

Впрочем, я тогда многого не понимал. По сравнению со мной Тони и Джоуи выглядели удивительно искушенными, им доставляло удовольствие открывать мне глаза.

Я всегда завидовал деревенским парням, потому что они гораздо быстрее узнают настоящую жизнь. Пусть им не так уж легко приходится, зато они ведут себя куда как естественнее. Недалекому горожанину они могут показаться умственно отсталыми, но это не так. Просто у них другие интересы.

До знакомства с Джоуи и Тони я ни разу не держал в руках птицу, не знал, каково это — чувствовать тепло и трепет крошечного живого существа. С помощью своих маленьких приятелей я вскоре научился обращаться с мышами и змеями, а также перестал бояться назойливого преследования гусей.

С каким наслаждением мы бездельничали: лежали прямо на земле, на теплой, сладковато пахнущей траве, и глядели, как над головой медленно проплывают облака и проносятся птицы. Наши дни были расписаны, но между ежедневными рутинными делами оставалась куча времени, чтобы поваляться и полентяйничать.

Среди жителей деревушки встречались прелюбопытные типы. Например, некто по фамилии Фукс, прозванный моими друзьями «собачником». Он ходил целыми днями с короткой метелкой с гвоздем на конце, подбирал с ее помощью собачьи экскременты, складывал их в болтавшийся на спине мешок, а когда тот наполнялся, относил добычу на парфюмерную фабрику, где его труды достойно оплачивались. Мистер Фукс говорил на очень странном языке. Разумеется, у него были не все дома, да он и сам это прекрасно понимал, от чего начинал еще больше кривляться. Он был примерным католиком, крестился на каждом шагу и бормотал себе под нос «Аве Мария». Он пытался и нас привлечь к своей «работе», но об этом не могло быть и речи. Хотя мои друзья любили всякие странные занятия, они никогда не испытывали затруднений в деньгах и даже отдавали половину своего заработка маме.

Я довольно быстро понял, что между их отцом и матерью что-то неладно. Было видно невооруженным глазом, что миссис Имхоф пристрастилась к бутылке. От нее несло перегаром, шаги заплетались, поступки поражали непредсказуемой глупостью. С мужем она почти не разговаривала, а сам он часто жаловался, что все летит к чертям. Да так оно и было. К счастью, в этой семье оставались еще люди, изо всех сил старавшиеся спасти положение, — Минни, старшая дочь, и Гертруда, девочка приблизительно моего возраста.

Откуда взялась эта трещина между людьми, поженившимися добрых двадцать лет назад, непонятно. Мальчики считали, что их отец состоит в любовной переписке с давнишней пассией в Германии. Они утверждали, что он даже угрожал их бросить и уехать к ней (он это, собственно говоря, и проделал несколько лет спустя).

Обычно отец моих друзей удалялся к себе довольно рано, но не ложился, а писал акварели при свете тусклой лампы. Чтобы пройти в спальню, нам приходилось пересекать на цыпочках его комнату. Каждый раз, когда я видел мистера Имхофа, склонившегося над листом бумаги с кистью в руке, у меня внутри все сжималось, однако он никогда не замечал нашего присутствия.

По вечерам после ужина мы обычно играли в шахматы. Джоуи и Тони играли неплохо, их научил отец, я же больше любил шахматные фигурки, чем саму игру. Эти изящные дорогие фигурки, по всей видимости, привезли из Китая. С небольшими перерывами я играл в шахматы всю свою жизнь и все же так и не научился этому как следует. Мне не хватало терпения и осторожности. Я действовал слишком опрометчиво, потому что меня не интересовал результат, я наслаждался красотой ходов — то есть эстетической, а не стратегической стороной игры.

Иногда друзья просили меня почитать им что-нибудь вслух, но заканчивалось это всегда одинаково: они засыпали, не успевал я прочесть и половины, а наутро невинно интересовались, чем же там вчера дело кончилось.

На окраине Глендейла, рядом с немецкой частью Бруклина, называвшейся Риджвуд, находилось питейное заведение «Лобшер» — большая пивная с бильярдными столами и дорожками для боулинга и с площадкой, где можно было оставлять лошадей и кабриолеты. В огромном зале висел сбивающий с ног запах пива, лошадиной мочи, навоза и смеси прочих пикантных ароматов. Здесь взрослые собирались раз в неделю, чтобы пожрать, потанцевать, погорланить песни; нас же привозили и бросали на собственное усмотрение. Надо сказать, это были славные вечера, сейчас такие уже не устраивают. Здесь любили петь хором и танцевать: тогда в моде был вальс, хотя плясали все подряд — и польку, и шотландские пляски. Было на что посмотреть.

Пока взрослые развлекались, мы буянили по-своему. Максимум, с чем мы могли управиться, так это полстакана пива. Зато место располагало к игре в копов и воров, так что во время беготни, активно потея, мы теряли и то небольшое количество алкоголя, что успевали поглотить. Иногда мы помогали устанавливать кегли для боулинга, за бесплатно, просто потому, что это доставляло нам удовольствие. И все же в качестве вознаграждения нам перепадала кое-какая мелочь или большой бутерброд с индейкой. В общем, это были чудесные уик-энды, которые заканчивались тем, что вся семья дружно возвращалась домой, пошатываясь и горланя песни.

Когда мы подходили к дому Роджерсов, настоящему особняку, я всегда боялся, что мы разбудим старую миссис Роджерс. Что касается песен, исполняемых по пути домой, то они хорошо знакомы всем.

Думаю, одной из самых любимых была «Wien, Wien, nur du allein…»[7]. Даже теперь, когда я слышу ее в хорошем настроении, то есть если я немного пьян, страшно сентиментален, совершенно расслаблен и влюблен во весь мир, она может вызвать на моих глазах слезы. В такие моменты я становлюсь un pleurnicheur[8], по выражению моего приятеля Альфа.

Некоторые американские народные песни производят на меня тот же эффект. В первую очередь это касается песен Стивена Фостера. Сдается мне, никто не может исполнить «Вниз по Суони-ривер» и «Мой старый дом, Кентукки» с сухими глазами. Да, и еще «На берегах Уобаш» — ее сочинил брат Теодора Драйзера, Пол Дресслер, прекрасный человек.

Эти песни почему-то напоминают мне уроки музыки в старших классах. Преподаватель, Барни О’Доннелл, жизнерадостный ирландец лет шестидесяти, не делал ни малейшей попытки научить нас музыке: он просто сидел за пианино, пробегал пальцами по клавишам в ему одному присущей манере, поднимат глаза и спрашивал:

— Ну, что на этот раз?

Так он предлагал нам выбрать какую угодно композицию. Надо сказать, мы вкладывали в исполнение сердца и не жалели глоток. Мы были очень рады, что у нас преподает Барни О’Доннелл; день, когда урок музыки значился в расписании, становился лучшим днем недели. Кроме пения, он научил нас нескольким фразам по-ирландски (вернее, по-гэлльски), например «Faugh a balla» («Прочь с дороги!») и «Erin go bragh!» («Ирландия навеки!»). Если бы только другим предметам нас учили с такой добротой и сердечностью! Тогда, быть может, хоть какая-то часть из того, что вбивали в наши головы (и что каждый второй был не в состоянии переварить), и вправду задержалась бы в нашей памяти.

В те времена, кажется, не было ни одного дома, где бы кто-нибудь не играл на гитаре. Даже моя мама, человек далекий от поэзии и музыки, научилась бренчать на ней. Меня же еще ребенком обучили игре на цитре[9]. Помню, какая-то странная пожилая женщина, возможно, цыганка, садилась на углу пивной, наигрывая что-нибудь на гитаре или цитре.

Перед ней всегда стоял стакан пива. Пела она все что угодно, не слишком веселое по настроению, но многим нравилось. У нее был низкий, хриплый голос, а лицо сохраняло выражение неизбывной печали. Люди останавливались, слушали, качали головами и предлагали ей еще пивка. Много лет спустя в Вене я увидел ее двойника — женщину в маленьком кафе, очень скромно одетую, дрожащую от холода. Вид у нее был неважнецкий, но вот она заиграла на цитре и… Я это все к тому, что у Имхофов имелись и гитара, и цитра, хотя никто на них не играл.

Разница в возрасте у Джоуи и Тони была незначительной, но в Тони, младшем брате, с юных лет чувствовалось что-то от священника. (Позже именно священником он и стал.) Он всегда запрещал нам делать то или это, в противном случае обещая рассказать святому отцу о нашем аморальном поведении. Мы втроем спали в одной огромной кровати. Я и Джоуи взяли за привычку ласкать друг друга по ночам. Сами мы над этим не задумывались, а вот по мнению «мусульманина», как мы прозвали Тони, мы совершали ужасный грех. Иногда мы пытались вовлечь в наши забавы и его, однако безрезультатно — он был неприступен.

Была у меня еще и другая ночная вина. Рядом с нами спала старшая сестра мальчиков — Минни (она была старше на несколько лет). Однажды, когда мы решили, что она уснула, я выскользнул из-под одеяла, сдернул с нее простыню и задрал ночнушку так, что нашим глазам открылась чудная картина. Назавтра она грозилась рассказать о моей проделке матери, однако угрозы своей не исполнила. Это тоже, разумеется, было неблаговидным деянием в глазах Тони. Но как бы мы ни издевались над ним за пуританское отношение ко всему, нам не удавалось по-настоящему задеть его. Если и существуют прирожденные священники, то Тони являл собой показательный пример.

В конце концов мистер Имхоф исполнил свое обещание и сбежал в Германию, чем ввергнул мою мать в недоумение и ужас.

— Он же был таким хорошим, таким правильным, — повторяла она снова и снова. — Как он мог? Как он мог бросить детей?

Очевидно, ей и в голову не приходило, что в жизни есть одна властная сила, любовь, во имя которой люди совершают странные и непредсказуемые поступки.

В любом случае вскоре после того, как их отец вылетел из гнезда, семья Имхоф переехала в Бенсонхёрст, в еще больший дом с огромной прилегающей территорией. Я так и не понял, как им удалось совершить такой выгодный обмен. Быть может, мистер Имхоф оказался не таким уж негодяем и оставил им приличную сумму, чтобы семья ни в чем не нуждалась.

Как бы там ни было, с новым местом ничто не могло сравниться. Теперь-то братья развернули свое хозяйство на славу: они завели цыплят, гусей, уток, поросят и голубей, не говоря уже о собаках и кошках. В их новом, огромном дворе места хватило бы и на теннисный корт, но этот вид спорта еще не вошел в моду. Мальчики разводили овощи и делали красивые клумбы с цветами. В каком-то смысле отъезд мистера Имхофа обернулся неожиданной удачей. Если обе дочери были огорчены отцовским поведением и не намеревались его прощать, то Джоуи и Тони вели себя иначе: они восприняли его уход как нечто само собой разумеющееся. Джоуи даже сказал, что поступил бы на месте отца точно так же. Тем временем случилась неприятность: Минни, старшая дочь, домашняя девочка не слишком выдающейся наружности, пала жертвой чар молодого поляка и забеременела. Помню, как мальчики сообщили мне о новом бедствии, обрушившемся на семью: не было высказано никаких упреков в адрес поляка. Они сказали, что парень порядочный, хоть и легкомысленный. Он отказался жениться на их сестре, заявив, что ребенок может быть и не от него. Любой, кто знал Минни, только усмехнулся бы в ответ — такие девушки не встречаются одновременно с двумя мужчинами. Тем не менее ребенок родился вне брака и был принят в маленькую семью.

Больше всех среди Имхофов выделялась младшая дочь, Гертруда, хорошенькая, крепкая, подвижная девушка. Едва достигнув нужного возраста, она начала работать и вскоре стала главной опорой семьи. Со временем, подрастая, я все больше увлекался ею, принимая ее любопытство за ум, а живость — за полнокровие. Однако потребовалось всего два совместных похода в театр и на танцы, чтобы осознать ошибку. Сначала я тратил время на споры с ней, а в результате и вовсе проникся к Гертруде презрением. Если ее братец Тони строил из себя священника, то она строила из себя монашку или скорее мать-настоятельницу. Под внешним блеском она была холодна как лед, злопамятна, немилосердна и безнадежно глупа. Что из нее в результате вышло, я не помню. Однако могу поспорить, что она быстро выскочила замуж и нарожала кучу детей.

Но вернемся в те дивные годы, когда мы просто ездили в гости к Имхофам в Бенсонхёрст и все было совершенно безоблачно. Мальчики находили себе временные заработки, семья ни в чем не нуждалась, и мы лоботрясничали, делая все что заблагорассудится. Неподалеку находилось замечательное место — Улмер-парк. Там был театр на открытом воздухе, где публика сидела за маленькими столиками на солнце, ела и пила во время представления. Моя мама стала брать меня в это чудесное место, когда я был еще довольно мал, и театр произвел на меня огромное и незабываемое впечатление. Здесь, в отгороженном от всего мира уголке, выступали настоящие европейские звезды — клоуны, велосипедисты-акробаты, канатоходцы, гимнасты на трапециях, оперные певцы, фокусники и актеры. Позже я все изумлялся, как только моей матери хватило ума отвести меня туда. Здесь я впервые услышал, как поет Ирэн Франклин.

А неподалеку от этого местечка находилось другое, не менее незабываемое, — Шипшед-Бей. Здесь, в бухте среди скал, стояло на якоре множество кораблей, но публику сюда привлекало обилие рыбных ресторанов, где всегда можно было полакомиться моллюсками, сушеными панцирями крабов и просто многочисленными видами речной и морской рыбы. Не так много лет спустя, будучи безнадежно влюблен и, казалось, покинут всеми друзьями, я хватал свой велик, приезжал сюда ранним утром и ездил, ездил по окрестностям, пока не выбивался из сил. Тогда я считал велосипед своим единственным другом. Думаю, будь моя воля, я бы брал его с собой в постель. Прошло всего несколько лет, и счастливые беззаботные дни с Джоуи и Тони сменились беспросветными годами, полными несчастий. А все из-за девчонки! Из-за того, что она не ответила на мои чувства! Тогда, вскочив на велосипед, я вскоре оказывался в Бенсонхёрсте, Улмер-парке или Кони-Айленде, но прошлого вернуть нельзя: и я наматывал круги по местам своего детства — одинокий, всеми брошенный, никому не нужный.

Места, где жили Имхофы, я не нашел, а куда они переехали, не знал. Тем временем в Германии умер мистер Имхоф. Уверен, что его сыновья восприняли эту новость с обычным своим хладнокровием, и только моя матушка подняла невероятную шумиху из-за его смерти, проливала крокодиловы слезы и вздыхала — ах какой же он был хороший, почему это должно было произойти именно с ним и все в таком роде. Некоторое время спустя до меня дошли слухи, что оба брата устроились курьерами на почту. Прошло еще несколько лет, и Тони покинул родные края, чтобы стать священником в каком-то далеком церковном приходе, а Джоуи остался и постепенно дорос до управляющего почтовым отделением, где начинал работу курьером. Он женился на школьной учительнице, к моему большому удивлению.

Последний раз я видел его десять или пятнадцать лет спустя, когда мы с Джун бедствовали. Я пришел к старому приятелю, чтобы занять денег, и Джоуи, верный друг, не подвел: он дал мне десять долларов и велел даже не думать о возвращении долга. Я, конечно, рассчитывал на большее, но был благодарен и за это; ведь другой мой друг уже бросил меня в метро с пятью центами в кармане… Что поделаешь, войдя в мир, где считают каждый цент, я вскоре превратился в попрошайку и потерял всякую гордость. Потому что там, где речь заходит о выживании, о гордости приходится забыть.

Кузен Генри

Это было похоже на встречи королевских особ — правителя Восемьдесят пятой улицы (Манхэттен) и принца Четырнадцатого округа (Бруклин). Каждое лето наши родители устраивали все таким образом, чтобы мы двое проводили часть каникул у меня или у него.

На первый взгляд ничего королевского в моем кузене Генри не было, и все же он сумел завоевать авторитет у местных мальчишек и заставить их слушаться. Именно благодаря Генри мне впервые стало ясно, что я не похож на других, что я, может быть, даже гений, хотя в то время не проявлял еще склонности ни к писательству, ни к актерской игре, ни к живописи. Я был не таким, как все. Что-то во мне уже тогда вызывало восхищение и преданность моих сверстников.

Когда кузен Генри сообщал дружкам, что на следующей неделе приезжает Генри Миллер, этому визиту придавалось поистине государственное значение. Для них я был посланцем из другого мира, обладателем чего-то нового, пока не изведанного. Не забыть еще о нашем с Генри кровном родстве — это тоже придавало мне весу.

Как сейчас вижу: на дворе стоит прекрасный солнечный день, я приезжаю, и меня постепенно представляют всем членам местной шайки, каждый из которых, по-моему, существо совершенно уникальное. Глядя на них, я все удивлялся, что же во мне есть такого, что вызывает прямо-таки благоговение. Очевидно, что они по-особому относились к моим словам — словно я говорил на чужом языке, который они понимали очень смутно, но одно звучание которого их завораживало. И все же я боялся, как бы они не приняли меня за эдакого юного джентльмена — в их районе это было самое страшное оскорбление. (Сейчас мне вдруг вспомнился один из тогдашних моих кумиров — Лестер Рирдон, красавец, похожий на юного льва-аристократа. Интересно, как бы он поладил с этими сорванцами?)

Мой кузен Генри (повторю еще раз) внешне не тянул на роль короля и вершителя судеб. Уже в том юном возрасте его окутывала дымка меланхолии. Очень тихий, замкнутый, вечно погруженный в свои мысли, он, казалось, только при мне и возвращался к жизни, а временами даже выглядел счастливым.

Именно стараниями Генри я впервые почувствовал интерес к противоположному полу. Не успел я приехать, как он тут же познакомил меня с очаровательным юным существом, которое они величали Уизи (видимо, от Луизы). Мне ее представили в таком ключе: вот, дескать, кое-что приятное для тебя, развлекайся, — причем это было сделано так естественно, настолько между прочим, что я даже не успел смутиться. Я сразу же понял, какую роль мне предлагается сыграть: разумеется, хорошеньких девочек в районе нашлось бы предостаточно, но к моим ногам положили неоценимый дар — королеву гарема.

В те времена даже лето отличалось от нынешнего. Во-первых, я думаю, оно было жарче. Всем хотелось поскорее оказаться в тени или в каком-нибудь прохладном месте, например, в подвале, желательно с запасом прохладительных напитков на любой вкус. Из-за жары все волей-неволей становились более раскрепощенными, пылкими, готовыми в любой момент взорваться-девочек это тоже касалось. Поначалу мне приходилось нелегко: все здесь казалось слишком легким и, как ни странно, чересчур естественным. Конечно, я понятия не имел, что морально, а что аморально (таких слов я никогда не слышал ни дома, ни на улице), зато я чувствовал, как разнятся здесь и у нас манеры поведения. Но, как говорится, если назвался груздем — полезай в кузов, что я и не преминул сделать, к всеобщему удовлетворению. Ситуация становилась еще более странной — и восхитительной — из-за того, что там, откуда я приехал, миры противоположных полов не соприкасались. За девчонками закрепилось просто представление: они другие; и если не считать маленьких эпизодов в подвале с участием Дженни Пейн, сексом никто не интересовался. Нет, мы, конечно, получали удовольствие, наблюдая за тем, как делают это обезьяны в зоопарке, но не более того. Секс воспринимался скорее как спорт, приятный и полезный для здоровья. Что касается любви, о ней мы вообще ничего не знали.

Лето. Потрясающее время, если не обращать внимания на мух, москитов и тараканов. Улицы — разверстые, словно только что вскрытый труп. Прекрасная жанровая зарисовка с участием наполовину раздетых друзей и родственников, гроздьями свисающих из окон. Взять хотя бы папину сестру — тетю Кэрри, славную женщину, разве что злоупотреблявшую пивом. Это добродушное создание было готово сплетничать с утра до вечера. Моя мать смотрела на нее с нескрываемым отвращением, хотя, если честно, ей весь район казался вместилищем порока. Особенное возмущение вызывали у нее лоботрясы и пьющие женщины. Нет, она, конечно, знавала двух-трех таких особ и у нас дома, но там это не афишировалось. Можете вообразить, как моя матушка кипела внутри: если уж кто-то решил катиться ко всем чертям, то пусть постарается хотя бы сделать это изящно — вот ее логика.

Но Восемьдесят пятой улице, конечно, не хватало изящества и скрытности. Здесь все делалось открыто. Простота и запах соблазна, неизвестный в Четырнадцатом округе, как раз и привлекали меня больше всего.

Следует, правда, разъяснить ситуацию: у моего отца было три замужние сестры, которые жили на этой улице, и сам он родился в одном из этих домов. Сестер он видел только во время отпуска. Моей матери даже в голову не пришло бы пригласить их к нам. Позже я стал думать о сестрах отца как о персонажах из пьес Чехова. Они были добрые, милые, симпатичные, но очень плохо образованные. Об их мужьях можно сказать то же самое. Один из них, дядя Дейв, к которому я впоследствии сильно привязался, не мог даже написать собственное имя, зато он был настоящий американец, по роду занятий — булочник. Его жена, тетя Амелия, самая милая из трех сестер, к сожалению, рано умерла от рака. По-моему, они все страдали неизлечимыми болезнями, но сохраняли веселый вид, любили грубые шутки и наслаждались жизнью во всех ее проявлениях. В те времена пиво почти ничего не стоило и потреблялось в огромных количествах, хотя в дым никто не напивался. Пили просто потому, что хотелось пить и нравился вкус пива, а вовсе не для того, чтобы нажраться или утопить в нем свои невзгоды.

Генри назвали так в честь отца, моего дяди. Большой и неповоротливый, он говорил с заметным немецким акцентом, работал кочегаром и все время носил одну и туже шерстяную нижнюю рубаху. Моя мать находила его отвратительным. Действительно, манер у него не было никаких, да и на что бы они ему сдались в таком захолустье? В молодости Генри-старший с моим папашей здорово квасили вдвоем, поэтому он, наверное, и женился на одной из сестер своего закадычного дружка. Глядя на двух этих мужчин сейчас, оставалось только гадать, что общего могло у них быть тогда. Как ни странно, их объединяла любовь к театру; в свое время они насмотрелись на величайших зарубежных актеров и актрис. Они даже умудрились побывать на нескольких постановках Шекспира в исполнении известных трагиков. По вечерам, сидя с ними за столом, я ловил обрывки рассказов об их удалых временах и с восхищением узнавал все новые подробности о Нью-Йорке, полном романтики и блеска. Какая-нибудь занюханная дыра вроде Четырнадцатой улицы представала передо мной широкой авеню, расцвеченной великими именами. Я кожей чувствовал связь Америки с Европой. Волна иммиграции все еще не спала, и многие из вновь прибывших становились здесь богатыми и знаменитыми. Сейчас мы вспоминаем эти имена с ностальгией, а тогда это были живые люди — их можно было увидеть во плоти в любом баре, пивной или фойе отеля, например, в «Уолдорфе».

Огромный, весь заросший волосами, небритый дядя Генри выглядел до смешного свирепым, хотя на самом деле был безобиднее ягненка и к тому же очень трогательно относился к сыну. Иногда у меня создавалось впечатление, будто кузен Генри — невероятно драгоценная и хрупкая ваза, которую боятся разбить. В остальном мы с Генри были похожи и поэтому отлично понимали друг друга. Ничего из того, что он говорил или предлагал, меня не удивляло, даже его странности. Под странностями я понимаю взрослость Генри — он вел себя как настоящий мужчина, всегда поступал разумно, редко смеялся и никогда не травил анекдоты. Что касается меня, то я представлялся ему существом необыкновенным. Генри никак не мог привыкнуть к моей страсти к книгам. Я всюду таскал с собой любимые книги и при первой же возможности принимался читать отрывки вслух. Результаты всегда были катастрофические: один за другим мои слушатели засыпали, кто-то даже начинал громко храпеть. Впрочем, меня это не останавливало — я продолжал читать для себя. В детстве я мог перечитывать понравившуюся книгу раз десять-двенадцать. Я был хорошо знаком с библейскими сюжетами, баснями Эзопа, сказками об Аладдине, «Илиадой» и «Одиссеей» и подобной литературой. Этот материал я изучил настолько хорошо, что чтение уже не требовало усилий.

Почему это не нравилось другим, оставалось для меня загадкой. Робин Гуд и Елена, из-за которой разгорелась Троянская война, были моими лучшими друзьями. Однако я быстро обнаружил, что при чтении приходится делать слишком много попутных разъяснений; мои приятели без конца приставали с расспросами — почему да как, а я в ответ только раздражался.

Зато девчонки слушали меня как зачарованные, странное увлечение даже прибавляло мне весу в их глазах. Остальные мальчишки читали дешевые журналы для парней типа «Ник Картер», «Буффало Билл» и тому подобные. Ничего интересного для себя я в этом чтиве не находил.

Среди друзей Генри был один парень — назовем его Луи, — который сейчас почему-то напоминает мне персонажа Германа Гессе. Луи вопреки невзрачной внешности обладал каким-то странным обаянием, перед которым никто не мог устоять. В разговоре он был учтив, говорил гладко, как бы ни к кому не обращаясь, но вкрадчиво, проявляя почти невероятную заинтересованность практически во всем. Казалось, будто он знает все на свете и счастлив делиться своим знанием направо и налево. Вместе с тем он был очень скромен, даже робок. На него смотрели как на ходячую энциклопедию: мы питались его знаниями, словно младенцы грудным молоком. А еще он был ясновидящим. Например, ошеломив нас рассказом о жизни на исчезнувшей Атлантиде, он мог резко повернуться к одному из ребят, ткнуть в него пальнем и предупредить, чтобы тот заботился о здоровье. Дескать, он чувствует, что этот мальчик скоро может заболеть. Однажды он даже предсказал пожар, и через некоторое время предсказание сбылось.

Несмотря на все это, Луи во многом оставался ребенком. Он радовался, когда ему предлагали конфету или кусочек пирога. Для полноты картины представьте его с воздушным шариком в руке. Впрочем, многосторонний характер Луи еще только формировался — с шариком в одной руке и леденцом в другой он мог легко превратиться и в маньяка. Характерно, что Луи очень по-разному вел себя с ровесниками и со взрослыми. Все ангелоподобные детки обладают зловещей способностью: ублажать и предавать старших. Самое худшее, что я о нем слышал, так это то, что он любит душить кошек.

Однажды вечером кузен Генри спросил, не разбудил ли меня шум.

— Что за шум? — удивился я.

— На соседней улице живет один псих. Он приходит домой, нажравшись как свинья, и начинает лупить жену. Ее вопли слышны на несколько кварталов.

— Ничего такого я не слышал, — сказал я.

— Ну и ладно. Пауза.

— Ах да, Уизи просила передать, что она оставляет дверь в свою комнату незапертой. Она надеется, что ты как-нибудь ночью заглянешь к ней.

— Я не думал, что это так серьезно, — пробормотал я, не зная ни что теперь говорить, ни тем более делать.

Генри принялся мне объяснять, как добраться до ее комнаты; судя по его рассказу, это было совсем не просто. Я сказал, что отправлюсь к ней немедленно.

Действительно ее дверь оказалась незапертой, внутри горел тусклый свет. Я приоткрыл дверь и на цыпочках вошел в комнату. Уизи окликнула меня из темного угла, где стояла ее кровать. Она говорила спокойным голосом, видимо, стараясь ободрить меня и показать, что бояться нечего.

Я медленно приблизился, она включила мягкий свет и села в постели.

— Ты хотела, чтобы я пришел? — спросил я.

— Ну конечно. Я жду тебя уже несколько дней. Хочу поговорить с тобой. О разном.

Последние слова меня успокоили. Ну, если ей нужно только поговорить, уж этим я ее обеспечу в изобилии.

— Генри, — начала она, — ты так не похож на других. Я влюбилась в тебя еще до нашего знакомства. Твой брат Генри столько о тебе рассказывал… Он тобой просто бредит, ты знаешь?

Ничего такого я не знал, но на всякий случай кивнул. Уизи продолжала:

— Я немножко старше тебя, поэтому могу быть откровенна. Мне кажется, ты способен меня многому научить. Я бы хотела прочитать кое-что из тех книг, о которых ты рассказывал. Никто тут такого не читает.

Я был, конечно, смущен, но не слишком. Меня никогда еще не возносили на такую высоту. Странно, конечно, было, что я разговариваю с девчонкой. Пройдет несколько лет, и я еще больше удивлю ее своим умением играть на пианино, однако сейчас в моем распоряжении не было ничего, кроме слов. Кажется, я наговорил ей много всякой ерунды, но ей понравилось. Она сказала, что я могу лечь к ней в постель и проговорить с ней всю ночь. Я даже и не знал, как отнестись к такому предложению, и в конце концов, предпочел оставаться вне постели, тем более что она не обратила на это внимания. Совершенно успокоенный, я сделался совсем уж болтливым и разливался соловьем, пока не услышал шум, доносящийся из соседней комнаты — спальни ее матери. Мы решили, что мне лучше уйти. Я поцеловал ее и отправился обратно, к себе.

Я мало размышлял об этом довольно странном происшествии, ибо, когда я жил с кузеном Генри, меня почти ничего не удивляло. Впрочем, я отдавал себе отчет в том, что с этого дня между мной и Уизи установилась секретная связь, и даже смутно прикидывал, когда мы сможем пожениться.

Следующий день был одним из самым мучительных — словно нас всех запихнули в духовку. Один за другим ребята потянулись в подвал кузена Генри — самое прохладное место в доме. Мы приносили с собой шарики, карты и кости — все, что помогло бы скоротать время. На девочек ложилась задача приготовления всяческих прохладительных напитков и экономного их расходования.

Этим утром Уизи поприветствовала меня теплой улыбкой и нежным объятием, во время которого я впервые осознал, насколько плотно ее платье обтягивает фигуру. Оно было сделано из мягкого материала, как бы это сказать, очень женского — такой носят только женщины. К моему искреннему удивлению, едва отстранившись, она промолвила:

— Я не требую от тебя немедленного ответа. Можно и завтра или послезавтра. Просто я хочу знать, что ты думаешь о Боге. Ты в него веришь? Он тебе нравится? Только не повторяй мне, что болтают в церкви, — этой ерунды я и сама наслушалась. Скажи, что ты сам думаешь. Для меня, ладно?

Зной, горячий воздух, облегающее платье, вкус ее губ — все вместе придало ее словам совершенно другое значение. Это, конечно, был неожиданный и самый неподходящий в данной ситуации вопрос, особенно от девочки ее возраста. Раньше на такие темы я мог говорить только со Стэнли, сидя на пороге его дома. Теперь же в постановке этого вопроса на миллион долларов так и читалось: «Сегодня чертовски жарко. Почему бы нам не раздеться и не заняться любовью? Я так давно этого хочу. С тех пор, как ты приехал. Но у тебя на уме, кажется, дела поважнее». Как же объяснить, почему я остался равнодушен? Был ли я слишком молод? Или это как раз и значит «быть не похожим на других»? Или все дело во врожденном целомудрии? Сейчас я затрудняюсь ответить. Разумеется, Уизи была достаточно привлекательна, чтобы совратить кого угодно: на ней был минимум одежды, никаких трусиков, и она буквально предлагала себя. Возможно, это случилось бы, будь она еще на два-три года постарше. В таких делах разница в возрасте имеет решающее значение — будь ей двадцать или двадцать один, все могло пойти по-другому. Однако оставим в покое сослагательное наклонение… Да и будь Уизи старше, она бы не стала играть с нами в подвале.

Я еще ни разу не упомянул о других девчонках. У каждого мальчика в банде была своя подружка, но мне они казались скучными и совершенно неинтересными.

В то время район Генри заселяли в основном немцы, а по окраинам кочевали цыганские таборы. В округе насчитывалось много пивных, ресторанов, танцевальных площадок и бильярдных, насчет публичных домов — сомневаюсь. Несмотря на всю свою грубость и вульгарность, район считался скорее респектабельным.

В отличие от меня Генри не ходил в церковь. Его родители к религии никак не относились, поэтому мальчик в этом вопросе был полностью предоставлен себе. Однажды, когда он гостил у нас, я взял его с собой в воскресную школу. Он очень заинтересовался и тут же выразил удивление тем, как у нас все легко и свободно устроено. Еще нас пускали в театр на водевили по субботам, а для Генри театр был чем-то совершенно неведомым, хотя он сразу же почувствовал себя в нем как дома. Понравилось ему и просто шататься со мной по улицам — они отличались от улиц в его районе и странным образом его притягивали.

Забыл упомянуть об одном эпизоде, произошедшем, когда я привел Генри в пресвитерианскую церковь. Пастор, состоятельный англичанин, считал себя аристократом и к простым смертным относился со снисхождением. Мы уже собирались уходить, как вдруг он подошел нам и спросил, откуда мой друг. Я сказал.

— А какую веру он исповедует? — поинтересовался пастор добродушно.

— Никакую, — отозвался я. — Он атеист.

— Ах, он атеист, — повторил священник. — Так, с этим нужно что-то делать… — И, посмеиваясь себе под нос, отошел.

Кузен Генри был страшно разгневан. Сначала он поблагодарил меня за откровенность в разговоре со священником, а затем излил свою ярость по поводу того, как бесцеремонно отреагировал священник на мои слова. Для Генри быть атеистом значило то же, что и анархистом. Нельзя не принимать анархистов всерьез, то же самое касается и атеистов. Реакция Генри раскрыла мне его характер с новой стороны, и это возвысило кузена в моих глазах как человека с твердыми принципами, каковых у меня самого не было и в помине.

И все-таки самое сильное впечатление на Генри произвели миссис О’Мейло и ее кошки. Как и Стэнли, он отнесся с большим уважением к женщине, которая готова уделять столько времени и внимания этим созданиям. Кроме того, он был просто очарован конюшней рядом с ее домом, мог часами наблюдать, как врач кастрирует жеребцов. Такого в его районе не увидишь… Жаль, что нет Луи, сетовал он, вот ему бы понравилось.

Генри казалось, что в моем районе больше магазинов, фруктовых лотков и булочных. Его восхищало, что я на короткой ноге со всеми, включая мистера Дейли, владельца рыбного магазинчика. Тот частенько бросал мне пару рыбных голов со словами: «На, отнеси-ка миссис О’Мейло для ее кошек».

В то время как я приходил к выводу, что работать мне не нужно, родители Генри уже поговаривали о том, чтобы пристроить парня на фабрику по производству футляров для курительных трубок, где работал его отец. Никто бы не заподозрил, что такой большой, грузный мужчина, как дядя Генри, может производить такие изящные и красивые футляры. Тогда это было важно — настоящие джентльмены курили трубки (в основном пеньковые), а не сигареты. (Помню, как мне подарили такую на двадцать первый день рождения.)

У меня был еще один дядюшка Генри, такой же большой и неповоротливый, как этот, который, однако, тоже работал на фабрике и справлялся с тонкой работой. Этот дядюшка производил зубочистки, которые носили на цепочке для часов. Кажется, их делали то ли из золота, то ли из перламутра, и они стоили бешеных денег.

Оба этих занятия отражают дух времени — в моде было все буржуазное, броское, примитивное и ультра-респектабельное.

Но вернемся к кузену Генри. Несмотря на наше сходство, кое-что в его поведении я понимал с трудом. Во-первых, его привязанность — и даже страсть — к Альфи Мелте, этому лжецу, ворюге, садисте и трусу. Генри словно околдовали лидерские способности Альфи, поставившие того во главу шайки. Тут чутье моего кузена не подвело: впоследствии Альфи стал отъявленным гангстером и даже пользовался славой в определенных кругах, пока его не прирезал другой претендент на лидерство, которого, в свою очередь, пристрелили в темной аллее. Да уж, веселенькое это дело, такое же простое, как разделение на Север и Юг… У парня вроде Альфи просто не остается выбора: ты либо против, либо за; либо делаешь, либо не делаешь. Ты должен принадлежать к одной стороне, это императив. Ты должен выбрать, но на самом деле нет другого выбора, кроме той стороны, где ты родился, вне зависимости от того, плоха она или хороша. Север и Юг должны существовать, потому что существуют разный климат и разные образы жизни. Это неизбежно, и поэтому с самого детства человека учат ненавидеть и убивать то, что ему не по душе.

Так что Альфи и остальным кичиться было особенно нечем. Единственное исключение из преступного мира составляли мои идолы, однако Генри, как назло, словно не замечал их и никогда о них не спрашивал. Меня это расстраивало. Как он мог проглядеть Джонни Пола?

В обоих районах мы видели приблизительно одно и то же: дураки, слабоумные, идиоты, лунатики, начинающие гангстеры, и везде — потенциальные лидеры. Разницу между нашими мирами найти гораздо труднее, чем сходство.

В этом девчонки оказались прозорливее нас: они искали индивидов, а не одинаково стриженных баранов. Однако что еще остается американскому мальчишке, раз уж ему не дано достичь свободы мысли какого-нибудь шведа или швейцарца или, на худой конец, жителя нейтральных стран вроде Люксембурга и Лихтенштейна. С самого рождения мы были обречены на один и тот же путь — из политических пешек в политические монстры, принимающие войну, преступления и ограбления как должное.

Каждый раз, приезжая в гости к Генри, я все лучше осознавал ценность того, что получаю там. Его родители относились ко мне так же, как к сыну, — с теплотой и нежностью. Это так не походило на атмосферу в нашем семействе.

Никогда не забуду чудесные ломти ржаного хлеба, щедро намазанные сладким маслом или посыпанные сахаром, которые его мать давала нам, когда мы забегали домой в перерывах между играми. Она ласкала нас, словно двух маленьких ангелочков. Это невинное создание даже представить себе не могло, что вытворяли на улице ее «сладкие детки», и она бы никогда не поверила, что мы двое убили мальчика в драке. Нет, в тот день мы выглядели совершенно так же, как обычно, может быть, казались лишь чуть-чуть бледнее, поскольку на нас давило только что совершенное преступление. Целыми днями мы с дрожью ожидали стука в дверь, все время думая о полиции. К счастью, никто из нашей шайки не знал, что это мы его убили, — у нас хватило ума прикусить языки. К тому же это было непредумышленное убийство в результате несчастного случая, и мы тут же слиняли с места преступления, не видя в содеянном ничего героического.

Размышляя о тете Анне, вспоминая ее добродушное лицо, рябое от оспы, я понимаю, что мне повезло повстречать в жизни так называемую чистую душу. Уверен, что, даже расскажи мы о случившемся, она бы тут же простила нас, заслонила собой и защитила.

С моей же матерью дело обстояло иначе. Я неоднократно предпринимал попытки обвести ее вокруг пальца, однако это почти никогда не удавалось. Наверное, она довольно рано заметила в сыне ту червоточинку, что делает человека способным на поступки, о которых лучше даже не думать. Моя мать была «порядочной женщиной». Порядочность! Как я ненавидел это слово! Не то чтобы его часто произносили в моем присутствии, зато оно витало в воздухе, отравляя мои мысли и поступки.

Я часто думаю: неужели эти глубокоуважаемые взрослые всерьез верили, будто мы послушно глотаем то дерьмо, что они заталкивают нам в глотки? Неужели они действительно считали нас такими глупыми, наивными и ненаблюдательными? Да я еще не научился на горшок ходить, а уже видел их насквозь! Мне не нужно было расти и учиться на психолога, чтобы понять — с помощью силы и власти нас стараются запугать настолько, чтобы мы поверили во весь этот собачий бред. Какими же отъявленными лжецами и лицемерами могут быть взрослые! Мне стыдно за них. А какими ханжами?! Нас, видите ли, наказывают ради нашего же блага… Ну и дерьмо!

Да, в каждый мой приезд я находил здесь все более теплый прием. Уизи превратилась в настоящую женщину: она пополнела, у нее развилась прекрасная грудь, подмышки и лобок покрылись волосами. Иногда мы с ней отправлялись в Карл-Шурц-парк, сидели на скамеечке или на траве и обсуждали один из тех фундаментальных вопросов, которыми она любила меня озадачивать. Самые многословные и убедительные ответы я обычно давал в ее спальне, когда моя рука оказывалась у нее между ног. Сладострастной Уизи нравилось, когда ее ласкают. Она всегда носила очень соблазнительную и обтягивающую одежду, особенно то тюлевое платье, о котором я уже писал.

Уизи, как и Генри, не собиралась получать высшее образование (вскоре она стала продавщицей в «Файв-энд-Тэн»), однако у нее был цепкий ум, и мне нравилось с ней разговаривать. Как она попала в круг неотесанных приятелей Генри, я не знаю. Как и большинство жителей этого района, она была наделена добродушием, граничащим с равнодушием, — то ли даром, то ли проклятием. Если бы до моей встречи с первой любовью не оставалось так мало времени, я бы, наверное, влюбился в Уизи по уши. Но с появлением Коры Сьюард в моей жизни я перестал смотреть на других девушек.

Вряд ли я навещал Генри после того, как поступил в колледж. Его родители и не помышляли о высшем образовании, ведь семье требовался еще один кормилец, а после окончания школы Генри вполне годился на эту роль. Найти ему работу на фабрике отца не составило труда. Генри моментально обзавелся коробочкой для ленча и термосом, как его отец. Они уходили на работу и возвращались домой вместе. Я ни разу не слышал от Генри ни единой жалобы — например, что работа слишком скучная или что рабочий день слишком долгий. Мне это казалось немыслимым — словно бы мой приятель добровольно отправился в тюрьму. Впрочем, так поступали все и в моем районе: это все равно что пойти в армию — просто наступает время, ты собираешь вещи и идешь. О чем тут еще говорить?

Теперь я видел Генри очень редко, и воспоминания об этих встречах почти стерлись из моей памяти. Я слышал о нем от другого нашего брата, жившего в том же доме, что и Генри.

Через несколько лет мой любимый кузен женился, у него родилось двое детей, и семья переехала в окрестности Лонг-Айленда — жалкое, Богом забытое место, угнетающее, нездоровое и уродливое, где на Генри обрушилось сплошное невезение. Я и не знал, как туго ему приходится, пока не приехал к Генри в гости. Поехал я от отчаяния — мы с Джун снова остались без гроша, я успел достать своими жалобами и бесконечными и бессрочными займами всех друзей, которых смог вспомнить, и вот однажды утром я подумал о Генри. Я полагал, что, раз у него есть работа, он сможет одолжить мне немного денег, но я ошибался. Он потерял работу, фабрика закрылась. Плюс ко всему несколько месяцев назад умерла его жена. И сам он был очень плох.

Я сидел, слушал историю его злоключений, и по моим щекам катились слезы. Оказывается, моему одинокому брату не к кому было обратиться за помощью — все друзья куда-то испарились, а других фабрик по производству футляров для трубок поблизости не было (к тому времени их выпуск перестал быть рентабельным).

Я пришел к Генри, чтобы занять пару центов — на худой конец, четверть доллара, но у него не было ни гроша, не хватало еще просить у нищего. Скорее уж, наоборот, мне следовало бы отправиться домой и наскрести где-нибудь деньжат для него, но я так же, как и он, уже давно и безуспешно бился головой о каменную стену.

Мы вместе вышли из его дома и отправились к железнодорожной станции по темной, грязной дороге, пролегающей по отталкивающим, гадким местам. Мы пожали друг другу руки, попытались улыбнуться и распрощались. Я видел своего двоюродного брата Генри в последний раз.

Джимми Паста

В средней школе у меня был только один соперник — такой же интеллектуал, как и я, но гораздо более серьезный и амбициозный ученик. Он поставил перед собой цель стать президентом Соединенных Штатов — ни больше ни меньше. Его отец был сапожником и иммигрантом с Сицилии, однако скромное происхождение только подогревало пыл неуемного отпрыска, которого к тому же в семье очень любили и поддерживали во всех начинаниях.

Мы с Джимми неплохо ладили, хотя настоящей близости между нами так и не возникло. В школе я больше дружил с Джеком Лоутоном, но он умер совсем мальчишкой от порока сердца (в возрасте двенадцати или тринадцати лет).

Причин для нашей с Джимми взаимной холодности насчитывалось ровно две. Джимми был итальяшкой и католиком, а я — стопроцентным белым американцем, принадлежащим вдобавок к протестантскому большинству. Друзей Джимми заводил исключительно среди выходцев из низов. Все они умели драться, а некоторые даже успели обзавестись известностью в боксерских кругах. Но больше всего в Джимми меня отталкивали его гордость и амбициозность: он хотел быть первым во всем. Хуже того, он искренне верил в мифы и легенды о наших героях. Никто бы не смог убедить его в том, что у Джорджа Вашингтона был скверный характер или что Томас Джефферсон приживал детей от собственных рабынь.

Учителя, естественно, обожали примерного мальчика и всячески облегчали ему жизнь. Никто никогда не осмеливался издеваться над ним, несмотря на его смуглую кожу, косоглазие и итальянский акцент.

В школе Джимми считался первым активистом — вечно организовывал какие-то мероприятия и собирал на них деньга. В свои двенадцать-тринадцать лет он вел себя как взрослый, и это выглядело подчас неестественно. Я наотрез отказался вступить в клуб, который он основал, и никогда не рассказывал ему о нашем клубе. Такой человек, как Джимми, не смог бы понять, что двигало нами при создании общества «без цели». Он считал, что цель и смысл должны быть во всем, а в клубе «Мыслители», а точнее, в «Обществе Ксеркс», их не было и в помине.

Имя Джимми часто мелькало на страницах местных газет. Им восхищались, ему завидовали. Однажды он даже участвовал в марафоне. Несомненно, он зря в это ввязался, зрелище получилось душераздирающим, но Джимми было важно доказать, что для него нет ничего невозможного.

Он все время торчал в школе, кажется, ходил еще и в вечернюю смену, а в газетах писали, что он вдобавок ко всему дает уроки бойскаутам. То и дело попадались заголовки вроде: «Сегодня. Лекция Джимми Пасты „Законность и послушание“» или «Джеймс Паста читает лекцию „Как стать великим человеком“». Натыкаясь на них в газете, мой старик многозначительно сообщат мне, как он восхищается Джимми.

— Он далеко пойдет, — говорил отец, подразумевая «не то что ты». Папа не верил, что из меня выйдет что-нибудь путное. В то время, как Джимми работал на свою репутацию, я хотел стать лейтенантом или капитаном в юношеской военной бригаде «Батарея А береговой артиллерии», созданной при пресвитерианской церкви, куда я ходил. Я и церковь-то посещал только потому, что хотел попасть в бригаду: мне очень нравились тренировки в церковном подвале. Вскоре я стал младшим лейтенантом и страшно гордился своей красной нашивкой.

Человек, организовавший этот отряд, майор N, был гомосексуалистом. Он любил мальчиков, а все родители считали его «душкой», даже не подозревая, каким именно образом он любит своих подопечных. Каждый вечер, когда мы являлись на службу, он приводил нас в маленький кабинет, сажал по очереди к себе на колени и принимался целовать и тискать. Нас это приводило в неописуемый ужас, но никто не решался донести на него: нам бы просто не поверили, ведь он казался таким безобидным. Не исключено, что майор был бисексуалом и приставал к нам просто от избытка чувств. В конце концов кто-то на него все-таки донес, и бедолагу с позором выставили. Честно говоря, мы не слишком обрадовались: среди церковной братии встречались педики и похуже, но их никто не трогал.

В любом случае Джимми не проявлял интереса к этим отрядам, наверное, был слишком занят в школе. Он решил стать юристом и действительно стал им, преодолев немало трудностей на своем пути.

Виделись мы редко, разве что иногда случайно сталкивались на улице. Тогда мы болтали о том о сем — о Боге, о политике, о книгах, о ситуации в мире. Как ни странно, Джимми втайне восхищался мной, чувствуя мой скрытый писательский дар. Мы почти ни в чем не соглашались друг с другом, и все же до вражды не доходило. Обычно наше общение заканчивалось тем, что я обещал проголосовать за него, если понадобится, хоть и не верю во всю эту политику. Я обещал от чистого сердца, несмотря на то, что за свою жизнь не голосовал ни разу. Впрочем, если бы Джимми Паста баллотировался в президенты США, я бы обязательно отдал свой голос этому честному, серьезному и законопослушному парню.

Мы ходили в 85-ю школу на углу Коверт-стрит и Эвергрин-авеню. Гимн школы, страшно сентиментальный и глупый, начинался словами «Дорогая восемьдесят пятая…». И по сей день я иногда получаю открытки от Джимми, они напоминают мне о старых добрых деньках. (Разумеется, Джимми вошел в число почетных учеников школы.)

Эвергрин-авеню была похожа на множество других безликих улиц Бруклина — обыкновенный бедняцкий район без отличительных примет. Сапожная мастерская отца Джимми находилась почти напротив школы. Я хорошо помню местные пекарню и гастроном — там заправляли немцы. (Только аптекарь был не немцем, а евреем. Единственный толковый человек на всю округу.) Немцы продавали и овощи — репу, кольраби, цветную капусту, артишоки. Здесь владельцы магазинов считались солидными гражданами. Чуть дальше на той же улочке ютилась баптистская церквушка, выкрашенная в белый цвет. Вот и все, что я помню, — однообразие, темнота, немецкие рожи, овощи…

Школа, напротив, надолго останется в моей памяти благодаря нескольким необычным учителям. Первое место среди них занимает мисс Корде. Я говорю «мисс», хотя ей, наверное, было не меньше пятидесяти, а то и все шестьдесят. Что именно она преподавала — математику, английский или что-то еще, — не важно. На самом деле она преподавала нам основы отношения к миру, к ближнему своему и к самому себе. За это мы любили ее больше всех: она излучала радость, покой, уверенность — и веру. Веру не в религиозном смысле, а веру в жизнь. Она научила нас радоваться тому, что мы живы, понимать, как нам повезло, что мы вообще существуем на белом свете. И это было здорово! Когда я думаю о том, какая нас окружала повсюду фальшь и ложь, мисс Корде возвышается надо всей этой грязью, словно Жанна д’Арк. Я часто утверждаю, будто школа меня ничему не научила, однако надо признать, что сама возможность посещения занятий мисс Корде была великой привилегией и стоила больше, чем все знания в мире, вместе взятые.

На втором месте идет Джек N, руководитель в выпускном классе. Чрезвычайно занимательный типаж! Подозреваю, что он был либо гомиком, либо бисексуалом, но все училки сходили по нему с ума. Он умел интересно рассказывать, в том числе двусмысленные анекдоты, и всегда пребывал в прекрасном настроении. В отличие от майора N он к нам не лез, в худшем случае мог выдать какую-нибудь похабщину и рассмеяться. Женщины не оставляли его равнодушным — по крайней мере с виду: он держался с ними раскованно, много болтал, распускал руки — и они его за это обожали. Так и вижу, он хватает мисс М. за задницу, а она хихикает будто девчонка.

Я часто видел его идущим домой. Всегда очень опрятно и стильно одетый, он носил котелок и небрежно помахивал в воздухе тросточкой из слоновой кости. Нельзя сказать, что мы многому у него научились, зато нам нравилось, что он обращается с нами как с настоящими мужчинами, а не сопливыми подростками.

Были и другие учителя, сыгравшие в моей жизни важную роль. Мисс М., о которой я только что упомянул, открыла мне глаза на то, что даже у учителей есть пол, а именно в случае с мисс М. я понял, что у них есть влагалище. Я чувствовал, как ее щелочка зудит и чешется — так ей хочется секса с Джеком, этим пижоном с неизменной гвоздикой в петлице. Нет ничего проще — представить, как она зажимает объект в темный угол и расстегивает ему ширинку. На ее лице застыло вечно похотливое выражение, ее губы всегда были слегка приоткрыты, как будто только и ждали возможности взять в рот. Смех ее казался мне каким-то грязным. Минимум чистоты, никакой невинности — одна неприкрытая соблазнительность. Другие училки рядом с ней смотрелись жалко: она носила обтягивающие юбки, блузки с глубоким вырезом, не скрывавшим ее пышные формы, и пользовалась сильными духами, мускусный запах которых так и побуждал к решительным действиям.

Наконец, старый добрый Скотт, мистер Макдональд. Когда он преподавал у нас, я еще был очень юн, робок и неискушен. Особенно мне запомнился один эпизод, когда мистер Макдональд поставил меня в пример всему классу. Он объяснял нам на доске решение трудной математической задачи, а закончив, повернулся к нам и спросил, все ли понятно. Все кивнули. Кроме меня. Я встал и сказал, что ничего не понял. В ответ на мое заявление одноклассники расхохотались. Надо же, вот идиот! Не понял, так еще встал и перед всеми признался, что он полный кретин! Да уж, обхохочешься!

Но у мистера Макдональда было свое мнение на этот счет. Подняв руку, он призвал класс к тишине, а затем попросил меня снова подняться и велел ученикам взглянуть на происшедшее с другой точки зрения и впредь постараться вести себя так же, как я.

— Генри Миллер не трус, — сказал он. — Ему не стыдно признаваться, что он чего-то не знает. Это называется искренность, и я хочу, чтоб вы брали с него пример.

Естественно, произошедшее порядком меня удивило, ведь я вовсе не стремился выпендриться, все вышло само собой. Тем не менее я очень гордился своим поступком.

В школе я ненавидел и презирал только одного человека — директора Пиви. Я считал его воображалой, пижоном и лицемером. Кроме того, он не соответствовал моему представлению о настоящих мужчинах. Хилый, узкогрудый, чрезвычайно напыщенный, он корчил из себя большого ученого и знатока, хотя я так и не смог выяснить, каких же наук он доктор. Он то и дело приглашал в школу доктора Брауна в качестве назидательного примера для учеников. Видимо, доктор Браун когда-то и сам провел немало времени за партами «дорогой восемьдесят пятой». Стоило ему подняться на кафедру, как вся аудитория хором запевала: «Дорогая восемьдесят пятая, мы постараемся прославить твое доброе имя…», после чего доктор Браун начинал двухчасовую речь. Учитывая, что выступавший успел объехать почти весь мир, слушать его было интересно и познавательно. Где-нибудь в середине речи он неизменно оборачивался к директору Пиви и самым трогательным образом сетовал на то, как же ему не хватало «дорогой восемьдесят пятой». Эта похвальная тоска по родным пенатам обычно разбирала его где-нибудь в Сингапуре, в Сьерра-Леоне или Энгадине — одним словом, в каком-то невероятно далеком месте, о котором никто из нас слыхом не слыхивал. В принципе выступление всем приходилось по душе, и никто так и не додумался поинтересоваться у доктора Брауна, какого черта он потерял в этих богом забытых местах.

Что и говорить, доктор Пиви сильно отличался от Джорджа Райта, которого сменил на этом посту. Создавалось впечатление, будто Пиви в глаза не видел женщин и уж тем более не хватал их за задницу или за грудь. Он всегда появлялся в классе и исчезал внезапно, словно призрак.

Иногда директор наведывался в дом моего друга Джека Лоутона. Впрочем, в этом ему составляли компанию и майор N, и прочие важные господа вроде доктора Брауна и одного косоглазого сенатора, а может быть, конгрессмена. Лоутоны, выходцы из Англии, вели светский образ жизни. Мой приятель Джек в свои неполные одиннадцать поражал подлинным изяществом манер. Мне нравилось, как он говорит «Сэр, позвольте налить вам еще кофе?» и прочую муть, однако остальные ребята смотрели на него с подозрением. Уж не гомик ли он? С чего это он так важничает? Да кем он себя возомнил, черт возьми? Джек реабилитировал себя в глазах общественности, став старшим лейтенантом в юношеской бригаде. Для своих лет он очень много читал: в четырнадцать проглотил всего Диккенса и Киплинга, большую часть Джозефа Конрада и Томаса Харди. Учеба давалась ему легко, корпеть над тетрадями он не привык. К тому же ему очень повезло с матерью. О Джимми Паста он был невысокого мнения: для Джека этот выскочка все равно оставался презренным крестьянином. Только представьте, что доктор Пиви вдруг вздумал бы ходить в гости к Джимми, в грязные комнаты на задах мастерской по ремонту обуви. Да миссис Паста не поняла бы ни слова из его речей, не говоря уже о мистере Паста…

Неподалеку от школы находился немецкий гастроном. Каждое воскресенье я затоваривался там для воскресного ужина: горшечный сыр со сливками, салями, ливерная колбаса и вкусные болонские колбаски. Затем я обычно заходил в булочную напротив, чтобы купить яблочный пирог — streusel kuchen. Ничто не могло изменить этого воскресного меню, и оно мне никогда не надоедало.

Чего не скажешь о владельцах магазинов, вернее, владелицах — жирных, обрюзгших, неграмотных, узколобых и скупых. За все это время я не услышал ни одного умного слова — ни от них самих, ни от их клиентов. Такие тупицы доведут кого угодно, от одного взгляда на них меня колотило от злости. Задолго до возвышения Гитлера я возненавидел Германию. Впрочем, позже я обнаружил, что американские немцы гораздо хуже немцев натуральных. Последние вовсе не так уж глупы, меньше озабочены деньгами и не очень похожи на свиней.

Шли годы, а Джимми не уставал трудиться на благо личной репутации, чтобы стать заметным общественным деятелем. Пока он усердствовал в освоении юридических наук, необходимых для начала пути в Конгресс, я был полностью поглощен своей хаотичной жизнью. За это время я сменил множество работ, не в состоянии надолго удержаться на одном месте. Больше всего мне помог с работой клиент отца по фамилии Грант. Кажется, он занимал должность вице-президента Федерального резервного банка на Уолл-стрит. Мне и еще тридцати служащим поручили проверять счетные машины — работа скучная, зато хорошо оплачиваемая, да и команда у нас подобралась неплохая. Я работал уже два месяца, и все было прекрасно, пока однажды меня не потребовал к себе менеджер по кадрам. К моему великому изумлению, он сообщил, что я уволен. Почему, спросил я, вас не устраивает, как я работаю?

Он поспешил уверить меня, что дело вовсе не в работе. А во мне.

— А что со мной? — воскликнул я.

— Ну, мы навели о вас справки, поговорили с друзьями и соседями… кое-что узнали…

И тут он выдал мне все подробности моих отношений с вдовой.

— Речь идет не о ваших моральных принципах. Просто мы не можем доверять такому сотруднику.

И он сообщил мне, что, учитывая мою безрассудную страсть к женщине гораздо старше меня, они не могут предсказать, что еще я могу выкинуть.

— Да что такого я могу сделать с вашим банком? — взбешенно заорал я.

— Например, ограбить его, — сказал менеджер ласково.

— Вы шутите? Это же полный бред!

Но он не согласился и кротко объяснил, что дальнейшие препирательства бессмысленны. Со мной было покончено без вопросов.

Так я переходил с одной работы на другую, пока в конце концов не сумел удержаться в телеграфной компании в качестве администратора по найму. К концу этого периода на танцах я познакомился с Джун. Через несколько месяцев я бросил работу в «Вестерн Юнион», чтобы поставить все на карту профессионального писательства. Так началась моя нищета. И все, через что мне пришлось пройти, было лишь прелюдией к тому, что еще предстояло.

Уходя из «Вестерн Юнион», я пообещал Джун, что не буду искать новую работу, а засяду за стол, дабы творить, тогда как моя возлюбленная позаботится обо всем остальном. Так мы и сделали, однако, несмотря на все старания, удача оказалась не на нашей стороне. Я писал много, но ничего не было опубликовано. В конце концов я протолкнул кое-что в печать под именем моей подруги, Джун Мэнсфилд, и это имело чуть больший, хотя и недолгий успех.

Затем появилась Джин — странное, но красивое создание, так приглянувшееся Джун. Они вели себя как лесбиянки и через несколько месяцев задумали совместное путешествие по Европе. Джин была художницей, поэтессой и скульптором, а еще делала кукол. Одна из них, по имени Граф Бруга, становилась сенсацией, где бы они ее ни демонстрировали.

В это время я начал просить милостыню на Бродвее, но даже это немудреное занятие не помогло. День за днем я возвращался домой с пустыми карманами. Мы вели полудикое существование в подвале жилого дома, в помещении, где когда-то размещалась прачечная. Зима выдалась холодной, мне пришлось разрубить всю мебель на куски и использовать ее в качестве топлива. Я думал, это конец. Пасть ниже было бы сложно.

Однажды вечером я брел домой крайне подавленный, настолько голодный, что не мог даже вспомнить, когда ел в последний раз. И вдруг навстречу мне попадается Джимми Паста, ныне — член муниципального законодательного органа. Выглядит энергичным и преуспевающим. Мы сердечно друг друга приветствуем.

— Ну, Генри, дружище, как поживаешь? — спрашивает Джимми, похлопывая меня по спине.

— Хуже некуда, — говорю я и вижу на его лице выражение искренней озабоченности.

— В чем дело? — спрашивает Джимми.

— Я по уши в дерьме. У меня нет работы, и я хочу жрать. При слове «жрать» его лицо озаряется.

— Ну, это мы можем исправить прямо сейчас.

Он берет меня под руку, и мы идем в шикарное местечко, где его все знают и где мы на славу обедаем.

— Рассказывай, — говорит он, когда мы усаживаемся. — Что с тобой стряслось? Я слышал, ты вроде был редактором в каком-то журнале.

Я криво улыбаюсь:

— Я был редактором в компании, выполняющей заказы покупателей по почте. К литературе это отношения не имело.

Так мы сидели и болтали. Я выпил несколько кружек пива, мы вспомнили старую добрую восемьдесят пятую, наконец я сказал:

— Мне нужна работа, Джимми. Чертовски нужна. Поможешь?

Я знал, что он работает секретарем у начальника отдела по управлению парковыми зонами — теплое местечко. К моему удивлению, Джимми сказал, что мог бы пристроить меня к себе в офис.

— Попробую оформить тебя в наш департамент, для начала как чернорабочего, — сказал он. — Не возражаешь?

— Черт, конечно, нет, — отозвался я. — Я уже копал канавы, собирал мусор. Это не важно. Лишь бы была зарплата.

Расставшись с Джимми, я полетел домой как на крыльях. Мы договорились, что я приду к нему в офис в девять на следующее утро и он представит меня своему начальнику — крупной шишке в политическом мире.

Джун и Джин отнеслись к новостям без энтузиазма, разве что поинтересовались размером будущей зарплаты. На следующий день я отправился к Джимми, познакомился с боссом и был тут же принят. Первую неделю мне пришлось копать могилы (поскольку отдел занимался и благоустройством кладбищ), но потом я должен был стать помощником Джимми. Для меня это звучало как песня.

