СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО

Валерий Осинский

Редактор Анна Анатольевна Лаврушина

Корректор Вера Ивановна Сомова

© Валерий Осинский, 2023

ISBN 978-5-0059-8656-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Говорят, когда умирает хороший человек, идёт дождь. А что я мог рассказать в тот пасмурный июньский день о покойном у его могилы? Наверное, он был действительно хороший человек, если люди в дождевиках, под зонтами, группками и по одному, даже через неделю после его смерти укладывали букеты на небольшой курган из цветов на его могиле, а вокруг холмика липкой глины мокли ряды венков. Я смотрел на зевак, на отсыревший и поникший кладбищенский парк и по молодости равнодушно думал, что умирать в начале лета, наверное, особенно обидно. Покойный – мой отец. Но для меня это слово означает лишь родство и только.

Ныне, спустя десятилетия, именем моего отца названы улицы. (Пусть не сбивает с толку имя автора: он согласился обработать воспоминания, не камуфлируя их за местоимения третьего лица.) О моём отце пишут доклады и статьи. Он – «символ борьбы» «знаковая фигура». Мой сын всё чаще спрашивает про деда. Осторожно интересуется, не стал ли дед, как уверяют его биографы, «жертвой режима». Собственно, его расспросы и «намерение» сына продолжить «семейное дело» – это единственная причина, по которой моя память возвращается в прошлое. Но теперь я стараюсь передать моё настроение тех лет, без оценок «задним числом». На многие вещи в то время я смотрел иначе. Проще.

Действительно ли отец стал «жертвой»? Не берусь судить. Даже после того, как я вынужден был разбираться в обстоятельствах его гибели, кое-что для меня остается неясным. В конце концов, именно обстоятельства убивают нас, хотя мы об этом зачастую не знаем. А в смерти публичного человека чаще всего кто-то да заинтересован.

Пожалуй, пару слов о себе. После скоропостижной смерти матери с полутора лет меня воспитывала бабушка. За четверть века отца я не видел ни разу. Правда, каждый месяц, вплоть до моего совершеннолетия, мы с бабушкой аккуратно получали денежные переводы. Иногда переводы ошеломительно огромные по сравнению со скромными доходами нашей семьи. Но после того, как меня призвали на срочную службу в армию, тонкая нить, которая связывала меня с последним условно родным человеком, оборвалась.

Моё детство и первые годы взросления ничем особенным не отмечены. Детсад, школа, армия и журфак Уральского университета. Мне даже трудно вспомнить что-нибудь особенное. Дворовые игры и драки, первая любовь. Однажды я редактировал в школе стенгазету, если можно назвать стенгазетой плакаты на ватмане с неумелыми карикатурами на лоботрясов класса, к которым то и дело причисляли меня.

В юности я часто задавал себе вопрос: почему отец не интересовался моей жизнью? Хотя, конечно, особенного родительского тщеславия от моих успехов он бы не испытал. Отличником я не был никогда и ни в чём. Многие мои подростковые выходки продиктованы унижением отвергнутого ребёнка. И всё же я хотел верить, что отец всегда незримо следил за мной.

Впрочем, в те дни, сразу после его смерти, какой смысл был рассуждать об этом? А ныне, когда мы сравнялись с ним возрастом – подавно. В первый и в последний раз именно на кладбище я перекрестил свою судьбу с тенью того, кто должен был быть для меня всем, а оказался никем. Небо словно затушевали серым грифелем. От сырости, казалось, всё вокруг размякло и распухло. Струи воды стекали мне за поднятый ворот пиджака. Служитель, который проводил меня к аллее и махнул в сторону могилы, – могилу и людей возле неё было видно издалека, – давно ушёл. Я запрыгал через лужи мимо памятников борцам за революцию, поэтам, артистам, мимо указателей на «улицах»: «Могила Есенина», «Могила Даля». Наверное, именно в тот день я впервые почувствовал «общественную значимость» моего отца.

Многие иногородние не знают и не любят Москву. Они толкаются на центральных улицах, между памятниками, музеями, магазинами, среди тех же физиономий, которые приелись у себя во Ржеве или Бугульме. Многолюдье и гигантские расстояния столицы раздражают и угнетают приезжих. Они полагают, что это и есть вся Москва. Город не имеет души, пока в нём нет знакомых. У меня знакомых в Москве не было.

