Джеффри Арчер

Ложное впечатление

Сокращение романов, вошедших в этот том, выполнено Ридерз Дайджест Ассосиэйшн, Инк. по особой договоренности с издателями, авторами и правообладателями.

Все персонажи и события, описываемые в романах, вымышленные. Любое совпадение с реальными событиями и людьми — случайность.

9/10

Виктория Уэнтворт в одиночестве сидела за столом, за которым в свое время Веллингтон и шестнадцать его офицеров ужинали накануне отъезда в Ватерлоо.

В тот вечер генерал сэр Гарри Уэнтворт сидел по правую руку от Железного Герцога. Он командовал левым флангом, когда поверженный Наполеон уехал с поля боя, чтобы отправиться в ссылку. Благодарный монарх даровал генералу титул графа Уэнтворта, который семья гордо носила с 1815 года.

Именно эти мысли кружились в голове у Виктории, когда она во второй раз читала заключение доктора Петреску. Перевернув последнюю страницу, она с облегчением вздохнула. Решение всех ее проблем отыскалось буквально в последнюю минуту.

Дверь в гостиную бесшумно отворилась, и Эндрюс, который, проделав путь от второго лакея до дворецкого, служил уже трем поколениям Уэнтвортов, ловко убрал десертную тарелку Виктории.

— Спасибо, — поблагодарила она и, дождавшись, когда он дойдет до двери, спросила: — Все ли подготовлено для вывоза картины?

Заставить себя произнести имя художника было выше ее сил.

— Да, миледи, — ответил Эндрюс. — Картина будет отправлена, прежде чем вы спуститесь к завтраку.

— И все ли подготовлено к приезду доктора Петреску?

— Да, миледи, — повторил Эндрюс. — Мы ожидаем доктора Петреску в среду около полудня, я уже сообщил на кухню, что доктор Петреску будет обедать с вами в зимнем саду.

— Спасибо, Эндрюс, — сказала Виктория.

Дворецкий отвесил легкий поклон и тихо закрыл за собой тяжелую дубовую дверь.

Когда доктор Петреску приедет, самая заветная семейная ценность будет на пути в Америку. Хотя этот шедевр уже не вернется в Уэнтворт-Холл, знать об этом будут только ближайшие родственники.

Виктория сложила салфетку, встала из-за стола, взяла заключение доктора Петреску и вышла из гостиной в мраморный зал. Она остановилась у лестницы, чтобы полюбоваться портретом кисти Гейнсборо, на котором в полной рост была изображена Кэтрин, леди Уэнтворт. На ней было великолепное платье, которое выгодно оттенял комплект из бриллиантового колье и серег. Виктория дотронулась до мочки уха и улыбнулась, подумав, что столь экстравагантные серьги в то время могли счесть весьма вызывающими.

Глядя прямо перед собой, она поднялась в спальню по широкой мраморной лестнице. Ей было стыдно смотреть в глаза предкам, изображенным на полотнах Ромни, Лоренса, Рейнолдса, Лели и Неллера. Виктория понимала, что уронила честь своей семьи. Она уже смирилась с тем, что должна написать письмо сестре и сообщить ей о принятом решении.

Арабелла всегда была мудрой и здравомыслящей. Если бы любимая сестра-близнец родилась на несколько минут раньше, а не позже, она бы унаследовала поместье и, несомненно, разрешила бы проблему много успешнее.

Виктория закрыла дверь спальни и положила заключение доктора Петреску на стол. Перед тем как надеть шелковую ночную сорочку, оставленную горничной в изножье кровати, она несколько минут расчесывала волосы. Не имея более никакой возможности уклониться от ответственного шага, она села за письменный стол.

Уэнтворт-Холл

10 сентября 2001 года

Моя дорогая Арабелла,

Я слишком долго медлила с написанием этого письма, поскольку ты менее всех заслуживаешь получить столь грустное известие.

Когда папочка умер и я унаследовала поместье, я не сразу узнала об истинных размерах его долгов. Боюсь, моя неопытность в ведении дел вместе с грабительским налогом на наследство только усугубили проблему.

Я думала, что выход можно найти в еще больших займах, но от этого все стало только хуже. Однако теперь я рада сообщить тебе, что решение найдено.

В среду я встречаюсь с…

Виктория услышала, как открылась дверь спальни. Она удивилась тому, что кто-то из прислуги решился войти без стука.

Она обернулась и обнаружила рядом с собой незнакомую женщину, худенькую и невысокую, ростом ниже даже самой Виктории.

Незнакомка улыбнулась, и Виктория улыбнулась в ответ, прежде чем заметила в руках у женщины нож.

— Кто… — начала Виктория, когда женщина схватила ее за волосы и оттянула голову назад.

Виктория ощутила на шее прикосновение тонкого, острого как бритва лезвия. За долю секунды нож перерезал ей горло, словно ягненку на бойне.

Виктория была еще жива, когда женщина отрезала ей левое ухо.

9/11

Анна Петреску тронула кнопку будильника на столике у кровати. Высветилось 5.56 утра. Всю ночь она провела в размышлениях о том, что ей следует делать, если Фенстон не захочет принять ее рекомендации. Она выключила будильник, спрыгнула с кровати и прямиком направилась в ванную. Там, чтобы окончательно проснуться, она простояла под холодным душем немного дольше обычного. Ее последнего парня — одному Богу ведомо, как давно это было, — забавляло то, что она принимает душ перед утренней пробежкой.

Анна натянула белую футболку и синие шорты, застегнула молнию спортивной куртки, на которой до сих пор виднелось выцветшее «П» на месте отпоротой синей буквы. Анна не хотела демонстрировать, что в свое время входила в команду по бегу Пенсильванского университета. В конце концов, это было девять лет тому назад. Всунув ноги в кроссовки, она прицепила ключ от квартиры к тонкой серебряной цепочке на шее.

Анна закрыла свою четырехкомнатную квартиру на два замка и вызвала лифт. Спустившись в вестибюль, она улыбнулась своему любимому портье, который поспешил открыть ей дверь.

— Доброе утро, Сэм, — поздоровалась Анна, выбежала из Торнтон-Хаус на 54-ю Восточную улицу и направилась к Центральному парку.

По будням она всегда делала круг по Южному кольцу. По выходным, когда лишние несколько минут не имели значения, пробегала более длинный круг в десять километров. Сегодня эти минуты значение имели.

Брайс Фенстон тоже встал еще до шести утра, поскольку и у него была назначена ранняя встреча. Принимая душ, он слушал утренние новости.

«Еще один ясный солнечный день, ветер слабый, юго-восточный», — щебетал женский голосок, когда он выходил из душа. Серьезный мужской голос сообщил, что индекс «Никкей» в Токио поднялся на четырнадцать пунктов, а гонконгский «Хан сен» опустился на один. Биржевой индекс лондонской «Файнэншл таймс» пока не решил, куда двигаться ему. Фенстон подумал, что на курс акций «Фенстон-банка» ни то, ни другое сильно не повлияет, так как о его удачном ходе знали только два человека. С первым он сегодня завтракал в семь часов, второго увольнял в восемь.

Без двадцати семь Фенстон был уже одет. Он взглянул на отражение в зеркале — ему бы хотелось быть сантиметров на пять повыше ростом и на те же пять сантиметров потоньше в талии. Впрочем, это можно поправить — нужны только хороший портной да пара ботинок со специальными стельками. Еще ему бы хотелось снова отрастить волосы, но время не пришло, слишком много эмигрантов из Румынии могли бы узнать его.

Хотя отец Фенстона был трамвайным кондуктором в Бухаресте, всякий предположил бы, что безукоризненно одетый мужчина, спускающийся по ступенькам роскошного особняка на 79-й Восточной улице, родился где-нибудь в Верхнем Ист-Сайде. И только очень хороший наблюдатель заметил бы в мочке его левого уха маленький бриллиант — изыск, который, по мнению Фенстона, выделял его среди более консервативных коллег.

Он расположился на заднем сиденье своего лимузина и рявкнул:

— В офис.

Он нажал кнопку на подлокотнике, и между ним и водителем с легким жужжанием вырос дымчато-серый экран. Фенстон взял с соседнего сиденья номер «Нью-Йорк таймс». Когда лимузин повернул на ФДР-драйв, он изучал финансовый раздел, а когда остановился у Северной башни, добрался до некрологов. Ни одна газета не напечатает до завтрашнего дня тот некролог, который нужен ему, но, справедливости ради, следовало заметить, что никто в Америке и не знал, что она мертва.

— В половине девятого у меня встреча на Уолл-стрит, — бросил Фенстон шоферу, когда тот открыл ему заднюю дверь. — Заберете меня в четверть девятого.

Водитель кивнул, и Фенстон прошествовал в вестибюль. Хотя в здании было девяносто девять лифтов, только один поднимался без остановок к ресторану на 107-м этаже.

Минуту спустя Фенстон вышел из лифта. Метрдотель с легким поклоном проводил его к столику. Фенстон не удивился, что Карл Липман уже был на месте. За десять лет, что тот работал на Фенстона, он ни разу не опоздал.

Фенстон сверху вниз посмотрел на человека, который тысячу раз доказал, что нет такой мерзости, на какую бы он не пошел ради своего хозяина. Но ведь один только Фенстон и предложил Липману работу, когда тот вышел из тюрьмы. Отсидевшим за мошенничество адвокатам не приходится рассчитывать, что их возьмут на приличное место.

Фенстон сразу приступил к делу:

— Теперь Ван Гог наш, и встает вопрос, как нам избавиться от Анны Петреску, не вызвав у нее подозрений.

Эндрюс предупредил на кухне, что понесет наверх ее светлости поднос с завтраком, как только отправят картину. Но бронированный фургон опоздал на сорок минут, а нахальный молодой водитель не хотел уезжать, пока его не угостили кофе с печеньем. Эндрюса успокаивало лишь то, что ее светлость не проснулась до того, как водитель наконец-то уехал. Эндрюс бросил последний взгляд на поднос и вышел из кухни, чтобы отнести завтрак своей госпоже.

Перед тем как открыть дверь спальни, он тихо постучал свободной рукой. Увидев, что ее светлость лежит на полу в луже крови, он охнул, уронил поднос и подбежал к телу.

Хотя было ясно, что леди Виктория погибла несколько часов назад, Эндрюс решил сначала сообщить о трагедии наследнице поместья, а уж потом связаться с полицией. Он вышел из спальни, закрыл дверь на ключ и первый раз в жизни бегом помчался по лестнице.

Когда позвонил Эндрюс, Арабелла Уэнтворт разговаривала с покупателем. Положив трубку, она извинилась, объяснив, что ей надо немедленно уйти. Арабелла перевернула табличку с «ОТКРЫТО» на «ЗАКРЫТО» и заперла дверь своего антикварного магазина через несколько секунд после того, как Эндрюс произнес «чрезвычайные обстоятельства». Таких слов она не слышала от него последние сорок девять лет.

Через четверть часа Арабелла остановила свою малолитражку на гравийной дороге у Уэнтворт-Холла, где ее поджидал Эндрюс.

— Мне так жаль, миледи, — только и сказал он и повел новую хозяйку вверх по широкой мраморной лестнице.

Арабелле удалось сохранить сознание при первом взгляде на тело сестры. Посмотрев на тело снова, она ухватилась за столбик балдахина. Засохшая кровь была везде — на ковре, на стенах, на письменном столе. Сделав над собой усилие, Арабелла, пошатываясь, подошла к телефону на столике у постели, подняла трубку и набрала 999.

— Экстренная помощь, с какой службой соединить?

— С полицией, — ответила она.

Арабелла положила трубку. Ее взгляд упал на письмо, начинавшееся со слов «Моя дорогая Арабелла». Она схватила письмо и, засунув его в карман, нетвердым шагом вышла из комнаты.

Анна пробежала мимо Музея современного искусства и повернула направо к Седьмой авеню. Секундомер на запястье она запустила, лишь оказавшись в Центральном парке. Анна думала о предстоящей в восемь утра встрече с боссом.

Она была удивлена и обрадована, когда Брайс Фенстон предложил ей место всего через несколько дней после того, как она ушла из отдела импрессионизма в «Сотбис», где считалась вторым специалистом. Тамошний шеф четко дал ей понять, что, признав свою ответственность за срыв продажи крупного собрания, которое досталось их главному конкуренту, «Кристис», она отрезала себе все пути к продвижению по службе. Анна потратила месяцы, чтобы склонить одного клиента выбрать «Сотбис» для продажи семейной коллекции, и, поделившись этим секретом с любовником, наивно полагала, что тот его сохранит. Любовник как-никак был адвокатом.

После того как имя клиента было обнародовано в разделе искусств «Нью-Йорк таймс», Анна потеряла и любовника, и работу. Сообщение газеты о том, что доктор Анна Петреску ушла из «Сотбис», «попав в немилость», также не пошло ей на пользу.

Брайс Фенстон был постоянным посетителем всех крупных торгов, на которых выставлялись полотна импрессионистов, и не мог не знать Анну.

Фенстон, наравне со Стивом Уинном, Леонардом Лаудером и Такаши Накамурой, был известен как один из главных коллекционеров импрессионизма. То, что начинается как невинное хобби, иногда перерастает в одержимость. У Фенстона были картины всех знаменитых импрессионистов, кроме Ван Гога, и одна мысль об обладании полотном великого голландца действовала на Фенстона как инъекция чистого героина.

Прочитав в «Нью-Йорк таймс», что Анна уходит из «Сотбис», Фенстон сразу предложил ей место в правлении своей компании с гонораром, говорившим о том, насколько серьезно он относится к пополнению своей коллекции. К тому же он настойчиво напоминал ей, что, как и она, бежал в Америку от тиранического режима Чаушеску.

Как только Анна приступила к работе, Фенстон принялся ее испытывать. Больше всего его интересовали ее знания о старинных коллекциях аристократических семейств. Его зацикленность на чужих коллекциях ставила Анну в тупик, пока она не узнала, что политика компании Фенстона в том и состоит, чтобы предоставлять крупные ссуды под произведения искусства. Немногие банки соглашаются принимать подобные залоги. Во-первых, банкиры не знают этого рынка, а во-вторых, произведения искусства приходится особым образом хранить, страховать, а зачастую продавать в конце концов, на что уходит много сил и времени. «Фенстон-банк» был редким исключением.

По указанию Фенстона Анна отправилась в Англию, чтобы оценить коллекцию леди Виктории Уэнтворт, которая обратилась в банк за весьма крупной ссудой. Коллекция Уэнтвортов оказалась типично английской. Ее собирал второй граф — аристократ-оригинал с изрядным вкусом. Он покупал полотна своих соотечественников — Ромни, Уэста, Констебла, Стаббса и Морленда. Также он приобрел великолепный образец творчества Тёрнера — «Закат над Плимутом».

Третий граф не проявлял никакого интереса к живописи, и коллекция пылилась до тех пор, пока его сын, четвертый граф, потратив почти год на путешествие по Европе, не возвратился в Уэнтворт-Холл с работами Рафаэля, Тинторетто, Тициана, Рубенса, Гольбейна и Ван Дейка. Но превзошел своих предков, сам того не желая, пятый граф, Чарльз. После насыщенного уик-энда в Париже любовница уговорила его купить картину неизвестного тогда художника. Вернувшись в Англию, Чарли Уэнтворт убрал картину с глаз долой в одну из гостевых спален. Это был «Автопортрет с перевязанным ухом», полотно, которое многие ценители искусства сегодня относят к лучшим работам Ван Гога.

Анна еще раньше предупредила Фенстона, чтобы он с осторожностью подходил к покупке работ Ван Гога. Она рассказала ему, что в частных коллекциях имеется несколько подделок, а одна или две даже хранятся в крупных музеях. Однако, изучив документы о происхождении «Автопортрета», Анна могла с уверенностью сказать председателю, что эта изумительная картина действительно принадлежит кисти Ван Гога.

Для поклонников творчества Ван Гога «Автопортрет с перевязанным ухом» был венцом творенья. Мастер оставил тридцать пять автопортретов, но, после того как отрезал себе левое ухо, написал всего два. Второй портрет был выставлен в лондонской Галерее Куртолда.

Анна провела в Уэнтворт-Холле десять дней, которые оставили только приятные воспоминания. Вернувшись в Нью-Йорк, она сообщила правлению, что, если когда-либо продажа картин станет необходимостью, вырученные деньги с лихвой покроют ссуду «Фенстон-банка» в тридцать миллионов долларов. Хотя Анну не интересовало, зачем Виктории Уэнтворт понадобилась столь крупная сумма, во время своего визита она часто слышала от нее сетования по поводу безвременной кончины «дорогого папы», ухода на покой надежного управляющего поместьем и сорокапроцентного налога на наследство.

Обязанности Анны не выходили за рамки оценки коллекций потенциальных клиентов и представления письменных заключений на рассмотрение правления. Ее никогда не привлекали к составлению контрактов. Этим занимался исключительно Карл Липман, штатный юрист банка. Однако Виктория обмолвилась, что «Фенстон-банк» берет с нее шестнадцать сложных процентов. Анна быстро сообразила, что сочетание чужих долгов, наивности и некомпетентности в финансовых делах и было источником процветания «Фенстон-банка». Казалось, банк только радует неспособность клиентов выплачивать долги.

Пробегая мимо карусели, Анна ускорила шаг. Она уже решила, что ей придется уволиться, если в это утро председатель не сможет принять ее рекомендации относительно коллекции Уэнтвортов. Она научилась мириться с тщеславием Фенстона и даже терпеть его внезапные вспышки ярости, но не могла потворствовать тому, чтобы вводили в заблуждение клиента, особенно такого простодушного, как Виктория Уэнтворт.

— Когда мы узнаем, мертва она или нет? — спросил Липман.

— Я жду подтверждения сегодня, — ответил Фенстон.

— Хорошо, мне нужно будет связаться с ее адвокатом и напомнить ему, что в случае смерти при подозрительных обстоятельствах, — Липман выдержал паузу, — любые соглашения переходят под юрисдикцию адвокатуры штата Нью-Йорк.

— Странно, что никто из них никогда не выдвигает возражений против этого пункта в контракте, — заметил Фенстон, намазывая маслом вторую булочку.

— С чего бы им возражать? — спросил Липман, потягивая кофе. — В конце концов, они же не могут знать, что вот-вот умрут.

— У полиции есть основания для подозрений?

— Нет. Вы никогда не встречались с Викторией Уэнтворт, не подписывали контракт, даже не видели картины. Пока полицейские признают, что у них нет подозреваемого, могут пройти годы.

— Хватит и пары лет, — сказал Фенстон. — К тому времени проценты по займу вырастут более чем достаточно, чтобы я гарантированно получил Ван Гога и распродал остальную коллекцию, не потеряв первоначального вложения.

— Хорошо, что я прочитал заключение Петреску вовремя, — заметил Липман. — Если бы леди Уэнтворт согласилась с рекомендациями Петреску, мы ничего бы не смогли предпринять.

— Верно, — согласился Фенстон, — но теперь нам надо придумать, как избавиться от Петреску.

Арабелла в одиночестве сидела в гостиной, ей ни до чего не было дела. На столе перед ней стояла чашка с остывшим чаем «Эрл Грей». На гравийной площадке были припаркованы несколько полицейских машин и карета «скорой помощи». Люди в форме и белых халатах сновали туда и обратно.

В дверь тихо постучались. Арабелла подняла глаза и увидела в дверном проеме главного суперинтендента Рентона, своего старого друга. Она поднялась с дивана, чтобы поприветствовать суперинтендента, ее глаза были красны от слез. Рентон снял форменную фуражку, украшенную серебряным галуном, поцеловал Арабеллу в обе щеки и подождал, когда она снова сядет. Он опустился в кожаное кресло с подголовником и выразил Арабелле самые искренние соболезнования. Он знал Викторию много лет.

Арабелла поблагодарила его и тихо спросила:

— Кто мог сотворить подобное, особенно с таким невинным существом, как Виктория?

— Боюсь, на этот вопрос нет очевидного ответа, — заметил главный суперинтендент. — Вы в состоянии поговорить со мной?

Арабелла кивнула.

— Я должен был бы спросить, имелись ли у вашей сестры враги, но, потому как я знал ее лично, могу ответить сам, что это не представляется возможным. Должен, однако, спросить, знали ли вы о каких-либо трудностях Виктории? В деревне ходили слухи, что после смерти батюшки ваша сестра унаследовала большие долги.

— Не знаю, — призналась Арабелла. — После того как я вышла за Ангуса, мы приезжали сюда из Шотландии только летом. Эти слухи дошли до меня только после смерти мужа и моего возвращения в Суррей. Виктория отрицала, что есть какие-либо трудности, но ведь она обожала отца, он, по ее мнению, вообще никогда не допускал ошибок.

— Вы не могли бы припомнить хоть что-нибудь, что может пролить свет на…

Арабелла встала и, ничего не объясняя, подошла к письменному столу. Взяв забрызганное кровью письмо, которое нашла на столе у сестры, она протянула его Рентону.

Главный суперинтендент прочитал послание.

— У вас есть соображения относительно того, что Виктория имела в виду, написав «решение найдено»?

— Нет, но, возможно, я смогу ответить на этот вопрос, переговорив с Арнольдом Симпсоном.

— Что-то мне не верится, — заметил Рентон.

Арабелла промолчала. Она знала, что Рентон по самой своей природе не доверяет адвокатам.

Главный суперинтендент взял ее за руку.

— Не скрывайте от меня ничего, Арабелла. Если мы хотим найти убийцу вашей сестры, мне необходимо знать все.

Арабелла ничего не ответила.

— Черт! — пробормотала Анна, когда мимо пробежал атлетически сложенный брюнет, с которым за последние несколько недель она сталкивалась уже несколько раз. Ее раздражало, когда ее обгоняли, — в прошлогоднем Нью-Йоркском марафоне она пришла девяносто седьмой (из почти тридцати восьми тысяч участников), так что двуногие редко ее обходили. Мужчина не оглянулся — настоящие бегуны никогда не оборачиваются. Однажды Анна увидела его лицо, но он побежал дальше, и ей осталось смотреть лишь на его спину в изумрудно-зеленой футболке. Она постаралась выкинуть его из головы и снова подумала о встрече с Фенстоном.

Копию своего заключения, в котором она рекомендовала Фенстону продать «Автопортрет» как можно скорее, Анна послала ему в офис. Она знала помешанного на Ван Гоге коллекционера из Токио. Такаши Накамура, президент крупнейшей в Японии сталелитейной компании, был человеком чрезвычайно замкнутым. О его коллекции почти ничего не было известно. Накамура позволил обнародовать лишь то, что его коллекция будет частью фонда, который со временем отойдет государству. Продажа Ван Гога также позволила бы Виктории Уэнтворт спасти репутацию — мотив более чем понятный японцу. Анна однажды приобрела для Накамуры полотно Дега и была уверена, что он предложит за автопортрет как минимум шестьдесят миллионов долларов. Так что если Фенстон примет ее предложение — а почему бы и нет? — все будут довольны.

Анна посмотрела на часы и поняла, что ей надо прибавить ходу. Она слетела с холма, проскочила ворота и побежала к дому, не подозревая о том, что брюнет в изумрудно-зеленой футболке внимательно за ней наблюдает.

Агент ФБР Джек Дилени все еще не был уверен в том, что Анна Петреску преступница. Последние шесть недель он вел слежку за этой женщиной. ФБР следило и за ее шефом, который, Джек не сомневался, преступником был.

Прошел почти год с тех пор, как Ричард У. Мейси — специальный агент, под чьим началом работал Джек, — поручил ему и группе из восьми агентов расследовать три жестоких убийства, совершенных на трех разных континентах, но имевших одну общую черту — у всех жертв были крупные непогашенные ссуды от «Фенстон-банка». Джек быстро сделал вывод, что преступления были делом рук профессионального убийцы.

Джек срезал дорогу, чтобы поскорее попасть в свою маленькую вест-сайдскую квартиру. Он почти закончил досье на сотрудницу Фенстона, хотя так и не мог решить, была ли она соучастницей или находилась в блаженном неведении.

Джек начал собирать досье с информации о происхождении Анны и обнаружил, что ее дядя, Георг Петреску, эмигрировал из Румынии в 1972 году и обосновался в Данвилле, штат Иллинойс. В 1974-м, через несколько недель после самопровозглашения Чаушеску президентом Румынии, Георг написал брату, заклиная того приехать к нему в Америку. Несколькими годами позже он снова отправил письмо. На этот раз, хотя родители Анны уезжать отказались, они позволили в 1987 году тайно вывезти из Бухареста свою семнадцатилетнюю дочь, обещав ей, что она сможет вернуться сразу же после низвержения Чаушеску. Анна так и не вернулась. Она постоянно писала домой, умоляя мать приехать в Америку, но редко получала ответные письма. Через два года Анна узнала, что отец погиб в одной из стычек с властями во время революции. Мать повторила, что никогда не покинет родину.

Ровно столько смог почерпнуть Джек из статьи, написанной Анной для школьного журнала. Один из ее одноклассников упоминал о доброй девочке с длинными белокурыми волосами и голубыми глазами, которая знала так мало английских слов, что не могла повторить клятву на верность флагу. К концу второго года обучения Анна уже редактировала школьный журнал.

Окончив среднюю школу, Анна выиграла стипендию на изучение истории искусств в Университете Уильямса. В местной газете Джек также нашел заметку, что она победила в межуниверситетском забеге. Получив степень доктора философии в Пенсильванском университете, Петреску оказалась в «Сотбис». Почему она «попала в немилость», Джеку выяснить не удалось. Не смог он узнать и то, почему она решила пойти работать в «Фенстон-банк». Зато он обнаружил, что у Анны есть подруга — Тина Форстер, секретарша Фенстона.

За короткое время, что Анна проработала в банке, она побывала у нескольких новых клиентов, получивших большие ссуды. У каждого из них имелась коллекция произведений искусства. Джек боялся, что рано или поздно кого-нибудь из них постигнет та же участь, что и предыдущих жертв Фенстона.

Джек побежал по 86-й Восточной улице. На три вопроса все еще предстояло ответить. Как долго Фенстон был знаком с Петреску, до того как она начала работать в банке? Знали они друг друга еще в Румынии или нет? И не она ли была у него наемным убийцей?

Фенстон небрежно расписался на счете за завтрак, встал и, не дожидаясь, когда Липман допьет кофе, вышел из ресторана. Он вошел в открытый лифт, но подождал Липмана, чтобы тот нажал кнопку восемьдесят третьего этажа.

Двери лифта открылись, Липман вышел вслед за хозяином, но потом развернулся и направился к кабинету Петреску. Не постучавшись, он открыл дверь и увидел секретаршу Анны Ребекку, которая готовила бумаги для встречи Анны с шефом в восемь утра.

Через несколько минут Липман вернулся в кабинет Фенстона.

— Не думаю, что Петреску уйдет без боя. Как-никак, ей будет непросто найти новую работу.

— Конечно, непросто, если это будет зависеть от меня, — потирая руки, заметил Фенстон.

— Но, может, разумнее было бы мне…

Стук в дверь прервал их диалог. В дверях стоял Барри Стедмен, начальник охраны банка.

— Простите за беспокойство, председатель, но здесь курьер «Федерал экспресс». Говорит, у него для вас посылка и никто другой не может расписаться в получении.

Фенстон жестом велел курьеру войти и поставил свою подпись в бумагах. Липман подождал, пока курьер уйдет и Стедмен закроет дверь.

— Это то, что я думаю? — тихо спросил он.

— Сейчас узнаем.

Фенстон разорвал пакет, и оба они уставились на отрезанное левое ухо Виктории Уэнтворт.

— Она даже прислала бонус, — заметил Фенстон, глядя на антикварную бриллиантовую сережку. — Позаботьтесь, чтобы Кранц получила оставшиеся полмиллиона.

Анна закончила собирать вещи в начале восьмого. Чемодан она оставила в прихожей, чтобы забрать по дороге в аэропорт. Ее самолет вылетал в Лондон без двадцати шесть вечера и приземлялся в Хитроу следующим утром. Анна надеялась, что Виктория прочитала ее заключение и согласилась продать Ван Гога частному лицу. Это было бы самое удачное решение ее проблем.

Анна поймала такси примерно без двадцати восемь. Сев на заднее сиденье, она посмотрелась в карманное зеркальце: на встрече с шефом она хотела выглядеть как можно лучше. Костюм и шелковую блузку, без сомнения, будут провожать глазами, хотя кое-кого, возможно, озадачат черные кроссовки.

Такси повернуло направо, на ФДР-драйв, Анна проверила, какие сообщения поступили на сотовый, и решила ответить на них после встречи. Одно было от ее секретарши Ребекки — та просила срочно с ней связаться, а второе от «Британских авиалиний» — подтверждение рейса.

Такси остановилось у входа в Северную башню, Анна расплатилась с водителем, вышла и присоединилась к плотному потоку офисных работников перед шеренгой турникетов. Она поднялась на скоростном лифте и направилась по темно-зеленому ковру прямо в свой кабинет.

В это утро Тина Форстер проснулась в начале восьмого — спешить ей было некуда. К стоматологу она была записана на половину девятого, а Фенстон ясно дал понять, что с утра она ему не понадобится. Либо у него была встреча за городом, либо он собирался кого-то уволить. В последнем случае свидетели ему были не нужны. Тина нежилась в ванной — роскошь, которую она позволяла себе только по выходным, — и гадала, когда придет ее очередь на увольнение.

Она уже больше года была секретарем Фенстона и, хотя презирала его, все еще пыталась стать незаменимой. Тина знала, что не может потерять работу, до того как…

В спальне зазвонил телефон, но отвечать она не собиралась, подумала, звонит Фенстон — опять забыл, где лежит какая-нибудь папка, визитка или его собственный ежедневник. Отвечала Тина всегда одинаково: «На столе перед вами».

Тина вылезла из ванны и закуталась в полотенце. Она оделась и отправилась на кухню, чтобы приготовить чашечку кофе и посмотреть утренние новости. Репортаж о террористе-смертнике сменился рассказом об очередной 150-килограммовой женщине, подавшей в суд на «Макдоналдс». Она уже собиралась выключить «С добрым утром, Америка», когда на экране появился ведущий игрок команды «Сан-Франциско фортинайнерс».

И Тина вспомнила об отце.

Джек Дилени приехал на Федерал-плаза, 26, в начале восьмого. Вид заваленного папками стола подействовал на него угнетающе. Дело Фенстона так и не удалось сдвинуть с мертвой точки, а день представления шефу улик неминуемо надвигался.

Со слабой надеждой Джек открыл личное дело Фенстона.

В 1984 году тридцатидвухлетний Нику Мунтяну пришел в Американское посольство в Бухаресте и заявил, что может выдать двух работающих в Вашингтоне шпионов в обмен на американский паспорт. Каждую неделю с дюжину подобных заявлений оказывались фальшивкой. Но информация Мунтяну была достоверной. Не прошло и месяца, как два крупных чиновника были отправлены обратно в Москву, а самолет с Нику Мунтяну на борту приземлился в Нью-Йорке 17 февраля 1985 года.

Уже через год Мунтяну стал владельцем «Фенстон-банка» — небольшого и не самого успешного финансового учреждения на Манхэттене. Нику Мунтяну поменял имя, стал Брайсом Фенстоном, и начал принимать крупные вклады от незарегистрированных восточноевропейских компаний. Затем, в 1989 году, том самом, когда Чаушеску с женой бежали после восстания из Бухареста, денежный поток иссяк.

Джек посмотрел в окно и припомнил заповедь ФБР — никогда не верь в совпадения, но никогда и не скидывай их со счетов.

После смерти Чаушеску у банка, по-видимому, выдалась пара неурожайных лет, пока Фенстон неожиданно не встретил Карла Липмана, адвоката, исключенного из коллегии и только что отсидевшего за мошенничество. Вскоре дела «Фенстон-банка» пошли на поправку.

Джек перешел к досье первой жертвы — Пьера де Рошеля.

Пьеру де Рошелю требовалось 70 миллионов франков, чтобы выкупить виноградник. Весь его опыт в виноделии основывался лишь на регулярном опустошении бутылок. Но зато юноша унаследовал замок в Дордони, где на каждой стене красовались полотна импрессионистов — в том числе Дега, Писсарро и Моне.

Виноградник не приносил прибыли четыре неурожайных года. К концу этого срока на стенах замка остались лишь темные прямоугольники на выцветших обоях. Когда последняя картина отбыла в Нью-Йорк, чтобы пополнить коллекцию Фенстона, сумма первоначального долга Рошеля увеличилась более чем в два раза. Замок был выставлен на продажу, Рошель поселился в маленькой квартирке в Марселе и начал беспробудно пить, пока один из приятелей не посоветовал ему поручить «Фенстон-банку» продать Дега, Моне и Писсарро. Тогда он мог бы не только погасить долг, но и вернуть себе замок и остатки коллекции.

В планы Фенстона это не входило.

Через неделю труп Пьера де Рошеля с перерезанным горлом был обнаружен в марсельском переулке. Четыре года спустя марсельская полиция закрыла дело. Когда все вопросы с имуществом были улажены, Фенстон распродал коллекцию, оставив себе Дега, Моне и Писсарро. Младший брат Рошеля унаследовал квартирку в Марселе.

Досье по делу Криса Адамса-младшего Джек знал наизусть. Крис Адамс-старший был владельцем процветающей картинной галереи в Лос-Анджелесе. Он специализировался на мастерах американской школы, столь обожаемых публикой из Беверли-Хиллс. После его гибели в автокатастрофе Крису-младшему осталась коллекция с картинами Ротко, Поллока, Джонса и несколькими полотнами Уорхола, написанными акриловой краской.

Старый школьный друг посоветовал Крису вложить деньги в интернет-компанию. Свободных денег у Криса не было, имелись только галерея и «Кристина» — старая отцовская яхта, да и то половина всего этого принадлежала его младшей сестре. «Фенстон-банк» предоставил ему ссуду в 12 миллионов долларов и позволил долгу расти, ни разу не напомнив об этом клиенту. Так продолжалось до тех пор, пока Крис-младший не вычитал в «Лос-Анджелес таймс», что «Красная Мэрилин» Уорхола была продана за четыре с лишним миллиона долларов. В лос-анджелесском отделении «Кристис» его заверили, что он может ожидать не меньшего и от продажи Ротко, Поллока и Джонса. Через три месяца Липман ворвался в кабинет председателя со свежим каталогом «Кристис» в руках. Напротив семи разных лотов, которые выставлялись на продажу, он приклеил желтые бумажки. Фенстон всего один раз позвонил по телефону и сразу же заказал себе билет на ближайший рейс в Рим.

Три дня спустя Криса-младшего нашли с перерезанным горлом в туалете бара. Фенстон в это время отдыхал в Италии. Полиция занялась расследованием, а картины тут же сняли с торгов. Через полтора года дело перекочевало в разряд «висяков» Полицейского управления Лос-Анджелеса.

Сестре Криса досталась только любимая папина яхта.

Джек взял папку с делом бразильянки Марии Васконселлос. После смерти мужа она унаследовала сплошь уставленную скульптурами лужайку. Не обычными садовыми скульптурами, а творениями Мура, Джакометти, Ремингтона, Ботеро и Колдера. К несчастью, она влюбилась в жиголо, и тот предложил…

Зазвонил телефон на столе.

— На второй линии лондонское посольство, — доложила секретарша.

— Спасибо, Салли, — поблагодарил Джек.

Он знал, что оттуда мог звонить лишь его друг Том Красанти, с которым они начали работать в ФБР в один и тот же день.

— Привет, Том, как дела? — спросил он.

— Отлично, — ответил Том.

— Хорошие новости?

— Нет. Придется тебе открыть еще одно дело.

Джека прошиб холодный пот.

— Кто на этот раз?

— Леди Виктория Уэнтворт.

— Как она погибла? — тихо спросил Джек.

— Точно так же, как трое других, — ей перерезали горло. Почти наверняка кухонным ножом.

— Почему ты думаешь, что замешан Фенстон?

— Она задолжала банку больше тридцати миллионов.

— За чем он охотился в этот раз?

— За «Автопортретом» Ван Гога. Цена — шестьдесят миллионов долларов.

— Вылетаю в Лондон ближайшим рейсом.

Анна сняла кроссовки, переобулась в черные туфли на высоком каблуке, взяла со стола папки и отправилась к шефу. Постучала в дверь и удивилась — та немедленно распахнулась, и она оказалась лицом к лицу с Карлом Липманом.

— Доброе утро, Карл, — поздоровалась Анна.

Ответом ее не удостоили. Председатель поднял взгляд от бумаг на столе и жестом показал на стул напротив. Липман сел на свое место — за правым плечом Фенстона, словно кардинал при папе римском. Анна подумала, что вот-вот появится Тина, но дверь кабинета секретарши оставалась закрытой.

Анна, стараясь скрыть волнение, взглянула на полотно Моне, над столом председателя. Молчание было нарушено по кивку Фенстона.

— Доктор Петреску, — начал Липман, — до председателя дошло удручающее известие. Может статься, что вы послали клиенту конфиденциальный банковский документ, до того как председатель составил о нем свое мнение.

На мгновение Анна потеряла дар речи, но быстро взяла себя в руки:

— Если вы, мистер Липман, говорите о моем заключении в отношении ссуды под имущество Уэнтвортов, то вы правы. Я послала копию леди Виктории.

— Но у президента не было достаточно времени, чтобы принять взвешенное решение до того, как вы отправили документ.

— Мистер Липман, первого сентября я выслала заключение вам и председателю.