Следующим утром я рано был на ногах, полный решимости всерьез взяться за дело. Другие рабочие отнеслись ко мне дружелюбно, охотно помогали, и я быстро приноровился. Двое из них оказались выходцами из Четырнадцатого округа, что сделало мое положение еще более приятным.

Вечером по пути домой я купил цветы.

— Попробуем кое-что изменить, — бормотал я себе под нос, подходя к дому с букетом в руках.

Я позвонил, ответа не последовало, внутри было темно. Чтобы попасть к себе, мне пришлось позвонить хозяйке дома.

В полной темноте я вошел в комнату, зажег свечки (электричество у нас уже давно отключили) и пару раз прошелся по комнате, прежде чем увидел на столе записку, которая гласила: «Милый, мы уехали в Париж сегодня утром. С любовью, Джун».

В одном из романов я уже описывал, какие чувства меня захлестнули в этот момент, каким одиноким я себя ощутил. Неудивительно, подумал я, что известие о моей новой работе оставило их равнодушными. Они испытали только облегчение оттого, что кто-то присмотрит за мной и снимете них часть вины.

На следующий день я рассказал Джимми, что случилось, да он и так мог догадаться по моей кислой физиономии.

— Так ты ее любишь? Я кивнул.

— Может быть, мне повезло, — сказал он, — что я пока никого не встретил, кто бы мог сыграть со мной такую шутку.

И правда, у Джимми не оставалось времени на женщин. Он был полностью поглощен политикой и через год-другой собирался переехать в Вашингтон.

Иногда он приглашал меня пообедать в особый зал, где встречались местные политики, играли в карты и выпивали. Он все яснее отдавал себе отчет в том, в какое жульническое место попал, и даже был готов признать, что честных политиков не существует.

Когда я спрашивал его, почему он не ведет себя так же, как они, Джимми отвечал очень просто:

— Потому что я другой. У меня есть идеалы. Линкольн не был обманщиком, Томас Джефферсон — тоже. Я не хочу запятнать имя моих родителей… Помнишь, Генри, старую добрую восемьдесят пятую? Помнишь мисс Корде? Может быть, это она помогает мне удержаться на плаву.

К его чести, могу сказать, что Джимми ни разу не изменил своим идеалам. Возможно, поэтому он и не пошел так далеко, как мог. Зато его все уважали, а местные газеты величали «нашей последней надеждой». Он все еще читал лекции бойскаутам, а говорил так, будто уже стал президентом.

Прошло всего три или четыре дня с тех пор, как мои дамы уехали, как вдруг я получил радиограмму с корабля, где говорилось: «Пожалуйста, перешли пятьдесят долларов к нашему приезду. В отчаянии. Джун».

Мне снова пришлось отправиться к Джимми. Я чувствовал себя так, словно об меня вытерли ноги, мне было стыдно. Он одолжил деньги не без маленькой проповеди и лекции о том, какие же дураки порой мужчины.

Я и сам не мог понять, зачем двум подругам понадобилась такая сумма. Как можно было так быстро залезть в долги? Хотя я знал, что, когда они доберутся до Парижа, все будет нормально. Джун умела внушать людям доверие.

Тем временем я выплачивал Джимми долг, снова переехал в общежитие, где подешевле, и почти каждый день, сидя за маленьким, почти детским столом, писал длинные письма Джун.

Каждый субботний вечер я проводил на танцах на Бродвее. В один заход я просаживал весь свой недельный заработок, однако мне это нравилось. Кроме того, мне было просто необходимо расслабиться и хорошенько потрахаться. Большей частью мои дансинг-партнерши были симпатичные, а в трусиках у них бушевал пожар. Им нравилось совокупляться вслепую, прямо на танцполе, и заботились они только о том, чтобы сперма не запачкала платья. Кажется, я уже где-то описывал, как таскал их по другим танцевальным площадкам в выходные, а потом, проводив домой, вставлял им, стоя в коридоре. Одна девчонка частенько приглашала меня к себе и, усадив на стул в темной кухне, взбиралась ко мне на колени. Иногда в самом интересном месте мимо нас проходила ее мать, но она и не подозревала, чем мы тут занимаемся, поскольку была совершенно глуха и почти слепа. А этой маленькой сучке больше всего нравилось, как раз когда мать шествовала поблизости. Кончала она легко, и мне казалось, что легче всего — именно в такие моменты.

Джун писала мне ответные письма. В Париже подругам жилось нелегко, но, к счастью, она связалась с известным скульптором Осипом Задкиным. С тем же успехом она могла сказать, что спит с Пикассо: Задкин был всемирно известен. Несколько лет спустя, когда я сам отправился в Париж, он спросил меня, что сталось с картинами и скульптурами, которые он отдал Джун на продажу в Америку. Должно быть, моя предприимчивая возлюбленная сбыла их, не сказав мне ни слова. Из короткого разговора с ним и из нескольких оговорок Джун я понял, что они неплохо порезвились вместе, то и дело наезжая в Булонский лес, где, как и в Гайд-парке в Лондоне, все трахались прямо на траве.

Работая помощником Джимми, я начал понимать, чем он занимается. Помимо всего прочего он должен был писать политические речи для своего босса. Он то и дело просил помочь в составлении предложения, считая меня вполне сложившимся писателем. Я боялся, что однажды он попросит писать эти речи целиком вместо него.

Лучше всего мы проводили время за ленчем в баре, где он делился со мной всем, что накипело на сердце. Джимми прямо-таки ненавидел жизнь политика, которую ему приходилось вести наряду со своими собратьями по профессии. Но о женщинах мы с ним не говорили — только карты, азартные игры, бильярд и жрачка. А политики… что тут скажешь?

Как-то так получилось, что по-настоящему ценить приятеля я начал только тогда. Я обнаружил, что Джимми может быть хорошим, преданным другом. Он обладал всеми качествами, необходимыми политику, и именно это, как я уже говорил, сыграло с ним злую шутку. Он так и не поехал в Вашингтон — дорос лишь до местного депутата. Я ничего не слышал о нем с тех пор, как покинул отдел по управлению парковыми зонами. Но иногда от него приходили открытки (и приходят до сих пор). Я всегда отвечаю на них незамедлительно, потому что считаю Джимми одним из своих лучших друзей. Он — один из тех, кто спас мне жизнь.

И сдается мне, я нахожусь в неоплатном долгу перед Джимми вот еще за что: однажды вечером, думая о Джун и Джин, о Париже и обо всех моих взлетах и падениях, я решил выстроить события своей жизни в хронологической последовательности. Я сел и стал печатать этот своеобразный синопсис, который и лег в основу всех моих романов. Я печатал до пяти часов утра и изложил в результате на тридцати страницах все, что мне вспомнилось, с точностью до даты. Это оказалось совсем не трудно — словно я повернул в памяти какой-то выключатель, а картины и образы сами собой потекли перед внутренним взором. С этого наброска я начал писать автобиографию уже в Париже. Не сразу, разумеется, — сначала я написал пару романов от третьего лица.

Итак, я закончил работу в пять утра и заснул в офисе, прямо на ковре. В восемь утра пришел первый служащий, увидел меня на полу и решил, что я покончил жизнь самоубийством.

Ну вот, я закончил рассказ о нашей дружбе и теперь пойду отправлю Джимми открытку с наилучшими пожеланиями. Он читал мои книги, но я никогда не говорил ему, что они родились не где-нибудь, а в его офисе.

Джо О’Риган

Джо появился в моей жизни ниоткуда — просто свалился как снег на голову и с завидным постоянством продолжал делать это на протяжении многих лет. Он был прирожденным скитальцем, неунывающим, неисправимым оптимистом, наделенным истинно ирландским обаянием. Женщинам нравились его умелые комплименты, черные вьющиеся волосы, фиалковые глаза с длинными ресницами, а особенно его трогательная манера вверять свою скромную особу их милости.

Когда ему было пять лет, мать-ирландка и ее новый муж — русский еврей — отдали обоих сыновей в католический приют. Джо так и не простил им этого. В возрасте десяти лет он подбил старшего брата на бегство. Позже брат стал шерифом где-то в Техасе.

Понятное дело, в приюте не могли обеспечить Джо достойное образование, хотя мальчик обладал непреодолимой страстью к знаниям и культуре. В результате его живой мозг стал развиваться в единственном доступном направлении: вскоре Джо проявлял чудеса ловкости и хладнокровия, обманывая мать-настоятельницу, которая души в нем не чаяла.

Я уже сказал, что он нравился женщинам, — вероятно, благодаря неисчерпаемому обаянию. Что касается мужчин, тут его ирландский шарм, ловкость и хвастовство пропадали даром. С первого взгляда он вызывал скорее недоверие. Мои друзья часто говорили: «Ну и скользкий же тип этот парень!» У меня же складывается впечатление, что Джо нуждался в том, чтобы ему доверяли. Быть может, поэтому всю свою жизнь он провел в подсознательных поисках материнской любви.

Сбежав из приюта, он прибился к цирку, а затем встретил человека, кажется, зоолога, который заинтересовался им. Благодаря этому человеку Джо научился любить все Божьи создания, включая змей. Животные были частью его мира — он понимал их.

Когда я говорю, что он появился ниоткуда, я имею в виду, что тогда нам не хватало простейших биографических сведений о Джо. Он знал обо всем понемножку и ничего толком, много читал и проявлял живой интерес к литературе вообще. У него, как и у нас со Стэнли, имелись свои кумиры, а еще он был мастер потрепаться — как говорится, обладал даром слова.

Я наткнулся на Джо при довольно странных обстоятельствах, около десяти вечера, в одной деревушке в Нью-Джерси, где мои предки проводили летний отпуск. Они выбрали это место из-за Свартсвудского озера, где можно было купаться, рыбачить и плавать на лодках.

Я прихватил с собой на несколько дней одного приятеля, моего ровесника, Билла Вудруффа. Они с Джо работали вместе в ремонтной мастерской, которой заведовал эксцентричный холостяк, проявлявший нездоровый интерес к мужчинам. Билл Вудруфф был неженкой (мы называли таких «тряпкой»), избалованным слабаком и дохляком. Но не в этом дело — важно, что именно он наболтал мне всякого про О’Ригана и хотел, чтобы я непременно с ним познакомился. Итак, однажды вечером, когда мы шли по дороге, нас нагнала повозка, с которой спрыгнул Джо. Он мне сразу понравился. У него был приятный голос и крепкое рукопожатие. Я нашел его не только очень симпатичным, по еще и мужественным.

Через несколько минут мы уже сидели в лодке. Была кромешная тьма. Вдруг я услышал всплеск — это О’Риган выпал посередине озера. «Меня сдернул камыш», — объяснил он, вынырнув и смеясь как ни в чем не бывало. Вудруфф, который не умел плавать и вообще боялся воды, не на шутку испугался, хотя Джо плавал как рыба. После этого случая мы с Джо стали настоящими друзьями и оставались таковыми до самой его смерти. (Это произошло несколько лет назад.)

Как я уже говорил, никогда нельзя было понять, откуда Джо взялся на этот раз и куда исчезнет. Он следовал велениям интуиции. Как раз перед нашей встречей он демобилизовался из армии, где дослужился до сержанта, а ведь хороший сержант подчас важнее, чем любой генерал.

В армии он получил хоть какой-то багаж знаний, по крайней мере по географии, так как побывал на Дальнем Востоке — в Китае, Индокитае, на Яве и в Японии. В Японии он связался с какой-то местной и потом не уставал нахваливать японок, превознося особенно их чистоплотность, заметную даже в борделях. Послушать его, так сходить там в бордель — все равно что принять участие во встрече на высшем уровне. У них не только девушки тщательно моются до и после акта, но и мужиков заставляют почиститься. А потом начинается — изысканные кимоно, чай, сямисэн[10], цветы, птицы в клетках. Даже граф Кайзерлинг, посвятивший лучшие свои страницы Японии, не смог бы рассказать о ней ярче, чем Джо. Именно тогда я начал бредить Востоком, особенно Японией. (Конечно, позже я понял, что Джо многое переврал и преувеличил, но какое это имеет значение?)

Где бы он ни побывал, он всегда находил самые поэтичные слова, чтобы рассказать об увиденном. Меня удивляло, почему он не попробует писать. Я мог жадно слушать его часами. Какое наслаждение узнавать что-нибудь о всяких малоизвестных уголках земли, раскрывать внутреннюю красоту и изящество живущих там народов…

Я не сразу понял, что не все такого высокого мнения о Джо, как я. Большинство моих друзей — повторюсь еще раз — относились к нему с подозрением. Джо по природе своей склонялся к продюсированию, он все время занимался раскручиванием чего-то или кого-то (одно время мной и моим творчеством). К сожалению, он делал это не всерьез, словно поигрывал на досуге в карты.

Женщины относились к Джо совсем не так, как мужчины. Они его обожали и просто таяли от его комплиментов. С ними он строил из себя покинутого ребенка, никем не понятого, не оцененного всем миром. Ему не приходилось даже обманывать — бабы сами шли к нему в руки. Он часто позволял им содержать себя, но вовсе не потому, что любил нажиться за чужой счет, — в душе Джо был очень щедр, однако такие натуры вечно сидят на мели. Впрочем, если что-то в отношениях шло не так, он просто вставал и уходил, забывая о выгоде, — не важно куда, на поиски свежего воздуха.

Каждый раз, когда ему был нужен ночлег, он приходил ко мне. Ему нравился мой образ жизни и мои женщины. Он частенько предлагал мне разделить с ним бабенку, не видя в этом ничего плохого. Не думаю, что он мне завидовал, скорее искренне считал счастливчиком.

В то же время Джо взял на себя роль моего защитника. Он не понимал, как такой «большой писатель», как я, может прозябать в неизвестности. Он всегда по нескольку раз перечитывал все, что я писал, и говорил о моих вещах так, будто это было делом его рук.

По вечерам, возвращаясь со своих добровольных рейдов, он выкладывал мне подробности разговоров с издателями, редакторами и критиками и пророчил быстрые и большие победы. Но все почему-то срывалось в последнюю минуту, и это задевало Джо гораздо больше, чем меня, — я-то уже привык к пощечинам и пинкам под зад. Быть может, я просто пытался не падать духом, притворяясь перед самим собой, что я величайший американский писатель современности, последователь Уолта Уитмена. Естественно, каждое слово, вышедшее из-под собственного пера, я ценил на вес золота. Я сравнивал свои произведения с творениями только самых-самых — Петрония, Рабле, Эмерсона, Уитмена. Я считал себя лучше Синклера Льюиса, Теодора Драйзера, Шервуда Андерсона, Бена Хехта и других. В моей собственной классификации я числился в графе «уникумы».

Получалось, когда Джо был близок к отчаянию, это я утешал его. Не помню, чтобы мы когда-нибудь ссорились, хотя спорили до хрипоты. Мы часами могли обмениваться репликами на любую тему. Хоть Джо и не получил настоящего образования, он был очень умен — и скептичен. В приюте его воспитывали в строгом католическом духе, но он перестал верить в Бога задолго до своего побега. В монахинях Джо импонировала только наивность, а так он их считал легкой добычей для мужчин — всех, включая мать-настоятельницу. Рассказы Джо о монахинях и об их готовности уединиться с кем-нибудь в укромном местечке мало уступали по красочности лучшим новеллам «Декамерона».

Когда я стал администратором по найму в телеграфной компании, то сделал Джо своим помощником. Работа ему очень нравилась. Особенно он преуспел в разоблачении обманщиков и эпилептиков. Он частенько подавал мне знаки, пока я беседовал с кандидатом, предупреждая меня, что парень — мошенник, и всегда первым замечал шрамы на руках у соискателя — приметы эпилептика, пережившего множество припадков.

Мы сидели за одним столом друг напротив друга, и я страшно забавлялся, глядя, как серьезно Джо относится к делу. Чего он только не вытворял! Как будто это он был президентом компании! У нас в офисе работали две красивые женщины, одна — для него, другая — для меня. Они жили вместе, что существенно упрощало дело. Однако в то время я еще был женат.

Случалось, что после ужиная укладывался на диванчик, чтобы вздремнуть. Я был вымотан, потому что за все время работы в телеграфной компании мне не удавалось выспаться. Ложился я обычно в два-три часа ночи, а являться на место службы требовалось к восьми утра. (Естественно, я все время опаздывал, врываясь в офис небритый, в грубой голубой рубашке, потертой на воротничке и рукавах.)

Когда я ложился, жена поначалу усаживалась в кресло-качалку рядом с диваном, ожидая, что я позову ее лечь рядом. Но я быстро засыпал. Тут мой добрый друг Джо брал дело в свои руки. Притворяясь, что очень жалеет покинутую супругу, он вскоре усаживал ее к себе на колени и, без сомнения, начинал массировать ей влагалище, пока я мирно посапывал тут же. Однако в итоге ситуация все равно складывалась в мою пользу. После того как Джо изрядно распалял мою жену, она соскальзывала на диван, засовывала руку мне в штаны и начинала играть моим членом. Разумеется, рано или поздно я открывал глаза и принимал участие в этих играх. Моя супруга отличалась особенной пылкостью, как все, кто долго подавляет свои желания. (Она была воспитана в монастыре в лучших традициях католичества.) Позже я начал подозревать, что кое-кто из ее дорогих подружек, как она их называла, — лесбиянки. Но это не мешало ей быть отличной любовницей. Так вот в качестве вознаграждения Джо позволялось сидеть в кресле-качалке и смотреть, как мы занимаемся сексом. До сих пор помню, как он затыкал уши, чтобы не слышать наших стонов и криков.

Джо жил со мной и во время всей этой эпопеи со вдовой. Мы тогда были ужасно бедны, на плаву нас поддерживал парень, которому мы сдавали комнату. Нате гроши, что он выдавал нам из своей недельной зарплаты, мы могли позволить себе кусок мяса и вареную картошку три раза в неделю. Никаких десертов; никакой приличной выпивки — вина, джина или виски. Мы жили как отшельники и совокуплялись, как кролики, просто потому, что не знали, чем бы еще заняться. Деньги, которые привез с собой Джо, быстро кончились. Иногда нам удавалось сгонять в кино, чтобы поглазеть на Клару Боу, Чарли Чаплина, Чарльза Рея, Элис Джойс и других. Поскольку надежды найти работу не было, мы ложились спать поздно. Джо иногда вползал к нам под одеяло и изо всех сил старался присоседиться, умоляя нас не отвергать его, как самый обездоленный человек на свете.

Если вечером меня не было дома, будьте уверены, он тут же начинал приставать к вдове. Приходя, я иногда заставал ее в слезах. Что случилось? Джо. Он ей нравился, но домогательства ее тяготили. (Мы тогда считали себя практически женатыми.) Позже я действительно собирался на ней жениться, но моя мать однажды недвусмысленно заявила, что прикончит меня, если я только заговорю об этом!

Водитель трамвая — его звали Текс — не представлял угрозы. Настоящий техасец, к тому же «джентльмен», он бы никогда не стал действовать за моей спиной.

Джо продолжал жить со мной (или с нами) и во время моего следующего брака, но к Джун он даже близко подойти не осмеливался. Она сразу же произвела на него неизгладимое впечатление: у них было много общего — щедрость и любовь к преувеличениям. Иногда слушая их, я получал удовольствие, схожее с впечатлениями заядлого театрала. Они оба умели виртуозно лгать и при этом верить в собственную ложь.

Тем временем Джо не желал смиряться с тем, что его друг по-прежнему прозябает в неудачниках. Я до сих пор не продал ни одной книги. (Как-то раз я написал короткую статью в журнал для негров, ее опубликовали, но денег не заплатили.) Джо взялся исправить ситуацию. Как это мир может игнорировать его лучшего друга и великого писателя Генри Миллера? Но мир меня игнорировал, и даже Джо О’Риган со всем его шармом, хвастливостью и ловкой лестью не мог этого изменить. Время еще не пришло. Я понимал это и пытался смириться, что, впрочем, получалось с переменным успехом.

Я оскорблял не только редакторов и издателей, но и читателей. Я с презрением высмеивал их кумиров и идолов, стараясь персонально объяснить каждому маменькиному сынку, какой же он на самом деле тупой и бесчувственный ублюдок. (Да я и сейчас этим занимаюсь в свои лучшие минуты.) Ничего не изменилось с того времени, просто потом мне повезло, вот и все. Звезды заняли на небе правильное положение.

В чем я никогда не признавался Джо, так это в том, что трахаю его подружку. Я делал это вовсе не из мести и не чтобы преподать ему урок. Просто так получилось. Она вышла замуж за одного из моих лучших друзей — человека, которым я восхищался и которого считал настоящим гением.

В любом случае они не очень-то ладили, и я вскоре сошелся с его женой. Я сделал ошибку, познакомив ее с Джо, который быстро насаживал хорошеньких рыбок на крючок. Какое-то время она спала с нами обоими. Но потом в офисе появилась другая девчонка — смешно, но ее имени я не помню, — и я оставил Эльзу Джо.

Мы много занимались сексом, но когда телеграфная компания разрешила нанимать курьерами женщин, дело пошло еще лучше. Теперь Джо не жаловался, он просто утопал в сексе. Так или иначе, все вело к траху, но я обычно стараюсь не вспоминать тот по-своему приятный период, ведь для меня он ознаменовался еще и фиаско в качестве писателя.

Хотя секс случался повсюду, и даже вдвое чаще, чем требовалось, я был тогда по уши влюблен в свою вторую жену. Это может прозвучать странно, но у меня никогда не было ощущения, что я ей изменяю. Оприходовать кого-нибудь — еще не значит изменить возлюбленной. Этого требовала жизнь, праздник жизни.

Уехав в 1930 году в Европу, я не видел Джо вплоть до моего возвращения. Не помню сейчас, чем он тогда кормился, наверное, опять кого-нибудь раскручивал или занимался связями с общественностью. Он ничуть не изменился — та же хитрость, хвастовство и пустая риторика. Единственное, что в нем было ценного, так это чудесный литературный вкус. Мы просиживали ночи напролет, беседуя о наших любимых писателях и книгах. К этому времени он прочел многое из Достоевского и других русских писателей. Я дал ему почитать Бердяева. Он быстро проглотил Томаса Манна, Жида, Пруста и многое из Бальзака. Джо рассуждал очень уверенно, я не всегда осмеливался ему противоречить. Что касается меня и моего творчества, он оставался моим преданным поклонником, читал все подряд и хорошо знал, что обо мне пишут критики.

Кажется, после своего тура по Америке с «Кошмаром в мире кондиционеров» я наткнулся на Джо в одном из баров на Третьей авеню и с радостью кинулся ему рассказывать про старых друзей, которых повстречал во время этой поездки. Особенного внимания заслуживает рассказ о полковнике и генерале. Они выросли вместе со мной, поскольку мы жили в соседних домах. Один был на семь лет, другой (генерал) — на четыре года старше меня, и даже сейчас они обращались со мной как с маленьким мальчиком. Разумеется, ни тот, ни другой не прочли ни одной моей книги — они вообще ничего не читали, а только и делали, что играли в карты, травили анекдоты с другими офицерами и поглощали тонны пива. Оба не представляли собой ничего интересного. Я напомнил Джо, что он говорил мне о сержантах.

(Сам я никогда не общался ни с одним сержантом, но почему-то верю, что армия без них развалилась бы.)

Встреча с генералом занимала меня, потому что в детстве я считал его гомиком, и даже теперь, в мундире и с нашивками, он все равно казался мне педерастом. Его братец-полковник, наоборот, походил скорее на бабника. (Вообще-то оба они заслуживают словца погрубее.)

Позже мне представилась возможность познакомиться с другими офицерами — из ВМС. Что я могу сказать? На уме у них только две вещи — секс и попойки.

Да, еще несколько лет спустя мне выпало счастье познакомиться и с теми, кого называют сливками общества. Надо признаться, что еще ни один знакомый офицер не вызвал у меня ни малейшего уважения, я встретил за всю жизнь только двух университетских преподавателей, достойных доброго слова, и никогда не встречал порядочных предпринимателей. Время от времени мне попадался пастор или монах, с которым можно было бы сердечно посмеяться и плодотворно обсудить вопросы духа. Я сказал — пастор или монах, протестантских священников и раввинов это не касается.

В той поездке я также повидал одного своего приятеля по средней школе. Он теперь был преподавателем музыки в женском колледже где-то в Южной Каролине. Еще одно разочарование! Он мог с тем же успехом преподавать зоологию или палеонтологию, хотя в школе ему пророчили славу великого пианиста.

На этот раз Джо не попросил приютить его. Я не собирался надолго задерживаться в Америке, к тому же у него теперь была работа и преданная женщина, на которой он, правда, не женился. Он стал довольно уважаемым гражданином. Все тот же пьяница и ловкий обманщик, он тем не менее остепенился и твердо стоял на ногах. Я спросил, как поживает его сестра. Она вышла замуж, сообщил он мрачно, и мне тут же вспомнилось выражение его лица, когда он впервые представлял ее нам. Было очевидно, что Джо испытывает к этой настоящей ирландской красавице отнюдь не братские чувства.

Зная его как беспринципного негодяя, я всегда удивлялся, почему же он так и не оттрахал свою сестричку. Будь я на его месте, то не стал бы мешкать. Но Джо сохранил все же какие-то остатки совести. Хоть он и отзывался о своей матушке как о грязной потаскухе, было видно, что он ее очень любит. Его ненависть к ее мужу основывалась не только на ненависти ребенка к отчиму и антисемитизме, но и на том, что он занял место, которое принадлежало Джо, — место ее любовника.

Когда мы заговорили об этом, на Джо вдруг накатили странные воспоминания. Одно из них касалось его попытки отыметь корову. Он много раз проделывал сию операцию с овцами и даже с шетлендскими пони, насколько я знаю. Мой приятель был готов даже совокупиться со змеей, будь это возможно. Интересно, почему он не влюбился в японку или филиппинку? «Не было денег» — такой аргумент приводил сам Джо. Имелось в виду, что, если бы такая ему досталась, он бы чувствовал себя обязанным создать ей королевские условия. К американским девчонкам он относился как к ходячим дыркам или подстилкам, англичанки же, естественно, и вовсе не заслуживали внимания.

Никому из нас тогда и в голову не могло прийти, что я однажды женюсь на японке, а китаянок мы просто-таки не брали в расчет. Они ассоциировались у нас исключительно с прачками и официантками из китайских закусочных.

Джо редко писал письма, да и звонил нечасто. Он предпочитал просто свалиться тебе на голову — бог знает откуда. И все же, я думаю, он мог бы писать. Все его письма были похожи друг на друга — писал ли он о Достоевском, подводном плавании, гольфе, распродаже или искусности и элегантности японских женщин. Вспоминая о его даре слова, я просто не мог понять, откуда берется такое унылое однообразие, — словно бы его ребенком запихнули в какую-то специальную школу, где обучают писать унылые письма, хорошенько промыли мозга и поставили 100 из 100 на экзамене. Сам я никогда не испытывал удовольствия от того, что письма в результате приходится писать мне. Кому бы я ни писал — другу или любимой женщине, — ответы всегда опаздывали и не оправдывали моих ожиданий. Однако это заставляло меня развивать еще более бурную деятельность. В наше время человек, который умеет писать письма, выглядит старомодным. Да и, если уж быть честным, мастера эпистолярного жанра прошлых лет не входят в число моих фаворитов.

И все же, хоть Джо и не умел писать письма, он был чудесным рассказчиком. Но тут мы снова натыкаемся на препятствие — прирожденный рассказчик может оказаться совершенно не способным написать простейшую историю или приличное письмо вот по какой причине: он не знает, как это пишется, путается в грамматике, его воображение застывает, — но если уж он начнет разглагольствовать, ты будешь слушать его как зачарованный. И напротив, я часто замечал, что хорошие писатели не в состоянии рассказать банальнейшего анекдота. Так вот Джо принадлежал к рассказчикам, способным завернуть фантастический сюжет, наполнив его невероятным количеством деталей, причем в его историях даже самые громоздкие подробности всегда были на своем месте, они поддерживали интерес слушателя. К тому же, когда ты слушаешь, ты можешь задать вопрос, который уведет рассказчика в сторону, на новую линию, еще более захватывающую. Конечно, хорошему рассказчику нужен подходящий слушатель. Таковым я себя и считал. Я приставал к любому, кто мог выдавить из себя больше двух слов, и это качество привлекало ко мне людей. Они думали, что я искренне заинтересован в том, что они рассказывают. Даже если это было не так, я все равно слушал с большим вниманием.

Иногда, слушая, я думал: а что бы я мог сделать с этим рассказом, подмечая про себя его недостатки. Случалось, я вовсе терял нить повествования, думая о том, как правильно выразить ту или иную мысль с точки зрения грамматики. Рассказ мог напомнить мне о чем-то, что я уже давно собирался написать, и я лихорадочно отмечал это у себя в голове, чтобы воспроизвести потом на бумаге собственные задумки.

С Джо можно было играть — прервать его на любом месте и усомниться в правдивости рассказа. Я любил говорить, что мне напоминает его история, — иногда даже такой необразованный человек, как Джо, мог самостоятельно напасть на тему, уже использованную, допустим, Мопассаном, Флобером, Гоголем или, снизим пафос, Джеком Лондоном или О’Генри. В любом случае рассказывание историй отвлекало его от похотливых мыслей, а грязных анекдотов Джо вообще не любил. Однажды он признался мне, что хотел бы говорить так же, как писал Джозеф Конрад. Странно, что, будучи ирландцем, он никогда не читал Шоу или О’Кейси, зато любил Оскара Уайльда и автора «Тристана и Изольды», обожал Льюиса Кэрролла, но не выносил Шекспира. (Ему больше нравился Марло.)

В целом он был странным созданием, свалкой противоречий, очень похожим на меня. Может быть, поэтому мы так здорово ладили. Не помню, чтобы мы ссорились. Его не обижало даже то, что я никогда не знакомил его с другими приятелями. (Я с самого начала сказал ему, что мои друзья не в восторге от него.) И его это вроде бы не задело. Он просто пожат плечами и обозвал их придурками. Иногда он говорил:

— Не понимаю, что ты нашел в таком-то.

— И не пытайся, — коротко отвечал я.

Или, если нам случалось наткнуться на кого-нибудь на улице или в кофейне, он говорил:

— Надеюсь, ты опишешь его в следующей книге. Настоящая находка!

И в этом он никогда не ошибался. Писатели редко находят материал у своих собратьев по перу, преподавателей и прочих интеллектуалов; материал приходит из низов, из потенциально нечистого и преступного мира.

Ближе к концу, который наступил несколько лет назад, письма Джо всегда заканчивались сообщением, как здорово он себя чувствует. (Он умер на восьмом десятке.) Да, его кишки прекрасно работали, у него не было проблем с мочеиспусканием, он трахался как жеребец, пил всякое дерьмо, сколько влезет, поэтому, узнав о его смерти, я был скорее удивлен, чем расстроен. Я думал, он дотянет по меньшей мере до ста. Но, как и миллионы других проходимцев с этой чертовой земли «свободных и храбрых», он умер от сердечного удара в одном из баров на Третьей авеню.

Учитывая, сколько усилий Джо прикладывал, чтобы выжить и найти свое место под солнцем, он вполне мог бы помереть лет на двадцать пораньше.

Не знаю, что нужно, чтобы преуспеть в этой паршивой стране. Нужно обладать хитростью ласки, агрессивностью борова, безжалостностью убийцы и бессердечностью крупного магната — плюс тонной удачи! Джо — тот еще, в общем, подонок — был просто рыцарем по сравнению с теми, кто заправляет нашей жизнью сейчас. И хотя ему не было дела до Папы Римского, он мог бы, при других обстоятельствах, стать хорошим ирландским священником. Правда, не знаю, где бы он обзавелся необходимым тупоумием и фанатизмом.

Макс Уинтроп

Для меня до сих пор остается загадкой, откуда между нами взялась такая крепкая связь. Мы были настолько похожи, что нас даже принимали за братьев. Можно сказать, мы оба по жизни строили из себя плохих актеров, но на общем фоне окружающих нас людей тянули даже на титул «яркие личности». Мы с Максом познакомились в средней школе, куда я отправился от избытка ностальгических чувств по родному району, а Макс просто потому, что жил в Грин-пойнте.

Мы оба играли на пианино, и это нас объединяло. Макс играл лучше, зато я серьезнее относился к занятиям. В знаменитом «Обществе Ксеркс», которое мы организовали, все умели играть на каком-нибудь музыкальном инструменте.

В школе мы с Максом и еще с дюжиной неевреев образовывали что-то вроде анклава на территории, сплошь заселенной евреями. Учителя, поголовно евреи, причем все со странностями, оказывали нам заметное предпочтение. Между евреями и гоями обходилось без открытых конфликтов, но и те, и другие тщательно старались не смешиваться. Ничто так не било по нашему самолюбию, как успехи мальчиков-евреев в спорте. Они божественно играли в гандбол, словно эту игру придумали специально для них. Мы никогда не ходили к ним в гости. Несмотря на благосклонное отношение учителей к нашему нееврейскому меньшинству, среди остальных находилось множество стеснительных и замкнутых ребят, которые успевали по всем предметам, а мы в отместку старались всячески их унижать и третировать. Евреи вообще учились как черти, тогда как мы не воспринимали занятия всерьез.

В третьем классе средней школы я по уши влюбился в Кору Сьюард, которая, увы, жила ближе к дому Макса, чем к моему. Макс видел ее часто и относился к ней довольно небрежно. Для меня это автоматически означало, что он в нее не влюблен. Макс вообще никого не любил по-настоящему. У него на уме был только секс, и этот, скажем так, «недостаток» определял его жизнь. Все мои друзья и в школе, и вне ее знали, что я схожу с ума по Коре, и очень меня жалели. Что за ирония! Как будто высший дар — это не любить! Вообще-то все мои друзья сами были «влюблены», если это можно так назвать: у всех имелись подружки, с которыми они гуляли и ходили на вечеринки, но при этом большинство моих приятелей еще оставались девственниками. Тем не менее они видели своих девчонок регулярно, я же встречался с Корой редко — только на вечеринках. Потанцевать с ней было великим наслаждением, я весь дрожал, обнимая ее. На этих вечеринках мы невинно играли в «Поцелуй с подушкой» и «Почту» и умудрялись славно проводить время, не напиваясь. Бутылка пунша — и вот мы уже думать забыли о спиртном.

Скоро я привык ужинать второпях, практически на ходу, выбегая из дому. Мой вечерний маршрут был неизменен — долгий, долгий путь к дому Коры на Девоуи-стрит и обратно. Я никогда не останавливался, чтобы позвонить в ее дверь и поболтать с ней, а просто брел мимо, жадно глядя на окно в надежде увидеть ее силуэт, чего, впрочем, так ни разу и не случилось за три или четыре года моих неустанных скитаний в округе. Все это естественным образом сошло на нет, когда я познакомился с вдовой и начал трахаться с ней. Не то чтобы я разлюбил Кору. О нет! Я думал о ней, даже раздвигая вдовушке ноги, мои мысли всегда были заняты ею. Видимо, именно это и называют первой любовью — страшная глупость, по мнению многих. Как удручающе равнодушны люди к настоящей любви и как они завидуют ей! Я всегда говорил и говорю сейчас — не исключено, что именно о Коре я подумаю в последний момент перед смертью. Я могу умереть с ее именем на устах. (С другой стороны, если она все еще жива и я однажды наткнусь на нее на улице, — вот будет незадача!)

У Макса появилась новая обязанность — держать меня в курсе того, что делает Кора. Кажется, его жена даже стала ее подругой, хотя мне сложно вообразить, что между ними могло быть общего. Разумеется, Макс расценивал мою любовь как заболевание. Он считал меня неизлечимым романтиком. Я уже говорил, что его интересовала только койка, так что неудивительно, что в конце концов он стал гинекологом. Хотя, если уж быть до конца откровенным, мой приятель вскоре решил, что это незавидная работенка. Он то и дело доверительно сообщал мне:

— Нет ничего более мерзкого, чем копаться у них там целыми днями.

И все же никакие эмоции не мешали ему иметь все, что движется, хотя он и подумывал для удобства переквалифицироваться все же в психолога или психиатра. Макс заявлял, что все женские недомогания лечатся легко — пациентке требуется изрядная порция качественного секса. С течением времени он завел себе несколько довольно известных девиц из театрального мира и снабжал меня подробностями их личной жизни и строения их влагалища. Отыметь их не составляло проблем, и они вроде даже были благодарны ему за его старания. Однако, несмотря на всю свою ловкость и смекалку, Макс то и дело попадал в неприятности, из которых, впрочем, с блеском выпутывался. По-моему, любопытное наблюдение: то, что тогда считалось аморальным, сейчас действительно отстаивается некоторыми аналитиками как лучшая терапия. И даже если терапию отбросить в сторону, понятно, что женщина, которую регулярно и со знанием дела трахают, — счастливое создание. Если женщина по пути на работу мурлычет или даже напевает что-то себе под нос, велика вероятность, что она хорошо покувыркалась ночью.

Когда Максу было двадцать один, он свалился с тяжелой пневмонией и мог бы даже умереть, если бы не материнская забота. Когда он уже был вне опасности, родители решили отправить его к одному родственнику на ферму для окончательного выздоровления. Я получил разрешение от отца, у которого я тогда работал, провести неделю или дней десять с Максом. Я уже рассказывал об этой поездке в «Плексусе» и поэтому повторяться не буду. Суть в том, что, как ни трудно в это поверить, два взрослых человека вроде нас могут вести себя как сущие дети. Я на редкость здорово проводил время в ту неделю на ферме, затерянной где-то в Нью-Джерси. Даже там, никого не зная, мой приятель быстро раздобыл себе девчонку, с которой встречался под мостом, где использовал ее по полной.

В Максе, бесспорно, была актерская жилка: он умел сохранять невозмутимый вид и придавать своим словам авторитетность, а при необходимости — подпустить сентиментальности (кстати, вполне искренней). Мы с ним, несмотря на то, что нас принимали за братьев, сильно отличались друг от друга. Даже в лучшие годы нашей дружбы я презирал многое из того, во что он верил и что ставил на первое место. Он всегда предсказывал мне сложную жизнь и, естественно, не ошибся. Вот этого я в Максе и не любил — вечную правоту, плод неумолимо стандартного мышления.

Зато родители всех участников нашего клуба в Максе души не чаяли. Он олицетворял для них идеал молодого человека, мы же на его фоне выглядели какими-то отходами производства. Впрочем, ничьи оценки не мешали нам отлично проводить время. Даже предки были вынуждены признать, что мы знаем в этом толк: больше всего они любили слушать, как их чада играют и поют. Кстати, ни одного музыканта из нас так и не вышло, да и, строго говоря, вообще из нас ничего не получилось. Нам было дано всего несколько ярких лет, а после того, как общество распалось, мы смешались с толпой служащих и родительствующих ничтожеств.

Иногда я спрашиваю себя, зачем пишу эту книгу, ведь большую часть событий я уже подробно описал в других романах. И все-таки я чувствую, как что-то вынуждает меня изложить все это снова, пусть в двадцатый раз. Может, я просто зациклен на собственной жизни? Уж не воображаю ли я, что она чем-то отличалась от существования большинства людей? Боюсь, что да. И самое странное, что именно сейчас, описывая это все по-новой, я вижу себя как личность — объективно. Я вовсе не слеп по отношению к моим ошибкам и не так уж горжусь своими свершениями. Меня гораздо больше интересует роль чуда в моей жизни. Даже, скажем так, место волшебства в ней. Я выбирался из ситуаций, которые свели бы в могилу или разрушили до основания любого другого. Вот вам маленький пример.

Я познакомился с вдовой, когда давал уроки музыки — за тридцать пять центов в час — в доме ее подруги Луизы. Я учил дочь Луизы играть на фортепьяно. После уроков матушка отсылала дочь в комнату и пыталась меня соблазнить. Однажды вечером я был безрассудно близок к тому, чтобы быть соблазненным, ничего не зная о том, что у нее сифилис и что она спит с негром, который работает в мастерской по ремонту велосипедов и время от времени чинит мой велик. Его звали Эд. В общем, так или иначе, однажды вечером я прощался с Луизой у двери, как вдруг в замке повернулся ключ. Прежде чем Эд открыл дверь, хозяйка дома успела запихнуть меня за занавеску. Я слышал, как она с дрожью в голосе спросила:

— О, это ты, Эд? Я не ждала тебя так рано. Проходя мимо, он слегка коснулся меня, не подозревая, что за шторой кто-то есть. Думаю, в противном случае он бы прикончил меня на месте. Никогда не забуду, как ласково проворковала эта шлюха:

— О, это ты, Эд?

«Встретимся сегодня в стране грез» и «Сияй полная луна для меня и моей девчонки». Сейчас эти песни вызывают ностальгию по 50-м и 60-м годам. Все были помешаны на двух этих песнях — а тогда по песням действительно сходили с ума, не то что сегодня. Мир, я бы даже сказал, наш мир был в самом цвету. Уверен, что никто из моих ровесников не забыл те песни. Это было время открытых трамваев, Трикси Фриганза, Элси Дженис, Джорджа М. Коэна и Чарли Чаплина, танцевальных площадок, многодневок и маленьких букетов фиалок для любимых женщин. Тогда Нью-Йорк действительно был гламурным, столько всяких знаменитостей без устали радовали публику. Великие борцы, такие, как Джим Лондос, например, или Эрл Кэддок, исполнитель лучших в мире захватов, не то что нынешние слабаки… Сильнейшие боксеры — Фицсимон, Корбетт, Джим Джеффриз, Джек Джонсон. Чудесные велосипедисты и игроки в поло. Никакого вам футбола и баскетбола. Никакого Элвиса Пресли и этих сумасшедших уродов из «Мун-догмэйн». Так и вижу себя за пианино, как я пытаюсь сыграть что-нибудь, что бы понравилось Коре. Сам я больше всего любил «Встретимся сегодня в стране грез», ведь именно там я и проводил все свое время — в долине грез. Странно, но мысль о сексе с Корой никогда не приходила мне в голову. Не то чтобы я считал ее настолько неприкосновенной, что не решился бы при случае как следует отодрать. Просто любовь моя к Коре была из тех Любовей, с большой буквы «Л», что упираются верхушкой прямо в небеса. А я тогда не смешивал любовь и секс, из чего понятно, каким же недомерком я был.

Мне страшно нравилось сидеть с Корой в трамвае и по пути на мыс Рокауэй или Шипшед-Бей горланить что есть мочи «Сияй полная луна» или «Я не хочу оставить мир в огне…». Сколько таких песенок мы знали! Все они пришли с Тин-Пэн-аллеи, «маленького Бродвея», как мы говорили. А теперь что? Не Бродвей, а выгребная яма! Эффектность превратилась в непристойность, знаменитости исчезли, а шлюха Линда Лавлейс, которая может заглотнуть даже самый здоровый перец, считается большой шишкой. Только потому, что способна хорошо разинуть рот! Вы только подумайте!

Все было иначе, и, наверное, поэтому мы с Максом Уинтропом, будучи уже великовозрастными лбами, могли резвиться словно дети на ферме в Нью-Джерси, где он поправлялся. Стояла ранняя весна, ночью и по утрам подмораживало. Мы спали под стегаными пуховыми одеялами, потому что в спальнях было, мягко говоря, не жарко. Мори, племянник Макса, то ли умственно отсталый, то ли просто слетевший с катушек, а может, и то, и другое, спал с нами в одной комнате. Мы целыми часами валялись, рассказывая друг другу разные истории или обмениваясь анекдотами. Мори считал своего дядюшку Макса чуть ли не Господом Богом и был готов ради него на любые жертвы. Макс же, со своей стороны, обращался с племянником как и положено обращаться с дурачками — шлепал, обзывал, заставлял его делать такое, от чего родители мальчика вряд ли пришли бы в восторг. Но чем хуже он с ним обращался, тем больше племянник благоговел. Он даже, видимо, из благодарности нашел где-то несколько девиц и преподнес их своему дядюшке, так сказать, на серебряном блюдечке с голубой каемочкой. Все это было как раз по Максу — я уже говорил, что он умел строить из себя великий авторитет. По вечерам он садился за орган и играл для родителей Мори, а они с удовольствием слушали, даже не подозревая, какого монстра у себя приютили.

По ночам Мори надрывал живот от смеха, глядя, как Макс передразнивает его предков. Макс мог спокойно выставлять их полными придурками, не опасаясь задеть сыновние чувства Мори. Тот всегда смеялся над любой дядиной шуткой, да я и сам ухохатывался, впрочем, прекрасно отдавая себе отчет в том, что представляет собой Макс. Дома он хороший отец и муж, на работе — прекрасный врач, корифей за бильярдным столом, развратник на танцах, а уж со спущенными штанами — Приап собственной персоной. И все эти типы преспокойно уживались в одном человеке, известном миру под именем Макса Уинтропа, друга Генри Миллера. Среди наших знакомых мы считались друзьями не разлей вода. Однако, несмотря на всю свою общительность, я был скорее одиночка и к тому же во многом разительно не похож на членов нашего клуба. То же самое происходило в детстве на улице — меня все считали своим другом, тогда как я был совершенно равнодушен к тому, кто набивается ко мне в друзья. Тем не менее я, не задумываясь, шел на жертвы — например, продавал велосипед или закладывал часы, — чтобы кто-нибудь из этих так называемых друзей не загремел в тюрьму за мелкую кражу.

Надо быть подростком в душе, чтобы придавать значение рукопожатиям и секретным паролям и испытывать неподдельную радость при встрече, если разлука составляет всего одну-две недели. Из всех нас я, пожалуй, был самым эмоциональным. Когда я видел, как Джордж Элфорд достает из футляра скрипку и настраивает ее, у меня на глаза наворачивались слезы. Я обожал его игру — он предпочитал композиции в миноре и прекрасно исполнял партию второй скрипки. Параллельно с этим он медленно убивал себя с помощью алкоголя, табака и женщин. Чахоточный вид придавал ему сходство с Шопеном, играл он всегда с полной отдачей, но, кроме этого, ровным счетом ничего не умел — разве что любить и быть любимым.

В самом начале существования «Общества Ксеркс» у меня была жаркая работенка в одной цементной компании. Я занимался там сортировкой документов, и, очевидно, не слишком удачно, хотя научить этой работе можно было бы и полного идиота. Я же был слишком повернут на своем велике и отношениях с вдовой и, конечно, нимало не интересовался работой. Мой босс, вспыльчивый канадец, взрывался от каждой моей ошибки. Уверен, что он считал меня просто дебилом и поэтому платил позорную зарплату. Тогда взрослые мужчины, женатые, даже с детьми, получали всего-то пятьдесят долларов в месяц, мне же выдавали долларов пятнадцать-двадцать.

Вообще в нашей компании мало кто знал цену деньгам, только у осторожного и бережливого Макса всегда водились деньжата. Я, например, мог просадить карманные деньги на неделю за одну ночь, и оставшееся время мне приходилось голодать или занимать пять центов, чтобы купить шоколадку. Я был тем еще сластеной. Тридцать пять центов, заработанные уроком музыки, исчезали, не успевал я дойти до дома, потому что я покупал две банановые плитки по пятнадцать центов. Иногда я так злился на себя за это, что просто швырял оставшиеся пять центов в канаву, хотя потом был готов ползать на коленях под дождем, подбирая мелочь, брошенную мне из жалости.

Кого-кого, а Макса за таким занятием сложно даже представить. Но с другой стороны, сложно представить его и пишущим «Тропик Рака», к примеру. Его жизнь всегда можно было предвидеть надолго вперед — как будто кто-то вытатуировал ее план прямо у него на теле. Никаких сюрпризов. Ну разве что его особый талант лишать девушек девственности! Не могу представить себе Макса воспылавшим к женщине страстью или пишущим любовное письмо. С бабами он разбирался на скорую руку, при этом — как ни смешно — Макс не производил впечатления парня-все-время-наготове. Сами девчонки порой даже и не подозревали, что он на них запал, пока не ощущали у себя во влагалище его член. Макс поглощал их как сандвичи, а потом-дружеский шлепок по заднице, и гуд-бай, беби! Вот оно как! И главное, этот трах-тарарах не стоил ему ни цента, ибо Макс руководствовался простой философией: если ты им нравишься, можешь смело их натянуть, а если уж нет, то никакие деньги не помогут. В общем-то тут есть с чем согласиться. Но какими же шлюхами оказывались все его добычи! Некоторые ему нравились из-за больших сисек, некоторые из-за славной попки, а некоторые потому, что они не только знали, как трахаться, но и любили это дело. Это были девушки номер один для него. Он никогда не говорил о женской красоте, всегда только о разных частях тела — мог, например, рассыпаться в комплиментах по поводу волос на лобке у какой-нибудь девчонки. Однажды он бредил какой-то пятнадцатилетней, которая любила совокупляться стоя, а после первого раза кончала безостановочно. Макс боялся давать ей в рот — как бы она не откусила агрегат в экстазе…

В нашем клубе был еще один самец не хуже Макса, но ему я посвящу отдельную главу. В любом случае я не встречал больше мужиков, настолько помешанных на сексе, как эти двое. Ни один из них никогда не был влюблен — их интересовало лишь то, что под юбкой.

В любом случае тогда все это делалось так же просто и быстро, как сейчас. Ни мужчины, ни женщины почти не изменились. А вот чувства-да, сейчас любовь действительно умирает. Она живет только в песнях, но не в сердцах. Быть от кого-то без ума — теперь это не модно. Просто-таки редкость. Теперь мужчинам не приходится спрашивать разрешения. Если девушка хочет и любит трахаться и все, что надо, при ней, остаться старой девой ей не грозит. Даже брак уже не имеет значения, а в мое время, если ты приводил в отель проститутку, нужно было выглядеть прилично и записаться как мистер и миссис такие-то.

Теперь же хорошая шлюха — девушка по вызову, скажем так, — может заработать пару сотен в день, не натирая спины. В мое время чужую задницу можно было снять за пятьдесят центов, а теперь эти шустрячки разъезжают в машинах, покупают себе милые квартирки, ничем не болеют и не опускаются до перепихона на улице. Нечего стесняться, если ты хочешь повести ее поужинать или сыграть с ней в гольф. Некоторые из них так спортивны и начитанны, что их сложно заставить подумать непосредственно о деле. Они с большим удовольствием рассуждают о Хемингуэе и Толстом и выдают факты биографии Мухаммеда Али и Джо Фрейзера. Это уже не просто шлюхи, это яркие образованные молодые женщины, которые зарабатывают себе на жизнь приличным сексом, но только с теми, кто им нравится, кого они считают джентльменами.

Сейчас на девственницу восемнадцати лет смотрят как на неполноценную. Большинство наших деток начинают совокупляться по углам в двенадцать или четырнадцать. К двадцати одному многие девушки успевают сменить около сотни партнеров. Не думаю, что они от этого счастливее, чем их сестры по разуму пятьдесят лет назад. Сейчас даже не обязательно обладать красивой грудью и попой, достаточно просто быть готовой в любое время. Ну и уметь считать до ста. Складывать уже не надо, не говоря о высшей математике. Незачем читать Шекспира, Гомера и Данте. Вспомните о кинозвездах, вышедших из низов. Кого это волнует? Она возбуждает тебя? Только это и важно. Кто сейчас поверит, что одной женщине достаточно было петь одну и ту же песню каждую ночь, чтобы вся страна валялась у ее ног? Ей не приходилось оголять пупок, вертеть задницей или трясти буферами, словно выставляя их на продажу, достаточно было просто петь в своей неповторимой манере одну песню — «Красная голова». Ее звали Ирен Франклин.

Не то чтобы она обладала очень уж сильным голосом или блистала интеллектом, просто она нашла то, что нужно, — легко запоминающийся мотив, и благодаря этому могла иметь все, что пожелает. Так происходило довольно часто. Почему сейчас никто не помнит Джека Норуорфа и Нору Бэйес? От них не требовали ни гениальной игры, ни заумных высказываний. Страна не обсуждала подробности их личной жизни. Они не тянули ни на Гарбо, ни на Дузе, зато они пришлись американцам по душе. Сейчас такое происходит все реже и реже, сейчас выгоднее играть в футбол, чем в кино. Одним словом, я хочу сказать, что тогда ко всему относились по-другому — с большей страстью, теплотой, снисходительностью. Реклама еще только начинала развиваться, пиар пока не придумали, а шампанское было популярнее кокаина.

Годы моей юности прошли под знаком чтения. Все, кто меня знал, стремились утолить мою жажду, так что теперь я просто завален книгами на разных языках. Многие я выбрасываю на помойку, ибо не питаю ни малейшего уважения к печатным изданиям как таковым. Какое-то время я был практически заживо погребен под грудой книг, которые мне требовалось прочесть, и чем больше я читал, тем сильнее проникался мыслью, что великих книг немного. И я хотел быть из тех, чьи книги останутся в памяти человечества. Вот снова — огромная разница между Максом и мной. Он относился к книгам с почтением, но вряд ли был способен отличить великого писателя от посредственности. Его всегда сбивало с толку количество авторов, которыми я восхищался. (Хотя я читал отнюдь не все книги, о которых так красноречиво распространялся.) От некоторых писателей я словно хмелел, еще даже не открыв книги; они становились моими богами еще до того, как я прочитывал первую строчку. Я чуял хорошую книгу или хорошего автора, как кобель чует сучку. Мне ничего не стоило объяснить разницу между гением и простым бумагомарателем. Все, что мы читали в школе, я презирал. Макс же, наоборот, считал, что вот это и есть «настоящая литература».

Большинство людей рождаются слепоглухонемыми и почему-то воображают, будто знакомство с так называемой культурой восполнит их врожденные недостатки. Они запоминают имена писателей, актеров, композиторов, принимая это за настоящее знание. Лекции им нравятся больше всего — самый легкий путь впитать культуру. Я всегда относился к культуре с подозрением, а из Макса она прямо-таки сочилась в чистом виде. Однажды он выдал потрясающую фразу: «Солнце встает и садится прямо в жопу моей матери». Видимо, культура сделала то же самое и с его собственной задницей. Поразительно, насколько важной частью тела была для него задница. Слышать, как он бредит той или иной славной попкой, лично для меня приравнивалось к тому, как если бы Вергилий самолично читал вслух «Энеиду».

Подобно своему отцу, похожему на французского крестьянина, Макс был большим и тяжелым, без тени какого бы то ни было изящества. С первого взгляда казалось, что его толстые пальцы не годятся для пианино, но нет же — они умели «пощекотать клавиши», как мы выражались. (А еще они знали, как добраться до шейки матки, не теряя попусту время.) «Рэгги кленового листа» Макс исполнял с мастерством пьяного ниггера.

Я уже говорил, что именно с помощью Макса я следил за жизнью Коры. Его жена дружила с кем-то, кто близко общался с предметом моего обожания. Так я, к своему огорчению, узнал, что Кора собирается стать школьной учительницей. Из того же источника я получил сведения, будто она похудела, очень бледна и серьезна, что тоже относилось к числу плохих новостей. Короче говоря, я во всем полагался на Макса и лишь изредка позволял себе поинтересоваться, не спрашивает ли Кора обо мне. Разумеется, не спрашивала.

Однако из другого источника я узнал, что она все же изредка интересовалась, как у меня дела. По случайному совпадению, ее двоюродный брат, человек состоятельный, был одним из клиентов моего отца. Он знал о моих чувствах к Коре и сам рассказывал мне кое-что, приходя в ателье к отцу. Обычно он поддразнивал меня за мою пассивность и предупреждал, что, если я не приму меры, она влюбится в кого-нибудь другого. (Странно, но это меня мало заботило. Я почему-то считал, что Кора будет вечно ждать меня.) И все же мы никогда не созванивались и обменивались едва ли тремя-четырьмя письмами в год. Ее письма не содержали ничего необыкновенного, но один ее почерк возбуждал меня больше, чем любые слова. Мы просто не были созданы друг для друга в этой жизни. Может быть, в другой, прошлой или будущей, но не в этой… Представить ее себе в постели с другим мужчиной — например, с мужем, — я не мог. Мне почему-то казалось, что она не из тех, кто за штамп в паспорте позволяет иметь себя каждую ночь. И все же…

Рано или поздно это должно было случиться. Воздушные замки моих иллюзий пали за один вечер, надежды умерли, все чувства смешались. Это вышло случайно — на ферме в Нью-Джерси. Мы лежали ночью, свернувшись калачиками под одеялами, и рассказывали друг другу всякие истории, и вдруг совершенно неожиданно я спросил у Макса, что слышно о Коре, — я не получал о ней известий вот уже год.

— Думаю, с ней все нормально, — сказал Макс.

— Думаешь? — переспросил я. — А точнее? Твоя жена больше не видится с их общей подругой?

— Да нет, Миртл до сих пор с ней встречается, но с тех пор, как Кора вышла замуж…

Я резко сел в кровати.

— Замуж? — взревел я. — Когда? Ты ничего такого не говорил!

— Я говорил, да ты, наверное, пропустил мимо ушей.

— Когда?

— Около года назад. Ты тогда ушел из дома к этой вдове…

Я покачал головой, все еще не веря. Кора замужем… Невероятно!

— Кто ее муж? — спросил я.

— Нормальный парень, — отозвался Макс. — Химик или физик, кажется.

— И сколько они до этого встречались?

— Ну, год, наверное… Понимаешь, когда Кора узнала о твоей вдове, это все и решило.

— А как она узнала?

— Меня спросила. Слухи ползли. И помнишь, она наткнулась на вас на пляже. Для нее это был нехилый удар. Ну а когда она узнала, что вы живете вместе… нетрудно догадаться, что было дальше.

Я его почти не слушал. Я был страшно зол на него за то, что он не сказал мне раньше, и еще больше за то, что он так спокойно говорил об этом теперь.

— Да ты знаешь, что с тобой стоило бы сделать? — завопил я. — Да отодрать тебя до смерти!

Теперь уже он резко сел в постели. Мори призывал нас говорить тише, чтоб не разбудить стариков.

— Слушай, приятель, — начал Макс. — С тех пор как ты связался с этой вдовой, ты стал словно чумной. Нервный, раздражительный, сам на себя не похож. Мы тебя все предупреждали — брось ты ее, но ты не послушал. Ты что, не видишь…

Он умолк.

— Не вижу чего?

— Как это нелепо — ты под ручку с этой старухой, которая тебе в матери годится?

— Нет, не вижу, — сказал я. — Она вовсе не старуха, ей всего тридцать семь или восемь.

— Все дело в разнице в возрасте. Это противоестественно.

— Но я…

Я осекся. Я чуть было не сказал: «Я люблю ее». Я действительно по-своему любил ее, хотя и убеждал себя, что сошелся с ней из жалости. Но неужели мужчина станет раз за разом трахать женщину — в постели, на стуле, под столом — только из жалости? И все равно я каждый день думал, как бы мне от нее отделаться. Вдова знала, что я люблю Кору, хотя мы редко это обсуждали. Теперь же вдруг обнаружилось, что дом Коры и ее мужа находится совсем недалеко от нашего, да что там, фактически напротив. Обе семьи жили на верхних этажах, и в подзорную трубу я мог видеть из моего окна ее окно, вернее, окно ее спальни — комнаты, о существовании которой я предпочел бы не знать. И так продолжалось год за годом, а я все равно никак не мог з это поверить. И я ненавидел, презирал Макса за то, что он мне сказал. Лучше бы он соврал. Я так и не простил его и никогда не прощу.

Алек Консидайн

Не знаю, откуда приехали его родители — из графства Гэлуэй или графства Корк, но они были такими же ирландцами, как поросенок Пэдди[11]. Старый Консидайн работал на стройке (подносил кирпичи) и хоть чем-то напоминал ирландца. Мать же смахивала на уроженку Новой Шотландии[12]. Папаша Консидайн отличался вспыльчивым нравом; когда на него накатывало, он мог аж приплясывать от злости. Если я считал свою семейную жизнь несладкой, то уж об Алеке и говорить нечего. Отец, жуткий невежда (не слышал даже о Роберте Вернее), постоянно унижал сына. Плюс ко всему, как и все узколобые католики, он руководствовался по жизни исключительно своими предрассудками, которые им вбивают в церквях с малолетства.

Сколько себя помню, мы жили по соседству, но учились в разных местах. Алека отправили в бизнес-школу, где преподавали стенографию и секретарские навыки. Потом он поступил в колледж, чтобы выучиться на судебного стенографиста. Я познакомился с ним через Макса Уинтропа, который тоже жил в нашем районе. Тот факт, что родители Алека приехали из Ирландии, значил для нас приблизительно то же, как если бы они прибыли с другой планеты. Отсюда в семье Консидайнов возникло постоянное непонимание между старшим поколением, воспитанным в Европе, и младшим поколением, выросшим в Америке. Как и другой мой приятель — Джимми Паста, — Алек был одержим своими амбициями, хотя еще не определился окончательно, кем хочет стать. Для начала он решил получить достойное образование.

Как только дело доходило до занятий интеллектуальных, у нас с Алеком устанавливалось полное взаимопонимание. В отличие от Макса Уинтропа, человека с банальным мышлением и таким же поведением, Алек Консидайн был бунтарем и радикалом с самого рождения. Мы с ним вечно спорили до хрипоты, обсуждая в основном книги и мировые события, и нередко прерывали дискуссию только в четыре или пять утра.

Если нам случалось увидеть хороший спектакль — по Шоу, Голсуорси или О’Нилу, — мы могли обсасывать его неделями. Разумеется, мы оба читали великих европейских драматургов вроде Ибсена, Эрнста Толлера, Стриндберга, немецких экспрессионистов. Мы глотали книги одну за другой и свысока поглядывали на остальных невежественных членов нашего клуба.

Как и Макс Уинтроп, Алек был просто помешан на сексе. Не важно, как она выглядит и насколько тебе нравится, важно другое — можно ли ее натянуть? Только это имеет значение. Как следствие Алек частенько подхватывал триппер, но его это не отягощало, он лечился от него, как от простуды.

Больше всего он любил подцепить хорошую шлюху, отодрать ее где-нибудь по соседству и уйти, не заплатив.