До того дня я приезжал в столицу четырежды. На воинскую службу и обратно и транзитом на похороны бабушки. Все четыре раза моя любознательность ограничивалась названием станций метро. Москвы я не знал. А зря! Оказывается, все четыре раза я находился в километре от отца. Но электропоезд так же бесстрастно сокращал между нами расстояние у станции метро «Таганская» как минуту спустя отвозил меня прочь.

После кладбища я с Таганки прошёл на Солянку пешком.

День-другой, рассуждал я, – и можно возвращаться домой. Разберусь с вещами отца, поблагодарю организаторов похорон и того, кто вызвал меня…

Тут-то была первая странность. По линии матери родственников у меня не осталось. О родственниках отца я никогда не слышал. Его вторая жена умерла годом раньше (её имя «Валентина Николаевна Чаева» было высечено на надгробье рядом).

В жилуправлении, где я брал ключ от квартиры, мой паспорт и документы, подтверждающие родство, дотошно изучили. На работе отца могли и не знать, где я живу: он не отказывался от меня и сам высылал деньги. А потом я вырос.

В те времена не было мобильных телефонов и смс. Поэтому вторая странность заключалась в том, что в телеграмме, которую мне прислали, не был указан отправитель, зато значился адрес отца. Вероятно, человек, её отправивший, знал о наших отношениях с ним. Точнее, о том, что никаких отношений не было, и я мог не знать, где отец живёт. То есть отправитель был покойному не чужой. Но вызвал он меня лишь через десять дней после похорон, когда все траурные мероприятия были завершены и встретиться, скажем, на поминках со знакомыми отца я бы не смог: в этом третья странность.

Особого значения этим вопросам я тогда не придавал. Решил, может, вечером кто-нибудь из его знакомых позвонит.

2

У отца оказалась просторная квартира. Четыре комнаты, почти в центре города. Окна дома выходили на три стороны: в тихий уютный сквер во дворе, на узенькую пешеходную улочку и в переулок со старинными домами.

Во всех комнатах стеллажи книг в красочных переплётах от пола до потолка; мебель, сделанная на заказ; стеклянные шкафы опять же с книгами и с африканскими масками, выставленными как на витрине. В комнатах прибрано. Паркет блестел. На письменном столе печатная машинка в футляре и настольная лампа. Очевидно, его кабинет. Увесистые гантели в углу на половичке – спортивное пристрастие отца. В туалете жестянка с песком для кошки. Живая душа скрашивала его одиночество.

Эти предметы были немы для меня. Они не воскрешали воспоминаний. Я даже не знал, как отец умер. Сухие строки медицинского заключения, аккуратно положенного на рабочий стол: острая сердечная недостаточность. Может, он умер на этом стуле. Сердце остановилось, и его нашли только после того, как взломали дверь.

Как бы то ни было, умирать в одиночестве жутко. Если только смерть не была мгновенной. Тогда, наверное, всё равно. Я праздно подумал о том, что теперь в квартире поселится другой человек. Чужой человек займёт место другого чужого человека.

Сумерки загустели. Мне стало неуютно в огромной пустой квартире.

Я вышел на лестничную площадку. Здесь уже горел рыжий электрический свет.

Я позвонил жильцам единственной квартиры напротив. Днём я их не застал.

Никто не ответил. Но за дверью послышались и замерли шаги.

Я позвонил повторно. Пожилой женский голос опасливо спросил: «Кто там?» Я назвался. После долгого молчания замки щёлкнули, и в щель между дверью и косяком за цепочкой завиднелся глаз.

– Что вы хотите? – тихо и враждебно спросила женщина.

Я пожал плечами.

Возможно, соседка угадала моё состояние. Дверь захлопнулась и снова открылась ровно настолько, чтобы я протиснулся в лаз.

Скудный свет торшера из комнаты едва освещал прихожую, захламлённую какими-то вещами, будто затхлую пещеру со множеством выступов и углов.

– Проходите! – так же недружелюбно сказала женщина и повела меня на кухню.

При ярком свете я разглядел соседку. Лет семидесяти, в халате и фартучке она напоминала школьницу младшего класса, внезапно состарившуюся. Пионерская чёлка и седая косица, жеманно пущенная на висок, добавляли нелепости её миниатюрной фигуре.

Соседка с полминуты бесцеремонно изучала меня, скрестив руки на впалой груди.

– Что вы на меня так смотрите? – спросил я.

Она пожевала губами, отчего волосок на её остром подбородке зашевелился.