— Я заключения не получал, — резко возразил Фенстон.

— Более того, — продолжала Анна, все так же глядя на Липмана, — у меня есть подтверждение, что председатель заключение получил. Подтверждение с подписью председателя.

— Вы должны были дождаться моего решения. — Фенстон как будто не слышал ее.

— Председатель, я ждала неделю, — возразила Анна. — Все это время вы не сказали ни слова, а между тем я должна сегодня вечером вылететь в Лондон, чтобы завтра встретиться с леди Викторией. Двумя днями позже я представила вам письмо с напоминанием.

— Но я не читал вашего заключения, — повторил Фенстон.

Анна глубоко вздохнула и продолжила:

— Там я всего лишь информирую правление — если мы решим продать Ван Гога, то вырученная сумма с лихвой покроет заем и проценты.

— Но я бы, возможно, нашел лучшее решение, — сказал Фенстон.

— Если дело было только в этом, то мы, как коллеги, могли бы обсудить различные варианты.

— Нелепое предложение, — заметил Фенстон.

— Не думаю, председатель, что придерживаться закона — нелепость, — спокойно возразила Анна. — Закон требует от банка давать клиентам все рекомендации, какие только возможны…

— Прежде всего вы отвечаете передо мной! — заорал Фенстон.

— Нет, если считаю, что член руководства банка нарушает закон.

— Пытаетесь вынудить меня вас уволить?

— А мне кажется, что это вы вынуждаете меня уволиться.

— В любом случае, — сказал Фенстон, развернув кресло и устремив взгляд в окно, — ясно, что вам в этом банке не место. Вы не умеете работать в команде, о чем меня предупреждали в «Сотбис».

Не вставай, приказала себе Анна. Сжав губы, она посмотрела на профиль Фенстона и уже собралась ответить, как заметила какую-то перемену в его облике. Приглядевшись внимательней, она увидела у него в ухе новую серьгу. Тщеславие его погубит, подумала она.

— Председатель, я бы хотела внести предельную ясность. Подбивать коллегу выудить наследство у наивной женщины — уголовное преступление, и я уверена, что мистер Липман, с его немалым опытом, будет счастлив объяснить вам это.

— Вон, пока я вас не вышвырнул! — вскочив со стула, завопил Фенстон.

Анна медленно встала и направилась к двери.

— Через десять минут вы должны освободить кабинет. Если после этого вы все еще будете здесь, вас выведут из здания охранники.

Анна спокойно закрыла за собой дверь.

В коридоре она увидела Стедмена. Его явно предупредили заранее. Держась со всем достоинством, на какое была способна, Анна, хоть тот и шел за ней след в след, направилась к своему кабинету. Ребекка уже ждала ее, держа в руках большую картонную коробку.

— Ничего не трогайте, — распорядился Стедмен. — Ваши личные вещи уже упакованы, так что пойдемте.

— Мне очень жаль, — сказала Ребекка. — Я пыталась дозвониться до вас, но…

— Не разговаривайте с ней, — рявкнул Стедмен. — Она здесь больше не работает.

Анна улыбнулась.

— Вы ни в чем не виноваты, — успокоила она секретаршу, когда та отдавала ей коробку.

Сняв туфли на высоких каблуках и положив их в коробку, Анна надела кроссовки и вышла в коридор.

Начальник охраны прошел со своей подопечной весь долгий путь до лифта и нажал кнопку со стрелкой вниз.

Они оба ждали лифта, когда самолет «Американских авиалиний», вылетевший рейсом 11 из Бостона, врезался в девяносто четвертый этаж Северной башни.

Рут Пэриш посмотрела на монитор вылетов над своим рабочим столом. Ее офис находился рядом с аэропортом Хитроу. Она с облегчением отметила, что американский самолет, который должен был вылететь рейсом 107 в Нью-Йорк, в аэропорт Кеннеди, наконец-то взлетел без двадцати два, с опозданием в сорок минут.

Фирму «Хранилище искусств» Рут основала почти десять лет назад. Доставка великих и не очень великих произведений искусства из одной части света в другую позволяла ей совмещать врожденные организаторские способности с любовью к прекрасному. Она имела дело с владельцами галерей, торговцами и частными коллекционерами. За эти годы многие из клиентов стали ее добрыми знакомыми. Но только не Брайс Фенстон. Рут давно поняла, что слова «пожалуйста» и «спасибо» в его лексиконе отсутствуют. На этот раз Фенстон поручил ей забрать картину Ван Гога из Уэнтворт-Холла и немедля доставить в его нью-йоркский офис.

Когда накануне позвонил мистер Эндрюс, дворецкий из Уэнтворт-Холла, и сообщил, что картина будет готова к отправке утром, Рут распорядилась, чтобы один из ее бронированных фургонов подъехал туда в восемь утра. Рут лично следила за каждым этапом упаковки и отправки картины. Она стояла рядом со своим старшим упаковщиком, когда тот заворачивал полотно в бескислотную кальку, укладывал его в контейнер-футляр с пенным уплотнителем, а потом стянул крепежные болты, написал по трафарету на обеих сторонах футляра «ХРУПКИЙ ГРУЗ» и проставил на всех четырех углах номер «47». Таможенник проверил сопроводительную документацию и разрешение на вывоз. Рут подъехала к ожидавшему «Боингу-747» и лично убедилась, что красный контейнер исчез в его багажном отделении. Без двадцати два самолет взял курс на Нью-Йорк.

Чтобы сообщить об отправке картины Ван Гога, Рут набрала нью-йоркский номер офиса Анны.

Раздался оглушительный взрыв, все вокруг содрогнулось. Анну швырнуло назад, словно от удара боксера-тяжеловеса. Оглушенная, она оказалась на полу.

Наступила жуткая тишина, которую скоро нарушили крики и грохот, за окнами полетели вниз огромные осколки стекла, куски покореженного металла и офисной мебели.

Должно быть, еще одна бомба, подумала Анна. Очевидцы рассказывали о взрыве 1993 года, произошедшем в башне. Анна помнила инструкцию у двери на лестницу: «При аварийной ситуации не возвращайтесь на рабочее место, не пользуйтесь лифтом, спускайтесь по ближайшей лестнице». Она с трудом встала — несмотря на ушибы и порезы, кости вроде бы остались целы. Стедмена нигде не было.

Бросив то, что осталось от коробки, Анна, спотыкаясь, добралась до лестницы «С» в центре башни. В людском потоке она спускалась вниз. Кто-то молчал, кто-то плакал. Никто не знал, отчего произошел взрыв.

Поблизости мужчина попытался связаться по сотовому телефону с внешним миром.

— В Северную башню врезался самолет, — громко сообщил он.

— Но где, где? — одновременно вскрикнули несколько голосов.

— Над нами, примерно на девяностом этаже, — ответил мужчина.

— Что мы должны делать? — спросил кто-то.

Мужчина повторил вопрос в телефон и через пару секунд получил ответ.

— Мэр советует всем выбираться отсюда как можно скорее.

Анна удивлялась тому, как много людей остаются на рабочих местах. Она начала считать ступени — восемнадцать в каждом пролете, то есть до вестибюля оставалось по меньшей мере еще полторы тысячи. На лестнице становилось все многолюднее — люди выбирались из кабинетов, их прибывало на каждом этаже. Анну поражало спокойствие спускавшейся вереницы.

— Держитесь правой стороны и продолжайте движение, — услышала она на шестьдесят восьмом этаже. Властный голос раздавался откуда-то снизу.

И только через несколько этажей Анна увидела первого пожарного, который медленно поднимался навстречу. В мешковатом огнеупорном костюме, обвешанный мотками каната и кислородными баллонами, он весь взмок. Следом за ним другой пожарный тащил длинный пожарный шланг, топоры и большую бутыль с питьевой водой. Он потел так, что время от времени снимал шлем и лил воду на голову.

Спускаясь, Анна на каждом этаже смотрела через стекло на тех, кто оставался на рабочих местах. Она даже слышала обрывки разговоров. Какой-то брокер на шестьдесят втором этаже пытался заключить сделку до девяти часов утра, когда открывались биржи.

Все больше и больше пожарных поднимались навстречу. Они пытались навести порядок:

— Держитесь правой стороны и продолжайте спуск.

Вниз, вниз, вниз. Этаж сменялся этажом, и Анна уже начала уставать.

Анна подумала о Ребекке и Тине и помолилась об их спасении. Она уже начала ощущать уверенность, что рано или поздно проснется от этого кошмара, когда услышала крик:

— Второй самолет врезался в Южную башню.

Джек сидел за компьютером. Ему удалось собрать кое-какую информацию — позвонил один из его «наружников», Джо Корриган, и сообщил, что Фенстона и Липмана видели у входа в здание на Уолл-стрит за пару секунд до того, как в башню врезался первый самолет.

— А Петреску? — спросил Джек.

— Представления не имею, — ответил Джо. — Последний раз ее видели у входа в башню без четырнадцати минут восемь.

— Второй самолет врезался в Южную башню, — повторила женщина позади Анны.

— Это не несчастный случай, — сказал кто-то. — Воздушное пространство над городом — запретная для полетов зона, значит, все было задумано.

За считанные минуты были выдвинуты версии о заговоре, террористических атаках и ужасных катастрофах.

Оказавшись на сороковом этаже, Анна уловила запах дыма. Еще ниже дым стал плотнее и быстро проник в легкие. Глаза слезились, Анну охватил приступ кашля. Люди впереди спускались очень медленно, перебирались со ступеньки на ступеньку. Всех мучил кашель. Неужели они попали в ловушку?

— Не останавливайтесь, спускайтесь, — приказал поднимавшийся навстречу пожарный. — Скоро станет легче.

Кашель не отступал еще три пролета, но дым потихоньку рассеивался.

На двадцать первом этаже несколько человек остановились передохнуть. Анна видела через стекло, что люди здесь до сих пор остаются на рабочих местах.

Этажом ниже идти приходилось по щиколотку в воде — тут повсюду были пожарные установки. Анна перешагивала через осколки стекла, обломки пластика и куски металла.

— Спускайтесь, не говорите по сотовым телефонам — вы задерживаете идущих следом, — повторял голос из мегафона.

Наконец она оказалась в вестибюле. Люди шлепали по покрытому водой полу, под потолком били струи из пожарных установок, но Анна и без того успела промокнуть насквозь.

Голоса из мегафонов звучали громче:

— Не останавливайтесь, выбирайтесь из здания и отходите как можно дальше.

В толпе измученных и обессилевших людей Анна шагнула на переполненный эскалатор. Спустившись к главному вестибюлю, она на другом эскалаторе поднялась до открытой пешеходной площадки. Еще один голос прокричал:

— Леди, не останавливайтесь.

— Куда идти? — безнадежно спросила она.

— Не важно. Уходите как можно дальше.

Когда Анна добралась до пожарных машин и карет «скорой помощи», она перешла на бег трусцой. Потом побежала в полную силу и услышала позади грохот. Грохот, похожий на раскаты грома, грохот, который нарастал с каждой секундой. Анна обернулась.

Она остолбенела от ужаса, увидев, что Южная башня сложилась словно карточный домик. На ее месте вырос столб из обломков и пыли, а через мгновенье густая лавина огня и дыма покатилась по забитым людьми улицам, поглощая всех и вся.

Анна побежала так, как не бегала никогда. Она абсолютно не сомневалась, что вот-вот погибнет, и надеялась только, что смерть будет быстрой.

Сидя в кабинете на Уолл-стрит, Фенстон, не веря собственным глазам, увидел, как второй самолет врезался в Южную башню.

Весь следующий час после первого взрыва Фенстон пытался дозвониться до своего офиса по телефону-автомату. Липман занимался тем же по сотовому.

Услышав еще один взрыв, Фенстон отбросил трубку и ринулся к окну. Липман кинулся следом. Оба, не говоря ни слова, наблюдали, как рушится Южная башня.

— Скоро рухнет и Северная, — заметил Фенстон.

— Тогда мы сможем считать, что Петреску не выживет, — сказал Липман.

— Плевать на Петреску. Если рухнет Северная башня, я лишусь Моне, а картина не застрахована.

Анна бежала во весь дух. Первый раз в жизни она поняла, что чувствует человек, за которым раз в десять быстрее, чем бежит он, гонится лавина. Она успела закрыть рот белой шелковой блузкой — теперь черной и сырой — за миг до того, как ее накрыло серое облако.

Взрывной волной Анну швырнуло на землю, но она все равно отчаянно стремилась вперед. Ей не удалось проползти и трех метров, когда она ощутила удушье. Анна почти перестала дышать, когда коснулась чего-то теплого. Человек?

— Помогите, — не ожидая ответа, прошептала она.

— Давайте руку. — Мужчина крепко взял ее за ладонь. — Попытайтесь встать.

С его помощью Анне удалось подняться.

— Видите там треугольник света? — спросил он.

Анна повернулась кругом, но увидела лишь беспросветную черноту. Вдруг она приглушенно вскрикнула от радости — разглядела солнечный луч, пытавшийся пробиться сквозь мрак. Анна взяла незнакомца за руку, и они сантиметр за сантиметром стали продвигаться к свету, который с каждым шагом становился все ярче, пока они наконец не выбрались из этого ада.

Она повернулась к покрытому с головы до ног серым пеплом незнакомцу, спасшему ей жизнь.

— Продолжайте идти на свет, — напутствовал он и, прежде чем она успела его поблагодарить, снова нырнул в облако дыма.

Фенстон оставил попытки дозвониться до офиса, лишь когда Северная башня рухнула у него на глазах. Он ринулся по коридору и увидел Липмана, который писал «СДАНО» на табличке «Сдается в аренду», висевшей на двери пустого кабинета.

— Завтра на это место будет десять тысяч желающих, — объяснил он, — так что эта проблема по крайней мере решена.

— Может, офису вы и найдете замену, но не Моне, — грубо заметил Фенстон и, помолчав, добавил: — А если я не заполучу Ван Гога…

— Он уже пролетел полпути над Атлантикой, — сказал Липман.

— Будем надеяться. У нас теперь нет документов, доказывающих, что картина принадлежит нам, — заметил Фенстон, глядя на серую тучу, висящую над тем местом, где гордо возвышались башни-близнецы.

Выбравшись из кромешной тьмы, Анна не могла смотреть на слепящее солнце, ей было трудно даже разлепить покрытые пылью веки. Она добрела до перекрестка, без сил опустилась на тротуар и посмотрела на указатель — она была на углу Франклин-стрит и Черч-авеню. Всего в нескольких кварталах от дома Тины, подумала она. Но если Тина была в башне, как она могла выжить? Неожиданно рядом с Анной остановился автобус. Анна вошла в салон. Оплачивать проезд водитель не требовал.

Анна сидела в автобусе, обхватив голову руками. Она думала о поднимавшихся по лестнице пожарных, о Тине, о Ребекке. Они все погибли.

Автобус остановился у Вашингтон-сквер-парк, и Анна вышла. Она едва держалась на ногах. В горле у нее пересохло, ноги были стерты в кровь, все тело ломило от боли. Она из последних сил шагала по Уэверли-плейс, пытаясь вспомнить номер дома Тины. Оглядевшись по сторонам, она заметила знакомые перила из кованого железа и, подойдя поближе, посмотрела на табличку с фамилиями жильцов, висевшую справа от двери. Амато, Кравиц, О’Рорк, Форстер… Форстер, Форстер, радостно повторила Анна и нажала кнопку. Но как Тина могла открыть дверь? Анна не отрывала палец от кнопки, словно ее звонок мог вернуть Тину к жизни. Тишина. По грязным, покрытым пылью и сажей щекам Анны катились слезы.

И вдруг из ниоткуда раздался голос:

— Кто там?

Анна не поверила собственным ушам.

— Слава богу, ты жива, жива, жива! — выкрикнула она.

— А я думала, что ты… — испуганно прошептал голос.

— Открой дверь, — взмолилась Анна, — и убедишься сама.

Писк домофона был лучшим звуком, который в тот день услышала Анна.

— Ты жива, — проговорила Тина, распахивая дверь настежь и сжимая подругу в объятиях. — Будь у меня шампанское, могли бы отпраздновать.

— Мне хватит чашечки кофе, потом еще одной, а потом я приму ванну.

— Что у меня есть, так это кофе, — сказала Тина, провожая Анну в маленькую кухню.

Анна оставляла за собой цепочку серых следов.

Она села за деревянный столик. По телевизору показывали новости, однако звук был выключен.

— Может, это странно, но я не понимаю, что происходит, — заметила она.

Тина включила звук.

— Четверть часа новостей — и будешь знать все, — пообещала она, наливая в кофеварку воду.

Перед Анной мелькали кадры с крушением Южной, а потом и Северной башен.

— Еще один самолет атаковал Пентагон? — спросила она.

— Был и четвертый, — ответила Тина, ставя чашки на стол, — но, похоже, никто не знает наверняка, куда он летел.

— Кто это организовал?

Тина налила ей черного кофе.

— Си-эн-эн говорит об Афганистане и «Аль-Каиде».

Тина села напротив Анны.

— Я думала, это группа религиозных фанатиков, которые хотят захватить власть в Саудовской Аравии.

Анна зашлась кашлем, и во все стороны полетела грязь.

— Тебе плохо? — спросила Тина.

— Сейчас пройдет, — ответила Анна, допивая кофе. — Не возражаешь, если я выключу телевизор? Не могу больше на это смотреть.

— Конечно, выключай.

Тина взяла пульт, нажала кнопку, и картинка исчезла.

— Их лица не выходят у меня из головы, — тихо сказала Анна, когда Тина снова наливала ей кофе. — Ребекка и остальные…

— От нее никаких известий. Единственный, кто объявился, так это Стедмен.

— Не сомневаюсь, что Стедмен первым кинулся вниз по лестнице. Но кому он позвонил?

— Фенстону.

— Фенстону? Как ему удалось бежать, если я вышла из его кабинета за несколько минут до того, как самолет врезался в здание?

— К тому времени они с Липманом уже были на Уолл-стрит, встречались с клиентом.

— А почему тебя не было сегодня утром на работе?

— Я ходила к стоматологу. Записалась на прием за несколько недель. — Тина помолчала. — Как только узнала, тут же стала названивать тебе на сотовый, но в ответ слышала только гудки. Где ты была?

— Меня выдворяли из здания. Фенстон успел меня сегодня уволить.

— Уволить? — недоверчиво переспросила Тина. — Почему?

— Потому что в моем заключении я информировала правление: если Виктория Уэнтворт продаст картину Ван Гога, то расплатится со всеми долгами и останется при своем поместье.

— Но Фенстон дал ей ссуду только из-за Ван Гога, — сказала Тина. — Я думала, ты поняла, что…

— Я также выслала копию заключения с рекомендациями самой леди Уэнтворт, посчитав это простым соблюдением этики. Я должна была вот-вот вылететь в Лондон и сообщить Виктории, что уже приметила покупателя — Такаши Накамуру. Фенстон не может заставить Викторию передать ему «Автопортрет» Ван Гога, пока…

— Я бы не была так уверена, — возразила Тина. — Вчера Фенстон звонил Рут Пэриш и велел немедленно забрать картину. Я слышала, как он повторял «немедленно».

— Прежде чем Виктория смогла бы воспользоваться моими рекомендациями.

— Что и объясняет, почему ему пришлось уволить тебя до того, как ты могла улететь и разрушить его планы.

Анна от злости стукнула рукой по столу, и в воздух взметнулось облачко пыли.

— Какая же я дура. Мне следовало это предвидеть, а теперь уже ничего не исправишь.

— Мы не знаем наверняка, что Рут Пэриш уже забрала картину из Уэнтворт-Холла, — заметила Тина. — Если нет, то у тебя есть еще время позвонить Виктории и посоветовать придержать картину, пока ты не сможешь связаться с мистером Накамурой. — Зазвонил сотовый Тины, и она посмотрела на экран. — Фенстон, — предупредила она, открывая крышку телефона.

— Вы уже знаете, кто спасся? — спросил он, прежде чем Тина успела поздороваться.

— Анна?

— Нет, — ответил Фенстон. — Петреску погибла.

— Погибла? — переспросила Тина, глядя на сидящую напротив подругу.

— Стедмен сказал, что она потеряла сознание, он видел ее сразу после взрыва. Она никак не могла выжить. Я и раньше планировал ее заменить, но своего Моне я заменить не могу.

— Но… значит, мы лишились и Ван Гога?

— Нет, — ответил Фенстон. — Сегодня вечером картину доставят самолетом в аэропорт Кеннеди. Липман поедет за ней. Я арендовал помещение в сороковом доме на Уолл-стрит, так что завтра работаем, как обычно.

Фенстон отключился.

— Он считает, что ты погибла, — сообщила Тина, захлопнув крышку телефона. — Но больше всего он психует из-за того, что остался без Моне.

— Скоро он узнает, что я жива, — заметила Анна.

— Только если ты этого сама захочешь. Кто-нибудь еще видел тебя, после того как ты выбралась из башни?

— Если меня можно узнать в этом виде…

— Тогда давай оставим все как есть, пока не решим, что нужно делать. Фенстон сказал, что самолет с Ван Гогом уже на пути в Нью-Йорк и Липман заберет картину, как только тот приземлится.

— Тогда что мы можем?

— Я бы попыталась задержать Липмана, пока ты заберешь картину. А ты можешь вылететь ближайшим рейсом в Лондон и вернуть картину в Уэнтворт-Холл.

— Я не могу это сделать без разрешения Виктории.

— Господь всемогущий, Анна, когда ты повзрослеешь? Тебе следует научиться ставить себя на место Фенстона и поступать, как он.

— Он бы выяснил, когда прилетает самолет, — сказала Анна. — Значит, первым делом я должна…

— Первым делом ты должна принять душ. А я тем временем выясню, когда приземляется самолет и каковы планы Липмана, — сказала Тина и встала.

Анна допила кофе и послушно побрела по коридору вслед за подругой. Тина открыла дверь ванной и придирчиво осмотрела Анну.

— Увидимся через… — она прикинула, — через час.

Первый раз за день Анна рассмеялась.

Анна медленно стянула с себя одежду, кинула ее на пол, сняла с шеи серебряную цепочку с ключом от квартиры и положила на бортик ванны рядом с моделью яхты. Она сняла часы, которые остановились в восемь часов сорок шесть минут. Еще несколько секунд — и она бы вошла в лифт.

Анна ожесточенно терлась мочалкой, три раза вымыла голову, но казалось, копоть намертво въелась в ее кожу и волосы. Видимо, пройдет не один день, пока наконец опять станет ясно, что она натуральная блондинка.

Раздался стук в дверь. Анна обернулась полотенцем и впустила Тину. Та вошла, села на край ванны и сообщила:

— Планы изменились. Посадка запрещена всем самолетам. Те, кто был в воздухе, отправлены назад. Так что Ван Гог уже летит обратно в Хитроу.

— Тогда мне нужно срочно позвонить Виктории и сказать ей, чтобы она поручила Рут Пэриш вернуть картину в Уэнтворт-Холл.

— Верно, но до меня только что дошло, что Фенстон лишился кое-чего более важного, чем картина Моне, — контракта с Викторией и всех документов, подтверждающих, что полотно Ван Гога переходит в его собственность, если она не сможет выплатить долг.

— Но все эти документы есть у Виктории.

— Нет, если она захочет их уничтожить.

— Виктория никогда на это не пойдет, — возразила Анна.

— Так позвони ей и выясни. Если она решится, у тебя будет более чем достаточно времени, чтобы продать Ван Гога и покрыть долги.

— У меня нет ее номера. Досье на нее осталось в кабинете. А сотовый телефон и карманный компьютер я потеряла.

— Уверена, международные справочники помогут решить этот вопрос, — нашлась Тина. — Накинь-ка пока халат. Одежду подберем тебе позже.

Она повернулась и вышла.

Сунув ноги в шлепанцы и надев халат, Анна повесила на шею цепочку с ключом, надела часы, которые стояли, открыла дверь и прошагала на кухню.

Тина протянула ей сотовый телефон.

— Пора позвонить Виктории и предупредить ее о твоих планах.

— Моих планах? — переспросила Анна.

— Для начала спроси ее, знает ли она, где Ван Гог.

— Держу пари, что надежно заперт где-нибудь в беспошлинной зоне, но проверить это можно только одним способом.

Анна набрала 00.

— Международный оператор.

— Мне нужен номер абонента в Суррее, Англия.

— Фамилия?

— Уэнтворт, Виктория.

После длинной паузы Анна услышала:

— К сожалению, мадам, это закрытый номер. Я не могу вам его сообщить.

— Но это экстренный случай, — настаивала Анна.

— К сожалению, мадам, я все равно не могу вам его сообщить.

Оператор отключился.

— Какой у нас план «Б»?

— Придется самой лететь в Англию, попытаться встретиться с Викторией и предупредить ее о планах Фенстона, другого выхода я не вижу.

— Хорошо. Теперь нужно решить, какую границу ты будешь пересекать.

Анна нахмурилась.

— Как я вообще пересеку какую-либо границу, когда даже не могу вернуться в квартиру забрать свои вещи? В противном случае весь свет будет знать, что я жива и здорова.

— Ничто не мешает сходить туда мне, — предложила Тина. — Скажи, что тебе надо, я соберу сумку и…

— Все уже собрано, — прервала ее Анна. — Чемодан стоит в прихожей — сегодня вечером я собиралась лететь в Лондон.

— Хорошо, а как мне пройти мимо портье? Он наверняка спросит, к кому я иду.

— С этим проблемы не будет. Портье зовут Сэм. Скажи, что идешь к Дэвиду Салливану, он лишь улыбнется и вызовет лифт. Салливан живет на четвертом этаже, у него каждый вечер бывают разные девушки.

— А деньги? Ты потеряла бумажник и кредитную карту, а у меня всего долларов семьдесят.

— Вчера я сняла со счета три тысячи долларов, а в ящике тумбочки у кровати — еще пятьсот.

— И тебе понадобятся мои часы.

Анна сняла сломанные часы и надела вместо них часы Тины.

Тина решительно открыла дверь Торнтон-Хаус. Ее первая фраза была хорошо отрепетирована, но, как только она увидела Сэма, который сидел, обхватив голову руками, и всхлипывал, сценарий изменился.

— Что случилось? — спросила Тина. — Вы знали кого-то из торгового центра?

Сэм поднял глаза. На столе перед ним лежала фотография бегущей марафон Анны.

— Она не вернулась, — сказал он. — Все остальные, кто работает в ВТЦ, были дома еще несколько часов назад.

Тина обняла пожилого мужчину. Ей безумно хотелось рассказать ему, что Анна жива и здорова. Но время было неподходящее.

Анна отыскала у Тины карту Нью-Йорка и атлас Северной Америки. Разложив карту на столе, она продумала, как будет выбираться из города. Потом взялась за атлас и, отыскав в указателе Канаду и Мексику, принялась планировать свой побег из страны. Перелистывая в последний раз глянцевые страницы, Анна точно представляла, как оказаться в Англии вовремя.

Анна как раз захлопнула толстенный синий том, когда входная дверь распахнулась, впуская запыхавшуюся Тину. На плече у той висел ноутбук, а за спиной виднелся большой чемодан. Анна выбежала навстречу.

— Прости, что так долго, милая, — извинилась Тина, свалив поклажу в коридоре и шагая в кухню. — Автобуса долго не было.

Она рухнула на кухонный стул.

— Моя очередь варить кофе, — сказала Анна, заливая воду в кофеварку. — Как все прошло?

— Хорошо, пришлось только утешать Сэма. Он тебя обожает. У него был такой вид, словно он плакал уже не один час. Он хотел поговорить о тебе, а куда я иду, ему, похоже, было все равно. — Тина взглянула на разложенную на столе карту Нью-Йорка. — Так ты продумала план?

— Да. В новостях говорили, что все туннели и мосты закрыты, так что лучше всего добраться паромом до Нью-Джерси и там взять напрокат машину. Надеюсь быть завтра вечером в аэропорту Торонто, а утром вылететь в Лондон.

— Во сколько отправляется первый паром?

— В пять утра. Но кто знает, будут ли они вообще ходить.

— Думаю, тебе надо лечь пораньше. Заведу будильник на четыре. Располагайся в спальне, а я устроюсь на диване.

— Даже не думай, — возразила Анна, наливая подруге ароматный кофе. — Ты и так сделала больше, чем достаточно. Если Фенстон когда-нибудь узнает о твоем участии, он тебя мигом уволит.

— Вот уж это волнует меня меньше всего, — ответила Тина.

Вся команда Джека была на месте. День выдался долгим, усталость уже давала о себе знать, а впереди еще ждала бессонная ночь. На его столе зазвонил телефон.

— У меня есть новость, шеф, — сказал Джо, — Тина Форстер, секретарша Фенстона, приходила в квартиру Петреску, забрала чемодан, ноутбук и отнесла к себе домой.

Джек выпрямился на стуле.

— Значит, Петреску должна быть жива.

— Только не хочет, чтобы мы об этом знали, — заметил Джо.

— Но почему?

— Надеется, мы подумаем, что она пропала без вести, то есть погибла? — предположил Джо.

— Не мы, — возразил Джек, — а Фенстон, я в этом почти уверен.

— Почему?

— Не знаю, — признался Джек, — но собираюсь это выяснить. Направь ребят из опергруппы к дому Форстер, пусть дождутся появления Петреску.

— Но мы даже не знаем, у Форстер ли она.

— У нее, — сказал Джек и повесил трубку.

9/12–9/13

Анна встала в начале пятого. За завтраком они с Тиной договорились о том, как станут переговариваться по телефону. Анна будет звонить ей только на домашний номер и только из автоматов, причем всегда из разных. Назовется Винсентом, а разговор будет длиться не больше минуты.

Ровно без восьми минут пять Анна вышла из дома. На ней были джинсы, синяя футболка, полотняная куртка и бейсбольная кепка. На улице было немноголюдно. Она миновала очередь из добровольцев, выстроившихся на сдачу крови.

Ни одного знакомого лица Анна по пути не встретила.

В семь утра Фенстон уже сидел за столом в своем новом кабинете. Первым делом он позвонил Рут Пэриш.

— Где мой Ван Гог? — осведомился он, даже не удосужившись поздороваться.

— Доброе утро, мистер Фенстон, — сказала Рут. — Как вы знаете, после вчерашней трагедии рейс отменили.

— Так где сейчас Ван Гог? — повторил Фенстон.

— Заперт в одном из наших сейфов в спецхранилище на таможне. Конечно, придется обновлять лицензию на вывоз.

— Вот и займитесь этим, — распорядился Фенстон.

— Сегодня с утра я думала забрать четырех Вермееров из…

— Моя картина должна быть у вас на первом месте.

— Но оформление документов может потребовать нескольких дней, — возразила Рут. — И примите, пожалуйста, во внимание перенос рейсов в связи с…

— Забудьте о переносе. Как только запрет будет снят, я отправляю за картиной Карла Липмана.

— Но мои служащие заняты расчисткой завалов, вызванных…

— Слушайте внимательно, повторять я не собираюсь, — проговорил Фенстон. — Если картина будет готова к отправке, когда самолет с Липманом приземлится в Хитроу, я утрою — повторяю: утрою — вам гонорар.

Фенстон опустил трубку, не сомневаясь в том, что одно слово из их разговора она запомнит твердо — «утрою». И ошибся. Рут удивило, что он ни разу не обмолвился об Анне. Если она уцелела в катастрофе, то почему не ей поручили забрать картину?

Тина, сидя в своем кабинете, слышала весь разговор Фенстона с Рут Пэриш по параллельному телефону. Она выключила телефон, но оставила изображение на маленьком экране, прикрепленном к краю письменного стола. Это позволяло ей видеть все, что происходит в кабинете председателя. Фенстон об этом не знал — но ведь и не спрашивал. Ему бы и в голову не пришло самому пойти к ней в кабинет, когда можно было вызвать ее к себе простым нажатием кнопки. К ней мог войти Липман — без стука, как у него было принято, — но тогда она мгновенно отключит экран.

Липман, поступив на службу к Фенстону, не проявил к комнате секретарши никакого интереса. Тина ни словом не обмолвилась о своих технических новшествах, справедливо рассудив, что рано или поздно кто-нибудь их обнаружит, но к тому времени она, глядишь, соберет всю нужную информацию, чтобы устроить Фенстону веселую жизнь, повеселее той, что он устроил ей.

Фенстон нажал кнопку сбоку стола, Тина схватила блокнот и ручку и поспешила к нему в кабинет.

— Первым делом установите, сколько у меня осталось служащих, — приказал Фенстон. — Сообщите им наш новый адрес, чтобы они могли сразу же явиться на службу.

— К полудню все фамилии будут у вас на столе.

Все утро ушло у нее на то, чтобы связаться с работниками «Фенстон-банка». К полудню она выяснила, что уцелели тридцать четыре человека из сорока трех. Список из девяти фамилий сотрудников, что числились пропавшими без вести, то есть, скорее всего, погибли, она положила на стол Фенстону перед его уходом на ленч.

Анна Петреску была в этом списке шестой.

На такси, автобусом, пешком и опять на такси — Анна наконец добралась до 11-го причала, где бесконечная очередь терпеливо дожидалась парома. Полицейские придирчиво изучали документы у всех покидающих Манхэттен. Анна оказалась в начале очереди только к часу дня.

— Зачем вам в Нью-Джерси? — спросил ее полицейский.

— У меня в Северной башне без вести пропала подруга, — ответила Анна и, помолчав, добавила: — В этот день я решила побыть с ее родителями.

— Очень жаль, мэм, — сказал полицейский. — Надеюсь, она отыщется.

— Спасибо, — проговорила Анна и, подхватив свои вещи, устремилась вверх по сходням.

— Первые рейсы вылетят из Нью-Йорка не раньше чем через пару дней, — сообщила Тина.

— Личные самолеты тоже? — спросил Фенстон.

— Все без исключения, — заверила она. — Я пытаюсь включить вас в приоритетный, как пишут газеты, список.

— У нас есть знакомые в аэропорту Кеннеди? — осведомился Фенстон у Липмана.

— И не один. Только все теперь ищут там знакомых.

— Так познакомьтесь с кем-нибудь поближе, — распорядился Фенстон. И добавил: — Люди всегда о чем-нибудь мечтают.

— Я готова взять любую из ваших машин, — сказала Анна.

— В настоящий момент у нас нет свободных машин, — ответил администратор прокатного агентства «Счастливая поездка», усталый молодой человек по имени Хэнк, как гласила его пластиковая карточка. Анна не смогла скрыть разочарования.

— Но если вас устроит фургон… — отважился предложить Хэнк. — Конечно, не последней модели, но если вам позарез…

— Беру, — сразу согласилась Анна: за ней тянулась длинная очередь желающих арендовать машину.

Хэнк вытащил формуляр в трех экземплярах, Анна подтолкнула ему по стойке водительские права, которые он приобщил к ее паспорту.

— На какой срок вам понадобится машина? — спросил он.

— На день, может, на два. Я оставлю ее на парковке аэропорта Торонто.

Хэнк повернул формуляр нижним краем к Анне, чтобы та подписала.

— Шестьдесят долларов за прокат и двести — залог.

Анна хмуро вручила ему двести шестьдесят долларов.

— Мне также нужна ваша кредитная карточка.

Анна выложила на стойку еще сто долларов. Она впервые в жизни попыталась дать взятку. Удачно. Хэнк спрятал деньги в карман.

— Белый фургон на тридцать третьей стоянке, — сказал он, передавая ей ключ.

Как только Анна вышла на стоянку, она сразу поняла, почему этот фургон остался последним. Устроив в салоне чемодан и ноутбук, она посмотрела на приборный щиток. 158 674 километров пробега. Срок жизни этого старичка подходил к концу. 650 километров до границы могли стать для него роковыми.

Анна осторожно выехала со стоянки задним ходом и принялась высматривать указатель на Джерсийскую скоростную магистраль.

— Вы были правы, шеф, — сказал Джо, — Петреску уехала из Нью-Йорка и держит путь в аэропорт Торонто.

— В машине или на поезде?

— В фургоне, — ответил Джо. — Я успел прицепить ей на задний бампер маячок, так что мы сможем следить за ее передвижениями и днем и ночью.

— Проконтролируйте, чтобы в аэропорту ее обязательно ждал агент.

— Он должен мне сообщить, куда она вылетает.

— Она летит в Лондон, — сказал Джек.

— Что слышно из аэропорта? — спросил Фенстон после ленча.

— Завтра разрешат несколько вылетов, — ответил Липман. — Отбывающим дипломатам и лицам, нуждающимся в срочной госпитализации. Но мне удалось получить разрешение на вылет утром в пятницу. Один человек не смог отказаться от нового «форда-мустанга».

— Я бы на его месте захотел «кадиллак».

К половине четвертого Анна была уже в пригороде Скрантона, однако пока она решила не останавливаться. Если к семи вечера получится добраться до Буффало, то тогда можно будет отдохнуть.

Она посмотрела в зеркало заднего вида и вдруг поймала себя на мысли, что понимает теперь, каково это — чувствовать себя удирающим преступником. Кредитной карточкой пользоваться нельзя, сотовым телефоном тоже, да еще и все время приходится искать за собой хвост. Ей хотелось снова оказаться в Нью-Йорке, среди друзей и знакомых, и заняться любимым делом. Она еще не научилась думать как преступница.

Липман появился у Тины без предупреждения. Она мигом выключила экран.

— Вы ведь были подругой Анны Петреску? — спросил он в лоб.

— Да, мы с ней дружим.

— Дружите или дружили?

— Дружили, — быстро поправилась Тина.