Разумеется, он обожал ходить на танцы. Но не туда, где люди учатся танцевать, а в настоящие притоны, куда мужчины и женщины приходят, чтобы найти себе партнера на ночь. Алек пил по-черному, но это в нем, видимо, играли ирландские гены. Забавно, но я очень сошелся с его предками. Они считали меня настоящим джентльменом — им нравилось, как вежливо я к ним обращаюсь и вообще мои манеры. Почему их Алек не мог вести себя так же? В их глазах он был просто бездельником, который никогда ничего не добьется. (Надо сказать, что мои родители думали ровно то же самое обо мне.)

И все-таки Алек обвел всех вокруг пальца. Он успешно окончил школу, а потом и колледж со степенью магистра и задался вопросом — что теперь? Как будем зарабатывать на жизнь? К сожалению, проделанный путь ничуть не улучшил Алека — такие люди неисправимы. Выбор в пользу карьеры архитектора он сделал совершенно случайно: кто-то одолжил ему книжку о знаменитом Салливане из Чикаго, предшественнике Франка Ллойда Райта. Это решило судьбу моего друга: впоследствии он оставит Нью-Йорку несколько зданий, по которым город сможет надолго запомнить имя своего славного сына. Но, как ни странно, и это у него вышло случайно.

Впрочем, я забегаю вперед.

Алека всегда бесило, что я вечно на мели. Куда бы мы ни ходили вместе, платил, ворча и ругаясь сквозь зубы, вечно он. Мне приходилось постоянно выслушивать лекции о том, как вредно не иметь амбиций. До чего я однажды дойду? Он знал, конечно, что я пишу или по крайней мере пытаюсь, но это не производило на него ни малейшего впечатления.

Моя первая жена его просто ненавидела. Она знала, что за тип этот Алек, и всегда старалась удержать меня от общения с ним. Алек же, будучи свидетелем моих метаний между Корой и вдовой, прекрасно понимал, что с женой я долго не протяну.

— Вот уж не думал, что ты на ней женишься, — сказал он мне однажды. — Я ведь просто посоветовал ее тебе как хорошую подстилку.

Это может показаться невероятным, но мы собачились с ней каждый день — не могли пройти мимо малейшего пустяка, не поругавшись. Жена обучалась сначала в католической школе, а затем в консерватории в Канаде и, естественно, в результате превратилась в ходячий склад всех человеческих заблуждений. Зато некоторые ее подружки-католички, несмотря на строгость моральных принципов и всякие глупые предрассудки, были весьма сексуальными особами. Знавал я одну, которая, теребя пальчиками свой огородик во время акта, кричала:

— О Матерь Божья, о Святая Дева, прости мне мои грехи!

После чего она хватала меня за член, сжимала его, целовала, вставляла обратно и шептала:

— Еще, Генри, это так круто! Возьми меня, трахни! И да простит и защитит меня Пресвятая Дева Мария!

Алек любил монашек — они умели постоять за себя, отличались свободой нравов и покладистостью. Не одну монашку ему довелось прижимать к какому-нибудь деревцу в парке. Как и остальные наши закадычные друзья, Алек не видел смысла в том, чтобы зря тратить деньги на женщин, но в отличие от многих он говорил своим любовницам, что любит их. Ближе к оргазму он мог сказать все что угодно, даже пообещать жениться.

Наши дискуссии и споры — это было что-то. Как и всякий ирландец, в споре Алек просто неистовствовал, хотя не без определенной логики, подкрепляя заявления разумными аргументами. Еще ему нравилось давать советы, которым он сам никогда не следовал. Наиболее плодотворные дискуссии у нас случались в его комнате. В отличие от моей спальни в коридоре, больше похожей на тюремную камеру, у Алека была просторная комната с умывальником, диваном, парой удобных старых стульев и огромной кроватью. Вставал он с нее чертовски довольный жизнью. Пару раз я заставал его в постели с девушкой. Он как ни в чем не бывало представлял мне ее, делая вид, что они давно знакомы.

— Это та крошка, о которой я тебе говорил, Ген, — мурлыкал он, отбрасывая в сторону одеяло и демонстрируя ее прелести. — Ничего, а?

В наших отношениях с Алеком царила необычайная близость. Мы больше походили на двух русских из романов Достоевского, чем на уроженцев Бруклина.

Например, когда у него был триппер, он вылезал из кровати, просил меня подойти к раковине, доставал свой член — ужасное зрелище! — и совершенно серьезно спрашивал меня: как я думаю, не стоит ли показаться врачу? Держа член в руке, словно кровяную сосиску, он начинал длинную историю о новой девчонке, с которой он познакомился, и о ее отношениях с приходским пастором. (Католическую церковь он просто ненавидел.)

— Ты только послушай, Генри, она, значит, вдет на исповедь, чтобы исповедаться в том, что первый раз в жизни была с мужиком…

Вот так начинался диалог. Алек изображал сладкоречивого лицемера и ханжу — отца О’Рейли. Пастор:

— Ты говоришь, он коснулся тебя. И где же, дитя мое? Девочка слишком смущена, чтобы сразу ответить. Пастор приходит ей на помощь:

— Он прикоснулся к твоей груди, дочь моя?

— О да, отец.

— Скажи мне, куда еще он клал руку?

— Между ног.

— И долго он ее там держал? Я хочу сказать — десять минут, двадцать пять минут… или час?

— Думаю, ближе к часу, отец.

— А что же ты делала все это время?

— Я очень возбудилась, отец. Боюсь, я совсем потеряла голову.

— Что ты имеешь в виду, девочка?

(Надо заметить, что девочке уже восемнадцать и она больше похожа на хорошую скаковую кобылу.)

— Я имею в виду, отец, что он расстегнул штаны, достал своего дружка и засунул его туда, где была рука.

— Прямо в тебя?

— Да, отец.

— Тебе понравилось? Или было стыдно?

— Мне очень понравилось, отец. Боюсь, как бы не разрешить ему это еще раз… ну, если это не очень большой грех…

— Поговорим об этом позже, — говорит отец О’Рейли. — А сейчас зайди ко мне в кабинет на пару минут.

— Остальное ты, Генри, можешь себе представить. Он запирается с ней в кабинете, просит задрать платье, чтобы потрогать ее киску, а затем, не успевает она и глазом моргнуть, вытаскивает свой боброчёс и пиздит ее во имя Христа. Обычное дело! Впрочем, это не идет ни в какое сравнение с тем, что творилось пару сотен лет назад. Римскими Папами становились воры и убийцы, которые совершали инцест направо и налево. — Алек подходит к книжному шкафу и достает книгу жизнеописания первосвященников. — На, почитай, когда тебе нечем будет заняться. — А потом со странной улыбкой добавляет: — Слушай, что ты делаешь один целыми днями, а? Только не говори, что тухнешь в библиотеке над книжками. Я думаю, ты все еще ищешь работу. Кстати, а сколько у тебя сейчас с собой? Не вернешь доллар, что я тебе одолжил на прошлой неделе?

Я корчу кислую мину и пытаюсь обратить все в шутку. Я выворачиваю карманы, чтобы показать, что не вру.

— Не понимаю, — говорит он. — Вечно на мели. Скажи-ка, брат, как ты живешь? Ты что, просишь милостыню у каждого встречного? А гордости у тебя, надо думать, нет? Об амбициях вообще молчу — я уже понял, что это не вяжется с твоей философией.

Это он так иронизирует, потому что я вечно рассказываю о философах, которых читаю.

— Полагаю, — продолжает он, — твоему князю Кропоткину деньги были не нужны. А этому немецкому философу, который загремел в психушку?

— Ты о Ницше?

— Да, об этом придурке. Он, наверное, вообразил себя новым Иисусом.

Я делаю вид, что удивлен.

— Наоборот. Не забывай, что он написал книгу «Антихристианин».

Повисает пауза, во время которой Алек натирает какой-то мазью свой воспаленный, разбухший член, затем медленно, словно паша, идет обратно в постель. Из постели:

— Да, Генри, пока я не забыл, открой верхний ящик шкафа, там в коробочке есть мелочь. Возьми! Это избавит тебя от необходимости просить потом. И вот еще что, скажи, если бы я не дал тебе сейчас денег, как бы ты добрался домой, а?

Я улыбаюсь:

— Ну, как-то же мне это обычно удается.

— Тебе удается? Ты хочешь сказать — кому-то удается вытащить тебя из дерьма в последний момент.

— Ну да, — говорю я. — А разве это не одно и то же?

— Для тебя, может, и да, но не для меня.

— Чего ты забиваешь себе этим голову?

— Наверное, мне больше нечем заняться. Ладно, Генри, не принимай близко к сердцу. Я такой же бездельник, как и ты, только умнее. Люблю совать свой нос в чужие дела. Кстати, напишешь мне названия тех книг, о которых ты вчера говорил?

— Да зачем? Ты все равно не станешь читать. Такое чтиво тебя не занимает.

— Не надо мне этого говорить. Иногда мне интересно, что же находишь в них ты. Например, этот твой Достоевский. Я на следующий же день помчался читать один из его романов. Но, бог мой, он первые тридцать страниц описывает, как кто-то наклонился, чтобы поднять зубочистку. Для русских он, может, и гений, но это уж, извините, без меня. Знаю, что ты на него молишься. Наверное, это от скуки. В общем, все равно запиши для меня названия. Кто знает, а вдруг я прочту их перед смертью?

Я бегло набросал ему пару названий с именами авторов.

— Где ты только такие откопал? — говорит он. — Хотя бы эта вот о Миларепе — кажется, ты так это произнес? Что она должна дать мне?

— Почему бы тебе не прочесть и не выяснить самому?

— Потому что мне чертовски лень, — грубо отрезает он. Я уже готов уйти, как вдруг он что-то вспоминает.

— Слушай, Генри, чуть не забыл. Знаешь что? Похоже, я вот-вот влюблюсь. Или уже. Я тебе о ней не говорил — она никогда не позволит мне притронуться к ней. Она школьная учительница и католичка! Представляешь? Каждый раз на свидание я приношу цветы и коробку конфет — она считает это изящным. Но она обо мне не слишком высокого мнения: говорит, я умный, но у меня нет принципов. Ты только подумай, хочет сделать из меня джентльмена! Вот почему мне нужно поскорее вылечить этот чертов триппер. Уж не знаю, что она скажет или сделает, если увидит меня в таком состоянии. Я потому и про книжки спрашивал — упомяну пару названий, она удивится. Она говорит, что много читает, но вряд ли это все великая литература. А еще она любит балет и оперу, кино глянуть — это, конечно, для нее слишком вульгарно. В искусстве она ни бельмеса, вряд ли отличит Гогена от Ван Гога, зато хочет брать уроки музыки. Я сказал ей о тебе, и она была впечатлена. Хотя я не говорил, конечно, какой ты на самом деле безответственный балбес.

Я попытался узнать имя загадочной дамы, но безуспешно.

— Думаю, она тебе не понравится, — сказал Алек. — Слишком утонченная, но вообще такая… шаблонная. Хотя ей бы твой интеллект понравился. И говоришь ты гладко. Да, кстати, как там у тебя с вдовушкой? Все еще влюблен? Смотри в оба, а то она тебя женит на себе.

— Она уже пыталась, — вздохнул я и вспомнил, как однажды сказал матери, сидя на кухне, что собираюсь жениться на вдове.

Не успел я договорить, как матушка двинулась ко мне, сжимая в руке нож.

— Еще слово, — вскричала она, — и я воткну его тебе в сердце.

Судя по выражению лица, ей можно было верить.

— У тебя почти такие же чокнутые предки, как у меня, — засмеялся Алек. — Послушал бы ты мою старуху, ну и шум она поднимает. А старик и того хуже. Эдакие ирландские монстры от морали…

Тут я решил, что пришло удобное время запустить руку в его казну еще разок.

— А сколько ты взял в первый раз? — поинтересовался он.

— Около шестидесяти центов, — сказал я.

— Ладно, возьми еще тридцать пять, но не больше. Мне ведь приходится их зарабатывать, — добавил он.

Я согласился, но взял пятьдесят центов — своими поучениями он сам нарывался на то, чтобы его слегка обчистили. В хорошем настроении Алек мог одолжить мне и пять долларов, но по ощущениям это напоминало сеанс у зубного врача. Иногда у моего приятеля бывало и пятьдесят, и все сто долларов, когда он выигрывал на скачках.

Выходя, я услышал доносящееся вслед:

— Как называется тот роман Достоевского… ну, ты говорил недавно? Хочу сказать моей подружке.

— «Идиот», — крикнул я.

— Спасибо, Генри, удивлю ее для начала. Отличное название! Это и впрямь про идиота?

— Да, но о необычном. Твоя подружка будет просто в трансе.

От Алека всегда было так же сложно уйти, как и выставить его, когда он приходил ко мне. Иногда, читая интересную книгу, я не отвечал на стук в дверь. Если это был Алек, я это сразу понимал, потому что он ненавидел торчать в коридоре.

— Это я, Генри, это Алек! — начинал он орать, барабаня в дверь.

Я замирал, словно мышь, едва решаясь вздохнуть. Иногда он пытался меня надуть (понятно же, что я дома) и бесшумно спускался по лестнице, думая, будто я куплюсь и пойду проверять, действительно ли он ушел. Такая глупая игра могла длиться больше часа. У Алека всегда имелось ко мне какое-то срочное дело — по крайней мере ему так казалось, а для меня ничего срочного и важного не существовало, когда я читал. Позже, когда я начал писать всерьез, я и не помышлял о том, чтобы читать посреди белого дня. Я находил чтение почти греховным. Странная перемена взглядов, но, став писателем, я прошел через множество таких перемен.

В любом случае чтение стало теперь для меня роскошью, позволительной только в отношении нескольких особенных писателей, среди которых Достоевский, Освальд Шпенглер, Эли Фор, Шервуд Андерсон, Рембо, Жионо. Популярных романов и газет не читал никогда, новости меня совершенно не интересовали. Уверен, если будет война или революция, я и так об этом услышу, а остальное меня не волнует. Телевизора и радио у меня не было, а последнее я невзлюбил сразу, как только оно появилось, — изобретение для простаков, недоумков и домохозяек, которым нечем заняться.

И поэтому я читал. Алек впитывал мое чтение как губка. Он отзывался о моих любимых писателях как о «педерастах», в смысле не гомосексуалистах, а просто эксцентричных, слегка повернутых, а то и вовсе сумасшедших. Но для писателя безумие, по его мнению, было нормой. Художнику нужно слегка свихнуться, чтобы выжить в нашем безумном мире. В хорошем настроении он даже снисходил до таких заявлений:

— Знаешь, Генри, думаю, в тебе это есть. Похоже, ты достаточно псих, чтобы сойти за художника. Тебе не хватает только таланта.

Не помню, чтобы ему понравилось хоть что-нибудь из моей писанины.

— Ну, для начала, — сказал он, — ты используешь слишком много сложных слов. Ты это знаешь?

Я знал. Я знал, что он сейчас медленно читает словарь, который содержал около полумиллиона слов. А как он его читал? Он вырывал каждый день новую страницу и засовывал в карман пальто. В метро, в автобусе или поджидая кого-нибудь в офисе, он доставал страничку и изучал ее, обращая внимание не только на значение слова, но и на произношение и происхождение. Поэтому он частенько поправлял меня в употреблении слов и произношении.

Есть такое слово — «апофеоз». Я произносил его с ударение на первое «о», а надо было — на второе. Алек любил ловить меня на ошибках — иногда звонил ни свет ни заря, чтобы спросить, знаю ли я то или иное слово.

Но дело было не только в длинных словах, которые затрудняли ему чтение, мои истории вообще казались ему сухими и скучными. Он посоветовал мне почитать Мопассана или Моэма. Уж они-то знали, как это делается! Он был прав, оба этих писателя — чудесные мастера своего жанра, но я тогда не придавал большого значения умению. Мои любимые писатели пошли гораздо дальше — они творил и… не знаю чем, кишками, наверное, или другим странными частями тела, и их совершенно не волновало, поймет кто-нибудь или нет. Они адресовали свои произведения элите, и странно, что при этом умудрялись достучаться не только до равных себе, но и до безумцев вроде меня и даже до мало читающих простаков. Но вообще-то они, конечно, писали для собственного удовольствия. Им не нужно было соответствовать чьим-то запросам — ни тебе начальника, ни тебе стабильного дохода, да и узнают о твоем гении в лучшем случае лет через пятьдесят.

Алек не мог понять, как можно мириться с такой отсрочкой. Ему нужны были результаты — и быстро. Художник вроде Ван Гога, который за всю свою жизнь не продал ни одной картины, был, по мнению Алека, не столько гением, сколько простофилей. Мог бы рисовать планы домов или дорожные знаки, вместо того чтобы нахлебничать у брата. И все же Алека такие люди привлекали: он просто бредил книгой Моэма о Гогене — «Луна и грош». Ему даже нравилась идея Гогена оставить прибыльную работенку и жену, чтобы поехать на Таити и там рисовать.

— Вот что может случиться однажды с тобой, — говорил он. — Так и вижу, как ты собираешь свои пожитки и укатываешь в Гималаи.

Мою любовь к Азии и азиатам он не понимал вовсе. В свое оправдание я приводил другие примеры привязанности к Востоку: Лафкадио Херн из Нью-Орлеана, чьи истории ему нравились, когда-то уехал в Японию, где женился на японке и написал большую часть своих произведений.

— Да, Ген, — соглашался Алек, — но не забывай, что сам Херн был наполовину грек, наполовину ирландец. Это тебе не среднестатистический американец.

Я спорил, приводил в пример Марко Поло и других путешественников, но Алека это не вдохновляло.

— Ты любишь каких-то сдвинутых эксцентриков, — сказал он.

Несмотря на скепсис, мой друг все же был очень ко мне привязан. Я думаю, он втайне сожалел, что сам такой «обычный» и «среднестатистический», хотя мало кто из наших знакомых решился бы на такие эпитеты в его адрес.

Конечно, одевался он самым обычным образом. Ну разве что неряшливо и не очень чисто… (Он приклеивал записки на зеркало перед раковиной с напоминанием самому себе вымыть все тело, а не только руки и лицо.) Он то и дело просил меня подойти и понюхать.

— Скажи честно, — просил он, — от меня воняет? Я такой ленивый, мне жаль тратить силы на то, чтобы вымыть задницу. Честно.

От него действительно иногда воняло. По крайней мере изо рта — постоянно, а все из-за пьянства, курения и небрежного отношения к зубам.

— Погляди на них, — иногда говорил он, — отвратительно, да? Какие-то клыки, а не зубы, да?

Как видите, он не стеснялся признаваться в своих недостатках и слабостях. Он даже находил удовольствие в том, чтобы выставлять их напоказ, по крайней мере со мной. Алек считал, что настоящему другу можно рассказать о себе все. Даже об инцесте? Так это самое оно!

От него могло нести, как от лошади или даже как из конюшни! Он часто ложился спать не снимая ботинок или вылезал из постели и натирал ботинки простыней. Живя в свинарнике и будучи последним раздолбаем, Алек все же считал себя вправе указывать сестре, как вести себя с мужчинами. Он советовал ей — и это был правильный совет — не верить никому из них, даже самым воспитанным, а особенно тем, кто умеет заговаривать зубы. (Уж об этом он мог говорить с полной ответственностью, потому что в искусстве заговаривать зубы ему не было равных.)

Правда, думаю, заключается в том, что мы оба относились к «исповедальному» типу. Я прочел все произведения в этом жанре, включая Августина Блаженного (кроме «Исповеди» Жан-Жака Руссо), а также знаменитый дневник Марии Башкирцевой и «Интимный дневник» Анри Амиля.

Самую объемную исповедь, в тринадцати томах, которую, кажется, прочитали уже все, я бросил, дойдя до середины первого тома (я имею в виду «Воспоминания» Казановы). Алек любил, когда я рассказывал о таких книгах, но говорил, что у него нет времени, чтобы их читать. Конечно, он нашел время, чтобы прочесть «Дневник Фанни Хилл». Но что это за стыдливая мимоза по сравнению с «Моей тайной жизнью», написанной неизвестным джентльменом викторианской эпохи. Кажется, я заразил друга своей страстью к Кнуту Гамсуну, и, к моему удивлению, он прочел две или три его книги, одобрив мой выбор. Впрочем, я вообще мало встречал людей, кому бы Гамсун не понравился. Жозеф Дельтей как-то писал, что тот, кто не любит свою мать, чудовище. Я бы сказал то же самое о Кнуте Гамсуне. Было еще несколько хороших писателей, которых Алек полюбил без моей подсказки. Как ни странно, двое из них числились среди любимчиков Стэнли — Джозеф Конрад и Анатоль Франс. Алек также восхищался Джеком Лондоном и Максимом Горьким. Они, между прочим, очень похожи: оба переведены на пятьдесят языков, включая китайский и японский, оба прошли через «университеты жизни», думаю, оба жадно читали, хоть и не получили хорошего образования, оба пользовались любовью читателей, оба писали от чистого сердца, хотя и не без грязи. Когда дело касается таких писателей, становится не важно, на каком языке они пишут, — их понимают всегда и везде.

От такого шумного и любознательного сплетника, как Алек, нельзя было ничего скрыть — он питался чужими бедами.

Несмотря на свою «почти влюбленность» в школьную учительницу, он поддерживал близкие отношения с блондинкой по имени Лила и ее старшей сестрой. Когда одна из сестер засыпала, наш проказник тихонько перебирался к другой. Как вы понимаете, весьма пикантная ситуация. Понятно, что, если бы речь шла о женитьбе, Алек выбрал бы младшую — Лилу, но он всегда оставлял для себя путь к отступлению. Однажды, в очередном приступе откровенности, он признался мне, что в постели предпочитает старшую сестру — не потому, что она более опытна, а потому, что у нее невроз. Она действительно всегда была на грани истерики. Мой друг уверял, что это на пользу сексу, но приходится быть очень осторожным, ведь рядом спит младшая сестрица. Когда он однажды попытался увести старшенькую в другую комнату, она пронзительно закричала и начала кусаться и визжать.

Алеку нравилась рискованность этой ситуации. Даже когда его ловили с поличным, этот первоклассный лжец и отличный актер умудрялся выходить сухим из воды. Я могу легко представить его себе в роли адвоката — преступники его бы очень любили. Однако «Преступление и наказание» Достоевского оставило моего приятеля равнодушным — слишком сентиментально, сказал он и глубокомысленно заявил, что там речь идет не о конкретном преступлении и наказании, а о Преступлении и Наказании вообще. Тогда я сказал ему, что он сам — живой пример Преступления и Наказания в одном лице, а вместо проститутки из романа — Сони, кажется? — у него школьная учительница. Ему это смешным не показалось.

Если я и останавливаюсь на его слабостях, то только потому, что, как и в случае с Максом Уинтропом, не могу понять: почему человек сбивается с пути, имея столько хороших задатков?

Мои родители любили Алека Консидайна за то, что он был серьезным (sic!) и амбициозным молодым человеком. Они ничего не знали, даже и не догадывались, о его делах с бабами, о триппере, азартных играх, свинарнике, но родители всегда имеют неверное представление о чужих детях. Да и о своих тоже. «Не причиняй нам неудобств» — вот и все, о чем они заботятся.

Мама Алека, как уже говорилось, была больше похожа на уроженку Новой Шотландии. По какой-то странной прихоти Господь разместил в этом уголке мира самых непривлекательных женщин. Разумеется, миссис Консидайн была ирландкой, но какая разница? Она обладала той же холодностью, теми же слишком корректными манерами, тем же немилосердным взглядом. Такие женщины ни в ком не видят ничего хорошего — ни в друзьях, ни во врагах. К тому же она ненавидела себя без видимых на то причин. Вся насквозь — злоба и яд. И само собой, главным огорчением в ее жизни был сын. Когда ее терпение истощалось, она звонила моей матушке, чтобы обсудить с ней ситуацию. Но к счастью, моя мать знала, как отделаться от надоедливой приятельницы, — она говорила, что не понимает ее из-за ужасного акцента. К тому же у моей матери не оставалось времени на пустой треп, ведь у нее имелись и свои проблемы, одной из которых, разумеется, был я. Несмотря на то что Алек делал вид, будто присматривает за мной, на самом деле присматривал как раз я — и мне это не доставляло ни малейшего удовольствия. Каждый день ему просто необходимо было со мной повидаться по той или иной причине. Если он не заставал меня дома, то место встречи назначалось по телефону. Я очень быстро возненавидел эту адскую машину связи. Смешно, но Алек учился играть на пианино. Я говорю «смешно», потому что у него не было ни слуха, ни музыкальных способностей. Я сводил его пару раз на Вагнера, где он благополучно проспал весь концерт. Алек не мог отличить одного композитора от другого, никогда не слышат Брамса, Шумана, Равеля, Дебюсси и во всем предпочитал «что-нибудь полегче», в том числе и в живописи. Его интересовала только литература и театр. В это время на сцене блистали Дэвид Беласко и его любовница, которую он сделал знаменитой, — Леонора Ульрих. Американский театр находился на низком уровне — он начал развиваться только в 20-30-х годах. Зато еврейский театр был гораздо лучше, а в Гильдии актеров ставили чудесные пьесы Чехова, Толстого, Андреева, Горького. Думаю, именно тогда я впервые увидел «Диббук» в постановке театра «Хабим». Я видел пьесу и на иврите, и на идише, и на английском. Незабываемо! Изгнание нечистой силы! Совершенно не похоже на то, что обычно приводило в восторг американскую публику.

Но вернемся к Алеку…

Да, он думал, что поучает меня, «наставляет», как он это называл. Другими словами, он делился со мной опытом, а я смотрел на это как на шутку. Никто из его друзей мне не нравился — ни женского пола, ни мужского. Я не играл в карты и не пил, не умел рассказывать анекдоты, в общем, плохая из меня выходила компания, что и привело Алека однажды по пути домой к размышлениям вслух о том, какой же я все-таки странный парень. Сноб, считал он. Привереда. Обычные люди мне не по нутру. (Мне его «обычные» люди казались сбежавшими из зоопарка.) Он считай меня несчастным человеком, которой только и думает, что о своем Ницше, Достоевском или Андре Жиде.

Иногда, когда ему нужно было выпендриться перед новой девчонкой, он упоминал имя какого-нибудь автора или название его книги. Естественно, он притворялся, что хорошо знаком с писателем. Еще он обожал щеголять перед девушками мудреными словами. Одним из таких словечек было «дижестивные инсинуации». (Вообще дижестив — это то, что пьют после обеда, и выражение означало не более чем «послеобеденные разговоры».) Однако незнакомый термин действовал на девушку магически…

Ежели вдруг дама сердца ловила его на слове и интересовалась, о чем же та или иная книга, Алек приставал с расспросами ко мне. Я обычно выдумывал что-нибудь на ходу — какая разница, все равно никто из них не читал ничего подобного. В таких случаях перед необразованной публикой, хоть рассказчик из меня никакой, могла получиться вдруг дивная импровизация. Иногда мне удавалось даже изрядно ошеломить слушателей. Позже Алек спрашивал меня, была ли хоть доля правды в том, что я наплел за столом. (Единственное, во что он свято верил, так это в мою способность разбираться в людях. Если у него были сомнения на чей-то счет, он приглашал меня с собой. Впрочем, советам он не следовал никогда.) Сам Алек прекрасно рассказывал анекдоты. Обычно разговор начинался так:

— Слушай, Ген, вот вчера случай был!.. Ты должен это услышать…

Макс Уинтроп тоже умел рассказывать, при этом чувство юмора у него было получше, чем у Алека. Сидя в задней комнатушке пивной и потягивая пивко, мы могли часами развлекать друг друга. То и дело кто-нибудь чуть не писался со смеху.

Итак, считалось, что я набираюсь у Алека ума-разума, и я действительно научился от него многому, что мне никогда не пригодится. Однако в этом нет ничего удивительного, ведь всю свою жизнь я занимался тем, что коллекционировал-людей. Я постоянно знакомлюсь с новыми людьми, изучаю их и становлюсь частью их жизни. Не важно, откуда они родом, какое у них образование, ведь, в общем, все люди одинаковы и все разные. Странный парадокс! Все доступно и подлежит купле и продаже. Те, кто отбывает срок в тюряге, зачастую оказываются куда лучше, чем те, кто их туда посадил. Воры и сутенеры куда интереснее, чем проповедники и учителя — или чем большинство психологов. Никого нельзя презирать. Кого-то стоит убить, например, не дрогнув, но не все убийцы являются киллерами по призванию. Я всегда пытался посчитать, сколько же людей я повстречал за свою долгую жизнь. Хотя бы даже за четыре с половиной года работы в «Вестерн Юнион» я повстречался и побеседовал с доброй тысячей. И все равно я считаю себя одиночкой, хотя никогда не остаюсь по-настоящему один.

Как я уже писал где-то, «в крайнем случае со мной всегда посидит Господь».

Алек же, наоборот, просто не выносил одиночества. Не важно, с кем, лишь бы не одному. Надо признать, что моя любовь к одиночеству развилась, только когда я стал писателем, а до этого я тоже постоянно искал собеседника. Кто-то, может быть, думает, что все происходит наоборот: к тебе приходит слава — и мир у твоих ног. Так и есть, но нужно научиться избавляться от подлиз и подхалимов. Да, все, о чем я рассказываю в своих книгах — люди, места, события, — произошло до того, как я начал писать. Теперь мне больше всего нравится, когда меня не узнают в толпе. Или когда узнает кто-нибудь вроде официантки или горничной. Или, как во Франции, быть узнанным мясником или булочником и видеть, как они, засуетившись, тут же тащат охапку моих книг и униженно просят об автографе… К сожалению, это возможно только за границей — у нас же люди таких профессий совершенно далеки от литературы, «некультурны», как сказали бы французы. Я уже говорил, что в глазах Алека я писателем не был, и он не верил, что когда-нибудь стану. Ему, как и Стэнли, нравилось считать меня неудачником.

— Даже не знаю, чего я с тобой так ношусь, — сказал он мне однажды прямо. — Может, потому, что ты умеешь слушать?!

Любой, кто знал нас с Алеком достаточно хорошо, сразу увидел бы, почему мы вместе. Сама разница между нами служила силой притяжения — плюс наш общий талант влипать в неприятности. А еще нам нравились одни и те же актрисы — Элси Фергюсон, Мэри Доро, Элси Дженис, Ольга Петрова и другие.

После бурного и долгого спора о достоинствах Достоевского, Толстого, Чехова, Андреева мы могли переместиться в бильярдную и гонять шары весь остаток ночи. В полночь я частенько заходил к нему, и мы продолжали спор о достоинствах уже других писателей. Нам это никогда hp надоедало.

Кажется, мы были в курсе самых интимных подробностей жизни друг друга. Мы с восторгом рассказывали о причудах и закидонах своих родителей. Это снова заставляет меня вспомнить о Максе Уинтропе и наших общих посиделках в задней комнатушке пивной, а также о его матери — о том, как «солнце всходило и садилось в ее заднице». Когда Макс сказал это, мы с Алеком переглянулись с одним и тем же выражением недоверия и недоумения на лицах, но ничего не сказали. Вскоре мы ушли. Только спустя несколько дней Алек вновь затронул эту тему.

— Я и не думал, что с ним все так хреново, — отважился он. — Сентиментальный дурак!

Я согласился, что ничего хуже в своей жизни не слышал. И вдруг предположил:

— Но, Алек, может, и она так думает о Максе — ну, что и на нем свет клином сошелся.

— Тогда они оба идиоты, — отозвался Алек. — Если бы они это говорили об Иисусе или Будде, я бы еще понял. Но друг о друге! Это уж слишком. Знаешь, Ген, иногда мне кажется, этот Макс не очень-то умен. Он, конечно, знает, как получать хорошие оценки и писать всякие тесты, но взгляды у него детские. Ты не замечал?

Однажды во время одного из наших книжных разговоров он сказал:

— Знаешь, Ген, не такой уж я подонок, как некоторые думают. Ну да, я, может быть, греховодник и пью многовато, и все такое, но сердце у меня доброе — я никогда не использую людей. А вот ты, ты — мерзавец, ты злой. Я могу вести себя как герой романа, ко я только прикидываюсь им, а ты, ты и есть герой романа — который еще предстоит написать, конечно. Мне нравится, когда люди меня не любят. А вот тебе, тебе наплевать на их мнение. Ты ведешь себя как высшее существо. Где ты только этого набрался, мне интересно? Откуда весь этот бред? Может, это из книг? Ты же их не просто читаешь — ты в них веришь! То ты Глен, охотник, то Алеша, а то Мартин Иден. А вся разница между тобой и этими персонажами лишь в том, что у тебя-то глаза широко открыты — ты-то знаешь, что делаешь и куда идешь. Ты, кажется, вот-вот лопнешь от своих возвышенных идеалов, но это не помешает тебе отобрать пять центов у слепого газетчика.

О нет, ты меня никогда не критикуешь, не поучаешь, но умеешь заставить почувствовать себя червяком. Иногда я думаю — и чего ты вообще возишься с таким, как я. Тебе, конечно, насрать, кем тебя будут считать остальные. Главное, чтобы кто-нибудь регулярно давал тебе мелочь и угощал сигарой. Так и вижу, как ты становишься лучшим другом убийцы, если только он готов позаботиться о тебе. Ты словно считаешь, будто мир тебе чем-то обязан, хочешь, чтобы все было по-твоему. Мысль о том, чтобы самому заработать себе на жизнь, даже не приходит тебе в голову — нет, не из-за лени, а потому, что ты выше других. Есть в тебе что-то порочное: ты не только против общества, ты против человеческой природы. Ты даже не атеист — сама идея Бога кажется тебе абсурдной. Ты не совершил ни одного преступления, но в душе ты преступник. Ты будешь рассуждать о братской любви, хотя срать ты хотел на наш район и всю эту дружбу, если ты вообще понимаешь значение этого слова. Друг — это тот, кто вытащит тебя из дерьма, а если у него на это не хватает силенок, то и черт с ним. Ты стопроцентный эгоист. Только посмотри на себя — сидишь тут и выслушиваешь мои оскорбления с улыбкой на лице. Тебе наплевать на то, о чем я тут распинаюсь. Какой из тебя утопист, ты — солипсист!

— Ладно, Алек, я солипсист. И что дальше? Я ведь не попросил у тебя сегодня ни цента.

— Да, но я-то тебя знаю, еще попросишь. Ты займешь у меня даже пару грязных носков, если понадобится.

— Ну, чистый носовой платок — еще может быть, но грязные носки — никогда.

Вдруг он спрашивает с кислой улыбкой:

— Ты возьмешь у меня один цент, если я тебе предложу? Я с улыбкой ответил, что, разумеется, возьму.

— И как это тебе удается? Ты больше не просишь крупных сумм, стал такой скромный: и двадцать пять центов нам нормально, и пять сойдет.

— Я научился смирению, — дурачился я.

— Ты просто думаешь: лучше что-то, чем ничего, да?

— Можно и так сказать, — согласился я. — Кстати, а ты что, больше не воруешь у матери?

— Я бы воровал, если бы знал, куда она прячет кошелек, — сказал он. — А почему ты спрашиваешь? Ты, что ли, воруешь?

Я кивнул:

— Понемногу. Пять центов, четверть доллара. Но даже полдоллара — никогда.

— И она не замечает?

— Думаю, нет. Или просто не может поверить, что я так низко пат.

— Но она ведь не держит тебя за ангелочка?

— Вряд ли. Скажи, а что именно твоя мама думает о тебе?

— Это очень просто, Генри: все самое худшее.

— Это утешает, — сказал я. — Отсутствие иллюзий облегчает жизнь.

— Иллюзий, — повторил он. — Очень верное слово. Казалось, он очень доволен собой в этот момент.

— Похоже, ты думаешь, будто я живу иллюзиями, — сказал я.

— Н-нет, Генри, — сказал он спокойно. — Я так не говорил. Я говорил, что ты живешь в нереальном мире. И с удобствами. Может быть, именно это меня и раздражает — что тебе там хорошо. Ты не испытываешь угрызений совести, чувства вины, у тебя вообще нет совести, черт бы тебя побрал. Ты ведешь себя как невинный младенец. И этой твоей невинности я тоже не выношу. Если только ты не притворяешься.

— Похоже, ничего дельного я от тебя сегодня не дождусь, — резюмировал я. — Но я и не надеялся. Я пришел дать тебе денег — вернуть долги.

Алек громогласно расхохотался.

— А откуда ты знаешь, сколько ты мне должен? — ехидно спросил он.

— А вот из этого блокнота, куда я все записывал. — Я открыл тетрадку, пролистал ее и провозгласил: — Пятьдесят два доллара семьдесят пять центов — мой долг.

— И ты собираешься отдать его? Сегодня? Сейчас?

— Ну да, почему нет? Или ты предпочел бы отложить это событие?

Он покачал головой:

— Только не говори мне, что тебе досталось наследство.

— Нет, Алек, я нашел на улице бумажник. Я почти наступил на него. Разумеется, я заглянул внутрь, чтобы узнать, кому он принадлежит. Не поверишь, я собирался вернуть его владельцу, но, наткнувшись на визитку, понял, что он живет в хорошем районе, и решил оставить деньги себе. Мне они нужнее, чем ему.

— Врешь? — спросил он с улыбкой.

— Нет, конечно. Зачем? Или ты думаешь, я украл деньги?

— Нет, Ген, ничего я не думаю. Мне просто интересно. Не каждый день, знаешь ли, находишь бумажники на улице.

— Да, особенно с несколькими сотнями баксов, — согласился я.

Это вдруг изменило его отношение. Теперь-то он точно записал меня в ворюги. По его мнению, я должен был немедленно вернуть кошелек владельцу или сдаться полиции.

— Полиции! — вскричал я. — Да ты рехнулся!

Ему пришлось согласиться, что отдавать кошелек полиции — это чересчур. Теперь он хотел знать, на что я потрачу деньги.

— Куплю подарок моей вдовушке, — сказал я, — она будет рада.

— Отдашь что-нибудь на благотворительность?

— Не в этот раз. Может быть, вот найду еще один…

— А мне одолжишь, если я попрошу? — спросил он.

— Почему нет? Конечно. Сколько хочешь.

— Спасибо, Генри, мне не нужно. Я просто проверял.

Мы поболтали еще пару минут, и я ушел. Алек почему-то казался очень довольным собой. Когда я уходил, он сказал:

— Не обязательно записывать долг в тетрадку. Я тебе доверяю.

Не знаю, в каком настроении он мне нравился больше — возможно, когда был сварлив и придирчив. Как он ни бранил меня и ни придирался, меня это не трогало. Я изучал его, и это был один из самых интересных моих объектов.

Разумеется, ему еще через многое предстояло пройти. Сейчас он просто набирался опыта и лелеял всякие идеалы и теории. Я же больше верил в своего итальянского приятеля Джимми Паста.

Но с Алеком мне нравилось спорить, а особенно — дурачить его. Он знал меня как облупленного, но при этом ничего обо мне не знал. Он не хотел знать меня настоящего, предпочитая сохранять тот образ, который сам же и создал. Этот образ неудачника что-то доказывал ему в себе самом, и он просто не мог поверить, что я когда-нибудь стану хорошим писателем.

Однажды, прямо как в русском романе, на сцене появился не кто-нибудь, а старший брат Алека, уехавший из дома несколько лет назад, когда Алек был еще совсем маленьким.

Боб, его братец, видимо, объездил весь мир за время своего отсутствия. Он провел много времени в Азии, а именно в Индии, и привез с собой кучу рассказов об обычаях и философии разных народов. Для родителей Алека это все звучало как китайская грамота, но они гордились старшим сыном, который, казалось, совсем не походил на непутевого младшего.

Скачала Алек был впечатлен. Вообще-то он даже и не знал, что у него есть старший брат. Родители не сочли нужным сообщать об этом, думая, что покинувший их отпрыск уже давно превратился в никчемного бродягу. Что касается меня, то я сразу в него вцепился — особенно меня интересовала метафизика. (Индия стала для Боба настоящим домом.) Старшие Консидайны пребывали в замешательстве по поводу тех бесед, что велись теперь между двумя братьями и мной.

Однако этим двоим потребовалась всего пара недель, чтобы разругаться вдрызг. Алека просто тошнило от всей этой «мистической зауми», которая так и перла из брата.

Меня больше всего занимал вопрос, что заставило Боба вернуться в родные пенаты.

— Тоска по дому, — объяснил он.

А еще он боялся, что потеряет свое американское наследство.

Одним из результатов возвращения брата была удивительная перемена к лучшему, произошедшая с Алеком после того, как он прочел книгу Свами Вивекананды, одолженную им у Боба. Эффект оказался не только удивительным, но и продолжительным. Алек радикально изменил свой образ жизни, он теперь был как никогда решительно настроен на то, чтобы стать архитектором. И если даже я никак не мог поверить в такой крутой поворот, то родители пребывали в настоящем замешательстве. Они приписывали это влиянию брата, но Алек упорно отрицал, утверждая, что достаточно самостоятелен в своих решениях и не нуждается ни в чьей помощи.

Все это напоминает мне цитату, которую любил повторять его брат. Она была из Гаутамы Будды и звучала так: «Я не обрел ничего от непревзойденного, полного пробуждения, и по этой причине оно называется непревзойденным, полным пробуждением».

Была еще одна цитата из Будды, которая ему нравилась. Это был ответ Будды на вопрос, заданный ему одним путешественником. Тот спросил его, кто он, а Будда ответил:

— Я человек, который проснулся.

Боба удивило, что мы с Алеком можем тратить столько времени на болтовню о литературе, вместо того чтобы обсуждать философию, заключенную в самой жизни. Имена Стриндберга, Бергсона, Бокаччо ничего для него не значили, тогда как для нас эти писатели составляли смысл существования. Быть может, эта «литература», которой мы так наслаждались, и была нашим спасением. Она помогла нам понять, что святость и грех похожи, что благочестие можно найти и в мерзости и преступности так же, как и в священных местах и в добрых христианах. Она помогла нам осознать, что идиот мог быть не только равным гению, но часто и выше его. Мы могли жить одновременно в нескольких плоскостях. Не было верного и неверного, уродливого и красивого, правдивого и лживого — все было едино.

Иногда мы, наверное, и вправду казались другим полными психами. То мы изображали из себя героев Чехова, то Горького, то Гоголя. А то и вовсе Томаса Манна. Почти год я подписывал свои письма «Ганс Касторп» (это из «Волшебной горы»). Жаль только, что мы ограничили себя одной лишь литературой и едва разбирались в живописи и музыке. Энтузиазма у нас было хоть отбавляй, а почтения мало. Слова «дисциплина» для нас не существовало. Подобно диким животным, мы пожирали все на своем пути, но я уверен, что это был прекрасный период в моей жизни. Одновременно и либералы, и либертины, никому не принадлежащие и никому не преданные, мы были действительно свободны.

Однажды брат Алека спокойно сообщил, что уезжает в Индию через несколько дней. Он показал нам фото сногсшибательной индуски, на которой, по его словам, собирался жениться. Они познакомились в ашраме Шри Ауробиндо и решили поселиться в новом городке Ауровилле рядом с коммуной. Боб намеревался работать плотником, а она — няней. Всем от этой новости стало легче, особенно Алеку.

Именно благодаря приезду Боба я сделал первую решительную попытку порвать с вдовой. Боб представил меня необычному человеку, бывшему евангелисту по имени Бенджамин Фей Миллс. Миллс читал разные лекции в Карнеги-Холле и Таун-Холле. От него я впервые услышал о Фрейде. Так или иначе, будучи бесплатно принятым в один из его классов, я узнал, что у него есть брат в Калифорнии. Я попросил Миллса дать мне рекомендательное письмо к своему брату, поскольку как раз подумывал отправиться на Запад и стать ковбоем. Уже через месяц я отбыл в означенном направлении с теми небольшими сбережениями, что мать откладывала для меня. Я уехал, не попрощавшись с вдовой. По пути я написал ей, что еду на Аляску, — естественно, соврал. Мой путь оборвался, как известно, в Чула-Виста, рядом с Сан-Диего. Ковбоем стать так и не получилось — вместо этого я по восемь-девять часов в сутки выжигая кустарники в лимонном саду.

Однажды я поехал с приятелем в Сан-Диего, в местный бордель, но по дороге заметил объявления о лекциях Эммы Голдман, отправился на них и в результате совершенно нечаянно изменил всю свою жизнь. Что за удовольствие было посещать ее лекции! Там я узнал о Ницше и познакомился с рядом европейских писателей. Благодаря ее лекциям я сам решил стать писателем.

Помню, как после одной из лекций я купил книгу Ницше — «Антихристианин». Мне пришлось долго убеждать продавца, что я способен проглотить такое сильное лекарство. Я ведь тогда выглядел очень незрелым, да еще и деревенщиной, с тех пор как начал работать на ранчо. В любом случае именно из лекций Голдман я узнал обо всех известных современных европейских драматургах, среди которых первое место тогда занимал Стриндберг.

Не помню, она ли открыла для меня Гамсуна? Странно, что теперь я не могу вспомнить, когда и как познакомился с его книгами. Совершенно точно, что знакомством с русскими драматургами я обязан ей, так же как и некоторыми немецкими и австрийскими. Даже моя любовь к Рабиндранату Тагору — ее рук дело! Несколько месяцев спустя, после возвращения в Нью-Йорк, мне представилась возможность познакомиться с одним мудрым индусом, благодаря которому я открыл для себя Свами Вивекананду, за что и по сей день ему благодарен.

Что касается романа Алека со школьной учительницей, предмет этот заслуживает еще нескольких слов. Разумеется, Алеку такая женщина не подходила. Целыми неделями она держала его на расстоянии, несмотря на цветы, шоколад, билеты в театр и все, что он ей посылал. Но со временем она начала таять, и вскоре ему уже не приходилось лепетать «спокойной ночи» в ответ на звук захлопнувшейся за ним двери. Непонятно, то ли она пожалела его, то ли увидела, что он не так плох, как кажется.

По правде говоря, даже такой своенравный, придирчивый и в целом неприятный человек, как Алек, умел быть весьма обаятельным. Он смог очаровать даже мою матушку, обычно такую стойкую к лести. Никогда не забуду мой двадцать первый день рождения. Разумеется, были приглашены все члены нашего общества с подружками. Пришла даже моя возлюбленная, Кора, но за весь вечер я потанцевал с ней лишь один раз. Моя мать, приготовившая для нас большую чашу банального пунша, с ужасом обнаружила по окончанию вечера, что кто-то заполнил ее виски и бренди. (Мой дружок Алек — кто же еще?) К нашему общему изумлению, он привел с собой в тот вечер сногсшибательную девицу — почти что леди, обладавшую незабываемым голосом. Когда она запела «Поцелуй меня еще», нам всем показалось, что мы слушаем нашу любимицу Элси Фергюсон.

Ближе к концу вечеринки я заметил, что Алек с двумя парнями исчезли. Зная, что пунш так или иначе подействовал на всех, я решил, что они вышли глотнуть свежего воздуха, и вдруг услышал, как они тащат какой-то тяжелый ящик по ступенькам крыльца. Это была огромная коробка — одна из тех, что бакалейщики оставляют рядом со своими магазинчиками на ночь. Открывая входную дверь, чтобы посмотреть, что происходит, я увидел, что моя мать стоит у меня за спиной. В этот момент Алек и оба парня втащили наконец коробку со спиртным на крыльцо и уронили ее на пол. Моя мать издала патетический возглас и принялась обзывать нас всех грязными бродягами. К моему удивлению, Алек подошел к ней, взял ее безжизненную руку и сказал почти со слезами на глазах:

— Дорогая миссис Миллер, вы должны простить нас. Видите ли, двадцать первый день рождения бывает только раз в жизни, и мы хотим, чтобы ваш сын запомнил его навсегда.

Моя мать начала лепетать что-то о разбитых ступеньках, но он быстро прервал ее:

— Не волнуйтесь, миссис Миллер, я лично прослежу, чтобы их починили. Благодарим вас за прекрасный вечер, вами устроенный.

Так он взял верх.

Приближалось время каникул. Девушка Алека сообщила ему, что проведет их в Европе. Она собиралась отправиться в Париж на французском океанском лайнере.

Сначала это повергло Алека в панику. Он так и видел, как она влюбляется в какого-нибудь французского принца. Но тут его осенило — почему бы не съездить в Париж вместе с ней? И почему бы (тайно, конечно) не на том же пароходе? Он подождет, пока они выйдут в океан, а потом удивит ее своим появлением. (Алек боялся, что она пересядет на другой корабль, если узнает, что он за ней увязался.)

Итак, он купил билет, дождался выхода парохода из гавани и объявился.

Девушка была очень удивлена, но рада — ей, конечно, польстило такое внимание. И в этот момент она действительно в него влюбилась. В Париже они поженились.

В марте 1930 года в Париж прибыл и я, ничего не зная о помолвке своего непутевого приятеля. Однажды я сидел в кафе «Дю Дом» и вдруг кого бы вы думали увидел? Прямо ко мне шли под ручку Алек с девушкой. Пока мы пили вино, она рассказала мне обо всем, что произошло после моего приезда в Париж.

Мы решили отпраздновать их свадьбу. Я отвел их в «Купель» на той же улице, где мы прекрасно провели время. Молодожены выглядели очень счастливыми. С тех пор я не видел Алека почти сорок лет, пока он не приехал ко мне в гости в Пасифик-Пэлисадс. Он заскочил по пути в Рино, где собирался жениться снова — на той же женщине! Позже она поведала мне, что с этим мужчиной ей пришлось нелегко, но иной жизни она не представляет. К моему огромному удивлению, уже уходя, Алек обнял меня, тепло пожал руку и сказал:

— Ген, ты даже не представляешь, как я рад, что у тебя получилось. Я всегда знал, что в тебе что-то такое есть.

КНИГА ВТОРАЯ.

МОЙ ВЕЛОСИПЕД И ДРУГИЕ ДРУЗЬЯ

Гарольд Росс

Это была эпоха Фрейда и неврозов, которыми он наводнил мир. Теперь-то мы знаем, что действительно таилось в ящике Пандоры. Я имею в виду период с 1910-го по 1924 год. Что за волнующее и эффектное время! Никаких наркотиков, никаких хиппи, в худшем случае — пьяная богема и мелкие жулики всех мастей.

Это была эпоха великого немого кино с диким количеством звезд мировой величины. В первых рядах, разумеется, Чарли Чаплин и Грета Гарбо. Они бессмертны, как, наверное, и некоторые другие великие актеры. Рядом с Гарбо я поставил бы имена таких звезд, как Назинова, Ольга Петрова, Анна К. Нильсон, Мари Доро, Элис Брэйди, Клара Кимбол-младшая. На сцене блистали другие — Джин Иглз, Мини Маддерн Фиск, Леонора Ульрих, миссис Лесли Картер. Все время что-то происходило, пока не разразилась Первая мировая война, после которой мир так и не вернулся в свои прежние рамки.

Это была самая ужасная из всех мировых войн. Достаточно назвать Верден, чтобы вновь пережить ее. Представьте себе Ничью Землю между двумя сторонами, усыпанную горами трупов, и чтобы начать, нужно сначала перелезть через нагроможденные тела собственных товарищей. (Хотя в древности в битве при Платеях[13] за один день тоже умудрились порешить сто тысяч человек, да не как-нибудь, а в рукопашном бою…)

Мы успели увидеть отблеск игры Элеоноры Дузе, Сары Бернар и Мей лан Фанга, знаменитого китайского актера, который играл женские роли, пока женщины не стали исполнять их сами.

В самый разгар этого бурного периода я познакомился с одной редкой птицей с Голубой Земли, из Миннесоты. Его звали Гарольд Росс, он был пианистом, учителем музыки, позже дирижировал оркестром. Сначала он познакомился с моей женой и стал наведываться к нам в гости, всегда принося с собой папку с нотами: по пути домой читал партитуры Брамса, Бетховена, Скрябина так, как другие читают книги. Он приезжал благоухающий, как маргаритка, с покрасневшим от усиленного умывания лицом, иногда даже с мыльной пеной на кончиках ушей. Вот это я понимаю энтузиазм! У него всегда наготове было что-нибудь интересное — он мог часами рассказывать о Нижинском, новом романе Драйзера или последних изменениях в ставках на бокс, рестлинг или шестидневные велосипедные гонки. На такие мероприятия я ходил обычно с одним из своих «вульгарных дружков», как их величала моя супруга. С Гарольдом же я никогда не ходил даже в оперу.

Во время войны, работая в ателье у отца, я познакомился с одним пожилым человеком, который принял участие в моей судьбе. Его звали Альфред Пач, он вместе с братьями профессионально занимался фотосъемками. Они хвастались, будто фотографировали всех президентов США, начиная с Линкольна. Альфред Пач, настоящий чудила, никогда не пользовался деньгами, вместо этого он совершал бесчисленные обменные операции. Даже за сшитые моим отцом костюмы и жилеты он расплачивался фотографиями.

Однажды я сказал ему, что собираюсь пойти вечерком послушать Карузо и Амато. Для этого мне пришлось бы постоять в очереди за билетом — процедура не из приятных, учитывая, что в желудке было пусто. Мое сообщение послужило началом интересного разговора о музыке. Когда я сказал Альфреду, что играл на фортепьяно около десяти лет, он был очарован. Оказалось, что этот милый пожилой человек может без труда достать билеты на фортепьянные концерты или в оперу — в общем, почти на все музыкальные представления. Именно благодаря ему я увидел тогда Нижинского, вряд ли осознавая, какая редкая удача мне выпала. Излишним будет говорить, что я сполна воспользовался добротой своего нового знакомца. Каких только знаменитостей я не повидал! Среди них Ян Падеревский, Тосканини, Пабло Казальс, Ян Кубелик, Альфред Корто, Джон Маккормак, Шуманн-Хайнк, Мэри Гарден, Джеральдина Фаррар, Луиза Тетраццини и многие другие. Сироту, великого еврейского певца, я так и не увидел вживую, слышал только записи. Сколько времени я провел, размышляя под его пение в пору моей несчастной любви к Коре Сьюард! И по сей день, когда я слышу его голос, то не могу сдержать слез. Наверное, единственное вокальное произведение, которое осмелюсь поставить выше, — это опера «Тристан и Изольда», особенно «Смерть Изольды».

Для меня опера имела огромное значение, хотя эти годы были эпохой джаза, и дела у Роузлендского танц-холла, как и у Гарлемского, шли в гору. Но вернемся к Гарольду Россу. Для начала он всегда играл нам «Сады провинции» Перси Грейнджера. Несмотря на то что я вдоволь наслушался и классики, в моей памяти лучше всего сохранилась именно эта мелодия. Слушать ее в исполнении Гарольда (поистине виртуозном) было все равно что отдавать честь национальному флагу.

Приезжая в Нью-Йорк, Росс всегда встречался со своим другом Остергреном, который познакомил меня с творчеством Кнута Гамсуна. Будучи норвежцем по происхождению, Остергрен показал мне несколько грубых ошибок в английских переводах (если только я ничего не присочиняю). Точно я помню только то, что первую книгу Гамсуна («Голод») я прочел по дороге в Рочестер, поскольку жена сунула ее перед отъездом в карман моего пальто.

Сейчас Нью-Йорк образца тех лет кажется мне очень цивилизованным местом. Там было все, а в воздухе чувствовалась какая-то наэлектризованность. Гарольду Россу это особенно нравилось, учитывая то, что он приезжал из Миннесоты. Мне же, наоборот, Голубая Земля казалась загадочным и притягательным местом — возможно, из-за названия.

Это было время немого кино — Лорел, Харди — и музыкальных автоматов марки «Вурлитцер». Никто не делал кумиров из политиков, настоящих лидеров следовало искать среди духовных вождей человечества! Лао-Цзы, Будда, Сократ, Иисус, Миларепа, Гурджиев, Кришнамурти. А еще Мэри Корелли, покорившая сердца и мужчин, и женщин! Романы христианские на 101 процент — фанатизм в чистом виде. Однако за ее архаичным письмом скрывалась огромная важность содержания. Какая разница, принадлежала ли она нашему времени? Она была «вне времени». Она писала «кишками»! Я же говорю — это всегда актуально.

Еще немного о музыке: я нашел список исполнителей, которых тогда слушал. Это потрясающий документ — свидетель моих голодных дней и ночей воображаемой любви. Я заметил, что проглядел Падеревского. Какое упущение! И подумать только, что позже, во времена моего третьего брака, моя жена-полячка удостоится короткой беседы с ним, потому что ее старик, оказывается, был большим борцом за величие Польши. Затем, конечно, любимый Джон Маккормак, тенор, которого любили все, кто хоть раз его слышал. На серебряной свадьбе моих родителей я поставил одну из его записей на пластинке, чтобы не играть на пианино самому.

Тот факт, что моя тогдашняя жена-пианистка давала уроки музыки, а я был одним из ее учеников, никак не отразился на моей страсти к музыке. Я мог один вечер с толком провести в опере, а другой — в Роузлендском танц-холле, наслаждаясь ритмами «Флетчер Хендерсон Бэнда». Сегодня я сходил с ума по Тосканини, а на следующий день смотрел поединок по рестлингу (особенно когда на ринг выходили мои любимцы — Джим Лондос и Эрл Кэддок, обладатель самого мощного захвата). Этим вечером (1977 года) я снова усядусь перед телевизором, чтобы посмотреть бои, горячо надеясь, что Мил Маскара будет в полной форме и покажет все, на что он способен.

В то время Гарольд Росс учил французский, а я не знал на этом языке ни слова. Я тогда работал в отделе кадров в «Вестерн Юнион». Однажды я получил письмо от Гарольда, к нему прилагалась рукопись. Он перевел для меня роман под названием «Батуала» Рене Марана. (Я тогда как раз читал французских авторов в переводе — Анатоля Франса, Пьера Лоти, Андре Жида и других.) Может быть, я уже предвидел, что скоро окажусь во Франции?

Из актрис мне тогда больше всех нравились две Элси — Фергюсон и Янус. Гарольд часто водил мою жену в театр и на концерты. У него был отличный вкус, и мы могли часами обсуждать наших любимых авторов, пьесы и музыкантов. Не то что сейчас — проглатываешь книгу в одиночестве, а затем выбрасываешь ее в урну и берешься за следующую. Нет, такие имена, как Достоевский, Гамсун, Джек Лондон, не превращались для нас в пустой звук. Они были частью наших каждодневных забот, мы ими жили. То же самое касалось и некоторых актеров, вне зависимости от их «великости». Как можно забыть Эмиля Йеннингса (особенно в «Последнем человеке») или Дэвида Беласко, Сессю Хаякаву, Холбрук Блинн или Анну Хельд, Фрицу Шефф, Полину Фредерик?.. Существовал еще Театральный союз, появившийся из Гильдии вашингтонских актеров. Какие они ставили чудесные зарубежные пьесы — Андреева, Толстого, Гоголя, Георга Кайзера («Газ-1», «Газ-2») и многое, многое другое!

И вдруг, в самый разгар пиршества духа, разразилась революция в России. Ленин. Покончено с князем Кропоткиным и анархистами. Теперь на сцене — Троцкий, которого я видал пару раз в чайной на Второй авеню в Нью-Йорке. Теперь-то ухе точно все пошло вверх дном, дым стоял коромыслом. Будущее по меньшей мере вдруг стало сомнительным и смутным. Наши лучшие писатели — Теодор Драйзер, Шервуд Андерсон, Юджин О’Нил — вдруг словно отошли на второй план. Мы стали зачитываться русскими романистами — новыми, созданными коммунистической революцией. В Китае взошла звезда Сун Ятьсена, и мой приятель Бенни Буфано смотался туда, вернулся и соорудил ему памятник, который и был поставлен где-то в Сан-Франциско. Бенни, удивительный мальчишка с Саллкван-стрит, — ни цента в кармане, а объездил весь мир…

В это же время пришел конец шестидневным велогонкам. Не помню, чтобы Гарольд когда-нибудь ходил со мной на спортивные мероприятия. Видимо, он в отличие от меня не был достаточно безумен, дабы тащиться на Стэйтэн-Айленд и глазеть, как чемпион в среднем весе Стэнли Кетчел тренируется на свежем воздухе перед боем с Джеком Джонсоном. Мне даже и в голову не приходило позвать Гарольда с собой. Я принимал его таким, какой он есть, и он платил мне тем же. (Лучшая основа для дружбы и брака!)

Когда он жил в Миннесоте, от него приходили длинные письма на неизменной желтой бумаге.

В то время мы боготворили Генри Луиса Менкена и Бернарда Шоу. У нас, у «интеллектуалов», считалось модным высмеивать все американское. Менкен сам ввел массу уничижительных выражений, характеризующих американского парня, но он также написал великую книгу «Американский язык». Много лет спустя, вернувшись из Франции, я получил телефонный звонок в «Роялтон-отель». Это звонил Менкен и спрашивал, не можем ли мы увидеться на пару минут. Он был очень скромен и любезен; сказал, что возражал против запрета моих книг; лестно отзывался о них и оставил меня в некоторой растерянности, ибо я не привык получать благосклонные отзывы от своих американских критиков.

Это было время лошадиных скачек и судебного процесса Эвелины Незбитт. А также «Пелеаса и Мелисанды», Мэри Гарден в «Таис», Гадски в роли Брюнхильды, Шумана-Хайнка, Фрэнка Крамера, чемпиона по велосипедным гонкам. Был еще такой известный актер Йорам Бен-Ами с Бауэри-стрит, улицы притонов, игравший в Театральном союзе. Из России к нам пришел не только Нижинский, но и «Борис Годунов», и Настасья Филипповна из «Идиота». Помимо Элеоноры Дузе, был еще бессмертный Пабло Казальс; огромный дирижабль «Граф Цеппелин», который взорвался в ангаре; наряду с Джоном Дрю, любимцем женщин, — другой герой-любовник, Рудольф Валентино; сэр Томас Липтон и яхтовые регаты; Лиллиан Расселл и ее прожорливый возлюбленный — Даймонд Джим Брэйди.

Я помню нескольких женщин-писательниц, вроде Эдны Фербер и Фани Хёрст, но подавляющее большинство читало Мэри Корелли. Не в последнюю очередь упомянем Хьюстонский уличный театр. (До сих пор помню их рыжеволосого дирижера, который иногда очень эмоционально играл на пианино.) Не забыть еще выставки в «Арсенале», где Марсель Дюшам впервые представил на суд публики свою «Обнаженную, спускающуюся по лестнице».