– Вы очень похожи… – ответила она, поставила чайник и опустилась на табурет.

Я присел через стол от неё.

На кухню, важно ступая, вышел огромный серо-полосатый сибирский кот и, поводя кончиком хвоста, независимо остановился у ног женщины.

– Вы хорошо знали моего отца? – спросил я, чтобы не молчать.

– Иногда он просил присмотреть за Мартином, если уезжал в командировку, – уклончиво ответила женщина и погладила кота.

Чайник кашлянул и засипел.

– Он жил один?

Женщина неопределенно повела плечами и подняла брови.

– Не знаю. После смерти Валентины мы редко с ним виделись.

– От чего она умерла?

Женщина не ответила и поднялась к закипевшему чайнику.

Она выставила на стол розетку с карамельными конфетами.

– Я ничего не знаю об отце. Мы никогда не виделись с тех пор, как я себя помню, – пояснил я своё любопытство.

Хозяйка расставила чашки, залила кипяток в заварной чайник и прикрыла его полотенцем.

– У Вали был инсульт. Сразу после смерти её отца. Она год болела, – проговорила старуха. – А однажды, когда Владимир улетел в командировку, я утром, как обычно, зашла её проведать. Но Валечка уже умерла. Она была очень слаба.

– За ней ухаживал отец?

– Кому же еще? – пожала плечами женщина и продолжила с нотками враждебности в голосе. – Валя не хотела, чтобы посторонние видели её в беспомощном состоянии. Поэтому отказалась от сиделки, как только ей разрешили вставать. Её дочь приехала только раз, когда узнала о болезни матери.

– У отца есть еще дети?

– У них не было общих детей.

– А как зовут дочь Валентины… – я запнулся, забыв отчество.

У меня, оказывается, была сводная сестра!

– Вера, – сухо ответила женщина.

– Где она теперь?

– Наверное, дома – в Ленинграде… Петербурге.

– Она приезжала сюда после смерти матери?

Женщина сердито посмотрела на меня. Волос на её подбородке снова зашевелился.

– Зачем? Она при ней то не появлялась!

Мы прихлёбывали из чашек. В репродукторе сменяли друг друга лёгкие песенки.

– Отец болел? – снова спросил я.

– Насколько я знаю, нет. Владимир каждое утро выбегал на зарядку. И насколько я знаю, он был очень порядочным человеком!

Женщина покосилась на меня и волос на её подбородке возмущенно зашевелился. Но, очевидно, наше сходство окончательно убедило её в том, что я сын своего отца, и женщине ничего не оставалось, как примириться с новыми для неё подробностями ранней биографии соседа.

– Вы не знаете, кто прислал эту телеграмму?

Я вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

Женщина, не выпуская чашку, прищурила близорукие глаза и пожала плечами.

– Не знаю. Может, с работы.

Я спрятал телеграмму.

Перед уходом я спросил:

– Вы прибираете в квартире?

Женщина замялась.

– Вам нужен ключ? Со времени болезни Вали запасной ключ у меня…

– Нет, нет. Спасибо. Спокойной ночи.

В квартире я, не раздеваясь, прилёг на диван, прикрыл веки и тут же уснул.

3

Назавтра я решил зайти в домоуправление, чтобы уладить кое-какие формальности. Затем, вероятно, следовало навестить редакцию издания, где работал отец, поблагодарить за организацию похорон. Наверное, существовал этикет, подобающий случаю.

Но прежде я решил позавтракать и поискать семейный альбом, чтобы не оказаться в неловкой ситуации, скажем, не узнать отца на фотографии в редакции или где-нибудь еще. С могилы, очевидно, из-за дождя убрали даже его временный снимок.

Накануне я не догадался купить еду. Но захватил в дорогу сухой запас.

Позавтракав, я обыскал комнаты и в кабинете отца в кипе старых журналов нашёл целлофановый пакет с фотографиями.

Среди потемневших и порыжевших домашних снимков отца я узнал сразу. Вернее, я узнал себя. Наше сходство нарушали лишь неуловимые детали. Особенно на ранних фотографиях отца. Отрешенный, немного надменный взгляд, согласно фотомоде тех лет, устремленный поэтично вдаль. Высокий лоб и ямочка на подбородке.

В груди у меня защемило так, словно пятидесятилетний, я смотрел на себя, молодого, и одновременно заглядывал в своё будущее. Такое ощущение бывает, когда рассматриваешь фотографии юности покойных родителей: они молоды, но их уже нет.