— Значит, вам она не давала о себе знать?

— Дала бы — я бы ее вычеркнула из списка пропавших.

— Вычеркнули бы? — переспросил Липман.

— Да, вычеркнула бы, — ответила Тина, посмотрев на него в упор. — Так что будьте добры сообщить мне, если она выйдет с вами на связь.

Липман скривился и вышел.

Анна выпила уже несколько чашек кофе, но ее все равно одолевала сонливость. «Устали? — Передохните», — советовал придорожный щит. Анне захотелось спать еще сильнее. Впереди она увидела съезд на стоянку. Она бросила взгляд на часы на щитке: начало двенадцатого. Можно подремать пару часов и потом возобновить поездку. В конце-то концов, выспаться удастся и в самолете.

Анна проехала в дальний угол стоянки и припарковалась за громадным трейлером. Лишний раз убедившись в том, что все дверцы фургона на запоре, она перебралась на заднее сиденье и устроилась, положив ноутбук под голову вместо подушки. Ей было чудовищно неудобно, но уже через пару минут она крепко заснула.

— Мне никак не дает покоя Петреску, — сказал Липман.

— Боитесь мертвецов? — съязвил Фенстон.

— Я в ее смерти совершенно не уверен.

— Но как она могла уцелеть? — возразил Фенстон, поглядев через окно на руины Всемирного торгового центра.

— Мы-то спаслись, так почему бы не спастись и ей? В конце концов, вы рассчитали ее за десять минут до катастрофы.

— Стедмен считает, что она погибла.

— Но Стедмен цел и невредим, — напомнил Липман.

— Ладно, пусть Петреску уцелела, никакой угрозы она для нас не представляет, — сказал Фенстон. — Виктории Уэнтворт нет в живых.

— Однако Петреску это может устроить так же, как и нас.

— Хорошо, сделаем так, чтобы ее это не устроило.

Громкие повторяющиеся удары вырвали Анну из глубокого сна. Она протерла глаза и посмотрела в лобовое стекло. Какой-то мужик с пивным брюхом молотил кулаком по фургону. В другой руке у него была жестянка с пивом. Анна собралась уже завопить, как тут до нее дошло, что кто-то пытается открыть заднюю дверь машины. Ледяной душ — и тот не смог бы быстрее привести ее в чувство.

Анна бросилась на водительское сиденье и повернула ключ зажигания. Глянув в боковое зеркало, она с ужасом увидела, что с другой стороны фургона стоит еще один сорокатонный трейлер и у нее почти не осталось места для выезда. Она нажала на клаксон, но мужик с пивом взгромоздился ей на капот и осклабился, обнажив беззубые десны. У Анны перехватило дыхание. Мужик тем временем начал лизать лобовое стекло, а его приятель все пытался открыть заднюю дверцу. Машина наконец завелась.

Анна крутанула руль, пытаясь выехать, однако места между трейлерами было слишком мало. Чтобы подать машину вперед или назад, ей оставили в общей сложности около метра. Она подала назад — второй мужик отскочил в сторону. Анна включила первую скорость, фургон дернулся вперед, и мужик с пузом соскользнул с глухим ударом на землю. Анна дала задний ход и с ужасом увидела, как он цепляется руками за капот, пытаясь подняться. Он встал на ноги, шагнул, шатаясь, вперед, показал Анне опущенный большой палец и пошел к своему трейлеру, крикнув приятелю:

— Я двину первый.

Его товарищ забрался в свою кабину.

За долю секунды Анна поняла, что ей уготована роль начинки в задуманном ими сандвиче. Она нажала на газ, и фургон въехал в тот трейлер, который стоял позади, переключилась на первую скорость и нажала на газ снова. На этот раз она врезалась во второй трейлер и лишилась переднего бампера. Тут на фургон наехал первый трейлер и сорвал задний бампер. Фургон с силой вытолкнуло из клещей, он совершил поворот на триста шестьдесят градусов и остановился. В зеркале Анна увидела, как трейлеры, не успев затормозить, врезались друг в друга.

Набрав скорость, Анна выскочила на шоссе. Там она принялась жать на педаль газа, пока не ощутила под подошвой пол машины. Она твердо решила выяснить, на что способен фургон. Оказалось — на сто десять километров в час. Промчавшись больше часа, Анна наконец пришла в себя и перестала каждую минуту коситься в боковое зеркало.

Еще через час, когда сквозь облака начали пробиваться первые лучи утреннего солнца, ей даже захотелось есть, и она решила завернуть в придорожное кафе позавтракать. Поставив машину, она вошла, села, внимательно изучила меню и заказала яичницу с ветчиной, сосиски, оладьи и кофе.

За едой Анна сверилась с картой. По ее подсчетам, она уже проехала больше шестисот километров, однако до канадской границы оставалось не меньше восьмидесяти. Ее часы показывали без пяти восемь утра.

Оставив на столике деньги, Анна прошла в другой конец кафе, где висел телефон-автомат, и набрала код Нью-Йорка.

В вестибюль вошел незнакомец. Сэм из-за стойки поднял на него взгляд. Высокий мужчина, среднего возраста, в дорогом, но изрядно поношенном костюме.

— Доброе утро, — поздоровался Сэм.

— Доброе утро, — ответил мужчина. — Я из службы иммиграции. Мы уточняем сведения о людях, которые после атаки террористов во вторник числятся пропавшими без вести и, скорее всего, погибли.

— Вас интересует кто-то конкретно? — спросил Сэм.

— Да, — ответил мужчина, поставил на стойку портфель, извлек из него листок с колонкой фамилий и провел по нему пальцем сверху вниз. — Анна Петреску. По нашим данным, она проживала по этому адресу.

— Последний раз я ее видел, когда она ушла на службу утром во вторник, хотя о ней после этого спрашивали несколько человек, а одна из подруг забрала кое-какие ее личные вещи.

— Что именно забрала?

— Не знаю. Я просто узнал чемодан.

— Вам известна ее фамилия? Мать Анны очень тревожится.

— Нет, неизвестна, — признался Сэм.

— Вы бы узнали ее на фотографии?

— Может быть.

Мужчина снова открыл портфель и вытащил фотографию. Сэм посмотрел и сказал:

— Да, это она. Симпатичная девушка, но куда ей до Анны. Анна была красавица.

— Доброе утро, сэр. Я агент Робертс.

— Доброе утро, агент Робертс, — ответил Джек, откинувшись на спинку кресла. — Что хотели доложить?

— Я на стоянке где-то между Нью-Йорком и канадской границей.

— А что вы там делаете, агент Робертс?

— Держу в руках бампер.

— Попробую угадать, — сказал Джек. — Бампер от белого фургона, который вела подозреваемая.

— Да, сэр.

— А где сам фургон? — спросил Джек.

— Не знаю, сэр. Должен признаться, сэр, пока подозреваемая спала, я заснул тоже, а когда проснулся, фургона не было, остался от него один бампер с приемником GPS.

— Значит, она или очень умна, или побывала в аварии.

— Согласен, сэр. Что, по-вашему, мне теперь делать?

— Наниматься в ЦРУ, — сказал Джек.

— Привет, это Винсент, есть новости?

— Угу. Рут Пэриш заперла картину в хранилище на таможне Хитроу.

— Значит, мне придется туда проникнуть, — сказала Анна.

— Это может оказаться не так-то легко, — возразила Тина. — Липман вылетает за картиной рано утром, у тебя в запасе всего двадцать четыре часа. — Она подумала и добавила: — У тебя есть еще одна проблема. Липман не верит, что ты погибла.

— С чего он это взял?

— Не знаю, но он все время о тебе спрашивает.

Тина повесила трубку. Анна почувствовала, как на лбу у нее выступила испарина. Она проверила: разговор длился тридцать две секунды.

— Наш «друг» в аэропорту Кеннеди подтвердил вылет в семь двадцать утра, — сообщил Липман. — Но Тину я в известность не поставил.

— Почему? — спросил Фенстон.

— Швейцар в доме Петреску видел, как похожая по описанию на Тину женщина выходила из здания с чемоданом Анны.

Фенстон нахмурился:

— Но из этого следует…

— Вы хотите, чтобы я что-нибудь сделал?

— Что вы имеете в виду? — спросил Фенстон.

— Для начала — устроить прослушку домашнего телефона Тины. Если Петреску с ней на связи, мы будем знать, что она задумывает.

Фенстон не ответил, но его молчание всегда было для Липмана знаком согласия.

«До канадской границы — шесть километров», — объявил указатель. Анна улыбнулась, но за следующим поворотом ее улыбка мигом увяла — ей пришлось остановиться в конце колонны машин, тянувшейся насколько хватало взгляда.

За двадцать минут ее фургон проехал всего сто метров, поравнявшись с заправочной станцией. Анну это решительно не устраивало — она развернулась, пересекла дорогу, проехала мимо бензоколонок и остановилась у дерева за большим щитом с надписью «Автомойка». Вытащила из багажника вещи и пешком пустилась в шестикилометровый путь до границы.

— Я так вам сочувствую, голубушка, — заявил Арнольд Симпсон, глянув через стол на Арабеллу Уэнтворт. Он благосклонно улыбнулся клиентке и положил руки на стол, словно предлагая ей вместе помолиться.

— Не могли бы вы, как наш семейный адвокат, — сказала Арабелла, открыв папку у себя на коленях, — объяснить мне, каким образом мой отец и Виктория умудрились за столь короткое время наделать таких огромных долгов?

Симпсон на миг лишился дара речи и принялся перебирать разложенные на столе папки.

— Ага, вот оно, — наконец произнес он, открывая одну из них. — Когда ваш отец стал важной фигурой у Ллойда в 1971 году, он подписался на акции нескольких синдикатов, оформив имение в качестве дополнительного обеспечения. Многие годы индустрия страхования приносила солидную прибыль, и ваш отец имел высокий доход. — Симпсон провел пальцем вниз по колонке цифр. — Признаюсь, я, как и многие, не предвидел такой невероятной череды неудачных лет.

— И что случилось с акциями и ценными бумагами нашей семьи?

— Они оказались в числе первых активов, которые вашему отцу пришлось ликвидировать, чтобы иметь на текущем счете активное сальдо. На самом деле к моменту его кончины он задолжал банку порядка десяти миллионов фунтов.

— И каким же образом, хотелось бы знать, Виктория, имея вас своим главным консультантом, умудрилась менее чем за год удвоить долг?

— Не по моей вине, — отрезал Симпсон. — Адресуйте ваш гнев налоговому инспектору, ведь он, как Шейлок, всегда требует свой фунт мяса. С любого имущества при наследовании, не отходящего супруге или супругу, казначейство берет сорок процентов стоимости. Правда, мне удалось договориться с инспекторами об одиннадцати миллионах фунтов, и тогда это, видимо, вполне устроило леди Викторию.

— Моя сестра была наивной старой девой, она без отца и из дома не выходила, — сказала Арабелла, — но вы тем не менее позволили ей подписать договор с «Фенстон-банком», который заведомо увеличивал сумму долга.

— В противном случае поместье пришлось бы выставить на продажу.

— Нет, не пришлось бы, — возразила Арабелла. — Мне хватило одного телефонного звонка в «Кристис», чтобы выяснить: если выставить семейного Ван Гога на аукцион, за него дадут больше тридцати миллионов фунтов.

— Но ваш отец никогда бы не согласился продать Ван Гога.

— Совершенно очевидно, что вы не читали договор. Мало того, что сестра согласилась выплачивать шестнадцать сложных процентов, так вы еще и позволили ей отдать им Ван Гога в дополнительное обеспечение. А в случае спора любое решение подлежит утверждению в одном из нью-йоркских судов.

— Я уверен, — начал Симпсон, — что смогу завершить…

— Я вам скажу, что именно вы сможете завершить, — произнесла Арабелла, поднимаясь со стула. — Упаковать все папки с документами по поместью Уэнтворт и отправить их в Уэнтворт-Холл. — Она глянула сверху вниз на адвоката. — Вместе с последним счетом, — добавила она, посмотрев на наручные часы, — за один час вашей бесценной консультации.

Анна шагала по дороге и тащила за собой чемодан на колесиках. Сумка с ноутбуком висела у нее на левом плече, она ловила на себе удивленные взгляды людей, сидевших в машинах. Она отводила глаза и, добравшись до белой черты, встала в очередь.

Двое дежурных инспекторов сидели в своих «стаканах» и ревностнее, чем обычно, изучали бумаги пересекавших границу. Наконец тот, что был помоложе, позвал ее и взял документы.

Он с любопытством уставился на нее, видимо, задаваясь вопросом, сколько же она так прошла с вещами.

— Какова цель вашей поездки в Канаду?

— Участвую в художественном семинаре в Университете Макгилла. Я пишу докторскую диссертацию по творчеству прерафаэлитов.

— Кто из них вас особенно интересует? — небрежно спросил инспектор.

— Россетти, Холмен Хант и Моррис.

— Кто ведет семинар?

Анна покраснела.

— Э-э, Верн Суонсон, из Йельского университета, — ответила она, надеясь, что инспектор не слыхал о самом крупном специалисте в этой области.

— Прекрасно, значит, у меня будет шанс с ним познакомиться. Если он едет из Нью-Хейвена, то сможет пересечь границу только здесь, ведь авиарейсы в Штаты и из Штатов отменены.

Анна не нашлась с ответом.

— Я учился в Макгилле, — улыбнулся молодой человек, возвращая Анне паспорт. — Мы все переживаем катастрофу в Нью-Йорке.

— Спасибо, — ответила Анна и перешла границу.

Автобус компании «Грейхаунд» выехал из Ниагара-Фолс в три часа. Через два часа он остановился на западном берегу озера Онтарио. Анна первой выбралась из автобуса и сразу же поймала такси. Времени, чтобы разглядывать вдалеке небоскребы Торонто, у нее не было.

— Пожалуйста, в аэропорт, и как можно скорее.

Двадцать семь километров до Международного аэропорта имени Лестера Б. Пирсона такси одолело за двадцать пять минут. Анна расплатилась и поспешила в третий терминал. Она подняла глаза на электронное табло.

Только что завершилась посадка на последний рейс в Хитроу. Анна выругалась и пробежала взглядом по колонке оставшихся вылетов: Тель-Авив, Бангкок, Сидней, Амстердам.

Амстердам — то, что надо, подумала она. Рейс КЛ692, выход номер В31, идет посадка.

— Она летит в Амстердам, — сообщил Джо.

— В Амстердам? — переспросил Джек, нервно постукивая пальцами по столешнице.

— Да, не успела на последний рейс в Хитроу. Там у нас уже дежурит агент. Отправить агентов еще куда-нибудь?

— Да, в Гатвик и Стэнстед.

— Самолет Фенстона получил разрешение вылететь из аэропорта Кеннеди в семь двадцать завтра утром. Летит один Карл Липман.

— Видимо, планируют встречу. Свяжитесь с агентом Красанти в нашем лондонском посольстве и попросите направить дополнительных агентов во все три аэропорта.

9/14

Липман проснулся задолго до того, как за ним приехал лимузин. В такой день он не мог позволить себе как следует отоспаться. Он вылез из постели и направился в ванную. Приняв душ и побрившись, завтрак он готовить не стал — стюардесса фенстоновского самолета принесет ему кофе и круассаны. Кто бы из обитателей этого убогого дома мог подумать, что через пару часов он будет лететь в Лондон на «Гольфстриме V»?

Он подошел к полупустому стенному шкафу, выбрал свой самый новый костюм и, поглядывая за окно в ожидании машины, начал одеваться. Его крохотная квартирка мало чем отличалась от камеры, в которой он провел четыре года. Он увидел, как лимузин остановился перед парадным входом. Смотрелся он здесь неуместно.

Липман устроился на заднем сиденье, не перемолвившись и словом с водителем. Он знал, что в этом деле является всего лишь курьером, хотя доверенный ему груз — одна из самых дорогих картин на свете. Он презирал Фенстона, который никогда не держал его за равного.

Десять с лишним лет тупой иммигрант из Бухареста у него на глазах карабкался по лестнице богатства и общественного положения — и он, Липман, поддерживал для него эту лестницу. Но все могло перемениться в мгновение ока. Стоило этой женщине хоть раз ошибиться — и они бы поменялись ролями. Фенстон угодил бы за решетку, а он стал бы владельцем состояния, историю которого отследить невозможно.

Тина положила трубку параллельного телефона.

Самолет с Липманом на борту вылетел из аэропорта Кеннеди без опоздания. Тина понимала, что Анна опережает его всего на несколько часов, да и то если она уже в Лондоне.

Тина представила, как Липман, с его словно приклеенной кривой улыбкой, по возвращении в Нью-Йорк передает председателю Ван Гога.

Первый самолет до Гатвика вылетал из Скипхола в десять. Анна купила билет в кассе «Британских авиалиний» и ожидала посадки в «Кафе Неро» за чашечкой кофе.

Через тридцать пять минут самолет, оставив позади Ла-Манш, приземлился в Гатвике. Анна ступила на английскую землю, хорошо помня о том, что Липман приземлится в Хитроу всего через несколько часов. Пройдя через паспортный контроль и забрав багаж, она встала в очередь к стойке фирмы по прокату машин.

Она не видела, как со вкусом одетый молодой человек, который топтался в магазине беспошлинной торговли, прошептал в сотовый телефон:

— Приземлилась. Я у нее на хвосте.

Оформив прокат, Анна через сорок минут въехала в ворота Уэнтворт-Холла. Громадину — как называла Виктория свой дом — построил в 1697 году сэр Джон Ванбру, который впоследствии возвел замок Хоуард и Бленхеймский дворец.

Могучие дубы, ровесники дома, сопровождали Анну на подъездной аллее к дому. Она миновала искусственное озеро, два теннисных корта и лужайку для игры в крокет, расцвеченную первыми осенними листьями. За поворотом взгляду открылся величественный дом, окруженный тысячами гектаров зеленых угодий.

Однажды Виктория сказала Анне, что в доме шестьдесят семь комнат, из них четырнадцать — для гостей. Спальня, которую ей тогда предоставили, — комната Ван Гога — была размером с ее нью-йоркскую квартиру.

Притормозив, Анна заметила, что флаг с фамильным гербом, развевающийся над восточной башней, приспущен до середины флагштока. Она вышла из машины и направилась к дому, задаваясь вопросом, кто из многочисленных пожилых родственников Виктории скончался.

Тяжелая дубовая дверь отворилась еще до того, как Анна ступила на верхнюю ступеньку крыльца.

— Доброе утро, мадам, — звучно произнес дворецкий. — Чем могу служить?

Это же я, Эндрюс, хотела сказать Анна, удивленная его официальным тоном: когда она тут гостила, он был само дружелюбие.

— Мне нужно срочно поговорить с леди Викторией.

— Боюсь, это невозможно, — ответил Эндрюс, — но я осведомлюсь у ее светлости, сможет ли она вас принять. Соблаговолите подождать здесь, пока я выясню.

Что он хотел сказать — это невозможно, но я осведомлюсь у ее светлости?..

Дожидаясь в холле, Анна подняла глаза на портрет Кэтрин, леди Уэнтворт, кисти Гейнсборо. Затем перевела взгляд на «Актеона, победившего в беге» кисти Стаббса. Если Виктория последует совету Анны, то сможет спасти остальные картины.

Дворецкий возвратился все той же мерной поступью.

— Ее светлость вас примет, если вы соблаговолите пройти к ней в гостиную, — сообщил он, отвесил Анне легкий поклон и пригласил следовать за собой.

Виктория Уэнтворт сидела на диване, опустив голову, на ней было черное траурное платье. Анну удивило, что та не поздоровалась с ней так тепло, как обычно. Виктория подняла глаза, и в это самое мгновение Анна поняла, почему был приспущен фамильный флаг. На Анну смотрела не Виктория. Ледяным взглядом ее встречала сестра Виктории, Арабелла Уэнтворт. Анна постаралась свыкнуться с мыслью, что уже никогда не увидит Викторию Уэнтворт.

— Не желаете чашечку чая, доктор Петреску? — холодно произнесла Арабелла.

— Нет, спасибо, — ответила Анна. Зеркальное подобие Виктории продолжало сидеть на диване. — Можно спросить, как умерла Виктория?

— Я думала, вам это известно, — сухо заметила Арабелла.

— Не понимаю, что вы хотите сказать.

— Разве вы приехали не за тем, чтобы забрать остатки фамильных ценностей?

— Я приехала предупредить Викторию, чтоб она не отдавала Ван Гога, прежде чем я получу возможность…

— Картину уже увезли, — сказала Арабелла. — У них даже не хватило такта сделать это после похорон.

— Я пыталась дозвониться, но номер не указан в телефонной книге, — пробормотала Анна. — Я послала Виктории мое заключение с рекомендациями о…

— Да, я прочитала ваше заключение. Но мой новый поверенный уже предупредил, что решение вопроса о поместье может занять годы, а к тому времени мы успеем все потерять.

— Во вторник меня уволили за то, что я послала Виктории заключение.

— Виктория прочла заключение и написала мне письмо, подтверждающее, что собирается принять ваш совет, но это было до ее ужасной смерти.

— Как она умерла? — снова спросила Анна.

— Ее подло и трусливо убили, — ответила Арабелла. — Мистер Фенстон, несомненно, сообщит вам подробности.

Анна опустила голову:

— Мне очень жаль. Я не знала. Вы должны мне поверить.

Арабелла встала и подошла к окну. Какое-то время она молча стояла, глядя на газон, затем обернулась и увидела, что Анну бьет дрожь.

— Я вам верю, — сказала она наконец. — Сперва я думала, что этот зловещий фарс — ваших рук дело. Теперь я вижу, что ошибалась. Но, к сожалению, слишком поздно. Мы бессильны что-либо предпринять.

— Я бы так не сказала, — возразила Анна, решительно глядя на Арабеллу. — Но если я буду действовать, я должна вас просить доверять мне так же, как доверяла Виктория.

— Что вы имеете в виду под словом «доверять»?

— Дайте мне шанс доказать, что я не имею отношения к смерти вашей сестры. Позвольте вернуть вам Ван Гога. Картина должна находиться еще в Англии, а то бы Фенстон не послал за ней некоего мистера Липмана. Через несколько часов тот приземлится в Хитроу.

— Но даже если вам удастся завладеть картиной, как это разрешит проблему?

Анна стала излагать свой план в общих чертах и с удовольствием отметила, что Арабелла время от времени одобрительно кивает. Она закончила словами:

— Мне требуется ваша поддержка, в противном случае мой замысел может довести меня до ареста.

Арабелла помолчала, а потом сказала:

— Вы смелая молодая женщина и, быть может, сами не понимаете, насколько смелая. Но раз вы не боитесь идти на такой страшный риск, то и я не побоюсь. Я с вами до конца.

Анна улыбнулась:

— Тогда скажите, кто забрал Ван Гога.

Арабелла поднялась с дивана, пересекла комнату, взяла с бюро визитную карточку и прочитала вслух:

— Рут Пэриш из «Хранилища искусств».

— Так я и думала, — заметила Анна. — Уезжаю сию секунду.

Она шагнула к Арабелле и протянула ей руку, но та уклонилась от рукопожатия и вместо этого крепко обняла Анну.

— Я готова на все, лишь бы отомстить за смерть сестры…

— На все?

— На все, — повторила Арабелла.

— Когда Северная башня обрушилась, все документы по займу Виктории сгинули, в том числе оригинал…

— Можете не объяснять, — сказала Арабелла.

Анна возвращалась по шоссе М25, выглядывая указатель на Хитроу. Она бросила взгляд на часы: почти два, звонить Тине бессмысленно, та уже на своем рабочем месте. Но если существовал хоть малейший шанс на успех, ей требовалось сделать другой звонок.

Проезжая через деревню Уэнтворт, она попыталась вспомнить паб, где Виктория угощала ее ужином. Увидев знакомый флаг с гербом, бьющийся на ветру и тоже приспущенный до середины флагштока, Анна свернула к пабу «Герб Уэнтворта» и припарковалась. Она прошла мимо конторки метрдотеля прямо в бар.

— Можно воспользоваться вашим телефоном? — спросила она барменшу. — Мне нужно позвонить.

— Конечно, милочка. Он справа от вас.

Она набрала знакомый номер. После второго гудка голос ответил:

— Добрый день, вы позвонили в «Сотбис», Марк Полтимор у телефона.

— Марк, это Анна, Анна Петреску.

— Анна, какая приятная неожиданность. Мы все из-за вас переживали. Где вы были во вторник?

— В Амстердаме.

— Слава богу! Страшная история. А Фенстон?

— В башне его тогда не было, поэтому я и звоню. Ему нужно оценить у вас холст Ван Гога.

— Атрибуция или цена? — спросил Марк. — Ведь в вопросах атрибуции я склоняю голову перед вашими несравненными знаниями.

— Мне бы хотелось иметь еще одну оценку ее коммерческой стоимости.

— Нам эта картина известна?

— «Автопортрет с перевязанным ухом».

— Уэнтвортский «Автопортрет»? — уточнил Марк. — Вы можете привезти полотно для осмотра?

— Я бы с радостью, но у меня нет достаточно безопасного транспорта. Я надеялась на вашу помощь.

— Где сейчас картина?

— На таможенном складе в Хитроу.

— Хорошо. Мы каждый день что-нибудь забираем в Хитроу. Завтра во второй половине дня вас устроит?

— Если можно, лучше сегодня. Вы же знаете моего босса.

— Тогда подождите, я только выясню, там ли еще наши сотрудники. — На минуту трубка замолкла, потом опять раздался голос Марка: — Вам повезло. Наш заведующий хранилищем должен кое-что получить для нас около четырех.

— Не могли бы они позвонить Рут Пэриш до того, как машина прибудет на место?

— Конечно. Я всегда хотел посмотреть на уэнтвортский «Автопортрет».

Анна положила трубку на рычаг, ужаснувшись тому, как легко научилась врать.

Она выехала обратно на шоссе, раздумывая, застанет ли Рут Пэриш на месте. Знает ли Рут, что Анну уволили? Не сообщил ли ей Фенстон, что Анна погибла? Анна так глубоко задумалась, что едва не пропустила съезд на Хитроу.

Она повела машину к грузовым складам по ту сторону Окружной южной дороги и припарковалась на стоянке прямо перед офисом «Хранилища искусств». Анна попыталась взять себя в руки. Чего бы проще — взять и уехать? Зачем она встряла в это дело, зачем рисковала своей жизнью? Но тут она вспомнила про Викторию и про то, что невольно способствовала ее гибели.

— Пошевеливайся, женщина, — наконец сказала она себе вслух и открыла дверцу. Набрала полные легкие воздуха, решительно прошагала по тротуару, толкнула вращающиеся двери и очутилась в приемной.

— Рут на месте? — спросила она бодро.

— Нет, — ответила секретарша, — но должна быть с минуты на минуту.

— Тогда я подожду, — сказала Анна с улыбкой, присела и взяла со столика «Ньюсуик».

Наконец в три часа двадцать две минуты появилась Рут.

— Мне звонили? — спросила она секретаршу.

— Нет, но вас ожидает дама.

Рут повернулась, и Анна затаила дыхание.

— Анна! — воскликнула Рут. — Как я рада вас видеть. — (Первый барьер взят!) — Я задавалась вопросом, будете ли вы вести это дело после нью-йоркской трагедии. — (Взят второй барьер.) — Тем более ваш босс уведомил, что картину заберет мистер Липман. — (Взят третий барьер.) — Вы бледноваты, — продолжала Рут. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Чувствую я себя прекрасно, — ответила Анна, с трудом одолевая четвертый барьер, но удерживаясь при том на ногах.

— Где вы были одиннадцатого? Я хотела спросить у мистера Фенстона, но ведь он не дает и слова вставить.

— Страховала одну продажу в Амстердаме, но вчера вечером позвонил Карл Липман и попросил прилететь в Лондон, чтобы проверить, как идут дела.

— Для него все давно подготовлено, — раздраженно заметила Рут, — но мы съездим на склад, чтоб вы увидели все собственными глазами.

Они подошли к «рейндж-роверу» Рут, и Анна забралась на пассажирское сиденье.

— Жуткая история с леди Викторией, — заметила Рут. Она развернула автомобиль и поехала к южному концу грузового терминала. — Газеты упиваются убийством — таинственный убийца, горло перерезано кухонным ножом. Полиция, однако, до сих пор никого не задержала.

Рут остановилась у безликого бетонного здания, в котором Анне несколько раз уже доводилось бывать. Она бросила взгляд на часы: без двадцати четыре. Рут предъявила охраннику пропуск, и тот открыл им восьмимиллиметровую стальную дверь. Длинный серый коридор с бетонными стенами напоминал бомбоубежище. У второй двери Рут набрала шестизначный цифровой код. Потянула на себя тяжелую дверь, и они очутились в квадратной бетонной комнате. На деревянных полках лежали ярко-красные упаковочные футляры «Хранилища искусств». Рут сверилась с описью, пересекла помещение и постучала пальцем по футляру с приклеенной на каждом углу цифрой 47.

Анна подошла и тоже сверилась с описью: № 47, Винсент Ван Гог, «Автопортрет с перевязанным ухом», 61x46 см.

— Похоже, все в порядке, — сказала она.

В проеме двери появился охранник:

— Простите за беспокойство, миссис Пэриш, но из «Сотбис» приехали два охранника, говорят, что им поручили забрать Ван Гога для оценки.

— Вам что-нибудь об этом известно? — спросила Рут Анну.

— Еще бы. Фенстон поручил мне перед отправкой оценить Ван Гога для страховки. У Марка Полтимора это займет не больше часа, и «Сотбис» сразу вернут картину.

— Мистер Липман об этом ничего не сказал в электронном письме.

— Честно говоря, — сказала Анна, — мистер Липман так далек от искусства, что не отличит Ван Гога от Ван Моррисона. — Она сделала паузу и добавила: — Вы можете позвонить Фенстону и спросить его.

— Чтобы он еще раз мне голову оторвал? — возразила Рут. — Нет уж, спасибо. Лучше я положусь на ваше слово. Как я понимаю, вы заберете картину под свою ответственность и распишетесь в получении?

— Разумеется.

Охранник снял футляр с полки и вынес к бронированному фургону «Сотбис».

— Распишитесь вот здесь, — попросил водитель.

Анна подошла и поставила свою подпись под документом о передаче картины.

— Лучше бы вернуть ее до прилета Липмана, — сказала Рут. — Ни к чему мне раздражать этого человека.

— Вам было бы спокойнее, если б я тоже поехала в «Сотбис»? — спросила Анна. — Возможно, так дело пойдет быстрей.

— Вы не возражаете? — обрадовалась Рут.

— В данных обстоятельствах это будет разумно, — сказала Анна, залезла в фургон и устроилась рядом с водителем.

Рут помахала ей вслед. Фургон миновал ворота и влился в поток машин, бегущий к вечернему Лондону.

Служебный «Гольфстрим V» Брайса Фенстона приземлился в Хитроу в 19.22. Рут ждала на площадке перед ангаром. Она заранее предупредила таможню, так что с оформлением документов можно было закончить сразу по возвращении Анны.

В течение последнего часа Рут все чаще поглядывала на главные ворота, с нетерпением ожидая появления бронированного фургона. Она позвонила в «Сотбис» и узнала, что картина доставлена в целости и сохранности, но это было два с лишним часа назад.

Карл Липман сошел по трапу на землю и поздоровался с Рут за руку. Они уселись на заднее сиденье принадлежащего аэропорту лимузина, чтобы отправиться в ресторан.

— Есть сложности? — сразу спросил он.

— По-моему, нет, — ответила Рут, когда лимузин остановился. — Мы выполнили ваши указания целиком и полностью. Начнем погрузку, как только завершится заправка, это не должно занять более часа.

— Рад слышать, — заметил Липман, толкнув вращающиеся двери. — Мы зарезервировали вылет на половину девятого.

— Тогда, пожалуй, я лучше оставлю вас здесь, а сама прослежу за оформлением документов в аэропорту. Как только картина окажется на борту, я вам сообщу.

Липман кивнул и опустился в кресло. Рут повернулась, чтобы уйти.

— Не желаете чего-нибудь выпить, сэр? — спросил бармен.

— Шотландского виски со льдом, — заказал Липман и принялся изучать меню.

Подойдя к двери, Рут обернулась со словами:

— Когда Анна вернется, не могли бы вы ей сказать, что я на таможне?

— Анна?! — воскликнул Липман, вскакивая из кресла.

— Да, она провела здесь несколько часов после полудня.

— Чем она занималась? — Липман надвигался на Рут.

— Перепроверяла декларацию, — ответила Рут, пытаясь говорить как можно спокойнее, — и следила за исполнением распоряжений мистера Фенстона.

— Каких распоряжений? — рявкнул Липман.

— Отправить Ван Гога в «Сотбис» для оценки на предмет страховки.

— Председатель таких распоряжений не отдавал. Петреску была уволена три дня назад. С кем она имела дело в «Сотбис»?

— С Марком Полтимором, — ответила Рут и бросилась к телефону. Она быстро нашла нужный номер в компьютере.

— Марк?

Липман выхватил у нее трубку:

— Полтимор?

— Я слушаю.

— Меня зовут Липман. Я…

— Я знаю, кто вы такой, мистер Липман.

— Прекрасно. Как я понимаю, у вас находится наш Ван Гог.

— Точнее, находился, — ответил Марк, — пока доктор Петреску не сказала, что вы передумали и желаете, чтобы картину немедленно вернули в Хитроу и отправили в Нью-Йорк.

— И вы на это пошли? — повысил голос Липман.

— У нас не было выбора, мистер Липман. В конце концов, на сопроводительном документе стояла подпись доктора Петреску.

— Привет, это Винсент.

— Привет. Это правда, что я сейчас узнала?

— А что ты сейчас узнала?

— Что ты украла Ван Гога.

— В полицию сообщали?

— Нет, на это он не отважился. Он отправляет кого-то в Лондон, чтоб тебя выследить, но мне не удалось выяснить, кого именно.

— Возможно, меня уже не будет в Лондоне. Я еду домой.

— Картина в безопасности?

— Безопаснее не бывает.

— Прекрасно. Сегодня твои похороны, и он будет на отпевании.

Связь прервалась. На этот раз уложились в пятьдесят две секунды.

Анна повесила трубку, лучше, чем когда-либо, понимая, какой опасности подвергает Тину. Что предпримет Фенстон, если выяснит, что она неизменно опережает его на ход? Она подошла к стойке регистрации.

— Сдаете багаж? — спросила ее служащая. Анна подняла с тележки красный футляр и поставила на весы. Чемодан отправился следом.

— У вас большой перевес, мадам. Боюсь, вам придется доплатить тридцать два фунта.

Анна извлекла деньги из бумажника, а служащая тем временем прикрепила бирку к ее чемодану и шлепнула на футляр наклейку.

— Посадка минут через тридцать, выход номер сорок три, — сказала она, вручая билет с талоном, Анна направилась к выходу номер сорок три.

Кого бы ни послал Фенстон в Лондон следить за ней, этот человек приземлится, когда она уже давно будет в воздухе. Но Анна знала: стоит им внимательно прочитать ее заключение, как они вычислят, где в конце концов окажется картина. Ей просто требовалась уверенность, что в этом месте она будет раньше них. Но сначала нужно было сделать пару звонков. Первый — в агентство проката, чтобы забрали ее автомобиль у офиса «Хранилища искусств», второй — предупредить о своем возвращении — человеку, с которым она не общалась лет десять.

Анна заняла место в очереди на личный досмотр.

— Она направляется к выходу номер сорок три, — произнес голос. — 272-й рейс «Британских авиалиний» до Бухареста.

Фенстон растолкал чиновников и вылез в первый ряд, пока президент Буш и мэр Джулиани обменивались рукопожатиями с избранными, приглашенными на поминальную службу на нулевом уровне.

Он подождал, пока президентский вертолет поднимется в воздух, и присоединился к остальным скорбящим.

Грег Аббот. Келли Галликсон. Он вглядывался в лица родных и друзей, пришедших на службу.

Анна Петреску. Фенстон знал, что мать Анны живет в Румынии и на поминании присутствовать не сможет. Он гадал, кто из согбенных родственников может быть ее дядюшкой Джорджем из Иллинойса.

Ребекка Рейнджир. Он поглядел на Тину. У той в глазах стояли слезы.

Священник прочитал молитву и осенил всех крестом.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа, — произнес он.

— Аминь, — в один голос отозвались собравшиеся.

Тина глянула на Фенстона. Ни слезинки в глазах, стоит, переминается, как обычно, с ноги на ногу — видать, надоело ему. Пока люди здоровались, переговаривались и соболезновали, Фенстон, безо всяких церемоний, направился к парковке.

Тина не сводила с него глаз. Водитель распахнул перед ним дверь, Фенстон забрался в автомобиль и уселся рядом с какой-то женщиной, Тина ее раньше не видела. Водитель занял свое место, машина выехала на дорогу и скрылась из виду.

На женщине, сидевшей рядом с Фенстоном, был темный брючный костюм. Неизвестность была ее главным козырем. Она ни разу не приходила к Фенстону на работу или домой, хотя они знали друг друга больше двадцати лет. Она познакомилась с Нику Мунтяну, когда тот был посредником между президентом Николае Чаушеску и мафией.

Первейшей обязанностью Фенстона при правлении Чаушеску было переводить крупные суммы денег на счета в разные банки по всему свету — в вознаграждение верным прихвостням диктатора. Когда прихвостни переставали быть прихвостнями, сидевшая рядом с Фенстоном женщина их ликвидировала, а он перераспределял деньги с их счетов на счета других. Его профессией было отмывание денег. Ее профессией было устранять неугодных своим фирменным оружием — кухонным ножом.