Мой отец тогда еще не начал шататься по барам с Джеком Бэрримором, но и до этого уже оставалось недолго. Позже я узнал от самого Бэрримора, каким компанейским парнем был мой папаша, хоть и из «некультурных», как сказали бы французы.

Думая об этом сейчас, я понимаю, что в то время Нью-Йорк так и кишел женщинами невероятной красоты. Они съезжались сюда со всего мира. Нельзя не сказать еще об одной крупной фигуре того времени — о Рабиндранате Тагоре, человеке, о котором говорили столько же и которого почитали так же, как Кришнамурти. Я пошел на его лекцию в Карнеги-Холл, как только он приехал в Америку. На этот раз Гарольд составил мне компанию, поскольку он тоже был поклонником Тагора. Какое же разочарование нас ожидало… Лекция состояла в основном из обвинений в адрес Америки, и все это произносилось таким свистящим, хныкающим голосом, что превратилось в одну нескончаемую жалобу. Мы оба чувствовали себя препаршиво, глядя, как наш идол рассыпается у нас на глазах. Но спустя многие годы мое восхищение этим человеком только увеличилось. Все, что он написал и чего достиг в жизни, — это вещи высшего порядка.

Как мне забыть тот день, когда Чарльз Линдберг пересек Атлантику на своем моноплане — так, что весь мир застыл в изумлении?! Этот день занесен в историю Америки красными цифрами.

И что же сталось с моим приятелем за все это время? Он покинул свою Голубую Землю и поселился в Рочестере, где по-прежнему преподавал музыку и дирижировал небольшим оркестром. И писал мне письма все на той же желтой бумаге. Сейчас он живет в доме для престарелых, но у него в комнате стоит пианино. Он никогда не говорит, что его беспокоит, но я думаю, все дело просто в преклонном возрасте, как и у вашего покорного слуги.

Вот вам достойный пример самоучки, пропитанного культурой до кончиков пальцев и всю свою жизнь прожившего в захолустье. То, что нас связывало, не может быть забыто. Гарольд Росс обогатил мою жизнь. Интересно, играет ли он до сих пор «Сады провинции» Перси Грейнджера?

Бецалел Шатц

Не помню, чтобы кто-нибудь называл его Бецалел, все звали его просто Лилик. Как Пикассо шло имя Пабло, так и отцу шло имя Лилик. Я говорю о нем в прошедшем времени, потому что наша последняя встреча состоялась очень давно — это было где-то на вокзале в южной Франции, лет двадцать, а то и больше назад. Сейчас Лилик живет в Иерусалиме. Он там родился, там же пошел в школу, но встретил я его впервые где-то в Биг-Суре, когда он явился на мой день рождения, весь сияющий, полный разнообразных идей и проектов, которыми рассчитывал меня заинтересовать. Мы с ним вместе сделали книгу «В ночную жизнь…», этот прекрасный и столь необычный в истории пример сотрудничества, если позволено так говорить о самом себе. Как и в случае с Лоуренсом Дарреллом, я был сразу же очарован Лиликом. Он излучал здоровье, жизнерадостность и оптимизм. Устоять перед его обаянием было невозможно. Он потратил минимум времени на то, чтобы убедить меня взяться за совместную книгу. (У меня осталась пара копий этого издания, трафаретная печать.) Основную часть издательской работы проделал Лилик. Он собственноручно сделал не только иллюстрации и макет книги, но и все трафаретные матрицы. Думаю, это заняло у него в целом не меньше двух лет, хотя даже если бы на это потребовалось лет десять, Лилик все равно не отказался бы от своей затеи. Его невероятное здоровье позволяло ему работать в два раза больше, чем обычным людям. К тому же он обладал еще одним редким талантом — умел верить и никогда не брался за то, во что не верил свято и непререкаемо. Втянувшись в дело, он был подобен снежной лавине — ничто не могло остановить его или заставить свернуть с выбранного пути.

В связи с этим хочу сказать пару слов о его воспитании и образовании. Начать с того, что ему повезло с родителями. Отец его был придворным скульптором у болгарского царя, а мать — писательницей и интеллектуалкой, бежавшей из царской России, оба — либералы, творческие личности и любящие родители. Именно они привезли в Израиль первое в стране пианино. По-моему, Шатц получил на редкость хорошее образование: танцы, актерская игра, музыка, спорт предшествовали истории, грамматике и прочим наукам. Школу он окончил вполне оформившейся личностью, в мире с собой и окружающей действительностью: у него были близкие друзья среди арабов; он немного говорил по-арабски; одинаково хорошо играл в футбол и теннис, а в перерывах учился играть на скрипке. Какая же разница в воспитании по сравнению с американскими детьми! Подростком Бецалел читал мировую классику — Достоевского, Андре Жида, Томаса Манна, Анатоля Франса. И все на иврите. К нему домой приходили такие гости, как Эйнштейн, Элеазар Бен Иегуда, патриарх сионизма, сделавший иврит живым языком, художники Марк Шагал, Диего Ривера и другие. Именно в Израиле и в их окружении Шатц научился рисовать, и теперь его работы можно увидеть где угодно. Несмотря на всю свою любовь к родине, он ни в коем случае не был узколобым националистом.

Некоторое время он жил и работал в Париже, что еще больше нас сближало. Помимо французского языка, Лилик говорил на немецком, русском, польском, не говоря уже об английском и иврите. (Но не на идише!) Очень во многом Шатц был совершенно не похож на еврея и вообще на израильтянина. Он был настоящим космополитом, который повсюду чувствует себя превосходно.

Когда я впервые его повстречал, он жил в Беркли. Поскольку родители моей четвертой жены Ив тоже жили в Беркли, я частенько его навещал, особенно во время работы над книгой «В ночную жизнь…». Но через несколько лет он переехал в Биг-Сур со своей женой Луизой, сестрой Ив. (Так что мы с ним породнились, как и положено хорошим друзьям.) В Биг-Суре Лилик стал моим помощником, поскольку в дополнение к своему культурному и творческому багажу он еще и не боялся рутины. Если вам не хочется возиться с лишней работой, позовите Лилика! Он был всегда в пределах досягаемости, вечно готовый помочь, полный оригинальных идей, как сделать то или это. Перечислять его достоинства можно до бесконечности. Единственное, что так или иначе ограничивало его независимость, так это проблемы с чиновниками британского правительства. (Израиль тогда еще не был суверенным государством.) Однако трудности лишь обостряли его мышление, он никогда не позволял обстоятельствам брать над собой верх. В худшем случае он мог пробормотать пару увесистых выражений на иврите или арабском. Арабский, насколько я понимаю, хорошо подходит для сквернословия. (Слушая, как он говорит с мамой по телефону на иврите, я выучил одно слово — «има», то есть «мама».) Мне показалось, что это хорошо звучит, уж получше, чем наше слово «мать». У него были прекрасные отношения с матерью, хотя, по-моему, она была не подарок. Но даже если Лилик и отдавал себе отчет во всех ее недостатках, он никогда не подавал виду. В этот период в Биг-Суре я завел себе несколько друзей-евреев. Они все были знакомы между собой, хотя я бы не сказал, что испытывали друг к другу особую любовь. Каждый из них слишком хорошо осознавал собственную уникальность. Я же старался дружить со всеми, и меня частенько принимали за еврея. Всю свою жизнь, приходится отмечать это снова и снова, я был окружен друзьями-евреями, перед которыми я в неоплатном долгу. Например, только еврейский врач способен отказаться принять от пациента, гоя вроде меня, плату и даже, наоборот, предложить тому денег взаймы. (Да, таких врачей неевреев я не встречал.)

Живя в Биг-Суре, я впервые заработал достаточно денег, чтобы открыть банковский счет (двадцать пять или тридцать лет назад.) Я уже упоминал об Ив. После свадьбы в Кармеле мы решили провести медовый месяц в Европе. (Я не был во Франции с 1939 года.) К нашему удивлению, Лилик написал нам из Иерусалима, что они с женой хотят к нам присоединиться. Все эти годы, предшествующие Моему успеху в Америке, я переписывался с Пьером Лесденом, фламандским поэтом. Теперь, будучи в Париже, я намеревался увидеться с ним. (Раньше мы никогда не встречались.) Лилик изъявил желание составить мне компанию, потому что я много рассказывал ему о своем друге Пьере Лесдене, но для начала нужно было преодолеть препятствие в лице британского правительства. Шатцу следовало получить разрешение британского консула в Париже, а дело это было нелегкое. Не знаю, сколько раз Лилик наведывался к этому типу, чтобы получить требуемое разрешение. Почему ему нельзя поехать, почему консул не дает разрешение — для всех нас это оставалось неразрешимой загадкой. Уже почти отчаявшись, Лилик решился нанести последний визит. На этот раз он взял с собой портфолио со своими работами, чтобы показать этому ублюдку. Как только консул увидел работы, его взгляд на ситуацию вдруг радикально изменился. Значит, Лилик — художник, а его родители были знакомы с Эйнштейном…

— Марк Шагал к нам иногда захаживал, — невзначай обронил мой приятель.

— Что? — вскричал консул. — Вы сказали, Марк Шагал?

— Ну конечно, — ответил Лилик, — он был другом семьи.

— Почему же вы не сказали об этом раньше? — возопил консул, всплескивая руками.

— Не думал, что это имеет значение.

— Марк Шагал, между прочим, мой любимый художник, — веско сообщил чиновник. — Черт, вы могли получить визу вечность назад, если бы сказали раньше. Так, дайте-ка я все устрою…

Вот так Лилик с женой получили разрешение ехать с нами в Брюссель.

— То есть у него не было никаких причин отказывать тебе так долго! — воскликнул я. — Вот ведь вшивый ублюдок! Типичный британец! Как ты удержался, чтобы не двинуть ему по челюсти?

Но Лилик был уже готов забыть об этом инциденте.

— Я тебе не все сказал, — вдруг продолжил он. — Когда бумага уже были у меня в кармане, я сказал, что еду с Генри Миллером и его женой. «Генри Миллер, — пробормотал он. — Никогда особо не любил его грязные книжонки». Он задумался на мгновение: «Но вероятно, этот малый — гений». Тогда я доставил себе удовольствие и сказал, что ты не просто мой хороший друг, но и родственник. «Только не говорите, что Миллер женился на еврейке!» — заорал он. «Нет, — ответил я, — мы оба женились на сестрах — двух ирландках из…» Но он даже не дослушал. Это все было уже слишком для него. Он просто махнул мне, чтоб я убирался.

В Брюсселе мы все вчетвером завалились домой к Пьеру. Мы собирались остановиться в отеле, но он не захотел даже слышать об этом. Он уступил нам свою кровать, а сам вместе с женой спал на полу, невзирая на наши протесты. Лесден принадлежал к тем редким людям, которые, будучи бедны как церковные мыши, умудряются производить впечатление состоятельных людей. Он настоял, чтобы мы столовались у них. К счастью, наши жены умели вкусно готовить и помогали его супруге. Надо сказать, что питались мы в результате отменно. Очень скоро мы пристрастились к чесноку и дружно уплетали целые головки и за обедом, и за ужином. Лесден утверждал, что это очень полезно для здоровья. В результате мы добивались просто фантастического зловония изо рта. Прибавьте к этому еще привычку Лилика музыкально пердеть во время поглощения вкусной пищи — на самом деле он и в правду умел мелодично испускать газы… Он рассказывал, что научился этому у одного актера, который развлекал публику обилием разнообразных звуков по команде. И это включало в себя музыкальное пуканье!

Обеды и ужины у Лесдена — незабываемое время. Разумеется, мы дико ржали во время ужинов. Для Лесденов наше пребывание стало настоящим отпуском. Он не ходил на работу целых десять дней, и это, должно быть, приносило ему огромное облегчение, потому что место его работы находилось на другом конце Бельгии. Ему приходилось выезжать из дома в пять утра, а возвращался он только в десять вечера, и к тому же работу свою он ненавидел. Ему, собственно, незачем было так надрываться, потому что его брат занимал пост какого-то там министра. Но гордость не позволяла Пьеру принимать его помощь. Он был поэтом и предпочитал жить как поэт, то есть в нищете, не выказывая при этом ни злости, ни горечи, — ну не святой ли?

Его брат Морис, который помимо всего прочего являлся издателем крупного журнала и пользовался некоторой известностью в литературных кругах Бельгии, настоял на том, чтобы показать иностранным гостям страну. У него была дорогая машина с шофером, который прокатил нас по Бельгии за рекордно короткое время. Каждый день и вечер он выбирал известный ресторан, где мы пировали, как короли. Никогда не забуду я Брюгге. Прогуливаясь по берегам каналов, я чувствовал себя словно в Амстердаме — этот красивый город достоин пера поэта. Там я написал кое-что для голландского журнала. Думаю, что фламандский я бы выучил легко, он похож на немецкий — по крайней мере надписи на дорожных знаках я понимал без труда. Нет, никогда не забуду этот город…

Помимо всяческих экскурсий и пикников мы предприняли вместе с Лесденами поездку в монастырь, где некогда поживал достопочтенный Рёйсбрук. Он находился на окраине букового леса, в двух часах ходьбы от дома Лесденов, на окраине Брюсселя. Сам же Брюссель показался мне совершенно неинтересным городом, двойником Женевы. В знаменитом Гентском соборе мы полюбовались на знаменитый алтарь работы Ван Эйка, в частности, на «Поклонение тельцу» — я был даже не впечатлен, а просто шокирован.

Во время моего пребывания в Бельгии я помнил, что нахожусь на Низкой Земле, часть которой теперь так и называется — Нидерланды. Несмотря на то что официальный язык в Бельгии — французский, здесь живут фламандцы, гордые своей национальной принадлежностью.

Бедный Лесден жил в неправильном месте! Ему бы поселиться в Брюгге, незабываемом городе, как будто созданном специально для поэтов. Даже я, наверное, взялся бы кропать стихи, живи там.

Из Брюсселя мы отправились прямиком в Лондон, а оттуда — в Уэльс, навестить моего старого приятеля Альфреда Перле.

В Уэльсе, как всем известно, находится собор, фасад которого непогрешимо прекрасен. Это нечто нереальное! Впрочем, никаких других достопримечательностей в Уэльсе и нет. Ах да, винный магазин! Каждый раз, когда мы с Альфом наведывались туда за вином, хозяин магазина бросался нам услуживать. Этот типичный англичанин, который все время называл моего приятеля мистер Перле, видимо, благоговел перед тем фактом, что мистер Перле — писатель, который жил в Париже много лет. Так я впервые увидел своего старого друга в новом свете. Это был уже не клоун, не жулик, не подлец какой-нибудь, а английский гражданин, выдающийся человек в глазах окружающих. Естественно, едва выйдя из магазина, мы начинали гоготать.

— Старый дурак! — обычно говорил Фред. — Все они здесь такие, Джоуи.

Хотя в такой дыре, как Уэльс, совершенно нечем заняться, мы хорошо проводили время, набивая животы и развлекаясь. Лилик, который раньше никогда не встречался с Перле, был очарован его умом и шутовским талантом. Мы не скучали ни секунды.

Наконец мы вернулись в Париж, где вскоре после нашего прибытия Лилик решил, что нам совершенно необходимо навестить художника Мориса Вламинка. Вначале я не проявил особого энтузиазма, поскольку мне казалось, будто со времен своей принадлежности к фовизму он не написал ничего путного, однако решил, что все-таки будет любопытно повстречаться с ним как с человеком. К этому времени Вламинку, должно быть, исполнилось далеко за семьдесят, он оправлялся после болезни. Он встретил нас, сидя в кресле, — огромный, тяжелый, весом не менее 225 фунтов. Он всегда был крупным, даже в юности, когда профессионально занимался велосипедным спортом. Глядя на его талию и зад, я удивлялся, как ему вообще удавалось когда-либо помещаться на узком седле. Еще меня интересовало, не сплющивались ли под его весом шины. Несмотря на массивность тела, чувствительности и эстетического вкуса в нем было хоть отбавляй. Прежде чем заделаться художником, он учился играть на скрипке и выступал с цыганским оркестром.

Учитывая его состояние, было удивительно, что он вообще нас принял. Мы нашли его очень любезным и приятным, он оказался прекрасным рассказчиком, быстрым и острым на язык. Казалось, он готов говорить о чем угодно. Кроме Пикассо. Кажется, Пикассо у него загремел в черный список. Вламинк с раздражением сформулировал это так: «Видел я Пикассо „негритянского периода“, Пикассо „периода кубизма“, Пикассо такого и Пикассо этакого, но никогда я не видел Пикассо „периода Пикассо“!»

Дом у него теперь был в Нормандии — там он купил большую ферму и выращивал лошадей. Он представил нам двух своих дочек, здоровых, полногрудых подростков, которые могли бы, наверное, опрокинуть стакан крепкого спиртного не моргнув глазом.

С наибольшей страстью Вламинк говорил об одном своем современнике — Морисе Утрилло. Они были хорошими приятелями когда-то, как и с Андре Дереном.

Не могу не упомянуть о статуэтках, почти в половину человеческого роста, изображавших африканских негров. Они стояли вокруг камина. Известно, что Вламинк первым во Франции начал коллекционировать эти статуэтки. Были и поменьше, у Задкина, но таких здоровых ни у кого не было. Они производили наибольшее впечатление и лучше всего подходили к размерам хозяина дома.

Вламинк очень много говорил тем вечером. У нас создалось ощущение, что мы находимся в одной комнате не с человеком, а с целой эпохой. Единственное, о чем я жалел, это о том, что так и не увидел его на велосипеде. В те дни, частенько наблюдая шестидневные гонки в Мэдисон-сквер-гарден, я видел спортсменов всех видов и размеров, но только не его пропорций.

По пути домой я сказал Лилику:

— Ну что ж, вот нашелся хотя бы один художник, который не ходил к вам в гости в Иерусалиме.

— Ты прав, — отозвался он, — но раз уж ты завел об этом речь, давай я расскажу тебе кое о ком, кто ходил. Я как раз думал о нем.

— О ком?

— О Диего Ривере.

— Странно, — сказал я, — он часто захаживал к Анаис Нин, когда они оба жили на юге Франции.

От этой встречи у нас обоих осталось ощущение, как будто мы хорошо и вкусно поели. И даже переели. Позже я прочел парочку книг Вламинка, потому что из него и писатель вышел неплохой. В его книгах была та глубина, которой недоставало его устным рассказам. Наверное, в устной речи он несколько перебарщивал с ехидством. В его наружности была одна нелепая черта — это рот, крошечный ротик, похожий скорее на третий глаз на огромном лице. Голос у него был слабенький и какой-то привередливый, но очень удобный для того, чтобы отчитывать кого-нибудь или передразнивать, что у него прекрасно получалось.

Несколько недель мы только и делали, что ходили по галереям и музеям и отличным скромным ресторанчикам, которые помнили еще по старым добрым временам. Затем, ближе к зиме, мы решили отправиться в Испанию, где никто из нас раньше не был.

Мы поехали на юг Франции, а в Монпелье мой приятель Жак Тампль отвез нас на встречу с «великим мастером французской литературы» Жозефом Дельтеем, который жил за городом, в знаменитом Тюильри де Массан со своей женой-американкой Каролиной Дадли.

Возможно, я видел Дельтея и раньше, у Лоуренса Даррелла. Точно помню, что встречал его в Париже в начале 30-х, когда он был на пике своей славы сюрреалиста. Помню, какую странную пекарскую кепку он носил, когда мы тогда встретились. Это напомнило мне об одном персонаже из необычной еврейской пьесы «Диббук». Нет смысла говорить, что Дельтей и его жена встретили нас будто королевских особ. Мы провели несколько дней в Монпелье, наезжая в Тюильри и распивая прекрасные вина из тамошнего погреба.

Должно быть, во время одной из таких дегустаций мы упомянули о своем намерении отправиться в Испанию. Жозеф и Каролина тут же спросили, можно ли к нам присоединиться. (Думаю, Жозеф уже бывал в Испании, даже несколько раз.) Мы расселись по двум машинам — Лилик с женой в одной, а мы с четой Дельтеев — в другой. Жозеф был за рулем. Вскоре, держа одну руку на руле, он освободился от пиджака, а затем и от свитера, под которым оказалось несколько газет, защищавших его от холода. Я сразу увидел сходство между нами, потому что я тоже, как термометр и барометр в одном лице, чутко реагирую на малейшие погодные изменения.

Пока мы ехали по территории Руссильона, Жозеф несколько раз выходил из машины, чтобы спросить дорогу. На самом деле дорогу он знал прекрасно, но ему доставляло удовольствие перекинуться парой словечек c patois[14]. Он сам родился на опушке леса рядом с городской стеной Каркассона. Уверен, что своим превосходным французским он обязан тому, что в раннем возрасте говорил на провансальском. Надо признаться, я не встречал ни одного французского писателя, равного ему по силе изображения, остроумию и изобретательности.

Мы побывали во всех известных мавританских городах, пока не добрались до Кордовы, где увидели знаменитую мечеть, а внутри мечети (хотите верьте, хотите нет!) христианскую церковь — вот ведь диффамация. Как и в случае с Амстердамом и Брюгге, здесь я вновь почувствовал поэтичность места. Кордова и Гранада, где все наполнено звуками струящейся воды, несущей прохладу, полюбились мне на всю жизнь. Был еще городок Сеговия, недалеко от Мадрида, где проходил древний акведук. Там мы познакомились с подающим надежды матадором, который умел убивать быков, катаясь на велосипеде. Он сказал, что его родители очень бедны и что если он станет матадором, то быстро разбогатеет и обеспечит им спокойную старость. В Америке он бы для этого пошел в баскетболисты или футболисты, в Мексике — в боксеры.

Одним из главных событий нашей поездки стала диарея. Началось все с Лилика, который мало разбирался, что и где он ест, а затем напасть поразила остальных, одного за другим. Некоторые туалеты в отелях и кафе до сих пор запечатлены в моей памяти. Люди в Испании повсюду были добродушны и щедры, хоть и очень бедны. Казалось невероятным, что каких-то двадцать лет назад здесь бушевала кровавая революция. Надо также отметить безукоризненно чистые и дешевые гостиницы, находящиеся на содержании государства, а известный отель «Вашингтон Ирвинг» в Гранаде — и вовсе лучший отель в моей жизни. Безупречно чистый, удобный и недорогой.

Единственным напоминанием о революции были надписи на стенах кафе: «Петь запрещено». Так предотвращались политические выступления.

О самих испанцах можно говорить бесконечно. Эта бедная страна сохранила атмосферу древнего величия, гостеприимность, щедрость и обаяние, которые делают ее незабываемой.

Про один город я чуть не забыл — Толедо, где жил Эль Греко. Беспощадный, горделивый, надменный, исчезающий католицизм… почти страшно. Через город, словно черная змея, течет река Тагус. По улицам проходят религиозные процессии, напоминающие об угрюмой инквизиции. И все-таки именно в этом суровом окружении находится чарующее жилище Эль Греко, придающее грацию и свет мрачному городу.

Мне кажется, мы частенько разделялись на парочки. Так, однажды вечером мы с Ив набрели на маленький городок или деревню возле моря, где увидели каменную лестницу, уходящую в никуда. Сложно сказать, была ли лестница частью позже снесенного здания или это напроказил неизвестный сюрреалист.

Где-то перед границей мы расстались с Дельтеями, решив заехать в Андорру — страну, где я еще не бывал. Честно говоря, она не снискала нашего расположения, хотя нас хорошо кормили и сносно обслуживали. Во Франции наша первая остановка пришлась на Фоикс, где мы впервые за долгое время насладились французской кухней. Рядом находился Монсегюр, где были замурованы последние катары. Из уважения к памяти усопших я вышел из машины, встал на колени у обочины и тихо помолился за их души.

Теперь мы направлялись к городу, на вокзал. Здесь нам предстояло расстаться: Лилик с женой отправлялись в Марсель, чтобы сесть на пароход в Израиль, а я намеревался на время вернуться в Монпелье. Мы стояли на станции и долго разговаривали. Наконец я разделил с Лиликом оставшиеся у меня деньги (немного их оставалось), а он решил, что если разделить их иначе, уменьшив его часть, то ему достанется число «три», а это приносит удачу. Удача ему и впрямь улыбнулась. Вскоре после его возвращения израильтяне скинули британцев, основали собственное независимое государство и начали процветать. Сколько же выдающихся людей сразу отправились в Израиль — погостить или навсегда!

Если я не уделил здесь много внимания Дельтеям, так это потому, что они большую часть времени проводили отдельно от нас. Но дружба, родившаяся во время этой поездки, сохранилась надолго. Дельтею тоже везло, надо сказать. Из отступника и перебежчика он превратился в наиболее заметного французского писателя современности, однако даже тогда он лишь продолжал пополнять свои запасы вина и вести простую и скромную жизнь.

Винсент Бёрдж

Винсент… старина Винсент… Так я обычно о нем вспоминаю. За всю свою жизнь добряк Винсент никому не причинил вреда. Это может показаться не столь уж большой добродетелью, если говорить об этом в форме отрицательного предложения. Но в позитивном ключе я могу сказать, что он излучал доброту, щедрость, дружелюбие и понимание.

Чтобы проиллюстрировать его магическое воздействие на людей, расскажу, как отреагировала на него моя матушка. Она была уже при смерти, когда я пригласил Винсента-или, быть может, он пришел по собственному желанию — чем-нибудь помочь. В общем, мать лежала в постели. Когда Винсент вошел и поприветствовал ее, она была очень возбуждена, вся на нервах. Она села в кровати и, кивнув ему, сказала как бы сама себе:

— Если бы только у меня был такой сын! — А рядом стоял я, «прославленный» автор порнографических романов…

Я познакомился с Винсентом за несколько лет до этого в Биг-Суре. Кажется, мы некоторое время переписывались — он работал тогда в авиакомпании TWA, писал мне из разных уголков мира и присылал красивые подарки. А потом, поскольку в радиооператорах отпала необходимость, он потерял работу, но вскоре нашел новую — в нефтяной компании в Техасе. Я никогда толком не понимал, чем именно он занимается.

Из своих путешествий Винсент вынес прекрасное знание французского и португальского, думаю, он также говорил по-итальянски. У него были способности к языкам.

Наконец он объявился и у нас, в Биг-Суре, нагруженный подарками для меня и детей.

Такого парня, как Винсент, легко было полюбить. Рос он в крайней нищете, однако умудрился все же поучиться в колледже — в Вако, штат Техас. Дома у него было не слишком благополучно, и это оставило на нем свой след. Подозреваю, что одна из его добродетелей — постоянное стремление быть кому-нибудь полезным — происходила именно от домашних неурядиц, бедности и заброшенности. Например, он только в шестнадцать или семнадцать лет смог купить себе первые ботинки. Его семья настолько нуждалась, что они снимали комнату у негров. Другими словами, бедные белые были беднее бедных черных.

Португальский язык Винсент выучил в Бразилии, где прожил некоторое время. Когда спустя несколько лет мы оба очутились в Португалии, я полностью положился на него. Во время совместной поездки во Францию я убедился, что французский у моего приятеля столь же безупречен.

К этому времени мы были знакомы уже несколько лет. Отправляясь на время за границу, я не искал лучшей кандидатуры на роль секретаря, шофера и напарника, поскольку мой друг обладал всеми необходимыми качествами.

Мы так сдружились еще и потому, что Винсент читал хорошие книги, умел и любил обсуждать их. (Сам он никогда не пробовал писать, хотя письма его были диво как хороши.) Читал он на трех языках и обладал прекрасной памятью.

Я прожил некоторое время в Рейнбеке близ Гамбурга, потому что влюбился в одну из помощниц Ровольта — Ренату Герхардт. Одновременно с этим на горизонте появился мой старинный дружок Эмиль Уайт, направлявшийся в свой родной город, Вену, а за несколько месяцев до того мы с Винсентом взяли напрокат старенький «фиат», который я оставил у еще одного моего приятеля Альбера Майе в Ди, во Франции. Винсент перегнал его в Рейнбек и дожидался меня.

Тем временем мы с Ренатой решили соединить наши жизни где-нибудь за пределами Германии, лучше всего во Франции. У меня тогда водилось достаточно денег, чтобы купить дом и даже ферму к нему. По-моему, подробности этой душещипательной истории я уже где-то излагал. (Винсент вспомнил бы где, а я вот не могу, но сейчас он в Луизиане, и я не знаю его адреса.) В общем, мы трое попрощались с Ренатой и ее детьми, убежденные, что найдем что-нибудь подходящее. Однако вышло так, что мое отсутствие затянулось на восемь или даже девять месяцев. Вернувшись в Рейнбек, так и не достигнув цели, я нашел там совершенно другую Ренату. Она была холодна и равнодушна к нашей одиссее и, очевидно, ко мне самому.

Теперь, глядя на ту историю из дня сегодняшнего, я понимаю, что был гораздо сильнее увлечен путешествиями, чем поиском нового дома. Мы исколесили всю Германию и Австрию, затем юг Франции, изъездили вдоль и поперек Руссильон, прокатились по Италии, захватили и Швейцарию (в особенности бассейн реки Тичино) и оказались наконец в Португалии. Из всей этой фантастической поездки мне лучше всего запомнилась яростная битва Винсента с насекомыми: клопами, москитами, мухами, тараканами и прочей дрянью. Очень хорошо помню, как в каждом номере отеля Винсент первым делом сдергивал одеяло с кровати, чтобы убедиться, что в ней нет клопов. Мы всегда спали в одной комнате, но, разумеется, его кровать просто кишела всякими тварями, тогда как в моей не находилось ни одного, даже самого маленького клопа.

Однажды мы заехали в одну деревушку на юге Франции, где жил Пабло Казальс, в надежде встретиться с ним, однако он уже уехал в Пуэрто-Рико. Это была красивая, немного сонная деревушка, и я, без видимой причины, вдруг предложил сходить в церковь и помолиться. Мы вошли и опустились на колени, но Винсент вдруг вскочил и выбежал из церкви. Я тоже поднялся и отправился на его поиски. Неподалеку от церкви находился общественный туалет. Я вошел и позвал его по имени. Из одной кабинки высунулась рука. «Я здесь! — раздался голос. — Я ищу этих чертовых клопов, в церкви их полно». Он был полностью раздет и внимательно изучал каждый клочок одежды.

Что касается насекомых, то хуже всего дело обстояло в Вене и Будапеште — там водились все разновидности, а в Афинах, когда включаешь свет в туалете и ванной, было видно, как в разные стороны разбегаются тараканы — громадные, сволочи, наступишь — и раздается противный хруст.

Чуть не забыл, мы пересекли еще и всю Испанию, в основном на поезде. От Лиссабона и до французской границы беспрерывно лило как из ведра; впрочем, это не мешало нищим мальчишкам стоять вдоль дороги с протянутой рукой и скорбно-голодным выражением на лице.

Ну что ж, я потерял возлюбленную, зато отлично прошвырнулся по Европе. В Гамбурге я сел на самолет и вернулся домой. Куда из Рейнбека отправился Винсент, я не помню. Следующей новостью от него стало известие о том, что он женился на француженке, их дочери сейчас лет шесть или семь. Дважды он пытался заняться сельским хозяйством: один раз — на юге Калифорнии, другой — на севере штата Нью-Йорк. В Калифорнии ему сначала мешала нехватка воды, а когда через год или чуть позже воду наконец обнаружили, не хватило уже средств. Невезуха, одно слово! Но вообще-то Винсент только с ней, родимой, и знался: потеря работы в TWA стала для него первым ударом. (Неплохо ему, наверное, жилось в Бразилии, где он совершенствовал свой португальский.) Через несколько лет после этого нефтяная компания отправила его вместе с семьей на Мальту, и, судя по его письмам, не слишком-то там было весело. Я же говорю, невезение преследовало его по пятам, а на Мальте просто-таки накрыло с головой. Винсент ехал вечером в машине с женой и дочкой, как вдруг колесо автомобиля угодило в незнамо откуда взявшуюся яму. Больше всего пострадала его жена; ребенок, к счастью, остался цел и невредим. Если бы что-нибудь случилось с девочкой, Винсент этого не перенес бы — он просто души в ней не чаял и все время присылал мне в письмах ее фотографии.

В любом случае, вернувшись в Америку, он поселился в маленьком городке на севере штата Нью-Йорк и снова попробовал свои силы в фермерстве. В этом деле он был, конечно, новичок — с него сталось бы взяться за садоводство в пустыне. Хорошо помню, как в южной Калифорнии он обходил свои посадки с маленькой кружкой воды в руках. Когда Винсент был подростком, ему приходилось вставать в три-четыре часа утра, чтобы поймать тележку молочника, который подкидывал его до колледжа. Приехав в колледж, он досыпал на газоне или на ступеньках здания. Европейцу не понять, какая нищета царит в этой стране не только среди черных и мексиканцев, но и среди белых.

Во время нашей поездки произошло несколько странных и забавных случаев. Например, в Венеции, городе нашей мечты. Венеция оказалась точь-в-точь такой же, как на фотографиях и гравюрах, но я почему-то очарован ею не был и гораздо больше энтузиазма проявил при въезде в Верону. Через день я впал в непонятную депрессию, чреватую самоубийством, хотя на это не было ни малейшей причины. И тогда я решил написать в Гамбург одному довольно известному астрологу, с которым меня познакомила Рената. Прошло еще несколько свинцовых и тусклых дней, и вдруг за ленчем, когда я тупо глазел на большие настенные часы, моя меланхолия исчезла так же быстро, как и появилась, — безо всякой причины. В тот вечер я действительно сел и написал астрологу в Гамбург. Через два дня пришло письмо от него, где говорилось, будто он знал, что депрессия пройдет и что он за меня молился! Я рассказал о загадочном совпадении Винсенту, но на него это не произвело впечатления. Прошло еще восемь или девять лет с тех пор, как я уехал из Рейн-бека, и мне пришло письмо от Ренаты. Она писала, что тогда дала мне от ворот поворот, потому что ее астролог посоветовал ей порвать со мной. Подобное заявление сначала поставило меня в тупик, однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что астролог был прав: я превратил черт знает во что уже четыре брака, и этот стал бы лишь повторением предыдущих.

Но вернемся к Винсенту и его скептицизму. Или лучше назвать это здравым смыслом? Как-то я получил приглашение погостить от Жоржа Сименона, который жил в Швейцарии, в красивом старинном замке. Эмиль Уайт все еще путешествовал с нами. Я понимал, что Сименону не понравится, если я свалюсь на него с придатком из двух незнакомых балбесов. Поэтому я попросил Винсента и Эмиля подождать меня в Лозанне. В один из тех пяти-шести дней, что я прожил у Сименона, один его приятель сказал, что в соседней деревушке обитает астролог, который очень Хочет со мной повидаться.

Я вызвал Винсента, чтобы он отвез меня туда. Оказалось, что это женщина, очень известный астролог мадам Жаклин Лангман. Мы провели в ее обществе всего-то несколько минут, как она тут же попросила прощения и удалилась — составлять мой гороскоп. Я, разумеется, не возражал, потому что за несколько минут нашего общения она уже успела вытянуть из меня все данные, необходимые для составления него. Надо сказать, что, едва познакомившись, мы сразу прониклись взаимной симпатией. Она вся искрилась, разговаривая со мной. Через десять минут она, сияя, появилась с блокнотом в руках и принялась воспроизводить всю мою жизнь. (Помню, как она сказала мне — поразительно! — что мне вообще не следовало бы жениться. Любовные интрижки — да, но брак — ни в коем случае.) Жаклин читала меня как открытую книгу, и, кстати, позже она написала-таки книгу обо мне, на французском. Я был столь впечатлен всем услышанным, что тут же стал подбивать Винсента сделать гороскоп и себе, но он отказался под предлогом, что это все чепуха, а планеты уже давно стоят не так, как воображает моя астрологиня. К счастью, мадам Лангман даже не стала тратить время на споры с ним. Стоит ли и говорить, что с того дня мы с ней стали близкими друзьями. Около года назад она навестила меня здесь, в Калифорнии, в компании наших общих друзей. К сожалению, ее книгу так и не перевели на английский язык. Я говорю «к сожалению», потому что, если бы она существовала по-английски, это удержало бы многих моих поклонников от глупых вопросов.

Как я уже говорил, подразумевалось, что мы подыскиваем местечко для жилья в Португалии, хотя к тому времени я уже понял, что организовать семью из двух американских и двух немецких детей с мачехой-немкой будет невозможно.

Поэтому я вернулся в Рейнбек и, обнаружив, что между мной и Ренатой все кончено, улетел в Калифорнию один, погрустневший и поумневший. По крайней мере таким я себя ощущал, хотя в глубине души уже тогда затаил подозрение, что окончательно поумнеть мне не суждено. Я всегда буду наивным дурачком, какие бы преступления при этом ни совершал.

Мы с Винсентом по-прежнему лучшие друзья. Он меняет места работы, но никогда не теряет лица. Это представитель того редкого для нашего общества типа — «честного человека», которого когда-то безуспешно разыскивал Диоген. Он мудр, человек с широкими взглядами, но сторонится всего, что попахивает мистицизмом. Для него имеют значение факты, а не теории, мечты и бесплотные идеи.

По-моему, хоть мне и не нравится так говорить, все его невезение именно из-за того, что он подавляет в себе мечтателя. Винсент не дурак, но, по моему скромному мнению, лучше бы ему быть дураком. Однако он верный друг, настоящий друг на всю жизнь, и это компенсирует все его недостатки. Способность дружить намного важнее, чем успех в том или ином деле! Храни тебя Господь, Винсент, ты достойнейший человек!

Эмиль Уайт

Глядя ему в глаза, чувствуешь глубокую, необъяснимую грусть, несмотря на то, что он первый шутник и рассказчик, способный заставить слушателей и плакать, и смеяться.

Что в нем так легко привлекает женщин? За все время нашей долгой и тесной дружбы я так и не нашел ответа на этот вопрос. Оставалось только качать головой и втайне завидовать, потому что даже в таком отдаленном месте, как Биг-Сур, его дом словно бы служил остановкой на полпути для всех особ женского пола, следующих транзитом, особенно для восточных женщин.

Конечно же, он был чудесным поваром, очень внимательным, всегда готовым помочь и по-настоящему сочувствующим. Но не только это привлекает женщин в мужчинах, ведь если бы их восхищали только его кулинарные таланты, вряд ли бы они прыгали к нему в койку tout de suite[15]. Эмиль обладал даром быстрого реагирования par excellence[16]: ему достаточно было бросить на женщину взгляд, чтобы она моментально поняла, как далеко он может зайти с ней. Обычно — дальше некуда!

В Эмиле забавным образом смешивались дерзость и почтительность. Если ты приходишь к нему с женой, возлюбленной или просто женщиной, с которой собираешься перепихнуться, гляди в оба, ибо не успеешь моргнуть, как она уже окажется с Эмилем в его комнате, где он будет показывать ей свои петуньи, а между делом целовать и лапать прямо у тебя под носом — абсолютно бессовестно, но сохраняя совершенно невинный вид. У нас вошло в привычку называть его поведение «европейским обхождением», потому что Эмиль утверждал, будто американские женщины предпочитают, чтобы их насиловали, а европейские — чтоб их обхаживали и добивались, — главное, никто не хочет показаться легкой добычей. Но в Вене и Будапеште, по рассказам Эмиля, уложить женщину в постель было так же естественно, как перейти от стола в гостиную; это происходило между прочим, вдобавок к хорошей еде, питью и разговору. Секс шел на десерт, а не стоял в обычном, банальном меню. Но вот почему восточные женщины клевали на такое поведение — это и впрямь загадка.

Надо заметить, что, в совершенстве владея техникой соблазнения, Эмиль был к тому же настоящим ценителем женщин. Он знал, как доставить им удовольствие, где приласкать, как заставить их рыдать и смеяться без особых усилий. Да и его дом всегда представлял собой маленький музей, вне зависимости от того, где он жил — в жалкой лачуге или милом маленьком коттедже типа того, что он занимает сейчас. Эмилю нравилось показывать гостям свое жилище. Все вокруг было увешано его картинами и его фотографиями, уставлено его книгами — во всем элемент эротики. Естественно, расхваливая красоту или оригинальность предмета обстановки, он непринужденно обвивал рукой талию гостьи. Больше всего ему нравились сиськи и симпатичные попки. Он мог с такой любовью похлопать даму по попке, что не оскорбилась бы даже самая утонченная графиня. Любую пошлость скрадывало уважительное обращение. Позже Эмиль несколько угомонится и будет одаривать своим вниманием одну и ту же девушку не часами, а неделями, позволяя ей раз за разом возвращаться за добавкой.

Мы, его друзья и соседи, внимательно следили за маневрами профессионала. Иногда он как бы устраивал показательные выступления, словно говоря:

— Думаешь, к этой просто так не подъедешь? Смотри же!

И операция начиналась. Его маневры были столь эффективны и проводились в такой откровенной манере, что нам уже начинало казаться, будто все женщины только того и ждут, чтобы их прилюдно ощупали. Разумеется, это нравилось не всем бабам; слыхал я, как и его упрекали в бесчувственности, в шовинизме, в свинстве, наконец.

Но будем откровенны: большинство наших знакомых женского пола обожали Эмиля. Это напоминает мне о моей первой встрече с этим бабником. Я приехал в Чикаго к Бену Абрамсону, владельцу книжного магазина «Аргус», об Эмиле Уайте я никогда не слышал. Я шел по Мичиганскому бульвару, как вдруг мне наперерез бросился человек с бурными приветствиями. Это «Ой, а вы случайно не Генри Миллер?» я слышал уже тысячу раз, но на этот раз все было по-другому — Эмиль действительно читал мои книги! (И по сей день он помнит их содержание лучше меня самого. Если я не уверен, в какой книге искать тот или иной эпизод, я пишу Эмилю и всегда получаю верный ответ.) Продолжением нашего случайного знакомства послужило приглашение пообедать с ним и парочкой его друзей. Я с готовностью согласился, сразу же поняв, что это не какой-нибудь там человечишка, а один из моих братьев по крови, и пошел к нему. К моему удивлению, за столом уже сидели несколько привлекательных девушек. Они были предназначены мне, так Эмиль и выразился, словно бы предлагал мне букет красных и белых роз. Еда, кстати, была превосходная: ленч состоял из холодного мяса, икры и копченой рыбы — сплошное наслаждение! Я совершенно нормально отнесся к тому, что девушки были не только поклонницами Генри Миллера, но и любовницами Эмиля Уайта. Все до одной находились в полном моем распоряжении — опять-таки по выражению Эмиля, — но я не спешил этим воспользоваться. Забыл сказать, что в магазине Абрамсона я повстречал другого пылкого поклонника и собирателя моих работ. Он настаивал, чтобы я во время своего пребывания в Чикаго остановился у него. От этого приглашения я вряд ли смог бы отказаться, поскольку карманы мои, по обыкновению, пустовали. Этот парень был выпускником Мичиганского университета, очень начитанным, женатым и, видимо, весьма состоятельным, вот только со склонностью к грязным книжонкам, фоткам и порнушным фильмам. Все свои сокровища такого рода он прятал в сейф и каждый вечер после ужина доставал их оттуда и демонстрировал мне. От картинок я устал довольно быстро, другое дело — фильмы. Ночь за ночью мы втроем с его женой просиживали в гостиной с напитками за просмотром очередного фильма, после чего возбужденная хозяйка дома тащила меня к себе в постель.

Но вернемся к гарему Эмиля. Одна из его подружек, которая не присутствовала на ленче, но слышала о моем приезде в Чикаго, пригласила меня однажды вечером к себе. Она не делала тайны из того факта, что хочет со мной покувыркаться. Думаю, прочитав «Тропик Рака» и «Тропик Козерога», она вообразила, что меня можно использовать в познавательных целях. Это была немного чудаковатая девица, в двадцать два года — все еще целочка, зато очень страстная. И помешанная на гигиене! Когда я засунул руку, чтобы приласкать ее киску, она тут же предоставила мне салфетки, чтобы вытереть пальцы. Я сказал, что вытирать ничего не хочу и что мне нравится вдыхать влажный запах ее влагалища. Обладательницу оного это почему-то шокировало. Я же говорю, она была просто помешана на чистоте. Естественно, она первая помчалась в душ, принесла теплой воды и вымыла мне пенис, не понимая, конечно, что так делают только в борделях. Плюс ко всему она была очень спортивной — почти акробатка. Она, должно быть, начиталась книг о тантрической йоге и фантастических позах этого культа, поэтому для двадцатидвухлетней девственницы была очень сведущей. Я чуть не свернул себе шею, стараясь угодить ей. Когда мы закончили — наконец-то! — она опустилась к моим ногам и расцеловала ступни, потом яйца и член, а затем и пупок, ласково воркуя всякие благодарности за то, что я вскрыл ее.

Наверное, через год после знакомства с Эмилем в Чикаго я обосновался в Биг-Суре. Я жил теперь на Партингтон-ридж, совершенно один, городской парень, который никогда не держал в руках ни пилы, ни топора. Эмиль, в то время занимавший на Аляске какую-то прибыльную должность, проведал, где я поселился, и написал, что хотел бы ко мне присоединиться. Он предложил мне стать моим поваром, посудомойкой, секретарем и телохранителем бесплатно. Я согласился, и он приехал через неделю, как всегда, с подарками. Одним из подарков оказались какие-то специальные деликатесы с Аляски, которые пошли на корм кошкам, страдавшим без кошачьей еды. (Кошки здесь были очень кстати, поскольку местность кишела крысами, полевыми мышами, сусликами, гремучими змеями и другими неприятными существами, не последним из которых является ядовитый дуб.) Когда Эмиль узнал, какая участь постигла подарок, он был не только шокирован, но и очень обижен, за что я не могу его винить. И все же он вскоре простил меня и, верный своему слову, стал помогать, как мог.

Длинными одинокими вечерами я частенько доставал свои акварельные краски и принимался рисовать. Эмиль поначалу очень внимательно следил за моей работой. Через некоторое время он пришел к выводу, что тоже мог бы рисовать, и начал содействовать мне. Если я рисовал, к примеру, дерево, он тщательнее прописывал его кору, украшал его дополнительными листьями и ветками, что-то в стиле Анри Руссо (по прозвищу Таможенник). Иногда он пририсовывал фигуру, обычно обнаженную. Результат чаще всего ужасал меня, зато Эмилю даже малейший опыт добавлял храбрости и самонадеянности. За очень короткое время он выработал совершенно самостоятельный стиль — нечто близкое к неопримитивизму. Людям его картины нравились — он продавал их за хорошую цену. Позже его вдруг одолели сильные сомнения в том, что он еще что-нибудь напишет, и он попытался выкупить некоторые из своих работ. Думаю, если бы Эмиль продолжал рисовать, его картины были бы известны по сей день и пользовались бы спросом.

Когда мы вместе жили на Партингтон-ридж, машины у нас не было. Однажды Эмиль смастерил для меня что-то вроде тележки, какие делают для себя дети в гетто, с ней можно было пройти две мили, загрузив бельем из прачечной, бакалейными товарами, керосином, которые почтальон доставлял к почтовому ящику на дороге. Я совершал эти походы в жокейском пиджаке и фетровой шляпе.

Эмиль никогда за словом в карман не лез. Он умел не только интересно рассказывать, но и толково рассуждать о мировой политике. На меня же разговоры о политике наводили тоску; я в ней совсем не разбирался и, даже если пытался скрестить с приятелем мечи на этом поле, раз за разом довольствовался поражением. Странно, но этот добрейший и милейший человек был крайне авторитарен и упрям как осел. Если я писал ему письмо, он неизменно начинал ответ с перечисления того, что я упустил, переврал и так далее. Скрупулезный до безобразия, точный, как школьный надзиратель…

При первом взгляде на его рабочий стол казалось, что это совершенно неорганизованный тип. Бумаги, документы грудами лежали даже на полу и кровати. Но, как Блез Сандрар, он знал, что где лежит, и мог найти это мгновенно. (Блез однажды показал мне свою комнатку в отеле, совершенно заваленную книгами. Они валялись вперемешку огромными кучами. В этих беспорядочных горах он пачками припрятывал деньги, которые хотел иметь под рукой. Так они были надежно защищены от потери. Блез прибегал к этим мерам каждый раз, когда отправлялся в длительное путешествие.)

Еще два слова о работе — Эмиль все делал сам, без помощи секретаря. Память у него тоже была что надо, никаких записей не требовалось. Короче говоря, ко мне в приятели набился «настоящий морской черт»! Его золотые руки могли починить что угодно: две хижинки, в которых Эмиль жил после того, как мы переехали из Партингтон-ридж, были построены практически голыми руками. Поскольку жили мы скромно, он устроил себе возле шоссе у Андерсон-крик что-то типа открытого гаража, который служил ему галереей. Чудо, что у него не сперли ни одной картины, потому что не помню, чтобы он относил их по ночам домой.

Как я уже сказал, у Эмиля была склонность к тому, что я бы назвал неопримитивизмом. Его мания к точности и подробностям, о которой я уже писал, нашли отражение в его живописи. Он вырисовывал улицы и лошадей, как архитектор, вычерчивающий план города, — мечтающий архитектор, надо сказать. Он удачно подбирал цвета, хотя страдал дальтонизмом. (Удивительно, если задуматься, как мало дальтонизм мешает занятиям живописью. Кажется, это Пикассо любил говорить: «Когда у меня кончается красный, я беру синий».) В некоторых своих работах — в «Тигре», например, — Эмиль бывал очень похож на Руссо. И все же, хоть мой друг и знал творчество этого художника, я сомневаюсь, что он испытал его влияние. Просто он, как и Руссо, старался рисовать вещи такими, какие они есть. Мы все видим мир собственными глазами, а глаза у Эмиля были очень специфическими. В некоторых своих полотнах он выступал как поэт, скорее всего дадаист. (Взгляните только на его картину «Сам я не местный». Она сама по себе первоклассная и очень в стиле Эмиля Уайта. А если не Уайта, то Курта Швиттерса.) Не знаю, почему он бросил рисовать спустя столько лет. Насколько я понял, он все время боялся, что никогда не сможет написать такие же хорошие картины, как предыдущие. Эмиль даже выкупил кое-что из своих старых работ. (Словно курица, которая боится потерять свой выводок.) Но ведь некоторые великие художники тоже так делали, хоть и по другим причинам.

Я уже упоминал пристрастии Эмиля к Weltpolitik[17]. Ради справедливости надо сказать, что это не единственное, о чем можно было говорить с Эмилем. Он родился в деревушке в Карпатах, но вырос в Вене. Во время неудачной революции он в возрасте пятнадцати или шестнадцати лет переехал в Будапешт помогать революционерам. Там его поймали и приговорили к расстрелу. Когда его поставили к стенке и он уже готовился к смерти, охранник вдруг увидел у Эмиля в кармане австрийские деньги и позволил ему бежать. Два года спустя Эмилю удалось добраться до Нью-Йорка, где ему помог один родственник. Хотел бы я вспомнить сейчас историю, связанную с этим родственником. Это одна из тех трагикомичных историй, каких много в книге Эмиля «Забавные истории», в пару к истории «Моя жизнь — это эхо».

Судьба нанесла ему два жестоких удара. Как можно было догадаться из всего вышесказанного, Эмиль был из тех, что не женятся. Из его гороскопов следовало, что с каждым браком чем дальше, тем хуже. Первая его жена, венгерка, дама с характером, была самой красивой женщиной из тех, что когда-либо появлялись в Биг-Суре, однако проблема заключалась не в ее красоте. Дело обстояло гораздо хуже — у нее было двое детей от предыдущего брака и один из них — слабоумный, да еще в тяжелой форме. Вместе с детьми она привезла и пианино, которому, впрочем, все обрадовались. Красавица чудесно пела, великолепно играла — в общем, само совершенство, если бы только не сынуля! Эмиль не выдержал этого испытания, они разошлись через пару недель.

Учитывая, сколько баб вешалось ему на шею, удивительно, что мой приятель не женился раз десять или двадцать. Через несколько лет после развода он женился во второй раз. Что его на это сподвигло — выше моего понимания. По-моему, она была лентяйка, да еще вечно в дурном настроении. Талантов у нее никаких не водилось, в том числе и материнского, хотя она родила Эмилю двух сыновей. Мамочкой пришлось стать Эмилю, любящему и детей вообще, и своих в особенности. Встречи с ним наводили на меня тоску: весь блеск улетучился из его глаз, они с женой редко разговаривали, нарочито молчали. Если вас приглашали на обед или ужин, то готовил его Эмиль; если детям требовалось внимание, за ними приглядывал Эмиль. Сыновья выросли яркими и послушными мальчиками, и Эмиль очень ими гордился. Вдруг однажды его жена объявила, что уезжает в Австралию с другим мужчиной, помоложе, и что мальчиков берет с собой. У Эмиля словно земля разверзлась под ногами, одна мысль, что он расстанется с сыновьями, разбивала ему сердце. Он сделал все возможное, чтобы оставить их у себя, но бесполезно.

Через несколько лет он задумал кругосветное путешествие с тем, чтобы задержаться в Австралии и повидать своих сынишек, которые уже подросли. Кто бы мог подумать, что Эмиль, умевший прожить на десять долларов в неделю, когда я впервые его встретил, станет столько путешествовать. (Ответ на этот вопрос вскоре нашелся.) В общем, когда он приехал к ним в Австралию, в их доме не нашлось даже кровати для него. Ему пришлось ночевать в сарае, на жестком железном полу посреди всякого хлама. Дети его не забыли, но были не так сильно рады, как он ожидал. Короче, воссоединение оказалось грустным и обернулось разочарованием. После Австралии Эмиль решил отправиться в Японию, что стало для него настоящим отдохновением. Япония, а точнее, японцы поддержали его стремительно падающее настроение. Здесь он видел исключительно вежливость, доброту и красоту, за что моментально влюбился в эту страну. (Я всегда удивлялся, зачем вообще он вернулся в Америку — я бы на его месте остался.) Разумеется, старый развратник потерял голову от японских девчонок. Одну из них он даже хотел привезти с собой в Америку, но ее не пустили родители. Помню, какую долгую переписку они вели после его возвращения в Штаты. Он то и дело показывал мне какое-нибудь из ее писем. Если не обращать внимания на хромавший английский, ее письма были само обаяние и нежность, если не считать совсем уж странных оборотов — странных не из-за акцента, а из-за того, что они выражали очень уж японские мысли. Больше всего мне нравилось (я даже написал это на стене моей студии): «Спасибо за то, что все время зовешь меня „дорогая“». Грамматически это выражено совершенно верно, но вы когда-нибудь видели американку, благодарную за то, что ее назвали «дорогая»? Эмиль поехал в Японию еще раз, чтобы убедить подругу выйти за него замуж и переехать с ним в Биг-Сур, но вернулся ни с чем. Япония не подходит для романтики, это страна любви и самоубийства.

К счастью, как я уже говорил в начале этой главы, Япония сама пришла к Эмилю: один японец знакомил его с другим, и так до бесконечности. Почти невозможно было застать его без того, чтоб у него не гостила какая-нибудь японка — один вечерок, недельку, месячишко.

В первое время моего пребывания в Биг-Суре меня тоже часто посещали дамы, все — поклонницы. Однажды я заметил Эмилю, что гостей у нас слишком много, они мешают мне работать. У него был наготове ответ:

— Так отсылай их ко мне!

Что я и сделал, ко всеобщему удовлетворению. И действительно, некоторые наиболее романтичные мои поклонницы после визита в Андерсон-крик даже писали мне трогательные письма с благодарностями за то, что я познакомил их с таким очаровательным человеком, как Эмиль Уайт.

Но я забыл объяснить, как Эмиль выбился из грязи в князи. Насколько я помню, он зарабатывал себе на жизнь, продавая книги по почте. Вознаграждение, конечно, оставляло желать лучшего. Он зарабатывал десять долларов в неделю и умудрялся существовать на них. Разумеется, никаких излишеств: Эмиль никогда не пил слишком много, выкуривал всего три-четыре сигареты вдень, прекрасно обходился без радио и телевизора. Его единственным излишеством были женщины, но они ему ничего не стоили и даже, наоборот, частенько дарили ему очень практичные вещи. Думаю, что и за жилье он платил не больше семи-восьми долларов в месяц. Он жил рядом с горячими источниками, а ими тогда можно было пользоваться бесплатно, что позволяло ему принимать горячие ванны и даже стирать свое бельишко. Другими словами, как бы странно это ни показалось сейчас, в 1975 году, Эмиль тогда жил, как Рэйли, даже лучше — как паша.

Эмиль очень много читал. Во время пребывания в Чикаго он был завсегдатаем клуба «Дилл Пикл»[18], известного благодаря таким писателям, как Бен Хехт, Максвелл Боден-хайм, Теодор Драйзер, Шервуд Андерсон, Уильям Фолкнер и др.

Я упоминаю этот клуб, потому что Эмилю всегда приходилось иметь дело с писаками. Он не просто много читал, но еще и запоминал невероятно много. Я никогда не видел, чтобы он читал дрянную книжку, а этого я не могу сказать о большинстве моих интеллектуальных друзей. К тому же он пишет прекрасные письма. Иногда мне казалось, что он переписывается со всем миром. В глубине души, я думаю, Эмиль считал себя скорее писателем, чем художником. Может быть, долгое общение с писателями было тому виной. В то же время Эмиль отличался удивительной практичностью. Он не только мог сделать что угодно своими руками, но в голове у него было полно самых разнообразных идей. Уж не знаю, как ему это пришло в голову, но однажды он замыслил издавать журнал о Биг-Суре. И он не просто организовал журнал, но и сам писал для него статьи. Более того, он даже распространял их по побережью своими силами — та еще морока. Если люди писали ему, спрашивая что-нибудь о журнале, он лично отвечал им. Последствия его проекта в пору приравнять к чуду. Остается только вопрос — пошла ли его деятельность на благо жителям или во вред, ибо после его публикаций в ранее неизвестный Биг-Сур рванули толпы туристов. Впрочем, руку к этому приложил и я, ведь мои романы путешествовали по всему миру, а мои фанаты, приезжая, не только осложняли мне жизнь, но иногда творили и всякие бесчинства. В общем, Эмиль решил сделать красоту Биг-Сура основой для своего благосостояния. Он выпустил еще два путеводителя, один по Кармел-Хайлендс и окрестностям, а другой — по замку Хёрст. Последний разошелся тиражом в триста тысяч экземпляров. На эти деньги мой друг мог предпринимать кругосветные путешествия, когда ему вздумается. Скажу кратко, что богатство его не испортило. Он оставался таким же скромным и экономным Эмилем, который ел одно и то же каждый день. Единственное, что он себе позволил, так это купил фургончик, на котором развозил свои путеводители вверх и вниз по побережью от Сан-Франциско до Сан-Луис-Обиспо.

Всего несколько лет назад казалось, что он при смерти: у него был паралич, и врачи считали это началом болезни Паркинсона. Эмиль отнесся к известию стоически и ни в чем не изменил своего образа жизни. За какой-то год его здоровье полностью восстановилось, так что сейчас, невзирая на возраст, он выглядит как нельзя лучше. Подружки, японки и все прочие, не покинули старика. Ему осталось только написать историю своей жизни, но я сомневаюсь, что он за это возьмется. Если бы не мое ухудшающееся зрение, этим занялся бы его дружок Генри Миллер, а так биографию Эмиля Уайта, видимо, напишет для женской библиотеки какая-нибудь феминистка типа Кейт Миллет!

Бели бы мне надо было написать эпитафию своему другу, она звучала бы так: «Это был человек, который искренне любил женщин, несмотря на все их слабости и недостатки, а может быть, благодаря им».

Эфраим Доунер

Uncore un juif! (Еще один еврей!) Но этот из диаспоры, а не из гетто. Хасид, бен Иешуа, второго такого среди евреев нет. Его двойника следовало бы искать где-нибудь среди арабов или персов, да что там — среди сектантов! Раньше я таких необычных, полнокровных, цельных людей не встречал. Мне бы хотелось написать о нем по-польски или на старофранцузском, английский слишком скучен и невыразителен, чтобы описать натуру такого человека. Среди всех моих друзей и знакомых он — единственный, у кого душа на первом месте.

Хасиды вроде него всегда вертятся вокруг тебя, хрустя пальцами и бормоча молитвы. От него голова шла кругом. Шумный, жадный до болтовни, словно заряженный током, он входит вам прямо в сердце и ставит там все с ног на голову. Он, конечно, еврей, но на самом деле он все что угодно, только не еврей. А это значит, что он еврей на 101 процент, еврей двадцать четыре часа в сутки, даже когда стоит перед холстом — потому что, как бы серьезно он ни относился к живописи, в его сердце всегда тексты библейские. Библия и «Дон-Кихот» — его самые любимые книги. Последнюю он перечитывает каждый год на языке оригинала, хотя мог бы прочесть ее также по-французски, по-польски и на идише, если бы смог достать переводы. Хотя Эфраим свободно говорит только на пяти языках, создается впечатление, что он знает как минимум десять, а то и все двадцать. Он всегда знает больше, чем вообще может знать человек.

О его детстве я не знаю почти ничего, даже не уверен, что он родился в Польше, поскольку он мог с тем же успехом родиться в каком-нибудь Минске или Пинске. Подозреваю, что его отец или дед был раввином, даже нет, не подозреваю, а уверен. А иначе откуда в нем такая экзальтированность?

Впервые я познакомился с этим феноменальным существом в Биг-Суре. Он жил в Кармел-Хайлендс, и мы раз в неделю проходили в нескольких ярдах от его дома, направляясь в Монтерей за продуктами. На обратном пути мы обычно заворачивали к нему и ужинали вместе с ним, его женой Розой и иногда их маленькой дочерью. Последняя вечно доставляла нам некоторые неприятности. Воспитанная двумя чрезвычайно либеральными родителями, она любила выставлять напоказ свое непослушание. Восстание против чего? Я сам задавался этим вопросом. В самых своих смелых выражениях она доходила только до того, чтобы обзывать родителей устарелыми. Однако даже Таше, как они ее называли, никогда не удавалось по-настоящему довести их. Эти люди обладали невероятным терпением, казалось, они способны понять что угодно и кого угодно.