Другие фотографии были менее интересны. Я сразу узнал вторую жену отца. Она не была красавицей. Но глазастенькая, она словно бы с веселым изумлением смотрела на мир. В её облике была милая легкомысленность, которая нравится мужчинам.

В глубине души я надеялся увидеть фотографию матери, которую помнил по снимкам у бабушки, и, мысленно сравнивая двух женщин, ревновал отца к его жене.

На другом снимке рядом с Валентиной, уже погрузневшей, была худенькая старшеклассница с неулыбчивыми глазами, чем-то напоминавшая Валентину в молодости. Я угадал в девушке Веру, дочь Валентины.

Наугад я перевернул еще несколько снимков, едва провожая их взглядом. На глаза попалась выцветшая любительская фотография молодой пары. Ничего примечательного. Отец и …вглядевшись, я узнал девушку – его вторая жена. Их снимали с приличного расстояния, но лица можно было разобрать. На обороте я прочитал дату. За пять лет до моего рождения. Снимок упал в общую стопку, когда меня осенило…

Отец был знаком со второй женой задолго до моего рождения! Вполне вероятно, до знакомства с моей матерью. Вот так номер!

Я сложил фотографии в мешок и прошелся по комнате.

Что это? Классический любовный треугольник? Или, может, после смерти матери отец разыскал Валентину, его прежнее романтическое увлечение (или первая любовь) и женился? Юность бессмертна в людях, с которыми связаны воспоминания о ней, и потому то и другое так дорого нам. Тогда понятна ненависть бабушки к моему отцу. Она не простила ему предательства памяти дочери. Или боялась, что отец отнимет меня у неё в новую семью, и делала всё, чтобы я не вспоминал об отце.

В голову лезла всякая дичь. Воистину, кто умножает познания, умножает скорбь.

Пора было заняться делами.

В домоуправлении оказался не приёмный день. А вот редакцию я нашёл через час блужданий по переулкам старой Москвы на берегу Водоотводного канала, в доходном пятиэтажном здании, зажатом с двух сторон такими же серокаменными монстрами.

Честно говоря, я был несколько разочарован. Мне казалось, что издание, одним из первых смело бросившее вызов власти, занимало минимум небоскрёб наподобие здания СЭВ. У себя в глухой провинции мы жадно читали задиристые материалы отважных молодых журналистов газеты. Тогда мне было невдомёк, что главой этого популярного печатного органа был не однофамилец, а мой отец, в те дни для многих ставший человеком-легендой. Лишь позже я узнал, что юридический адрес в центре Москвы, а не на её окраине – это визитная карточка любого уважающего себя бизнесобъединения.

По гулкой и крутой лестнице старинного чугунного литья я поднялся на третий этаж, полностью занятый редакцией, которую совсем недавно возглавлял мой отец. В то время не было огромных загонов для безликих копирайтеров, и журналисты творили в комнатах на одного-двух человек. Я прошёл по коридору мимо таких комнат по обе стороны. Табличку на двери главного редактора еще не заменили, и я со смешанным чувством гордости и грусти прочитал свою фамилию черными буквами на белом.

Секретарь, некрасивая женщина с жилистой шеей, не отрывая ловких пальцев от печатной машинки, взглянула на меня и углубилась в текст. Но тут же вскинула голову.

– Вы сын Владимира Дмитриевича? – спросила она.

– Да. – Я смутился под её взглядом. – Главный редактор у себя?

– Сейчас я узнаю, свободен ли он.

Женщина скрылась за дверью, обитой кожей, и спустя несколько мгновений улыбкой пригласила меня в кабинет.

Навстречу мне из-за Т-образного стола поднялся маленький плешивый человек в очках с толстыми стёклами. Он подал мне мягкую ладонь и представился:

– Варнаков! Временно замещаю вашего отца… Э-э-э… – Мужчина сбился от своей неловкой фразы, покраснел, махнул, как дирижёр, руками, предлагая присесть, и вернулся за стол.

У окна на одном из стульев в ряд сидела женщина лет тридцати с пышными золотистыми волосами. Варнаков представил её: «Нина Викторовна Завьялова. Она от редакции занималась похоронами». Женщина с любопытством рассматривала меня. Я уже начал привыкать к подобным сравнивающим взглядам.

Когда же я принялся благодарить за организацию похорон, двое потупились и, не сговариваясь, завертели в пальцах по карандашу, а при упоминании телеграммы редактор вовсе покраснел, уточнил моё имя и где я остановился.