В 1985 году Чаушеску решил отправить в Нью-Йорк своего личного банкира, чтобы тот открыл для него филиал. На четыре следующих года Фенстон потерял из виду сидевшую рядом женщину, но в 1989 году Чаушеску был арестован, осужден и казнен. Ольга Кранц этой участи избежала. Перебравшись через семь границ, она нелегально проникла в Америку и влилась в армию бесчисленных незаконных эмигрантов.

Фенстон первый раз увидел ее по телевизору, когда ей было четырнадцать лет и она представляла Румынию на чемпионате мира по гимнастике. Тогда ей досталось второе место, а первое заняла ее соотечественница Мара Молдовяну. Газеты предсказывали им золото и серебро на ближайших Олимпийских играх. К несчастью, Молдовяну трагически погибла — сорвалась с бревна, делая двойное сальто, и сломала шею. В эту минуту с ней в спортзале находилась только Ольга Кранц. Кранц поклялась завоевать золотую медаль в память о Молдовяну.

За несколько дней до формирования олимпийской команды Кранц растянула подколенное сухожилие. Ее имя быстро исчезло из газетных заголовков — обычная судьба спортсменов, получивших травму. Фенстон решил, что больше о ней не услышит, но как-то утром увидел, как она выходит из канцелярии Чаушеску. Он сразу узнал этот серо-стальной взгляд. Фенстон навел справки у осведомленных людей и выяснил, что Кранц стала начальником личной охраны Чаушеску. Главные обязанности — ломать кости тем, кто перечил диктатору. В совершенстве овладев этим искусством, она переключилась на работу с холодным оружием.

Чаушеску хорошо ей платил. Фенстон платил лучше. За двенадцать лет ее гонорар вырос до миллиона долларов.

Фенстон вытащил из портфеля папку и отдал Кранц. Та внимательно рассмотрела пять недавних фотоснимков Анны Петреску и спросила с сильным румынским акцентом:

— Где она сейчас?

— В Лондоне, — ответил Фенстон, вручив ей вторую папку.

Она извлекла из нее единственную цветную фотографию.

— Кто он?

— Он важнее женщины. Он незаменим. Но женщину убьете не раньше, чем она выведет вас на картину.

— Сколько я получу за похищение картины?

— Миллион долларов. За женщину столько же, но после того, как я второй раз побываю на ее похоронах.

9/15–9/16

— Пока, Сэм, — произнес Джек, и в этот миг зазвонил его сотовый. Джек только что закончил осматривать квартиру Анны и вышел на 54-ю Восточную улицу. Он нажал зеленую кнопку:

— Что хочешь сообщить, Джо?

— Петреску нанесла визит в Уэнтворт-Холл.

— Сколько она там пробыла? — Джек шел в сторону Пятой авеню.

— С полчаса, не больше. Она куда-то позвонила, прежде чем ехать в Хитроу, где встретилась с Рут Пэриш. В районе четырех появился фургон «Сотбис» и забрал красный упаковочный футляр…

— А что в футляре — и дураку понятно. Куда поехал фургон?

— Картину отвезли в их контору в Вест-Энде. Петреску поехала вместе с ними. Картину выгрузили двое служащих, она прошла в здание следом.

— Сколько ее не было?

— Двадцать минут. Вышла с красным футляром. Поймала такси, уложила картину на заднее сиденье и — исчезла.

— Исчезла? То есть как — исчезла?

— Но ребята уже сели ей на хвост.

— Где? — спросил Джек, успокаиваясь.

— В Гатвике. Заметь, — сказал Джо, — симпатичная блондинка с красным упаковочным футляром невольно выделяется из толпы.

— Куда она вылетела?

— В Бухарест.

— Зачем тащить в Бухарест Ван Гога?

— Пари держу, ей приказал Фенстон, — сказал Джо. — Это их родной город, решили спрятать картину там.

— Зачем же Фенстон отправил в Лондон Липмана, если тот не собирался забирать картину?

— Для отвода глаз? — предположил Джо. — Это, кстати, объясняет и его появление на заупокойной службе.

— Или потому, что Петреску уже на него не работает и похитила Ван Гога.

— Зачем ей рисковать, он же наверняка устроит на нее охоту?

— Зачем — не знаю, а выяснить можно одним-единственным способом, вот я и попробую, — ответил Джек, нажал на телефоне красную кнопку, остановил такси и велел водителю ехать в Вест-Сайд.

Фенстон выключил магнитофон и нахмурился. Они прослушали пленку в третий раз.

— Когда вы прогоните эту стерву? — спросил Липман.

— Не сейчас — она одна может вывести нас на картину, — ответил Фенстон.

— Обратили внимание на единственно важное слово в их разговоре? — мрачно заметил Липман. — «Еду». Скажи она «возвращаюсь», «возвращаюсь домой», это бы означало: в Нью-Йорк.

Фенстон поднял брови:

— Значит, она имела в виду Бухарест.

Джек откинулся на спинку сиденья и попытался вычислить следующий шаг Петреску. Он по-прежнему не мог решить, то ли она профессиональная преступница, то ли дилетантка. И какое место в этом уравнении занимает Тина Форстер? Неужели Фенстон, Липман, Петреску и Форстер работают вместе?

Но если Петреску действует сама по себе, она не может не понимать, что рано или поздно Фенстон до нее доберется. И зачем красть картину, которая стоит миллионы долларов, если нет никакой надежды спрятать ее так, чтобы об этом не узнал Фенстон? В этом просто не было смысла.

Пока Анна числилась в пропавших без вести, получить ордер на обыск ее квартиры не составляло труда. Сэм расплакался, услышав ее фамилию, проводил Джека до самой двери и впустил его внутрь.

Сэм остался в коридоре, а Джек обошел квартиру. Ничего нового сверх того, что он уже знал. В адресной книге — тот же номер телефона дядюшки в Иллинойсе и тот же адрес матери в Бухаресте. Удивило его, пожалуй, только одно — висевший на стене в коридоре рисунок Пикассо с автографом. Джек не мог поверить, что она стащила рисунок и повесила в коридоре для всеобщего обозрения. Возможно, рисунок получен в награду за что-то от Фенстона?

Он вернулся в гостиную и посмотрел на фотографию на углу письменного стола — Анна с родителями. Открыл ящик, где обнаружил связку писем на незнакомом языке. Большинство были подписаны «Мама», однако два или три были отправлены человеком по имени Антон. Джек снова бросил взгляд на фотографию и невольно подумал — если б ее увидела его мать, она бы пригласила Анну отведать своего ирландского рагу.

— Черт! — выругался Джек так громко, что услышал водитель.

— Что такое? — спросил он.

— Забыл позвонить матери.

— Значит, будет вам головомойка. Я тоже ирландец.

Неужели это бросается в глаза? — подумал Джек. Ему, конечно, следовало позвонить и предупредить, чтоб его не ждали на традиционный «ужин с ирландским рагу», когда он приходил к родителям, чтобы вместе отметить врожденное превосходство кельтской расы над всеми остальными детьми Господа Бога.

Отец хотел, чтобы Джек стал юристом. Прослужив в Полицейском управлении Нью-Йорка двадцать шесть лет, он пришел к выводу, что только юристы всегда извлекают из преступления выгоду. Вопреки совету отца Джек завербовался в ФБР всего через несколько дней после окончания Колумбийского университета со степенью по праву. Отец каждую субботу ворчал по этому поводу, а мать не уставала спрашивать, когда он надумает сделать ее бабушкой.

Работа пришлась ему по душе целиком и полностью с первой минуты, как он только прибыл в Квонтико. Теперь Джек был старшим следователем. Мейси не скрывал, что Джек займет его место, когда его самого переведут назад в Вашингтон. Для этого Джеку требовалось упечь за решетку человека, из-за которого все надежды на продвижение превращались в пустые фантазии. Но пока что ему не удавалось зацепить Брайса Фенстона и кончиком пальца.

Он позвонил секретарше:

— Салли, закажите мне билет на первый рейс до Лондона с пересадкой на Бухарест.

Кранц держалась простого правила — ежедневно крала новый сотовый телефон. Звонила Фенстону, говорила с ним по-румынски, затем от телефона избавлялась.

Фенстон сидел за своим письменным столом, когда загорелся красный глазок его частного телефона. Кроме него самого, этот номер знал только один человек.

— Где она? — спросил голос.

— В Бухаресте, — ответил Фенстон.

Кранц выбросила телефон в Темзу и поймала такси:

— В аэропорт Гатвик.

Сойдя по трапу в Хитроу, Джек не удивился, увидав своего давнего друга Тома Красанти. Том проводил Джека к своему автомобилю.

— Где Петреску? — спросил Джек первым делом.

— В Бухаресте, — ответил Том. — Вывезла картину из таможни на багажной тележке.

— Женщина со стилем.

— Согласен, но, видимо, не представляет, с чем может столкнуться.

— Боюсь, скоро выяснит, — заметил Джек, — потому что, если она украла картину, разыскиваем ее не только мы.

— Тогда нельзя терять времени. Мы доставим тебя в Гатвик вертолетом, там задержали рейс на Бухарест.

— Как это вам удалось? — спросил Джек.

— Посол позвонил в Министерство иностранных дел. Не знаю, что он им сказал, но, пожалуйста, помни — у нас нет официального представительства в Бухаресте. Рассчитывай только на самого себя.

В четыре часа утра Анна вышла в зал бухарестского международного аэропорта Отопени, толкая перед собой тележку с деревянным футляром, чемоданом и ноутбуком. Увидев спешащего к ней мужчину, она с подозрением на него уставилась.

Под сто восемьдесят сантиметров ростом, лысеющий, с красноватым лицом и пышными черными усами. На вид ему было за шестьдесят. Пиджак едва сходился на нем, — видимо, когда-то этот человек был стройнее. Он произнес на румынском:

— Я Сергей. Антон сказал, что вы просили вас встретить. Он снял вам номер в гостинице.

Сергей докатил тележку до своего такси, желтого «мерседеса». Анна забралась в машину, он уложил ее вещи в багажник и сел за руль.

Анна глядела в окно и думала о том, как изменился город за последние десять лет. Безликий фасад коммунизма уступал место современной европейской столице.

На узенькой улочке Сергей остановил машину. Он вытащил из багажника красный футляр, а Анна забрала остальные вещи и прошла в небольшую гостиницу.

— Первым делом мне хотелось бы повидаться с матерью, — сказала Анна, зарегистрировавшись у портье.

Сергей посмотрел на наручные часы:

— Я заеду за вами часов в девять, чтоб вы смогли хоть немного поспать.

— Спасибо.

Она взяла красный футляр и отправилась в номер.

Джек в первый раз заметил эту женщину, когда стоял в очереди на посадку. Одно из основных правил слежки — держаться в конце на тот случай, если обзавелся «хвостом». Тут главное — не дать преследователю заметить, что его раскусили. Вести себя естественно и никогда не оглядываться.

Джек, не оглянувшись, поднялся по трапу в салон самолета.

Анна вышла из гостиницы в самом начале десятого. Сергей ждал ее у своего «мерседеса».

— Доброе утро, Сергей, — поздоровалась она.

Он распахнул перед ней заднюю дверцу.

— Доброе утро. По-прежнему хотите навестить мать?

— Да, — ответила Анна. — Она живет в…

Сергей махнул рукой, давая понять, что знает адрес.

Анна радостно улыбалась, когда они проезжали через центр Бухареста. Здесь многое изменилось. Но когда они оказались в ее родном пригороде, Берчени, она поняла, как много еще предстоит сделать новому режиму. В Берчени царили запустение и упадок.

Анна не раз уговаривала мать перебраться к ней в Америку. Она сильно тосковала без матери. Устроившись на работу в «Сотбис», Анна первым делом решила открыть в Бухаресте банковский счет на имя матери и в начале каждого месяца перечисляла ей по 400 долларов.

Наконец такси остановилось у обветшалого многоквартирного дома на Решицкой площади.

— Я вас подожду, — сказал Сергей.

— Спасибо, — поблагодарила Анна, обводя взглядом район, где провела свое детство.

Замусоренная дорожка с выбоинами, лифт не работал — все как прежде. Анна не понимала, почему мать не переехала: она посылала ей столько денег, что та давным-давно могла бы снять приличную квартиру в другом районе. Добравшись наконец до шестнадцатого этажа, Анна перевела дыхание и лишь затем постучала в дверь.

Хрупкая седая дама в черном приоткрыла дверь. Мать и дочь смотрели друг на друга. Эльза Петреску распахнула дверь и заключила дочь в объятия.

Мать провела Анну внутрь, продолжая ее обнимать. В безукоризненно чистой квартирке все оставалось как в детстве. Диван, стулья, черно-белые фотографии без рамок и вытертый ковер.

— Анна, мы так давно не разговаривали… — проговорила мать, стискивая ей руку.

Их беседа подошла к концу, только когда уже садилось солнце. Анна снова взялась упрашивать мать:

— Мама, уедем со мной жить в Америку.

— Нет, — ответила мать, — здесь все мои друзья и воспоминания. Стара я для новой жизни.

Анна обвела комнату взглядом:

— Почему ты ничего не потратила из денег, что я каждый месяц тебе посылаю?

— Я потратила, — решительно возразила мать, — но не на себя, мне самой ничего не надо.

— Тогда на кого?

— На Антона. Ты, верно, слышала, что он теперь профессор. Его освободили из тюрьмы и восстановили в Академии на прежней должности.

— Он продолжает писать?

— Да, но его основная работа — преподавание живописи старшекурсникам.

— На что он расходует деньги?

— Покупает холсты и кисти для тех учеников, кому это не по карману. Твоя щедрость служит благому делу. — Мать помолчала. — Антон ведь был твоей первой любовью?

Анна и сама бы не поверила, что мать все еще способна вогнать ее в краску.

— Да, — призналась она, — и думаю, я его тоже.

— Он теперь женат, у них малыш, Петер. — Она снова помолчала. — У тебя есть молодой человек?

— Нет, мама.

— Поэтому ты и приехала домой? Убегаешь от чего-то или от кого-то?

— Почему ты спрашиваешь?

— У тебя в глазах страх и печаль, — сказала мать, поднимая на нее взгляд, — ты так и не научилась это скрывать.

— У меня и вправду есть причина для беспокойства, — согласилась Анна, — но скоро все утрясется. — Она улыбнулась: — Больше того, надеюсь, мне сумеет помочь Антон. Я собираюсь в Академию, выпьем с ним кофе. Не хочешь ему что-нибудь передать?

Мать не ответила — она незаметно уснула. Анна поправила плед у нее на коленях, поцеловала в лоб и шепнула:

— Завтра я снова приеду, мама.

Анна возвратилась в гостиницу, быстро приняла душ, переоделась и отправилась со своим новообретенным водителем в Академию изящных искусств, на Университетскую площадь.

Здание Академии сохранило прежние красоту и очарование. Поднимаясь по ступеням к массивным резным дверям, Анна вспоминала дни своей юности, когда ходила сюда на уроки живописи. Афиша перед главной аудиторией извещала: «Влияние Пикассо на искусство XX века. Лекция профессора Антона Теодореску. Сегодня в 19.30».

Анна осторожно толкнула дверь и с радостью увидела, что лекция кончилась и ее первый возлюбленный укладывает слайды в старый портфель. Высокий, с угловатой фигурой и копной вьющихся черных волос, он в своей старой вельветовой куртке и рубашке с открытым воротом походил на вечного студента. Анна подошла к нему.

Антон глянул на нее поверх очков и воскликнул с широкой улыбкой:

— Анна! Сергей встретил тебя в аэропорту?

— Да, спасибо, — ответила Анна и расцеловала его в обе щеки. — Где ты с ним познакомился?

— В тюрьме. Ему повезло уцелеть при Чаушеску. Ты успела навестить свою матушку-праведницу?

— Успела. Она по-прежнему живет просто в тюремных условиях.

— Согласен, но твои доллары хотя бы дают моим ученикам возможность…

— Знаю, мама мне рассказала.

— Знать — это одно, а дай-ка я покажу тебе кое-какие результаты твоих вложений.

Антон взял Анну за руку и провел в длинный коридор, увешанный картинами, выполненными в разнообразной технике.

— Студенты-лауреаты нынешнего года, — сообщил он, показывая на полотна, словно гордый отец. — Все холсты куплены на твои деньги. Одна из наград так и называется — Премия Петреску. — Он сделал паузу. — Было бы справедливо, чтоб ты сама выбрала победителя.

— Польщена, — сказала Анна и начала прохаживаться вдоль стен, время от времени задерживаясь, чтобы лучше рассмотреть ту или иную работу. Наконец она остановилась перед написанной маслом картиной под названием «Свобода». На ней было изображено солнце, встающее над Бухарестом.

— А ты не потеряла чутья, — улыбнулся Антон. — Данута Секальска — наша звезда этого года. Мы отправляем ее в Лондон, в школу Слейда, если сумеем раздобыть денег на все расходы. — Он посмотрел на свои часы: — У тебя будет время выпить со мной чашку кофе?

— Конечно, и хочу признаться, что собираюсь попросить тебя об услуге.

Антон повел ее в профессорскую, где их встретил оживленный гул добродушной болтовни.

Антон налил две чашки.

— Тебе черный, если не ошибаюсь, — сказал он и усадил Анну за столик у камина. — Итак, что я могу для тебя сделать? Я перед тобой в неоплатном долгу.

— Тебе предстоит все взвесить и крепко подумать.

Антон поставил чашку и внимательно выслушал Анну, которая подробно изложила свой план.

— Сколько у меня времени? — спросил он.

— Три дня, может, четыре.

— А если меня поймают?

— Вероятно, вернешься в тюрьму.

— А ты?

— Картину переправят в Нью-Йорк и используют против меня как улику и… позволь мне тебя подкупить. Я заплачу за обучение в Слейде твоей ученицы.

Антон с минуту подумал и сказал:

— Ты вернешься через три дня.

— Максимум через четыре.

— Тогда будем надеяться, что я не обману твоих ожиданий.

— Это Винсент.

— Где ты?

— У мамы.

— Не задерживайся. Преследователю это известно.

— Тогда, боюсь, он снова меня потеряет.

— Я не уверена в том, что это мужчина. Я видела, как Фенстон разговаривал в своей машине с какой-то женщиной. Меня беспокоит, что я ее раньше не видела.

— Опиши.

— Чуть выше ста пятидесяти сантиметров, худая, темноволосая.

— Там, куда я отправлюсь, таких много.

— Картину берешь с собой?

— Нет, она там, где ее не смогут увидеть.

Трубка замолкла.

Липман нажал на «Выкл.».

— Где ее не смогут увидеть? — спросил он.

— Не смогут увидеть, а не просто не увидят, — заметил Фенстон. — Она, должно быть, все там же, в футляре.

— Согласен, но куда отбывает Петреску?

— В страну, где люди чуть выше ста пятидесяти, худые, темноволосые, — сказал Фенстон.

— В Японию, — заключил Липман. — Попытается продать вашу картину тому, кто не сможет от нее отказаться.

— Накамуре, — произнес Фенстон.

Джек остановился в гостинице, неоновая вывеска которой гордо гласила: «Бухарест интернэшнл». Большую часть ночи он занимался тем, что либо включал радиатор, потому что становилось холодно, либо выключал его, потому что тот громко шумел. От завтрака Джек отказался, опасаясь, что еда будет соответствовать радиатору.

В салоне самолета он той женщины не увидел: или он ошибся, или она была профессионалом. Но теперь у него не осталось сомнений, Анна работает сама на себя. Он уже просчитал, что подкараулит ее там, где она объявится скорее всего, — у дома матери. На этот раз он будет ее поджидать. Его интересовало, не возникла ли у женщины, что он заприметил, та же мысль, а если да, то кто она — ищейка Фенстона или служит кому-то другому?

Выйдя из гостиницы, Анна сразу увидела Сергея — он ждал у дверей в своем старом «мерседесе». Выскочив из машины со словами «Доброе утро, мадам», он снова уложил в багажник красный футляр.

— Доброе утро, Сергей, — ответила Анна. — Мне опять нужно в Академию, там я оставлю футляр.

По дороге к Университетской площади Анна узнала, что Сергей женат вот уже тридцать с лишним лет, а его сын служит в армии. Анна собиралась спросить, не доводилось ли ему встречаться с ее отцом, но заметила Антона, который ждал ее на нижней ступеньке лестницы. Сергей остановился, обошел машину и извлек из багажника красный футляр.

— Оно самое? — спросил Антон, наградив футляр подозрительным взглядом. Анна кивнула. Антон поднялся с Сергеем по лестнице, открыл перед своим пожилым другом двери, и они вошли в здание.

Уже через несколько минут они вернулись с таким же деревянным футляром, только без номера. Сергей упрятал его в багажник.

— Спасибо, — сказала Анна и расцеловала Антона в обе щеки. — Я вернусь через три, самое большое — через четыре дня, с радостью освобожу тебя от картины, и никто ничего не узнает.

Джек не оглядывался, но, пройдя полтора километра, вошел в супермаркет и спрятался за колонной. Он ожидал, что она пройдет мимо, но ее не было. Он купил сандвич с ветчиной и яйцом и вышел на улицу. Приканчивая завтрак, он ломал голову над вопросом, почему за ним устроили слежку. На кого она работает? Какие у нее инструкции? Не рассчитывает ли она выйти через него на Анну? Или же у него просто мания преследования?

Миновав центр города, Джек сверился с картой, свернул налево на следующем перекрестке и поймал такси.

Анна попросила своего водителя, каким теперь считала Сергея, отвезти ее в Берчени. Она знала, что мать с шести утра уже на ногах — подметает, моет и стирает — как обычно.

Когда Сергей остановил машину, Анна сказала, что рассчитывает вернуться через час и сразу ехать в Отопени.

Джек залез в такси, открыл карту и ткнул пальцем в Решицкую площадь. Водитель недоуменно пожал плечами и поехал туда, куда еще ни один турист не просил его отвезти.

Такси перестроилось в средний ряд, водитель и пассажир одновременно посмотрели в зеркало заднего вида. Оторвался ли он от нее, или она ехала за ним в одном из трех такси, какие он заметил? Она настоящий профессионал, у него было чувство, что она прекрасно знает, куда именно он направляется.

Джек, конечно, представлял, что в большом городе всегда найдутся не самые лучшие районы, но такого, как Берчени, он еще не видал — мрачные бетонные башни сменяли друг друга на каждом безлюдном перекрестке. Таксист уже начал искать место для стоянки, когда Джек заметил еще один желтый «мерседес», припаркованный у тротуара.

— Не останавливайтесь, — сказал он резко, крепко хлопнул водителя по плечу и взволнованно махнул вперед.

— Но вы же сами велели, — возразил водитель.

— Проезжаем, — повысил голос Джек.

Водитель растерянно передернул плечами и проскочил мимо.

— Поверните на следующем перекрестке, — сказал Джек, показав налево. Водитель кивнул с совсем уже озадаченным видом и стал ждать новых распоряжений. — Развернитесь и остановите машину в конце улицы.

Когда такси остановилось, Джек вылез и медленно пошел к перекрестку, ругая себя за ошибку. Ему бы следовало сообразить, что Анна могла уже быть у матери.

Джек окинул взглядом мрачный и запущенный многоквартирный дом и зарекся впредь пенять на судьбу за свою тесную квартирку в Вест-Сайде. Анна вышла через сорок минут и направилась по дорожке к такси. Он замер на месте, провожая ее взглядом.

Когда это такси отъехало, Джек мигом уселся в свое и, ткнув пальцем, крикнул:

— Едем за ним, но держим дистанцию.

Он не был уверен, что таксист его понял. Должно быть, на этих серых пустынных улицах два желтых такси смотрелись как два желтых верблюда. Джек снова выругался про себя: теперь его и дурак вычислит.

— Вам понятно, что за нами следят? — спросил Сергей, отъезжая.

— Нет, но я не удивляюсь. — Теперь, когда Сергей подтвердил ее худшие опасения, у Анны упало сердце и закружилась голова. — Вы их разглядели?

— Только мельком. Мужчина лет тридцати — тридцати пяти, худой и черноволосый. Боюсь, это всё.

Анна поежилась. Видимо, Тина ошиблась, решив, что по ее следу пустили женщину.

Сергей глянул в зеркало заднего вида и сказал:

— Я, пожалуй, сумею от него оторваться.

— Не имеет смысла. Он и так знает, куда я еду.

Они доехали до аэропорта. Анна вручила Сергею двадцать долларов и сообщила, каким рейсом должна вернуться.

— Вы ведь меня встретите? — спросила она.

— Конечно, — сказал Сергей, останавливая машину.

— Он все еще у нас на хвосте? — поинтересовалась Анна.

— Да, — ответил Сергей и выскочил из машины. Носильщик аэропорта помог ему уложить на тележку футляр и чемодан. — Буду ждать вас тут с обратным рейсом, — заверил он Анну, и она прошла в терминал.

Такси Джека со скрежетом остановилось за желтым «мерседесом». Он выскочил и подбежал к окну водителя, махая десятидолларовой купюрой. Сергей опустил стекло и взял банкноту.

— Вы знаете, куда летит ваша пассажирка?

— Знаю, — ответил Сергей, поглаживая пышные усы.

Джек извлек из пачки еще одну десятидолларовую бумажку, которую Сергей тут же взял.

— Куда? — спросил Джек.

— За границу, — ответил Сергей, дал задний ход и уехал.

Джек выругался, бегом вернулся к своему такси, расплатился и поспешил в здание аэропорта. Через несколько секунд он увидел Анну — она направлялась к эскалатору. Когда он поднялся следом за ней, она уже сидела в кафе за столиком в дальнем углу, откуда могла видеть все и всех. Теперь следил не только он — та, кого он преследовал, тоже за ним следила. Он отступил и посмотрел на электронное табло. Оставалось всего пять международных рейсов.

На случай как раз таких непредвиденных поворотов Джек всегда имел при себе паспорт и кредитные карточки. Он сбросил со счетов Москву — до вылета оставалось всего сорок минут. Самолеты в Нью-Дели и Берлин вылетали через несколько часов, уже вечером. Рейс на Гонконг тоже представлялся маловероятным, хотя до вылета оставалось чуть менее двух часов. Через четверть часа после него вылет на Лондон. Скорее всего, Лондон, решил он, но на всякий случай лучше купить два билета — до Гонконга и до Лондона. Если она не пройдет на посадку до Гонконга, то он сядет на рейс до Хитроу. Интересно, подумал он, что выбрал второй ее «хвост»?

Купив билеты на оба рейса и дважды объяснив, что путешествует без багажа, Джек присоединился к толпе пассажиров, ожидавших начала посадки на Москву. Он позвонил по сотовому телефону менеджеру в «Бухарест Интернэшнл» и распорядился, чтоб его вещи собрали и передали на стойку регистрации, их потом заберут. Предложение увеличить счет на двадцать долларов сняло все вопросы.

На рейс 3211 до Москвы уже началась посадка, когда Анна не спеша присоединилась к пассажирам, ждущим объявления посадки на рейс 017 тихоокеанских воздушных линий «Катхей» до Гонконга. Джек осторожно вернулся в зал и постарался стать незаметным в ожидании последнего вызова.

Все трое заняли места в «Боинге-747» до Гонконга — в первом классе, в бизнес-классе и в эконом-классе.

9/17–9/18

— Простите за беспокойство, миледи, но от «Симпсона и Симпсона» только что доставили большую коробку с бумагами. Куда прикажете убрать?

Сидевшая за письменным столом Арабелла подняла глаза:

— Эндрюс, вы помните то время, когда я была девочкой, а вы младшим дворецким?

— Помню, миледи, — не без удивления ответил Эндрюс.

— И как мы на Рождество всегда играли в «Отыщи пакетик»?

— Совершенно верно, миледи.

— Однажды вы спрятали коробку шоколадных конфет. Мы с Викторией искали ее весь день, но так и не нашли.

— Да, миледи. Ваш батюшка обещал мне шесть пенсов. Его светлости хотелось мирно провести рождественский день, выпить портвейна и не спеша выкурить сигару.

— Вы помните, где были конфеты?

— Да, миледи, и, насколько мне известно, конфеты все еще там.

— Вот и хорошо. Мне бы хотелось, чтобы вы спрятали коробку от «Симпсона и Симпсона» там же.

— Будет исполнено, миледи.

— А если я попытаюсь на Рождество ее найти, ни за что не говорите мне, Эндрюс, где она спрятана.

— Я получу за это шестипенсовик, миледи?

— Целый шиллинг. Только если коробка не найдется.

Анна устроилась у иллюминатора в одном из последних рядов эконом-класса. Она подозревала, что человек Фенстона летит этим же рейсом. Как он узнал, что она отправится в Бухарест, и откуда у него адрес ее матери? И знает ли он, что ее следующая цель — Токио?

Она видела, как он подбежал к такси Сергея. Ее наверняка выдали звонки Тине. Она не сомневалась, что та стала невольной сообщницей Фенстона. Липман наверняка прослушивал ее телефон, в этом можно было не сомневаться.

В двух последних разговорах Анна специально подбросила «ключи» — выяснить, есть ли прослушка. И «ключи», видимо, сработали: «отправляюсь домой», «там, куда я отправляюсь, таких много». Новый «ключ» у нее уже был готов.

Джек сидел в бизнес-классе, прихлебывая колу. Итак, если Петреску и в самом деле украла картину, то женщину по ее следу пустил Фенстон. Но откуда эта женщина каждый раз узнает, куда поедет Анна? И поняла ли она, что он тоже следит за Анной?

Он вдруг поймал себя на мысли, что попал в ловушку, о которой не уставал предупреждать своих младших сослуживцев. Не позволяйте убаюкать себя мыслью о невиновности подозреваемого. Всегда исходите из того, что он виновен, и тогда вам будут изредка выпадать приятные сюрпризы. Насколько он помнил, его наставник не говорил ему о том, как быть, если находишь подозреваемую привлекательной.

Но что Анна будет делать дальше? Кому продаст картину?

И тут Джек вспомнил, что она успела нанести визит в Уэнтворт-Холл.

Кранц всегда летала первым классом, и дело тут было не в комфорте: садишься последней, выходишь первой.

Теперь же, когда за Петреску следит еще один человек, ей следует быть вдвойне осторожной. В конце концов, не могла же она прикончить Петреску на людях, пусть даже на глазах у одного человека.

Кранц ломала голову над тем, кто этот высокий брюнет. Несомненно, профессионал, потому что она не видела его ни до, ни после его глупого промаха с такси. Она надеялась, что он американец, — тогда за его убийство ей полагалось дополнительное вознаграждение.

Самолет заходил на посадку в аэропорту Чек-Лэп-Кок. До следующего рейса у Анны оставалась пара часов, и она собиралась купить путеводитель по Токио. Бывать там ей не доводилось.

Самолет остановился у входа в терминал. Анна медленно двинулась по проходу, наблюдая за тем, как другие пассажиры вытаскивают ручную кладь из шкафчиков над головой. Она смотрела по сторонам, задаваясь вопросом, следит ли за ней человек Фенстона.

Выйдя из самолета, она присоединилась к группе пассажиров, повернувших налево, следуя указателю «На пересадку», тогда как основной поток свернул направо. За окном зала для транзитных пассажиров она увидела залитый светом неона ночной Гонконг. Она переходила от витрины к витрине, разглядывая одежду, бытовую технику, сотовые телефоны и драгоценности. На прилавке книжного магазина пестрели названия газет и журналов со всего света. Она подошла к отделу путешествий и сразу увидела секцию с изданиями по Японии.

Джек скользнул в магазин электротоваров, откуда было удобно вести наблюдение за Анной. Он видел, что та стоит под большой многоцветной вывеской «Путешествия», перелистывая какую-то книгу.

— Сэр, я могу вам помочь? — обратилась к нему продавщица.

— Только если у вас найдется бинокль, — ответил Джек, не спуская глаз со своей подопечной.

— У нас есть несколько моделей. Хотела бы порекомендовать вам вот эту, — сказала продавщица, выкладывая бинокль на прилавок.

— Спасибо, — поблагодарил Джек. Он поднял бинокль и навел фокус на Анну. Она листала все ту же книгу, но ему не удавалось прочитать название.

— А у вас есть что-нибудь получше? — спросил он, возвращая бинокль на прилавок. — Чтобы можно было разглядеть дорожный указатель за сто метров.

Продавщица достала бинокль с витрины.

— Новейшая «Лейка». Вы можете прочитать этикетку на банке кофе, который подают в кафе напротив.

Джек навел бинокль на книжный магазин. Анна внимательно изучала книгу. Ему пришлось согласиться с продавщицей, что бинокль действительно первоклассный: над полкой, что так заинтересовала Анну, он разглядел надпись «Япония» и даже другую, помельче, — «Токио». Анна закрыла книжку, улыбнулась и направилась к кассе.

— Не правда ли, хороший бинокль?

— Очень хороший, — согласился Джек, — но, боюсь, мне не по карману. Благодарю вас.

С этими словами он вышел из магазина и отправился занимать очередь в кассу.

Он попросил билет до Токио.

— Да, сэр. На какой рейс — тихоокеанских «Катхей» или «Японских авиалиний»?

— Время отправления рейсов?

— «Японские авиалинии» — через сорок минут. Рейс 301 «Катхей» вылетает через полтора часа.

— На «Японские авиалинии», пожалуйста, — принял решение Джек, — бизнес-класс.

Кассир распечатал билет и вручил Джеку со словами:

— Будьте добры, мистер Дилени, пройдите к выходу 71, посадка сейчас начнется.

Джек вернулся к кафе. Анна, похоже, решила выучить эту книгу наизусть. Джек начал тянуть время, покупал разную мелочь в магазинах, куда обычно не стал бы даже заглядывать. В результате он обзавелся дорожной сумкой, одеждой и мужским дорожным набором. Потом занял пост в аптеке. Долго вертел в руках разные пузырьки и упаковки, не выпуская из поля зрения Анну.

— Последнее приглашение пассажирам, вылетающим рейсом 416 «Японских авиалиний» до Токио. Просим вас немедленно пройти к выходу 71.

Анна перевернула очередную страницу. Значит, летит через час. Он ее встретит в Токио. Джек нашел выход 71 по указателям и поднялся на борт одним из последних.

Кранц выпустила Анну из виду, лишь убедившись, что та прошла в самолет тихоокеанских линий «Катхей» до Токио. Поднявшись на борт, Кранц повернула налево и, как обычно, заняла место у иллюминатора в первом ряду. Она знала, что Анна сидит в одном из последних рядов эконом-класса, но американца так и не увидела. Не успел на рейс?

Самолет «Японских авиалиний» приземлился в токийском международном аэропорту Нарита с получасовым опозданием, однако Джека это не волновало. Миновав таможню, он первым делом направился к окну справок и осведомился, когда должен приземлиться самолет «Катхей». Ему ответили, что через сорок минут.

Он начал прикидывать, куда пойдет Петреску после таможни. Если футляр по-прежнему с ней, у нее остается один-единственный вид транспорта — такси. Освоившись в аэропорту и изучив все входы и выходы, Джек вернулся в зал прилетов. Слева над залом нависал бельэтаж. Джек поднялся наверх и осмотрел две установленные на стене телефонные кабинки. Если занять место за одной из них, то можно, оставаясь незамеченным, держать под контролем весь зал. Джек посмотрел на электронное табло. Рейс КХ-301 ожидался через двадцать минут. Ему хватало времени еще на одно дело.

Он вышел из здания аэропорта и встал в очередь к такси. Когда подъехала его зеленая «тойота», он велел таксисту припарковаться на противоположной стороне дороги.

— Подождите меня, я вернусь минут через тридцать, — добавил он, оставив свою новую сумку на заднем сиденье.

Вернувшись, Джек узнал, что нужный ему самолет только что приземлился. Он пристроился за телефонной будкой и стал ждать, кто появится первым.

Табло мигнуло: пассажиры рейса КХ-301 прошли в зал получения багажа. Джек удвоил внимание.

Ждать ему пришлось недолго. Первой появилась Кранц. Она затесалась в толпу встречающих и лишь тогда отважилась оглянуться. Но ее коротко стриженные платиновые волосы основательно облегчали Джеку задачу.

Не упуская из виду эту низенькую мускулистую блондинку, он искал глазами Анну в толпе пассажиров — те небольшими суетливыми группами выходили в зал. Джек осторожно высунулся из-за кабины, моля Бога, чтобы блондинка не посмотрела наверх.

Он скользнул рукой во внутренний карман, медленно извлек сотовый телефон, открыл крышку и наставил на толпу внизу. На миг он потерял ее из виду, но тут увидел ее за спиной какого-то мужчины. Щелк — и Джек переключил внимание на новоприбывших. Затем обернулся к блондинке. Какая-то женщина наклонилась, чтобы взять на руки ребенка, и блондинка снова появилась в кадре. Щелк — и она внезапно пропала из виду. Джек повернулся как раз в тот миг, когда во вращающихся дверях показалась Анна. Он захлопнул крышку, понадеявшись, что его технарям хватит одного из снимков, чтобы установить личность этой женщины.

Стройная светловолосая американка вошла в зал, толкая перед собой тележку с чемоданом и деревянным футляром, и приковала к себе взгляд не одного только Джека. Он шагнул назад, как только она остановилась, чтобы посмотреть на указатель. Свернула направо, к выходу на стоянку такси.