Совместные ужины всегда становились для нас праздниками. Доунеры прекрасно готовили: все по высшему разряду — вина, коньяк, блюда. Но кульминацией, разумеется, были беседы за столом, в которых заправлял mon cher[19] Эфраим. Он словно только явился из раннего Средневековья и мог говорить о чем угодно, но к числу его любимых тем относилось все, что касается Ветхого Завета: пророки, чудеса, самый язык, будь то иврит, идиш или английский. Какое наслаждение было слушать, как он подробно рассказывает о «Книге Иова»! Он словно вдыхал в библейские тексты жизнь. Фигуры, о которых он распространялся, были неизменно отмечены величием — и мужчины, и женщины. При этом он умудрялся говорить о них как о своих старых знакомых. (Как же отличались его рассказы от длинных скучных поучений, которыми пичкали меня в пресвитерианской церкви! Никто бы не поверил, что речь идет об одних и тех же персонажах.)

Особое внимание нужно уделить самому процессу приготовления еды. Роза обычно помогала мужу: кто-то занимался мясом, птицей или рыбой, а другой брал на себя овощи и подливки. Время от времени один из них отправлялся в сад за зеленью. Особой популярностью пользовалась петрушка, без нее и без чеснока не обходилось ни одно блюдо. Не важно, ругались супруги перед ужином или нет, наступал назначенный час, и они автоматически принимались за дело. За готовкой Эфраим обычно выдавал короткие спичи о «божественных» достоинствах петрушки, чеснока или чего-нибудь еще. Все это способствовало пробуждению аппетита. За столом, открыв трапезу короткой молитвой (на иврите), Эфраим вскоре начинал предаваться воспоминаниям о книгах, которые прочел или читал сейчас. Это вело к оживленным дискуссиям об авторах прошлого и настоящего — Сервантесе, Гамсуне, Прусте, Джойсе, О’Кейси и не в последнюю очередь об Исааке Башевисе Зингере, в котором мы оба души не чаяли. Доунер читал на трех или четырех языках, что делало его наблюдения еще более острыми. Он никогда не уставал превозносить идиш как письменный язык. Он заставлял меня стыдиться собственного пренебрежения к изучению идиша или как минимум принуждал читать английские переводы. (В результате для себя я вынес только, что идиш предпочтительнее иврита в качестве письменного языка.)

Разговор, конечно, крутился не только вокруг литературы. Мы касались многих предметов, включая астрологию.

После основных блюд мы обычно наслаждались божественным арманьяком или вишневой настойкой. Напитки еще больше развязывали Эфраиму язык, и теперь он начинал распространяться на тему французских вин и ликеров. Обо всем он рассуждал как знаток. Иногда мне казалось, что мой друг где-то присочиняет, но поймать его с поличным ни разу не удалось. То же касается и пинг-понга-нашего любимого времяпрепровождения. Не видел я никогда ни любителя, ни профессионала, который бы его обыграл. Он был не то чтобы очень уж умелым игроком, но зато неутомимым — настоящий бык! (Кстати, уверен, по восточному гороскопу он был Быком.) Эфраим становился другим человеком, когда брался за кисть, чтобы работать над очередным холстом. Прежде чем приступить, он совершал ритуал, в котором проявлялось все его благочестие. Сначала он надевал синий передник, а затем с короткой молитвой приступал к смешиванию красок. Я уверен, что прежде, чем коснуться холста кистью, он обращался с молитвой к своему Богу — чтобы ему было позволено сотворить в этот день что-нибудь достойное. За что бы он ни брался, он вкладывал в это душу и сердце.

С тех пор как я покинул Биг-Сур десять или двенадцать лет назад, я видел Доунера всего раз или два. В то время, хоть и высоко ценимый своими друзьями, он был мало известен в мире искусства, да это и не имело для него особого значения. Всю свою жизнь он был беден и воспринимал это как часть жизни артиста. Надо сказать, что в то время, о котором я рассказываю, мы оба прозябали в нищете, но из нас двоих Эфраим был гораздо изобретательнее. Когда мы с женой выходили из дома в город, он поджидал нас у бензоколонки возле своего дома.

— Как вы нынче? — спрашивал он. — Если вам нужны деньги, только скажите, я могу занять у кого-нибудь на бензоколонке.

Частенько бывало, что он всовывал мне в руку десятидолларовую бумажку. Сомневаюсь, что у него самого на счету завалялся хоть один цент, но, если ему что-то было нужно, он знал, как это достать. Он буквально «полагался на Божий промысел», а Божий промысел всегда был на его стороне, уж не знаю почему — из-за его удивительного милосердия или искренней веры, сложно сказать.

Я уже употребил слово «феноменальный» по отношению к своему другу. Его живой темперамент, неугасающий энтузиазм и неисчерпаемая энергия снискали ему всеобщую любовь. Эфраим был щедр до абсурдности. Если тебе нравилось что-то в его доме, он тут же отвечал:

— Возьми это. Оно твое.

В этом смысле он никогда не был так беден, как бывают другие, потому что чем больше он отдавал, тем больше получал. А брал он так же просто, как дарил. Бедность была для него знаком праведной жизни. Хотя он мог спорить о мелочах до скончания века, в либеральности ему тоже не откажешь: он понимал красоту и логику других религий. Приверженность к иудаизму не мешала ему быть человеком универсальным, средневековым схоластом — образованным, изощренным, ликующим, обращающимся с молитвой к своему Богу и Господину. Я много чего слышал о благочестии, но видел его на деле только у Эфраима Доунера. Его маленький домишко был прибежищем для тех, кто жадно искал знания и правды.

Он не так уж долго прожил в Кармеле, когда на него обрушился нескончаемый поток посетителей. Они съезжались со всего мира и неизменно бывали приняты по-королевски. Неистощимый Эфраим полностью отдавался гостям, никогда не говорил «извините, сегодня я слишком занят, чтобы повидаться с вами» или «прошу прощения, но у нас нет места для лишнего едока». Он умел обходиться малым. (Хлеб, рыба, вода, превращающаяся в вино…)

Однажды случилось настоящее чудо. Его жена Роза уже много лет была глухой. И вдруг, совершенно случайно, она наткнулась на врача, пообещавшего вернуть ей слух и сдержавшего свое обещание. Никогда не забуду, как она радовалась, что снова слышит, как поют птицы. Поскольку я и сам глуховат, то знаю, как это отрадно — слышать их чириканье в листве.

Как я уже говорил, жилище Доунеров было святым местом, на которое снизошла милость Божья. Согласно еврейской традиции, они никогда не пытались обратить кого-либо в свою веру. Как святой Франциск Ассизский, они одинаково привечали и атеистов, и католиков, и евреев. Вот это настоящий либерализм, а не тот, что бывает от избытка ума и начитанности!

Помню, как мы с Ив, моей четвертой женой, поженились во дворике их дома. Это была гражданская церемония, поскольку ни Ив, ни я не исповедовали никакой религии. Но это все-таки было религиозное венчание, поскольку его устраивали Доунеры. В любом случае это радостное событие ознаменовалось прекрасным обедом и распитием превосходного вина.

Хотя я только раз или два видел Эфраима со времен Биг-Сура, он оставил неизгладимый след в моей памяти. От него я узнал об искусстве жить больше, чем от кого-либо другого. Думаю, что какой-нибудь еврей отозвался бы о нем как о «хорошем иудее», но для меня он стал чем-то неизмеримо большим — хорошим китайцем, хорошим язычником (нехристианином), хорошим живым существом, а сегодня это так много значит. Мне не нужно благословлять его, он уже был благословен много лет назад. Самое его присутствие в моей жизни — это благо, забыть о котором невозможно. Моя любовь к Доунеру объясняется еще и тем, что он тоже когда-то жил и работал в Европе. Собственно, он там и родился, а в достаточно юном возрасте отправился в Париж. Он прекрасно знал город и, что важно, некоторое время чуть не умирал там от голода. Разумеется, у меня есть и другие друзья, которые жили в Париже, но они не получили, так сказать, настоящей парижской прививки. Кто не побывал в Париже, тот знает о жизни только из книг. Но с Эфраимом вспоминать об этом городе было все равно что вальсировать на пару: стоило произнести одно лишь слово — имя писателя или художника, название улицы или церкви, — и оно влекло за собой тысячи других. Больше ни с кем в Биг-Суре я не мог побеседовать о Нервале, Марселе Дюшаме, Вламинке, Матиссе, Утрилло, Франсисе Карко, Мэн Рее, Георге Гроссе, Жорже Дюамеле (и его повестях о Сатавене), Реверди, Роже Витраке, Задкине или о произведениях Андре Жида, Анатоля Франса, Андре Бретона (его «Наде») и других. Мы заражали друг друга своими воспоминаниями, могли воспламениться от одного названия улицы. Рю Муффетар или площадь Контрскарп, например! Улица Сены или Мазарини! Или Гран-бульвар! Или порт, или площадь Виолет! У каждого имелись свои истории, и им внимали понимающие уши. Просто упомянуть имя Андре Бретона было достаточно, чтобы мы потом не могли успокоиться часами, потому что Бретон тянул за собой сюрреалистов и бывших дадаистов. Кто в Америке знает хоть что-нибудь о Жаке Ваше, который сыграл такую роль в жизни Бретона? Кто когда-либо говорил о Максе Жакобе и его дружбе с молодым Пикассо? Кто читал захватывающую книгу «Ностальгия по Парижу» Франсиса Карко? Кто вообще когда-либо упоминая о Блезе Сендраре или Жане Жионо? Со всеми этими писателями и художниками у нас ассоциировались названия улиц, дорогие нашему сердцу, улиц, по которым мы бродили с пустыми желудками, улиц (и отелей), где жили и умирали великие творцы. Какая же разница между тем, чтобы просто пожить в Париже некоторое время или жить там в качестве «творца»? Все эти маленькие ресторанчики, где можно поесть по дешевке, — как же мы их обожати! Как здорово быть знакомым с каким-нибудь добрым французом, у которого можно занять пару франков в крайней нужде! Как маняще глядят скамеечки в парках на тебя, отчаявшегося, со стертыми ногами, готового сдаться! Да, во время этих ужинов chez[20] Доунера мы вспоминали нашу парижскую нищету. (Кто не голодал в Париже, тот не знает этого города.) Хотя мы оба не ходили в церкви, даже о них у нас сохранились сладостные воспоминания. И наконец, бродяги и проститутки — куда же без них! Иногда отбросы общества вели себя как королевские особы. У некоторых шлюх с Монмартра была просто незабываемая манера держаться. К чести французского народа, этим отверженным разрешалось ходить по улицам и даже заходить в рестораны и кафе, когда они могли себе это позволить. Они были важной частью парижской жизни.

В каком-то смысле главная черта парижанина — ничему не удивляться. Наверное, этим объясняется подарок Мэри Рейнольдс, впоследствии любовницы Марселя Дюшама, — она подарила мне экземпляр «Тропика Рака», переплетенный в человеческую кожу. (Не помню, что с ним сталось: то ли его украли, то ли я кому-то передарил. Я бы многое отдал, чтобы узнать, в какие руки угодила эта редкость.)

Заговорив о Дюшаме, которого считаю самым цивилизованным человеком из всех, с кем когда-либо встречался, я вспомнил об одной замечательной встрече с ним. Как всем известно, в самом начале своего творческого пути он забросил живопись и увлекся шахматами. Однажды, когда я зашел к нему в гости, он спросил, умею ли я играть в шахматы. Я сказал, что умею, но довольно плохо. Но ему так хотелось с кем-нибудь поиграть, что он тут же ответил:

— Я отдам вам свою королеву, ладью и слона, а если этого недостаточно, то и пару пешек.

Услышав это, я сразу почувствовал себя проигравшим. Мы сели играть, и через несколько ходов я получил шах и мат. Поскольку я приехал в Париж в 1930 году, у меня было время, чтобы впитать в себя воздух сюрреализма. Андре Бретон был еще жив и считался родоначальником этого течения. Я прочел несколько его книг и был заинтригован, хотя, честно говоря, меня больше впечатлил Селин. В любом случае я хочу сказать, что это было время чрезвычайно интересных личностей, святых ли, грешных ли — не важно. Я был знаком с несколькими творцами — Максом Эрнстом, Оскаром Кокошкой, Мэном Реем, Дюшамом. Самого Бретона я видел только однажды, на какой-то сумасшедшей вечеринке, где произошла крупная драка. Я настиг Бретона возле камина, когда он, подперев голову рукой, равнодушно взирать на скандал. Он выглядел именно так, как его описывали, — знаменитость в чистом виде (или лишенный сана священник…). Что-то толкнуло меня подойти к нему и представиться. Он отнесся ко мне тепло и дружелюбно, вовсе не так равнодушно, как я ожидал.

Я вспоминаю сейчас эти моменты, поскольку ими были полны наши разговоры.

Вижу, что я уделил мало внимания картинам Доунера. Как уже было сказано, он относился к работе как к чему-то священному. К чему бы он ни прикоснулся, все наполнялось красотой и искренностью. Он то и дело продавал картины, но даже случавшиеся между продажами долгие перерывы не отвращали его от работы. Эфраим ходил в свою студию, как священник на мессу, каждый день. Он относился ко всему — даже самому обычному — с благоговением. Не важно, что он рисовал — натюрморт или пейзаж, — он восхищался и любил то, что делал. Все его работы содержали частичку его — сердца, печени, почки, не имеет значения, все было наполнено душой. Без души картина, как и человек, становилась для него мертвым телом. Теперь, думая о тех днях, я понимаю, что мой друг принадлежал к тому небольшому числу американских художников, которые понимают благословляющую силу бедности. Будучи стопроцентным евреем, он все же понимал Франциска Ассизского и восхищался им. Думаю, что он, как и я, предпочитал его Иисусу… В то же время не обошлось в моем друге Доунере и во всем, что он делал, без налета донкихотства. В его рассказах даже пророки были похожи на Дон-Кихота — хотя разве на самом деле не были?

В заключение хочу добавить, что не встречал больше людей, которые могли бы спорить так упорно, как он, часами, совершенно при этом не раздражаясь. Он всегда знал, как ответить мягко, чтобы успокоить собеседника. Всегда в конце спора он вставал и, с хрустом сгибая пальцы, читал молитву. Pax vobiscum, cher ami! Мир Вам, дорогой мой друг!

Джек Гарфайн

Детство он провел в немецком концлагере, но даже там он был любимчиком богов, хотя и познал дискриминацию в чистом виде.

Что больше всего меня в нем поразило при нашей первой встрече, так это его знание английского — неродного языка. Можно сказать, что при нашем знакомстве искры так и брызнули в разные стороны: я нашел не только любезного, обаятельного и живого человека, но еще и великолепного рассказчика, который умеет прямо-таки зачаровывать слушателей.

Его карьера режиссера началась довольно рано, в Нью-Йорке, с первой пьесы О’Кейси, «Тень стрелка». Из школы, которую он основал позже, вышел целый ряд выдающихся актеров.

Не надо было его знать долго, чтобы понять: после театра он больше всего любил женщин. Джек любил их, как садовник любит цветы, а скрипач свою скрипку — без церемоний, но со сладострастием.

Подобно Наполеону, мой друг убежден, что лучшая защита — нападение, и поэтому с одинаковым успехом нападает на все; он наделен невероятной жаждой жизни и с одинаковым аппетитом поглощает вещи и людей.

Разговаривая с ним, понимаешь, что он получил необыкновенное образование. Такое впечатление, что он знает все — и притом великолепно! Наверное, и у него есть какие-то предрассудки, как и у всех нас, но он их не афиширует. Джек похож скорее на средневекового лорда, чем на современного человека.

При разговоре он весь приходит в движение, закидывая собеседника самыми ошеломляющими фактами и мнениями. Он всегда словно светится изнутри, всегда безумно влюблен.

Стриндберг — один из любимейших драматургов Джека, он знает его пьесы вдоль и поперек. Особенно ему нравятся «Фрекен Жюли», «Незнакомец» и «Кредиторы». Просто упомянуть Стриндберга или Достоевского достаточно, чтобы вызвать моего приятеля на многочасовой разговор. От своих студентов он ожидает почти невозможного. При этом он никогда не устает объяснять. Не важно, насколько хорошо, кажется, ты знаешь эту книгу, эту сцену, этого персонажа, Джек может объяснить, где и что ты недоглядел и не усвоил. Он способен с одинаковым пылом распространяться как о Талмуде или Ветхом Завете, так и о современной или античной драматургии, но едва только речь заходит о результатах, он становится так же безжалостен к своим студентам, как к самому себе. Цепкий, как бульдог, перфекционист, никогда не бросит дела, не доведя его до совершенства. С другой стороны, в нем всегда можно найти бездну нежности и почтения, а в человеке с такими разнообразными интересами и таким острым умом — это большая (или небольшая) неожиданность. Вот кем Джек точно не был, так это интеллектуальным снобом — он стольким занимался одновременно, на столько вопросов искал ответы, так стремился принимать правильные решения, что со временем стал «полноценным» человеческим существом. Он был словно орган, из которого можно извлечь тончайшую, благороднейшую музыку.

Мой приятель жил на широкую ногу, вне зависимости от того, мог он себе это позволить или нет; его сердце было открыто всему, а диапазон интересов просто необъятен.

Например, если мы не виделись пару недель, при встрече могло выясниться, что он за это время перечитал всех великих русских писателей или всех скандинавских драматургов или кое-что разузнал о гностиках. Я всегда удивлялся, узнавая, чем он в данный момент занимается. По сфере профессиональной деятельности я бы назвал его космологом — человеком, который изучает Вселенную.

Его студентки вечно влюблялись в своего неординарного преподавателя, а он — в них. «Все за любовь!» — таков был его девиз.

После общения с Джеком меня всегда охватывало желание двигать горы. Этот человек был полон сюрпризов, иногда эротических, в других случаях — интеллектуальных.

Он был глубоко религиозен, хоть не посещал ни церквей, ни синагог. Из него бы вышел отличный раввин, судя хотя бы по тому, как он укладывал волосы.

Будучи перфекционистом, со студентами Джек иногда обращался довольно грубо, ибо сам обладал выносливостью титана и знаниями энциклопедиста.

Я уже говорил, что как читатель он был ненасытен: то, что однажды прочел, знал наизусть. Просто феноменально! А какое разнообразие в выборе материала для чтения! Я вот, хоть сейчас читатель из меня тот еще, не всегда могу изложить сюжет даже только что прочитанной книги, зато могу говорить о ней, кажется, бесконечно.

У Джека двое замечательных детей-подростков. Несмотря на то что они появились на свет в результате довольно бурного брака, особой нервности в них нет. Полгода они живут с матерью, актрисой Кэрол Бейкер, а полгода — с Джеком. Живя с матерью, они успели повидать мир, свободно говорят на нескольких языках. Для обоих родителей они просто отрада. Жизнь Джека с Кэрол Бейкер напоминала мне один из моих браков — там вечно штормило, шумело, зато никогда не бывало скучно.

Мой приятель очень религиозен, хотя не ходит в синагогу. Я остановлюсь на этом, потому что на первый взгляд он производит впечатление нерелигиозного человека. Один великий еврейский писатель где-то сказал: «Человек, который постоянно говорит о Боге, не верует». В самую точку! Зато в Джеке его вера чувствуется, даже когда он говорит о самых простых повседневных делах. По-моему, он похож на Кришнамурти, который был против мастеров, гуру и всех этих так называемых святых людей. Или на Рамакришну, который однажды велел своим ученикам не идти за ним, признаваясь, что его любовь к Богу — это порок…

Надеюсь, я достаточно прояснил свою точку зрения — еще проще я мог бы сказать, что Джек влюблен в жизнь, но это включает в себя всю жизнь. Он не знает ничего «более святого» — все свято, и зло часто порождает добро. Voila[21] человек, который мне по душе.

Как уже было сказано, Джек производит впечатление прекрасно образованного человека. Как ни странно, начало этому было положено в концлагере — мальчик приглянулся одному из охранников, и тот взялся научить его тому, что проходили в школе. Неожиданная, конечно, нежность со стороны убийцы-нациста, но тем не менее такой парадокс имел место. На Рождество, например, тюремщики угощали Джека куском торта и бокалом вина. Видимо, даже у чудовищ есть сердца… Возможно, именно эта внезапная доброта врагов сделала самого Джека таким всепрощающим и всепонимающим. Думаю, что это он однажды процитировал строчку из «Разговоров с Гете» Эккермана: «Сомневаюсь, что существует такое преступление, даже самое гнусное, на которое я хоть раз в жизни не почувствовал бы себя способным». Вот что можно было услышать, однако, от «первого европейца».

Джек обладает острым как бритва умом и горячим сердцем — редкая комбинация! Послушайся он своего рассудка, непременно стал бы знаменитым раввином, а прислушайся к зову сердца, стал бы святым, еврейским святым, bien entendu[22]. Но он, как уже было сказано, человек прошлых эпох… Сегодня из нас происходят великие грамотеи, ученые мужи, исследователи, даже музыканты, но нет настоящих отзывчивых людей. Образованным людям случается быть монстрами, религиозным — обманщиками. Все, к чему мы прикасаемся в современном мире, тронуто фальшью, это век пластика, ничто не есть тем, чем кажется.

А сейчас я, возможно, скажу нечто, что шокирует кое-кого из моих читателей. Думаю, что детство, проведенное Джеком Гарфайном в лагере, демонстрирует, как из зла рождается добро. Я не знаю, как иначе объяснить его благожелательность, его гуманность, его понимание и отзывчивость.

В конце концов, разве моя мысль так уж странна? Разве христиане не обязаны своим Христом предательству его ученика Иуды?

На днях я узнал из уст одного врача, побывавшего на войне, что, по его сведениям, больше половины охранников в лагерях были добровольцами из других стран, то есть не немцами.

Впрочем, хватит об этом… а то кто-то может вообразить, будто я пытаюсь оправдать нацизм, что чудовищно далеко от правды.

Я просто хочу подчеркнуть, что зло и добро смешаны в человеке. Никто из нас не видел совершенного человека, и хотя у нас перед глазами есть благороднейшие примеры, понятно же, что и они не святые. Мы также знаем, что кое-кто из так называемых святых был близок к тому, чтобы стать монстром.

Сменим тему. Лично мне особое удовольствие доставляло видеть, как Джек Гарфайн обнимает и целует женщину. И если это была похоть, то тогда придется и похоть назвать одной из его добродетелей.

Вообще-то я сейчас предпринял некое число довольно жалких попыток объяснить, почему Джек был действительно святым. Ну или святым, который от полноты своего сердца позволяет себе при случае согрешить. (И без этого фарса раскаяния после…) Нет, его поведение напоминает мне об основателе дзен-буддизма, религией которого было отсутствие религии. Ни раскаяния, ни вины, ни стыда! Как это освежает!

Джо Грей

Я собирался сделать эту главу последней, но вдруг понял, что не могу рисковать и откладывать ее на потом, когда моя жизнь может оборваться в любой момент. А мне бы не хотелось, чтобы «Книга о друзьях» осталась без Джо Грея, который столько для меня значил. Значил, сказал я? Я хотел сказать значит, потому что в моей памяти он жив как никогда.

Джо любили все — мужчины, женщины, дети и животные — и еще ненавидели. Рожденный и воспитанный в Ист-Сайде, Манхэттен, он обладал всеми качествами образцового представителя нью-йоркской популяции, которая дата миру столько знаменитостей. Вот только Джо не был так называемой знаменитостью, и это мне в нем особенно нравилось — отсутствие амбиций. Он довольствовался своей ролью фокусника и трюкача, каскадера, каковым стал после недолгой цирковой карьеры. Я уверен, что он бы с огромным удовольствием вообще ничего не делал и жил бы на небольшое пособие — так, чтоб можно было каждый день ходить на пляж, читать любимые книжки и иметь еще парочку симпатичных женщин на прицеле. Ах да, и еще чтоб рядом был его пес — Байрон, самый преданный приятель Джо.

Хотя его карьера боксера оборвалась очень быстро, она все же оставила на моем друге свой отпечаток, даже чисто внешне, а точнее, изменила его облик к лучшему. Свой типично семитский нос Грей сломал в одной из первых схваток, а закончил он выступать на ринге сразу после того, как был впервые нокаутирован. Это подействовало на него словно холодный душ, он вдруг осознал, что никогда не дорастет до своего кумира Бенни Леонарда.

Старший брат Джо Мак Грей (по прозвищу Киллер Мак) жил в Голливуде и хорошо зарабатывал, будучи менеджером у одной звезды. Мак убедил своего братца присоединиться к нему, обещая подыскать работенку в кино. Прежде чем отправиться в Голливуд, Джо сделал себе новый нос, прибегнув к помощи пластической хирургии. В результате из мордастого бугая он превратился в красавчика, пользующегося успехом у женщин. Итак, Джо сел на поезд и прибыл в солнечную Калифорнию, которая пришлась ему весьма по вкусу.

Однако он приехал туда не невинным мальчиком, а уже имея за плечами пару несчастных любовных историй. Неразделенная любовь. Как часто он заводил о ней речь за ужином! Джо, видимо, принадлежал к числу тех мужчин, что всю жизнь не могут оправиться от единожды пережитого женского предательства. Это сделало его недоверчивым, злопамятным, жестким. Впрочем, разбитое сердце не мешало Джо заводить себе сразу нескольких баб и пользовать их по полной. Он утверждал, что дело тут не в чувствах, а в банальном велении плоти, которой невозможно сопротивляться. Мой друг расценивал женщин лишь как обладательниц больших сисек, великолепных бедер, роскошных задниц и так далее. Он словно моментально разбирал их на части. Иногда мы с ним отправлялись куда-нибудь на уик-энд, и Джо показывал мне, как легко снять бабенку — любую бабенку! И, судя по его маневрам, это действительно было довольно нетрудно, хоть и несколько стеснительно. Он часто говорил, что больше всего любит горничных из Южной Америки, гнущих спину на богатые еврейские семьи в Беверли-Хиллс. Они «всегда благодарны» за хороший трах и еду. Однако Джо остерегался всаживать вечно вертевшимся рядом, словно в ожидании своей очереди, актрискам, какими бы красивыми или даже восхитительными они ни были. Гордячки его не привлекали, ну разве что он мог привести пару роскошных телок ко мне, шепнув вовремя «для тебя». Надо сказать, что я никогда в жизни не видел столько красивых женщин, но Джо их прелести не ослепляли, он четко распознавал, чего в них не хватало, и обдавал претенденток на секс презрением.

— Все, что они умеют, — говорил он, — так это читать с экрана.

В общем-то в этом была доля правды. Этот народец довольно пустоголов, если приглядеться. Хотя, разумеется, есть и исключения из правила. Или наоборот.

Не знаю, в чем дело — в грубой маскулинности или красивом носе, творении пластического хирурга, но бабы на Джо так и вешались. Я просто-таки дивился на женщин, с которыми друг меня знакомил. Да уж, вовремя я приехал в Лос-Анджелес! Как раз чтобы повстречать Джо в доме нашего общего знакомого и быстро с ним подружиться. Джо испытывал ко мне нечто вроде обожания. Он как раз начал читать мои книги незадолго до непосредственного знакомства. Прежде он не очень много читал, хотя, как ни странно, любил Байрона, которого цитировал наизусть, Шелли и Китса. Он даже собаку свою назвал Байроном.

В общем, все сложилось так, что теперь, приводя женщину в дом, Джо в первую очередь стремился одарить ее возможностью увидеть «великого, гениального Генри Миллера». Словно бы он приносил мне свежие цветы…

Доверчивым дурам было все равно, что Джо им покажет. Его всегда раздражало — впрочем, он не показывал этого, пока девушка не уходила, — то, как легко и свободно я ее принимал, как обнимал и целовал, к примеру. Грубый и резкий Джо не привык к такому поведению. Или, с другой стороны, может быть, он считал, что девушке стоило бы больше сопротивляться?! В глубине души он хранил в себе остатки пуританизма, как любой американский мужчина. По-видимому, из меня это выбили годы, проведенные в Париже. Впрочем, во всем остальном я был гораздо наивнее и невиннее Джо, за что заслужил от него обидное прозвище «романтик».

Мой друг пришел бы в ярость, скажи я ему, что не возражаю, чтобы любимая женщина причиняла мне боль. Уж если я люблю, сказал бы, то люблю и тело, и душу. Разумеется, Джо считал меня мазохистом, или слепцом, или глупцом, что, впрочем, не мешало ему приходить ко мне за советом, ибо, несмотря на свое презрительное отношение к слабому полу, он все равно регулярно попадал в женские сети, постоянно покупаясь на их уловки. Разумеется, мои советы пропадали без толку. Нет, сэр, Джо Грею никто не будет указывать, что делать! Наши беседы по душам заканчивались обычно тем, что это он давал мне непрошеный совет. Но гораздо больше, чем советовать, Джо любил дразнить и всячески изводить своих друзей! Меня он третировал мастерски! Тем более что я сам напрашивался… Например, вскоре после знакомства с Джо я влюбился в Хоки Токуда, на которой вскоре и женился. Мой приятель страшно ее невзлюбил. В отличие от меня никаких особых качеств за японками он не признавал. Он подозревал, что все бабы пьют кровь из мужиков, а значит, и этой узкоглазой что-то от меня нужно… Я, конечно, понимал, что поведением Джо руководила ревность, ведь Хоки собиралась отнять у него лучшего друга, угрожала его статусу и все такое. Грей никак не мог понять, почему я пропускаю мимо ушей его проповеди, и это его еще больше раззадоривало и одновременно угнетало. Моя пассивность в спорах с ним и даже подобие согласия плюс ко всему прочему казались ему предательством по отношению к моей любви к Хоки.

И все же наконец пришел день, когда во время ужина втроем Джо стал уговаривать меня жениться на ней.

— Она будет тебе хорошей женой, — сказал он. Это была фраза, невероятная еще на предыдущей неделе. Из благодарности за его участие мы, черт возьми, чуть не взяли Джо с собой на медовый месяц в Париж, потому что он там никогда не был и очень хотел посмотреть, как там ведут себя артисты. (Возможно, под влиянием «Тропика Козерога».)

Однако смирение моего приятеля было обманчивым, с самого дня свадьбы он смотрел на Хоки как ястреб и каждый божий день спрашивал:

— Ну как? Еще не разочаровался?

И все в таком духе. Он был безжалостен. Каждая маленькая ошибочка, им обнаруженная, превращалась в драматическую сцену.

Вскоре он уже долдонил вечную песню: я же предупреждал, что она тебе не подходит. Порочный круг замкнулся! А поскольку я никогда не говорил ничего определенного ни за, ни против, Джо делал единственно верный вывод: браку его друга Генри Миллера пришел конец.

Так или иначе за игрой в пинг-понг мы забывали о дрязгах. Мы с Джо, иногда в компании двух-трех друзей, играли целыми днями без остановки. У Джо игра лучше всего шла под Пятую фортепьянную сонату Скрябина или «Ночной Гаспар» Равеля. Он был так же неутомим в своей любви и нелюбви к композиторам, как и к писателям. Что касается тех писателей, которых он не любил, я обычно разделял его мнение, но что касается композиторов, о нет! Джо неподражаемо точно формулировал свое одобрение или недовольство разными авторами. Для человека без особого образования странно, насколько верными оказывались его суждения. Было забавно наблюдать за тем, как мужчина, который с такой легкостью снискивал любовь и расположение женщин, всю свою страсть обратил на собаку. Байрон у нас всегда был на первом месте! Разумеется, эта чрезмерная любовь к собаке родилась после нескольких катастрофических неудач с женщинами. Его предавали трижды или четырежды, в результате чего мой приятель стал совершенно нечувствителен к чарам противоположного пола. Все свое внимание он теперь сосредоточил на Байроне и мне. Разумеется, без коротких интрижек не обходилось, но о настоящей любви не могло быть и речи. Джо совершенно не умел прощать: две-три измены — и вот человек становится абсолютно неумолимым по отношению к женщинам. Но я же говорю — вероломных предательниц это не останавливало. Чтобы не быть растерзанным, Джо снисходительно укладывал их в койку, а затем напрочь забывал. Все же он не мог воздержаться от флирта со всеми вытекающими, но никогда не говорил женщине «Я люблю тебя!». Слово «любовь» исчезло из его словарного запаса. Он частенько приводил ко мне своих телок и предлагал их, словно глоток сока. К счастью, его бабы не всегда горели желанием с радостью принять замену.

Джо тащил в дом не только женщин, но и всевозможные подарки: книги — чаще всего, затем — полезные для здоровья продукты, поношенную одежду (часто с плеча какой-нибудь кинозвезды) и записи Скрябина, Равеля, Дебюсси et alia[23]. Или новую упаковку мячей для настольного тенниса, поскольку они быстро у нас терялись. Помимо подарков для меня он всегда приносил что-нибудь моим детям — Тони и Вэл.

Если он оставался на ужин (а он обычно оставался), то частенько перебирал с вином, виски или арманьяком, если у меня вдруг оказывалось что-то такое под рукой. Когда я предупреждал его, чтобы он был осторожен за рулем, он успокаивал меня, уверяя, что, даже если слишком напьется, Байрон доставит его домой в целости и сохранности.

Однажды вечером, изрядно набравшись, Джо ехал домой так осторожно, что вызвал этим подозрения полиции.

Едва он вылез из машины, копы забрали его в участок. Он умолял их не причинять вреда Байрону, предлагал заплатить за его содержание и корм, так что Байрона отпустили.

Эта ночь многое значила в жизни Джо. Каким бы разгильдяем он ни был, он не привык, чтобы его ставили в один ряд с теми отбросами, что сидели в кутузке. Он вышел из этой передряги сломленным и, будь он правоверным католиком или даже ортодоксальным евреем, тут же наложил бы на себя епитимью на месяц или около того. Пьянство это, впрочем, не остановило, зато уменьшило масштабы.

Я бы назвал Джо вечным студентом: не исключено, что книги так увлекли его именно потому, что он слишком долго не имел с ними дела. Ничто не могло удержать его во время читательских приключений. Читая мои книги, он всегда относился с вниманием к тем авторам, которых я упоминал. Так, он вскоре прочел Блеза Сендрара, Жана Жионо, Селина, Ричарда Джеффериса и многих других писателей, о которых слыхом не слыхивал за несколько месяцев до того. Очень часто, возвращая прочитанную книгу, он хлопал по ней и восклицал:

— Это чертовски хорошая вещь, ты знаешь? На что я отвечал:

— Да, Джо, поэтому я и посоветовал ее тебе. Тогда он спрашивал:

— И где ты только находишь такие книги? Роман Жионо «Песня земли» или что-нибудь из Исаака Зингера могли повергнуть моего приятеля в транс на неделю.

Надо сказать, что я никогда не видел у Джо в руках какой-нибудь дряни: он презирал людей, увлекавшихся бульварным чтивом. Он всегда имел с собой три или четыре книги на тот случай, если понадобится одолжить их хорошему человеку или, как он говорил, «тому, кто хочет быть излеченным». Дело в том, что Джо рассматривал хорошую литературу как терапию. Будучи иудеем, он ходил в синагогу только на Йом-Киппур. Ему дела не было до всяких наставлений, произносил ли их раввин или христианский проповедник. Все — одно дерьмо, так он считал. Джо не терял время на разговоры о политике, религии и даже кино. Мой приятель искренне жалел тех обманутых придурков, которые стекались в Голливуд в надежде стать когда-нибудь звездами.

И все же симпатия к наивным честолюбцам не мешала ему их использовать. Если он увлекался какой-нибудь начинающей актриской, то разыгрывал обычную партию голливудского повесы — обещал ей небо в алмазах, а именно хорошую роль, если она переспит с ним. Надо сказать, трахал он таких с симпатией, а если встречал ее через полгода на грани отчаяния, обычно произносил:

— Что с тобой? Разве я тебе не говорил, как надо себя вести? Ты зря теряешь время, ты не с теми трахаешься. Здесь никто не занимается сексом ради секса, только — ради еще одной ступеньки в карьерной лестнице. Они тут все мерзавцы, я тебе еще сколько месяцев назад сказал! Ни одного порядочного на сотню подлецов! Видишь, там парень стоит, — и он указывает на какого-нибудь известного актера, — да он бы вставил твоей бабусе, если бы думал, что это ему поможет. Берегись этих хищников!

Смешно, но Джо мог играть роль одновременно и защитника, и соблазнителя. И все его за это любили. Он не был мерзавцем вроде остальных, у него действительно имелось сердце и даже своеобразная совесть.

Играя в пинг-понг под звуки Пятой фортепьянной сонаты Скрябина (у нас было двенадцать вариантов записей ее исполнения), Джо уснащал свою речь цитатами из любимых авторов, рассказами о последней подцепленной им юбке (какие у нее сиськи, задница, бедра), и тут же — свежие новости об известных боксерах и рассуждения о пользе здоровой пищи, которую он с религиозным рвением поглощал каждый день.

Он так достал меня своей гребаной здоровой пищей, что однажды я составил список своих любимых блюд (все — с высоким содержанием холестерина, высококалорийные, жирные и страшно вкусные) и прикрепил его на двери кухни, а внизу большими буквами приписал: «Никакой здоровой пищи, пожалуйста!»

Помимо моих книг Джо любил и мои акварели. Он всегда выпрашивал у меня картины, чтобы давать ими взятки тому или иному парню на кастингах. Для себя же он довольствовался тем, что брал мои неудачные полотна и в конце концов увешал ими стены своего жилища. Как в литературе, так и в живописи Джо быстро научился выделять только лучшее. Модильяни был для него на первом месте, далее — Боинар, Джордж Гросс, Ренуар, Матисс. Пикассо он считал шарлатаном, а переубедить Джо в таких случаях невозможно.

Обо всем на свете Джо имел собственное, совершенно четкое представление. Если при первой встрече кто-то ему не нравился, он не церемонился и тут же заявлял об этом. Совершенно не важно, был это мужчина или женщина. С женщиной он мог смягчить лишь свои выражения, но не само отношение, зато с мужиками его заносило на славу. Только последний слюнтяй мог безропотно снести все те оскорбления, что мой приятель бросал ему в лицо. Обычно Джо старался до этого не доводить, он слишком хорошо знал, что может любого уделать в говно, но иногда просто не мог сдержаться. Его не останавливало даже то, что этот человек мог быть моим другом. После того, как тот уходил, Джо говорил:

— И он еще называет себя твоим другом?! Да как ты можешь терпеть такое говно? Да они просто лижут тебе задницу!

Ему было плевать, что обсуждаемому типу случалось занимать видное положение — быть врачом, артистом, психиатром. Последние пользовались у Джо особым презрением. Вообще же Джо старался не драться, а дарить людям хорошие книги. У него имелся целый список таких терапевтических книг — от Германа Гессе до Жана Жионо. В него входили и мои книги, которые всегда были у Джо под рукой и которые он при случае читал вслух.

У него также имелась специальная тетрадка, куда он выписывал цитаты из всех книг, которые прочел. Я старался пристроить этот цитатник в печать, но издатели не увидели в нем того, что видел я. Для меня сам этот блокнот был ключом к избранной литературе. Когда Джо нравилась какая-нибудь книга, он говорил о ней без остановки. Он рекомендовал ее всем, независимо от уровня их развития.

— Прочтите! — просто заявлял он. — И вам станет лучше.

Хотя он начинал как боксер, бокс был ему не так уж интересен.

— Все они мошенники, — поговаривал он, — сплошь мерзавцы.

Что касается рестлинга, то он никак не мог понять, почему такой человек, как я, каждую неделю смотрит его по телевизору. Я пытался объяснить ему, что мне безразлично, насколько это все фальшиво, мне все равно нравится: глазеть на этих мошенников интереснее, чем слушать умнейшую лекцию или какое-нибудь глупое шоу.

Джо редко давал советы, какой фильм глянуть, разве что он советовал иногда сходить на какой-нибудь средненький фильмец только потому, что там играл один из его приятелей. Мой друг был в хороших отношениях с несколькими крупными звездами. С Джорджем Рафтом он общался ближе всего, и Джо восхищался своим приятелем, что бы там ни говорили злые языки. Набор друзей Джо поистине удивлял — они все были очень разного общественного положения, из высшего общества и из низов, думаю, это очко в его пользу. И со всеми Джо говорил на одном языке. Отрабатывая дублером при известных актерах, он получал кое-какие клевые, но уже ненужные им вещички, и то и дело какой-нибудь из этих костюмов (баксов этак за 350) оказывался мне впору.

— Бери, — тут же говорил Джо, — это твое.

В связи с этим ни мне, ни ему не приходилось тратиться на одежду. (Большую часть жизни я носил чужую одежду. А с помощью Джо я уже в довольно преклонном возрасте вдруг начал одеваться как заправский щеголь.)

В самом начале нашего знакомства Джо любил приглашать меня в хорошие рестораны. Иногда я обнаруживал, что местечко он выбрал не из-за хорошей кухни, а из-за хорошенькой официанточки, на которую положил глаз. Несколько лет кряду мы регулярно посещали «У Стефанино» на Сансет-бульвар. Ему нравился и сам бар, и телки, которых там можно было снять, но больше всего — местная гардеробщица. «Настоящая баба», — говорил Джо, а это редкий комплимент из его уст. Она была итальянской актрисой, которая когда-то приехала в Голливуд, собираясь сорвать джекпот, но не преуспела в этом. Я тоже восхищался ею как «королевой эпизода».

Почти каждый день Джо можно было найти на пляже, у начала Шотагва-бульвара — он говорил, что ему нужно солнце. Но на самом деле он отправлялся туда за сексом. Частенько он указывал мне на женщину лет сорока или около того со словами:

— Господи, Генри, видел бы ты ее двадцать лет назад, когда мы познакомились. Какие буфера, какой зад!! Одна из лучших моих любовниц… И только посмотри на нее сейчас. Уже превратилась в старую кошелку.

На пляже он всегда был в кругу друзей обоих полов, они липли к нему, как мухи на мед. К большинству он обращался короткими репликами вроде «А почему бы тебе не подтянуть пузо, дружок?», или к женщине: «Что-то ты запустила себя, нет? Посмотри на свои сиськи — ну просто два кочана капусты!»

Его друзья воспринимали все это спокойно… Ему частенько приходилось оплачивать их аборты и разводы, но его это не угнетало.

— Такова жизнь, — говорил он и начинал рассуждать о Гогене или Ван Гоге. — Вот это, я понимаю, были ребята!

Молодых да ранних среди актеров он не уважал. Они были «несерьезны», по мнению Джо. Все актеры, которыми он восхищался, уже умерли.

Мой приятель всегда был в хорошем настроении, а если вдруг на душе скребли кошки, он этого не показывал. И излишне даже говорить, что он всегда был в прекрасной форме, несмотря на кратковременные запои.

Предоставленные ему неудачные акварели вскоре заполонили весь дом. Он то и дело пытался выманить у меня хорошую картину, а всего, чего он очень хотел, он обычно добивался, поэтому ему удалось-таки заполучить со временем несколько лучших моих работ. Да честно говоря, и те неудачные, которые он брал поначалу, были не так уж плохи.

Затащив к себе какую-нибудь крошку, за которой давно охотился, Джо всегда первым делом вел ее смотреть мои акварели, а затем потихоньку развертывал обычную стратегию — стакан дешевого вина, покореженная пластинка Дебюсси, расстеленный плед у мерцающего камина, и не успеешь оглянуться, а он уже стягивает с нее трусы. Все, что касается Джо, было вопросом техники. Если ты знаешь, как правильно разыграть козырь, ты отымеешь ее без лишних проблем. А если не знаешь, то ты неудачник! А Джо неудачником не был.

Ему то и дело приходилось уезжать из страны в качестве дублера Дина Мартина или какой-нибудь другой звезды.

Джо эти поездки доставляли наслаждение. Как любой другой турист, он отправлялся разглядывать достопримечательности: в Италии — места захоронения Шелли и Китса, в Швейцарии — замок на Женевском озере, некогда вдохновивший Байрона на создание «Шильонского узника», в Германии — озеро (в Штернберге), где утопили сумасшедшего Людвига Баварского. Естественно, по работе он побывал во многих знаменитых местах. В Швейцарии, например, он безуспешно пытался попасть в одну из резиденций Германа Гессе — в Тичино, на вершине горы. Джо сходил с ума по «Сиддхартхе» — для него, да и для меня, надо признаться, это было что-то вроде Нового Завета. Мы могли обсуждать эту книгу часами.

Слышать, как Джо рассуждает о любимых писателях в своей обычной манере, — это было что-то. Пруст, Эли Фор, Томас Манн, даже Джеймс Джойс… Хотя он признавал, что Джойс недоступен его пониманию.

Проходя через его спальню по пути в туалет, я всегда останавливался на пару минут, чтобы рассмотреть два предмета — во-первых, пару боксерских перчаток, подаренную его идолом Бенни Леонардом, во-вторых, маленькую фотографию его матери в рамочке. Это фото очень меня занимало. Когда я впервые спросил Джо, кто это, он ответил:

— Моя мама. Замечательная женщина. Я очень ее любил, она была так добра ко мне…

Почти каждый раз, проходя мимо этой фотографии, я расспрашивал его о матери, и его ответы всегда вызывали у меня чувство зависти. Если бы у меня была такая мать, какой описывал ее Джо, я мог бы стать совершенно другим человеком. Может быть, не таким известным, получше. Не иметь матери, которую любишь и которой доверяешь, — серьезная помеха в жизни. Я часто замечал, что некоторые отъявленные мерзавцы очень нежно относятся к своим матерям. Известный французский писатель, которого я обожаю, пишет где-то, что человек, который не любит свою мать, — чудовище. А я ненавидел свою мать всю жизнь! Кто-нибудь может спросить: как же можно, так уважая мать, по-свински относиться к другим женщинам? (Впрочем, вспомните, например, Наполеона…) На самом деле Джо любил женщин; просто он не мог простить им их измен. А с ним это произошло не единожды, а несколько раз. Я и сам так и не оправился от неудачи своей первой любви и вряд ли оправлюсь. Мне повезло, что я не перенес горечь этого фиаско на отношения с другими женщинами, хотя понимаю, что некоторые мои читатели могут сказать, что именно это со мной и произошло.

Нет, Джо все-таки, вполне естественно, влекли женщины. Он принимал их, как другие принимают цветы или экзотических птиц, но не доверял им. Никогда.

Чего я только не наслушался от него, когда пытался у него вздремнуть. Меня неожиданно будили ругательства и проклятия, изрыгаемые Джо. Открыв глаза, я обнаруживал, что он говорит по телефону с оскалом на пол-лица. Это значило, что он орет на девушку на другом конце провода.

— Сука! Я же сказал тебе, не смей мне звонить! Что у тебя опять? Еще один аборт или что? Я не собираюсь снова вытаскивать тебя из дерьма. Не стал бы, даже если бы мог. Какой смысл? Ты никогда ничему не учишься. Ты самая тупая сука, которую я когда-либо видел. Думаешь не тем местом! И кстати, хватит ломиться ко мне по ночам! Кончай пить! Попробуй не раздвигать ноги чуть что! Если тебе так уж невтерпеж, помастурбируй! Тебе не повредит. Слушай, а я думал, ты католичка, разве нет? Мне тебя жаль. Ты и так по уши в дерьме, а теперь вообще полная жопа!

Девушка пыталась как-то оправдаться, но Джо отрезал:

— Не хочу больше ничего слышать. Бросай его! Он недостаточно хорош для тебя. Козел! Почему ты не заведешь себе постоянного дружка типа меня, например? Не надоедай мне. У меня нет времени на шлюх вроде тебя.

Девушка пыталась что-то сказать. Подозреваю, что она доводила до его сведения, что любит его и только его.

— Слышали уже, — говорил Джо. — Меня не проведешь. Никого ты не любишь. Поняла? Так что давай, мне некогда. — И он вешал трубку.

Джо не приходил в гости, а как-то по-свойски забегал, без подарков, никогда не бывая подавленным или хотя бы даже не в духе. Он всегда был бурлив, шумен и полон всяких баек, точнее, настоящих жизненных историй. Вот он как раз подхватил новый необычный экземпляр — какие ноги! какие буфера! и так далее; или же познакомился с каким-нибудь писателем или актером; или что-нибудь вдруг напомнит ему о таком-то — парне, которого, если верить Джо, знает весь Голливуд. В любом случае известность этот парень приобрел благодаря своему огромному, практически лошадиному члену. О нем ходила байка, что якобы, идя по улице с одним своим приятелем, он вдруг извлек из штанов свое мясистое достоинство и вложил тому в руку. Джо тоже был горазд на всякие проказы. Если ему не нравился какой-нибудь парень — он обычно называл таких «гадами», — он мог с удовольствием позвонить тому в четыре часа утра и сказать:

— Эй, что с тобой? Уже половина восьмого. Я думал, ты встретишься со мной в семь.

И клал трубку. Разумеется, бедняге редко удавалось потом заснуть.

Он взял за привычку устраивать поздние завтраки в кофейне в Голливуде, где обычно встречались актеры. Джо был знаком со всеми. И презирал их. На эти собрания часто приходила известная киноактриса, собачница.

— Она любит своих собачек больше, чем мужчин, — поговаривал Джо. А затем добавлял шепотом: — Я знаю, она хочет со мной трахнуться, но меня это не прельщает. Я предпочитаю говорить с ней о собаках.

Если кто-то и любил собак, так это Джо. Он всюду таскал с собой пса Байрона и то и дело цитировал ему стихи его тезки. Животное было и впрямь уникальное, это признавали все, — не просто собака, почти человек. Он внимал каждому слову Джо, словно это было Священное Писание; смотрел на своего хозяина с такой нежностью, с таким обожанием; явно испытывал к нему нечто большее, чем банальная человеческая любовь. Если кто-то собак не любил, Джо терял к этому индивиду всякий интерес и уважение.

С другой стороны, когда уж Джо кто-то нравился, он не мог успокоиться, пока не совершал для того что-нибудь полезное. Что касается подарков, то мне он постоянно дарил еду. Джо жрал очень много и прекрасно разбирался в хорошей пище. Его задевало то, как я растрачиваю еду даром: недостача денег и продуктов не мешала мне подчас выбрасывать свою порцию в мусорное ведро. (Меня всегда бесило, когда мать заставляла доедать то, что осталось на тарелке. Иногда мне хватало мужества сказать ей, что я не ведро для отходов. Но с тупыми, консервативным немцами это было все равно что совершить смертный грех. Кстати, я заметил, что у евреев такие же обычаи.) Еще Джо задевало, что я не получаю удовольствия от здоровой пищи, которую он мне приносил и к которой я даже не притрагивался.

Несмотря на то что мой друг был евреем, я заметил, что со своими он общается не очень охотно. Они наводили на него страшную скуку. Обычно он прерывал изысканную дискуссию (о психоанализе, к примеру) словами:

— Пошли сгоняем в пинг-понг.

За такое можно было схлопотать по морде от какого-нибудь гоя, но евреи-интеллектуалы никогда не пускали в ход кулаки.

Также Джо был полон сюрпризов. Однажды он пришел весь поглощенный Монтенем, известным французским писателем. (Его записная книжка полнилась цитатами из Монтеня.) Сейчас Монтень, хотя и ценится высоко, редко становится предметом обсуждения за столом. А вот Джо мог рассуждать о нем часами.

Однажды он попросил у меня карандаш, взял стул и начертал на стене моей студии: «Человек, который женится на своей любовнице, подобен тому, кто блюет в свою шляпу, прежде чем надеть ее на голову», — и подписал: «Монтень».

Джо много чего нацарапал на стене моей студии. Кое-что было из Селина. Например: «Мочился я на это с высокой колокольни». Джо обожал Селина, как и все мы. Однажды я удивил его, сообщив, что французы считают Селина антисемитом.

— Даже если он и не любил евреев, он был великим писателем, — сказал Джо. — Все равно я предпочту Селина всем этим еврейским простофилям, которые одарили нас всяким дерьмом.

Таким был этот Джо — сплошная откровенность. Я любил своего приятеля за отсутствие амбиций и за то, что он занимался самообразованием. Никогда не забуду тот день, когда он открыл для себя дзен. Он явился ко мне с книгой под мышкой, широко ухмыляясь, и сказал:

— Генри, вот оно! В этом есть толк. Это начисто отрубает всю иудейско-христианскую чепуху. Это заставляет тебя разуть глаза, рассмеяться и хорошенько пернуть. Почему я раньше об этом не узнал? Это спасло бы меня от многих мучений.

Так он продолжал счастливо щебетать. Затем однажды вечером, когда мы смотрели телевизор, он впервые увидел Алена Уотса и взглянул на меня с глубочайшим изумлением.

— А почему бы им в синагоге не завести себе таких парней? — спрашивал он. — Черт возьми, Генри, в жизни не встречал такого толкового парня. Так ты, говоришь, с ним встречался? Завидую. А я тут, значит, ношусь с этими недоумками актерами, психами и прочим дерьмом…

И тут он снова пускался в рассуждения о ничтожных актеришках, которые только и умеют, что считывать текст с подсказок, не допуская ни единой мысли в свои пустые башки.

Однажды повстречав Джо Грея, ты уже не мог забыть его — словно тебя прошибло током. В самом начале нашей дружбы он часто таскал меня на голливудские вечеринки. Что за скукотища! Но Джо вечно успокаивал меня:

— Подожди немного, скоро появятся горячие дамочки.

Смешно, но он мог подойти и заговорить с любым важным гостем на вечеринке. Западая на какую-нибудь мордашку, он тут же обещал ей работу и все богатства мира. В бумажнике у него всегда имелись визитки с именем и адресом. По ходу вечера он рассовывал свои визитки, словно лотерейные билетики. Я всегда удивлялся тому, сколько девчонок их сохраняли и начинали названивать по указанному телефону буквально на следующий день. Но Джо к тому времени уже, разумеется, забывал даже, как их зовут.

— Ванда? — переспрашивал он. — Ах да, ты такая блондиночка, да?

— Нет, — могла ответить она простодушно. — Я низенькая, полноватая брюнетка.

— Тогда иди в жопу! — отвечал он и вешал трубку. Разумеется, каждый раз, беря меня с собой, он устраивал мне настоящую пытку — я сгорал от стыда.

— Это мой друг, Генри Миллер, писатель. Ну, вы знаете — «Тропик Рака», «В мире секса»…

Человеку, к которому он обращался, такие имена и названия, как Генри Миллер и «Тропик Рака», были совершенно незнакомы, но он с большим удовольствием изображал несомненную осведомленность. Некоторые из них даже напоминали мне, что мы встречались где-то в Париже, Лондоне, Берлине или где-то далеко в Южной Америке — в общем, везде, где они никогда в жизни не бывали.

На таких вечеринках я обычно приставал к Джо с одним вопросом:

— А когда мы будем есть? И что мы будем есть? Джо быстро наворовывал мне жратвы.

— Что ты все о еде да о еде?! — приговаривал он при этом. — Я притащил тебя сюда, чтобы поглазеть на цыпочек. Только глянь на ту вон, с большими сиськами! Хочешь, я вас познакомлю?

— А ты ее знаешь?

— Естественно, нет. Но какая разница? К тому же ты известный писатель. Она будет только рада познакомиться с тобой. Да она просто описается от удовольствия. Уж я-то этих сучек знаю!

Но меня в Джо Грее интересовали не бабы, которых он подкладывал ко мне в постель, а его мнение о книгах, которые ему нравились. Над его камином выстроились в ряд и чарующе светили корешками лучшие книги, о каких можно только мечтать. Берясь за книжку, он заглатывал сразу и крючок, и грузило, и удочку и уже с ней не расставался. Он не просто делал пометки и выписывал целые абзацы из любимых книг — он тут же читал все книги, которые автор мог упомянуть по ходу дела. (Не знаю лучшего способа выбрать для себя стоящее чтение.) Между прочим, и это говорит в пользу Джо, я знал только еще одного такого человека, который коллекционировал и читал замечательные книги, Джона Каупера Повиса. Навестив его в Уэльсе, я тут же обратил внимание на полку с книгами передо мной, где стояли Гомер, Вергилий, Данте, Вийон, Рабле, Достоевский, Шекспир, Марло, Вебстер, древнегреческие драматурги, Овидий, Лукреций, Лонгин и другие. Я был очень удивлен и спросил (довольно нагло), перелистывает ли он их хотя бы. К моему вящему изумлению, он ответил:

— Ну что вы, Генри, я перечитываю их все каждый год. А главное — он читал все в оригиналах! Конечно, Повис был необычным человеком. Чтение и перечитывание классики не иссушало его, а наоборот, только увеличивало его любовь к жизни.

В Джо-читателе меня привлекало и его благоговение перед некоторыми писателями. Никогда не забуду, как он приступал к Ричарду Джефферису, автору «Истории моего сердца». Он таскал эту книгу с собой и совал ее всем подряд, хотели они этого или нет.

Помню, как он среагировал на первый прочитанный им роман Достоевского.

— Почему никто не сказал мне о нем раньше! — вскричал он. — Да это не писатель, это просто волшебник! Титан!

Но страннее всего было наблюдать, как он обрабатывает девушек, не выпуская из рук любимых книг. Как читатель уже, наверное, заметил, Джо считал баб тупыми созданиями. Мне нравилось смотреть, как он управляется с девушкой одной рукой, держа в другой Достоевского, к примеру. Если вдруг девушке случалось действительно любить книгу, которую Джо ей подсовывал, он был готов в буквальном смысле расцеловать ее попку. Вообще-то тупым бабенкам не полагалось любить Достоевского или Германа Гессе, другого любимца Грея.

Он привязывался к женщинам так же, как и к писателям и художникам. Просто невероятно, с каким жаром он мог превозносить достоинства новой шлюшки, на которую запал.

— Ты просто ее не знаешь, — говорил он. — Может, она и шлюха, но ей можно доверять.

— Что значит «доверять», Джо?

— Ну, то есть, если у тебя нет денег, нужна помощь, можно пойти к ней. Она поможет кому угодно. Я видел, как она отсчитала сотню баксов такому ублюдку, который и задницу-то ей лизать недостоин. Точно тебе говорю, в беде она настоящий друг. Она может даже бесплатно трахнуться, если, конечно, ты ей нравишься.

Другая могла понравиться ему, если она так же сходила с ума по здоровой пище, как и он. А третья — потому что любила собак.

— Между нами, — делился он, — я думаю, она с ними трахается. Заметил, как Байрон ее обнюхивает? Да, собак-то она любит, а кошек и птиц не выносит, представляешь?

Живя в этом сумасшедшем доме под названием «Голливуд», он познакомился с разными уродцами. Я имею в виду настоящих уродцев, которые выступают в шоу. Была одна карлица — она ему страшно нравилась, думаю, потому что она тоже любила читать.

Если Джо кого-то не любил (а не любил он обычно евреев, как это ни странно), то не выносил их и его пес Байрон. Я уже говорил, что Байрон был почти совсем как человек — он схватывал такие вещи, до которых ни за что бы не доперли тупые подружки его хозяина. Но вообще-то он был, конечно, скотиной — вечно пытался что-нибудь изнасиловать: ногу, мебель, дерево, хотя ни разу не спаривался по-настоящему. Это, конечно, ненормально, учитывая, что его хозяин и повелитель был большим знатоком женских прелестей. Как выяснилось позже, проблема заключалась в том, что Джо не считал окрестных сук достойными его пса. Многие наши друзья пытались подобрать Байрону подходящую пару, но так и не преуспели в этом. Джо говорил, что не променял бы Байрона даже на его копию, отлитую из чистого золота.

Когда Джо приходилось уезжать из города по работе, он жалел, что не может оставить трубку снятой, чтобы разговаривать со своим любимцем. Так, если вдруг Байрон при звуке его голоса лаял, Джо мог говорить с ним часами, на что не способен даже самый заядлый собаковод и кошатник. Иногда Джо элементарно не хватало денег на хорошую жрачку, но Байрона это не затрагивало — он всегда ел только самое лучшее и дорогое, и Джо это делало счастливым.

Однажды я встретил своего приятеля — он так весь и светился.

— Что случилось, Джо? — спросил я. — Чего это ты такой счастливый?

— Пойдем со мной, — сказал он. — Я просто прогуливаюсь по улице в надежде встретить одну дамочку, живущую в этом районе. Я тут флиртовал с ней…

Услышав слово «флиртовал», я просто не поверил своим ушам.

— Ну да, — продолжал он, — по-моему, она из таких… из романтичных. Ну, хорошо выглядит, одевается, воспитанная и все дела.

— Ну-ка, ну-ка, — приободрил его я, подозревая, что речь вдет о новой страстной влюбленности.

— Большего сказать не могу, — ответил Джо. — Боюсь, все уже кончено. Я ей не подхожу.

Он рассказал мне, как выяснил, что она возвращается домой по вечерам всегда в одно и то же время. Он выгуливал собаку и так наткнулся на нее — а она живет совсем рядом.

Однажды вечером, вместо того чтобы пройти мимо, поздоровавшись, он остановился и сказал:

— Привет, красавица, что-то ты рановато сегодня.

— А вам какое дело? — холодно отрезала она. — И почему вы шляетесь у моего дома каждый вечер?

— Потому что, — нашелся Джо, — я тебя хочу.

— Ах вот как, — спокойно ответила она, — можешь отсосать себе сам.

Такие слова его удивили.

— Разве так разговаривают с джентльменами? — спросил Джо.

— А где здесь джентльмены? — парировала она.

— Да ладно вам, леди, помягче, я же ваш сосед. Вы меня знаете?

— Нет, не знаю, — огрызнулась она. — Проваливай.

В это время откуда-то выскочил Байрон и встал на Джо лапами. Девушке собака понравилась, и она немного смягчилась.

— Красивый пес, — сказала она. — Откуда он у вас?

И тут Джо завел долгий рассказ, чтобы хотя бы удержать ее от немедленного бегства.

Девушка наклонилась, чтобы погладить Байрона. Джо же в свою очередь погладил ее по спине, а она сделала вид, что не заметила. Джо не растерялся:

— Почему бы нам не зайти ко мне на пару минут? Могу угостить чаем. Или чем ты хочешь?

К его удивлению, она не возражала, и, не успел он оглянуться, вот она уже в его квартире — изучает мои акварели, развешенные по стенам.

— Вы художник?

— Нет. Я снимаюсь в кино. Дублер. Иногда я дублирую Дина Мартина.

Вот, собственно, и все, что ему требовалось сказать. Беседа тут же перескочила на более интересные вещи. Разумеется, как и все остальные, услышав слово «кино», она растаяла. Джо не пришлось возиться с чаем — она глотнула чистого бурбона, обняла его и тут же нащупала член.