– Мы все любили и безмерно уважали Владимира Дмитриевича, – наконец нудно завёл Варнаков. – Он служил для нас примером профессионального долга и гражданского мужества. Его смерть не останется безнаказанной. – И всё в том же духе. Тут он прервал свой панегирик и сказал: – Э-э-э… вы знаете, основными приготовлениями занималось правительство города и союз журналистов. Ведь так, Нина Викторовна? – Варнаков с надеждой посмотрел на Завьялову. – Анатолий, я могу дать вам телефончик, чтобы уточнить…

Варнаков потянулся к еженедельнику на столе. Я почувствовал разочарование – в Москву меня вызвал кто угодно, только не сотрудники отца! – и жестом остановил журналиста. Похоже, коллеги мало интересовались жизнью своего главреда. Хотя, вполне возможно, отец был человеком закрытым – с какой стати он стал бы рассказывать о себе.

Женщина едва заметно улыбнулась кислому выражению моего лица.

Я поблагодарил и вышел. В коридоре весёлое стрекотание печатной машинки эхом отдавалось от высоких стен и потолка.

– Подождите минуточку! – окликнули меня на лестнице.

Я обернулся. Ко мне подошла Завьялова.

– Мы с вами так толком и не познакомились, – сказала она, улыбаясь.

– Почему же? Вы Нина Викторовна. Общественник.

– Что вы собираетесь делать? – спросила она, не обращая внимания на колкость.

Я пожал плечами.

– Разберусь тут и поеду домой.

– А где это?

Я усмехнулся и назвал.

– Вы не обижайтесь! – Завьялова дружелюбно коснулась моего локтя. – В редакции действительно никто не знал о вас. Да, это, думаю, было бы лишним. Ваш отец был отзывчивый, но очень закрытый для посторонних человек. Вы были на кладбище? Ах, ну да. Рядом с инициалами вашей мамы…

– Жена отца не моя мать, – поправил я женщину.

– …В общем, надо заказать, чтобы выбили инициалы Владимира Дмитриевича, простите. Пока принимается решение об установке памятника. Памятником, скорее всего, займутся власти города. Но согласовывать всё равно будут с вами. Процедура, кажется такая. Если не ошибаюсь.

Мы отошли к окну, узкому и высокому как бойница.

– Честно говоря, я не подумал об этом, – ответил я. – И с вещами в квартире надо что-то делать. Всё получилось очень быстро. Я рассчитывал сразу вернуться. А теперь…

Я предложил Завьяловой сигарету. В руке у неё была пачка своих. Мы закурили.

Теперь я лучше рассмотрел женщину. У неё были зелёные глаза и пухлые губы. Бежевая шерстяная юбка и легкий свитер выгодно выделяли линии её стройной фигуры. Весь облик женщины не подходил типажу бледной редакционной моли: образ, который у меня сложился о «филологинях» в редакциях нашего города.

– Скажите, – осторожно начал я, – отец действительно был такой важной… – я не сразу подобрал слово, – персоной? Правительство Москвы! Союз журналистов!

– Вы о нём ничего не знаете? – женщина внимательно посмотрела на меня. Крылья её носа дрогнули то ли в усмешке, то ли от обиды за бывшего шефа и за моё невежество.

Я извинительно пожал плечами.

– Он был народным депутатом СССР, – проговорила Завьялова. – Получил предложение войти в межрегиональную группу. А после распада страны его кандидатуру рассматривали как одну из тех, кто мог бы возглавить движение за демократический социализм. – Завьялова покосилась на меня и усмехнулась. – У него много профессиональных наград. В том числе государственная премия. Он не побоялся пойти против системы и выступил в защиту тех людей, которые теперь у власти. Его уважали и даже побаивались.

– Побаивались? Почему?

– Ну, во-первых его тесть академик и разведчик. Правда, многие узнали об этом после смерти Николай Фёдоровича. Кроме того, Владимир Дмитриевич сам был человек достаточно влиятельный!

– А что ваш редактор говорил про смерть, которая не останется безнаказанной?

Женщина выпустила дым краем рта.

– Преждевременная смерть известного человека всегда обрастает домыслами. Некоторые считают, что вашего отца едва ли не убили. Требуют расследования. Сейчас модно во всём выискивать происки режима.

«Происки режима» она произнесла с едва уловимым сарказмом.

– Вы так не считаете?