Джек знал, что Петреску придется отстоять длинную очередь, и потому дал обеим женщинам выйти из здания и лишь тогда спустился вниз. До своей машины он пошел окружным путем и с облегчением увидел, что зеленая «тойота» ожидает его с включенным счетчиком.

Он сел сзади и сказал водителю:

— Видите коротко стриженную блондинку, седьмую от начала очереди? Нужно поехать следом за ней, но так, чтоб она не заметила.

Его взгляд вернулся к Петреску, та стояла пятой. Когда подошла ее очередь, она развернулась, медленно пошла назад и снова встала в самый конец. Умница, подумал Джек, и стал ждать, что предпримет Стриженая.

Та села в такси. Джек похлопал водителя по плечу и сказал:

— Остаемся на месте.

Машина со Стриженой отъехала и свернула за угол, но Джек знал, что та будет поджидать Петреску через десяток метров. Наконец Анна опять оказалась первой, и Джек сказал водителю:

— Следуем за этой женщиной.

— Но это другая, — возразил водитель.

— Знаю, — ответил Джек. — Планы поменялись.

Джек видел, как такси с Петреску проехало мимо и свернуло на автостраду, а следом пристроилась такая же зеленая «тойота». Джек оказался замыкающим. Впервые в жизни он, пожалуй, порадовался уличным заторам и пробкам: обе машины все время находились в поле его зрения.

Через час такси Петреску остановилось перед гостиницей «Сейо» в районе Гиндза. Посыльный помог ей выгрузить и внести багаж. Петреску с футляром скрылась в дверях. Джек выждал какое-то время и вошел. Стриженая затаилась в дальнем углу холла, откуда просматривались лифт и лестница. Заметив ее, Джек снова выскочил на улицу. Дожидаясь появления Анны, он позвонил в Лондон, стараясь не думать о том, какой там теперь час.

— Ты где? — спросил Том.

— В Токио.

— Что там делает Петреску?

— Думаю, хочет продать Ван Гога.

— Ты выяснил, кто твой конкурент?

— Нет, но мне удалось пару раз ее щелкнуть в аэропорту. Пересылаю тебе снимки.

Он набрал на сотовом код, и через секунду снимки возникли на экране перед Томом.

— Чуть смазаны, но ребята, конечно, сумеют почистить. Есть другие данные?

— Рост метра полтора, светлые волосы коротко подстрижены, плечи пловчихи. Мне кажется, она русская.

— Или румынка? — предположил Том.

— Господи, какой я тупой. Сказать по правде, они обе, по-моему, прекрасно знают, что я за ними слежу.

— Тогда я попробую поскорее выяснить, кто такая эта стриженая.

Тина нажала под столом на переключатель, и крохотный угловой экран ожил. Фенстон разговаривал по телефону.

— Вы были правы, — произнес женский голос, — она в Токио.

— Вероятно, договорилась встретиться с Накамурой. Данные о нем найдете в папке.

В приемную вошел Липман.

Анна приняла душ и надела висевший за дверью белый махровый халат. Села на постель и открыла ноутбук. Такаши Накамура, промышленный магнат. Бакалавр технических наук. Токийский университет, 1966–1970; Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, 1971–1973, магистр экономических наук. Поступил в сталелитейную компанию «Маруха», 1974. Член правления, 1989; исполнительный директор, 1997; председатель, 2001. Анна вошла на сайт «Маруха стил». Балансовый отчет за предыдущий год показывал свыше 400 миллионов долларов прибыли. Господину Накамуре принадлежали 22 % акций компании, в списке самых богатых людей мира он, по данным журнала «Форбс», занимал девятое место.

Анна распаковала чемодан и остановила выбор на элегантном синем костюме с юбкой чуть ниже колен, кремовой блузке и темно-синих туфлях на низком каблуке. Гладя одежду, она думала о человеке, с которым встречалась всего один раз, и задавалась вопросом, запомнил ли он ее. Одевшись, она посмотрела в зеркало. Именно так и должна выглядеть сотрудница «Сотбис» в представлении японского бизнесмена.

Найдя в ноутбуке его телефон, она набрала номер.

— Хай, Шачо-Шицо десу, — произнес высокий голос.

— Здравствуйте, мое имя Анна Петреску. Господин Накамура, возможно, помнит меня по «Сотбис».

— Вы хотели бы пройти собеседование?

— Э-э, нет, просто поговорить с господином Накамурой.

— Подождите, пожалуйста.

Как она могла рассчитывать на то, что он запомнит ее всего по одной встрече?

— Рад вашему звонку, доктор Петреску. Надеюсь, у вас все хорошо?

— Да, Накамура-сан, благодарю вас.

— Вы в Токио? Ведь в Нью-Йорке, если не ошибаюсь, уже за полночь.

— Я в Токио и прошу оказать мне любезность — принять меня.

— Вас не было в списке на собеседование, но теперь вы там есть. В четыре часа я могу уделить вам тридцать минут. Вам удобно?

— Да, вполне, — ответила Анна.

Что имела в виду секретарша, спросив: «Вы хотели бы пройти собеседование?» И почему господин Накамура сказал ей: «Вас не было в списке на собеседование, но теперь вы там есть»? Он ожидал ее звонка?

Джек подался вперед, чтобы лучше видеть. Двое посыльных выносили из гостиницы деревянный футляр. Один из них обратился к водителю первого стоящего в очереди такси, тот выскочил из машины и осторожно уложил футляр в багажник. Джек встал со стула и окинул взглядом цепочку такси: четыре машины. За двадцать секунд, прикинул он, можно дойти до второй.

Он оглянулся на раздвижные двери гостиницы, рассчитывая, что сейчас выйдет Петреску. Но вышла не Петреску, а Стриженая. Она проскользнула мимо швейцара и зашагала по тротуару. Сейчас скроется из виду и будет поджидать и Петреску и Джека.

Через несколько секунд появилась Петреску, одетая так, словно собиралась на заседание совета директоров. Швейцар проводил ее до первого такси, машина выехала на улицу и влилась в общий поток.

Джек мигом очутился на заднем сиденье второго такси, не оставив швейцару времени открыть перед ним дверцу.

— Следуйте за той машиной, — сказал он водителю, — и если не дадите ей оторваться, заплачу вдвойне. — Такси сорвалось с места, а Джек добавил: — Но так, чтобы мы не бросались в глаза.

Он знал, что в одной из многочисленных зеленых машин впереди может находиться Стриженая.

В Гиндзе такси Петреску повернуло налево, к деловому району Марунучи, и еще раз налево у следующего светофора.

— Не потеряйте ее, — повторил Джек.

Оба такси остановились на красный свет. На машине Петреску зажегся сигнал правого поворота. Загорелся зеленый, и следом за Анной направо повернули еще несколько автомобилей. Джек знал, что в одном из них сидит Стриженая. Они выехали на трехполосное шоссе, первый и второй светофоры он благополучно проскочил следом за Петреску, но перед садами Императорского дворца загорелся желтый — в тот самый миг, когда такси Петреску пересекало перекресток.

— Едем, едем! — крикнул Джек, но не в меру законопослушный водитель притормозил. Рядом остановилась полицейская машина. Джек напряженно вглядывался вперед.

Когда загорелся зеленый, такси Петреску давно пропало из виду.

Кранц внимательно проследила за тем, как зеленое такси аккуратно перестроилось, въехало на дорогу с односторонним движением и остановилось у современного здания, облицованного белым мрамором. Двуязычная надпись над дверями — на японском и английском — гласила: «Сталелитейная компания „Маруха“».

Дав такси проехать мимо, Кранц велела водителю остановиться у тротуара и проследила в зеркале заднего вида за тем, как Анна выбралась из машины. Водитель вылез тоже и открыл багажник, а швейцар тем временем бегом спустился по ступеням и забрал деревянный футляр.

Когда Анна скрылась из виду, Кранц расплатилась, вышла из такси и спряталась в тени. Она была довольна, что американец уже не представляет угрозы, и на миг задалась вопросом, рыщет ли он сейчас по Гонконгу в поисках Петреску, или картины, или той и другой.

Складывалось впечатление, будто картину доставили к месту назначения. Если Петреску выйдет из здания с футляром, значит, сделка не состоялась, и тогда исполнить порученное будет много легче. Если же без футляра, то придется действовать исходя из ситуации.

Водитель такси вышел из здания, сел в машину и выехал на улицу, выглядывая нового клиента. Петреску не появилась.

Из своего укрытия Кранц увидела вывеску магазина через дорогу. Про него она только читала, но всегда мечтала там побывать. «Магазин режущих инструментов Нозаки». Она перешла на другую сторону, не спуская взгляда с дверей компании «Маруха», и застыла перед витриной. Ножницы для левши, швейцарские армейские ножи, портновские ножницы с длинными лезвиями — все это меркло перед ритуальным мечом самурая.

Кранц вышла из магазина и снова спряталась в тени. Сняв со своего приобретения обертку из рисовой бумаги, она опустила клинок в ножны, сшитые на заказ, чтобы носить их под джинсами. Ножны оказались точно по мерке: меч скользнул в них, как револьвер в кобуру.

Секретарша в приемной не смогла скрыть удивления при появлении швейцара, который внес и поставил на пол у стены деревянный футляр.

Анна не стала ничего объяснять, только представилась.

— Господин Накамура сейчас беседует с другим кандидатом, но вскоре освободится, — сообщила секретарша.

— Беседует о чем? — поинтересовалась Анна.

— Не имею представления, — ответила девушка, немало, видимо, изумившись тому, что кандидат, приглашенный на собеседование, задает подобный вопрос.

Анна в ожидании уселась рядом с футляром. Японцы известны своей пунктуальностью, так что Анна не удивилась, когда без двух минут четыре появилась безукоризненно одетая женщина, поклонилась ей и пригласила следовать за собой.

— Благодарю, — сказала Анна.

Они прошли длинный коридор, остановились у последней двери. Секретарша тихо постучала, открыла дверь и объявила:

— Доктор Петреску.

Господин Накамура поднялся из-за стола и пошел навстречу Анне, которая застыла с открытым ртом. Причиной тому был не стройный низкорослый брюнет в костюме, явно пошитом на заказ где-нибудь в Париже или Милане. Анну впечатлил кабинет господина Накамуры — совершенный квадрат с цельным стеклом на месте одной стены. За стеклом располагался зимний сад — с извилистой «рекой», ивами по обоим ее берегам и мостиком, укрытым ивовыми ветвями.

На стене за креслом Накамуры висела картина — точная копия того, что было за стеклом. Анна закрыла рот и повернулась к хозяину кабинета.

Господин Накамура улыбался, очень довольный эффектом, который произвел его Моне, но его первый вопрос ошеломил Анну:

— Как вам удалось пережить одиннадцатое сентября? Если я правильно помню, ваш офис находился в Северной башне.

— Просто мне очень повезло, а вот некоторым из моих коллег…

Господин Накамура поднял руку:

— Приношу извинения. С моей стороны это было бестактно. Не возражаете, если мы начнем собеседование с вопроса о происхождении картин в этой комнате — и начнем с Моне?

— «Японский мост, пруд с кувшинками», картина маслом. Предыдущий владелец — некий мистер Кларк из Сангтона, штат Огайо. Продана на аукционе «Кристис» за двадцать шесть миллионов долларов, но я не знала, что ее приобрели вы.

Господин Накамура довольно улыбнулся.

Анна повернулась к противоположной стене, подумала и продолжила:

— Какое-то время я задавалась вопросом, где осела эта картина. Бесспорно, Ренуар. «Мадам Дюпре с детьми», также известна под названием «Урок чтения». Продана в Париже Роже Дюпре, чей дед купил ее у автора в 1868 году. — Анна повернулась к последней работе и объявила с улыбкой: — Проще простого. Одна из поздних работ Мане для парижского салона, написана, вероятно, в 1871 году. Название — «Обед в кафе „Гербуа“».

Накамура поклонился:

— Вы приняты.

— Принята, Накамура-сан?

— Разве вы прибыли не для того, чтобы поступать на должность исполнительного директора моего фонда?

— Нет. Мне лестно, что вы выбрали меня, но на самом деле я прилетела обсудить с вами совершенно другое дело.

Накамура кивнул с явным огорчением и перевел взгляд на деревянный футляр.

— Небольшой подарок, — улыбнулась Анна.

— В таком случае мне нельзя его открывать, пока вы здесь.

Анна утвердительно кивнула — она знала про этот японский обычай.

— Садитесь, пожалуйста. Итак, какова цель вашей встречи со мной? — спросил он, откинувшись на спинку кресла и пристально на нее посмотрев.

— Думаю, у меня есть картина, от которой вы не сможете отказаться.

— Не хуже той пастели Дега, что вы для меня купили?

— Ничуть, — слишком, пожалуй, восторженно ответила Анна.

— Художник?

— Ван Гог.

Накамура улыбнулся:

— Название?

— «Автопортрет с перевязанным ухом».

— Предполагаю, имеется в виду «Автопортрет», купленный пятым графом Уэнтвортом. О какой сумме идет речь?

— О шестидесяти миллионах долларов, — не моргнув, ответила Анна.

На миг непроницаемое выражение сменилось у него на лице удивлением.

— Почему этот шедевр оценивают настолько ниже его настоящей стоимости? — наконец спросил он. — Выдвигают какие-то условия?

— Продажа не должна стать достоянием гласности.

— Я всегда исхожу из этого принципа.

— Вы не можете перепродать картину как минимум десять лет.

— Картины я покупаю. Я продаю сталь, — сказал Накамура.

— В течение тех же десяти лет картину нельзя выставлять для всеобщего обозрения.

— Чьи интересы вы защищаете, юная леди? — спросил Накамура в лоб. — Брайса Фенстона или Виктории Уэнтворт?

Анна не ответила. Теперь она поняла, почему ее шеф в «Сотбис» как-то заметил, что недооценивать этого человека смерти подобно.

— С моей стороны было нескромно так ставить вопрос, — произнес Накамура. — Приношу извинения, — добавил он и поднялся. — Окажите мне любезность — позвольте обдумать ваше предложение до утра.

Он отвесил низкий поклон, давая понять, что встреча закончена.

— Разумеется, Накамура-сан, — сказала она, поклонившись в ответ.

— Прошу вас, доктор, обойдемся без «сан». В вашей области я вам уступаю.

Ей хотелось сказать: «Пожалуйста, зовите меня Анна — в вашей области я вообще полный профан».

Но она не решилась.

Накамура бросил взгляд на деревянный футляр:

— Мне не терпится посмотреть на подарок. Быть может, мы снова встретимся завтра, после того как я на досуге обдумаю ваше предложение?

— Спасибо, господин Накамура.

— Скажем, в десять утра? Я пришлю за вами машину.

Анна отвесила прощальный поклон, господин Накамура ответил ей тем же. Он проводил ее и открыл перед ней дверь со словами:

— Мне очень жаль, что вы не хотите на меня работать.

Когда Петреску вышла на улицу, Кранц все еще таилась в тени. Должно быть, встреча завершилась удачно, поскольку Петреску ждал лимузин и футляра у нее в руках не было. Перед Кранц возникла дилемма. Она твердо знала, что Петреску вернется в гостиницу и проведет там ночь, а вот картина все еще находилась в здании. Кранц сделала выбор.

Анна откинулась на спинку сиденья и впервые за долгое время смогла расслабиться: она не сомневалась в том, что если господин Накамура и не заплатит 60 миллионов долларов, то все равно предложит разумную цену. В противном случае зачем он предоставил ей свой автомобиль и назначил новую встречу на утро?

Выйдя из машины у «Сейо», она прямиком направилась к конторке портье, взяла ключ от номера и проследовала к лифту. Поверни она направо, а не налево, она бы прошла в двух шагах от расстроенного Джека.

Он не спускал с Анны глаз, пока она не вошла в пустую кабину лифта. Никто за ней не следил. Джек не увидел ни футляра, ни, что было важнее, Стриженой: та, вероятно, выбрала картину, а не Анну. Джеку следовало срочно принять решение, если Петреску выйдет с вещами и поедет в аэропорт. Хорошо, что на этот раз он хотя бы не распаковал сумку.

Кранц пришлось ждать целый час. Наконец лимузин Накамуры возвратился и остановился перед входом в здание корпорации. Через пару минут появилась секретарша господина Накамуры в сопровождении одетого в красную форму портье, который нес деревянный футляр. Водитель открыл багажник, куда портье уложил картину, и выслушал от секретарши распоряжения. Накамуре нужно было сделать несколько телефонных звонков в Америку и Англию, поэтому он проведет ночь в своих апартаментах в здании компании. Он видел картину и распорядился, чтобы ее отвезли в его загородный особняк.

Кранц поняла, что у нее есть один-единственный шанс, да и то если на светофоре в дальнем конце улицы зажжется красный свет. Она проверила, что зеленый горит ровно сорок пять секунд, за которые ровно тринадцать машин успевают проехать перекресток. Кранц крадучись двинулась по тротуару — словно кошка, знающая, что придется рискнуть одной из своих девяти жизней.

Черный лимузин выехал на улицу. Загорелся зеленый, но впереди лимузина было пятнадцать машин. Кранц встала точно перед тем местом, где, по ее расчетам, должен был остановиться лимузин. Когда загорелся красный, она упала на правое плечо и подкатилась под днище автомобиля. Крепко вцепилась руками в края несущей рамы, забросила на нее ноги и подтянулась, что было не так уж трудно при ее росте в сто сорок девять сантиметров и весе менее сорока пяти килограммов.

На светофоре зажегся зеленый, и машина тронулась.

Через двадцать минут лимузин свернул на узкую и пустую дорогу. Машина остановилась на перекрестке, и Кранц напрягла слух. Их задержал ехавший наперерез грузовик.

Она медленно освободила почти онемевшую правую руку, вытащила нож из упрятанных под джинсами ножен, вонзила лезвие в правую заднюю шину и повернула, пока не услышала шипение. Лимузин тронулся с места, она упала на землю и лежала как мертвая, пока не затих звук мотора. Тогда перекатилась на обочину и проводила взглядом одолевающую подъем машину. Как только та пропала из виду, Кранц вскочила и не торопясь направилась вверх по холму, за которым постепенно вырастала громада господствующего над всей округой особняка.

Кранц увидела водителя — тот, опустившись на одно колено, разглядывал проколотую шину. Заметив Кранц, он поднял на нее глаза и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ и пошла к нему. Водитель открыл было рот, но она молниеносно ударила его в горло и в промежность. Водитель повалился на землю, как марионетка, у которой обрезали веревочки.

Кранц подбежала к водительской дверце, вытащила ключи из зажигания, вернулась и открыла багажник. Крышка багажника откинулась, и она увидела футляр. Выдернув отвертку из лежащей в багажнике сумки с инструментами, она всунула ее под угол крышки, нажала, рывком открыла футляр и принялась сдирать поролоновые прокладки. Оторвав последнюю, она тупо уставилась на премированную картину Дануты Секальска «Свобода».

Джек подождал еще час, одновременно держа под наблюдением двери в гостиницу (Стриженая) и лифт (Петреску). Ни та, ни другая не появились. Прошел еще час, и он понял, что Анна, скорее всего, осталась на ночь. Он устало подошел к администратору и спросил, можно ли снять на ночь номер.

— Сколько вы собираетесь пробыть у нас, сэр? — осведомился тот.

Джеку очень хотелось бы самому знать ответ на этот вопрос.

9/19–9/20

Анна проснулась и первым делом позвонила в Уэнтворт-Холл.

— Нам дышат в затылок, — предупредила Арабелла, когда Анна сообщила ей новости.

— Что вы имеете в виду?

— Фенстон подал заявление об аресте поместья — или я погашу долг через две недели, или он выставит Уэнтворт-Холл на продажу. Если Накамура узнает, вам будет труднее торговаться.

— Мы встречаемся с ним сегодня в десять утра, — сказала Анна. — Я могла бы позвонить, но у вас будет полночь.

— Не важно, я спать не буду.

Анна положила трубку, умылась, оделась и спустилась на лифте в холл ждать лимузин Накамуры.

Когда машина остановилась и Анна вышла, Джек уже сидел в такси. Он был твердо настроен не упустить ее во второй раз.

Кранц тоже переночевала в центре Токио, но не в гостиничной постели. Она спала в кабине подъемного крана метрах в сорока пяти над землей. Она посмотрела вниз — над Императорским дворцом вставало солнце — и кинула взгляд на часы. Было без четырех минут шесть — время спускаться.

С первым потоком горожан, спешащих на работу, Кранц спустилась в метро. Через семь остановок она вышла в Гиндзе и снова быстро проскочила в «Сейо». Кранц притаилась в углу холла — отсюда было превосходно видно лифты. Ждать пришлось долго, но терпение, как всякий навык, вырабатывается долгими часами практики.

Водитель закрыл за Анной дверцу. Вчера был другой, заметила она. Водитель сел за руль и завел машину.

Когда он снова открыл перед Анной дверь, она увидела, что секретарша господина Накамуры ждет ее.

— Доброе утро, доктор Петреску, Накамура-сан готов вас принять.

Анна проследовала за секретаршей.

Накамура встал из-за стола и поклонился. Анна поклонилась в ответ, он жестом пригласил ее присесть на стул напротив и сел сам.

— Доктор Петреску, — начал он, — мне кажется, что, когда мы вчера беседовали, вы были со мной не вполне откровенны.

Анна почувствовала, что у нее пересохло во рту.

— Например, вы не рассказали, что больше не работаете в Фенстон-банке, откуда вас уволили за поведение, недостойное банковского служащего.

Анна старалась дышать ровно.

— Вы также не сообщили мне печальную новость о том, что леди Виктория была убита и на тот момент ее долг перед вашим банком превысил тридцать миллионов долларов. К тому же вы забыли упомянуть тот, видимо, незначительный для вас факт, что полиция Нью-Йорка считает вас пропавшей без вести, предположительно погибшей. Но, наверное, самое прискорбное — вы не удосужились сказать о том, что картина, которую вы пытались мне продать, считается украденной. Может быть, у такой внезапной потери памяти есть объяснение?

Отец всегда повторял Анне: «Если тебя поймали, сознавайся». И она созналась во всем. Даже рассказала, где спрятана картина. Некоторое время Накамура молчал. Анна сидела и ждала, что ее уже второй раз за неделю выпроводят из здания.

— Я обязан спросить, как вы собираетесь утрясти дело с вашим бывшим шефом. Мне ясно, что мистер Фенстон больше заинтересован в обладании такой ценной картиной, чем в погашении долга.

— Но в этом-то и дело. Когда долг будет выплачен, Уэнтворты могут продать картину, кому захотят.

Господин Накамура кивнул.

— Предположим, я по-прежнему заинтересован в покупке «Автопортрета». В этом случае я захочу выдвинуть некоторые условия.

Анна кивнула.

— Первое — картина будет куплена непосредственно у леди Арабеллы только после того, как она по закону вступит в права владения.

— Не вижу для этого никаких препятствий, — сказала Анна.

— Второе — я бы хотел, чтобы подлинность картины подтвердил Музей Ван Гога в Амстердаме.

— Хорошо.

— И третье. Поскольку, как говорят у вас в Америке, за рулем сижу я, то предлагаю пятьдесят миллионов. Эта сумма покроет долг леди Арабеллы и позволит выплатить налоги. — Накамура в первый раз улыбнулся. — Мне сообщили, что мистер Фенстон недавно подал заявление о наложении ареста на имущество вашей клиентки. Прежде чем будут предприняты какие-либо судебные действия, могут пройти годы, а мои лондонские адвокаты подтверждают, что леди Арабелла не потянет таких непомерных судебных издержек.

Анна перевела дыхание и сказала:

— Если я приму ваши условия, то в ответ рассчитываю на жест доброй воли.

— Что вы имеете в виду?

— Переведите лондонским адвокатам леди Арабеллы в порядке условного депонирования десять процентов, то есть пять миллионов долларов. Их возвратят, если вы откажетесь покупать картину.

— Нет, доктор Петреску. — Накамура отрицательно покачал головой. — Однако я готов перевести пять миллионов моим лондонским адвокатам.

— Спасибо, — поблагодарила Анна, не сумев скрыть вздох облегчения.

— Но, — продолжил Накамура, — я также рассчитываю на ответный жест доброй воли. — Он встал из-за стола, и Анна нервно подпрыгнула. — Вы серьезно подумаете о вступлении в должность исполнительного директора моего фонда.

Анна улыбнулась и протянула ему руку:

— Как говорят у нас в Америке, по рукам, господин Накамура.

— Прежде чем вы уйдете, еще кое-что, — сказал Накамура, беря со стола конверт. — Не могли бы вы передать это письмо госпоже Дануте Секальска? У нее огромный талант, и я искренне надеюсь, что у этого таланта будет возможность развиться.

Накамура проводил Анну до поджидавшего ее лимузина, ни словом не упомянув о том, почему его постоянный водитель оказался с тяжелыми травмами в больнице.

Впрочем, японцы всегда считали, что некоторые секреты лучше не выносить из дома.

Временный водитель доставил Анну в гостиницу «Сейо», из которой ей не терпелось выехать. Взяв ключ, она взбежала по лестнице, влетела в номер и, позвонив в Уэнтворт-Холл, сообщила свои новости Арабелле.

Анна сменила деловой костюм на футболку, джинсы и кроссовки. До сдачи номера в полдень у нее еще оставалось время на один звонок — нужно было оставить наводку.

После несколько длинных гудков ей ответил заспанный голос Тины:

— Кто это?

— Винсент. Узнаешь новости и можешь снова спать.

— Картина продана?

— Как ты догадалась?

— Поздравляю. Что теперь собираешься делать?

— Забрать ее оттуда, где та всегда и была, — ответила Анна и положила трубку.

— Кто это, черт побери?

Фенстон, не открывая глаз, пытался на ощупь включить ночник.

— Только что звонил Винсент.

— Откуда на этот раз? — Его сон как рукой сняло.

— Из Токио.

— Значит, она должна была встретиться с Накамурой.

— Разумеется, встретилась, — подтвердил Липман. — Заявляет, что продала картину.

— Сказала, куда направляется?

— Забрать картину оттуда, где та всегда и была.

— Тогда картина в Лондоне, — заключил Фенстон.

— Почему вы так в этом уверены? — спросил Липман.

— Если бы она забрала картину в Бухарест, то взяла бы и в Токио. Нет, она ее оставила в Лондоне, — убежденно ответил Фенстон, — «где та всегда и была».

— Не уверен, — заметил Липман.

— Так где же она, по-вашему?

— В Бухаресте, «где та всегда и была», в красном футляре.

— Нет, футляр был просто приманкой. Теперь Петреску уверена, что продала картину, и поедет ее забирать. Но на этот раз Кранц окажется на месте первой.

Анна рассчиталась за номер и села в электричку до аэропорта. Она предположила, что в пригородном поезде ее сразу начнет «вести» тот же мужчина, и хотела максимально облегчить ему задачу. Наверняка он уже знал, куда она полетит.

Анна не подозревала, что ее преследовательница сидит в том же вагоне на восемь рядов позади нее.

Кранц развернула газету «Шинбуй таймс» — закрыть лицо, если Петреску вдруг оглянется, — набрала номер и подождала десять гудков. На десятом трубку сняли. Кранц молчала.

— Лондон, — произнес Фенстон и отсоединился.

Кранц выбросила сотовый из окна и увидела, как тот упал перед приближавшимся поездом.

Как только электричка остановилась у аэропорта, Анна направилась прямиком к стойке «Британских авиалиний». Она справилась, сколько стоит билет эконом-класса до Лондона, хотя и не собиралась его покупать. Посмотрев на табло, она увидела, что между двумя рейсами полтора часа. Разглядывая витрины, Анна медленно направилась к выходу 91В и успела до приглашения на посадку. Расчетливо выбрав место, она села рядом с маленьким мальчиком.

— Приглашаем пассажиров рейса…

Мальчик вскрикнул и убежал, испуганная мать кинулась вдогонку.

Джек отвлекся всего на секунду, но Анна исчезла. Села в самолет или вернулась? Возможно, вычислила, что ее ведут двое. Джек прочесал взглядом этаж под собой — шла посадка в бизнес-класс, Анны видно не было. Он оглядел зал вылетов и не заметил бы другую женщину, если бы та не тронула волосы — не короткие платиновые, а черный парик.

Кранц прошла в женский туалет, появилась оттуда через несколько секунд и вернулась на место. Когда объявили, что посадка заканчивается, она в числе последних пассажиров направилась к выходу.

Сомнений у Джека не оставалось — обе женщины летят в Лондон. Но в поведении Анны после того, как она вышла из гостиницы, было что-то такое… создавалось впечатление, что на этот раз она даже хотела, чтобы за ней следили.

Дверь мужского туалета открылась, и оттуда появилась Анна.

Садясь через час на самолет до Бухареста, Анна была уверена, что избавилась от соглядатая Фенстона. Возможно, она чуть перегнула палку, но и сама она поразилась тому, сколько шума поднял маленький мальчик, когда она ущипнула его за ногу.

Когда самолет оторвался от японской земли, Анна всерьез тревожилась только о Тине. Завтра к этому времени Фенстон и Липман поймут, что Анна пустила их по ложному следу. Она боялась, что потеря работы может стать меньшей из Тининых бед.

Анна вышла из Бухарестского аэропорта и обрадовалась — рядом с желтым «мерседесом» стоял улыбающийся Сергей. Он открыл для нее заднюю дверцу и спросил:

— Куда?

— Сперва в Академию, — ответила Анна.

Ей очень хотелось рассказать обо всем Сергею, но ей казалось, что она недостаточно его знает, а рисковать было нельзя. Недоверие стало новой чертой ее характера, и Анне это не нравилось.

Сергей остановился у лестницы в Академию. Студент на проходной сказал ей, что лекция профессора Теодореску по атрибуции вот-вот начнется. Анна прошла в аудиторию и проскользнула на место в конце второго ряда, когда свет начал гаснуть.

— Вопросы атрибуции и происхождения, — начал Антон, — порождают между искусствоведами больше споров и разногласий, чем любые другие. Не вызывает сомнений, что некоторые из самых известных галерей теперь выставляют работы, которые не принадлежат кисти тех, чье имя указано на раме.

Антон повернулся продемонстрировать слайд, и его глаза остановились на Анне. Она улыбнулась, но, к ее удивлению, он остановил ее пристальным взглядом.

— Наш великий город, — продолжил Антон, — может похвастаться собственным видным специалистом по атрибуции. Несколько лет назад мы были студентами и ночи напролет спорили о живописи, встречаясь в девять вечера после последней лекции в нашем любимом кафе «Коскиш». — Он вернулся к слайду. — Эта картина известна как «Мадонна с гвоздиками»…

Свидание было назначено. Анна сразу вышла из аудитории.

В девять часов вечера она сидела за столиком в «Коскиш». Кафе не сильно изменилось — те же пластиковые столы и стулья и, наверное, то же самое вино. Она заказала два бокала фирменного красного.

Подняв глаза, Анна увидела, что к ней направляется высокий мужчина. Она не сразу узнала Антона — на нем были армейская шинель и шерстяной шарф.

Антон сел напротив.

— Картина у тебя? — спросила Анна, она не могла больше ждать ни секунды.

— Да, — ответил Антон. — Холст и не покидал мою студию, — добавил он, прежде чем отпить вина. — Хотя признаюсь, я был бы рад от него избавиться.

— Прости, если можешь, — сказала Анна. — Не нужно было тебя подставлять. Но хуже того, мне придется попросить тебя еще об одном одолжении. Ты говорил, у тебя хранятся мамины восемь тысяч долларов.

— Да. Я держу их у себя.

— Мне нужно немного занять. Верну, как только прилечу в Нью-Йорк.

— Это твои деньги, Анна, можешь забрать все до последнего цента.

— Нет, они мамины, но ничего ей не говори, не то она решит, что у меня проблемы, и начнет продавать мебель.

Антон не рассмеялся, только спросил:

— Но у тебя и впрямь проблемы, верно?

Анна встала:

— Как только я избавлю тебя от картины, они все решатся.

Антон допил вино, оставил на столе деньги и пошел за Анной к выходу.

Короткий путь до дома Антона проехали молча. Сергей притормозил, и Антон быстро увлек Анну вверх по лестнице в заваленную холстами мансарду. Ее взгляд сразу остановился на автопортрете Ван Гога с перевязанным левым ухом. Анна улыбнулась. Картина в знакомой раме спокойно лежала в открытом красном футляре.

— Невероятно, — заметила Анна. — Теперь остается одно — сделать так, чтоб она попала в нужные руки.

9/21

Когда Анна проснулась, Сергей сидел на капоте и курил.

Она потерла глаза и выбралась с заднего сиденья. Красный футляр был на месте.

— Доброе утро, — поздоровался Сергей. — Надеюсь, вы хорошо выспались?

Анна рассмеялась:

— Кажется, лучше, чем вы.

— После двадцати лет в армии сон становится роскошью, — заметил Сергей. — Но вы уж, пожалуйста, позавтракайте со мной.

Он достал из-под водительского сиденья жестяную коробку, снял крышку, и Анна увидела две булочки, вареное яйцо, толстый ломоть сыра, апельсин и флягу с кофе.

— Откуда? — спросила она.

— Вчерашний ужин, — объяснил Сергей. — Жена собрала.

— Как вы объясните ей, что не пришли ночевать?

— Скажу правду. Провел ночь с красивой женщиной. — Анна покраснела. — Но боюсь, слишком я стар, чтоб она поверила. Так куда мы теперь? — добавил он. — Грабить банк?

— Только если вы знаете такой, где найдется пятьдесят миллионов мелкой наличностью. Иначе мне придется доставить эту картину ближайшим рейсом в Лондон, так что нужно выяснить, когда открывается грузовое отделение.

— С первым клиентом. — Сергей очистил яйцо и дал Анне. — Обычно около семи.

Она откусила кусочек.

— Тогда я хотела бы быть там к семи.

— Думаю, не стоит.

— Что вы имеете в виду? — встревожилась Анна.

— Думаю, вам не стоит лишний раз светиться. — Он сделал паузу, но Анна промолчала. — Знаете, когда я был в армии полковником и мне требовалось сделать что-то втайне, я поручал это дело какому-нибудь капралу. И никто не проявлял ни малейшего интереса. Думаю, сегодня я могу стать вашим капралом.

— А если вас поймают?

— Тогда появится шанс нарваться на приключения. Думаете, интересно водить такси, после того как командовал полком? Да не беспокойтесь, юная леди. Один или двое моих ребят работают на таможенном складе и за достойную мзду не станут задавать лишних вопросов.

Анна достала из конверта пять двадцатидолларовых купюр.

— Нет-нет, — замахал руками Сергей. — Мы собираемся подкупать не начальника полиции, а пару местных пареньков.

Он взял одну банкноту.

Анна рассмеялась.

— Сергей, когда будете расписываться в декларации, сделайте так, чтобы вашу подпись нельзя было разобрать.

Он пристально на нее посмотрел.

— Понимаю — и не понимаю. Но сами держитесь в стороне, мне нужен только ваш билет.

Анна отдала ему билет, Сергей сел в машину, завел двигатель и помахал ей на прощание рукой.

Она смотрела, как машина с картиной, ее багажом и билетом до Лондона заворачивает за угол. В залог ей остались только кусок сыра, булочка и фляга с холодным кофе.

Фенстон поднял трубку после десятого гудка.

— Я в Бухаресте, — сообщила Кранц. — Красный футляр погрузили в лондонский самолет, который приземлится в Хитроу около четырех дня.

— А девчонка?

— Не знаю, что она задумала, но когда узнаю…

— Труп должен остаться в Бухаресте.

Фенстон отключился.

Через полчаса Анна начала волноваться, через пятьдесят минут была близка к панике, а через час задалась вопросом, не работает ли Сергей на Фенстона. Спустя несколько минут из-за угла показался старый желтый «мерседес».

Сергей улыбнулся.

— Вы как будто уже и не надеялись, — заметил он, открывая перед ней переднюю дверцу и отдавая билет.

— Да что вы, нет, — возразила Анна, чувствуя себя виноватой.

— Груз оформлен на тот же лондонский рейс, которым летите вы. — Он вернулся за руль. — Но вам нужно быть осторожной — там поджидает американец.

Сергей выехал на шоссе и повел машину к аэропорту.

Выйдя из лифта, Тина заметила, как из ее кабинета появился Липман, и прошмыгнула в туалет. Она представила себе, чем это может обернуться, и сердце у нее бешено заколотилось. Пронюхал ли он, что она могла подслушивать все телефонные разговоры и наблюдать за всем, что происходит в кабинете Фенстона? Или того хуже — прознал, что весь этот год она отправляла секретные документы на свой электронный адрес?

Стараясь не поддаваться панике, Тина пошла к себе в кабинет. Села и включила экран. Ей стало плохо. Липман говорил что-то Фенстону, а тот внимательно его слушал.

Джек видел, как Анна поцеловала водителя в щеку. Он подумал о том, что, пока она спала, сам он и водитель всю ночь не смыкали глаз. Джек боялся, что, если задремлет хотя бы на миг, подкрадется Стриженая, хотя он не видел ее с той минуты, как она села в самолет до Лондона.

Футляр должен был отправиться в Лондон ближайшим рейсом. Уже на борту, заверил его начальник грузового отдела. Но полетит ли тем же рейсом она? Если в этом футляре картина Ван Гога, то что было в том, который Петреску отвезла Накамуре? Джеку оставалось только ждать.

Сергей видел, как Анна вошла с чемоданом в здание аэропорта. Позже он собирался позвонить Антону и сообщить, что доставил ее в целости и сохранности. Анна обернулась помахать ему рукой, и он заметил женщину на заднем сиденье в своей машине, только когда она хлопнула дверцей.