— Это было так легко, — сказал Джо.

— Ну и что потом — ты отымел ее по-быстрому?

— Нет. Я подумал — а пусть она попросит меня. Я велел ей прийти завтра. Вот увидишь, завтра она будет штурмовать мою дверь. Знаю я этих сучек. Она хочет не меня, а работу в кино. Я видел, как она изменилась в лице, когда я сказал про Дина Мартина. Она того и гляди думает, что я сперва оттрахаю ее, а потом сделаю звездой. Ну и дерьмо. Ничему они не учатся!

— И куда ты сейчас идешь?

— Да никуда. Просто выгуливаю Байрона.

Боюсь, что, пытаясь нарисовать как можно более полный портрет моего приятеля, я уделил слишком много внимания его недостаткам и слабостям.

Джо был одним из трех лучших моих американских друзей. Нет ничего такого, чего бы он не сделал для меня, попади я в беду. Всегда жизнерадостный, хоть и несколько взбалмошный, он умел яростно любить и ненавидеть. Для него не существовало полумер.

Многие считали себя его друзьями, но Джо был из тех, кто признает только двух-трех, а всех остальных держит за простых знакомых и собутыльников.

Если он с чем-то не соглашался, то наотрез, все переживал очень сильно, откровенно не любил лицемеров — ненавидел, когда говорят одно, а делают другое.

Женщинам он просто не доверял, а их тянуло к нему как магнитом. Джо считал, что огромная заслуга в этом принадлежит пластическому хирургу и его творению — красивому носу. Но я почему-то уверен, что и со старой своей картошкой он пользовался бы тем же успехом, потому что излучат тепло, энтузиазм и надежность. Он старался не обижать людей, а его мнение о себе как о целителе имело под собой основания. Все, с кем он вступал контакт, чувствовали, какие необычные вибрации исходят от этого человека. Даже его работодатели в кино признавали за ним это качество.

Он легко и сердечно смеялся и никогда не выказывал своего дурного настроения, а может быть, у него никогда его и не было.

Я часто говорил своему приятелю, что у него знахарский дар и ему следовало бы стать раввином, а не каскадером. Его способ лечения был необычным: он исцелял книгами. Он всегда носил с собой здоровенный блокнот с цитатами из прочитанных книг и, когда представлялась возможность, зачитывал оттуда что-нибудь нуждающемуся в исцелении. Если бы ему сказали, что этим же методом пользовались христианские миссионеры, он бы долго хохотал.

В общем, Джо был оригиналом — такого человека невозможно забыть, равно как и его пса Байрона. Люди спрашивали, как поживает Байрон, словно речь шла об общем знакомом, да и Джо относился к Байрону совершенно как к человеку.

Такое ухе мне выпало счастье — всегда иметь поблизости двух или трех друзей, на которых можно положиться. Даже если у тебя есть один хороший друг — это уже немало, тогда и нехватка денег — не такая уж беда. И когда я говорю «друзья», я имею в виду самых обычных людей, а не знаменитостей; людей, поражающих своей готовностью дарить, служить, помогать, явившись по первому зову. Почти всегда мои друзья обладали прекрасным чувством юмора. Они никогда не выступали в роли проповедников и советчиков, в них всегда была какая-то эксцентричность, ненормальность и напрочь отсутствовал эгоизм. Думаю, это можно назвать шутовством. В случае с Джо Греем неэгоистичность его проявлялась во всем, что касалось женщин, — и вовсе не оттого, что он их презирал, а оттого, что глядел на них как на дары свыше. Внешне могло казаться, что он обращается с ними как с животными, но мы-то знали, что это не так. Вовсе не «божественная дыра» делала его их слугой — он видел в них ангельскую сторону их существа. Он всегда старался защитить их от тех, кто может причинить вред и унизить. На свой особый манер он был рыцарем Круглого Стола. Инкогнито. Все друзья Джо действительно его любили — равнодушия в отношениях он не выносил. Побыв некоторое время профессиональным боксером, он иногда сносил самые невероятные оскорбления. В самом пылу ссоры, в баре, например, он мог схватить меня за руку со словами:

— Давай убираться отсюда! На улице я обычно спрашивал:

— В чем дело, Джо? Почему ты не врезал ему по морде? И он всегда отвечал:

— Потому что нельзя. И вообще нечего мараться о такого придурка. У него просто слишком длинный язык.

Позже, посмотрев один фильм, где Спенсер Трейси играет однорукого мастера джиу-джитсу, я оценил слова Джо, а также по-новому взглянул на себя, полностью полагавшегося на его привычку решать дело разговором, а не кулаками.

Один из самых ярких дней я провел с Джо в Биг-Суре. Боб Снайдер тогда снимал документальный фильм о моей жизни, и ему требовались виды Биг-Сура. Мы взяли с собой Мичио Ватанабэ, который жил тогда у меня в Пасифик-Пэлисадс. Я не был к тому времени в Биг-Суре уже около десяти лет. Маленький домик на Партингтон-ридж выглядел привлекательнее, чем когда-либо. Разумеется, мои спутники тут же влюбились в это местечко. А кто бы устоял? Ничего более похожего на Грецию нельзя себе даже вообразить. Мы провели там ночь, а по пути домой распевали старые песни. Даже Мичио, родившийся и выросший в Японии, уловил атмосферу. Прекрасный способ завершить прекрасную поездку. Этот последний визит сделал Биг-Сур еще более дорогам для меня. (Я говорю «последний», поскольку подозреваю, что дни моих путешествий уже в прошлом, равно как и дни моих трудов.)

Итак, Джо был дублером Дина Мартина, на некоторых фотографиях их просто не отличишь. Джо очень нравилось работать с Дином. Несколько раз он уезжал с ним за границу, в Мексику, — тогда Дин собирался снимать там фильм. Места это были опасные, но Джо нравились мексиканцы, а деньжата ему никогда не мешали. Поэтому вопреки предчувствиям он отправился в Мексику вместе с Дином, но через несколько дней вернулся в Лос-Анджелес. К моему изумлению, он пожаловался на плохое самочувствие и даже собрался к врачу. Я говорю о своем удивлении, поскольку Джо был здоров как бык, любил здоровую пишу, почитал доктора Билера и старался получать ежедневно необходимую дозу солнца и кислорода.

Думаю, что Дин уговорил его отправиться к собственному врачу-или личному доктору Элизабет Тейлор. Я пришел к Джо в тот же день, как он лег в больницу. Мне он показался совершенно здоровым. Когда я спросил, что у него болит, Джо затруднился с ответом — пробормотал что-то про нездоровую мексиканскую пищу.

А на следующий день мой друг умер — будучи замечательным примером прекрасного здоровья и joie de vivre[24], не дожил до пятидесяти лет.

Кажется, его последние слова были о Байроне. Позже я узнал, что пса взяла к себе одна из дочерей Дина Мартина. Да хранит ее Господь! И по сей день меня частенько спрашивают: «Что же сталось со стариной Байроном?»

Мой лучший друг

Хотите — верьте, хотите — не верьте, но это мой велосипед. Я купил его в Мэдисон-сквер-гарден по окончании шестидневной гонки. Он был сделан в Хемнице (Чехия) и принадлежал одному немецкому гонщику, судя по всему. От других гоночных велосипедов его отличало высокое расположение рамы.

У меня было еще два велосипеда американского производства, их я одалживал своим друзьям, когда им требовалось. Но на этом, купленном после гонки, никто, кроме меня, не ездил. Он был для меня чем-то вроде домашнего животного — кошки или собаки. А почему бы и нет? Разве он не был со мной во всех моих бедах и неудачах?

Да, тогда меня постигли все мучения первой любви. Как правило, ничего более ужасного в жизни не бывает. Мои друзья покинули меня (или я — их) один за другим. Я был заброшен и одинок. Не уверен, что родители знали о моем плачевном состоянии, но по крайней мере они догадывались: что-то меня угнетает. Этим чем-то была красивая девушка по имени Кора Сьюард, с которой я познакомился в старших классах.

Как я уже писал ранее, наша невинность простиралась до того, что мы и поцеловались-то всего раза два-три — на вечеринках и больше нигде. Хотя у нас у обоих дома были телефоны, мы никогда не созванивались. Почему? И сам не знаю. (Может быть, каждому из нас это казалось чрезмерной наглостью.) Мы писали друг другу, но нечасто: помню, каждый день, возвращаясь домой, я первым делом бросался к каминной полке, куда складывали письма, и почти всегда меня приветствовало пустое место.

Было время, когда я проводил большую часть времени в поисках работы; позже я отправлялся в кино или в театр (если мог себе позволить); но потом вдруг я забросил и это и вообще ничего не делал — только катался на велосипеде. Иногда не слезал с него с утра до вечера и без устали крутил педали. Иногда я наталкивался на участников шестидневных гонок в Проспект-парке, случалось, они разрешали мне задавать им темп по гладкой дорожке, которая вела из парка на Кони-Айленд.

Я обычно посещал все свои любимые места — Бенсон-хёрст, Улмер-парк, Шипшед-Бей и Кони-Айленд. И всегда, каким бы разнообразным ни был пейзаж, я думал о ней. Почему она не пишет мне? Когда состоится следующая вечеринка? И тому подобное. Никаких непристойностей, я не хотел даже переспать с ней или просто засунуть ей руку под юбку. Нет, эта волшебная сказочная принцесса оставалась неприступной даже в мечтах.

Я никогда не ездил в Гринпойнт, где она жила, и не разъезжал по улице в надежде увидеть ее, а укатывал вместо этого куда-нибудь далеко — в те места, что ассоциировались у меня со счастливыми днями детства.

Я думал о тех далеких временах с сожалением и тяжелым сердцем. Где они теперь-дорогие товарищи моей ранней юности? Проходят ли они через эту боль, как и я, — или, может быть, некоторые из них уже счастливо живут в браке?

Иногда, закончив читать хорошую книгу, я думал только о ее персонажах. Больше всего я размышлял о героях Достоевского, особенно из романов «Идиот», «Братья Карамазовы» и «Бесы». На самом деле они становились для меня не персонажами, а живыми людьми, населявшими мои мечты. Иногда, подумав о каком-нибудь абсурдном герое вроде Смердякова, я вдруг мог разразиться смехом только для того, чтобы, поймав себя на этом, быстро вернуть свои мысли к Коре, ибо отделаться от нее мне, одержимому, зачарованному, опустошенному безумцу, было не под силу. Наткнись я на нее случайно в одну из таких поездок, я бы, несомненно, лишился дара речи.

О да, иногда я получат от нее письма, обычно с какого-нибудь курорта, где она проводила летние каникулы. Послания были короткими, легкомысленными и, на мой взгляд, лишенными всякого чувства. Мои ответы вполне соответствовали ее письмам, если не учитывать тот факт, что сердце мое каждый раз разбивалось вновь.

Разбитое сердце! Как хорошо я прочувствовал, что это значит! Неужели все люди в этом возрасте проходят через такую боль? Неужели первая любовь всегда столь болезненна, неуклюжа и бесплодна, как моя? Или же я — особый случай, романтик чистейшей воды? Ответ на эти обращенные к самому себе вопросы был написан на лицах моих друзей. Как только я упоминал имя Коры, они моментально теряли ко мне всякий интерес.

— Все еще думаешь о ней? Тебе не надоело?

Подтекст в их реакции понятный — как можно быть таким дураком?

Пока мы неслись вперед (я и мой друг), я размышлял о своей ситуации снова и снова — как если бы доказывал теорему по алгебре. И ни разу я не встретил родственной души! Я был столь одинок, что начал называть велосипед своим другом. Я вел с ним долгие разговоры про себя и, разумеется, ухаживал за ним изо всех сил: каждый раз, возвращаясь домой, я переворачивал его и, вооружившись чистой тряпкой, полировал спицы и втулки, затем чистил цепь и смазывал ее маслом. Эта операция оставляла уродливые следы на плитах дорожки, из-за чего матушка жаловалась и просила подкладывать под колесо газету, прежде чем его чистить. Иногда, разозлившись, она говорила мне с сарказмом:

— Странно, что ты еще не берешь его с собой в постель. На что я отвечал:

— И брал бы, будь у меня нормальная комната и большая кровать.

Вот еще с чем мне приходилось мириться — с отсутствием собственной комнаты. Я спал в узкой спальне — отгороженной части передней, украшенной единственной шторой, чтобы не мешал ранний утренний свет. Читать мне приходилось за обеденным столом в гостиной. Еще я пользовался гостиной, чтобы послушать записи на фонографе. Именно слушая свои любимые записи в мрачной гостиной, я сильнее всего страдал по Коре. Каждая запись, вставленная в аппарат, только усиливала мою печаль. Больше всего меня трогал — приводя от исступленного восторга к чернейшему отчаянию — еврейский певец Сирота. Вторым шел Амато, баритон из Метрополитен-опера. А затем уже — Карузо и Джон Маккормак, любимый мой тенор-ирландец.

Я заботился о своем велосипеде, как кто-то может заботиться только о «роллс-ройсе». Если ему требовался ремонт, я всегда отвозил его в одну и ту же мастерскую на Миртл-авеню, возглавляемую негром по имени Эд Перри. Он очень осторожно обращался с велосипедами, сразу же проверял, не вихляют ли колеса, а иногда делал для меня ремонт бесплатно, потому что, как он говорил, никогда еще не видел, чтобы человек был так влюблен в свой велик.

Все улицы в городе делились на любимые и на те, которых я избегал. На некоторых улицах окружение и архитектура поднимали мне настроение. Были прямые улицы, другие уходили вверх или вниз, были улицы, исполненные очарования, и улицы, скучные до безобразия. (Кажется, это Уитмен сказал где-то: «Архитектура — это то, что ты делаешь с домом, когда смотришь на него».) Словно маньяк какой-нибудь, я был способен вести сам с собой изощренный внутренний диалог и в то же время обращать внимание на то, мимо чего я прохожу. С велосипедом дело обстояло иначе: я должен был соблюдать осторожность, чтобы не упасть.

В то время чемпионом в спринте был Фрэнк Крамер, которого я, разумеется, обожал. Однажды мне удалось продержаться позади него во время его быстрого пробега от Проспект-парка до Кони-Айленда. Помню, как он хлопнул меня по спине, когда я поравнялся с ним, и сказал: — Молодец парень, так держать! Этот день вписан в мою биографию красными буквами. На короткое время я забыл даже о Коре и предался мечтам о том, как буду мчаться однажды по Мэдисон-сквер-гарден вместе с Уолтером Раттом, Эдди Рутом, Оскаром Эггом и другими звездами трека.

Постепенно, все больше привыкая проводить целые дни на велосипеде, я терял интерес к своим друзьям. Велик теперь стал моим единственным другом. Я мог положиться на него, чего не скажешь о людях. Жаль, что никто меня не фотографировал с моим «другом» — многое бы отдал теперь, чтобы знать, как мы тогда смотрелись.

Много лет спустя, в Париже, я купил себе новый велосипед, но самый обыкновенный, с тормозами. На моем прежнем, чтобы замедлиться, требовалось сделать небольшое усилие ногами. Можно было бы, конечно, вывести тормоза на руль, но тогда я бы почувствовал себя девчонкой. Ездить по улицам города на высокой скорости было и опасно, и очень увлекательно. К счастью, машины тогда попадались редко, опасаться следовало только детей, играющих на улицах.

Матери умоляли своих отпрысков быть осторожными и внимательно смотреть, не несется ли по улице какой-нибудь сумасшедший на велосипеде. Другими словами, я вскоре стал настоящим бичом нашего района. Однако вместе с тем я был и примером для подражания: все дети поголовно осаждали своих предков, клянча надень рождения такой же велик, как у меня.

Как долго может болеть сердце и не разорваться? Не знаю. Знаю только, что я вошел в томительный период заочного ухаживания. Даже на свой двадцать первый день рождения — большое событие в моей жизни — я сидел поодаль от нее, сгорая от смущения, не в силах открыть рот и признаться ей в своих чувствах. Последний раз я увидел ее вскоре после этого, когда, набравшись смелости, позвонил в ее дверь, чтобы сообщить о своем отъезде на Аляску, где собирался стать золотоискателем.

Расстаться с моим любимым чешским велосипедом было почти так же сложно. Должно быть, я отдал его одному из моих приятелей, но кому именно — не помню.

Несмотря на то что мое сердце было разбито, я все же не потерял способности от души смеяться. Когда у меня водились деньги, я всегда ходил на водевили или проводил вечера на Хьюстон-стрит на эстрадных представлениях. Пародисты из этих шоу вскоре стали очень известны на радио и телевидении. Другими словами, я мог смеяться буквально над собой, эта способность и спасла мне жизнь. Я уже тогда знал эту известную строчку из Рабле: «Смех — лучшее лекарство от всех болезней». Могу сказать по собственному опыту, что это великая мудрость. Но сейчас смех столь дорог и его так мало, что неудивительно, что всем заправляют торговцы наркотиками и психоаналитики.

КНИГА ТРЕТЬЯ.

ДЖОУИ

Портрет Альфреда Перле, написанный с любовью, и несколько смешных эпизодов с участием противоположного пола.

Часть 1

Я называл его то Альф, то Фред, то Джоуи, а он обычно звал меня Джоуи, редко — Генри. Мы познакомились в 1928 году, во время моего первого приезда в Европу, благодаря моей тогдашней жене Джун, которая побывала в Париже за год до этого со своей любовницей Джин Кронски. Фред влюбился в Джин с первого взгляда — сразу потерял голову, как это обычно с ним случалось. Что касается моей жены, то он позже признался, что тогда о ней совсем не думал, она была для него «типичной центральной европейкой». Уж не знаю, что Фред под этим подразумевал.

Познакомившись с ним ближе за годы совместного проживания на вилле Сера, я понял, что его любили и даже обожали несколько довольно необычных женщин. Иногда он жил у них, а иногда они — у него, в маленьком отеле, которыми Париж славен и по сей день.

Для его отношений с женщинами было весьма характерно, что они все любили и обожали его, хотя этот закоренелый холостяк даже и не думал о браке. Зато он декларировал страстную влюбленность в каждую, хотя то, как он выражал свою страсть, обычно его и предавало.

С самого начала следует отметить, что Фред (или Альф, или Джоуи) был в некоторой степени негодяй, пожалуй, даже подлец, но очень милый. (Мне ни разу не повстречался человек, будь то мужчина или женщина, который бы его ненавидел.)

Он говорил, что родился в Вене, и всячески выражал свою любовь к родному городу. Странно, но мы с женой посетили Вену как раз в тот год, когда познакомились с ним в Париже. В то время (1927 г.) в Вене было мрачновато, да и сложно ожидать иного от города, пережившего великую войну. Он словно распадался на глазах. Дядя моей жены, бывший некогда полковником венгерских гусар, теперь развозил на велосипеде рулоны кинопленки по кинотеатрам, за что ему платили какие-то гроши.

Я уже писал выше о всяких насекомых, заполонивших Вену. Раньше я никогда не видел, чтобы клопы ползали по стенам в таком количестве, как в этом прославленном городе. И нигде больше я не сталкивался с такой ужасной, отвратительной нищетой. Спустя двадцать или тридцать лет я побывал в Вене еще раз с одним из своих друзей из Биг-Сура, уроженцем Вены. На этот раз все выглядело чуть лучше, но все равно болезненно напоминало о кварталах Бруклина, где я вырос.

Между двумя поездками я провел некоторое время в Германии. Здесь я узнал, что жители Вены (и вообще австрийцы) не очень-то ценятся немцами. О них обычно отзывались как о «ненадежных».

Я сделал это отступление о Вене, чтобы пролить свет на характер Джоуи, начав с его происхождения. Сам он рассказывал, что семья его принадлежала к цвету буржуазии. Он получил хорошее образование, а когда разразилась Первая мировая война, пошел на фронт лейтенантом. К счастью для него, в самом начале карьеры случилось вот что: его рота защищала от врага какую-то определенную позицию, им был отдан приказ «не стрелять, пока враг не приблизится на такое расстояние, чтобы можно было разглядеть цвет глаз противника». В то время ротой командовал Фред. По мере того как враг подходил все ближе, Альфа стремительно покидало мужество. Старший сержант вовремя это заметил, принял командование на себя, и это спасло роту от уничтожения. Фред, разумеется, был предан военному трибуналу и приговорен к расстрелу. Но его родители использовали свое влияние, и вместо того, чтобы встать к стенке, Фред отправился в сумасшедший дом. Войну он пережил в качестве психопата, а потом, после заключения мира, ворота лечебницы были открыты, и все больные ринулись на свободу. Тогда-то Фред и направил свои стопы в Париж. В детстве у него была гувернантка-француженка, и он достаточно хорошо знал французский, чтобы выжить. (Он также немного говорил по-английски.)

С этого момента и до моего приезда в Париж, где я остался на несколько лет, Фред вел сомнительное существование, свойственное любой артистической натуре. Именно в эти смутные дни он завел бесчисленные знакомства с самыми различными женщинами, которые в дальнейшем так и сыпались ему на голову из всех частей света.

Однако время, проведенное в лечебнице, не прошло даром для Джоуи: чокнутым он, конечно, не стал, но был очень эксцентричен. И мил. Говоря о любых его недостатках, все неизменно прибавляли — но как же он мил. Подозреваю, что именно в психушке Альф прочел все те хорошие книги, о которых позже любил поговорить. Естественно, к тому времени, когда я с ним сблизился, он уже имел прекрасное представление о литературе — немецкой, французской и английской. Среди его любимцев первое место принадлежало Гете — Фред мог цитировать его с любого места. Также он хорошо знал творчество многих известных французских писателей — и прозаиков, и поэтов. Он начал с Вийона, затем прочел декадентов девятнадцатого века и символистов — Вилье де Лиль Адана, Малларме, Бодлера, Рембо, всех известных романистов и эссеистов. Сэмюель Патнэм, филолог и переводчик, всегда почитался Перле как филолог от Бога. Что касается немецких поэтов, то мой друг был «на короткой ноге» с Шиллером, Гейне, Гельдерлином и другими. Разумеется, те, кто знал Джоуи, не придавали особого значения этим его познаниям и даже могли в них не верить, поскольку Джоуи в их глазах был лишь клоуном, всегда веселым и ярким, заставляющим смеяться до колик. Он мог почти со слезами на глазах цитировать Гельдерлина, а в следующую секунду уже реветь по-ослиному.

На его лице всегда светилась ироничная усмешка или благожелательная улыбка. (Недавно он прислал мне свое фото — такой же цветущий, не постарел ни надень.) Я видел его злым лишь однажды. Это было в Клиши, где мы вместе снимали маленькую квартирку. Он брился, а я, наблюдая за этой процедурой, дразнил его за какие-то мелкие проступки и грешки. Все больше входя во вкус, я вдруг увидел, как лицо приятеля потемнело. Видимо, в какой-то момент я задел его за живое, ибо, уронив бритву в раковину, он двинулся на меня. Я получил хороший удар в челюсть и рухнул прямо в ванну (пустую), приложившись еще и головой. Выбравшись оттуда, я принялся извиняться. Альф тоже извинился, вскоре восстановилось прежнее равновесие, и инцидент не имел повторений.

Да, теперь, воскрешая в памяти прожитые вместе годы, я постоянно вижу на его лице широкую улыбку. Можно назвать ее «венской улыбкой», как часто говорят о «японской улыбке». Как я уже говорил, Джоуи был, конечно, негодяем, прямо-таки подлецом или, как мы выражаемся здесь, в Америке, «настоящим сукиным сыном». (Но не забудем — очень милым, несмотря ни на что.) Где-то я (или он сам?) рассказывал, как мы ограбили нашего друга Микаэля Фрэнкеля на незначительную сумму. Эта блестящая операция была плодом совместных усилий. Пока я занимай Фрэнкеля сердечным разговором, Джоуи выуживал кошелек из внутреннего кармана его пиджака. Тот всегда снимал пиджак и вешал его на спинку стула, когда ему было жарко. В довершение всего мы повели незадачливого приятеля ужинать, чем повергли его в изумление, ведь он знал, что мы вечно на мели.

Когда я познакомился с Анаис Нин, Джоуи, естественно, поспешил влюбиться в нее по уши. Он закидывал ее красивыми письмами, в которых расписывал свою страсть: они были настоящими произведениями искусства — уж это он умел. Поначалу Анаис отнеслась к его домогательствам благосклонно, хотя и не принимала их всерьез. Но время шло, и голова у Фреда кружилась все сильнее. Никто из бесчисленного множества знакомых ему женщин не мог сравниться с Анаис: она словно пришла из другого, воздушного, бесплотного мира. Он решил написать о ней книгу — кажется, на французском. (Писать по-английски он начал, когда уехал на постоянное жительство в Англию.) К несчастью, Анаис не оценила представленную ей к прочтению рукопись. Почему? Альф был слишком откровенен, упоминал имена и обстоятельства, а это оскорбляло ее чувство приличия. По крайней мере так звучала официальная версия. Я, кстати, склонен верить, что ее действительно задела правдивость новоявленного романиста. Анаис, как известно всем, кто читал ее «Дневники», умела мастерски лукавить — назовем ее «выдумщицей». Думаю, что со мной она была более откровенна и честна, чем с остальными своими друзьями и знакомыми. Но, зная ее достаточно хорошо, не могу не отметить, что и мне она, наверное, навесила немало лапши на уши.

В любом случае Фред неожиданно «попал в немилость». Я использую такое выражение, потому что оно подходит Анаис — с ней ты либо в фаворе, либо нет. Она, словно какая-нибудь графиня, наделяла своим расположением и лишала его по собственному капризу. Иногда потерять ее благосклонность можно было из-за сущего пустяка, а восстановиться в ее глазах было так же сложно, как покорить гору Фудзи.

Фред, вложивший всю свою душу в книгу об Анаис, не собирался так легко сдаваться. Он придумал остроумный ход — разделил главную героиню книги на две: одна стала танцовщицей, другая — писательницей. Эта литературная хирургия потребовала от него немалых усилий, и он вновь принес свое творение на суд Анаис. На этот раз она была не просто оскорблена, но пришла в неистовство: бедный Фред был изгнан — без права на возвращение. (Надо добавить, что их дружба больше не возрождалась.) Но это скорее характеризует ее, чем его. Должен добавить, что позже Лоуренс Даррелл тоже вылетел из числа ее фаворитов, хотя он был даже более искусен и упорен, чем Фред, ибо сумел вернуть ее благосклонность не единожды, а несколько раз.

Думаю, Анаис так жестоко обошлась с Фредом потому, что не ценила в нем клоуна. В отличие от Уоллеса Фоули она не видела ничего общего между шутами и ангелами.

Хотя с первого взгляда саму Анаис часто принимали за ангела, должен сказать, что и она была страшно далека от этого. Она, мягко выражаясь, была созданием амбивалентным.

На этот раз неудача сломила Фреда, он больше не делал попыток возобновить отношения со своенравной дивой — просто сложил свои полномочия. Думаю, что как раз в это время к нам стал захаживать — всегда без приглашения — один мой поклонник, швед, удивительно неприятный тип. И что хуже всего, я не знал, как от него отделаться: он сидел и сидел, пока не опустошали последнюю бутылку.

Если ему случалось вломиться ко мне, когда в доме находился Альф, последний моментально отрывал от стула свою задницу, хватал берет и кидал через плечо:

— Увидимся завтра, Джоуи!

Так происходило раз за разом, прежде чем до моего шведского друга дошло. Однажды вечером, когда Фред в очередной раз поспешно вылетел вон, он повернулся ко мне и невинно спросил:

— Миллер, а чего это он сразу уходит, когда я прихожу? Он меня недолюбливает?

— Недолюбливает? — переспросил я. — Да он тебя просто не выносит. Презирает.

— Почему, Миллер? Я ему и двух слов-то не сказал.

— Потому что, раз уж мне приходится говорить это самому, ты ужасный emmerdeur. (Французское слово для «зануды».)

— И ты тоже так считаешь?

— Ну разумеется, — тут же ответил я. — В жизни не видел таких зануд.

Вы, может быть, думаете, что после таких откровений он дал мне по морде или встал и ушел?! Да нет же, вместо этого он просидел у меня еще минут тридцать, пытаясь выяснить, почему же он такой emmerdeur.

За всю свою жизнь я был знаком с тремя или четырьмя шведами, и все они были ужасно, невыносимо скучны. С одним из них, известным поэтом, который переводил на шведский язык французских символистов, мы обменялись парой писем, и вдруг он написал, что собирается приехать повидать меня, спрашивая, где бы нам встретиться. Я назвал ему кафе на углу бульвара Сан-Мишель и улицы, которая ведет к Пантеону, назначив встречу на четыре или пять часов дня. Я с нетерпением ожидал нашего очного знакомства, принимая во внимание его литературную репутацию. Тем не менее уже через десять минут общения меня от него просто тошнило. Я мог думать только о том, под каким бы предлогом смыться поскорее. Наконец я незамысловато соврал, будто лишь сейчас вспомнил, что назначил другую важную встречу на этот же день и на этот же час. Я вскочил, пожал шведу руку, попрощался и был таков. Помню, как завернул за угол, пошел к Пантеону, но потом свернул на другую улицу, боясь, что ему может взбрести в голову преследовать меня. На этом мое общение со шведами закончилось…

В конце концов, когда я прожил в Париже год, у меня случился приступ тоски по дому. Я уж было собрался посылать родителям телеграмму в Бруклин с просьбой о деньгах на дорогу домой, но у меня не оказалось ни сантима, чтобы заплатить хотя бы за подпись. Помню, как сидел на террасе кафе «Ле Дом», царапая записку для Фреда, которую потом бросил в его почтовый ящик. В записке я спрашивал, не знает ли мой друг кого-нибудь, кто бы мог одолжить мне денег на поездку домой.

Через удивительно короткий промежуток времени Альф явился в кафе, сел рядом со мной и сказал:

— Джоуи, ты никуда не поедешь. Я тебя не пущу. Лучше выпей-ка еще «Перно». Это чувство мне знакомо, оно пройдет, нужно просто выбросить эту глупость из головы.

Так мы сидели, выпивали и вскоре уже заговорили о другом, может быть, о его любимом Гете и его автобиографии «Поэзия и правда». К концу разговора Альфа осенила блестящая идея — он устроит меня на работу в американскую газету в Париже, «Чикаго трибюн», корректором.

— Мне будут платить? — спросил я, вспомнив свой последний опыт преподавания английского в лицее в Дижоне.

— Конечно, будут, — ответил он, — немного, но это поможет тебе удержаться на плаву.

На этом мы и расстались.

Вскоре я арендовал печатную машинку и взялся за «Тропик Рака».

С этого момента вся моя жизнь пошла по-другому. Я посмотрел на французскую жизнь новыми глазами. Как бы плохо тут ни было, здесь никогда не бывало так паршиво, как в Америке. Я даже начал читать по-французски в свободное время. Не знаю, как мне это удавалось, учитывая, что мой разговорный французский был просто ужасен.

В любом случае мне повезло, и я наткнулся на «Мораважин» Блеза Сандрара. Живо помню, как читал каждый вечер понемногу в кафе «Де ля Либертэ», возле Монпарнасского кладбища. К моему удивлению, Фред, который уже читал Сандрара, не испытывал к нему особенной любви, равно как и Анаис. Я же считал его настоящим титаном среди современных французских писателей. К каждому знакомому французу я приставал с вопросом — читали ли вы Сандрара? Со временем я прочитал фактически все, что он написал. Иногда мне казалось, что я сойду с ума, продираясь через очередной пассаж, словно написанный редактором словаря. Но в этом и заключалось очарование Сандрара — он заимствовал лексику у всех возможных профессий и социальных слоев.

Впрочем, оставим Сандрара на минутку. Поговорим о нем позже, когда я буду рассказывать о том времени, когда я уже закончил «Тропик Рака». Сейчас же я хочу обратиться к другому зануде — на этот раз американцу, из Топеки, штат Канзас. Он считался экспертом в рекламном бизнесе, по крайней мере в Америке. Напыщенный, хвастливый, тщеславный и бог знает какой еще… Я видел его лишь однажды, недолго, на каком-то приеме, где познакомился с его женой, очаровательной писательницей. Она к тому времени уже выпустила несколько книг, среди них — биографию моего любимого американского писателя Шервуда Андерсона. Мы с ней отлично поладили. Однажды я спросил ее, не захочет ли она отужинать chez nous[25], отрекомендовавшись отличным поваром. Она обрадовалась, но тут же добавила:

— Можно я приду с мужем? Думаю, вы с ним пару раз встречались.

И она назвала его имя. Я действительно его помнил и, ставя Фреда в известность об ужине, добавил:

— Покажем ему класс!

С первого же взгляда на ее мужа Фред невзлюбил его всей душой. Хотя он — был американцем и нашим гостем, внешне он походил скорее на Эрика фон Штрокхайма — высокомерный грубиян, который воображает, что разбирается лучше всех в чем угодно.

Я извинился и вышел, чтобы проверить gigot d’agneau[26], которого готовил на ужин. Фред вскоре присоединился ко мне. Вдруг он прошипел, хватаясь за бутылку:

— Это все, что осталось?

И тут нам обоим пришла в голову идея — нассать в графин и подать этому ублюдку в качестве аперитива. Мы были уверены, что придурок американец не увидит разницы. Разумеется, мы были скромны и написать в коньяк не так уж много.

Итак, мы сели за стол, и прежде, чем приступить к главному блюду, я налил немного коньяку в стакан нашего гостя и буквально по капле в остальные стаканы. К еде у нас имелось еще чудесное марочное вино.

Мы следили за его лицом, когда он опрокинул в себя напиток. Конечно, его передернуло, но он не сказал ни слова о странном вкусе. Вскоре мы уже вовсю болтали, разделываясь с gigot. Его жена завела разговор об Андре Бретоне, лидере сюрреалистского движения. Неожиданно ее благоверный повернулся ко мне и спросил прямо:

— Что это за сюрреализм, о котором все тут талдычат? Кто такие эти сюрреалисты?

Вежливо и совершенно невинно я ответил:

— Сюрреалист — это тот, кто мочится в ваш напиток, прежде чем подать его на стол.

Он изменился в лице, ибо мгновенно понял подтекст моего высказывания. (К тому же у Фреда на лице расцвела недвусмысленная улыбка Чеширского Кота.) Ничем не выдавая своих чувств, он попросил трость и фетровую шляпу, тяжело поднялся, пожелал нам спокойной ночи и ушел. Это был единственный зануда, с которым я обошелся резко. Смешно еще и то, что его супруга вовсе не почувствовала себя оскорбленной, наша выходка ее развеселила.

Эта маленькая шутка — дурная шутка — была, наверное, рудиментом моих первых дней в Париже. Хотя Вторая мировая война надвигалась и ее приближение чувствовали почти все, пока хватало времени на маленькие игры. Наверное, именно из-за угрозы, которая нависала над головой, люди, особенно артистического склада, бросались в самые невероятные начинания. Дадаизм цвел около десяти лет, прежде чем мы с Фредом попытались начать новое движение, которое окрестили «новый инстинктивизм». Это было скорее движение против всего. Кажется, я где-то упоминал, как Джоуи задумал огласить его (или нашу) сумасшедшую задумку в серьезном литературном журнале Сэмюеля Патмэна «Нью ревью». Это было что-то вроде плохой шутки, типичной для того времени.

Кажется, я жил в Париже уже третий год и вовсю писал «Тропик Рака». Наконец я его закончил. Однако я понимал, что до публикации роман следует отредактировать, по-особому отделать. Я безуспешно искал редактора. Об Анаис Нин речь даже не шла — за такую книгу она бы не взялась. Однажды, возможно, по его собственному предложению, я обратился за помощью к Фреду, и он незамедлительно согласился. Мы все еще работали корректорами в парижском издании «Чикаго трибюн», что означало занятость с восьми или девяти вечера до двух или трех ночи, после чего мы в течение часа добирались до дома. Во время «перерыва» в полночь мы все, кроме типографов, отправлялись выпить в кафе «Труа Кадэ» на улице Лафайет.

Не помню почему, но мы решили редактировать «Тропик Рака» по вечерам в том же кафе. Выбор оказался удачным, потому что после нескольких заседаний мы обнаружили, что за нами внимательно наблюдает какой-то карлик, который ежедневно посещал кафе в то же время. Однажды мы завязали с ним разговор. Мы вскоре узнали, что он: а) билингва и б) глуповат, а значит, его легко надуть — например, заставить платить за нас в кафе. У них с Фредом быстро установилось полное согласие. Пусть наш новый приятель был скучноват, зато он получил филологическое образование, знал все о сюрреалистах — писателях и художниках — и даже умудрился свести личное знакомство с Андре Бретоном. Мы с Фредом, разумеется, считали себя ближе к дадаистам. Обсуждая втроем мою рукопись в кафе, мы смотрелись как трио комедиантов, разучивающих новую пьесу. Казалось, что мы ничего не делаем — только смеемся, шутим и пьем. Тем не менее день, когда мы закончили эту работу, чудесным образом наступил. Чувства у нас были смешанные: с одной стороны, удовлетворение и радость от сделанной работы, а с другой стороны, грусть от того, что нашему союзу предстояло распасться. Карлик отнесся к этому проще всех. Он сказал, что мы можем встретиться как-нибудь в цирке «Медрано», где он выступает с бразильскими обезьянами.

Три или четыре года спустя после выхода в свет «Тропика Рака» Фред опубликовал две книги на французском. Одна называлась «Пограничные чувства», другая — «Квартет в ре мажоре». Ни с одной из них я помочь ему не мог. Единственное, что было в моих силах, так это прочесть их и высоко оценить, несмотря на свой жалкий французский. Альф говорил, что написал их еще давно (в Германии), думаю, это были его первые писательские опыты. Конечно, бестселлерами они не стали, но автор получил прекрасные критические отзывы в прессе и восторженные замечания от некоторых лучших французских писателей.

Где-то между двумя этими событиями я написал памфлет, который должен был помочь ему выбраться из нищеты. Он назывался «Что вы собираетесь делать с Альфом?». Мы разослали листовки и письма с рассказом о его тромбоцитах некоторым выдающимся французским и английским писателям. Мы надеялись собрать средства Фреду на поездку куда-нибудь на Ибицу, в более мягкий и солнечный климат. К нашему изумлению, среди прочих пожертвований мы получили деньги от Андре Жида и Олдоса Хаксли. Здесь я должен признать, что сыграл со своим товарищем злую шутку. Поскольку ответные письма адресовались Генри Миллеру, я сам же их и вскрывал. Вечно пребывая в финансовом кризисе, я не постеснялся стибрить кое-что из этих пожертвований, клянясь себе, что все возмещу, как только встану на ноги. (Чего так и не случилось за время моего пребывания во Франции. Я хорошо помню, как вернулся в Нью-Йорк из Греции без единого гроша в кармане. В самом деле, первое, что я сделал, войдя в номер отеля, — позвонил одному из старых приятелей и попросил у него в долг пару баксов.)

Надо сказать, к моему воровству Фред относился нормально. Он, наверное, сделал бы то же самое на моем месте. Он был мне очень благодарен за еду, что я делил с ним, воцарившись на вилле Сера.

Где-то в это время (или это было уже после публикации «Тропика Рака», которая затянулась на год или даже два) мне написал из Греции Лоуренс Даррелл. Он был совершенно очарован «Тропиком» и жаждал поскорее со мной повидаться.

Так они поступил. Фред был у меня, когда Лоуренс приехал, и мы все трое чудесно поладили. Хотя в своих поздних писаниях Даррелл стал вдруг очень сложным, по характеру и поведению в этот момент своей карьеры он был веселым, сильным дада-сюрреалистом, таким же сукиным сыном, как и мы с Джоуи. Когда Даррелл начинал смеяться, он мог заразить хохотом целый театр. Несколько раз нас просили покинуть кинозал из-за него. (Да уж, тогда мы любили эти срежиссированные сюрреалистские акции — пойти в кино и неожиданно начать с шумом открывать коробку с едой, передавать друг другу бутерброды, откупоривать бутылку красного вина и громко разговаривать.) В такого рода приключениях на высоте всегда оказывался Джоуи. Например, если мы втроем, отправившись на прогулку, случайно оказывались поблизости от комиссариата или полицейского участка, Джоуи вдруг срывался с места, взлетал по лестнице в участок (дверь которого обычно была открыта) и орал во всю глотку:

— Je vous emmerde tous! Salauds! Imbecils![27]

Затем он несся вниз, знаками приказывая нам следовать за ним, что мы и делали не спеша и, наконец, воссоединялись на углу, где он уже спокойно покуривал свои любимые «Gaulois Bleu»[28]. В то время и, полагаю, еще много, много лет спустя обычные граждане, особенно молодежь, ненавидели и презирали французскую полицию. Полицейских набирали в основном из верхней Оверни, и в глубине души они так и оставались крестьянами. Поступать, как Джоуи, было все равно что проходить сквозь строй. Он делал это, чтобы выпендриться, чтобы показать, что хоть он и не costaud[29], но все равно бесстрашен, как тигр. К тому же он по французскому обычаю презирал парижских полицейских. В дополнение к своему облику шута, фигляра, умницы и bon copain[30] Джоуи был еще и сумасбродом. Все то время, что Даррелл с женой оставались в Париже (год или два), наша жизнь была похожа на ежедневное гала-представление. Странно (а может быть, и не странно), но Анаис никогда не участвовала в этих буйных soirée[31]. Во-первых, она не любила пить. (Ее было легче склонить к опиуму). Во-вторых, как я, кажется, уже говорил, она не выносила вульгарности, а иначе как этим словом наши вечеринки и не охарактеризуешь. Между прочим, бросалось в глаза, что жена Даррелла тоже не принимает в них участия. Ее участие грозило бы нам катастрофой: оба супруга, люди с горячим нравом, не преминули бы наброситься с кулаками друг на друга.

Один такой вечер я не забуду никогда. Кажется, нас было всего трое. Я приготовил ужин, а остальные взяли на себя снабжение вином и коньяком. (В таких случаях мы пили только лучший коньяк.) Это было время, когда только-только поднималась суматоха вокруг Гитлера. Иногда мы с Джоуи слушали его выступления в публичных местах — по радио, разумеется. Надо признаться, это нас страшно развлекало, особенно отвратительный немецкий Гитлера. По дороге домой Джоуи великолепно передразнивал его манеру говорить.

Итак, в тот самый вечер, о котором речь, на вилле Сера, Даррелл подстрекал Джоуи, подливая ему ликера и гогоча над каждой его глупой шуткой. Вдруг Джоуи сбил бутылку, разбил пару стаканов и стал еще более гротескно выглядеть, чем когда-либо, — почему-то он был босиком. Когда случилась эта неприятность, он вначале не понял, что пол теперь усыпан битым стеклом, а понял только, когда заметил кровь, идущую из порезов на ногах. От этого Альф еще больше развеселился и как будто поглупел. Продолжая скакать вокруг стола, он начал еще и петь по-немецки, то и дело прикладываясь к вину, к коньяку, ко всему, что попадалось под руку. Теперь, к нашему изумлению, он исступленно пародировал Гитлера. (Кстати, цивилизованные люди вроде нас даже и не подумали остановить кровь или попросить его прекратить свои сумасшедшие танцы. Даррелл и я валялись к этому времени в истерике от хохота. Мы и думать забыли о порезах приятеля и хлещущей крови.)

— Еще, еще! — орали мы.

Теперь он цитировал немецкую поэзию — и плохую, и хорошую. Мы затянули вместе «Die Lorelei»[32], а затем и другие немецкие песни.

Наконец Джо упал на кровать, его ноги были в крови — словно его распяли. Даррелл отправился домой, а я пошел спать в соседнюю комнату. Разгром был ужасный — недоеденный ужин, битое стекло, бутылки на полу и следы крови повсюду.

Я проснулся в шесть утра, услышав, как Джоуи проходит через мою спальню в ванную комнату. Он двигался так, словно не может понять, где находится.

Он бормотал что-то о том, что его вырвало и что он упал с дивана в собственную блевотину. Наутро, когда femme de menage[33] пришла убираться, ее охватил ужас. Она сказала, что всегда считала меня джентльменом, но такого свинарника, о нет, такого она еще в своей жизни не видела. Я задобрил ее, дав хорошие чаевые, и она успокоилась. (С французами всегда так — не важно, что случилось, пара франков способна творить чудеса.)

Сегодня, после ужасной резни Второй мировой войны, кажется невероятным, что Гитлер — монстр, чудовище! — мог подарить нам такой славный вечер. Сложно поверить, что когда-то его воспринимали просто как дурную шутку. Но такова жизнь, увы.

Часть 2

Когда книга Альфа «Пограничные чувства» вышла в свет и обсуждалась в литературных хрониках, он получил чудесное письмо от Роже Мартена дю Гара, писателя, которого боготворил. Это было именно то признание, которого мой друг жаждал и заслуживал и которое ввергло его в настоящий экстаз.

Он больше не жил в «Отель централь», а гостил теперь у нашего общего друга Эжена Делакура. Эжен одинаково высоко ценил нашу с Фредом писанину. Он был во всех отношениях хорошим парнем, правда, совершенно без чувства юмора. В лучшем случае на его губах мелькала слабая улыбка, зато это был добрый, симпатичный и очень щедрый человек.

В придачу к этим добродетелям у него имелась черноволосая любовница Ариадна, которая, кажется, была скульптором. Мы вчетвером частенько ужинали в каком-нибудь скромном ресторане, а затем отправлялись в кино или любимое кафе. Эжен, разумеется, платил за всех.

Однажды вечером он сообщил нам в своей обычной печальной манере, что у него умер дед и что он уедет утром на похороны, которые состоятся на юге Франции. Поездка туда могла занять три или даже четыре дня.

Услышав эту печальную новость, Фред тут же сказал, что переедет на это время ко мне.

— Зачем? — изумился Эжен.

— Чтобы избежать двусмысленности, — ответил Фред.

— Чепуха! — воскликнул Эжен. — Я хочу, чтобы ты оставался и присмотрел за Ариадной.

— Ты уверен, что мне можно доверять? — осведомился Фред.

— Ну что ты несешь? Конечно, я доверяю тебе. Nous sommes des amies, quoi.[34]

На этом и порешили. На следующий день рано утром Эжен уехал на юг Франции, а вечером Фред уже лежал в постели со своей черноволосой подопечной. На третий день вечером Фред явился ко мне на виллу Сера вместе с ней же. Оба были страшно довольны собой и только расстраивались, что не додумались до этого раньше.

Мы немного поболтали, Ариадна села на тахту в моей студии, прислонившись спиной к стене. Мы пили холодное белое вино, и все трое становились все более и более amoureux[35]. Неожиданно я наклонился к ней и запечатлел на ее губах несколько теплых поцелуев. Она с жадностью откликнулась, погрузив свой язык в мой рот. Фред потушил свет, и мы оказались в темноте. Через несколько минут мне надоела эта ее дырочка, и я решил проникнуть в другую. Добравшись до места назначения, я обнаружил там нечто твердое и волосатое. Оттуда отозвался слабый, но радостный голос:

— Это я, Джоуи!

Мы все трое разразились смехом и оторвались друг от друга.

Снова включив свет, мы тут же решили, что попробуем еще раз в более естественной обстановке. Моя спальня находилась рядом со студией. Мы решили трахнуть ее по очереди, и Ариадна согласно улыбнулась. Оставался один вопрос — кто вставит ей первым?

Джоуи считал, что это право принадлежит мне, поскольку они были у меня в гостях. Я решил не соревноваться с ним в благородстве, и мы с Ариадной отправились в мою двуспальную кровать. Поскольку одежды на ней было и так немного, я быстро обнажил ее великолепное, гибкое тело. Мы обнимались, целовались и ласкали друг друга, шалили, как только могли, но впервые в жизни мой дружок забастовал. (Может быть, потому что это все было слишком facile![36]) Наконец я сдался и позвал Джоуи из студии, он примчался рысью. Я признался, что оказался полным импотентом, и предложил теперь ему попытать удачи. Он тут же запрыгнул в кровать и взгромоздился на Ариадну.

Тем не менее через десять минут я услышал, как он зовет меня. Я вошел в спальню и обнаружил его удрученно лежащим рядом с девушкой. Он тоже был вынужден признать свое поражение.

Вместо того чтобы устраивать по этому поводу трагедию, мы все оделись и отправились в «Купол», чтобы выпить и перекусить. Ариадна отнеслась к происшествию очень просто: она сказала, что такое иногда случается даже с женщинами.

— Кстати, — добавила она, — Эжен возвращается завтра утром, я получила от него письмо.

Два дня спустя Фред явился ко мне в восемь утра — для него это рано.

— Можно воспользоваться твоей ванной? — спросил он.

— Конечно, — ответил я, глядя, как он бежит туда вприпрыжку. Едва он скрылся в означенной комнате, во входную дверь громко постучали. Я открыл, и как вы думаете, кого я перед собой увидел? Правильно, Эжена. Я открыл рот, чтобы сказать:

— Bonjour! — но он прервал меня:

— Où-est-il? (Где он?)

Я пожал плечами, не сразу сообразив, о ком идет речь. Он грубо оттолкнул меня, проследовал через спальню прямо к ванной и распахнул дверь. Там сидел трясущийся от страха Джоуи. Затем последовало восклицание Salaud![37] и такой звук, словно кого-то ударили в пах. Затем полились другие эпитеты, сопровождаемые ударами и пощечинами. Теперь, насколько я слышал, Эжен бранил Альфа за то, что он не защищается.

— Трус! — ревел он, и снова — бум, бум. Звучало это устрашающе, но я не решался прийти на помощь Фреду, боясь, что часть наказания обрушится и на меня — ведь не могла же Ариадна заложить одного только Фреда?!

В любом случае вскоре Эжен вышел из ванной, прошел мимо меня без единого слова и исчез. Через несколько минут вылез и Джоуи, довольно потрепанный, но с усмешкой на лице.

— Как ты мог терпеть побои и не защищаться? — тут же набросился на него я.

Он снова улыбнулся, на этот раз глуповато.

— Я даже и не пытался, потому что я это заслужил.

— То есть ты стоял руки по швам и изображал из себя боксерскую грушу?

— Именно. Я виноват. С друзьями так не поступают. Так что я заслужил каждый удар, и мне теперь даже лучше. Это как бы очистило мою совесть.

На этом вопрос был закрыт. Я даже забыл его спросить, где он теперь собирается ночевать. (Я не мог предложить ему остаться у меня, рискуя навлечь на себя гнев Анаис.)

Чем больше я размышлял об этом — о том, что Джоуи отказался защищаться, — тем больше я восхищался им. Мы все принимаем побои в нашей жизни, но мало кто делает это охотно. Он был чертовски прав, говоря, что наказание очистило его совесть. Оставалась только одна так и не разрешенная загадка: почему Ариадна выдала Фреда, а меня нет? Пожалела чувства обманутого бедняги? Или хотела сохранить нашу многолетнюю дружбу с Эженом? Никто не знает, что движет женщиной в ее поступках. Мужчины считают, что особы противоположного пола вероломны, как кошки. Мужчины тоже вероломны, однако они приобретает это качество вместе с жизненным опытом, тогда как женщины словно бы рождаются такими. В самом Джоуи тоже было что-то кошачье: женщины любили его, обожали, помогали ему, но всегда в глубине души чувствовали, что ему нельзя доверять. Он развлекался сними, ласково стягивал с них трусики и использовал их — а они по какой-то невероятной причине совершенно не возражали. Его постоянная лесть словно бы успокаивала их. К тому же нет никакого секрета в том, что женщины — легкая добыча для негодяев, лжецов и подлецов. Они могут отказать хорошему и честному человеку, который заслуживает их, но позволят соблазнить себя первому же проходимцу. И это еще не все — их поведение иногда шокирует даже больше, чем повадки мужчин: женщина, которую все считают воплощением добродетели, на поверку может оказаться похотливой сукой — и даже хуже, тайной проституткой. У нее может быть какой-нибудь порочный заскок — ей нравится трахаться только в определенных позициях и определенным образом. И все это, заметьте, скрывается под маской добропорядочной жены и нежной матери. И, Господи Боже мой, иногда она действительно является и тем, и другим.

Разумеется, есть много мужчин, в такой же мере практикующих обман и вероломство, но они не так искусны, как женщины: они чаще изменяют себе и более беззаботны.

Почему человек, которому наставили рога, выглядит таким смешным в наших глазах? Рэмю, известный французский актер, играл эту двойственную роль виртуозно. Он был одновременно и наивен, и смешон, и по-шекспировски трагичен.

Не думаю, чтобы Фред когда-нибудь страдал из-за разбитого сердца. Разве что в совсем юном возрасте, но не в зрелости. Проблема в том, что он никогда ничего не рассказывал о своей юности. Иногда создавалось впечатление, что у него и вовсе не было такого периода в жизни. Как будто он сразу отправился из университета в армию, а оттуда — в психушку. Там-то, я думаю, он и прочитал столько книг, поскольку исконная любовь немцев к чтению заставила их набить книгами даже лечебницу для сумасшедших. Я почти уверен, что именно там он узнал Гете — «Разговоры с Эккерманном», «Поэзия и правда», «Итальянское путешествие», может быть, также «Фауста» и «Вильгельма Мейстера». В подвыпившем состоянии, изображая из себя шута, он часто цитировал: «Das ewige Weibliche zieht uns immer hinein»[38]. Он произносил эту фразу с той же потешной торжественностью, с какой Иисус мог бы цитировать «Золотое правило».

Сыпать подобными цитатами Альф мог, засунув одну руку под платье своей девушке и теребя ее клитор. Или сидя на толчке в туалете! В его выходках и шалостях было что-то изысканное. Вы, конечно, слышали о людях, способных предать родную мамочку за еду или пару новых носков? Более того, многие из них вовсе не вызывают у вас чувства отвращения — даже наоборот. Именно поэтому я все время возвращаюсь к гармонии между кошачьей натурой и бессовестностью. Лично я больше всего презираю в кошках то, как они ластятся к тебе, трутся о ногу или мягко и ласково мурлычут — словно бы лестью выманивая у слепого человека немного деньжат.

Говоря об этих его кошачьих повадках, хочу подчеркнуть еще раз, что, как бы низко Джоуи ни падал, он всегда оставался милым парнем и другом. Он умел одновременно ласкать и грабить. Возможно, в немецком отношении к австрийцам, особенно жителям Вены, есть что-то справедливое, когда они говорят, что «им нельзя доверять». То же самое обычно болтают об итальянцах — они улыбаются тебе, вонзая нож в спину, — но итальянцы тоже из тех, кто умеет нравиться, поэтому им все прощают. Туристы (особенно женщины) любят рассказывать, какие ужасные в Италии мужчины, способные ущипнуть женщину за задницу, даже если она идет под ручку со своим мужем. Но снова повторяю, нужно всегда помнить: женщины втайне наслаждаются тем, что их щиплют за попку, и особенно так ловко, как это делают поднаторевшие итальянцы.

Спустя месяц или два после публикации «Тропика Рака» в печати появился отзыв, написанный не кем иным, как моим любимым писателем — Блезом Сандраром. Рецензия появилась в маленьком журнале «Орбс», возглавляемом одним из самых преданных почитателей Сандрара. И на следующий день после этого Сандрар с приятелем явились с визитом на виллу Сера. К своему ужасу, они обнаружили на моей двери напечатанную (или скорее написанную от руки) записку, которая гласила: «Не беспокоить! Гений за работой!» Сандрар воспринял приказ спокойно и вознамерился меня не беспокоить, но его друга такая наглость привела в ярость — он хотел даже выломать дверь.

Через неделю Сандрар пришел один. На этот раз я тут же отозвался. В тот момент у меня был Фред, у нас снова кончилась выпивка, и мы сидели без гроша в кармане, зато и не втянутые ни в какие подозрительные дела. Я прямо объяснил Сандрару ситуацию, зная, что он все поймет. Мы рационально поделили то малое количество коньяка, что еще оставалось, и прилежно растянули свои крошечные порции на время трехчасового разговора с Сандраром.

Какой замечательный вечер мы провели, разговаривая обо всем на свете и особенно — о его приключениях в самых разных уголках мира!

Помню, меня удивили в его словах две вещи. Во-первых, его неприязнь к Марселю Прусту, во-вторых, любовь к Реми де Гурмону — и как к человеку, и как к писателю. Блез рассказал нам об одном странном случае, который остался в моей памяти. Дело в том, что де Гурмон — прокаженный — мог выходить из дому только по ночам. Однажды вечером, проходя по одному из известных парижских мостов, Сандрар узнал фигуру, склонившуюся над парапетом и недвижно рассматривающую свое отражение в воде. Он пригляделся внимательно и убедился, что это один из двух людей, которыми он тогда восхищался больше всего (вторым был Жерар де Нерваль). Блез видел достаточно фотографий Реми де Гурмона, чтобы не ошибиться.

Не желая навязываться своему кумиру, Сандрар беспечно подошел к де Гурмону так, что мог коснуться его, тоже наклонился над парапетом и уставился в Сену. Ему очень хотелось заговорить с де Гурмоном, но он был слишком стеснителен, чтобы представиться. Поэтому он начал говорить с собственным отражением в воде, но о вещах, которые, как ему казалось, должны были заинтересовать его кумира и дать ему понять, что разговор идет о нем самом. Думаю, он заговорил об авторах, про которых де Гурмон писал в своей не очень известной книге о латинских писателях. Не помню, ответил ли ему что-нибудь де Гурмон, но по крайней мере он не ушел. Этот случай хорошо характеризует Сандрара. Искатель приключений, он в то же время был одним из самых чутких и чувствительных людей, каких я вообще встречал.

Вечер продолжался самым приятным образом, наполненный рассказами Сандрара, тогда как мы с Фредом слушали, разинув рты, не в силах оторваться. Наконец Сандрар объявил, что проголодался, и осведомился, не захотим ли мы поужинать с ним. Он сказал, что знает один прекрасный скромный ресторан на Монмартре, где у Пикассо и Макса Жакоба когда-то была студия. Если не ошибаюсь, это было на улице Делябесс.

Чтобы мы легче согласились на его приглашение, он соврал нам, что как раз утром получил чек от одного из своих издателей.

На улице за углом мы поймали такси. Ресторан действительно оказался маленьким и очень уютным, его бар был уже полностью оккупирован группкой шлюх. Казалось, что Сандрар хорошо знаком не только с владельцем ресторана, но и с девушками. Первое, что он сделал, когда мы сели, — заказал un coup de champagne pour les jeunes filles en fleurs[39] (пародируя Пруста), добавив громко со стаканом в руке, что вот они и есть настоящие представители Франции. Это тут же создало гениальную атмосферу.

Когда пришло время ужинать, мы с Фредом предложили разрезать ему бифштекс. Он вежливо отказался, сказав, что это обычно делает для него официант. Через несколько минут он уже стоял, демонстрируя нам, что может добраться до любой части тела своей левой единственной рукой. (Впрочем, разрезать собственный бифштекс однорукий поэт все равно бы не сумел.) С другой стороны, прекрасно известно, что он водил свой «бугатти» не только в оживленном Париже, но и по джунглям Амазонки. Именно там, среди охотников, он научился этому трюку — доставать до любых частей тела одной левой рукой. Он сказал, что это спасло ему жизнь, поскольку аборигены сочли это умение довольно забавным.

Странно, но фамильярность с проститутками у бара ничуть не отразилась на его респектабельности. Человек, потерявший правую руку, будучи легионером, и человек, который в анкете на вопрос «Что вы больше всего цените в женщинах?» отвечал: «Невинность», был одним и тем же лицом.

Итак, мы наслаждались прекрасной едой, возможно, специально приготовленной для известного поэта и его друзей, и чудесным вином. Это был королевский праздник, и мы с Фредом быстро опьянели.

Когда Сандрар предложил отправиться по барам на grands boulevards de Montmartre[40], Фред под каким-то предлогом отказался. (Он сделал это из деликатности, чтобы не злоупотреблять щедростью Сандрара.) Мне же пришлось пойти с Сандраром, потому что он к тому времени уже записал меня к себе в лучшие друзья. Очень часто в наших разговорах он отмечал параллелизм в наших с ним судьбах до Первой мировой войны. Он любил вспоминать при мне, что и сам побыл бродягой и попрошайкой в Нью-Йорке, что ненавидит работу, что его единственная страсть — чтение и тому подобное.

Мы начали наше турне по барам. Везде нас моментально узнавали владельцы, бармены и clientèle[41]. Хотя Сандрар старался быть для меня «своим в доску», я заметил, что он все же предпочитает белое вино (обычно «Мерсо») коньяку и «Перно».

В одном баре, где у стойки сидела группа проституток, он расстегнул блузку у ближайшей к нему девицы, обнажил ей одну грудь и сказал мне:

— Regarde-moi са! C’est beau, n’est-ce pas?[42] Он особенно настаивал на том, чтобы я поближе рассмотрел ее прекрасные соски цвета спелого винограда. Все это он делал из простого желания повеселиться, а не из грубого выпендрежа. Девицы его знали и, кажется, почитали как известного писателя, хотя я сомневаюсь, что они когда-либо держали в руках его книги.

Около четырех утра мне удалось вырваться, сказав (и это была правда), что мне нужно пойти на Центральный почтамт, чтобы мое письмо попало на один из быстрейших океанских лайнеров, идущих в Нью-Йорк.

Незабываемый вечер! К сожалению, неповторимый!

Но вернемся к моему дружку. Альф, Джоуи, Фред… «Проворности одиннадцати» Жоржа Куртелина. Мне всегда хотелось поговорить с Фредом об этой книге, но я так этого и не сделал. Есть некоторые английские и французские писатели, о которых он никогда не упоминал, хотя был очень начитан.

Еще о двух персонажах, о которых я пока не сказал ни слова, — Хансе Райхель, художник, и Бетти Райан, девушка с нижнего этажа. Одним рождественским утром Фред и Райхель пришли ко мне одновременно. Хотя всем нам было глубоко насрать на Рождество Христово, мы все же чувствовали, что это достаточный повод, чтобы устроить маленькое празднество. Как это часто бывает, осталось у нас только немного белого вина. Мы разыскали все бутылки, оставшиеся от предыдущих вечеров у меня, и выстроили их на столе в единый строй. Так ничего и не найдя, Райхель предложил разлить оставшееся белое вино по трем стаканчикам — маленьким, как наперстки. Так мы и сделали, произнесли тост и, приступив к разговору, старались потягивать вино помаленьку из наших крохотных рюмок.