Сергей посмотрел в зеркало заднего вида и спросил:

— Вам куда, мадам?

— В старый аэропорт.

— Не знал, что он еще работает, — позволил себе заметить Сергей, но женщина не ответила.

Сергей выехал на шоссе и снова бросил взгляд в зеркало. В этой блондинке было что-то знакомое. На перекрестке Сергей свернул налево, на дорогу к старому аэропорту. Ни одной машины по пути не встретилось — с 1989 года, после того как Чаушеску пытался бежать из страны, аэропорт был закрыт. Сергей еще раз бросил взгляд в зеркало и внезапно ее вспомнил. Она изменилась, но глаза остались те же — глаза, не менявшие выражения, когда она убивала.

Его взвод окружили и погнали в ближайший лагерь для пленных. У него до сих пор в ушах стояли крики юных добровольцев, некоторые из которых только окончили школу. И когда они рассказывали все, что знали, или, напротив, глухо молчали, она, глядя им в глаза, перерезала горло. Каждую ночь она уходила со словами: «Я еще не решила, кто следующий».

Из его ребят выжили трое, но только потому, что взяли в плен новую партию заключенных с более свежими сведениями. Последней ее жертвой стал отец Анны, один из самых бесстрашных людей, которых знал Сергей. Когда они вернулись на родину, он сказал матери Анны, что ее муж пал смертью храбрых на поле боя. Не стоило заражать ее собственными кошмарами.

В Румынии осталось слишком много людей, готовых перерезать Кранц глотку. Зачем же она вернулась? Что могло быть в футляре, ради чего она так рисковала?

Подъехав к заросшей, с выбоинами в бетоне взлетно-посадочной полосе, Сергей снизил скорость. Держа одну руку на руле, второй он медленно потянулся под сиденье, за пистолетом, которым не пользовался с тех пор, как казнили Чаушеску.

— Где прикажете вас высадить? — спросил он так, словно они находились посреди оживленной улицы.

Кранц не ответила. Сергей глянул в зеркало — ее глаза следили за каждым его движением.

Сергей вытащил пистолет. Он уже был готов нажать на тормоз, когда ее рука ухватила его за волосы и запрокинула голову. Нога Сергея соскочила с педали, машина замедлила ход и остановилась.

— Куда летит девчонка? — спросила Кранц, оттянув ему голову так, чтобы видеть его глаза. Нож коснулся его горла, и он выдавил:

— Какая девчонка?

— Без фокусов, старик. Девчонка в аэропорту.

— Она не сказала.

Нож вдавился глубже.

— Не сказала, хотя ты всюду ее возил? — заорала она и прорезала кожу. По шее Сергея потекла кровь.

— Куда — она — полетела?

— Не знаю! — крикнул он, поднял пистолет, навел на голову Кранц и нажал курок.

Пуля врезалась ей в плечо и отбросила назад, но Кранц не выпустила волосы. Сергей выстрелил снова, но между двумя выстрелами была целая секунда — Кранц хватило времени, чтобы одним движением перерезать ему горло.

Когда раздался звонок, Липман не спал, но он знал, что посреди ночи ему мог звонить только один человек.

Он поднял трубку.

— Доброе утро, босс.

— Кранц вышла на след.

— Где она?

— Была в Бухаресте, но сейчас возвращается в Хитроу. Самолет приземлится в начале пятого по лондонскому времени.

— Я распоряжусь, чтобы самолет встретили, забрали картину и отправили ближайшим самолетом в Нью-Йорк. Где Петреску?

— Понятия не имею, но Кранц поджидает ее в Бухарестском аэропорту.

Липман услышал щелчок — Фенстон никогда не говорил «до свидания» — и позвонил Рут Пэриш.

Рут Пэриш и четверо ее носильщиков ждали на бетонированной площадке, когда лайнер, прилетевший рейсом 019 из Бухареста, приземлился в Хитроу. Как только самолет был готов к разгрузке, машина таможенников, «рейндж-ровер» Рут и бронированный фургон «Хранилища искусств» подъехали и остановились в двадцати метрах от грузового отсека. Если бы Рут подняла глаза, она бы увидела за маленьким иллюминатором в хвосте самолета улыбающуюся Анну.

Рут вышла из машины и присоединилась к таможеннику. Она уже предупредила его, что хочет перевезти картину с одного самолета на другой.

Когда багажное отделение в конце концов открыли, они подошли к нему вместе. Таможенник переговорил со старшим грузчиком, и тот отдал распоряжение двум своим подчиненным. Грузчики скрылись внутри. Когда они появились снова, Анна уже направлялась к паспортному контролю.

— Тот самый, — подтвердила Рут, когда грузчики вынесли красный футляр. Таможенник кивнул. Подъехал вилочный погрузчик, виртуозно принял футляр из отсека и медленно опустил на бетон. Футляр подвезли к фургону «Хранилища искусств», и два грузчика Рут приняли его в кузов.

Анна уже была на месте выдачи багажа, когда бронированный фургон подъехал к вылетающему в Нью-Йорк самолету «Американских авиалиний».

Рут наблюдала, как та же процедура разворачивается в обратном порядке. Открыли заднюю дверь бронированного фургона, на вилочный погрузчик опустили футляр, погрузчик подъехал к краю отсека, поднял футляр, его приняли два грузчика, и он исчез в недрах самолета.

Рут дождалась взлета и позвонила в Нью-Йорк Липману. Ее сообщение было предельно кратким:

— Груз в пути.

Джек ничего не понимал. Он видел, как Анна неторопливо вошла в зал прилетов, разменяла в окошке «Трэвелекс» доллары и заняла место в очереди на такси. Такси Джека уже стояло с включенным двигателем на противоположной стороне улицы. Джек дожидался, когда мимо проедет такси Анны.

— Куда едем? — спросил таксист.

— Пока не уверен, но, скорее всего, к грузовому отделению, — ответил Джек.

Он предполагал, что Анна велит таксисту ехать прямиком туда, чтобы забрать футляр, который ее водитель отправил из Бухареста, но вместо того, чтобы повернуть направо, где возвышался большой синий щит с надписью «ГРУЗОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ», ее такси продолжало ехать на запад по шоссе М25.

— Какой же я тупица, — посетовал Джек.

— Не хотел бы выражать свое мнение по этому поводу, сэр, но было бы полезно узнать, куда мы все-таки едем.

Джек рассмеялся:

— Думаю, скоро выяснится, что в Уэнтворт.

Он попробовал успокоиться, но мог поклясться, что каждый раз, поглядывая в заднее окно, видит преследующее их черное такси, в глубине которого маячил неясный силуэт. Зачем она продолжала гнаться за Анной, если картина должна была быть на грузовом складе?

Их машина свернула с шоссе М25 и поехала по дороге на Уэнтворт, а такси, которое, как казалось Джеку, их преследовало, продолжило свой путь по шоссе.

— Вы все же не тупица — похоже, мы и впрямь едем в Уэнтворт.

— Не тупица, но псих, — заметил Джек.

— Это вы уж сами решайте, сэр, — сказал водитель, когда такси Анны въехало в ворота Уэнтворт-Холла и устремилось вверх по подъездной аллее. — Хотите, чтобы я и дальше ехал за ней?

— Нет, — ответил Джек. — Но мне нужно где-нибудь неподалеку переночевать.

— Вас, верно, смогут принять в «Гербе Уэнтворта».

— Так давайте узнаем.

Джек откинулся на спинку сиденья и набрал на сотовом номер Тома Красанти.

Первым, что почувствовала Кранц, очнувшись после операции, была острая боль в правом плече. Ей удалось оторвать голову от подушки, и она попыталась разглядеть маленькую комнату с белыми стенами. Кровать, стол, стул, одна простыня, одно шерстяное одеяло, судно. Дверной проем перегораживала решетка. Сомнений не было — она оказалась в тюремной больнице.

Кранц попыталась восстановить в памяти случившееся. Она помнила, как таксист прицелился ей в голову. Она успела отпрянуть всего на пару сантиметров, не больше. Никто еще к ней так близко не подбирался. Он наверняка был профи — возможно, бывший полицейский, возможно, военный. Но она, должно быть, сразу потеряла сознание.

Джек снял номер в гостинице «Герб Уэнтворта» и заказал столик, чтобы поужинать. Приняв душ и переодевшись, он предвкушал, как умнет большой сочный бифштекс.

Хотя Анна и добралась до Уэнтворт-Холла, где ей не грозила опасность, Джек не чувствовал себя вправе расслабиться, пока где-то поблизости могла рыскать Стриженая.

Сидя в холле, он с удовольствием потягивал «Гиннесс». Задолго до того, как гостиничные часы пробили восемь, вошел Том, огляделся и увидел старого друга. Джек встал, поздоровался и извинился за то, что вытащил его в Уэнтворт.

— Если в этом заведении делают приличный «Том Коллинз», жалоб от меня не услышишь, — сказал Том, поворачиваясь к бармену.

Друзья подсели к камину. Вскоре к ним подошел метрдотель и принял заказ — оба выбрали бифштекс.

Том достал из портфеля толстую папку.

— Начнем с важной новости, — сказал он, открывая ее. — Мы идентифицировали женщину на фотографии, которую ты прислал из Токио. Ольга Кранц. В конторе ее считали погибшей. Мы потеряли ее след в восемьдесят девятом, она была одним из телохранителей Чаушеску. Теперь мы уверены, что она работает исключительно на Фенстона.

— Смелое умозаключение, — заметил Джек, когда бармен принес «Том Коллинз» и еще полпинты «Гиннесса».

— Нет, если обратиться к фактам, — возразил Том и отпил коктейль. — М-м, неплохо… И Кранц, и Фенстон работали на Чаушеску, Кранц устраняла всех, кто представлял угрозу.

— Опять же косвенные доказательства.

— Пока не знаешь, каким оружием она пользовалась.

— Кухонным ножом? — предположил Джек.

— В точку.

— Значит, Анна должна стать ее очередной жертвой?

— Нет. Сегодня утром в Бухаресте Кранц арестовала местная полиция.

— Трудно поверить, что им удалось к ней подобраться. Я упускал ее, даже зная, где она находилась.

— Кранц была без сознания. Похоже, она схлестнулась с местным таксистом. У него было перерезано горло, а ей в правое плечо угодила пуля. Полицейские доставили ее в охраняемую больницу. Мы подумали, что ты, возможно, прольешь свет на то, из-за чего они схватились.

— Вероятно, Кранц пыталась выяснить, куда полетела Анна, но этот таксист ее не выдал.

— Понятно. Если нам повезет, остаток жизни Кранц проведет в тюрьме. Выяснилось, что таксист — полковник Сергей Слатинару — был героем Сопротивления. — Том убрал папку в портфель. — Так что можешь больше не беспокоиться о докторе Петреску.

Подошел официант, чтобы проводить их к столику в ресторане.

— Успокоюсь, только когда Кранц умрет, — возразил Джек, усаживаясь за столик. — До этого я буду волноваться за Анну.

— Анну? Ты с ней дружишь, что ли? — спросил Том, устраиваясь напротив.

— Едва ли, но мог бы. Я провел с ней больше ночей, чем с любой из моих женщин. — Джек на минуту прервался, так как официант принес ему салат «Цезарь», а Тому — тарелку супа из порея с картофелем. — Что еще ты узнал об Анне?

— Не много, — признался Том, — но могу сообщить, что один ее звонок из Бухареста был в Полицейское управление Нью-Йорка. Она попросила вычеркнуть ее из списка пропавших без вести и сказала, что навещала мать в Румынии. Она также звонила своему дяде в Данвилл и леди Уэнтворт.

— Значит, ее встреча в Токио прошла впустую.

— Объясни, — попросил Том.

— В Токио она встречалась со сталелитейным магнатом Накамурой, у которого, по словам консьержа из «Сейо», одна из самых больших в мире коллекций импрессионистов. — Джек помолчал. — Видимо, ей не удалось продать Накамуре Ван Гога, и тогда понятно, почему она отправила картину в Лондон и позволила переправить ее в Нью-Йорк.

Официант принес бифштексы:

— Кому с кровью, кому среднепрожаренный?

— Мне с кровью, — сказал Том.

— Про Липмана еще что-нибудь накопал? — спросил Джек, когда официант поставил на стол тарелки и удалился.

— Да уж, — ответил Том. — Он американец во втором поколении, юриспруденции обучался в Колумбийском университете. После окончания работал в нескольких банках, а потом попался на мошенничестве с акциями. — Он сделал паузу. — Отсидел два года и до конца жизни лишился права работать в учреждениях, занимающихся финансами.

— Но ведь он же правая рука Фенстона?

— Фенстона — возможно, но к банку он не имеет никакого отношения. В их штате Липман не числится. Налоги он платит с единственного известного нам дохода, ежемесячных перечислений чеком от его тетки в Мексике.

— У Липмана есть связи в Румынии?

— Если и есть, нам о них неизвестно. Родился в Бронксе, выбился в люди.

— Липман еще может стать нашей самой верной зацепкой, — предположил Джек. — Если бы удалось заставить его дать показания…

— Ни малейшей надежды, — возразил Том. — Подозреваю, что Фенстона он боится больше, чем нас. — Он поднял стакан и сделал глоток. — Так когда ты летишь обратно в Штаты? Спрашиваю только потому, что хочу знать, когда смогу вернуться к обычной работе.

— Думаю, завтра. Поскольку Кранц за решеткой, Мейси пожелает знать, получается ли у меня установить ее связи с Фенстоном.

Джек и Том продолжали ужинать, и никто из них не заметил двух мужчин в форме, которые разговаривали с метрдотелем. Затем мужчины устремились прямо к ним.

— Добрый вечер, джентльмены, — поздоровался тот, что был повыше. — Я сержант уголовной полиции Франкем, а это — констебль Росс. Простите, что прерываю ваш ужин, но мне нужно переговорить с вами, сэр. — Он дотронулся до плеча Джека. — Боюсь, придется попросить вас пройти со мной в участок.

— На каком основании? — спросил Джек, опуская нож и вилку.

— И по чьему распоряжению… — начал Том.

— Не думаю, что вам стоит вмешиваться, сэр.

— Я сам решу, — возразил Том, доставая из внутреннего кармана жетон ФБР. Он уже собирался раскрыть кожаный футляр, но тут вмешался Джек:

— Давай без шума, Том. Не стоит вовлекать Бюро. Пойду в участок и все улажу.

Том неохотно вернул жетон в карман.

Джек встал, и сержант надел на него наручники.

— Эй, это и вправду необходимо? — резко спросил Том.

— Том, не вмешивайся, — спокойно попросил его Джек. — Просто подожди здесь — я уверен, что вернусь к кофе.

Тина услышала, как открывается дверь в ее кабинет, но не подняла глаз. Только один человек имел наглость входить к ней без стука.

— Полагаю, вы знаете, что Петреску пыталась украсть Ван Гога?

— Слышала, — ответила Тина, продолжая печатать.

— Бросьте ваши штучки, со мной это не пройдет, — сказал Липман. — Думаете, я не знаю, что вы подслушиваете все телефонные разговоры председателя? — Тина перестала печатать и подняла глаза. — Возможно, пришло время сообщить мистеру Фенстону о переключателе, с помощью которого вы за ним шпионите.

— Вы мне угрожаете, мистер Липман? — спросила Тина. — Если да, то я могла бы рассказать председателю о еженедельных звонках мистера Пикфорда.

Липман убрал руки со стола и выпрямился.

— Приставленному к вам сотруднику службы пробации наверняка будет интересно узнать, что вы преследуете сотрудников банка, в котором не работаете, не имеете своего кабинета и не получаете зарплаты.

Липман сделал шаг назад, помешкал и, не сказав ни слова, вышел. Когда дверь закрылась, Тину заколотило так, что ей пришлось вцепиться в подлокотники.

Дежурный сержант обыскал Джека, и двое детективов препроводили его в комнату для допросов. Сержант уголовной полиции Франкем попросил его сесть напротив и достал из папки длинную анкету.

— Фамилия и имя? — начал он.

— Джек Фицджеральд Дилени, — ответил Джек.

— Дата рождения?

— 22 ноября 1963 года.

— Кем работаете?

— Старшим следователем в нью-йоркском отделении ФБР.

Детектив опустил ручку:

— У вас есть какие-нибудь документы?

Джек предъявил жетон и удостоверение личности.

— Спасибо, сэр. — Франкем обратился к коллеге: — Распорядитесь, пожалуйста, чтобы агенту Дилени сделали кофе. Допрос может занять немало времени.

Сержант Франкем оказался прав — прошел час, прежде чем в комнату вошел пожилой мужчина в идеально подогнанной форме, с серебряным галуном на кокарде и сел напротив Джека.

— Добрый вечер, мистер Дилени. Я старший суперинтендент Рентон. Теперь, когда мы смогли установить вашу личность, возможно, вы окажете нам любезность и ответите на несколько вопросов.

— Если смогу, — произнес Джек.

— Из вполне надежного источника к нам поступила жалоба на то, что в течение последней недели вы следуете за одной дамой, не поставив ее в известность. В Англии по Закону 1997 года о защите от преследования это считается преступлением. Однако, уверен, у вас есть объяснение.

— Доктор Петреску — фигурант текущего расследования, которое мне с некоторых пор поручили вести.

— Это расследование как-то связано с убийством леди Виктории Уэнтворт?

— Да, — ответил Джек.

— Доктор Петреску подозревается в убийстве?

— Нет. На самом деле мы думали, что она может стать следующей жертвой. К счастью, убийцу арестовали в Бухаресте.

— И вы не поделились с нами информацией? — спросил Рентон. — Хотя наверняка были в курсе того, что мы занимаемся расследованием убийства?

— Приношу извинения, сэр, но я сам узнал об этом несколько часов назад. Уверен, что наше лондонское отделение намеревалось с вами связаться.

— Мистер Том Красанти кратко изложил мне суть дела — подозреваю, лишь потому, что мы задержали его коллегу. Он заверил меня, что вы будете нас подробно информировать о дальнейшем ходе расследования. — Старший суперинтендент встал. — Доброй ночи, мистер Дилени. Надеюсь, вы хорошо долетите домой.

— Спасибо, сэр, — поблагодарил Джек, и Рентон вышел.

Через несколько секунд вернулся сержант Франкем и вывел Джека из здания.

Том ждал на улице.

— Осужденному следует дать возможность вернуть себе доброе имя, — заявил он.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Джек.

— Мы оба приглашены завтра в Уэнтворт-Холл на завтрак с леди Арабеллой и доктором Петреску, и, между прочим, Джек, насчет Анны я тебя понимаю.

9/22–9/23

Выйдя из гостиницы в половине восьмого утра, Джек увидел у входа «роллс-ройс». Водитель открыл перед ним заднюю дверцу.

— Доброе утро, сэр. Леди Арабелла просила передать, что жаждет познакомиться с вами.

— А я — с ней, — ответил Джек, устраиваясь на заднем сиденье.

— Приедем через несколько минут, — заверил шофер. Миновав кованые железные ворота и длинную подъездную аллею, «роллс-ройс» остановился у дома, водитель вылез, обошел машину сзади и открыл дверцу.

Джек вышел и увидел наверху лестницы дворецкого.

— Добро пожаловать в Уэнтворт-Холл, сэр, — приветствовал тот Джека. — Соблаговолите проследовать за мной, леди Арабелла ждет вас.

Дворецкий проводил Джека в гостиную и объявил:

— Мистер Дилени, миледи.

— Доброе утро, мистер Дилени, — поздоровалась Арабелла. — Думаю, мы обязаны перед вами извиниться. Это же очевидно, что вы никакой не преследователь.

Джек пристально посмотрел на Анну — та тоже выглядела подобающе смущенной, а потом перевел взгляд на Тома, который не мог сдержать ухмылки.

В дверях снова появился Эндрюс:

— Завтрак подан, миледи.

Когда Кранц проснулась во второй раз, молодой врач менял ей повязку на плече.

— Когда я поправлюсь? — первым делом спросила она.

Врач отрезал кусок бинта.

— Дня через три-четыре. Но я бы не торопился выписываться. Ваша следующая остановка — Жилава.

Кранц не забыла кишащее крысами здание с каменными стенами, куда раньше каждый вечер ездила допрашивать заключенных. Из Жилавы еще никому не удавалось бежать, даже Чаушеску.

После ухода врача Кранц выяснила, что ее караулят шесть охранников, дежуривших в три смены по восемь часов каждая. Первая смена заступала в шесть утра, вторая — в два, и ночная — в десять вечера. Кранц заметила, что один из охранников ленив и полночи спит, второй все время отлучается на пожарную лестницу покурить, третий — бабник, всегда отирается у медсестер, а четвертый все время ворчит, что ему мало платят. Два других были старше и слишком хорошо ее помнили по былым временам.

Но и они уходили на перерыв, чтобы поесть.

Джек воздал должное яичнице с беконом, жареным почкам под острым соусом и грибам с помидорами, а также тостам с джемом и кофе.

— Вы, должно быть, проголодались после такого сурового испытания, — заметила Арабелла.

— Если б не Том, мне, вероятно, пришлось бы довольствоваться тюремным пайком.

— И боюсь, виной всему — я, — сказала Анна. — Ведь это я вас сдала, — добавила она с усмешкой.

— Неправда, — возразил Том. — За то, что Джека и арестовали, и отпустили, нужно благодарить Арабеллу.

— Но я до сих пор одного не понимаю, хотя Том все подробно объяснил, — призналась Анна. — Зачем вы продолжали за мной следить, если были уверены, что у меня уже нет картины?

— Потому что думал, что женщина, прикончившая вашего водителя, последует за вами в Лондон.

— Где и убьет? — тихо спросила Анна.

Джек кивнул.

— Слава Богу, я об этом и не подозревала, — сказала Анна, отодвинув тарелку.

— Но к тому времени ее уже арестовали за убийство Сергея? — осведомилась Арабелла.

— Верно, — ответил Джек. — Но я этого не знал, пока не встретился с Томом.

— Значит, ФБР держало меня в поле зрения? — спросила Анна у Джека, который намазывал маслом тост.

— И довольно давно, — признался Джек. — Одно время мы задавались вопросом, не вы ли убийца. Консультант по живописи — хорошая ширма, к тому же вы спортсменка. — Он отхлебнул кофе. — Мы уже собирались закрыть ваше дело, когда вы похитили картину Ван Гога.

— Я ее не похищала, — отчеканила Анна.

— Она забрала ее с моего позволения, — вставила Арабелла.

— Надеетесь, что Фенстон согласится продать картину, чтобы погасить ваш долг? Если так, то в его практике такое случится впервые.

— Нет, — поспешила возразить Арабелла. — Этого я хочу в самую последнюю очередь.

У Джека на лице появилось недоуменное выражение.

— Только после того, как полиция раскроет тайну гибели вашей сестры, — заметила Анна.

— Мы все знаем, кто убил мою сестру, — отрезала Арабелла.

— Знать и доказать — разные вещи, — возразил Джек.

— Значит, убийство сошло Фенстону с рук, — заметила Анна.

— И, думаю, не одно, — признал Джек. — Имеются пять убийств с почерком Кранц. Но существует крошечная зацепка. Когда Кранц отвезли в охраняемую больницу, у нее, кроме ножа и небольшой суммы наличными, нашли ключ с выбитыми буквами НРК и цифрой 13. Если нам удастся выяснить, от чего он, возможно, мы свяжем Кранц с Фенстоном.

— Викторию и Сергея убила Кранц? — спросила Анна.

— Несомненно, — ответил Джек.

— А полковник Сергей Слатинару был командиром вашего отца и его близким другом, — сообщил Том.

— Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь, — пообещала готовая расплакаться Анна. — Хотите, останусь в Англии, пока вы продолжаете расследование?

— Нет, мне нужно, чтобы вы вернулись в Нью-Йорк, — возразил Джек. — Пусть все узнают, что вы целы и невредимы. Только не давайте Фенстону повода для подозрений.

— Мне можно общаться с бывшими коллегами? — спросила Анна. — Мы дружим с Тиной, секретаршей Фенстона.

— Вы в этом уверены? — спросил Джек. — Как вы объясните, что Фенстон всегда знал, где вы находитесь, если Тина ему не сообщала?

— Объяснить не могу, но знаю, что Тина ненавидит Фенстона и ее жизнь подвергается опасности.

— В таком случае вам следует связаться с ней как можно быстрее, — сказал Том.

Джек кивнул в знак согласия.

— У меня заказан билет на сегодняшний дневной рейс из Станстеда, — сказала Анна.

— У меня тоже, — сообщил Джек, — но только из Хитроу.

— Что ж, одному из вас придется поменять билет, — предложил Том.

— Не мне, — сказал Джек. — А то опять заметут за преследование.

— Хотелось бы знать, нахожусь ли я еще под следствием, — спросила Анна.

— Не находитесь, — заверил Джек. — Когда убили сестру Арабеллы, ваше алиби подтвердил безупречный свидетель.

— Могу я спросить кто?

— Я, — ответил Джек. — Бегал следом за вами в Центральном парке.

— Вы бегаете в Центральном парке? — переспросила Анна.

— Делаю круг каждое утро. За последние шесть недель я вас несколько раз обгонял.

Анна изумленно на него посмотрела.

— Мужчина в зеленой футболке? Неплохо бегаете.

— Да и вы не так…

— Извините, что вынужден прервать встречу бегунов клуба Центрального парка, но мне пора на рабочее место, — сказал Том, отодвинувшись от стола.

Джек улыбнулся:

— Я бы не возражал, если бы ты подбросил меня до «Герба Уэнтворта».

— Подброшу, — пообещал Том.

— И поскольку теперь я могу без опаски показаться с вами в Хитроу, где мы там встретимся? — спросила Анна, вставая из-за стола.

— Не волнуйтесь, я вас найду, — заверил Джек.

Липмана доставили в аэропорт за час до того, как самолет с картиной должен был приземлиться. Это не помешало Фенстону звонить ему каждые десять минут, когда тот ехал в аэропорт, и каждые пять, когда лимузин с красным футляром в багажнике возвращался назад.

Когда Липман приехал и ждал в коридоре, пока Барри Стедмен и водитель вынесут из лифта красный футляр, Фенстон уже метался по кабинету.

— Откройте, — приказал он еще до того, как футляр успели поставить у стены.

Барри и водитель сняли специальные зажимы, затем вытащили из рамы футляра длинные гвозди. Барри осторожно вынул картину и поставил на пол у стола председателя. Фенстон начал голыми руками рвать поролоновую прокладку, пока наконец не увидел то, ради чего шел на убийства.

Он задохнулся от восторга.

— Портрет даже прекрасней, чем я ожидал. Истинный шедевр. Я точно знаю, куда повешу моего Ван Гога.

Его взгляд остановился на стене над столом, где висела большая фотография, на которой Джордж Буш пожимал ему руку на Нулевом уровне.

Джек ждал Анну у стойки регистрации. Анне было неловко, все-таки этот мужчина следил за ней последние девять дней. Но когда они поднимались по трапу в салон самолета, Джек уже знал, что Анна поклонница бейсбола, любит спагетти и Дастина Хоффмана, а она узнала, что он тоже болеет за «Никсов», что его любимый артист — Фернандо Ботеро и ему ничто не заменит мамино ирландское рагу.

В самолете Анне удалось заснуть. Проснулась она за час до прилета и обнаружила, что Джек спит, опустив голову ей на плечо. Сонная Анна села и взяла у стюардессы чашку чая.

Джек выпрямился.

— Так что вы намерены предпринять первым делом, после того как чудесным образом восстали из мертвых? — поинтересовался он чуть погодя.

— Выяснить, захочет ли кто-нибудь меня нанять. А вы?

— Придется доложить шефу, что мне так и не удалось подобраться к Фенстону, и он выдаст одну из двух своих любимых фразочек: «Повысьте ставки, Джек» или «Прибавьте газа».

— Вряд ли это справедливо, ведь Кранц — за решеткой.

— Но я тут ни при чем, — заметил Джек. — А потом мне придется столкнуться с гневом куда страшнее, чем гнев шефа, — когда стану объяснять матушке, почему пропустил субботний ужин с ее рагу. Единственная надежда на спасение — выяснить, что означает сокращение НРК. — Джек опустил руку в карман. — Благодаря современным технологиям Тому удалось изготовить точную копию ключа, хотя оригинал находится в Бухаресте.

Джек протянул Анне ключ. Анна повертела его в руках и предположила:

— Нью-йоркский регби-клуб, Нью-йоркский рестлинг-клуб, что еще?

— Нью-йоркский рок-клуб, и если вам что-то еще придет в голову, сообщите, потому что я намерен выяснить это до понедельника.

— Может, вы чуть сбавите темп на завтрашней утренней пробежке и скажете, удалось ли решить головоломку?

— Вообще-то я надеялся рассказать вам это за ужином сегодня вечером, — признался Джек.

— Не получится. Мне жаль, Джек, мне и самой бы очень хотелось, но я ужинаю с Тиной. Завтра в шесть утра вас устроит?

— Тогда, чтобы встретиться на середине дистанции, мне нужно завести будильник на полседьмого.

— К этому времени я уже выйду из душа.

— Жаль, что я этого не увижу, — сказал Джек.

Липман без стука ворвался в кабинет председателя.

— Вы это видели? — спросил он и положил ему на стол номер «Нью-Йорк таймс», тыча пальцем в заметку из международной рубрики.

Фенстон впился взглядом в заголовок — «РУМЫНСКАЯ ПОЛИЦИЯ АРЕСТОВАЛА УБИЙЦУ» — и прочитал заметку.

— Выясните, сколько хочет начальник полиции.

— Все может оказаться не так просто, — нахмурился Липман. — И есть еще один вопрос. После того, что случилось с Моне, этого Ван Гога надо застраховать.

— Никогда не страхую мои картины. Мне не нужно, чтобы в Налоговой службе узнали стоимость моей коллекции, да и в любом случае такое не случается дважды.

— Уже случилось, — заметил Липман.

Фенстон скривился и какое-то время молчал.

— Хорошо, но страхуйте в лондонском отделении «Ллойда» и заявите страховую стоимость ниже двадцати миллионов, — в конце концов согласился он. — Я все еще надеюсь заполучить остальную коллекцию Уэнтвортов, и чего мне точно не нужно, так чтобы Ван Гога оценили в сто миллионов.

Кранц помочилась в постель и объяснила врачу, что у нее слабый мочевой пузырь. Он разрешил частые посещения уборной, но только в сопровождении как минимум двух конвоиров.

Эти частые, но короткие прогулки позволили Кранц изучить планировку этажа, но у них была и другая цель. Когда охранники закрыли ее в кабинке, она, сев на стульчак, извлекла из прямой кишки презерватив, промыла водой из унитаза, развязала узелок на конце и вытащила плотно скрученные двадцатидолларовые купюры. Взяв две, она засунула их под бинт и повторила все действия в обратной последовательности.

Кранц спустила воду, охранник открыл дверь, и поднадзорную отвели обратно в палату. Остаток дня она проспала.

Сидя на заднем сиденье такси, Джек позвонил шефу и доложил о возвращении в Нью-Йорк.

— Отдохнули бы до понедельника, Джек, — предложил Мейси. — Вы это заслужили.

— Сегодня суббота, — напомнил Джек.

— Значит, в понедельник утром первым делом — ко мне.

Джек решил позвонить матери.

— Ты сегодня придешь поужинать? — спросила она, и Джек прямо-таки ощутил аромат тушеного мяса.

— Неужто пропущу, ма?

— А на прошлой неделе?

— Ну да. Я собирался тебе позвонить, но кое-что произошло.

— Может, приведешь это «кое-что» с собой на ужин? — Джек замешкался, что было с его стороны глупым промахом. — Она католичка?

— Нет, мама. Она разведена, была три раза замужем, двое ее бывших погибли при загадочных обстоятельствах. Да, еще у нее пятеро детей, и не все от тех трех мужей. Но тебе будет приятно узнать, что только четверо сидят на тяжелых наркотиках, ведь пятый — в тюрьме.

— У нее есть постоянная работа?

— Конечно, ма, она получает наличными. Клиентов обслуживает в основном по выходным, но заверила меня, что всегда выкроит часок ради миски ирландского рагу.

— Так чем она занимается на самом деле?

— Ворует картины. Специализируется на Ван Гоге и Пикассо.

— Все лучше, чем предыдущая, та специализировалась на разбазаривании твоих денег.

— Пока, мама, — попрощался Джек. — До вечера.

Закончив разговор, он обнаружил, что поступило сообщение от Анны, в котором она дала ему прозвище:

«Включите мозги, Слежак. „Р“ лежит на поверхности. Вам меня не догнать!»

Охранники ночной смены первые два часа вышагивали взад-вперед по коридору, каждые несколько минут открывая палату Кранц и включая свет, чтобы проверить «наличие» поднадзорной. Потом их активность ограничилась каждым получасом.

В пять минут пятого, когда двое охранников постарше ушли поесть, Кранц позвонила в звонок у кровати. Ворчун с материальными проблемами и заядлый курильщик проводили ее в уборную. Когда она вошла в туалет, второй охранник остался в коридоре, а первый стал караулить у двери. Кранц достала еще две купюры и спустила воду. Охранник открыл дверь. Улыбнувшись, она сунула деньги ему в руку. Быстро, не выходя в коридор к напарнику-курильщику, он положил их в карман. Охранники отвели Кранц в палату и закрыли.

Через двадцать минут после перерыва вернулись два других охранника. Один из них открыл палату проверить, на месте ли Кранц. Убедился, отступил назад в коридор, закрыл дверь и сел играть в нарды с напарником.

Кранц сделала вывод, что попытаться сбежать можно только между четырьмя и четырьмя двадцатью утра, когда охранники постарше отлучаются поесть. Бабник, курильщик и соня так и так будут при деле, а ее ничего не подозревающий соучастник будет только рад сопроводить ее в туалет.

В поисках НРК Джек вдоль и поперек прочесал телефонный справочник Нью-Йорка. Кроме тех трех организаций, до которых он уже додумался, он не смог найти ни одну такую, что, по словам Анны, «лежала на поверхности». Он включил ноутбук и ввел в Гугл словосочетание «Нью-йоркский рестлинг-клуб». Вылезло несколько красивых снимков здания на Парк-авеню. Не приходилось сомневаться, что проникнуть внутрь он сможет, только выдав себя за члена клуба.

Разобрав чемодан и приняв душ, Джек остановил выбор на темном костюме в неяркую полоску, синей рубашке и соответствующем цели визита галстуке, сел в такси и приехал на Парк-авеню, дом 370. Полюбовавшись четырехэтажным особняком конца XIX века в духе эпохи Возрождения, Джек поднялся по ступенькам к двери с неприметной гравировкой «НРК» на стекле и направился к стойке администратора.

— Я могу быть вам полезен? — осведомился молодой мужчина.

— Я в этом не уверен, — признался Джек. Он достал из кармана дубликат ключа. — Видели когда-нибудь похожий?

Молодой человек взял ключ:

— Нет, сэр, не видел. Похож на ключ от сейфового шкафчика, но не от нашего.

— Может, есть какие-то предположения? — спросил Джек, стараясь скрыть отчаяние в голосе.

— Нет, сэр. Разве что это было еще до меня. Я здесь одиннадцать лет, но, может, вам сумеет помочь Эйб.

Из комнаты за стойкой появился мужчина постарше.

— Чем это я, может, сумею помочь?

— Джентльмен хочет знать, не знакомо ли вам это, — объяснил молодой администратор и протянул ключ Эйбу.

— Точно не наш, — подтвердил Эйб, — но я знаю, что значит буква «Р», потому как лет двадцать назад к нам зашел молодой человек и спросил, не здесь ли Румынский клуб.

— Разумеется, — прошептал Джек, — какой же я идиот.

— Он не умел читать по-английски, — продолжал Эйб, — так что пришлось поискать для него адрес. И запомнил я его только потому, что клуб находился на Линкольн-стрит. Улице, названной в честь Линкольна, — пояснил он. — По-моему, это где-то в Куинсе.

Джек вошел в винный магазинчик на углу Линкольн-стрит и Гаррис-авеню.

— Я ищу Румынский клуб, — объяснил он женщине за прилавком.

— Закрыт много лет назад. Теперь там гостиница. — Она смерила его взглядом. — Но не думаю, что вы захотите в ней остановиться.

— Номер дома знаете? — спросил Джек.

— Нет, но дом где-то посередине квартала на другой стороне.

Джек поблагодарил и, вернувшись на Линкольн-стрит, попытался разобраться, где находится середина квартала, и наткнулся взглядом на выцветшую табличку — «Сдаются комнаты». Вниз с улицы вели несколько ступенек. Джек посмотрел — на двери внизу виднелась еще более выцветшая табличка: «НРК, основан в 1919 году». Джек спустился и вошел в обшарпанный темный вестибюль. Прямо перед ним была маленькая стойка, за которой в клубах сигаретного дыма сидел старик и читал «Нью-Йорк пост».

— Мне нужен номер на ночь, — сказал Джек, стараясь придать голосу убедительность.

Старик окинул его недоверчивым взглядом и ответил:

— Семь долларов. Вперед.

— И еще мне нужно поместить куда-нибудь ценные вещи.

— Еще доллар. Вперед.

Джек дал ему восемь долларов и получил ключ от комнаты.

— Номер три, шкафчики в конце коридора, — объяснил портье, вручил ему второй ключ и снова уткнулся в газету.