Почему-то эта процедура напомнила Райхелю о днях, проведенных им во французском лагере для интернированных. (Ему пришлось бежать из Германии, поскольку его обвиняли в укрывательстве драматурга-коммуниста Эрнста Толлера.) В общем, в лагере, когда порции становились совсем скудными или вовсе не выдавались, он надевал передник и притворялся официантом, подходил к каждому заключенному и спрашивал, чего тот желает. (Предварительно он выдавал воображаемый список блюд, от которого у всех рты наполнялись слюной.) Райхель изобразил нам некоторые тогдашние свои ужимки — как и Фред, он был прирожденным клоуном, и нам очень нравились его представления. После этого он заговорил о своей дружбе с Полом Клее, художником, в подражании которому его всегда обвиняли. Но те, кто был хорошо знаком с работами обоих, никогда бы не позволили себе таких утверждений. Тем не менее Райхелю доставляло удовольствие рассказывать нам в своей неповторимой манере (мешая английский, французский и немецкий), сколько у них двоих было общего. Если верить ему, они были прямо-таки братьями. Насколько я помню, много лет спустя Райхель рассказал нам, что они не только одинаково мыслили и рисовали, но оба играли на скрипке и, кроме того, влюбились в двух сестер.

— Как по-вашему, мы могли в такой ситуации рисовать по-разному? — добавлял он. — Да мы были просто близнецами.

Случилось так, что прямо подо мной жила девушка, тоже художница, которая страстно восхищалась живописью Райхеля, а тот в свою очередь испытывал некоторые чувства к этой девушке. Короче, они состояли в тайной любовной связи. Девушка была не только ангельски хороша и очень чувственна, но еще и весьма эксцентрична. Она предпочитала находиться в компании мужчин, а не женщин.

Однажды вечером она пригласила к себе не то пятнадцать, не то даже двадцать знакомых мужчин на маленький банкет. В добавление к богатому выбору вина она выставила на стол коньяк, «Шартрез» и всякую прочую выпивку. Ужин проходил прекрасно, пока Райхель не хлебнул лишнего, что неизменно превращало его в невыносимо вздорного и задиристого типа. Райхель всегда подозревал меня в грязных намерениях по отношению к его девице, и, честно говоря, это было не так уж далеко от истины. И поэтому в грубой немецкой манере он понес несусветную чушь. Ткнув пальцем в одну из самых известных своих акварелей, висящую на стене, он заявил, что она для него ничего не значит и что он может так же легко уничтожить ее, как и создал. По какой-то необъяснимой причине я тоже пребывал в дьявольски задиристом настроении и поэтому начал дразнить его. В конце концов, поднявшись из-за стола, я прошел к обсуждаемой картине, положил на нее руку и предложил ему уничтожить ее перед всеми. Я действительно верил, что он на это способен, но, к моему удивлению, он отказался и, схватив полный стакан вина, метнул его в противоположную стену. После этого наша хозяйка не на шутку встревожилась. Райхель, публично униженный, потребовал еще более крепкого питья и разразился бранью.

Тогда несколько гостей-французов поспешили уйти. Вскоре все уже прощались и один за другим исчезали за дверью. Я остался с нашей хозяюшкой один. Я видел, что она пьяна, и не хотел потом отвечать за то, что может случиться, поэтому быстро распрощался к ней и поднялся к себе. Теперь молодая особа была не просто возмущена провалом вечеринки, но еще и лично оскорблена. Когда я начал подниматься по лестнице, она схватила несколько пустых стаканов и принялась швырять их в меня. Я продолжал подниматься не оборачиваясь. Это ее совсем уж взбесило — в меня полетели десятки стаканов, разбиваясь о каменные ступеньки.

Затем почти на целый час восстановилась тишина. Я лег спать. Вдруг я услышал, что девица зовет меня по имени. Я открыл дверь и обнаружил ее внизу, она собиралась подниматься ко мне.

— Тут все в битом стекле! — крикнул я.

— Плевать, — был ответ.

Она поднялась ко мне прямо по стеклу, босиком. Ноги ее кровоточили. Разумеется, я обмыл ее ступни и приложил все усилия, чтобы остановить кровотечение. Она все еще была мрачна.

— Что на вас нашло? — спросил я.

— Это все вы! — ответила она. — Это вы подстрекали Райхеля! Вы же знаете, что он меня любит, вы это специально…

С этим я поспорить никак не мог. Все, что я мог сделать в этой ситуации, так это перевязать ей ноги и пригласить ее разделить со мной постель.

Да воспримет добрый читатель весь этот рассказ о битом стекле как прелюдию к рождественской пассакалии, которую я собираюсь сейчас продолжить…

Мы оставили Райхеля, Фреда и вашего покорного слугу за мизерным количеством спиртного, которое Райхель разделил на три одинаковые порции.

Во время того утреннего разговора — а точнее, воспоминаний, — мне вдруг пришло в голову, как и всегда, когда речь заходила о прошлом, что у Фреда как будто никогда не было юности: или же он полностью ее забыл, или же она канула где-то в темных тайниках истории. Тогда как я не только в этом случае, но всегда, когда представлялась такая возможность, был страшно рад перебрать в памяти кучу фактов из моего детства между пятью и десятью годами, прошедшего в моем старом добром районе.

Но вернемся в то Рождество 193… года. Утренний визит, затем сонный день, Фред, заглянувший ко мне в четыре, чтобы узнать, не раздобыл ли я каким-нибудь чудом еды.

— Извини, Джоуи, не повезло. Придется потуже затянуть ремни.

Затем, приблизительно через час, чудо все же случилось. В пять пополудни раздался стук в дверь. Я пошел открывать и обнаружил на пороге прелестную пару — мужчину и женщину неопределенного возраста, — прибывшую только что из Англии с искренней надеждой провести часть рождественского дня с Генри Миллером, чьи книги они обожают. Я едва успел представить им своего приятеля, как мне тут же пришло в голову честно обрисовать им нашу плачевную ситуацию — на мели, ни капли спиртного, ни кусочка еды в закромах.

— Деньги у вас есть? — спросил я грубо.

Деньги, разумеется, были, а их обладатели так и светились от счастья перед перспективой пойти раздобыть нам жратвы.

Какое чудо! Мы благословили божьих посланцев и объяснили им, где купить еду.

Они вернулись через полчаса с кучей всякой всячины — там были жареный цыпленок, овощи, фрукты, вина, ликеры, сигареты. Ребята ничего не забыли. Женщина, назовем ее Пэт, тут же отправилась на кухню и взялась за ужин. Ее супруг, неизвестный писатель, помогал нам накрыть на стол, параллельно обсуждая с нами книги. Я вскоре обнаружил, что он знаком с моими любимцами — Сандраром, Максом Жакобом и французскими художниками — Браком, Матиссом, Боннаром.

Фред тем временем помогал Пэт с едой. Казалось, что у них там завязался оживленный разговор. Позже он рассказал мне, что она призналась ему, что сама пишет стихи, «немножко сумасшедшие», потому что совсем недавно вышла из лечебницы для душевнобольных. Вот уж милые британцы на нас свалились!

Через некоторое время мы уселись за стол и принялись поглощать привезенные hors d’œuvres[43], включая céleri rémoulade[44]. За столом мы все узнали, кто такая эта светловолосая женщина. Она была поэтессой, известной, конечно, не в каждом английском доме, но по крайней мере в кругах поэтов и душевнобольных. За столом их взаимопонимание с Фредом (который сидел напротив) только усилилось. Я никогда еще не видел своего приятеля одновременно таким сияющим и спокойным. Он цитировал немецких и французских поэтов, а она читала свои стихи — очень хорошие и современные. И вовсе не сумасшедшие! Такая смесь холодности и страсти, сдержанности и развязности, имманентности и постоянства, ночных поллюций… Они купили великолепные вина, а на десерт пошли арманьяк, «Шартрез» и прочее. Настоящий пир!

В середине вечера Пэт вдруг встает, обходит стол, подходит в Фреду и целует его — долгим, теплым поцелуем. Альф тогда тоже отодвигает стул и вдруг, не говоря ни слова, берет ее за руку и ведет в мою спальню. Там, как я узнал позже, он быстро, но качественно ей вставил — так по крайней мере он это описал. Через несколько минут они возвращаются с самыми безразличными лицами и занимают свои места за столом.

Дальнейший вечер проходит под знаками поэзии и пения. Я не мог не заметить бросающейся в глаза близости между этими двумя. Может быть, ее недавнее пребывание в психушке напомнило Фреду о его собственном опыте во время войны? Наверное, между последовавшими событиями нет связи, но интересно, что вскоре после этой встречи Фред отправился в Англию на постоянное место жительства, стал британским подданным, а когда началась война, поступил в британские саперные части (кажется, это так называлось).

Через полчаса после того, как англичане ушли, мы двое все еще сидели за столом. Со своего места Фред мог видеть окно, выходящее на мой балкон. Оно было маленьким, но достаточного размера, чтобы увидеть сквозь него луну. Вдруг он посмотрел в окно и издал пронзительный крик. Убывающая луна (три четверти) глядела в маленькое окно — похожая на сыр с откусанным боком.

Фред вскочил на ноги и убежал в другую часть комнаты, объясняя это, как всегда, тем, что вид луны его нервирует. Он был очень похож на истеричную бабу. Я предложил еще выпить, но он сказал, что ему хватит, схватил свой берет и ушел.

Я остался один на один с грязной посудой и мусором. Квартира была засрана до неприличия. В своем возбуждении я совершенно забыл, что на следующее утро должна прийти femme de ménage, и, слоняясь по квартире, начал убираться, бормоча себе что-то под нос, вспоминая картины из моего детства, затем игру на фортепьяно в доме моей возлюбленной и ее любимые мелодии. В своих фантазиях я вставал с табурета, нежно целовал ее, затем запускал руку ей под платье, прямо в горячее, пульсирующее лоно. Дальше я не разрешал себе заходить. Неожиданно в этот момент я подумал о своих старых друзьях и знакомых из нашего района в Нью-Йорке.

— С Рождеством, миссис Рейнольдс! — кричал я. — С Рождеством, мистер Рэмзей, вы, старый козел! С Рождеством, мистер Пиросса, пусть ваши бананы созревают медленнее! К чертям Иисуса! И Деву Марию! И Будду Гаутаму туда же! Да здравствует мир во всем мире с нейтронной и водородной бомбой! Да здравствует триппер! Да здравствует сифилис, брат Сатаны! Когда ты влюблен, ты должен крушить все направо и налево! Долгой жизни мусорщикам и дворникам! Да здравствует вечное безумие! Новый день пришел, и он будет хуже, чем предыдущий! Проживите свою жизнь! Прячьтесь! Возьмите же свою сестру, мать, тетю, кузину! Не оставляйте камня на камне от прошлого! Выметите все вон! Чудное, чистое истребление! Розы, розы, розы напоминают мне о тебе, дорогая… К чертям вас всех! Сама земля отвергает вас! Сам Сатана не подаст вам руки! Херувим отворачивает от вас свое личико! Вы превращаетесь в ничто, не оставив после себя и тени воспоминания! Вы ничто! Та-дам!

Во время войны мы с Фредом переписывались. Я узнал, что он собирается написать книгу обо мне и о нашей дружбе. Он сообщил, что хотел бы навестить меня в Биг-Суре и пожить со мной пару месяцев, если только я смогу его удобно устроить. Я тогда был женат на Ив Макклюр. Дети мои жили гораздо южнее со своей матерью и ее новым мужем, хотя это новое положение им не очень-то нравилось. Тони, моему сыну, приходилось особенно тяжело. Я звонил ему раз в неделю и вскоре заметил, что он предпочитает отвечать мне односложно — «да», «может быть», «нет» и все в таком духе. Это делало меня несчастным.

Так или иначе скоро начались каникулы, которые дети должны были провести со мной и с Ив.

Фред к тому времени уже приехал и начал входить в подробности нашей жизни. Никогда не забуду выражение удивления и восторга на его лице, когда мы отвезли его в Монтеррей, в магазин. Как всегда, мы остановились перекусить у прилавка, где продавали гамбургеры. Не думаю, чтобы Фред раньше ел или хотя бы видел гамбургер. На лице его появилось то ликующее выражение, с каким дети по телевизору пытаются одолеть чудовищного размера бутерброд.

Ив, моя жена, сочла Фреда настоящим душкой. У нас была подруга — мексиканка, а точнее, уроженка Панамы, которой Фред пришелся по душе настолько, что она предложила ему все виды сексуальных удовольствий, ежели вдруг таковые понадобятся. Мы вчетвером часто ездили на горячие источники.

В конце концов, все было просто чудесно.

Однако пришло время взять моих детей на каникулы. Если не ошибаюсь, мы договорились встретиться на автобусной остановке в Санта-Марии. У меня был старый потрепанный джип, больше похожий на музейный экспонат. Фред изъявил желание поехать со мной. Он много слышал о моих детках не только от Ив и меня, но также и от соседей. Все сходились на том, что это просто «милашки». Казалось, Фреда удивило то, как хорошо я вожу машину. (Обычно я был ужасно неуклюж за рулем.) Но, живя за городом, я научился многим вещам, о которых нельзя было и подумать в Нью-Йорке и Париже.

Итак, мы приехали на остановку, а там уже мирно сидели на скамеечке в рядочек двое моих отпрысков, их мать и отчим. С первого взгляда было видно, что ребят тщательно отдраили, одели в лучшую одежду и велели сидеть тихо, пока за ними не приедут.

Увидев нас, они вскочили с места и с криками «Папа! Папа!» запрыгнули на меня. Вели они себя так, словно их только что выпустили из тюряги. По лицу Фреда, который никогда не знал, как вести себя с детьми, я заметил, что его одолевают дурные предчувствия.

Мы быстро уселись в джип, дети расположились на заднем сиденье, и тронулись в обратный путь. В тот момент, когда я поставил ногу на педаль газа и вырулил на дорогу к дому, начался ад. Дети забросали меня сотнями вопросов в одну секунду.

Я то и дело поглядывал на Фреда и видел, как его лицо постепенно искажается от нарастающего ужаса. И неудивительно — дети вели себя как пара диких и совершенно неуправляемых зверей. (Но милых!) Разумеется, я тоже был удивлен этой неожиданной реакцией. Они не жаловались, но было и так понятно, какая дисциплина царила в доме их матушки, поэтому я позволил им вести себя так, как вздумается. Ребята пели, орали, задавали множество вопросов о своих старых дружках. Сумасшедший дом! Я заметил, что уже стемнело, и решил, что лучше будет остановиться в мотеле и продолжить путь утром.

По-моему, я выбрал «У Андерсена», известный отель с отличным рестораном. Мы взяли один номер с тремя кроватями. Для начала мы съели по гамбургеру и выпили чай или «колу». Это подкрепило их силы, поэтому, когда мы вошли в нашу комнату, дети просто-таки неистовствовали. Фред кинул на меня взгляд, который говорил: «Сделай же что-нибудь — успокой их хоть немножко!» Но я был настолько рад видеть ребят такими веселыми, что не сделал ни малейшей попытки призвать их к порядку. Я бы даже не возражал, если бы они разнесли гостиницу в клочья.

Естественно, разразился спор о том, кто с кем будет спать. Я предложил Тони и Вэл лечь вместе, чтобы мы с Фредом заняли две оставшиеся кровати. Кажется, Тони первым изъявил желание спать со мной или с Фредом. Не получив разрешения, он затеял бой подушками, в который вскоре втянулись все четверо. Я боялся, что хозяин отеля выставит нас вон, но, к счастью, он оказался терпимее, чем мы могли ожидать.

Прошло не меньше двух часов, прежде чем они угомонились. Я видел, что Фред совершенно измотан. Наши попойки на вилле Сера не шли ни в какое сравнение с этим дурдомом.

Итак, на следующий день мы приехали домой, где нас ждал теплый прием Ив. Она незамедлительно взялась за подготовку прекрасного ленча.

Тони в это время нашел свои старые игрушки и огромный оперный цилиндр, который тут же нацепил на голову и отправился в нем в сад — кривляться. Было забавно смотреть, как мой сын (они с Фредом родились в один день, оба Девы — по знаку Зодиака) корчит из себя клоуна — а это ведь конек Фреда. У них определенно было что-то общее, хотя не думаю, что мой приятель замечал сходство. Он смотрел на двух «монстров», как будто они только что сбежали из цирка, и старался сохранять дистанцию. Какое несчастье — не иметь собственных детей! Разумеется, от них много неприятностей, но радость дороже и боли, и неудобств. Мне бы хотелось быть способным нарожать около дюжины маленьких сорванцов.

В общем, Фред провел у меня то ли два, то ли все четыре месяца и закончил свою книгу «Мой друг Генри Миллер».

Какая замечательная книга у него получилась! Написанная от самого сердца, если только вообще можно так писать книги! Ни вранья, ни академических оценок — только правда!

Я заканчиваю эту главу о Фреде со слезами на глазах. Он был настоящим, незабываемым другом! Впрочем, я зря написал «был» вместо «есть». Он все еще жив и проживает сейчас в Англии, только теперь в Дорсете (на родине Томаса Харди). Мой сын Тони, который всегда втайне им восхищался, собирается навестить его в этом году. На этот раз Фред встретится не с дикарем-индейцем, а с милым, умным молодым человеком — побегом старого пня (то есть меня). Не исключено, что две Девы сумеют хорошо повеселиться!

Эпилог

Дорогой Джоуи!

Как тебе, наверное, известно, Анаис умерла около года назад. Перед смертью она оставила указания двум своим ближайшим друзьям переиздать ее «Дневники» именно так, как она хотела, перевести на английский ранние детские дневники и написать биографию, которая расскажет миру правду о ее жизни. Все это сейчас приводится в исполнение.

Тебе, наверное, интересно узнать, что эротическая книга, которую она придерживала до самой смерти, раскупается сейчас, как горячие пирожки. Она называется «Дельта Венеры».

И еще одно. Перед смертью она написала письмо своему первому мужу, Хьюго, прося прощения за все свои капризы, ложь, делишки, которые она обделывала за его спиной, — в общем, за все ее супружеские злодеяния, имя которым легион. К ее восторгу и soulagement[45], он ответил, что всегда любил только ее, даже будучи осведомлен о ее безумствах, поэтому прощать нечего. Все это напомнило мне о том, как она обошлась с тобой, как сама не сумела простить. А ты ведь всего лишь хотел, чтобы все, и она в том числе, знали, что ты ее любишь!

После смерти у нее осталось множество поклонников и обожателей. В основном это молодые женщины. Не знаю, что они подумают, когда узнают правду о ней. (Я же, узнав правду о поведении Кнута Гамсуна во время Второй мировой войны, ничего не изменил в своем отношении к нему. Все равно для меня он остается героем.)

Мы (ты, я, Даррелл) с самого начала знали все о лжи и изменах Анаис. Я уже писал в этой книге о «потере ее расположения». Не один ты получил такую жестокую отставку, были и другие. Но мне, Джоуи, больше всего запала в душу ее вопиющая несправедливость по отношению к тебе. В конце концов, в чем состояло твое преступление? В том, что ты рассказал правду о ней и ее отношении к людям? Так ведь ты сделал это без всякого злого умысла, чего она, к сожалению, признавать не пожелала. В любом случае вскоре весь мир узнает о ее лжи, крючкотворстве, двуличности. Я и сам, возможно, один из ее лучших друзей, отозвался о ней как об ужасной лгунье, ну или лукавой выдумщице — как кому удобнее. Я обсуждал эту часть ее натуры с самыми преданными и снисходительными ее подругами, и мы сошлись на том, что ее неспособность говорить правду проистекала из неспособности принимать реальность такой, какая она есть. Ей приходилось изменять мир, чтобы он подходил под ее видение. Ты помнишь, наверное, какое отвращение она питала к вульгарности, для нее это был худший из грехов. (Я уже писал здесь, что она даже отказывалась присутствовать на наших так называемых оргиях.) Из-за этого она была вынуждена написать свои «Дневники». В них все перевернуто вверх ногами.

Наконец я приближаюсь к главному пункту этого письма: почему бы нам не взять твою рукопись о ней и не поискать для нее издателя? В конце концов, это же не какие-нибудь сплетни, а книга, написанная с любовью и отдающая ей должное. Да, Джоуи, это просто «портрет с любовью», уж получше того, что я написал тут с тебя.

Время пришло. Ее «Дельта Венеры» держалась во всех хит-парадах несколько недель. Какая ирония — она, так не любившая вульгарность, заслужила посмертную славу книгой порнографических новелл!

К сожалению, я помню из твоей книги только некий привкус мистицизма, который ты придал ее существу. Тогда я, бывало, говорил сам себе (насмешливо):

— Да уж, Джоуи в таких делах сечет.

Ты действительно был гораздо ближе к пониманию ее натуры, чем я — ее ближайший друг. Теперь, вспоминая те годы, я вижу то часто появлявшееся выражение на твоем лице, которое свидетельствовало о том, какой же я бесчувственный американский чурбан. Обычно это случалось, когда я спрашивал тебя о каком-нибудь известном немецком писателе, на чье имя я наткнулся совершенно случайно. Ты обычно просто говорил:

— Это не твое, Джоуи.

Ты вряд ли понимал всю убийственность своих ответов. Они напоминали мне не только о моем бруклинском происхождении, об отсутствии образования и о том, что, как и все американцы, я мало знаю о Европе, но и о том, что, несмотря на все старания, я никогда не приобрету той чувствительности, того внутреннего зрения, которым наделены европейцы. Насколько же ты был прав! Когда я приехал в Париж, целый новый мир противостоял мне — язык, литература, культура, социальное поведение, привычки в еде. Анаис, хоть и француженка, никогда по-настоящему не ценила и не понимала свою страну так, как ты — такой же чужестранец, что и я. Не с Анаис, а с тобой (и Ларри) я вел бурные дискуссии о французских авторах, привычках, улицах — о чем угодно. Анаис же, хотя и много читала, была все-таки довольно поверхностна.

В некотором смысле ей не хватало религиозности. Отказавшись от католицизма, она закрыла дверь для веры. И все равно, несмотря на ее ошибки и недостатки, она оставалась для нас потусторонним созданием не от мира сего, хотя и не от рая — кем-то, удачно расположившимся между землей и небом. Она всегда была легкой, бесплотной, простодушной, всегда невинной и к тому же всегда готовой помочь — этакая «мать сыра земля». Закрывать глаза на страдания также, как на вульгарность, у нее не получалось. Когда она грешила, то была подобна ребенку, который просто не ведает, что творит, — по малолетству.

И, Джоуи, дорогой, мой верный друг, ты знал все это лучше, чем кто-либо. В своей грубой американской манере я думал о твоих писаниях тогда (в особенности об Анаис) как о «вышивании»:

— Он в таких делах сечет.

Но когда ты написал свои книги, я начал понимать, с кем имею дело, такой замечательный взгляд на жизнь ты продемонстрировал. Я бы много отдал, чтобы перечитать их снова.

Быть может, в этой книге я слишком подробно остановился на твоем «скабрезном» поведении, твоем шутовстве и проказах, но я уверен, ты знаешь: как Анаис металась между небом и землей, так и ты — между клоуном и ангелом. Может быть, слово «идиот» подошло бы лучше всего к тому, что я пытаюсь выразить. Разумеется, я говорю об «идиоте» в понимании Достоевского, а не в общепринятом смысле. Чем старше я становлюсь, тем больше люблю это слово — оно наполняется для меня новыми значениями. Так что как один идиот другому говорю тебе, Джоуи: прощай! Можешь смело доживать свою счастливую жизнь до конца. Ты принес нам смех и слезы. Да хранит тебя Господь!

Генри.

P.S. Осталось затронуть еще одну маленькую тему. Странно, но у вас с Анаис была одна общая черта. Я имею в виду кажущееся отсутствие детства, а именно отсутствие друзей детства. Не помню, чтобы вы с ней когда-либо рассказывали о своих первых друзьях, тогда как мне самому, например, годы с пятого по десятый кажутся наиболее важными и лучшими годами жизни. Более того, мне сложно представить детство без друзей. Даже куклу или деревянную лошадку можно с любовью и жалостью вспоминать впоследствии.

Но у вас у обоих на этом месте имелся некий вакуум. Я вовсе не пытаюсь анализировать его — оставим это психологам. У вас была одна общая черта, о которой я и хочу сказать, — любовь к скрытности. Мне часто казалось, что у вас у обоих нет ничего, что следовало бы скрывать и чего стыдиться, но просто вам не хотелось делиться всем даже с лучшими друзьями.

Может быть, я кругом неправ, но не могу оставить свои подозрения при себе. На мои чувства к тебе это не влияет; это делает тебя только более «загадочным», более близким к ангелу, чем к клоуну. Это ты верил в чудеса, помнишь? Слышу до сих пор, как ты говоришь мне:

— Не волнуйся, Джоуи, скоро что-нибудь этакое случится.

И как правило, что-то непременно случалось. Я приписывал это какому-то духовному жонглерству, которое ты принес из младенчества, из мира, о котором я ничего не знаю. Теперь я понимаю, как нелепо выглядело мое стремление к постоянному обнажению собственной души. Помнишь ту историю о моем походе к еврейке-медиуму? Не успел я переступить порог, как она воскликнула:

— Боже мой, что вы сделали со своей душой!

Я инстинктивно прислушался к тому месту возле сердца, где мы детьми подозревали обиталище души, и подумал:

«Она права. Видимо, я потерял свою душу много, много лет назад».

Но хватит об этом. Я думаю, мы встретимся еще в ином мире — где бы и когда бы это ни состоялось.

ДРУГИЕ ЖЕНЩИНЫ В МОЕЙ ЖИЗНИ

Предисловие

Несколько дней назад я отпраздновал свой восемьдесят шестой день рождения. Я думал, что писать теперь буду очень мало или вообще не буду. Однако два никак не связанных между собой случая, кажется, чреваты тем, что я могу изменить свое решение и отложить ненадолго конец карьеры, по крайней мере на еще одну книгу. Первый фактор — это исчезновение огромного холста с акварелью, который лежал на пианино. Он валялся там несколько недель, и вдруг его не стало. На нем были на скорую руку нацарапаны имена всех женщин, которые сыграли какую-либо роль в моей жизни. Я помню, как велел своему сыну Тони, который случайно наткнулся на этот реестр, приглядеть за ним. Разумеется, у меня тогда и в мыслях не было написать обо всех этих дамах.

Второй фактор — замечание Сименона в его книге «Я вспоминаю»: «К сожалению, я был не писателем, а романистом, а быть романистом — это скорее больно, чем приятно». Эта фраза засела у меня в голове. Я задался вопросом: а к какой бы категории я отнес себя? И тут же заключил, что я совершенно точно не романист: хорошо это или плохо, но с самого начала я думал о себе как о писателе, причем об очень значимом. Особого пристрастия к беллетристике я никогда не питал, хотя многие читатели могут углядеть ее отголоски в моих произведениях. Честно говоря, я и сам затрудняюсь дать своему творчеству определенное наименование.

Но вернемся к женщинам, чьими именами я украсил холст. Не знаю, в чем дело, однако теперь меня будто что-то подгоняет написать о них. Я не обещаю использовать их настоящие имена, не обещаю также правды и ничего, кроме правды. Я предпочитаю думать о них одним из удачных заголовков Пруста — «Les jeunes filles en fleur». Скот Монкриф, переводчик Пруста, перевел это как «Под сенью девушек в цвету» — по-моему, гениально.

Главное желание, заставляющее меня взяться за книгу об этих женщинах, — это стремление воскресить атмосферу тех лет, когда они жили. Я вовсе не собираюсь излагать здесь их биографии — я хочу ухватить самую их сущность, их аромат. Я также не претендую на то, что со всеми ими я спал. В этом Сименон, кажется, уже побил все рекорды. Хотя я всегда подчеркивал сексуальный элемент в отношениях с женщинами, хочу заявить, что во всех моих знакомых дамах было гораздо больше замечательных качеств и черт, чем те, которые я выбрал для своих описаний. Женщина как сюжет-неисчерпаема! Впрочем, скептик может возразить — как и все остальное. Однако, по моему скромному убеждению, женщина не исчерпывается даже теми бесконечными признаками пола, которые бросаются в глаза.

Полина

Я познакомился с Полиной, когда давал уроки музыки, и она стала моей первой любовницей. Я обучал дочку ее подруги игре на фортепьяно — за тридцать пять центов в час — и был все еще безумно влюблен в Кору Сьюард. Я подрабатывал уроками музыки, чтобы скрасить впечатление от жалкой зарплаты клерка в цементной компании «Атлас-портленд». По пути домой после урока я обычно останавливался у лотка с мороженым и съедал две банановые шоколадки, которые обходились мне в тридцать центов, а оставшуюся монетку нередко швырял в канаву из отвращения к самому себе. Мне было легче запустить руку в мамин кошелек на следующее утро. Так что вы видите, насколько мне не хватало чувства реальности.

Но вернемся к Полине: она обычно сидела на стуле, неподалеку от пианино, — всегда чрезвычайно ухоженная, с красивой прической и милой улыбкой на лице, словно собиралась в театр или на концерт. Ее подруга, мама девочки, с которой я занимался, наоборот, совершенно не заботилась о своей внешности и макияже. Сложно сказать, почему столь разные женщины так сдружились.

Начнем с того, что Полина была родом из маленького городка в Виргинии и говорила с приятным южным акцентом. Луиза, ее подруга, могла с одинаковым успехом родиться где угодно. У нее снимал комнату один негр, который вскоре стал ее любовником. Я был знаком с ним — он заправлял ремонтной мастерской, куда я отвозил свой велик на починку. Однако о его отношениях с Луизой я не знал, пока Полина не просветила меня на этот счет.

Полина стала звать меня Гарри, поскольку имя «Генри» казалось ей невыразительным. Надо сказать, что в объятия друг друга мы пали далеко не сразу. На самом деле я вроде бы склонялся скорее к ее подруге, похотливой суке, которая с трудом дожидалась конца занятия, чтобы броситься мне на шею.

Обеим было за тридцать, мне же — восемнадцать. Позже я узнал, что Луиза была больна сифилисом, и это знание помогало мне выдерживать ее натиск.

Обычно после окончания урока я провожал Полину на ее квартиру. Она жила бедно как церковная мышь, зато в чистенькой уютной квартирке, за которую платила, подрабатывая уборщицей. У нее был сын от первого брака, бывший муж служил в армии музыкантом. (Она обычно называла его по фамилии — «Шутер», произнося это как «Шуто».) Ее сын Джордж был всего лишь на год младше меня и работал в обувном магазине. Оба — и сын, и мать — обладали хорошими голосами и любили тихонько петь дуэтом. Выполняя свои обязанности уборщицы, Полина обычно напевала что-то себе под нос — мне это казалось очаровательным. (С тех пор я знавал только одну женщину, которая умела так петь и мурлыкать.)

Из вышесказанного понятно, что я стал жить с Полиной, ничуть, впрочем, не охладев к своей первой любви. Предполагалось, что я буду учиться в Корнельском университете, но в последний момент отец решил, что не может позволить себе этого, несмотря даже на то, что меня наградили стипендией за успехи в изучении немецкого языка. Тогда я устроился на работу — за тридцать долларов в месяц. Разумеется, это сильно сократило ночные прогулки возле дома моей истинной возлюбленной.

Только раз за все это время я случайно встретил ее однажды вечером на Кони-Айленде. Момент был щепетильный, поскольку на руке у меня висела Полина. В следующий раз, переехав на новое место жительства, я обнаружил с помощью одного приятеля, что Кора Сьюард теперь живет напротив моего дома — правда, она замужем. Полине я об этом ничего не сказал, но она постоянно ловила меня на том, что я с мечтательным выражением лица пялюсь на противоположную сторону улицы.

Во время всего этого безумия я поддерживал хорошую физическую форму. Одну или две сигареты я выкуривал, лишь отправляясь на вечеринки, а вино пил только в ресторанах, что случалось совсем уж редко. Никаких крепких напитков и много физических упражнений! Кроме того, как я уже говорил, было время, когда я фактически жил на велосипеде, да еще и пробегал от трех до пяти миль перед завтраком. До своего переезда к Полине я пробегал каждое утро мимо ее квартиры по пути на Кони-Айленд. Она стояла на крыльце, ожидая, когда я появлюсь, и мы всего лишь махали друг другу руками. Но однажды вечером ваш покорный слуга явился к ней на ужин с недвусмысленными намерениями. Хотя по возрасту Полина годилась мне в матери — она родила сына то ли в четырнадцать, то ли в пятнадцать лет, — сравнивать ее с моей матушкой невозможно! Полина была миниатюрна, изящна, прекрасно сложена и жизнерадостна, плохо образованна, зато не глупа. Честно говоря, ее необразованность только еще больше меня привлекала, тем более что вкус, скромность и музыкальный слух с лихвой возмещали недостаток отвлеченных знаний. Я уже говорил, что досталось мне это сокровище не сразу. Думаю, она хорошо отдавала себе отчет в том, во что собирается ввязаться, и, должно быть, с самого начала предчувствовала трагический исход нашей связи. Я же, наоборот, вел себя так, словно был слеп, глух и к тому же непроходимо туп. Я ни о чем не спрашивал и не видел дальше своего носа — разумеется, я ведь только-только вступал в удивительный мир секса. Что касается Полины, то у нее в течение нескольких лет не было любовников (она не вышла замуж повторно), поэтому мы оба изголодались по сексу и трахались так, что сносило крышу.

В наших отношения случались странные антракты; во время одного из них Полина столкнулась с неожиданным соперником — пианино. Я забросил уроки музыки и решил усовершенствовать собственную игру, взял в аренду пианино — тогда это почти ничего не стоило — и стал практиковаться дома у своей любовницы. Обычно Полина лежала в постели и ждала, когда же я угомонюсь. Тогда она уже была беременна, и, думаю, ей требовалось больше внимания, чем я ей уделял. Прошли те вечера, когда мы без остановки трахались у кухонной плиты, а затем ложились и спали до полуночи, до возвращения домой ее сына Джорджа. Мы слышали, как он поднимается по лестнице, и я быстренько забивался в дальний угол кровати, чтобы Джордж, наклоняясь поцеловать мамочку на ночь, не заметил там постороннего мужчину. На самом деле у него была сотня шансов догадаться о моем присутствии в ее постели, но он ни разу не подал виду.

В цементной компании, где я по-прежнему работал, у меня был кумир по имени Рэй Уэтцлер, спортсмен. Он тренировался в нью-йоркском атлетическом клубе. Я был готов целовать землю, по которой он ходил. Он частенько расспрашивал меня о моих спортивных успехах и о «вдовушке», как я ее называл. Он принимал во мне живейшее участие не потому, что я хорошо работал — вовсе нет!!! — а потому что я был белой вороной, совершенно не похожей на остальных рабочих. Однажды, когда наше «Общество Ксеркс», в котором я состоял, снимало зал для танцев, я пригласил Рэя — специально, чтобы он познакомился с Полиной. На следующий день я с восторгом услышал от него, что она красива и вовсе не выглядит на свой возраст. Ему одинаково пришлись по вкусу и ее фигура, и южный акцент.

Итак, тогда мне было двадцать один. Спортсмен, пианист, неисправимый романтик, жадный до секса… Иногда мне казалось, что я люблю Полину, а уж в том, что она меня обожала, я просто-таки не сомневался. Где-то в глубине души я был пуританином и — только подумайте! — чувствовал вину за то, что у меня секс с женщиной, годящейся мне в матери. Однажды я поднял вопрос о женитьбе. Полина попыталась мне объяснить абсурдность этой затеи, которая к тому же все равно неосуществима, но я был глух к ее аргументам. Я решил поговорить об этом с матерью — пример моего обычного наивного идиотизма.

Помню, я сидел за кухонным столом, а мама жарила мясо на ужин. В руке она держала большой загнутый нож. Едва роковые слова сорвались с моих уст, как она уже наступала на меня, сжимая в руке нож.

— Ни слова больше, — закричала она, — или я воткну его тебе в сердце.

Я счел благоразумным не спорить, зная, что в гневе моя матушка способна на все. Когда я пересказал этот случай Полине, она сказала очень просто:

— Я так и думала, что ничего не выйдет, Гарри. Я знаю, какого мнения твоя мать обо мне. Слишком плохого.

Так мы закрыли тему.

Тем временем ее беременность уже превращалась в проблему. Полина пропустила положенные месяцы не из беззаботности, а потому что не к кому было обратиться с абортом. К тому же у нас не было денег. (Вечный финансовый вопрос.)

Я по-прежнему работал в цементной компании. Никакого повышения не получал, да и не ожидалось: женатые мужчины с детьми зарабатывали не больше моего.

Однажды, придя домой, я обнаружил Полину лежащей поперек кровати, с ногами, свисающими вниз. Она была смертельно бледна, а на кровати и полу виднелись следы крови.

Я бросился рядом с ней на колени:

— Что случилось?

Она шевельнула рукой и слабым голосом сказала:

— Посмотри в ящике комода.

Я бросился к комоду, открыл ящик и обнаружил там тело младенца, завернутое в полотенце. Я развернул полотенце, и в руках у меня оказался уже прекрасно оформившийся мальчик, красный, как индеец. Это был мой сын. Я в шоке смотрел на него, а потом подумал, как, должно быть, страдала Полина, и чуть не разрыдался. Этот младенец олицетворял все женские страдания! За те удовольствия плоти, которое они нам дарят, мы, мужчины, причиняем им только боль. Если аборт сам по себе ужасен, то последствия его еще страшнее. Вопрос состоял в том, где и как избавиться теперь от тела. Доктор, не знаю, кто это был — так его и не видел, — велел Полине расчленить тело и смыть в унитаз. Естественно, туалет засорился, и хозяйке дома стало все известно. Шокированная и разгневанная, она угрожала вызвать полицию. Не знаю, как Полине удалось отговорить ее, но нам все равно предписали немедленно съехать.

Странно, что я так и не узнал, кто совершал операцию. Я начал подозревать, что руку к этому приложил Майкл, которому Полина каждую неделю выплачивала проценты за сделанные у него займы. Как еще она могла достать требуемую для аборта сумму? Майкл хранил свои счета в маленькой тетради. Он был очень сердечен, любезен и готов одолжить всегда больше денег, чем требовалось. Кажется, Полина платила ему какие-то пустяки — никогда больше доллара: сомневаюсь, что такая система сейчас существует — разве что среди черных в Мексике. Но, как я уже говорил, нищета белых в этой стране всеобщего достатка иногда достигала невероятных масштабов.

Личному счастью Полины угрожало не только пианино, но и книги, которые я постоянно читал. Она бывала просто-таки озадачена объемом, а главное, количеством книг, без которых я не мог жить.

— Какая польза от всего этого чтения? — обычно спрашивала она.

— Не знаю, — отвечал я, покачав головой. — Мне просто нравится читать.

В те времена еще не было ни радио, ни телевидения. Иногда мы ходили в кино, на немые фильмы, билет тогда стоил около десяти центов. Какие потрясающие фильмы мы смотрели, каких великих актеров мы видели!

Возвращаясь домой, мы преодолевали два лестничных пролета. Никогда не забуду, какое удовольствие мне доставляло идти сзади и хлопать ее по попке. От каждого хлопка она тихо ржала, как лошадка. Мы открывали дверь, врывались на кухню, а там нас поджидал кухонный стол. И вот она уже лежит на столе, закинув ноги мне на плечи, а я маниакально трахаю ее. Я знаю только одну женщину, которая так же легко и естественно (и даже сильнее) наслаждалась сексом, как Полина. В процессе она всегда бывала в хорошем настроении, смеялась и шутила. Никаких тебе неврастеничек и проблемных интеллектуалок…

Надо быть проще!

Чтобы как-то свести концы с концами, мы решили взять пансионера — милого, простоватого парня, с которым мы отлично ладили. Он был из Техаса, работал вагоновожатым трамвая. Все, что ему требовалось: бифштекс, жареная картошка и кровать.

Под нами жила семейная пара среднего возраста, мы с ними иногда виделись. Его звали Лу Якобе, а ее — Лотти; оба закоренелые курильщики, но она курила сигареты, а он — трубку. Лу Якобе сильно привлекал меня по нескольким причинам: во-первых, он был мне как отец; во-вторых, он много читал, и неизменно — хорошие книги; в-третьих (и это так же важно, как и во-первых), он обладал отличным чувством юмора. Я представлял себе таким Амброза Бирса: циничный, но добрый, саркастичный, но религиозный, он одновременно был педагогом и философом. Если мы не играли в шахматы, то обсуждали писателей. Как и Марсель Дюшам, играл он божественно, но не по правилам, а повинуясь какому-то инстинкту или интуиции. С ним приходилось действовать, как с Рене Кревелем: «Без смелости ничего не выиграешь». В пылу игры он мог сдать мне все фигуры, кроме королевы, конечно, а партии он начинал обычно крайней пешкой. В остальном предсказать его ходы было невозможно. Очевидно, у них с женой случилось какое-то трагическое недоразумение несколько лет назад — думаю, он застал ее в постели с их шофером. В качестве наказания он больше никогда не занимался с ней сексом. Он обращался с ней вежливо, словно она была какой-нибудь королевой, но не прикасался к ней. Кажется, она очень его уважала, несмотря даже на такое жестокое обращение. Что касается Полины, он всегда к ней относился почтительно, с симпатией и даже восхищением. Лу считал ее красивой и женственной. (Теперь я жалею, что не спросил, кто они по знаку Зодиака: тогда никто еще не увлекался астрологией.)

От одних людей узнаешь одно, от других — другое. От Лу Якобса я узнал очень много всего.

К тому времени мы с Полиной были вместе уже почти три года. Дело близилось к моему двадцать первому дню рождения и вступлению Америки в Первую мировую войну. Я по-прежнему состоял в «Обществе Ксеркс» и преданно любил Кору Сьюард. (На самом деле я так и не переставал ее любить всю свою жизнь.) Все больше и больше моих дружков высмеивали наши отношения с «вдовой». Ничего они, конечно, не знали о тех радостях, которые может предложить зрелая женщина молодому человеку, ибо Полина, будучи мне любовницей, заменяла также и мать, и учительницу, и няню, и товарища. Приятели считали, что она слишком стара для меня, зато с этим никогда бы не согласились Лу Якобс, техасский водила, и Рэй Уэтцлер, мой кумир.

В августе 1914 года на сцене появился мой старый приятель Джо О’Риган. Как всегда, явился он с некоторой суммой денег, накопленной на предыдущей работе. Джо вовсе не счел Полину старой, на самом деле он втюрился в нее с первого же взгляда. Надо признаться, Джо с его деньгами нам просто-таки послали свыше — теперь мы могли сходить в дешевый ресторан вместо того, чтобы жевать каждый день жесткие бифштексы. Поначалу все было очень мило, мы поладили, вот только бесцеремонный Джо сразу же стал домогаться Полины в мое отсутствие. Однажды, придя домой, я застал ее заплаканной. Джо опять приставал к ней.

— Я знаю, что он твой лучший друг, — сказала она. — Он тебя обожает. Но он должен проявлять ко мне больше уважения и не пытаться предать своего лучшего друга.

Я всячески пытался обелить Джо в ее глазах, ведь я знал этого парня насквозь: при возможности он отымел бы и свою собственную сестру, так уж он устроен — этот, в сущности, милый и щедрый негодяй.

Однажды из новостей мы узнали, что началась война и что Америка скорее всего присоединится к этой бойне. Война словно изменила жизнь каждого, даже нашу, хоть мы в ней и не участвовали. Все стало серьезнее, суровее и решительнее.

Я не помню, как именно и почему Джо исчез, но неожиданно это случилось. Одновременно я познакомился с окулистом, который утверждал, что от очков можно избавиться, если тренировать глаза и больше бывать на свежем воздухе. Наслушавшись его советов, я вдруг решил бросить все, отправиться на Запад и стать там ковбоем. Это было подлостью, но я ушел от Полины, ни словом ей не обмолвившись о своих намерениях. Кажется, я написал ей из Колорадо и попытался объяснить положение дел.

Нет нужды говорить, что ковбоем я так и не стал. Я нашел работу на лимонном ранчо в Чула-Виста, Калифорния, где целыми днями кидал сломанные ветви в костер. На лошади я никогда не ездил — разве что правил ослом, запряженным в тележку.

Промаявшись несколько месяцев на этой проклятой работе, я решил вернуться в Бруклин. Решение было принято после встречи с Эммой Голдман, анархисткой. И случилось это так.

Однажды мой приятель на ранчо позвал меня с собой в город (Сан-Диего), чтобы заскочить там в бордель. Когда мы приехали в Сан-Диего, первое, что мне бросилось в глаза, — огромное объявление, о том, что Эмма Голдман читает сегодня лекцию об известных европейских писателях. В этот момент судьба моя решилась: я сказал приятелю, что бордель подождет, а сам отправился на лекции — слушать, как Эмма Голдман говорит о писателях, которыми я восхищался, — Ницше, Толстом, Горьком, Стриндберге. Это событие, равносильное землетрясению, изменило всю мою жизнь.

Я ушел с первой лекции в счастливой уверенности, что мне суждено быть не ковбоем, а писателем.

Но как вернуться домой, не потеряв лица? В конце концов мне пришла в голову идея. Я написал Полине, чтобы она отослала моим предкам телеграмму якобы из Калифорнии, в которой говорилось: «Огорчен маминым заболеванием. Выезжаю немедленно. Генри».

Мою матушку телеграмма не обманула ни на долю секунды — она встретила меня на пороге, и по ее лицу все было понятно.

Некоторое время я снова жил дома, хотя наведывался к Полине каждую ночь и иногда у нее оставался.

Она ничуть не изменилась. Пока меня не было, ее сын, Джордж, умер от туберкулеза. Техасский водила съехал.

Хотя все было как бы по-старому, на самом деле прежние дни ушли безвозвратно. Я все яснее сознавал, что пора рвать эту связь — не из-за Коры Сьюард, а из-за моего желания стать независимым. Решиться на разрыв мне помогло знакомство с новой женщиной — учительницей музыки, которой суждено было стать моей первой женой.

Я встречался с ней несколько месяцев, когда Америка наконец-то присоединилась к союзникам и выступила против кайзера. Я снова ушел от Полины и снова без объяснений. Позже я понял всю низость тогдашних своих поступков, но в те годы мне это казалось нормой.

Однажды утром я проснулся в постели с учительницей музыки, и мне вдруг ударило в голову, что я могу быть втянут в кровавую бойню. Этого я хотел меньше всего, поэтому я выскочил из постели с криком:

— Мы должны пожениться!

Затем я бросился в парикмахерскую — там меня побрили и подстригли, после чего мы в кратчайшие сроки поженились, и я почувствовал себя в безопасности.

С самого начала это был неудачный брак, состоявший из бесконечных ссор и сцен. Я скучал по гармонии и безоблачности моих отношений с Полиной.

Однажды вечером, шляясь по улицам в одиночестве, я забрел в кинотеатр, где показывали один иностранный фильм, который мне очень хотелось увидеть.

Я открыл дверь, чтобы войти внутрь, и кого, выдумаете, я увидел прямо перед собой словно во вспышке молнии — конечно, Полину.

— Гарри! — воскликнула она и затащила меня внутрь. Плача, она провела меня на свободное место. — Как ты мог так обойтись со мной? — повторяла она без остановки. Слезы текли по ее щекам. Я что-то бессмысленно бормотал, не находя слов. Я чувствовал себя очень виноватым перед этой женщиной и искренне раскаивался. Но что я мог сказать в свое оправдание? Провожая Полину к новому жилищу, где она работала горничной, я кое-как умудрился объяснить, что, покинув ее, успел еще и жениться. Это спровоцировало новый взрыв безутешных рыданий.

Расставаясь с ней, я обезумел настолько, что по пути домой решил пригласить Полину жить с нами. А почему бы и нет? Была же она для меня ангелом-хранителем? Так почему я не могу отплатить ей тем же?

Я с нетерпением ждал возможности рассказать новости жене. Вообще-то мне следовало догадаться, как она воспримет мои наивные рассуждения. Супруга зло высмеяла эту идею (да и кто бы поступил иначе?), выставив меня не только идиотом, но и ловеласом. Она считала, что я выдумал всю эту историю со встречей в кино, и подозревала, что виделись мы с Полиной в совсем других обстоятельствах.

Не отдавая отчета в собственной глупости, я продолжал настаивать. Чтобы смягчить предложение, я стал заверять жену, что не собираюсь спать с Полиной; я просто хочу предложить ей крышу над головой и немного человеческой доброты, но все мои доводы разбивались о каменную стену. Горечь и злоба наполнили меня, этой «жестокости» я жене так никогда и не простил. Однако Полине от этого лучше не стало! Я чувствовал себя так скверно оттого, что не смог совладать с ситуацией, что больше никогда не звонил ей и не искал с ней встреч.

Меня всегда занимал вопрос — как она умерла, ибо она, конечно, не могла прожить долго. Надеюсь, судьба была милостива к ней.

Нет никаких сомнений, что я вел себя как последний сукин сын. Может быть, некоторые пережитые мной в дальнейшем страдания оказались воздаянием за мое тогдашнее поведение.

Хуже всего, что благодатное влияние Полины ничуть не отразилось на моих последующих свадьбах. Сейчас уже очевидно, что я не был создан для брака. Я был рожден, чтобы творить, писать. Единственное, что я твердо понял за всю свою жизнь, — художник не должен жениться.

Мириам Пэнтер

Мириам — так ее звали. Мириам Пэнтер. Тогда, семьдесят пять лет назад, я думал, что это очень красивое имя. И до сих пор в этом уверен.

Каждый день мы в одно и то же время уходили из школ — разных, но расположенных недалеко друг от друга. Ее школа находилась на пересечении Моффатт-стрит и Эвергрин-авеню, а моя — на углу Коверт-стрит и Эвергрин-авеню. Ее путь домой лежал через мою улицу — Декатур-стрит, поэтому мы некоторое расстояние проходили вместе, развлекая друг друга разговорами.

Она напоминала мне фавна — у нее была странная прыгающая походка, мне приходилось бежать вприпрыжку, чтобы поспеть за ней.

Так мы проходили вдоль длинного квартала от Эвергрин-авеню до Бушвик-авеню. Здесь она резко поворачивала, и мы махали друг другу на прощание.

Наши разговоры не имели никакого продолжения. Даже предположить не могу, о чем мы болтали, помню только ее естественное возбуждение, очарование, веселье и то, что я принимал за особый интерес ко мне. Мне льстило, что она на три или четыре года старше, ведь другие девочки ее возраста не были столь дружелюбны или, скажем иначе, столь доступны.

Если мне удавалось увидеть ее и перекинуться с ней парой фраз, день уже удался. (Одного известного музыканта, Пабло Казальса, на день настраивала утренняя прогулка плюс немного Баха.)

Конечно, я знал девочек своего возраста и играл с ними, но по сравнению с Мириам Пэнтер они казались грубыми и вульгарными. Я был уверен, что Мириам станет «леди». Быть может, поэтому я предпочитал разговаривать с ней, идя подругой стороне улицы. Мы ни разу не коснулись друг друга, ни говоря уже о поцелуе, — просто шагали по разным сторонам улицы.

Спустя семьдесят пять лет она все еще живет в моей памяти. Дружба эта продлилась недолго, я бы сказал, самое большее — два года. И это вовсе не было страстной влюбленностью, как бывало позже. Нет, мы словно разыгрывали с ней сцену в театре. Она ушла через дверь, которая никуда не вела, и так и не вернулась. Я любил ее (или ее образ) не слепо: в ней все было прекрасно и все же не имело большого значения. Так я думаю теперь, но… не обманываю ли я самого себя? Не содержали ли эти тривиальные отношения что-то очень, очень важное?

Возможно, это было мое первое знакомство с чарующей женственностью. Похоже, что на протяжении всей моей жизни женщины играли двойственную роль. Связь обычно начиналась с того, что мы становились близкими друзьями. Затем туда примешивался секс, и вот — начинались всякие затруднения. Но почти всегда собственно любовь начиналась с их благоухания, с простой соблазнительности этих существ из другого мира. Инстинктивная реакция… Я обычно ничего не знал о женщине, по которой сходил с ума.

Если память мне не изменяет, на нью-йоркской сцене тогда блистала некая Пэнтер — или же это была Фэй Бэнтер? Может быть, еще и от этого имя девочки казалось столь притягательным? На углу Декатур-стрит и Бушвик-авеню находился большой пустой участок, окруженный высоким забором, где часто появлялись рекламные плакаты с лицами театральных и музыкальных звезд. Некоторые заголовки пьес остались в моей памяти навсегда, например, «Ребекка с фермы Саннибрук», которой я никогда не видел. Или же на афише могло красоваться имя известной певицы вроде мадам Шуман-Хайнк или Мэри Гарден. Или Лоретты Тэйлор, или Назимовой… По какой-то причине одни их имена казались волшебными. Разумеется, о них не говорили ни дома, ни дружки на улице.

Да что такого может быть в имени, спросите вы? И я отвечу вам:

— Все!

Марчелла

Она приходилась мне какой-то родственницей, возможно, двоюродной кузиной. Мы познакомились, будучи подростками. Обычно мы виделись по случаю дня рождения или семейного праздника в доме кого-нибудь из родственников.

Я пять или шесть лет играл на фортепиано и, куда бы ни шел, брал с собой папку с музыкальными произведениями. Обычно я играл музыку двух видов — популярную и классическую типа Грига, Рахманинова и Листа.

Марчелла, которая всегда присутствовала на этих праздниках, находила мою игру великолепной. Веселая и жизнерадостная, она обладала прекрасным голосом и знала все песни в моем репертуаре. Однажды я пригласил ее в кино на Манхэттен, и она с радостью согласилась. Вернувшись оттуда, мы провели несколько минут в подъезде, целуясь и обжимаясь.

— Знаешь, Марчелла, мне кажется, я вот-вот в тебя влюблюсь, — пробормотал я в процессе.

Сразу после этого я встретил вдову и втянулся в связь, которая продлилась несколько лет. Ни на каких семейных празднествах я больше не появлялся — просто порвал со всей это чепухой и, разумеется, совершенно забыл о Марчелле.

От кого-то из родственников я узнал, что она сошлась с каким-то грубияном, продавцом машин. Очевидно, они не очень-то ладили. Мне сказали, что Марчелла за это время очень изменилась — начала пить и набиралась иногда до потери сознания. Странно и то, что она продолжала встречаться с этим ничтожеством, не выходя за него замуж, а ведь она была воспитана в лучших католических традициях.

Так, время от времени до меня доходили слухи о том, чем она занимается. Новости всегда были удивительными, неприятными и приводили меня в уныние. Поскольку мы вращались теперь в разных кругах, мы так и не виделись с того вечера, когда я сводил ее в кино. Но вдруг в нашем семействе кто-то умер, и на похороны явилась Марчелла.

Она очень изменилась за эти годы. Теперь она выглядела тяжелее, грубее и неряшливее.

Когда мы покинули кладбище и отправились чего-нибудь выпить, мне удалось перемолвиться с Марчеллой парой слов наедине.

Я подошел к ней, тепло поздоровался и спросил совершенно невинно, что такого могло с ней случиться, что она так изменилась.

К моему изумлению, она ответила спокойно:

— Ты! Это все из-за тебя!

— Меня? — воскликнул я. — Что это значит?

— Ты сказал мне, что любишь меня, и я тебе поверила. — И?..

— Я ждала тебя!

— Ты ждала столько лет и не удосужилась мне об этом сообщить?

Она кивнула.

— И поэтому ты начала пить? Она снова кивнула.

— Ничего глупее в жизни не слышал. Она заплакала.

— Знаешь, Марчелла, — добавил я, — незнание простительно, а вот глупость — нет.

Сказав это, я повернулся и ушел. Через год я узнал, что она умерла в окружной больнице, будучи безнадежной алкоголичкой. И сказал самому себе:

— Это все по твоей вине, мистер Генри. В следующий раз подумай как следует, прежде чем сказать женщине «Я люблю тебя»…

Камилла

Ее полное имя было Камилла Эуфросния Федрант. В ее венах текло немного черной крови. Или лучше сказать, немного белой крови? Я называл ее мулаткой, но теперь так не говорят о людях со смешанной кровью.

В то время я работал менеджером по персоналу в «Вестерн Юнион», в Нью-Йорке, а Камилла была моей помощницей. Совершенно не помню, как она получила эту работу. Думаю, просто приглянулась президенту компании. У нее была отличная квалификация — она окончила колледж, и очень хороший колледж, обладала утонченными манерами, быстро соображала и прекрасно выглядела. И к тому же умела говорить.

Она сидела напротив меня за столом. Очень часто, закончив работу, я просто сидел и болтал с ней — с этой очень умной девушкой, которой так и не пригодилось полученное блестящее образование.

Вскоре после того, как она стала моей помощницей, мы начали нанимать на работу женщин. Руководство считало, что это улучшит ситуацию. Мы сделали это еще задолго до всякого феминистского движения.

Однажды Камилла обратилась ко мне с такими словами:

— Мистер Миллер, мне кажется, некоторые из женщин-курьеров, которых мы нанимаем, занимаются не тем. Я получила несколько жалоб от наших клиентов.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я.

— Если говорить прямо, то некоторые женщины устраиваются курьерами, чтобы заниматься проституцией.

К собственному удивлению, я вдруг сказал:

— Мне сложно винить их. На их месте я поступил бы точно так же. Ты знаешь, считается, что это самая дурная работа на свете.

На это она ответила:

— Я знаю работы и похуже — посудомойка, мусорщик… Я ни в чем не обвиняю этих женщин, но думаю, нужно поставить в известность мистера… (И она назвала фамилию гендиректора.)

Я пытался с ней спорить. Я рассказал ей, как в старом офисе притворялся, что предлагаю женщине работу, а затем по окончании рабочего дня затаскивал ее в комнату, где переодевались в униформу.

— Я считаю, что вы хам, — спокойной ответила Камилла, несколько удивленная моей свободной моралью. С другой стороны, она знала, скольким мальчишкам я помогал, выдавая деньги из собственного кармана; знала, что они боготворят меня и приходят ко мне со своими проблемами.

— Давайте больше не будем об этом, — сказал я. — Как насчет поужинать со мной сегодня?

Она с готовностью согласилась. Мы иногда ходили вместе ужинать. Обычно я водил ее в уютное местечко «Виллидж», где имелся танцпол и выступали трое музыкантов. Между сменой блюд мы немного танцевали, если это можно так назвать. На самом деле это скорее называется «трахать всухую». Камилла была сексуальной. (Я считал ее похотливой сучкой.) Не знаю, где она родилась — может быть, на Кубе или в Индии, но кожа у нее была настолько бледная, что она могла сойти и за белую, не говоря уже о том, что ее речь и манеры заметно отличались от того, что можно встретить даже у образованных белых американок.

Мне нравилось танцевать с ней, но еще больше нравилось с ней разговаривать. Камилла очень много читала, не только по-английски, но и по-испански, и по-французски. Я думаю, в глубине души она чувствовала, что могла бы стать писательницей.

Среди ребят, которых я когда-то принимал на работу и с которыми находился в довольно близких отношениях, был паренек по имени Блэкки — лет пятнадцати или шестнадцати, умный не по годам. Я не говорил ему, однако он и сам догадался, что я увлечен своей ассистенткой. Однажды он отвел меня в сторону со словами, что у него есть для меня интересные новости. Я уже забыл, как у него это получилось, но он каким-то образом познакомился с подружкой Камиллы, белой аристократкой из Новой Англии лет приблизительно тридцати, и, несмотря на свой юный возраст, быстро ее соблазнил. Парень закончил свой рассказ вопросом, уж не лесбиянки ли они с Камиллой.

Я давно заметил, что Камилла не питает теплых чувств к моему приятелю, и поэтому не стал с ней об этом заговаривать. Она же в свою очередь давно заметила, что я довольно щедр. Если у меня не было денег, чтобы одолжить их кому-нибудь из курьеров, я занимал у служащих офиса. Камилле казалось, что я слишком добр к этим нищим мальчишкам, однако я неизменно отвечал на ее замечания, что нельзя быть слишком щедрым к тем, кто находится в нужде. Она же придерживалась другого мнения, что удивляло меня, ведь в ее жилах текла негритянская кровь, и ей самой пришлось через многое пройти. Я пытался объяснить ей, что белым иногда приходится даже тяжелее, чем черным, однако она в это не верила. Я сказал ей, что сам был нищим, попрошайкой, бродягой, но она ответила, что я — другое дело, я сам выбрал этот путь, потому что хотел стать писателем.

Все же Камилла была очень доброй и всегда пыталась помочь мне довольно странным образом. Иногда я говорил ей:

— Это в тебе очень по-белому! Она отвечала:

— Наоборот, очень по-черному!

И добавляла, что считает излишнюю готовность протянуть руку помощи слабостью своей расы. Я же никогда не замечал, чтобы черные так уж стремились помогать друг другу, поэтому говорил, что черные помогают черным не больше, чем евреи — евреям, а белые — белым.

Мои замечания заставали ее врасплох. И чтобы добить ее, я как-то рискнул сказать, что если бы нужда меня к этому сподвигла, я бы не только стал воровать, но и пошел бы даже на убийство. Этого ее христианское сознание не вынесло — она была католичкой.

Я привожу здесь отрывки наших разговоров о черных и белых, поскольку мы прямо никогда не говорили о происхождении Камиллы. И все же как-то раз один из тех крысят, что найдутся в любой компании — ублюдок, иначе не назовешь, — обнаружил, что моя помощница наполовину негритянка, и моментально проинформировал об этом мое начальство. Мой начальник лично принимал меня на работу и всегда относился ко мне почтительно.

Он сообщил по телефону, что узнал о Камилле, лицемерно добавив:

— Все мы знаем, что у компании есть правило не нанимать черных. Ей придется уйти.

Он не сказал, когда и как. Я тут же рассказал Камилле, что случилось. Она среагировала моментально:

— Не волнуйтесь, мистер Миллер. Пойду повидаю Ньюкомба Карлтона. — Это был тогдашний президент компании, который, как я подозреваю, и нанял ее на работу. — Он не осмелится выгнать меня.

Дальше я узнал, что Камилле предложили работу в отделении «Вестерн Юнион» в Гаване — должность получше, больше денег.

Насколько я помню, она отказалась от этого предложения и ушла. Я так и не узнал, что стало с ней дальше, потому что через несколько недель я и сам покинул эту компанию.

Мельпо

Вскоре после возвращения из Греции я остановился погостить у Гилберта и Маргарет Нейман в Беверли-глен. Они жили в небольшом домике неподалеку от шоссе. Именно там я начал рисовать акварели за какую угодно плату — доллар, два, старое пальто, пара ботинок. Я находился в жутком положении из-за того, что мои книги, написанные во Франции, запретили, но мне даже в голову не приходило устроиться на работу — я просто продолжал писать и рисовал по ночам маленькие акварели. Я провел там всего лишь несколько месяцев, как вдруг мне нанес неожиданный визит некий француз. Он пришел, чтобы пригласить меня на прием, который устраивала одна гречанка в фешенебельном отеле в нескольких милях от моего дома. Он сказал, что за мной пришлют лимузин с шофером. Гречанка очень хотела, чтобы я пришел, поскольку читала мою книгу на греческом и была глубоко ею тронута. Француз добавил, что приглашающая меня дама красива и очень щедра, но ему все равно пришлось постараться, чтобы убедить меня принять приглашение. Проблема состояла в том, что мне нечего было надеть. У меня имелся один костюм на все случаи жизни, и он уже изрядно поистрепался, а ботинки нуждались в срочном ремонте. Но поскольку никаких знакомых, у которых можно было бы одолжить костюм, я не припомнил, то решил отправиться как есть.

Отель действительно принадлежал к числу шикарных; стол был накрыт на террасе; здесь же находился танцпол и расположились музыканты; большинство гостей уже прибыли.

Как только я приехал, Мельпо вышла меня встречать. Она широко улыбнулась и поблагодарила меня за все, что я сделал для ее страны. (Речь шла о моей книге путевых заметок «Маруссийский колосс».) Я был настолько польщен, что голова моя закружилась задолго до первого глотка шампанского. К моему остолбенению, гречанка настояла, чтобы за ужином я сидел рядом с ней как почетный гость.

Как и обещал француз, она оказалась не только красавицей, но еще и женщиной необычайной грации. В чем-то она напоминала мне Анаис Нин, от которой я к тому времени уже полностью отстранился. Как и Анаис, она казалась слабой, хотя была и очень сильной, и здоровой. Она держалась со мной крайне любезно, и ей быстро удалось разговорить меня, хотя я поначалу опасался, что буду смущаться и чувствовать себя зажатым. Иногда создавалось впечатление, что хозяйка банкета словно хочет извиниться за свое богатство и его демонстрацию. Я чувствовал, что в глубине души она человек очень простой, откровенный, не зацикленный на своем состоянии. Француз сказал мне, что она замужем за преуспевающим греческим судовладельцем, конкурентом Онасиса. Сначала меня это несколько напугало, но теперь в ее присутствии я чувствовал себя как дома.

Я вскоре обнаружил в ней очень умного и начитанного собеседника, владевшего к тому же четырьмя или пятью языками.

Не знаю, как она об этом узнала, но она прекрасно отдавала себе отчет, что я нахожусь в очень стесненных обстоятельствах, однако это ее еще больше привлекло ко мне.

Когда заиграла музыка, она повернулась и спросила, не хочу ли я потанцевать, и уже отодвинула стул. Из вежливости я согласился, но поспешил признаться, что танцор из меня неважный. Она сказала, что это не имеет значения. К собственному удивлению, на танцполе я смотрелся не так уж плохо.

К счастью, музыку играли довольно старомодную, а я, оказывается, не забыл, как танцуют вальс и тустеп. Танцуя, мы разговаривали, и новая знакомая поверяла мне удивительные факты своей биографии — видимо, чтобы расслабить меня.

Все шло чудесно. Еще до конца вечера Мельпо спросила, можно ли ей проводить меня до дома. У нее, видите ли, бессонница, из-за чего приходится полночи проводить на ногах. В результате она поехала со мной в мою помойку.

Прощаясь, чудесная леди спросила, не буду ли я возражать, если она заедет за мной как-нибудь вечерком, возьмет на прогулку, и мы поболтаем.

Мельпо всегда предварительно звонила, чтобы убедиться, что я не занят. Затем за мной заезжал ее шофер на лимузине. Иногда она приглашала меня на ужин — это всегда означало вечер в хорошем скромном ресторане. Ближе к концу она передавала мне под столом деньги, чтобы я мог оплатить счет. Переданная сумма всегда превосходила счет вдвое. Мы действительно любили болтать друг с другом: она чудесно рассказывала, и у нее всегда находилось множество тем для разговора. Мельпо объехала почти весь мир и чувствовала себя одинаково свободно как в Рио, так и в Лондоне, Париже, Нью-Йорке или Токио. Мы всегда говорили о книгах и местах — а две эти темы неисчерпаемы. За все время, что мы провели вместе, мне даже в голову не пришло поцеловать или приобнять новую подругу — я слишком ее боготворил.

Вначале ее удивило, что у меня нет машины.

— Как же вы перемещаетесь? — спросила она.

— Пешком, — ответил я.

Да еще как! Туда и обратно до города с целым мешком белья за плечами! Вверх к Голливуду и обратно в три или четыре утра! Только однажды меня подбросили до дома — один довольно известный режиссер, который тогда жил с Марлей Дитрих. Остальные, проезжая мимо, меня даже не замечали. Наверное, я казался им обычным бродягой.

Мельпо никогда не подавала виду, что знает о том, в какой нищете я пребываю, но однажды она позвонила и выдала целый монолог, смысл которого был таков: ей — такой богатой и обеспеченной — невыносимо видеть меня — одного из величайших писателей современности — в такой бедности. Она хотела сделать для меня меньшее, на что способна: обеспечить одеждой, машиной и небольшой суммой денег на счету в банке.

Разумеется, я был настолько тронут ее предложением, что лишился дара речи. Я умолял ничего не предпринимать и дать мне время подумать до утра. Той ночью мне приснился самый странный сон в моей жизни. Мне снилось, будто меня посетил Господь и сказал, что я могу не беспокоиться — он следит за мной и я больше никогда не буду в такой нужде. Одним словом, он пообещал, что у меня всегда будет все необходимое.

Впрочем, я не претендую на то, что он выразился именно так, просто передаю суть сна. В каком-то смысле Господь сказал мне гораздо больше, но писать об этом я не буду.

На следующее утро я проснулся в замешательстве и одновременно — в ликовании. Я позвонил Мельпо сразу после завтрака и пересказал ей сон:

— Я надеюсь, вы понимаете, что я не могу теперь принять ваше щедрое предложение. В любом случае мне ничего не нужно. У меня есть то, чего нет у других, и вы это знаете. Но я благодарен вам от всего сердца.

Вскоре после этого Мельпо пришлось уехать в Нью-Йорк к своему мужу. Через месяц я получил от нее письмо из Парижа. Затем я услышал о ней еще раз: кажется, она развелась и поселилась с каким-то мужчиной в окрестностях Парижа. Мы навсегда остались друзьями. Надеюсь, она все еще жива и прочтет то, что я о ней написал.

Как замечательно, думаю теперь, что я никогда не пытался заняться с ней сексом! Разве смогла бы она предложить мне больше, если бы предложила еще и свое тело? Если со мной в ту ночь действительно разговаривал Господь, то я абсолютно уверен, что это Мельпо его вдохновила, как бы странно это ни звучало.

Севасти

Вскоре после знакомства с Мельпо я попал в когти Севасти. Один мой приятель указал мне на нее в библиотеке, где она работала. Он добавил с таким видом, как будто это все решало:

— Она гречанка.

Да, Севасти была гречанкой, хотя родилась в Америке. Ее мама, приблизительно моего возраста, к тому же родилась 26 декабря, в один день со мной. Может быть, от этого я боялся ее матери еще больше. Свое знакомство с Севасти я начал с ошибки — неправильно произнес ее имя, поставив ударение на второй слог, тогда как правильно на первый.

Я по-прежнему жил в маленьком коттедже («Зеленом домике») в Беверли-глен, по-прежнему был беден как церковная мышь и, само собой, по-прежнему без машины — всюду ходил пешком.

Севасти жила тогда где-то в Беверли-Хиллс — в семи или восьми милях от меня. Я прилежно ухаживал за ней и всегда — на своих двоих. Это было нелегко — иногда я попадал домой только в четыре утра, усталый, с больными ногами, отвергнутый, как обычно.

Мы с ней устраивали потрясающие любовные сцены во дворе ее дома или на заднем дворе «Зеленого домика». После этих страстных сцен мы оставались без сил — хуже, чем после секса, которым мы, впрочем, не занимались, ибо Севасти была одержима идеей целомудрия. Она недавно развелась с молодым греком, который вел себя скорее как племенной жеребец, а не человеческое существо. К тому же она только что перенесла экстирпацию матки и смертельно боялась, что у нее вырастет борода.

Я еще ни слова не сказал о ее внешности — с этим был полный порядок, восхитительная и соблазнительная до умопомрачения. На самом деле она была воплощение секса — иногда мне казалось, что она кончает от одних прикосновений.

Как раз в то время в «Зеленом домике» появился еще один гость (или нахлебник), его звали Дадли. Этот высокий, симпатичный и талантливый парень писал, рисовал и не одобрял моих отношений с Севасти. Его мужское достоинство задевало, что девка держит меня под каблуком, а я и в ус не дую — готов бежать к ней по первому зову. Однажды, когда она то ли написала, то ли позвонила мне, прося, чтобы я с ней связался — по-моему, я должен был сделать это ровно в два часа пополудни, — Дадли предложил мне сходить с ним в бар, прежде чем я позвоню ей. В баре он поинтересовался: неужели я собираюсь мириться с таким чудовищным положением дел вечно? И я, конечно, сказал:

— Нет!

— Тогда слушай меня, — начал он. — Видишь вон те большие часы на стене? Давай подождем до десяти минут третьего, а потом пойдем домой. Не звони ей! Не струсишь?

Хотя для меня это было настоящей пыткой, я последовал его совету и отправился домой, к собственному удивлению, не чувствуя ничего особенного, кроме, пожалуй, облегчения.

На следующий день я получил от нее письмо, в котором она, как и предсказывал Дадли, в самых печальных выражениях интересовалась, что помешало мне позвонить ей. Она подписалась: «с горячей любовью». Это, конечно, было большее soulagement[46], как сказали бы французы, но я по-прежнему находился у нее под каблуком. Я ел, пил и спал только с разрешения Севасти. Севасти то, Севасти это… Все в округе знали о моем слепом увлечении.

И вдруг из неизвестности вышел чудесный незнакомец, который пожелал помочь мне, если я сам того пожелаю.

— Как? — спросил я. И он ответил:

— Предлагаю вам побеседовать со Свами Прахбаванандой. Я знал это имя, поскольку его горячие последователи уже приглашали меня посетить коммуну, где он жил и проповедовал.

— Почему бы вам не позвонить и не спросить? Может быть, он согласится увидеться с вами? — убеждал меня незнакомец.

Почему бы, собственно, и нет, подумал я. И через несколько минут просто взял телефон и позвонил Свами. К моему огромному удивлению, он сам взял трубку.

— Чем могу вам помочь? — тут же спросил он.

Я ответил, что нахожусь в отчаянном положении и что мне нужно побеседовать с таким человеком, как он. К еще большему моему изумлению, он ответил:

— Приезжайте сегодня же, я буду рад повидать вас и побеседовать с вами.

Я извинился за то, что не могу приехать тем же вечером, и спросил: не могу ли я прибыть к десяти утра? Он ответил быстро и с искренней сердечностью:

— Разумеется. Приходите в любое время, когда вам удобно.

Я ложился спать той ночью очень возбужденный. Назначенная встреча была как раз тем, в чем я так нуждался. Я хотел, чтобы кто-нибудь выслушал меня серьезно.

Ровно в десять следующим утром я постучался в дверь. Свами открыл с теплой улыбкой и пожал мне руку, но я сразу же поставил его в известность, что пришел только из вежливости, добавив, что за ночь кое-что изменилось и проблема моя исчезла.

— Прошу прощения, — сказал я, — но в вашей помощи я больше не нуждаюсь.

На это он быстро ответил:

— А откуда вы знаете, что я в вас не нуждаюсь?

С этими словами он взял меня за руку и втянул в свои апартаменты.

Я не стал рассказывать мудрецу подробности наших взаимоотношений с Севасти. Я просто сказал, что моя проблема сама собой разрешилась во сне. Правда, я забыл ему сказать, что именно его слова и его манера говорить по телефону, возможно, и стали толчком к моему освобождению.

Поскольку мы могли не тратить время на Севасти и мою глупость, мы сразу же приступили к разговору о гораздо более важных вещах. Я помню, как рассказывал ему о своей любви к Свами Вивекананде и Рамакришне. Мы очень хорошо поговорили в течение часа — так, словно были знакомы целую жизнь.

Я покинул мудреца с ощущением, что приобрел настоящего друга. Особенно я оценил, что он всячески избегал приглашать меня на свои чтения, не желая банально агитировать. Вместо этого он просто принял меня таким, каким я был, — обычным человеком.

Излечившись, я вскоре уехал в Биг-Сур, где и провел следующие семнадцать лет.

Я снова женился, у меня появилось двое очаровательных детей. Проведя в Биг-Суре первый год, я получил от Севасти письмо, где она просила разрешения приехать повидать меня. Разумеется, я разрешил.

Она приехала — такая же красивая, как прежде, но не излучающая больше той сумасшедшей силы соблазнения. Мы отправились с ней на длинную прогулку в лес, во время которой вели дружеский разговор о довольно серьезных материях. Уже собираясь уезжать, она повернулась ко мне с выражением лица, которое я никогда не забуду, и сказала:

— Ты не только великий писатель, ты еще большой человек.

Но героем этого рассказа был, конечно, Свами Прахбавананда. Да святится имя его!

Тетя Анна

Мне было двенадцать или четырнадцать лет, когда тетя Анна — так называла ее моя мама — впервые появилась на горизонте.

На самом деле она не приходилась теткой ни мне, ни моей маме. Быть может, они с матерью были чем-то вроде двоюродных кузин. Знаю только, что каким-то загадочным образом тетка была связана с некой женщиной, которую моя мать называла не иначе как чудовище, а брат ее был тем слабоумным, которому лошадь откусила руку.

Тетя Анна вышла замуж за местного политика, грубого субъекта, которого моя мать не выносила. Замечу, что позже я нашел в нем довольно приятного человека — так всегда бывает с политиками. Хотя все же как он умудрился жениться на таком ангельском создании, как тетя Анна, — выше моего понимания.

В тете Анне было что-то очень специфическое. (Кстати, моя мама всегда называла ее Энни: имя Анна казалось ей слишком аристократическим, так звали героиню из известного романа Толстого.) Анна редко приходила к нам в гости, но, когда это случалось, мама всегда поджидала ее у окна и, поворачиваясь ко мне, говорила с самым почтительным видом:

— О, Генри, пришла тетя Анна. Пойди открой ей дверь.

Разумеется, я тут же вскакивал на ноги, счастливый от одной перспективы открыть для тети Анны дверь. Входя, она тепло целовала меня, от чего я стыдливо краснел. Я уже говорил, что мне было около тринадцати, ей же — далеко за двадцать. Для меня она была человеком без возраста и без пола — просто ангелом не от мира сего. Подозреваю, что она была красива, но меня тогда впечатляли в ней другие качества, которые не имеют отношения к полу. Она была словно соткана из воздуха, как сказали бы греки, не просто неземная, но чуть ли не божественная.

Во время ее визитов к матери я мог часами сидеть уставившись на гостью. Должно быть, она видела мое обожание и, закончив разговор с матерью, всегда обращалась ко мне с каким-нибудь вопросом, который почему-то казался мне очень интимным. Не помню, что именно мы с ней обсуждали, но я воспринимал эти разговоры как страшно секретные.

Прямо передо мной сидела тогда другая женщина. Ангел. (Это напоминает мне о том, как я увидел Грету Гарбо много лет спустя, после того как ее карьера в театре и на экране уже завершилась. Мы с какой-то актрисой-еврейкой, которая Гарбо никогда не видела, пошли на один из ее ранних фильмов. Когда Гарбо появилась на экране, моя молодая подруга тяжело задышала, как будто ее ударили под дых, у меня же на глаза навернулись слезы, и я тихо плакал без всякого стыда. Я плакал из-за всего — из-за ее красоты, грации, актерского мастерства…) Однако в то время я был еще слишком молод и не сталкивался со знаменитостями. Я еще ни разу не побывал в хорошем бродвейском театре, только в жалких местных, которые не производили впечатления.

Почему же Анна казалась мне такой особенной? К сожалению, я не знал тогда других женщин, кроме своей матери и ее подруг. Теперь мне неприятно вспоминать их манеру говорить и одеваться: приятельницы моей матушки в большинстве своем были немками, а немецкое население Бруклина в те времена не отличалось грацией и очарованием. Скорее наоборот.

Анна же — немка по происхождению, да еще из самого захолустья — и говорила как ангел, и выглядела как ангел, если такое вообще бывает. Среди остальных ее выделяла не только женственность (хотя и это тоже). Только несколькими годами позже я впервые наткнулся на книги малоизвестной ныне писательницы девятнадцатого века — Мэри Корелли — и понял, что Анна принадлежала к галерее ее необычных женских персонажей, на большинстве которых лежала печать божья. Откуда приходят эти создания, встреча с которыми возможна только раз в жизни? Словно те невидимые и незнакомые существа, которые роятся вокруг нас, а мы их не чувствуем, так и эти небесные создания влияют на нашу жизнь, а мы этого не замечаем. В некоторых европейских странах существует народное предание о феях. Только сумасшедшие берутся утверждать, что видели их или говорили с ними, и все же вера в них глубоко укоренена среди простого народа.

Всю свою жизнь я вольно или невольно использовал тетю Анну в качестве мерки для существ подобного рода. Мне даже страшно повезло жить с одной или двумя такими. Так же, как на иконе мы можем определить святого по светящемуся нимбу у него над головой, мы можем узнавать ангелов среди нас, вне зависимости от того, как они одеты и выглядят.

Не больше ли нас впечатляют вещи и существа, которых мы отказываемся признать реальными? Разве не неизвестное ведет нас вперед или назад? Гете называл это das ewige Weibliche — Вечная Женственность. У нас есть глаза, чтобы видеть ее, но у нас нет зрения. Помните, эти пришельцы из иного мира живут среди нас!

Флорри Мартин

Мартины жили по соседству с нами в Бруклине. Их дочери Флоренс и Кэрри однажды отвели меня в полицию за то, что я ругался матом. Только матери (моя и ее собственная) звали старшую дочь Флоренс, все остальные называли ее Флорри, и ей это шло гораздо больше.

Когда мы переехали из старого района на «улицу ранней скорби» в Бушвик, за нами вскоре переехали и Мартины, включая Оле Мэна Мартина и его сына Гарри, который был меня на год или на два старше, но слегка запаздывал в развитии. Оле Мэн Мартин — выдающийся персонаж! Он зарабатывал себе на жизнь, проводя в больших отелях Манхэттена облавы на мышей и крыс. Для этого он использовал двух хорьков, которых носил в кармане своего желтовато-коричневого длинного сюртука, давно вышедшего из моды. Его жена, очень набожная особа, все время ходила в церковь и хранила на лице неизменно печальное и ханжеское выражение. Как и мои родители, она была лютеранкой, но мои предки ни разу не посетили ни лютеранскую, ни методистскую, ни католическую, ни пресвитерианскую церковь.

Мне шел тогда уже семнадцатый или восемнадцатый год, а Флорри Мартин — двадцать какой-то. Она была очень яркой, привлекательной блондинкой, часто просила меня сводить ее в кино, или на танцы, или на какой-нибудь фестиваль, а в подъезде своего дома обычно одаривала меня долгим поцелуем взасос. Я не привык еще к такому обращению от женщин старше меня, это разжигало меня, и я все чаще наведывался в дом к Мартинам. Кажется, это было уже в выпускном классе, поскольку я уже состоял в «Обществе Ксеркс». Их семье, конечно, страшно не повезло с младшим сыном — Гарри, «бездельником» и «никчемным лентяем», как его все величали. Однако я нравился Гарри, и он показал мне, так сказать, «другую сторону бытия»: именно с ним я впервые попал на эстрадное представление, которых теперь уже не устраивают. Я был шокирован и одновременно совершенно очарован, с тех пор я часто ходил смотреть выступления пародистов. (И никогда об этом не жалел.) Гарри также научил меня играть в пул и бросать кости в барах — его забавляло то, как быстро я все схватываю.

Их семья очень дружелюбно относилась ко всякому, кто посещал церковь. Они часто приглашали меня отведать с ними кофе, пирог или мороженое. Чем чаще я видел Флорри, тем сильнее ее обожал. Она всегда светилась, была готова помочь и никого не критиковала в отличие от моих предков. Сам того не осознавая, я безумно в нее влюбился.

«Общество Ксеркс»… У нас был обычай — встречаться в доме одного из членов раз в две недели. На этот раз встречу назначили у меня, и почему-то все пошло не так, как обычно. Атмосфера сдержанности и строгости была вызвана, по-видимому, моими стараниями не допустить лишнего шума. Я настаивал на этом против воли, только потому, что мамаша попросила проявлять больше уважения к соседям.

Во время одной из часто повисавших пауз кто-то из ребят попросил меня поиграть для них. Он сказал, что слышал, будто я делаю потрясающие успехи в игре на пианино. Я сразу же согласился и уселся играть «Вторую венгерскую рапсодию» Листа, единственную известную мне вещь этого композитора. Я играл очень живо и решительно и, к собственному удивлению, заслужил аплодисменты.

— Еще, еще! — требовали слушатели.

Польщенный такой высокой оценкой своих способностей, я продолжил играть, на этот раз то ли Шумана, то ли Рахманинова. Скорее всего это был Шуман, поскольку я помню, что, заканчивая играть, пришел в печальное поэтическое настроение — hors de moi-même[47], так сказать. Да, закрыв ноты, я какое-то время сидел словно в трансе, музыка загипнотизировала меня. Аплодисменты на этот раз прозвучали более вяло. Неожиданно очарование момента было нарушено чьим-то хриплым голосом, который поинтересовался, встречаюсь ли я до сих пор с Флорри Мартин и как у нас идут дела. Затем посыпались вопросы: кончаю ли я с ней, хороша ли она в постели… Вскоре все члены клуба развеселились и задорно хохотали. Тогда я вдруг повернулся на своем табурете и зарыдал. Не просто заплакал, а зарыдал в голос — со стонами и всхлипываниями. Кто-то из ребят подошел и положил руку мне на плечо:

— Господи, Генри, да не принимай это близко к сердцу, мы же просто пошутили!

Но это еще больше меня расстроило. (За всю свою жизнь я только два или три раза так рыдал, как тогда.)

Что случилось? Что вызвало этот взрыв эмоций? Отчасти виной тому была музыка, отчасти моя любовь к Флорри Мартин, чистоту которой эти идиоты просто не смогли бы оценить. Однако в первую очередь сыграл свою роль мой подростковый возраст, а в этом возрасте в каком-то смысле я оставался всю мою жизнь. (Вплоть до следующего такого раза я искренне думал, что не способен больше на подобное проявление чувств, но оказалось, что способен.)

«Пубертатный возраст» — так это, кажется, называется. Очень противоречивый период; то тебя бросает в жар, то в холод, сегодня ты лучший друг, назавтра — бессердечный сукин сын. И так далее. Очень болезненно и то, как родители наблюдают этот период у своего потомства. Они называют это взрослением или возмужанием. Ничего не может быть дальше от истины. Это период, когда человек лишается одного из самых дорогих своих качеств — невинности. Только поэты осознают весь ужас потери: стать мужчиной в этой вонючей цивилизации — все равно что стать крысой. Налицо регресс, а не эволюция…

Все знания и опыт, на которых люди выстраивают такую систему ценностей, кажутся мне чепухой. Взросление не означает артериосклероз! Взросление означает то, что французы называют epanouissement[48]. На самом деле точки над «i» расставляет французская пословица: «Pourri avant d'être mûri» — «Испорченный еще до созревания».

Как странно, думаю я, вспоминая этот эпизод, что пуританин во мне дал позднее жизнь книгам, которые потрясли мир. А может быть, это не так уж странно? Есть одно греческое слово, которое мой ученый коллега оставил мне в качестве знака привязанности, — ENANTIODROMOS. Это означает процесс, в котором что-то превращается в свою противоположность, как, например, любовь в ненависть, и наоборот. Возможно, мы — это всегда сумма двух противоположностей? Как иначе можно объяснить, например, что Жиль де Рец, доблестный приверженец Жанны д’Арк, и монстр, который похищал из деревней мальчиков, насиловал и убивал их, — одно лицо?

Эдна Бут

Эдна была первой женщиной-писательницей в моей жизни. Мы встретились в Кэтскиллс, в городке Афины, где мои родители решили провести отпуск. Эдна отдыхала вместе с сестрой по имени Алиса, а я — с приятелем из Бруклинского района по имени Джордж. Нам с другом было около шестнадцати, а обоим сестрицам далеко за двадцать. Мы все, согласно тогдашней моде, проживали в пансионе; отовсюду звучали рэгтаймы и одна из моих любимых вещей — «Рэг кленового листа».

Разница в возрасте между мальчишками и двумя привлекательными женщинами не имела никакого значения, тем более что дамы даже и не помышляли о сексуальных сношениях. (По их мнению, мы были для этого маловаты.) Но это не мешало им целоваться с нами взасос. Каждую ночь мы встречались в назначенном секретном месте и устраивали там свои «оргии». По крайней мере я считал происходившее оргиями: меня еще никогда ничего не связывало с женщиной настолько старше меня, как Эдна Бут. Она мастерски владела своим языком. Мне не разрешалось даже прикасаться к ее груди или залезать ей рукой между ног — только поцелуи ad nausseam[49] и жаркие объятия.

Иногда мы изменяли этому обычаю и вели девчонок (дам) на длинные прогулки, во время которых Эдна рассказывала нам о своих произведениях и еще больше о прочитанных ею книгах.

Именно из-за книг я никогда не забуду Эдну Бут. Не помню, читала ли она классику, зато хорошо знала современную литературу и некоторых авторов девятнадцатого столетия — Бальзака, Мопассана, Ибсена, Стриндберга, Готье, Вердена (но не Рембо). Из американцев ее любимцем был Теодор Драйзер. Она также имела представление о некоторых русских писателях — о Максиме Горьком, Гоголе, Толстом, но не о Достоевском. Я в то время тоже о нем не знал. С этим величайшим писателем (по моему скромному убеждению) я познакомился только год или два спустя.

Было около пяти вечера, когда «событие» произошло — на углу Бродвея и Косциус-стрит, в Бруклине. Я уже рассказывал эту историю, но мне не стыдно ее повторить. Малер повторялся, не говоря уже о Шопене и Бетховене, — какого же черта мне волноваться о том, что скажут какие-то там критики? В общем, я проходил мимо витрины магазина одежды, а там, в витрине, стоял молодой человек и одевал манекен. Он поймал мой взгляд и сделал мне знак войти, что я и сделал. Он представился — Бенни Эйнштейн — и попросил меня подождать его пять минут, пока он закончит. Может быть, я провожу его до дома? Он живет неподалеку. Я с готовностью согласился, и через несколько минут он вдруг спросил:

— Ты читал Достоевского?

(Наверное, он сразу догадался, что я книжный червь!)

— Достоевский? — переспросил я. — Никогда о нем не слышал. — И добавил, что кое-кого из русских читал, но не этого.

— Ты не читал «Преступление и наказание»? — вскричал он, как будто такого просто не могло быть.

— Нет, — признался я. — А что еще он написал?

И тогда Бенни перечислил мне эти названия: «Братья Карамазовы», «Бесы», «Идиот».

Только спустя пару недель я понял, какой груз на меня взвалил парень из магазина. Дорогой читатель, если вы думаете, что я поднимаю шум из ничего, поверьте, это не так! Как я никогда не устану рассказывать о своей встрече с Эммой Голдман в Сан-Диего, так я никогда не устану восстанавливать в памяти это первое знакомство с Достоевским.

Теперь, вспоминая этот момент, мне кажется, что в тот день даже вечернее солнце замерло над Бруклином на несколько мгновений.

Но вернемся к Эдне Бут. Она в свою очередь была поражена тем, сколько прочел я. (А я в то время прочел уже довольно много для мальчика моих лет.) В основном я читал иностранных авторов, в переводах, разумеется.

Ее сестра Алиса, красивая шатенка, была совсем другой. Эдна походила скорее на актрису и, несмотря на свою сексуальную внешность, держалась с достоинством. Никогда не забуду, как однажды столкнулся с Алисой, когда мы оба пробирались через поле с овсом или ячменем. Я подался вперед, чтобы дружески ее поцеловать, и вдруг заметил ужас, мелькнувший у нее на лице, — она повернулась и бросилась удирать от меня. Я погнался за ней. Тогда Алиса не проявляла ко мне ни малейшего интереса — на самом деле я считал ее дурочкой, — но то, как она рванула прочь, словно я собирался ее изнасиловать, рассердило меня. Я нагнал ее, схватил за руки, встряхнул и, глядя в глаза, спросил:

— Идиотка, что с тобой? Ты что, думала, я тебя насиловать буду?

— Да, — кротко отозвалась она, повесив голову.

Это еще больше меня разъярило. В какой-то момент у меня мелькнула мысль бросить ее на землю и хорошенько отдрючить. Спасла ее от этого не добродетель, а глупость. Я посмотрел на нее с отвращением, повернулся и пошел обратно к дому.

Несколько позже я наткнулся на Эдну и ничего не сказал ей о случае с Алисой. Вместо этого я пригласил ее сыграть со мной в крикет, который тогда все еще был в моде. В эту игру женщина или ребенок могут играть наравне с мужчинами. Каким-то образом погоня за Алисой возбудила во мне желание. Пока мы переходили от одних воротцев к другим, каждый раз, когда Эдна наклонялась поднять мячик, я ловко и мягко поглаживал ее пониже спины. К моему удивлению, она не сопротивлялась. Поскольку она была настолько старше и настолько умнее, я даже и не мечтал никогда так к ней приблизиться. Мне это открыло глаза. Позже я понял, что по жизни нужно руководствоваться девизом: «Сначала сделай, а извиняться будешь после».

Но с Эдной извиняться не было нужды. Она знала меня гораздо лучше, чем я сам.

Когда отпуск закончился, мы все вернулись в Бруклин. Эдна с сестрой жили в более аристократичной части города, чем мои предки. Мы обменялись несколькими письмами о литературе, и на этом все кончилось. Однако однажды, холодным горьким днем, как раз перед наступлением Нового года, который я праздновал с другими членами «Общества Ксеркса», я встретил в трамвае не кого-нибудь, а Эдну, ее сестру, отца и мать. Я был несколько смущен из-за того, что меня застали в компании таких неотесанных, шумных парней, но Эдна не обратила на это внимания. Зато она заметила, что большинство из нас держит в руках музыкальные инструменты, и изящно попросила нас распаковать их и сыграть что-нибудь, что нам по вкусу.

— Как? Здесь? В трамвае? — заголосили мы, поскольку все были навеселе.

— Конечно, — сказала она. — Играть музыку в публичных местах не запрещено законом.

Мы достали наши инструменты и настроились.

— Что будем играть? — воскликнул один парень. Джордж Джифорд первым заиграл «Мы такие отличные музыканты…».

Пассажирам в трамвае это страшно понравилось.

— Еще! Еще! — заорали все.

И в течение следующих пятнадцати-двадцати минут мы играли и грелись в лучах быстротечной славы.

Мы остановились, только когда прибыли на место. Когда мы встали, чтобы выходить, Эдна сделала мне знак, чтобы я подошел. Я наклонился к ней, чтобы пожать ей руку и попрощаться, но она притянула меня к себе и смачно чмокнула в губы, а затем очень тихо прошептала:

— Я все время вспоминаю Афины!

Понятно, что я испытал. Остаток ночи я смертельно пил везде, где только оказывался, и под утро свалился в постель пьяный как сапожник.

Позже, когда я посетил настоящие Афины, я думал об Эдне. И о Достоевском, которого она не читала.

Луэлла

Не думаю, что Луэллой ее назвали при рождении. Скорее всего она сама себя так нарекла, поскольку ее настоящее имя было сложно произносить. Она родилась в какой-то странной части света, где мало кто из американцев и европейцев когда-либо бывал, — где-то неподалеку от места рождения Гурджиева. В результате она говорила на нескольких иностранных языках — армянском, арабском, французском, турецком, болгарском, русском и, разумеется, английском. Английским она владела превосходно, а образование получила где-то в Ливане, кажется. Я никогда не встречался с ней, но мы вели оживленную переписку.

Началось все с того, что я получил от нее восторженное письмо с фотографией, после того как она прочла «Тропик Рака» и «Тропик Козерога». Письмо было фантастическое — чувствительное и прекрасно написанное по-английски со вставками на французском, испанском и португальском языках. Когда мне перевели эти части, я вдруг понял, что моя новая корреспондентка не только очень начитанна и опытна, но и сексапильна. И эти отрывки словно были написаны мужчиной.

Я сказал, что мы никогда не встречались. Казалось, она постоянно путешествует по всем концам земли. Я получал письма то с Хоккайдо, то с Тасмании, то из Рио-де-Жанейро. Меня уже ничто не удивляло.

По натуре своей она была полна энтузиазма, но выбранная карьера повергала ее в уныние. Кажется, она перепробовала некоторое количество сфер деятельности, в основном творческих, и остановилась на скульптуре. К сожалению — как она говорила. Луэлла всерьез полагала, что в роли исполнительницы танца живота или ночной клубной певички смотрелась бы естественнее. Она была рада, что ее жизнь не зависит от творческих заработков. Не знаю, как же она зарабатывала, но подозреваю, что ее содержали мужчины. В каком-то смысле у нее были моральные принципы шлюхи: это она брала и использовала своих любовников, а не наоборот. Кроме одного показательного случая: Луэлла утверждала, что вступила в связь с Гурджиевым исключительно потому, что он околдовал ее.

Большая часть нашей переписки крутилась вокруг ее отношений с мужчинами и ее интимной жизни. Она была совершенно откровенна, когда дело касалось ее сексуальных пристрастий и желаний.

Некоторое время ее всерьез занимала мысль: а не начать ли писать вместо того, чтобы ваять свои «недорезанные скульптуры», как она их величила? Луэлла прочла несколько книг Джозефа Конрада и особенно восхищалась его английским, который, как известно, он знал хуже всего, и все же решился писать книги именно на нем. Она спросила, что я думаю о ее собственном английском, и я честно выразил свое восхищение, однако тут же добавил, что это еще не причина, чтобы выбирать его для своего творчества. На самом деле я подбивал ее писать на каком-нибудь малоизвестном языке, в котором она была знатоком.

— А кто будет меня переводить? — спрашивала моя подруга по переписке.

— Ну, может, какой-нибудь английский филолог, — отвечал я.

Это ей не понравилось. Но в любом случае после нескольких писем, где обсуждалась возможность ее превращения в писателя, она неожиданно совершенно забросила эту идею.

Я бы сказал, что ей в самую пору было пожаловать титул «королева Белуджистана». Красивая, экзотичная, одаренная женщина — идеальная ловушка для мужчины. В жизни она руководствовалась не столько мозгами, сколько повелениями своей женской природы. Она верила или по крайней мере говорила, что Бог одарил женщину специфическими органами по двум причинам — для удовольствия и для выживания. Если бы у нее вдруг не оказалось денег, а нужно было бы взять такси, она бы, не задумываясь, соблазнила водителя. Если коп пытался выдать ей квитанцию на штраф, она говорила:

— Порвите! Пойдем лучше куда-нибудь, где можно спокойно перепихнуться!

И так далее, и тому подобное. Хотя она трахалась за деньги — даже за полдоллара, — шлюхой она не была. Луэлла считала, что мир состоит в основном из идиотов, фанатиков и садистов. И не важно, каким именно образом выживать среди них! Только не полный рабочий день с девяти до пяти, пожалуйста! Вот это она действительно считала безумием. И, как говорится в одном пародийном спектакле, сначала она танцевала на одной ноге, потом на другой, а за счет междуножья она жила… Луэлла старательно заботилась о своей киске — хорошо отдавала себе отчет в том, как опасны венерические заболевания, и была знакома с новейшими методиками лечения. Реалистка и идеалистка в одном лице! Например, в любых сексуальных отношениях, включающих в себя любовь и влечение, она всегда делала выбор между этими вещами. Мужчина должен был быть не только красивым, но умным и мужественным — только образованные джентльмены, других не предлагать! Поскольку Луэлла постоянно путешествовала, встретить мужчину, соответствующего таким запросам, было несложно. Иногда они оставались вместе на несколько месяцев, особенно если он был богат и очарователен. Единственное, чего она не выносила, так это вульгарности. В Америке моя требовательная подруга проехалась почти по всем штатам и сочла Техас самым ужасным. Тамошних жителей она незамысловато поделила на «тупых скотов» и «высокомерных невежд».

Кто-нибудь может спросить, почему же она ни разу не заехала ко мне, если между нами установилась такая крепкая переписка. Но все это время я был женат, у меня подрастали двое замечательных детишек, и Луэлла вовсе не хотела влезать в мою семейную жизнь. (Она знала, что я тут же на нее западу.) Зато она не знала другого — это был самый неудачный из всех моих браков. Вместо блаженства, которое она себе рисовала, моя жизнь скорее походила на ад из пьес Стриндберга. От самоубийства меня удерживали только дети, которых я обожал.

Так что Луэлла продолжала скитаться по миру, встречая мужчин и проходя через всевозможные приключения, — короче, она жила.

После некоторого перерыва от нее пришло письмо с Гваделупы. В нем она рассказывала, как встретила красивую молодую женщину приблизительно ее возраста, тоже смешанных кровей, по имени Джорджина. Она была наполовину ирландка, наполовину креолка. Очевидно, они прекрасно подходили друг другу и вскоре вступили в лесбийские отношения.

«В конце концов, — писала Луэлла, — меня уже тошнит от мужчин с их твердыми палками. Как чудесно иметь подругу, с которой ощущаешь полную совместимость».

Джорджина убедила мою приятельницу начать писательскую карьеру. Ее первым проектом должна была стать книга как раз о Джозефе Конраде. К сожалению, она не знала польского, но ей помогало знание русского языка.

В своих произведениях он мало писал о сексе, а она чертовски от него устала. И у нее же были не только яичники, но и мозги. Так почему же не использовать их по назначению?

Она решила писать на португальском, сочтя этот язык достаточно богатым, — и к тому же ей всегда нравились португальцы. Они были скорее склонны принижать свои достоинства, чем раздувать их до невообразимых размеров.

Отлично! Я поздравил ее с правильным выбором темы и языка, ожидая продолжения эпопеи.

Интересно, что она чуть не выбрала арабский. Она написала, что он хорош, чтобы описывать секс и ругаться на нем. Но ведь мало кто у нас знает арабский, так что это было бы напрасной потерей времени.

Следующего письма пришлось ждать еще дольше. Луэла уже покинула Гваделупу. Теперь она повстречала какого-то богача, коллекционера книг. Он тоже был филологом: читал по-гречески, по-латыни и на всех романских языках.

Он влюбился в Луэллу с первого взгляда. Поначалу его, кажется, пугали странные отношения между Джорджиной и его избранницей, но Луэлла быстро рассеяла все подозрения, подговорив свою подружку начать приставать к богачу и тем самым сбив его со следа.

Им пришлось покинуть Гваделупу, поскольку у него было срочное дело в Женеве. Итак, через месяц они втроем поселились в Тичинской долине в Швейцарии — в Локарно, а затем в Лугано. Именно из-за ее живописных описаний этих мест спустя несколько лет я решил съездить туда, непременно остановившись в Локарно. Я уже писал где-то, что это был настоящий рай. Мне даже пришлось уехать оттуда, потому что там было слишком хорошо. Может быть, такая причина звучит неправдоподобно и мало у кого есть возможность проверить мои слова, просто не забывайте, что в раю еще скучнее, чем в чистилище или аду. Мы не созданы для того, чтобы жить в раю, зато в сотворенном нами собственном аду мы чувствуем себя как дома.

С этого момента наша переписка начала затухать. Думаю, что если она и не сходила с ума от любви к своему мужу, то по крайней мере уважала его.

Через год, однако, он умер в результате апокалиптического удара, оставив ей приличное состояние. Будучи теперь прекрасно обеспеченной, она решила возобновить писательскую карьеру и быстро закончила книгу о Джозефе Конраде, которая затем была переведена на английский, французский и немецкий языки. Затем Луэлла продолжила писать о других известных писателях — о Германе Гессе, Вассермане, Максиме Горьком.

Спустя десять лет я получил телеграмму от ее подруги Джорджины, где говорилось, что Луэлла утонула в бассейне.

Руфь и пальто на меху

Я испытывал к ней нечто довольно серьезное не только потому, что она была очень умной, начитанной, всегда приятной и дружелюбной в общении, но еще и из-за ее имени — Руфь. Хоть я уже давно забыл подробности этой ветхозаветной истории, имя по-прежнему отдается звоном в ушах.

Моя Руфь, еврейка, чем-то очень напоминала библейскую Руфь. Она была замужем за моим хорошим другом — одним из тех немногих гениев, которых я знал лично. Не думаю, что их брак действительно удался, они не подходили друг другу по темпераменту, но я был слишком предан своему другу-гению, чтобы воспользоваться этим. Поэтому я довольствовался тем, что просто сваливался к ним без предупреждения и проводил час или два за оживленными разговорами.

Они оба любили поболтать. Он мог всю ночь говорить об изобразительном искусстве (сам он был художником), тогда как ей больше нравилось обсуждать писателей и их книги. Она знала, что я пописываю, и всячески старалась утвердить меня на этом пути. Очень часто наши дискуссии длились часами, и тогда меня приглашали задержаться на ужин. В те дни вся моя жизнь зависела от таких случайных приглашений на ужин. И без того хороший рассказчик, в дни, когда живот совсем уж подводило с голоду, я становился особенно очарователен и болтлив. Я зарабатывал болтовней себе на еду — это был вопрос выживания, но даже такого — болтуна и нахлебника — меня охотно принимали в их доме. Такие «профессиональные навыки» сослужили мне добрую службу во время моих первых дней в Париже, как я уже рассказывал.

В Нью-Йорке, когда у тебя нет ни гроша в кармане, самое важное — это уметь много ходить и много разговаривать, чтобы раздобыть немного еды. Я всегда отмечал, как это похоже на бродяжничество Рембо. Теперь, когда я вспоминаю те дни, больше всего меня удивляет собственная способность проходить огромные расстояния с пустым желудком, поскольку частенько случалось, что моих друзей просто не было дома, когда я являлся. Лучше всего в моей памяти запечатлен Бруклинский мост — прямо-таки как сцена из ночного кошмара. Как часто я пересекал его, умирая с голоду?! Пейзаж на каждом конце моста был мне досконально знаком, как актеру, писателю, живописцу или музыканту знакомы слова, краски или ноты его роли или произведения. Хуже всего было возвращаться домой, так ничего и не раздобыв, потому что тогда приходилось шляться по друзьям в Манхэттене. Нередко я начинал обратный свой маршрут где-нибудь с Семидесятых-Восьмидесятых улиц. Не буду даже и говорить, что надеяться, будто кто-то подвезет тебя в Нью-Йорке, — дело безнадежное. Впрочем, я никогда и не пробовал голосовать на улице. Как законченный идиот я просто брел, понурив голову, — подавленный, в глубокой депрессии.

Однажды, так и не придумав, как убить время до вечера, и не зная, где поесть на халяву, я взял последние пять центов, спустился в метро и поехал к Руфи куда-то в Бронкс. (Я тогда жил около Коламбия-хайтс, в Бруклине.) Даже на метро путь был неблизкий, и я молил Господа, чтобы Руфь, или ее муж, или ее сестра оказались дома к моему приезду. (Я никогда не звонил людям заранее, предупреждая о своем визите, опасаясь, как бы они тогда не придумали какой-нибудь предлог, чтобы отвязаться от меня.)

К счастью, все семья находилась дома и в прекрасном настроении. Они были рады меня видеть и тут же пригласили остаться поужинать с ними. В тот вечер Руфь приготовила нечто невообразимо вкусное и подала на стол лучшее французское вино.

Поскольку Руфь с мужем в тот вечер были в хороших отношениях, разговор протекал легко. Мы обсуждали все на свете. Муж Руфи особенно любил русских писателей — и композиторов! — и мог без конца восхищаться их произведениями. Руфь, со своей стороны, заводила разговор о еврейских писателях девятнадцатого века, которых она читала еще в молодости. Нас пьянило не вино, а разговор. (Я думаю о том вечере с нежностью, поскольку теперь такие встречи — редкость.)

Разумеется, никто из нас никогда не смотрел на часы. Вдруг я понял, что нахожусь очень далеко от дома, и собрался уходить. Стояла зима, и я носил меховое пальто, которое мне подарил один из моих индийских курьеров, вернувшись с родины. Ходить на длинные дистанции в нем было тяжеловато, зато тепло и уютно.

Я все еще думал о нашем разговоре, выходя из их дома и машинально направляясь к метро. Только добравшись до станции, я понял, что потратил последние центы на дорогу до Бронкса. Я остановился на ступеньках метро, соображая, что теперь делать. Мне бы следовало вернуться к друзьям и попросить у них взаймы пять центов или четвертак, но было стыдно отягощать их просьбами после того, как они приняли меня по-королевски.

Оглядевшись, я увидел на обочине такси, и меня осенило. Я подошел к водителю, поведал ему свою историю и предложил в уплату пальто, если он довезет меня до Бруклина.

— Вы что, серьезно? — вскричал он, выскакивая из машины. Я уже снимал с себя пальто, чтобы проверить, подойдет ли оно ему. Он надел — сидело великолепно. Водитель так и светился от счастья, но на всякий случай уточнил: — Вы уверены? Вы серьезно?

Я ответил утвердительно, ни секунды не поколебавшись. В конце концов, у меня дома имелось еще обычное пальто и свитер.

— Ладно, залезайте! — скомандовал он. — Где вы живете? Будете показывать дорогу, когда пересечем мост!

Мы уже проехали какую-то часть пути, как вдруг он обернулся и сказал:

— Знаете, мистер, а вы, наверное, чокнутый!

— Я знаю, — ответил я спокойно.

— Вы писатель, да? — был его следующий вопрос.

— Именно. Вы попали в точку.

Мы помолчали. Затем он нарушил молчание:

— Сначала я подумал, что вы просто слабоумный. Но вы говорите как джентльмен и ничего странного в вас нет. Теперь, раз вы писатель, мне все понятно. Писатели — вообще жуткие чудаки… Может быть, вы напишете когда-нибудь рассказ об этом.

— Может быть.

Рената и астролог

Меня встречала в гамбургском аэропорту секретарша Ровольта, очаровательная черноглазая и черноволосая молодая вдова-немка с примесью итальянской крови. Она проводила меня в отель, поскольку сам Ровольт не мог сделать этого, ибо вынужден был уехать из города по делам.

На следующий вечер мы с ней ужинали неподалеку от аэропорта. Ни она, ни Ровольт не жили в Гамбурге. Его очень современное издательство находилось в Рейнбеке, деревушке в десяти милях от города.

Чтобы влюбиться в красивую и грациозную Ренату, понадобилось не так уж много времени. В ней было нечто аристократическое, а сила ее обаяния, как я скоро понял, заключалась в языке. Не в языках, хотя она говорила на трех или пяти, свободно выполняя функции переводчика, но в интересе к языку как таковому. Она любила этимологию. Разумеется, я весь превращался в слух, когда она начинала говорить на свою любимую тему.

Плюс ко всему Рената прочла большинство моих книг — и на английском, и на французском. Больше всего мне нравилось, что филология не сделала ее типичной немецкой ученой дамой.

Я приехал в Германию, чтобы проследить за переводом «Тропика Рака», и впервые в жизни получил за это довольно приличный аванс.

Ситуация казалась мне благоприятной и многообещающей. Мы с Ренатой часто ходили по ресторанам и наслаждались отличной кухней и винами.

Оказалось, что у нее двое сыновей приблизительно того же возраста, что мои сын с дочкой, которые теперь жили со своей мамой в Лос-Анджелесе. Их мать только что развелась с человеком, из-за которого сбежала от меня из Биг-Сура.

Однажды Рената попросила съездить с ней в Гамбург, чтобы встретиться там с ее хорошим другом — психиатром и астрологом. Ей казалось, что общение с ним может заинтересовать меня.

Она не ошиблась. Этот человек обладал интереснейшей биографией. Гитлер заставил его стать своим личным астрологом, но ненадолго. Вскоре выяснилось, что он обманывал Гитлера — подавал ему ложные надежды. Он неожиданно оказался врагом Рейха, и ему пришлось покинуть страну. Этот факт и его интерес к работам мадам Блаватской способствовали установлению дружеских отношений между нами. Я забыл его имя, поэтому назовем его Шмидтом.

Несколько месяцев спустя мы с Ренатой загорелись желанием соединить наши жизни. Было решено, что я отправлюсь в путешествие по Европе (Франция, Италия, Испания и особенно Португалия), чтобы найти подходящее для нас жилье.

Мой старый приятель Винсент находился в городе и изъявил желание побыть моим шофером, переводчиком и секретарем на время поездки. (Он довольно хорошо говорил на пяти языках благодаря своей работе в качестве пилота на коммерческих авиалиниях. Он, что называется, повидал мир.)

Мы радостно отправились в дорогу, объехали Германию и постепенно все остальные страны. Мы двигались неспешно, впервые в жизни я не испытывал недостатка денег. Я написал своим детям о моих планах и посылал им открытки на протяжении всего путешествия.

В центральной и южной Франции мне предлагали несколько загородных замков по скромным ценам, но все они находились в жутком состоянии, к тому же мне пришлось бы держать там шофера и кучу слуг, а это не входило в наши планы. Где бы мы ни останавливались, нашему взору открывались потрясающие виды. (Даже Австрия, которая не входила в список мест, подходящих для жилья, поразила нас своими замечательными ландшафтами.)

Разумеется, на каждой остановке я тут же бросался на почту, чтобы узнать, нет ли писем от Ренаты. Обычно письма были. Я тоже писал ей подробные письма, где передавал свои впечатления и приключения.

Когда мы приехали в Венецию, я по какой-то необъяснимой причине впал в глубокую депрессию. Это было так серьезно и так неожиданно, что я решил написать письмо герру Шмидту в Гамбург. Может быть, он разберется, в чем тут дело?

Из-за своего состояния, несмотря на постоянные прогулки по этому сказочному городу, я мало что запомнил.

Прошло несколько дней, и вдруг за ленчем в каком-то ресторане я понял, что депрессия прошла. Я посмотрел на настенные часы — было семь минут первого. Я отправился к себе в комнату и написал Шмидту еще одно письмо: «Не волнуйтесь, депрессия прошла так же неожиданно, как накатила». И все в таком духе.

Через несколько дней я получил заказное письмо, где говорилось, будто депрессия прошла потому, что он, герр Шмидт, молился за меня!

Вот так!

Мы поехали в Португалию, где я уже почти решил поселиться, поскольку юг напомнил мне Биг-Сур. Письма от Ренаты приходили все реже. Теперь, когда мы возвращались в Гамбург, так и не найдя нам дома, я все больше и больше сомневался насчет Ренаты и ее якобы огромной любви ко мне. К тому времени, как мы достигли немецкой границы, я уже практически обезумел. Я был уверен, что она ушла к другому, и еще мне было стыдно за эту безрезультатную поездку. По возвращении в Рейнбек я нашел Ренату холодной как айсберг. Никаких других мужчин на горизонте, но и никаких объяснений. Все кончено!

Alors, que faire?[50] Поджать хвост и сесть на первый же самолет до Калифорнии? Теперь-то у меня появилась причина для депрессии. Что скажут мои дети после всех славных картин нового дома в старушке Европе, которые я с таким пылом рисовал им?

Прошло десять или пятнадцать лет, за которые мы обменялись парой дружелюбных посланий, как вдруг пришло Письмо. Я перечитал его несколько раз и так и не смог поверить.

Вот что писала Рената: во-первых, она всегда любила меня и только меня; во-вторых, она бросила меня из-за астролога Шмидта, который предупредил ее, что жизнь со мной сделает ее несчастной.

Страннее всего, что я тут же с ним согласился. Я уже разрушил пять браков. Где гарантия, что этого не случилось бы с шестым или седьмым? Позже я понял, почему утверждение Шмидта казалось таким веским. Оглядываясь на мои «многочисленные браки», я понял, что единственная женщина, в которую я был влюблен постоянно, — это моя работа. Я был безнадежно на ней женат.

И тогда я понял, что художник не должен жениться. К тому же не будем забывать, что «женитьба — это смерть любви».

Бренда Венус

Как воплотить ее образ? В серебре, золоте, слоновой кости? Или как? После всех написанных мною женских портретов как создать еще один — новый? Да, любовь всегда в новинку, даже в сто первый раз. Я говорю о Любви, а не о сексе. Одно может включать в себя другое, но они могут существовать и по отдельности. Любовь — это пламя, которое питается всем, ее может вдохновить что угодно и кто угодно. Иногда достаточно просто жизни! Любовь бывает святая и не святая, но любая законна. Все умоляют только об одном — о взаимности. И даже если взаимности нет, любовь все равно будет существовать — в мучительном, тоскливом ожидании. Я думаю, безответная любовь не менее захватывающа и ужасна, чем любовь взаимная. Я познал все виды любви и считаю, что мне очень повезло, когда я познал и эту последнюю любовь к Бренде. Это любовь, которая верна с астрологической точки зрения. Мы встречаемся на всех перекрестках, пересечениях и затмениях; мы любим друг друга и во сне, и наяву; мы просто сделаны из любви. Как можно объяснить, почему солнце заходит и восходит, откуда берутся наводнения и засуха? Это просто случается в атмосфере загадочности. Все, живущее на Земле, окутано тайной. Мы движемся от одной загадки к другой, даже наш язык — это тайна, настоящая магия, а язык любви — самый загадочный, непостижимый. Это даже не членораздельный язык, а просто лепетание.

Слава богу, Бренда родилась в маленьком городке в Миссисипи, недалеко от дельты. Она провела несколько лет в женском монастыре в Билокси, неподалеку. (А Билокси, между прочим, это один из моих самых любимых городов в Америке.) Я больше всего люблю южные штаты. Все время заново прокручивая в мозгу Гражданскую войну, я каждый раз воюю на стороне восставших. Единственный мой генерал — генерал Роберт И. Ли. В моих фантазиях Юг никогда не проигрывает войну. Да, Север сломил их сопротивление, но южане были лучше как солдаты, благороднее, храбрее, бесстрашнее и изобретательнее.

Так я думал о Юге задолго до появления Бренды. Я говорю об этом сейчас, чтобы объяснить, почему так сильно увлекся молодой женщиной из Геттисбурга. Она уехала с Юга несколько лет назад, чтобы попытать счастья в киноиндустрии. У нее есть свои идолы, свои звезды и vedettes[51], и она хочет стать одной из них. Как и все люди, страдающие от безнадежной любви, мы живем мечтами, телефонными звонками, письмами; с одной только разницей — мы страдаем не от безнадежности, а от любовного удара; мы голодны, но не умираем с голоду; тоскуем, но не рыдаем.

Между нами существует некая телепатическая связь. Мы всегда вовремя приходим на помощь друг другу; знаем, как залечивать раны, наносить целительный бальзам и усмирять боль лучше, чем Иисус, Мария, Иосиф, Иосафат и кто бы там ни было! Мы можем одновременно воплощать и Добро, и Зло. Иногда мы — просто Адам и Ева. Это всегда какое-нибудь перевоплощение — тень Дикси Фриганзы так и бродит поблизости. Мы ждем на заправочных станциях, хотя автобусы и метро по-прежнему существуют. Но мы с миром и надеждой ждем. Мы знаем, чего ждем. Иногда это приходит по почте.

Как мы встретились? Какая разница? Мы встретились. И с тех пор встречаемся каждый день.

Более того, встретились ваши души. Уж не знаю, по чьей-то воле или случайно, но они точно, непререкаемо, возвышенно встретились. Мы поддерживаем друг друга, чтобы не развалиться по швам. Мы смягчаем и развлекаем друг друга. Мы друг друга ценим! Она могла бы утащить меня на дно какой-нибудь реки, словно русалка, и я бы не возроптал, а только повторял бы про себя без остановки: «Я люблю тебя. Я люблю тебя». Наверное, я сказал это уже тысячу раз доброй сотне женщин. Это одна из тех фраз, которые никогда не истреплются, не заржавеют. Просыпаться утром со словами любви на устах! Какое блаженство! Просто повторить «Бренда» — и я уже в экстазе.

Иногда она говорит со мной на южный манер. Тогда вокруг в лунном свете распускаются розы, камелии и гардении.

Любовь на склоне жизни — это нечто особенное. Не всем женщинам дано ее пробуждать. Бренда словно предвидит любое мое желание, любую мысль. Она не стесняется открыто признаваться в своих чувствах ко мне. У нее есть характер, реакция — как у тигра, смекалка. Она всегда улыбается, и это не идиотская улыбка пустоголовой красотки — это благородная улыбка, иногда с ноткой светлой грусти. Моя возлюбленная соткана из противоречий, как и я сам. Может быть, в этом и кроется причина того, что нам так хорошо вместе, может, поэтому и создается впечатление, будто мы созданы друг для друга.

Я не упоминал, что в ее венах струится кровь навахо? Это многое объясняет как в ее характере, так и во внешности. Ее молчание всегда значимо — не угрюмое, а сосредоточенное и задумчивое. Оно может быть и охлаждающим, как у американских индейцев. Кроме того, у нее есть сила духа, независимость, решительность. Она умеет бороться, с легкостью управляется с оружием, не боится животных. Эта женщина убьет не моргнув глазом, если ее к этому вынудят. Она и любит так же. Чего еще может желать человек?

Бренда постоянно что-то планирует, замышляет, придумывает — безостановочное брожение происходит внутри нее. Она может работать до изнеможения — как физического, так и духовного. Она может наброситься на пищу, словно тигрица, а может обходиться вовсе без еды. Любит роскошь, но требует для жизни совсем немного. Всегда одета ярко, словно радуга, которая мерцает под дождем. Когда она спит, сны, проносящиеся в ее голове, освещают ее лицо. Подобно сдерживающемуся вулкану, гейзеру, удерживающему внутри сноп пламени, у нее все под контролем, но внутри бушует дикое торнадо.

Куда приведет меня это странное существо — вот в чем вопрос. К каким берегам? Я вкладываю свою судьбу в ее руки. Веди меня, благословенная, куда хочешь!

Примечания

1

Парчези (parchesi, parcheesi, parchisi) — настольная игра, придуманная в Корее в IV веке н. э. — Примеч. пер.

2

«Я не знаю, почему это делает меня таким печальным…» (нем.)

3

Bum — зад, лодырь, бродяга. — Примеч. пер.

4

Миларепа — тибетский подвижник и поэт. — Примеч. пер.

5

Рамакришна — индийский философ-мистик и религиозный реформатор, представитель неоиндуизма. — Примеч. пер.

6

Свами Вивекананда — индийский мыслитель-гуманист, религиозный реформатор, ученик Рамакришны. — Примеч. пер.

7

«Вена, Вена, лишь она одна…» (нем.)

8

плачущий младенец, плакса (фр.).

9

небольшой щипковый музыкальный инструмент, обычно в виде фигурного ящика со струнами. — Примеч. пер.

10

японский щипковый инструмент. — Примеч. пер.

11

Пэдди — шутливое прозвище ирландцев. — Примеч. пер.

12

Новая Шотландия — полуостров на юго-востоке Канады. — Примеч. пер.

13

Битва при Платеях — 479 г. до н. э., решающая битва между персами и греками, персы проиграли, из 300 тыс. чел. в живых осталось только 43 тыс. — Примеч. пер.

14

местные (фр.).

15

тотчас же (фр.).

16

от природы (фр.).

17

Мировая политика (нем.).

18

«Маринованные огурчики с укропом» (англ.).

19

мой дорогой (фр.).

20

у (фр.).

21

Вот (фр.).

22

разумеется (фр).

23

и других (лат.).

24

умение наслаждаться жизнью; букв.: радость жизни (фр.).

25

у нас (дома) (фр.).

26

фаршированная баранья ножка (фр.).

27

Как вы мне осточертели! Скоты! Идиоты! (фр.)

28

Марка французских сигарет «Голуаз». — Примеч. пер.

29

силач, здоровяк (фр.).

30

хороший приятель (фр.).

31

вечеринка (фр.).

32

«Лорелея» (нем.).

33

приходящая домработница (фр.).

34

Мы же друзья, чего уж там (фр.).

35

влюбленные; здесь: приходили в любовное настроение (фр.).

36

просто, легко (фр.).

37

«Скотина!» (фр.).

38

Игра слов. В оригинале «zieht uns hinan» — «Вечная женственность всегда влечет нас вверх», здесь же «Вечная женственность всегда влечет нас вовнутрь» (нем.).

39

по бокалу шампанского всем девушкам в цвету (фр.). Аллюзии с романом Пруста «Под сенью девушек в цвету». — Примеч. пер.

40

на больших бульварах Монмартра (фр.)

41

клиентура (фр.).

42

Только глянь на это! Недурно, а? (фр.).

43

закуски (фр.).

44

сельдерей под соусом (фр.).

45

облегчение (фр).

46

облегчение (фр.).

47

над собой, вне себя (фр.).

48

цветение, развитие (фр.).

49

до тошноты (лат.).

50

Ну, что делать? (фр.).

51

звезды, знаменитости (фр.).

Content

Генри Миллер
Книга о друзьях (Book of Friends)

КНИГА ПЕРВАЯ. О ДРУЗЬЯХ

КНИГА ВТОРАЯ. МОЙ ВЕЛОСИПЕД И ДРУГИЕ ДРУЗЬЯ

КНИГА ТРЕТЬЯ. ДЖОУИ

Эпилог

ДРУГИЕ ЖЕНЩИНЫ В МОЕЙ ЖИЗНИ

Примечания