Джек дошел по коридору до стены, у которой стояли сейфовые шкафчики. Открыл свой и заглянул. Сейф был на вид сантиметров двадцать в ширину и семьдесят в глубину. Перед тем как пройти дальше, Джек оглянулся на стойку портье. Достав дубликат ключа из внутреннего кармана, он открыл шкафчик под номером 13, глянул внутрь и постарался взять себя в руки. Он закрыл шкафчик и вышел на улицу.

Вернувшись домой, Джек попробовал подсчитать, сколько стодолларовых банкнот можно втиснуть в шкафчик номер 13. Прежде чем звонить Дику Мейси, он разметил на кухонном столе участок размером с дно сейфа и, с помощью книжек по пятьсот страниц в каждой, произвел вычисления.

— Я, кажется, велел вам отдохнуть в выходные, — заметил Мейси.

— Я нашел сейфовый шкафчик, который отпирается ключом НРК 13.

— Что внутри?

— Точно не скажу, но около двух миллионов долларов.

— Отдых отменяется, — распорядился Мейси.

Анна начала утреннюю пробежку незадолго до шести утра. Сэм выскочил из-за конторки, чтобы открыть ей дверь, — с тех пор как она вернулась, на его лице сияла широкая улыбка Чеширского Кота.

Анне было интересно, где Джек ее догонит. Ей пришлось признать, что он очень занимал ее мысли, и она надеялась, что их отношения, возможно, выйдут за рамки чисто профессиональных.

Пробегая под Воротами мастера, Анна увидела Джека.

— Долго ждали, Слежак? — спросила она, проносясь мимо.

— Нет, — ответил он, догнав ее. — Уже сделал два круга, а сейчас так — расслабляюсь.

— Уже расслабились, верно? — спросила Анна, вырываясь вперед. Он отстал лишь на несколько секунд, и она решила, что ее единственная надежда — отвлечь его. — Догадались, что означает «Р»?

— Скажите первая.

— Я бы предположила, что речь о Румынии, — почти задыхаясь, ответила Анна.

— Вам бы работать в ФБР, — заметил Джек, замедляя бег.

— Так где же Румынский клуб?

— В захудалом квартале Куинса, — сообщил Джек.

— И что вы нашли, когда открыли сейф?

— Порядка двух миллионов долларов.

— Двух миллионов? — переспросила Анна. — Кто же держит два миллиона наличными в сейфовом шкафчике в Куинсе?

— Тот, кто не может рисковать, открыв счет в банке.

— Кранц, — догадалась Анна.

— Теперь ваша очередь. Выяснили что-нибудь на ужине с Тиной?

— Фенстон считает, что последнее пополнение его коллекции — просто чудо. Но важнее другое. Когда Тина принесла ему утром кофе, на столе у него лежал свежий номер «Нью-Йорк таймс», открытый на семнадцатой странице.

Анна вытащила из кармана газету и протянула Джеку.

Он прочитал заголовок.

— Наблюдательная девушка, ваша подруга Тина. Беру все свои слова обратно. Она в нашей команде.

— Нет, Слежак, в моей, — возразила Анна, как всегда пробегая через Земляничную поляну в ускоренном темпе.

Джек бежал вровень с ней.

Липман выбрал воскресенье, потому что это был единственный день недели, когда Фенстон не приходил на работу.

У себя дома Липман пообедал полуфабрикатами. Съев все до последней крошки, он вернулся в спальню, надел серый спортивный костюм и достал из-под кровати спортивную сумку. Потом открыл комод, в котором лежал блок «Мальборо», и вытащил пачку. Под конец он сунул под комод руку и отлепил приклеенный к днищу ключ.

Липман запер дверь квартиры на два оборота, прошел квартал и только тогда остановил желтое такси и назвал водителю адрес. Он в последний раз выполнял особое поручение Фенстона, человека, который использовал его каждый день на протяжении последних десяти лет. За это время Липман положил в сейфовый шкафчик под номером 13 в гостинице на Линкольн-стрит больше пяти миллионов долларов и всегда знал, что оставляет их там с концами, — пока она не совершила ошибку. Это был его единственный шанс.

— Можете высадить меня на углу, — сказал он таксисту.

Водитель остановился:

— Двадцать три доллара.

Липман протянул через решетку три десятки:

— Вернусь через пять минут. Если подождете, получите еще пятьдесят.

— Подожду, — сразу же согласился таксист.

Липман взял пустую спортивную сумку и вышел из такси. Он дошел до дома 61 и немного постоял, проверяя, не проявляет ли кто к нему интереса. Хотя с чего бы? Он спустился по ступенькам и открыл дверь.

Портье поднял глаза, увидел, кто вошел, кивнул и вернулся к рубрике о результате бегов. Липман положил на стойку пачку «Мальборо». Каждый человек имеет свою цену.

Липман всмотрелся в сумрак коридора, освещенного голой сорокаваттной лампочкой. Он точно знал, где ее шкафчик. Липман оглянулся — зажженная сигарета из его пачки уже светилась в темноте.

Липман достал из кармана спортивного костюма ключ, сунул в скважину, повернул и расстегнул молнию на сумке. Меньше чем за минуту он опустошил сейф, набил сумку банкнотами и застегнул молнию. Подняв сумку, он на мгновение удивился ее тяжести, вернулся к стойке и выложил ключ.

— Мне он больше не понадобится, — сказал он старику, который не позволил этому неожиданному сообщению отвлечь его от изучения ставок на Бельмонтских скачках в четырехчасовом забеге.

Липман поднялся по ступенькам на Линкольн-стрит и, с облегчением увидев, что такси все еще не уехало, торопливо пошел к машине.

Метров через двадцать из ниоткуда появились с дюжину мужчин в джинсах и синих нейлоновых ветровках с яркими желтыми буквами «ФБР» на спине и окружили его. С двух концов на Линкольн-стрит въехало по машине. Визжа тормозами, они взяли Липмана в клещи. Такси умчалось прочь.

— Зачитайте ему права, — сказал один из агентов. Второй одновременно надел на Липмана наручники, а третий забрал у него спортивную сумку.

— «У вас есть право хранить молчание…»

Зачитав Липману права, его отвели к одной из машин и бесцеремонно запихнули на заднее сиденье, где его ждал агент Дилени.

Наутро четвертого дня Кранц услышала, как часы на соседней церкви пробили четыре раза. Потом она услышала, как один из охранников сообщил:

— Мы пошли перекусить.

Курильщик кашлянул, но ничего не сказал. Кранц лежала тихо, пока шаги не удалились. Тогда она позвонила в звонок у кровати, и в замке повернулся ключ.

— Где ваш товарищ? — спросила Кранц.

— Пошел подымить, — ответил охранник. — Не волнуйтесь, он свою долю получит.

Кранц встала с кровати. Третий охранник в другом конце коридора дремал, развалясь на стуле. Курильщика и бабника видно не было.

Охранник отвел Кранц в туалет. Она вошла, достала еще две двадцатидолларовые купюры, сложила, зажала в правой ладони и спустила воду. Охранник открыл дверь. Когда она вышла в коридор, он улыбался в предвкушении денег. Охранник в дальнем конце коридора не шевелился.

Кранц кивнула на бельевую. Ее личный «опекун» открыл дверь, они проскользнули внутрь. Кранц разжала кулак. Охранник потянулся за долларами, но она уронила одну банкноту на пол. Он наклонился поднять, и тут она со всей силы ударила его в пах коленом, ухватила за волосы и вспорола ему горло хирургическими ножницами. Не лучшее, конечно, лезвие, но другим ей не удалось разжиться. Собрав все силы, она свалила тело в желоб, по которому белье отправляли в прачечную, и нырнула следом.

Они, подскакивая, пронеслись вниз по широкой металлической трубе прямо в прачечную и глухо приземлились на кучу грязных полотенец. Кранц вскочила, сорвала с вешалки самый маленький комбинезон, натянула, кинулась к двери и выглянула в коридор. Никого, кроме уборщицы — та, стоя на коленях, драила пол. Кранц прошла мимо, толкнула дверь и взбежала по ступенькам. Подняла оконную раму на первом этаже и вылезла на клумбу. С неба лило как из ведра.

9/24

По утрам Анна следовала золотому правилу — проснувшись, принять душ, одеться, позавтракать, проглядеть «Нью-Йорк таймс» и лишь затем просмотреть сообщения на сотовом. Поскольку же последние две недели она только и делала, что нарушала все свои золотые правила, то прочитала сообщения прямо в постели. Одно было от Слежака с просьбой перезвонить, что вызвало у нее улыбку, другое — от господина Накамуры, заставившее ее нахмуриться: «Пожалуйста, срочно позвоните. Накамура».

Она с замирающим сердцем набрала токийский номер.

— Хаи, Шачо-Шицо десу, — ответила секретарша.

— Будьте добры, соедините меня с господином Накамурой. Звонит Анна Петреску.

— Сию минуту, он ждет вашего звонка.

— Доброе утро, доктор Петреску.

— Добрый день, господин Накамура.

— Мне просто хотелось сообщить вам, что я по вашей просьбе перевел на счет моих лондонских адвокатов депозит в пять миллионов долларов. Поэтому я бы хотел посмотреть на Ван Гога как можно скорее.

— Я могу вылететь в Токио, — заверила его Анна, — но сначала мне придется отправиться в Англию за картиной.

— Этого, возможно, и не понадобится. На среду у меня назначена в Лондоне встреча с представителями сталелитейной компании «Корус». Мне ничего не стоит прилететь днем раньше, если это устроит леди Арабеллу.

— Уверена, что ее это устроит, — ответила Анна. — Я свяжусь с Арабеллой, а потом перезвоню вашей секретарше.

— Прекрасно, — сказал Накамура. — С нетерпением буду ждать встречи с вами и леди Арабеллой завтра вечером.

Фенстон перечел заметку в третий раз, все с той же довольной миной. Ему не терпелось поделиться новостью с Липманом. Он взглянул на настольные часы: почти десять утра. Липман никогда не опаздывал. Куда он пропал?

Тина сообщила ему, что в приемной дожидается мистер Джексон из лондонского «Ллойда», а с поста охраны на первом этаже только что передали, что Крис Сэвидж из «Кристис» поднимается в лифте.

— Когда появится Сэвидж, давайте обоих ко мне, — приказал Фенстон, — и скажите Липману, чтоб пришел тоже.

— Я сегодня не видела мистера Липмана, — сказала Тина.

— Как только объявится, вызовите его.

«Убийца с кухонным ножом бежала», — прочитал Фенстон заголовок, когда Тина постучала в дверь и ввела в кабинет обоих посетителей.

— Мистер Джексон и мистер Сэвидж, — сказала она.

Фенстон пожал руку низенькому лысеющему мужчине, который представился как Билл Джексон, и кивнул Сэвиджу, с которым как-то познакомился в «Кристис». Сэвидж был при фирменной «бабочке».

— Скажу с самого начала, чтоб было ясно, — произнес Фенстон. — Я хочу застраховать всего одну картину, вот эту, — он показал на Ван Гога, — на двадцать миллионов долларов.

— При том, что на аукционе она может уйти в пять раз дороже? — спросил Сэвидж и принялся рассматривать холст.

— Страховой взнос будет ниже, — вставил Джексон, — если наша служба охраны решит, что картина надежно защищена.

— Оставайтесь на месте, мистер Джексон, и судите сами.

Фенстон набрал шестизначный цифровой код на щитке рядом с выключателем и вышел из комнаты. Как только за ним закрылась дверь, из потолка выскочила металлическая решетка и через восемь секунд вошла в пазы в полу, закрыв картину. Одновременно пронзительно взвыл сигнал тревоги.

Джексон зажал уши, обернулся и увидел, как вторая решетка перекрыла выход из кабинета. Через несколько секунд сигнал смолк, металлические решетки поднялись. Вошел Фенстон, очень довольный произведенным эффектом.

— Замечательно, — сказал Джексон. — Сколько людей знают код?

— Всего двое, — ответил Фенстон, — я и начальник службы кадров. Раз в неделю я меняю порядок цифр.

— Как с окном, его можно открыть?

— Нет, это стеклопакет с пуленепробиваемыми стеклами.

— А сигнализация…

— Проведена в службу охраны «Эббот секьюрити». У них отделение в этом здании, они дают гарантии, что будут на этаже через две минуты.

— Высший кредитный рейтинг, — сказал Джексон. — Стало быть, страховой взнос может не превышать одного процента, в финансовом выражении это примерно двести тысяч долларов. Я готов оформить бумаги, как только мистер Сэвидж подтвердит оценку в двадцать миллионов.

— Вряд ли это займет много времени, — заметил Фенстон, — ведь он уже заверял, что «уэнтвортский» Ван Гог стоит порядка ста миллионов.

— «Уэнтвортский» Ван Гог, несомненно, столько и стоит, — произнес Сэвидж, — но у этой картины настоящая только рама, полотно же — подделка.

— Подделка? — повторил Фенстон, уставившись на картину. — Но ее же доставили прямо из Уэнтворт-Холла. Почему вы так уверены?

— Не то ухо перевязано, — твердо заявил Сэвидж. — Ван Гог отрезал себе левое ухо, но писал автопортрет, сидя перед зеркалом, поэтому на картине перевязано как раз правое ухо. Правда, должен признать, — добавил он, — что этот вариант написал истинный мастер.

— Липмана ко мне! — оглушительно заорал Фенстон, заставив Тину бегом влететь в кабинет.

— Он только что пришел, — сообщила она, — я передам, что вы его вызываете.

Служащий «Ллойда» и эксперт «Кристис» предусмотрительно удалились.

— Картина — подделка! — орал Фенстон.

Липман пристально посмотрел на холст и сказал:

— Тогда я знаю, кто это сделал.

— Петреску, — злобно выкрикнул Фенстон.

— Не говоря о ее сообщнице, которая снабжала Петреску информацией с того самого дня, как вы ее выгнали.

— Верно, — согласился Фенстон и, повернувшись к открытой двери, рявкнул: — Тина!

Та вбежала в кабинет.

— Видите эту картину? — спросил он, не в силах заставить себя взглянуть на холст. Тина утвердительно кивнула. — Упакуйте ее в тот же контейнер и отправьте в Уэнтворт-Холл вместе с требованием на…

— Тридцать два миллиона восемьсот девяносто две тысячи долларов, — подсказал Липман.

— А потом, — орал Фенстон, — собирай свое барахло, потому что я тебя выгоняю, стерва ты чертова!

Фенстон поднялся из-за стола, и Тину охватила дрожь.

— Но перед уходом сообщи своей подружке Петреску, что она все еще в моем списке «пропавших без вести, вероятно, погибших».

Ленч с Кеном Уитли мог бы пройти удачнее. Заместитель председателя «Кристис» дал понять Анне, что ее коллеги в мире искусства еще не готовы считать досадный инцидент, из-за которого она покинула «Сотбис», «делом прошлого». Да и Брайс Фенстон распространялся на каждом углу, что выгнал ее за недостойное служащей банка поведение, что также не шло ей на пользу. Правда, Уитли признал, что слова Фенстона на веру никто не принимает. Однако аукционный дом не мог позволить себе обидеть такого выгодного клиента, а стало быть, ее возвращение в мир аукционного бизнеса будет делом отнюдь не легким. Как дипломатично заметил Уитли, у них в настоящее время нет достойного места для специалиста с ее квалификацией. Впрочем, Кен обещал поддерживать с нею связь.

Выйдя из ресторана, Анна остановила такси. Может быть, от второй встречи будет больше толку.

— Федерал-плаза, двадцать шесть, — сказала она водителю.

Джек ждал Анну, стоя в вестибюле нью-йоркского оперативного отделения своей «конторы». Когда Анна приехала, охранник попросил у нее водительские права и внимательно их изучил, прежде чем отметил галочкой ее фамилию в книге посещений. Джек открыл перед ней двери.

— У меня было другое представление о первом свидании, — сказала она, входя.

— У меня тоже, — попытался ободрить ее Джек, — но шеф придает этой встрече большое значение и хочет, чтобы вы в этом убедились.

Они поднялись в лифте на девятнадцатый этаж. Дик Мейси вышел в коридор ее встретить.

— Как любезно с вашей стороны, доктор Петреску, нас посетить, — сказал он, поздоровавшись, словно она могла отказаться. Он провел их в свой кабинет и усадил Анну в удобное кресло напротив письменного стола. — Нет слов выразить, как важно для нас, в Бюро, ваше содействие.

— Зачем вам мое содействие? — спросила Анна. — Вы же, по-моему, арестовали Липмана.

— Его отпустили нынче утром. Он подписал соглашение с обвинением, и за сотрудничество ему по приговору скостят срок всего до пяти лет. Он утверждает, что может доказать прямую финансовую связь между Фенстоном и Кранц. Однако ему нужно побывать в офисе на Уолл-стрит, чтобы достать нужные документы.

— Он может вас обмануть, — заметила Анна. — Большинство документов сгинуло при крушении Северной башни.

— Верно, — согласился Мейси, — но он также согласился стать свидетелем обвинения, если дело дойдет до суда.

— Слава Богу, что Кранц под надежным запором, а то бы ваш главный свидетель и до здания суда не дошел.

Мейси удивленно воззрился на Джека и обратился к Анне:

— Вы что, не читали сегодняшнюю «Таймс»?

— Нет, — ответила та, не понимая, о чем он говорит.

Мейси открыл досье и через стол передал Анне заметку о побеге Кранц из особо охраняемой тюремной больницы.

Еще не дочитав до конца, Анна заметила:

— Теперь мне придется до конца жизни бояться.

— Не думаю, — возразил Джек. — Кранц входит в десятку самых разыскиваемых ФБР преступников. Вряд ли она поспешит с возвращением в Штаты.

— Фенстона это не остановит, он все равно захочет поквитаться.

— С какой стати? — спросил Джек. — Он получил своего Ван Гога, вы для него больше не существуете.

— Не получил он Ван Гога, — сказала Анна.

— То есть как не получил? — удивился Джек.

— Мне позвонила Тина и предупредила, что Фенстон устроил оценку картины на предмет страховки.

— Что же в этом страшного? — спросил Джек.

— То, что картина — подделка, — ответила Анна, подняв голову.

— Подделка? — в один голос переспросили фэбээровцы.

— Да, для этого мне и пришлось слетать в Бухарест. Один изумительный портретист, мой старый друг, сделал копию.

— Так вот почему вы отправили красный контейнер назад в Лондон и даже позволили «Хранилищу искусств» его перехватить и переправить в Нью-Йорк, — заметил Мейси.

— Но вы же понимали, что обман будет разоблачен, — сказал Джек.

— Да, но со временем, — согласилась Анна, — в этом все дело. Мне требовалось время, и только время. Я бы успела продать оригинал еще до того, как Фенстон разгадает мои планы.

— И успели? — спросил Мейси.

— Да. Накамура согласился купить картину за пятьдесят миллионов долларов. Этих денег Арабелле хватит с лихвой, чтобы расплатиться с долгами сестры и сохранить поместье. Он уже перевел пять миллионов на счет своих лондонских поверенных и согласился заплатить остальные сорок пять, как только увидит оригинал своими глазами.

— У вас хватит времени? — поинтересовался Мейси.

— Сегодня вечером я вылетаю в Лондон, а Накамура намерен приехать к нам в Уэнтворт-Холл завтра вечером.

— Можете не успеть, — заметил Джек.

— Успеет, если Липман передаст обещанное нынче вечером, — возразил Мейси.

— Не посвятите ли меня в ваши планы? — спросила Анна.

— Нет, не посвятим, — отрезал Джек. — Садитесь в самолет, летите в Англию и завершайте продажу, а мы займемся нашими делами.

— В ваши дела входит наблюдение за Тиной? — осведомилась Анна. — Нынче утром ее выгнали со службы.

— Почему? — спросил Мейси.

— Фенстон узнал, что она помогала мне.

— Доктор Петреску, если Фенстон получил подделку, то где же оригинал? — спросил Мейси.

— В Уэнтворт-Холле. Забрав холст из «Сотбис», я сразу доставила его на такси к Арабелле. Оттуда я увезла всего лишь красный футляр и раму от картины.

— И весь ваш ложный маневр вы провели на глазах у Джека?

— Провела, и еще как провела, — улыбнулась Анна.

— Где же находился Ван Гог, когда два моих опытнейших агента завтракали с вами и леди Арабеллой?

— В спальне Ван Гога, прямо над ними, — ответила Анна.

— Так близко, — сказал Мейси.

Кранц ждала, и только после десятого звонка раздался щелчок и голос спросил:

— Где вы?

— В России.

— Прекрасно. У меня для вас еще одно дело. Уэнтворт-Холл. Двойная оплата.

— Туда мне нельзя. Слишком рискованно.

— Может, рискнете, если я скажу, чью глотку вы должны перерезать на этот раз.

— Слушаю, — сказала она, и Фенстон назвал очередную жертву. — Вы заплатите мне за это два миллиона долларов?

— Даже три, если заодно прикончите и Петреску. А четыре, если первую глотку перережете у нее на глазах.

Долгое молчание, затем:

— Два миллиона вперед.

— В обычном месте?

— Нет, — ответила она и назвала номер счета в московском банке.

Фенстон положил трубку и позвонил Липману по внутреннему:

— Вы мне срочно нужны.

Через миг Липман явился.

— Она сбежала и сейчас в России, — сообщил Фенстон.

— Собирается вернуться в Нью-Йорк?

— Нет, слишком рискованно.

— Разумно, — заметил Липман, стараясь скрыть облегчение.

— А я тем временем поручил ей еще одно дельце.

Липман не поверил своим ушам, услышав, чью глотку он заказал Кранц на этот раз и почему у нее не выйдет отрезать жертве левое ухо.

— Кстати, фальшивку вернули в Уэнтворт-Холл? — спросил Фенстон. Липман посмотрел на увеличенную фотографию председателя, пожимающего руку Джорджу Бушу, — снимок вернулся на почетное место над креслом Фенстона.

— Да. «Хранилище искусств» забрало холст сегодня после полудня, — ответил Липман. — Кстати, я переговорил с нашим лондонским юристом. В среду суд заслушает ходатайство о выдаче ордера на арест имущества. Если к тому времени оригинал не возвратят, поместье автоматически переходит в вашу собственность. Вы можете распродавать собрание, пока вырученные деньги не покроют долга.

— Если Кранц справится, долг никогда не будет покрыт. Поэтому немедленно выставляйте собрание на продажу. Распределите картины между «Кристис», «Сотбис», «Филлипс» и «Бонемс», пусть продают одновременно.

— Но это наводнит рынок и собьет цены.

— Прискорбно, — ухмыльнулся Фенстон, — поскольку мне останется всего один выход — выставить на продажу Уэнтворт-Холл и загнать все до последних доспехов. Когда я покончу с леди Арабеллой, она станет нищей, и британская пресса раструбит о ее позоре.

— А Петреску?

— Этой не повезет — окажется не в то время и не в том месте, — заявил Фенстон, не в силах скрыть самодовольную ухмылку.

— Стало быть, Кранц одним выстрелом убьет двух зайцев, — произнес Липман, направившись к двери. — Удачного выступления, председатель.

— Выступления? — переспросил Фенстон.

— Мне казалось, вы сегодня выступаете на ужине с речью перед банкирами.

— Черт возьми, верно. И куда Тина дела мою речь?

В шестнадцать минут восьмого Липман выключил свет у себя в кабинете и закрыл, но не запер дверь. Он прошел в пустой лифт, по пути отметив, что на всем этаже свет пробивается только из-под двери Фенстона. Спустившись на первый этаж, он подошел к стойке охраны, отметил свой уход и отступил на шаг, пропуская стоящую сзади женщину, чтобы та расписалась. Он не сводил глаз с двух охранников за стойкой. Первый наблюдал за густым потоком покидавших здание служащих, второй принимал у курьера пакет. Липман отступал и отступал, пока не добрался до пустой кабинки лифта. Скользнул внутрь, прижался к стенке, чтобы его не было видно охранникам, и нажал кнопку 32-го этажа. Не прошло и минуты, как он вышел в безлюдный коридор.

Свет по-прежнему горел только у Фенстона. Липман открыл дверь своего кабинета, вошел и запер дверь. Уселся за стол и принялся терпеливо ждать.

Фенстон отодвинул письмо о займе и начал перелистывать последний каталог «Кристис». Он понял, что стоимость его собственного собрания значительно возросла, и на губах у него появилась улыбка. Он поглядел на настольные часы: 19.43. Нужно поторопиться, а не то он опоздает на собственное выступление. Фенстон взял каталог и быстрым шагом прошел к двери. Набрав на панели у выключателя шесть цифр, он вышел в коридор и запер дверь. Через восемь секунд он услышал, как защитные решетки скользнули в пазы.

Спустившись на лифте, он отметил свой уход. Время — 19.48.

Проходя через вестибюль к выходу, он увидел за стеклом своего водителя — тот ждал у подножия лестницы. Фенстон расположился на заднем сиденье.

— Я извиняюсь, сэр, — сказал водитель, — вы ведь едете на ужин банкиров?

— Да, и давайте-ка поскорей.

— Я к тому, сэр, — произнес водитель, поднимая с переднего пассажирского кресла карточку с золоченым тиснением, — что в приглашении сказано: «Форма одежды — смокинг».

— Вот черт! — выругался Фенстон.

Тина загодя бы вывесила смокинг. Он выскочил из машины, взлетел по лестнице, перескакивая через ступеньку, и пробежал мимо охраны, не удосужившись расписаться.

Выйдя из лифта, Фенстон сразу увидел полоску света под дверью своего кабинета. Он мог бы поклясться, что выключил свет, поставив кабинет на охранную сигнализацию. Он протянул руку набрать код, но тут услышал за дверью какие-то звуки.

Фенстон недоуменно замер: кто бы это мог быть? Он проскользнул в соседний кабинет и тихо прикрыл дверь. Сел в кресло своей секретарши и поискал взглядом выключатель, о котором сообщил ему Липман. Выключатель нашелся под столом. Фенстон нажал кнопку, на экране возникло изображение, и Фенстон не поверил своим глазам. За его письменным столом сидел Липман, перед ним лежало открытое пухлое досье, он листал страницы и время от времени делал снимки наиновейшей, судя по виду, камерой.

В голове у Фенстона разом пронеслось несколько догадок. Липман собирает компромат, чтобы его шантажировать; продает информацию банку-конкуренту; Липмана прижало Налоговое управление США… Фенстон остановился на шантаже. Продумал возможные ответные действия и наконец выбрал то, которого, по его мнению, заслужил Липман.

Фенстон отключил режим входящих и исходящих звонков своего служебного телефона, выскочил в коридор и набрал на наружной панели у двери в свой кабинет правильный код — 170 690, — как если бы уходил. Затем повернул ключ в замке, бесшумно приоткрыл дверь — и снова закрыл.

Раздался оглушительный сигнал тревоги, однако Фенстон подождал, чтобы решетки встали в пазы, после чего набрал код прошлой недели, 170 680, еще раз открыл дверь и резко ее захлопнул.

Затем бросился в кабинет секретарши и набрал номер экстренных вызовов «Эббот секьюрити».

— Дежурный службы безопасности, — произнес голос.

— Говорит Брайс Фенстон, председатель правления Фенстон-банка. Включился сигнал тревоги. Я, вероятно, ошибся и набрал старый код, вот и звоню сказать, что оснований для тревоги никаких нет.

— Повторите, пожалуйста, вашу фамилию, сэр.

— Брайс Фенстон, — проорал он, пытаясь перекрыть сигнал тревоги.

— Спасибо, мистер Фенстон. Мы не замедлим отправить сотрудника на тридцать второй этаж.

— Можете не спешить. Офис откроется только завтра, в семь утра.

— В таком случае, мистер Фенстон, мы, с вашего разрешения, сменим ваш статус со «срочного» на «приоритетный». Стоимость вызова во внерабочее время по-прежнему составляет пятьсот долларов. Но если вы обратитесь в пункт охраны на первом этаже и отмените вызов, расписавшись в списке срочных нарядов, стоимость автоматически снизится вдвое. Правда, ваш статус перейдет в разряд «обычный». То есть мы сможем заняться вашим делом лишь после того, как разберемся со всеми срочными и приоритетными вызовами.

— Мне это подходит, — буркнул Фенстон.

Спустившись лифтом на первый этаж, он торопливо выскочил из дверей и сбежал по ступенькам к машине.

Водитель закрыл за ним дверцу и сел за руль, решительно ничего не понимая: шеф так и не облачился в смокинг.

Джек Дилени припарковал машину на Броуд-стрит в половине десятого вечера и стал ждать. Липман предупредил фэбээровцев, что придет от десяти до одиннадцати передать им их же камеру со снимками, которые отправят Фенстона за решетку.

Джек начал подремывать, когда услышал сирену. Его часы показывали четверть двенадцатого. Липман предупредил Джека, что не придет с точностью до минуты, но уже после этого разговора позвонил ему на службу в начале восьмого и сказал, что Фенстон сообщил ему нечто убийственнее любого компромата. Однако раскрывать, что именно, по телефону не стал.

Теперь сирена завывала всего в двух кварталах.

Джек вылез из машины и не спеша пошел к зданию, где работал Липман. Перед входом, проскрежетав тормозами, остановилась карета «скорой помощи», на тротуар выскочили три санитара с носилками на колесиках и кислородным баллоном и бросились вверх по лестнице. Джек проводил их глазами.

Затем он глянул в сторону стойки охранников. Один из них, тыча пальцем в журнал, что-то доказывал мужчине постарше, видимо, своему начальнику, а другой говорил по телефону. Люди входили в лифты и выходили из лифтов — привычная картина для Уолл-стрит, где финансовая деятельность не прекращается круглые сутки. Санитары выкатили носилки с пострадавшим, все расступились. Джек поднялся по ступенькам, чтобы взглянуть. Вдали завыла полицейская сирена, а Джек уставился на бледное лицо человека с выпученными остекленевшими глазами, словно застывшими в ярком свете автомобильных фар. Это был Липман. Один взгляд на это лицо сказал Джеку, что дар речи вернется к Липману очень нескоро.

Джек задержался на проходной и предъявил жетон ФБР. В лифте он ткнул в кнопку 32-го этажа. Когда лифт открылся, он побежал по коридору. У распахнутой двери стояли охранники, двое механиков в красных комбинезонах и уборщик.

— Кто вы такой? — задал вопрос охранник.

— ФБР, — бросил Джек и вошел, на ходу показав жетон.

Первым, что бросилось ему в глаза, был увеличенный снимок — Джордж Буш пожимает руку Фенстону. Джек сразу нашел взглядом то, что искал, — вещь лежала на стопке страниц у открытой папки.

— Что случилось? — спросил Джек властным тоном.

— Какой-то мужчина запер себя в этом офисе на три с лишним часа и, должно быть, включил сигнализацию.

— Мы ни при чем, — поспешил оправдаться один из механиков, — нам приказали понизить статус вызова.

Джек подошел к письменному столу, пробежал глазами по документам, поднял взгляд и увидел, что мужчины, все четверо, продолжают на него пялиться. Джек в упор посмотрел на охранника и произнес:

— Ступайте к лифту, дождитесь полицейских и ведите прямо ко мне.

Охранник ушел.

— Вы трое — освободите помещение. Возможно, произошло преступление, и здесь нельзя ничего трогать.

Мужчины повернулись к двери. Джек схватил камеру и опустил в карман тренча.

9/25

Такси остановилось у неприметного входа в банк, гордившийся тем, что у него мало клиентов. На карнизе белого мрамора красовались выбитые буквы «Ж» и «Ц». Кранц расплатилась с водителем, дождалась, когда уедет такси, и вошла.

«Банк Женевы и Цюриха» специализировался на обслуживании русских нуворишей.

Кранц подошла к старомодной деревянной стойке.

— Чем могу вам помочь? — спросил служащий в безупречном сером костюме.

— Сто семь — двести девять — пятьдесят девять, — сказала она.

Служащий набрал на компьютере номер счета, на экране высветились цифры.

— Могу я взглянуть на ваш паспорт?

Кранц передала ему один из паспортов, что забрала в сейфе своей гостиницы.

— Сколько у меня на счете? — осведомилась она.

— Сколько, по вашим расчетам, должно быть?

— Чуть больше двух миллионов долларов.

— Какую сумму вы бы хотели снять?

— Десять тысяч долларов и десять тысяч в рублях.

Служащий извлек из-под стойки лоток, тщательно пересчитал банкноты и выложил на стойку два аккуратно заклеенных полиэтиленовых конверта без указания названия банка и логотипа, а также без документа, подтверждающего факт банковской операции.

Кранц спрятала конверты во внутренний карман и неторопливо удалилась. Пропустив два такси, она остановила третье и сказала водителю:

— «Калстен».

Поездка заняла десять минут и обошлась ей в четыреста рублей. Расплатившись, она вышла и присоединилась к группе туристов, глазеющих на витрину сувенирного магазина. В центре витрины красовался самый востребованный товар — генеральский мундир с фуражкой, портупеей, кобурой и тремя рядами боевых медалей. Ценника не было, но Кранц знала, что мундир стоит двадцать долларов.

Кранц вошла в магазинчик. За высоким деревянным прилавком, на котором валялись бумаги, пустые сигаретные пачки и недоеденный бутерброд с колбасой, сидел толстый мужчина в коричневом мешковатом костюме.

— Чем могу помочь? — спросил он с кислой улыбкой.

Кранц объяснила, чем именно. Хозяин расхохотался:

— Это будет недешево, да и потребует времени.

— Форма нужна мне сегодня днем, — заявила Кранц.

— Исключено, — ответил он, пожав плечами.

Кранц извлекла из кармана пачку денег, вытащила стодолларовую купюру и повторила:

— Сегодня днем.

Хозяин поднял брови.

— Может, я и выйду на нужного человека.

Кранц выложила на стол еще сто долларов со словами:

— Мне также нужен ее паспорт.

— Исключено.

Кранц выложила еще двести долларов.

— Но что-нибудь я точно придумаю. — Он сделал паузу и добавил: — За хорошую цену.

И сложил руки на животе.

— Плачу тысячу, если все будет сегодня днем.

— Сделаю все возможное, — сказал хозяин.

— Не сомневаюсь, потому что стану вычитать по сто долларов за каждые пятнадцать минут после… — Кранц бросила взгляд на наручные часы, — двух часов дня.

Такси въехало в ворота Уэнтворт-Холла, и Анна, к своему удивлению, увидела, что Арабелла дожидается ее на верхней ступеньке с охотничьим ружьем под мышкой. Дворецкий открыл дверцу машины, хозяйка спустилась навстречу гостье.

— Как я рада вас видеть, — произнесла Арабелла, расцеловав Анну в обе щеки. — Вы приехали как раз к чаю.

Анна прошла в дом следом за Арабеллой, а помощник дворецкого вытащил из багажника ее чемодан. В холле она остановилась и медленно обвела взглядом стены, не пропустив ни одной картины.

— Да, приятно побыть в окружении родственников, даже если для них это, возможно, последний загородный уик-энд, — заметила Арабелла.

— О чем вы? — насторожилась Анна.

— Адвокаты Фенстона прислали письмо с напоминанием, что если я завтра до полудня полностью не погашу долг их клиенту, то должна быть готова распрощаться со всеми фамильными ценностями.

— Он намерен разом пустить с молотка всю коллекцию? Но это бессмысленно — выручка не покроет даже первоначального долга.

— Покроет, если он следом выставит на продажу и дом.

— Не посмеет… — начала Анна.

— Посмеет. Нам остается только надеяться, что господин Накамура не изменит своей любви к Ван Гогу. Честно говоря, это моя последняя надежда.

Арабелла провела Анну в гостиную. Появилась горничная с серебряным подносом и стала накрывать столик у камина. Тут вошел Эндрюс.

— Миледи, вам посылка. Курьер просит, чтобы вы непременно расписались в получении.

Арабелла вышла за Эндрюсом. Когда она вернулась, улыбка на ее лице уступила место мрачному выражению.

— Что-то случилось? — спросила Анна.

— Идемте, сами увидите.

Анна прошла за ней в холл. Эндрюс и его помощник снимали обшивку с красного футляра, который Анна надеялась никогда больше не увидеть. Женщины смотрели, как Эндрюс осторожно удалил поролоновую обертку и открыл холст, тот самый, что Анна последний раз видела в студии Антона.

— Что прикажете с ним делать? — спросила Арабелла. Дворецкий тихо кашлянул. — Хотите что-нибудь предложить, Эндрюс?

— Нет, миледи, но я подумал, что вас следует уведомить. Машина с другим вашим гостем уже подъезжает.

— У этого человека явный дар выбирать подходящий момент, — заметила Арабелла и глянула на себя в зеркало. — Эндрюс, господину Накамуре приготовлена комната Веллингтона?

— Да, миледи, а доктору Петреску приготовлена комната Ван Гога.

Дворецкий сошел по ступеням, так рассчитав шаг, чтобы очутиться внизу в тот самый миг, когда «лексус» остановится у входа. Эндрюс открыл заднюю дверцу, и господин Накамура вышел из лимузина с небольшой квадратной коробкой в руке.

— Японцы всегда прибывают в гости с подарком, — шепнула Анна, — но ни в коем случае не открывайте коробку при нем.

— Леди Арабелла, — господин Накамура отвесил ей в дверях низкий поклон, — для меня большая честь получить приглашение в ваш великолепный дом.

— Это вы оказываете моему дому честь своим посещением, господин Накамура, — ответила Арабелла.

Накамура с поклоном повернулся к Анне:

— Рад снова вас видеть, доктор Петреску.

— Я тоже рада вас видеть, господин Накамура. Надеюсь, перелет был приятным?

— Вполне, благодарю вас. Против обыкновения, мы даже не опоздали, — ответил Накамура, застыв на месте и обводя взглядом холл. — Прошу вас, Анна, поправьте меня, если я ошибусь. Гейнсборо? — спросил он, восхищенно рассматривая портрет Кэтрин, леди Уэнтворт, в полный рост. Анна утвердительно кивнула, и Накамура продолжил: — Ландсир, Морленд, Ромни, Стаббс, а вот тут я в тупике — я правильно выразился?

— Правильно, — сказала Анна, — а в тупик вас поставил Лели.

— Ну, конечно, сэр Питер Лели. Какая красивая дама. — Он сделал паузу и обратился к хозяйке дома: — У вас в семье это передается по наследству.

— А я вижу, господин Накамура, что у вас в семье по наследству передается умение льстить, — поддела его Арабелла.

Накамура рассмеялся.

— Если здесь, леди Арабелла, все комнаты таковы, как эта, мне, возможно, придется отменить встречу с занудами из «Корус стил».

Он оглядел холл и остановил взгляд на прислоненном к стене портрете.

— Великолепно исполнено, — наконец произнес он. — Рука вдохновенного мастера, но не Ван Гога.

— Откуда такая уверенность, Накамура-сан? — спросила Анна.

— Перевязано не то ухо.

— Но всем известно, что Ван Гог отрезал себе левое ухо, — возразила Анна.

— А вам прекрасно известно, — улыбнулся Накамура, — что Ван Гог писал автопортрет, глядя на свое отражение в зеркале, поэтому повязка и появилась не на том ухе.

— Искренне надеюсь, что кто-нибудь мне потом объяснит все это, — произнесла Арабелла и повела Анну с Накамурой в гостиную.

Кранц вернулась в магазин ровно в два часа дня и с удовлетворением увидела на прилавке плотно набитую пластиковую сумку. Хозяин выдержал паузу и положил на стойку красную форму, ту самую, что заказала Кранц. Она приложила жакет к плечам. Форма принадлежала женщине, как минимум, на семь с половиной, если не на десять сантиметров выше Кранц, однако весившей на полтора или два килограмма меньше. Впрочем, форму можно было легко подогнать.

— Паспорт? — потребовала Кранц.

Хозяин снова запустил руку в сумку, вытащил российский паспорт и сказал:

— Ей выходить только через три дня, так что до пятницы она вряд ли его хватится.

Как узнала Кранц из паспорта, Александра Престакович была моложе ее на три года. Когда Кранц открыла страничку, где раньше красовалась фотография Александры Престакович, хозяин извлек из-под прилавка «Полароид» и сказал:

— Улыбочку.

Кранц не улыбнулась.

Через несколько секунд камера выдала снимок. Капнув клеем, хозяин прилепил новое фото на месте старого. Потом опустил в сумку иголку и нитки для подгонки формы. До Кранц дошло, что ему не впервой оказывать подобного рода услуги. Она засунула форму с паспортом назад в сумку и только после этого вручила хозяину пачку банкнот.

Тот аккуратно пересчитал и сказал:

— Приходите к нам снова.

Выйдя на улицу, Кранц поймала такси, назвала адрес и указала водителю, у какого именно входа ее следует высадить. Когда такси остановилось у боковой двери с табличкой «Служебный вход», она расплатилась, вошла и нырнула в женский туалет. Там она закрылась в кабинке и, работая полученной у хозяина иголкой с ниткой, укоротила подол на пять сантиметров и в двух местах сделала сборки на талии. Затем разделась до белья и примерила форму. Та сидела не идеально, но, к счастью, компания, за служащую которой Кранц собиралась себя выдавать, не требовала от девушек особого изящества в одежде.

Выйдя из туалета, Кранц огляделась, подошла к стойке, за которой сидела женщина в такой же форме, и спросила:

— Мне найдется место на какой-нибудь из наших лондонских рейсов?

— Должно найтись, — ответила представительница компании. — Дай-ка взгляну на паспорт.

Кранц отдала ей паспорт. В базе данных было отмечено, что у Александры Престакович по графику — три свободных дня. Кранц получила служебный пропуск на борт.

— Но на посадку проходи в самую последнюю очередь, а то вдруг появятся опоздавшие.

Кранц направилась к международному терминалу и, пройдя таможню, проторчала в «дьюти-фри» до последнего приглашения на посадку на рейс 413 до Лондона.

Кранц выбрала место в самом хвосте самолета, чтобы не привлекать к себе внимания пассажиров и сидеть поближе к стюардессам. С какой-нибудь из них ей требовалось еще до посадки завязать знакомство.

— Ты на внутренних или международных летаешь? — спросила у нее старшая стюардесса, когда лайнер набрал высоту.

— На внутренних, — ответила Кранц.

— То-то я тебя раньше не видела.

— Я работаю всего три месяца.

— Тогда понятно. Меня зовут Нина.

— А меня Александра, — сказала Кранц и улыбнулась.

Кранц попыталась расслабиться, но ей нельзя было привалиться к стенке правым плечом, поэтому большую часть полета она не спала. Это время она использовала, чтобы лучше познакомиться с Ниной. После посадки старшей стюардессе предстояло сыграть невольную роль в задуманном Кранц обмане.

Кранц оставалась на месте, пока из салона не вышел последний пассажир. Затем она присоединилась к членам экипажа, спустилась вместе с ними по трапу и направилась к терминалу. На всем долгом пути по бесконечным коридорам Кранц ни на шаг не отставала от Нины, а та болтала обо всем на свете, от Путина до Распутина.

Когда команда «Аэрофлота» дошла до паспортного контроля, Нина провела свою подопечную вдоль длинной очереди к выходу с табличкой «Только для экипажей». Кранц пристроилась за Ниной, которая не переставала болтать, даже отдав инспектору свой паспорт. Инспектор перелистал странички, сверил фотографию с оригиналом и бросил:

— Следующая.

Кранц отдала паспорт. Инспектор так же внимательно посмотрел на фотографию, затем на женщину, которая была на снимке. Улыбнулся, махнул — проходите — и занялся вторым пилотом, который стоял за Кранц.

— Поедешь с нами в автобусе? — спросила Нина, когда они вышли из здания аэропорта.

— Нет, — ответила Кранц, — меня мой парень встречает.

Нина попрощалась и вместе со вторым пилотом перешла дорогу.

Эндрюс бережно поставил картину Ван Гога на мольберт посреди гостиной.

— Ну, что скажете? — спросила Арабелла и отступила на шаг, чтобы полюбоваться.

— Вам не кажется, что господин Накамура может посчитать это несколько… — Анна запнулась, подыскивая подходящее слово, не обидное для хозяйки дома.

— Грубым, прямолинейным, в лоб? Какое слово вы искали, дорогая моя? — спросила Арабелла. — Давайте признаем, что мне позарез нужны деньги, время на исходе и у меня не осталось почти никакого выбора.

— Трудно в это поверить, глядя на вас, — заметила Анна, восхищаясь ее длинным вечерним платьем из розовой шелковистой тафты и бриллиантовым ожерельем. По сравнению с нарядом Арабеллы короткое платье Анны от Армани казалось немного будничным.

— Когда, по-вашему, он примет решение?

— За считанные мгновения — как все великие собиратели. Ему потребуется не больше восьми секунд, — ответила Анна, не сводя глаз с Ван Гога.

— Так выпьем за это, — предложила Арабелла.

Эндрюс приблизился с серебряным подносом, на котором стояли три фужера.

— Бокал шампанского, мадам?

— Спасибо, — сказала Анна, беря узкий фужер на длинной тонкой ножке. Когда Эндрюс отошел, ее взгляд упал на зеленовато-черную вазу.

— Какая красота! — вырвалось у нее.

— Подарок господина Накамуры, — сказала Арабелла. — Я просто в смятении. Кстати, надеюсь, я не допустила бестактность, выставив ее, пока господин Накамура все еще в моем доме.

— Разумеется, нет, — успокоила ее Анна. — Господин Накамура будет польщен. — И добавила: — В этой комнате ваза не просто смотрится, она сияет. В отношении истинного гения действует лишь один закон. Произведение любого искусства всегда на своем месте в окружении столь же гениальных творений. Не сомневаюсь, что у себя на родине ее создатель, кем бы он ни был, считается мастером.

— Не совсем так, — раздался голос у них за спиной.

Арабелла и Анна одновременно повернулись и увидели господина Накамуру, облаченного в смокинг.

— Не считается мастером? — удивилась Анна.

— Нет, — ответил Накамура. — В вашей стране великих людей посвящают в рыцари или жалуют им титул баронета, тогда как в Японии мы воздаем таким талантам, именуя их «национальным сокровищем».

Эндрюс предложил Накамуре бокал шампанского. Арабелла заметила:

— Какая утонченная культура. Я просто влюблена в эту вазу. Фенстон может забрать у меня что угодно, но завладеть моим национальным сокровищем я ему не позволю.

— Может, ему и не придется ничего у вас забирать, — сказал господин Накамура и повернулся к картине Ван Гога, словно видел ее впервые. Арабелла затаила дыхание, Анна впилась взглядом в его лицо.

— Порой миллионы дают немалое преимущество, — обратился Накамура к Арабелле. — Они позволяют предаваться собирательству чужих национальных сокровищ.

Анне хотелось закричать от радости, но она просто подняла фужер. Господин Накамура ответил тем же. По щекам Арабеллы текли слезы.

— Не знаю, как вас и благодарить, — сказала она.

— Не меня, — возразил Накамура, — Анну. Вся история пришла к столь достойному завершению только благодаря ее смелости.

— Согласна, — сказала Арабелла, — и поэтому попрошу Эндрюса повесить «Автопортрет» в спальне Анны. Пусть она будет последней, кто полюбуется на картину перед ее отправкой в Японию.

— Весьма справедливо, — заметил Накамура. — Но если Анна станет исполнительным директором моего фонда, она сможет любоваться картиной хоть каждый день.

Анна хотела ответить, но тут в гостиной вновь появился Эндрюс и объявил:

— Миледи, ужин подан.

— Пленка может чем-нибудь нам помочь? — спросил Мейси.

— Ничем, — ответил Джек. — Липман успел переснять всего восемь документов.

— Можем мы что-нибудь из них почерпнуть?

— Ничего такого, чего бы уже не знали. В основном это договоры, которые подтверждают, что Фенстон по-прежнему обирает клиентов по всему свету. Я на одно надеюсь — что у ПУНа[1] хватит доказательств выдвинуть обвинения против Фенстона.

— Что нового говорят врачи о состоянии Липмана? — спросил Мейси.

— Ничего хорошего, — признал Джек. — В кабинете Фенстона его разбил инсульт из-за высокого артериального давления. Откровенно говоря, его лечащий врач считает, что он обречен на растительное существование.

— Полиция интересуется, работает ли у нас агент по фамилии Дилени и если да, не он ли забрал камеру с места преступления.

— Камера — собственность ФБР, — возразил Джек, подавив улыбку.

— Как вам прекрасно известно, Джек, уже нет, если становится вещдоком в уголовном процессе. Послали бы им лучше подборку сделанных Липманом снимков и постарались теснее сотрудничать.

— А что они могут предложить со своей стороны?

— Копию фотографии с вашей фамилией на обороте.

Главный спецагент подтолкнул по столешнице к Джеку распечатку снимка, на котором Фенстон обменивался рукопожатием с Джорджем Бушем во время посещения президентом Нулевого уровня. Джеку вспомнилась увеличенная копия фотографии на стене в кабинете Фенстона.

— Как эта копия попала в ПУН? — спросил он.

— Ее обнаружили на письменном столе Липмана. Он, видимо, собирался передать ее вам вчера вечером и объяснить надпись на обороте.

Джек раздумывал над текстом надписи «Дилени, других улик, кроме этой, вам не потребуется», когда на столе у Мейси зазвонил телефон.

Тот поднял трубку, послушал и распорядился:

— Соедините.

Затем положил трубку и щелкнул выключателем спикерфона, чтобы оба могли участвовать в разговоре.

— Привет, Дик, говорит Том Красанти из Лондона. Мы считаем, что Кранц пробралась в Англию.

— Не может быть, — возразил Джек. — Как бы она умудрилась пройти через паспортный контроль?

— Вероятно, выдав себя за стюардессу «Аэрофлота». Мне позвонил коллега из российского посольства и предупредил, что в Англию проникла женщина по чужому паспорту на имя Александры Престакович.

— С чего они решили, что Престакович и есть Кранц? — спросил Джек.

— Ничего они не решили, — ответил Том. — Мне рассказали только, что эта женщина подольстилась к старшей стюардессе на ежедневном лондонском рейсе «Аэрофлота», а потом ее одурачила, и та провела ее через паспортный контроль.

— Что опять-таки не доказывает, что она Кранц, — стоял на своем Мейси.

— В «Аэрофлоте» установили, что у Александры Престакович украли и паспорт, и служебную форму. Меня попросили отправить им снимок Кранц, что я и сделал. Старшая стюардесса узнала Кранц по фотографии.

— Хорошая работа, Том, но почему Кранц рискнула отправиться в Англию именно сейчас? — спросил Мейси.

— Думаю, чтобы убить Петреску.

— Согласен, — произнес Мейси и наклонился к микрофону: — Теперь, Том, слушайте внимательно. Вам нужно связаться с главным суперинтендентом Рентоном из уголовного отдела полиции графства Суррей. Предупредите его, что, по нашему мнению, Кранц собирается нанести очередной удар и ее жертвой вполне может стать кто-нибудь в Уэнтворт-Холле. Зачем ему второе убийство в своем округе?

— Ясно, сэр.

Мейси выключил спикерфон.

— А вам, Джек, следует вылететь в Лондон ближайшим рейсом. Если Кранц задумала разделаться с Петреску, давайте устроим ей должную встречу.

Джек нахмурился, но ничего не сказал.

— У вас встревоженный вид, — заметил Мейси.

— Не могу понять, почему, кроме снимка Фенстона, пожимающего руку президенту, мне «других улик не потребуется». — Он сделал паузу. — А вот зачем Кранц хочет рискнуть и вторично побывать в Уэнтворт-Холле, я, кажется, понял.

— Зачем? — спросил Мейси.

— Чтобы выкрасть картину Ван Гога, а потом как-то переправить Фенстону.

— Значит, Кранц возвратилась в Англию не из-за Петреску.

— Нет, но, обнаружив Анну в Уэнтворт-Холле, она, скорее всего, решит заодно прикончить и ее.

Кранц в тренировочном костюме в обтяжку дважды обежала поместье вдоль наружной ограды, высматривая, где удобнее через нее перебраться. Она за пару секунд одолела стену и побежала по длинной подъездной дороге, пока ее взгляду не предстал Уэнтворт-Холл. Выждав, когда облако закроет луну, она пробежала тридцать или сорок метров и спряталась за деревом, отсюда хорошо просматривался фасад здания.

До северного торца дома оставалось метров сто. При такой яркой луне, поняла она, передвигаться незаметно можно одним-единственным способом.

Кранц легла на землю и ползком добралась до дома. Она внимательно оглядела окна большой комнаты на первом этаже, откуда доносился какой-то шум. Тяжелые шторы были задернуты, однако в одном месте она заметила крошечную щель. Оказавшись у окна, она поднялась на колени и одним глазом заглянула в просвет.

Мужчина в смокинге стоял с бокалом шампанского в руке, вероятно, произносил тост. На одном конце стола, спиной к окну, сидела дама в длинном вечернем платье. Увидев, кто сидит на другом, Кранц едва не ухмыльнулась. Когда Петреску позже отправится спать, Кранц будет ее поджидать, прячась в самом неожиданном месте. Она обвела комнату взглядом, высматривая другое горло, которое Фенстон велел ей перерезать.

— Леди Арабелла, благодарю за гостеприимство. Этот вечер будет мне памятен по многим причинам. Не в последнюю очередь потому, что завтра я покину Уэнтворт-Холл с одним из прекраснейших полотен кисти Ван Гога — и в обществе одной из талантливейших специалисток в своей области, давшей согласие стать исполнительным директором моего фонда.

Кранц решила, что пора двигаться дальше.

Она медленно поползла к северному торцу дома, где по углу, отделанному необработанным камнем, вскарабкалась на балкон второго этажа. Ножом она поддела задвижку в первом окне. Очутившись внутри, она зажгла компактный фонарик. Квадратик света пробежал по стенам спальни, выхватывая картину за картиной, и, хотя Гальс, Гоббема и ван Гойен порадовали бы взор большинства знатоков, Кранц не стала на них задерживаться — ей был нужен другой голландец. К тому времени, как Арабелла пригласила гостей в гостиную выпить кофе, Кранц успела осмотреть пять комнат. Оставалось еще девять, и Кранц поняла, что у нее нет времени.

Она метнулась в соседнюю комнату, где некто, уверовавший в пользу свежего воздуха, оставил окно нараспашку. Ее фонарик вспыхнул в тот миг, когда господин Накамура поставил на стол пустую кофейную чашечку со словами:

— Леди Арабелла, боюсь, мне пора удалиться, не то эти зануды из «Корус стил» решат, будто я потерял хватку.

Кранц показалось, что хлопнула закрывшаяся дверь, и она бросилась назад на балкон. Ей пришлось воспользоваться ножом, чтобы проникнуть в соседнюю комнату. Она бесшумно скользнула по полу и остановилась в изножье кровати с пологом. Зажгла фонарик, ожидая увидеть голую стену, — и ошиблась.

Безумный взгляд убийцы встретил безумный взгляд гения.

Кранц улыбнулась. Выключила фонарик, заползла под кровать, легла на спину, растянувшись плашмя на ковре, и стала ждать.

Накамура откланялся. Он проводил Анну на второй этаж, останавливаясь на лестнице полюбоваться предками Арабеллы.

— Простите, Анна, что я не спешу, — извинился он, — но мне, возможно, не выпадет другого случая встретиться с этими господами.

Анна улыбнулась и оставила его восхищаться портретом миссис Сиддонс кисти Ромни. Она вошла в комнату Ван Гога в конце коридора, включила лампу на ночном столике и на миг задержалась, бросив восхищенный взгляд на портрет великого художника. Закрыла дверь, сняла и повесила в шкаф платье, затем прошла в ванную.

Услышав шум душа, Кранц выбралась из-под кровати, откинула покрывало и одеяло на дальнем от лампы конце, осторожно скользнула под них и накрылась с головой. Она лежала совсем неподвижно. В полумраке ее миниатюрную фигуру было почти невозможно различить под покрывалом. Она услышала щелчок: в ванной выключили свет.

Кранц извлекла нож и крепко сжала ручку. Анна залезла под одеяло, провернулась на бок и выключила лампу. Затем опустила голову на мягкую подушку, набитую гусиным пером.

Она уже засыпала, когда Кранц наклонилась над ней и тронула за спину. В полубессознательном состоянии между сном и бодрствованием Анна лениво подумала, что это ей померещилось. В ее постели просто не могло быть кого-то еще. Но тут она ощутила между ног холодную сталь клинка и мгновенно очнулась. В голове у нее разом промелькнула тысяча мыслей.

Она хотела скинуть одеяло и броситься на пол, но услышала голос:

— Не вздумай двинуть хоть пальцем, у тебя между ног пятнадцать сантиметров ножа острием вверх. Только пикни — сама запросишь о смерти.

Анна постаралась замереть, хотя ее била дрожь.

— С твоего края постели лампа. Медленно-медленно наклонись и включи.

Анна наклонилась и зажгла свет.

— Умница, — сказала Кранц. — Сейчас я стяну одеяло. А ты — на колени лицом к стене.

Анна медленно поднялась на колени и повернулась. Ее взгляд уперся в лицо Ван Гога.

— Возьми раму обеими руками, медленно сними с крюка и опусти на подушку.

У Анны хватило сил снять и положить картину.

— Сейчас я приставлю кончик ножа тебе к шее. Только попробуй дернись — я тебя мигом прикончу.

Через миг Анна почувствовала на шее укол ножа.

— Теперь возьми картину с подушки и поверни ко мне. Лезвие все время будет у твоего горла.

Анна подняла картину с подушки и стала медленно переступать на коленях, пока не повернулась лицом к Кранц. Наконец-то увидев ее воочию, Анна поразилась. Такая маленькая и хрупкая, она сумела прикончить Сергея. Анне с ней, конечно, не справиться.

— Медленно-медленно поверни картину ко мне — и все время гляди на нож, — сказала Кранц, отводя лезвие от горла Анны и подняв над головой. — Держи раму твердо, потому как твой дружок Ван Гог сейчас останется не только без уха.

— Но зачем? — не сумела сдержаться Анна.

— Затем что мистер Фенстон хочет, чтоб эту картину уничтожили у тебя на глазах.

— Но зачем?

— Раз мистер Фенстон не смог получить картину, он твердо решил, что и Накамуре она не достанется. Жалко, что ты не сможешь рассказать леди Арабелле, что придумал для нее мистер Фенстон. Ты умрешь быстро, а вот она — медленно и мучительно. — Кранц сделала паузу. — Боюсь, ваше время — и твое, и Ван Гога — кончается.

Кранц внезапно всадила нож в холст. Прорезала Ван Гогу шею и, собравшись с силами, завершила неровный овал, вырезав голову Ван Гога и оставив в центре картины дыру с неровными краями.

Голова Ван Гога упала на подушку. Кранц впилась в нее взглядом, наслаждаясь мигом своего торжества, и тут Анна обрушила ей на голову тяжелую раму. Но Кранц успела извернуться, подставила руку, и удар пришелся в плечо. Анна соскочила с постели и бросилась к двери, однако Кранц прыгнула следом и вонзила ей в ногу кончик ножа. Из ноги фонтаном брызнула кровь, и Анна упала в нескольких сантиметрах от двери. Кранц вцепилась ей в волосы и повалила на пол. Последнее, что услышала от нее Анна, были слова:

— А это уже за меня.

Кранц занесла руку для привычного удара, но дверь распахнулась и в проеме возникла женщина в халате из блестящего шелка и с охотничьим ружьем в руках.

На миг Кранц застыла, увидев перед собой леди Викторию Уэнтворт. Она же ее убила собственными руками! Или это призрак? Она растерялась, все еще прижимая лезвие к горлу Анны.

Кранц попятилась к открытому окну, подтягивая за собой жертву. Арабелла подняла ружье и взвела курок:

— Еще одна капля крови — и от вас мокрого места не останется, — пообещала она.

Внезапно Кранц выпустила волосы Анны и боком нырнула в окно, приземлившись на балконе. Арабелла вскинула ружье и выстрелила, оставив на месте оконного переплета зияющую дыру с дымящимися краями. Подбежала к ней и крикнула, словно давая команду к началу облавы на фазаньей охоте:

— Эндрюс, свет!

Через миг прожектора залили светом переднюю лужайку, превратив ее в футбольное поле, по которому одинокий игрок бежал к своей цели.

Арабелла вперилась взглядом в маленькую фигурку, зигзагами убегающую по лужайке. Крепко прижала приклад к плечу, прицелилась и нажала на спуск. Кранц упала, но продолжала ползти к ограде.

— Вот черт! — посетовала Арабелла. — Только ранила.

Она сбежала вниз и крикнула:

— Эндрюс, патроны!

Эндрюс распахнул перед ней парадную дверь, одновременно вручив ее светлости два патрона. Арабелла мигом перезарядила ружье и выбежала из дома. Черная фигурка сменила направление, но Арабелла с каждым шагом ее настигала. Остановилась посреди лужайки, прицелилась и собиралась выстрелить, когда к дому подкатили три полицейские машины и карета «скорой помощи». Свет фар ослепил Арабеллу, так что она не могла толком разглядеть свою дичь.

Первый автомобиль, проскрежетав тормозами, остановился.

— Добрый вечер, главный суперинтендент, — произнесла она, прикрывая глаза от света.

— Добрый вечер, Арабелла, — ответил тот, словно всего лишь на пять минут опоздал к началу приема. — У вас все в порядке?

— Было в порядке, пока вы не приехали. Как вы умудрились так быстро подоспеть?

— Скажите спасибо вашему американскому знакомцу Джеку Дилени. Мы уже час как держим поместье под наблюдением.

— Дали бы мне еще пару минут, я бы ее прикончила, а там будь что будет.

— Я вас решительно не понимаю, — произнес главный суперинтендент.

Тут появился господин Накамура в домашнем халате.

— Мне кажется, Анна…

— Господи! — воскликнула Арабелла. Она метнулась в дом, взлетела по лестнице в спальню Ван Гога и увидела, как Эндрюс, стоя на коленях, сноровисто перевязывает Анне ногу.

В комнату вбежал господин Накамура.

— Долгие годы, Арабелла, — сказал он, — я задавался вопросом, что происходит на приемах в английских особняках. — Он сделал паузу. — Теперь я знаю ответ.

Арабелла расхохоталась, но, обернувшись, увидела, что он разглядывает изуродованный холст.

— Боже! — вырвалось у нее при виде того, что осталось от ее наследства. — Этот сукин сын Фенстон всех нас обставил.

Анна с трудом поднялась и села на край постели.

— Не думаю, — возразила она и, встретив удивленный взгляд Арабеллы, добавила: — Но благодарить за это следует одного Эндрюса.

— Эндрюса? — переспросила Арабелла.

— Да. Он мне сказал, что господин Накамура отбывает рано утром и поэтому было бы лучше снять картину, пока мы ужинаем. Тогда слуги могли бы без спешки вставить ее в настоящую раму, упаковать и подготовить к отправке. — Анна помолчала. — По-моему, я дословно запомнила, что он сказал: «Если, с вашего позволения, мы заменим оригинал на подделку, уверен, что ее светлость об этом и не прознает».

— Я бы на вашем месте, — сказал Накамура, — рассчитал его за строптивость сию же минуту. Тогда его бы нанял я. — Он обратился к Эндрюсу: — А если б вы согласились, я бы удвоил вам жалованье.

— И не мечтайте, — произнесла Арабелла, опередив ответ дворецкого. — С таким национальным сокровищем, как Эндрюс, я ни за что не расстанусь.

9/26

Господин Накамура проснулся в самом начале седьмого, услышав, как дверь его спальни закрылась. Он несколько секунд размышлял о случившемся накануне, стараясь убедить себя, что это ему не приснилось.

Он откинул одеяло и опустил ноги на ковер. У кровати его ждала пара шлепанцев. Сунув в них ноги, он надел халат и подошел к стулу, на котором оставил смокинг, сорочку и остальную одежду. Он собирался уложить вещи утром перед отъездом, но одежда исчезла. Он попытался вспомнить, не упаковал ли все сам. Открыл крышку чемодана — выстиранная и отглаженная сорочка была аккуратно уложена. Смокинг, тоже отглаженный, висел в дорожном футляре для костюмов.

Накамура вошел в ванную. Широкая ванна была наполнена на три четверти. Он припомнил, что дверь спальни закрыли так, чтобы разбудить его одного, не потревожив других. Он снял халат и забрался в ванну.

Анна вышла из ванной и начала одеваться. Она застегивала на запястье часы Тины и тут заметила на ночном столике конверт. Не Эндрюс ли принес его, пока она принимала душ? Она была уверена, что, проснувшись, конверта на столике не видела. На конверте характерным четким почерком Арабеллы было надписано — «Анне».

Уэнтворт-Холл 26 сентября 2001 г.

Дорогая Анна,

Какие слова благодарности Вам сказать? Десять дней назад Вы заявили, что хотите доказать свою полную непричастность к трагической смерти Виктории. С того дня Вы сделали много больше, а в придачу еще и не дали ощипать догола наше семейство.

Анна рассмеялась, тряхнув конверт, из которого спланировали на пол два листка. Анна наклонилась и подняла их. Один был чеком на миллион фунтов стерлингов, выписанным на Анну Петреску. Второй…

Одевшись, Накамура набрал по сотовому телефону токийский номер и дал своему финансовому директору распоряжение перечислить электронным переводом в лондонский банк корпорации 45 миллионов долларов. Юристам он еще раньше дал указание перечислить эту сумму в банк «Куттс» на Стрэнде — этот банк вот уже два столетия обслуживал семью Уэнтвортов.

Сходя по мраморной лестнице, он увидел, как в холле, под присмотром Эндрюса, пронесли к парадному красный футляр.

Как только Накамура спустился, Арабелла поспешила ему навстречу из малой столовой.

— Доброе утро, Такаши. От души надеюсь, что вам, вопреки всему, удалось немного поспать.

— Да, Арабелла, спасибо.

Анна, прихрамывая, спустилась следом за ним.

— Не знаю, как вас и благодарить. А Тина, я уверена…

Ее прервал стук в парадную дверь. Эндрюс прошествовал через холл, открыл и произнес:

— Доброе утро, сэр.

Арабелла улыбнулась нежданному гостю.

— Доброе утро, Джек, — сказала она. — Не знала, что вы собираетесь с нами позавтракать. Ночь провели в нашем полицейском участке?

— Нет, Арабелла, но мне сказали, что вам бы следовало там находиться, — ответил он, ухмыльнувшись.

— Здравствуйте, мой герой, — сказала Анна, целуя Джека. — Вы появились в самый раз, чтобы всех нас спасти.

— А вот и нет, — возразила Арабелла. — Начать с того, что Джек только предупредил местную полицию.

Анна с улыбкой повернулась к Накамуре и представила:

— Мой друг Джек Фицджеральд Дилени.

— Несомненно, нареченный при крещении Джоном, — заметил господин Накамура, пожимая ему руку. — Оба имени выбрала мать-ирландка, а может быть, вы появились на свет 22 ноября 1963 года?

— Виновен по обеим статьям, — признался Джек.

Арабелла повела гостей завтракать. Анна рассказала Джеку, почему у нее на ноге повязка. Арабелла предложила Накамуре сесть от нее по правую руку и обратилась к Джеку:

— А вы, молодой человек, садитесь слева, но не получите ни кусочка, пока не объясните, почему мой портрет, после моего героического вчерашнего выступления, не красуется на первой странице «Дейли мейл».

— Не знаю, что вы имеете в виду, — сказал Джек, которому Эндрюс налил чашку кофе, — но могу сообщить, что женщина ростом примерно в полтора метра и с огнестрельным ранением провела эту ночь в тюрьме Белмарш.

— Из которой, несомненно, сбежит, — вставила Арабелла.

— Уверяю вас, из Белмарша еще никто не сбегал.

— Но в конце концов ее придется отправить назад в Бухарест.

— Вряд ли, — возразил Джек, — ведь нигде не зафиксировано, что она пересекла английскую границу.

— Ну, в таком случае, так уж и быть, положите себе грибов.

— Каковые я вам горячо рекомендую, — сказал господин Накамура, вставая из-за стола. — Боюсь, Арабелла, мне придется вас покинуть, не то я опоздаю на встречу.

Все поднялись и вышли с господином Накамурой в холл. Эндрюс стоял у дверей снаружи, присматривая за тем, как красный футляр укладывают в багажник лимузина.

— По-моему, — произнес господин Накамура, — назвать мое пребывание в Уэнтворт-Холле памятным значило бы впасть в знаменитую английскую сдержанность. — Он улыбнулся и в последний раз посмотрел на портрет Кэтрин, леди Уэнтворт, кисти Гейнсборо. — Поправьте меня, если я ошибусь, Арабелла, но это ведь то самое ожерелье, что вчера было на вас?

— То самое. Ее светлость была актрисой, а тогда на них смотрели, как сегодня — на эротических танцовщиц. Одному Богу ведомо, кто из ее многочисленных поклонников подарил ей эту висюльку. Но я не жалуюсь. Именно ей я обязана ожерельем.

— И серьгами, — добавила Анна.

— Увы, теперь только одной, — сказала Арабелла, тронув мочку правого уха.

— Одной, — повторил Джек, глядя на картину. — До чего же я туп. Ответ все время был у меня перед глазами.

— Какой ответ? — спросила Анна.

— На обороте фотографии Фенстона с Джорджем Бушем Липман написал: «Других улик, кроме этой, вам не потребуется».

— Для чего не потребуется? — спросила Арабелла.

— Для доказательства того, что вашу сестру убил Фенстон, — ответил Джек.

— Не вижу никакой связи между Кэтрин, леди Уэнтворт, и президентом Соединенных Штатов, — заметила Арабелла.

— Ту же ошибку сделал и я, — сказал Джек. — Связь-то не между леди Уэнтворт и Бушем, а между леди Уэнтворт и Фенстоном. Разгадка все время была перед нами.

Все посмотрели на картину Гейнсборо.

— И там, и там одна и та же серьга, — тихим голосом произнесла Анна. — Я и внимания не обратила. А ведь видела в ухе Фенстона эту серьгу в то утро, когда он меня выгнал, но связи не уловила.

— Липман понял, как это важно, — сказал Джек. — Он просчитал, что на основании этой улики мы сможем доказать виновность Фенстона.

Эндрюс негромко кашлянул.

— Совершенно верно, Эндрюс, — спохватилась Арабелла. — Мы не должны задерживать господина Накамуру. За это время он, бедный, и так с лихвой наслушался семейных тайн.

— И верно, — согласился господин Накамура. — Но мне бы все же хотелось поздравить мистера Дилени с блестящим умозаключением.

— Он долго думал, но в конце концов догадался, — заметила Анна, взяв Джека за руку.

Господин Накамура улыбнулся. Джек и Анна остались у дверей, Арабелла же спустилась проводить его до машины.

— Молодец, Слежак, — сказала Анна. — Господин Накамура правду сказал, вы неплохо пошевелили мозгами.

Джек улыбнулся:

— А вы, наш агент-новобранец, чего сумели добиться? Выяснили, почему Тина…

— Я-то надеялась, что вы так и не спросите, хотя готова признать — я тоже проглядела «ключи», какие заметил бы даже непрофессионал.

— Например?

— Девушка «болеет» за «Фортинайнерс», любит и неплохо знает искусство, увлекалась плаванием на яхте с именем «Кристина», которую владелец окрестил в честь своих двух детей.

— Так она дочь Криса Адамса? — спросил Джек.

— И сестра Криса Адамса-младшего. Когда брату перерезали горло, ей пришлось бросить юридический факультет. Она сменила фамилию, перебралась в Нью-Йорк, окончила курсы секретарей, дождалась увольнения секретарши Фенстона…

— И держалась за место, пока ее недавно не выгнали, — напомнил Джек.

Накамура отвесил Арабелле низкий поклон, сел в лимузин на заднее сиденье и помахал Анне рукой. Анна помахала в ответ и продолжила:

— Слежак, у меня есть для вас новости и получше. Тина скачала на свой персональный компьютер все документы, способные скомпрометировать Фенстона. Письма, контракты, памятные записки. Так что, думаю, вы скоро поставите точку в деле мистера Брайса Фенстона.

— Благодаря вам и Тине, — сказал Джек, помолчал и добавил: — Но она всего лишилась.

— А вот и нет, — возразила Анна. — Порадую вас известием, что Арабелла дает ей миллион долларов за участие в спасении имения Уэнтвортов.

— Миллион долларов?

— Не говоря о миллионе фунтов, что она подарила мне. «Ибо трудящийся достоин награды за труды свои», как она выразилась.

— Евангелие от Луки, — сказал Джек. — «В доме же том оставайтесь, ешьте и пейте, что у них есть: ибо трудящийся достоин награды за труды свои».

— Потрясающая эрудиция, — заметила Анна. — Пожалуй, я разрешу вам пообедать со мной в салоне первого класса, когда полечу домой.

Он улыбнулся, посмотрев на нее:

— Я бы предпочел, чтобы вы пришли к нам в субботу на ужин.

— На ирландское рагу вашей матушки? Первый класс отдыхает. Конечно, приду.

— Но должен предупредить, — сказал Джек, провожая взглядом лимузин господина Накамуры, который выехал за ворота и пропал из виду.

— О чем? — спросила Анна, повернувшись к нему.

— Матушка почему-то считает, что вы три раза побывали замужем и прижили пятерых детей, причем не только от этих мужей, а из деток четверо — записные наркоманы, а пятый отбывает срок. — Он сделал паузу. — И еще она думает, что вы представительница куда более древней профессии, чем искусствоведение.

Анна расхохоталась.

— Так что вы ей скажете, когда выяснится, что все это неправда?

— Что вы не ирландка.

Джеффри Арчер

Сегодня Джеффри Арчер, в прошлом член парламента и заместитель председателя Консервативной партии Великобритании, посвящает себя целиком писательскому труду.

— В политике мое поколение сошло со сцены, — говорит Арчер. — Свою роль мы сыграли. Конечно, я по-прежнему остаюсь в курсе событий, среди моих знакомых все так же много политических деятелей, но сам я уже не участвую в политическом процессе.

В настоящее время я веду прямо противоположный образ жизни, ведь писательство требует уединения. Ты остаешься наедине с собой: ручка, стопка бумаги — и все. Политика же — занятие коллективное: тебе все время приходится искать компромисс с самыми разными людьми.

Взлеты и падения сопутствовали карьере Джеффри Арчера. Но он считает, что надо пережить и то и другое.

— У «черных полос» есть свои преимущества — ты знаешь, что дальше будет лучше. Это приободряет и заставляет вновь взяться за работу.

Примечания

1

Полицейское управление Нью-Йорка

Content

Джеффри Арчер
Ложное впечатление

9/10

9/11

9/12–9/13

9/14

9/15–9/16

9/17–9/18

9/19–9/20

9/21

9/22–9/23

9/24

9/25

9/26

Джеффри Арчер

Примечания