– Мне трудно судить. Владимир Дмитриевич был сильным человеком. К тому же он занимался скорее общественной работой, нежели политикой.

Она помолчала.

– А вы разные с отцом!

– Да? Удивительно. Я уж решил, что мы двойники.

– Внешне почти. Хотя я не знала вашего отца в молодости. Возможно, он был такая же язва, как вы.

Мы усмехнулись. На этот раз почти дружелюбно.

– Вы знаете друзей отца? – спросил я.

Завьялова удобней сложила руки под высокой грудью и подумала.

– Друзей? Нет, не знаю, – ответила она. – Многие искали знакомства с вашим отцом. Владимир Дмитриевич в помощи никому не отказывал, но, повторяю, близко к себе никого не подпускал.

Мы помолчали.

– Так что же вы думаете делать? – спросила Завьялова.

– Теперь не знаю.

– Вот что. Возьмите мой номер телефона. Позвоните. Я спрошу, как устраиваются дела такого рода. Я имею в виду с мебелью и вещами.

Я подал записную книжку, и женщина беглым почерком набросала имя и номер. Уточнила, где я остановился, и на мою ответную любезность сообщила, что, как у всех сотрудников издания, телефон квартиры главного редактора у неё есть.

4

Зарядил промозглый дождь. Пока я шёл к метро, мои парусиновые туфли промокли вместе с носками, и я скорее поспешил домой.

Ключ английского замка закапризничал, отказываясь нырять в родную скважину. Я упорно колдовал у входа, пытаясь попасть в квартиру, когда дверь вдруг распахнулась.

С порога на меня недобро смотрела девушка. Я узнал Веру, дочь второй жены отца.

Вера безмолвно отступила в сумрак, оставив дверь открытой.

Угол прихожей заняла огромная красно-белая дорожная сумка.

Вера устроилась на кухне на стуле, закинув ногу на ногу. Девушка курила и даже не повернула голову в мою сторону. На сковороде поквакивала и постреливала яичница.

Вера, бесспорно, не обязана была кидаться мне на шею – она даже номинально теперь не приходилась мне сводной сестрой – но её безразличие меня обескуражило.

– Здравствуйте, Вера! – сказал я дружелюбно.

– При-вет! – тихо, по слогам ответила сестра, округлила рот и искусно нанизала одно колечко дыма на другое.

– С приездом!

Она кивнула и поднялась к сковороде, держа сигарету на отлёте.

На вид Вере было не больше шестнадцати лет. Под белой блузкой из шёлка едва угадывалась подростковая грудь. Джинсовая мини-юбка на узких, как у мальчика, бёдрах очень условно выполняла функции одежды. Девушка при желании уместилась бы в свою огромную дорожную сумку в прихожей. Вера наклонилась к плите, показав своё бельё и полное безразличие ко мне.

– Вы сюда надолго? – спросил я.

– Послушай, давай сразу договоримся, – ковыряя ножом в сковороде, предложила Вера, – поменьше вопросов. А если ты хочешь обсудить кое-какие детали, то давай без утончённостей твоего батюшки. Обращайся ко мне на ты.

– Идёт. Какие детали тебя интересуют?

– Мебель пополам. Если хочешь, я тебе сразу выплачиваю её стоимость в баксах по хорошему курсу. – Она поставила на стол перед собой сковороду с яичницей и поискала вилку. – Насчет квартиры, тачки, дома, я думаю, вопросов нет?

Вера села на стул, выпустила струю дыма и приготовилась есть. В провинции я не привык к подобной деловитости, поэтому растерялся под напором этого «муравья».

– Можно спросить? – поинтересовался я. Вера насторожилась – её лицо сделалось подчёркнуто-безразличным. – У отца, кроме дачи и машина была?

В те годы, перечисленные Верой блага считались роскошью для рядового обывателя. Девушка внимательно посмотрела на меня. У неё были припухшие веки, поэтому казалось, что она осторожно подглядывает за мной через две щелочки.

– Ты об отце вообще ничего не знаешь? – спросила она.

– Теперь, наверное, кое-что знаю.

Вера, очевидно, ожидала встретить нахрапистого рвача, примчавшегося за негаданно свалившимся наследством папаши, и моя неосведомленность не входила в её план «жесткого» разговора. Несколько мгновений девушка прикидывала, говорить мне или нет, и, наконец, решила рассказать о наследстве сама, нежели это сделают другие.

– Загородный дом, квартира и машина полностью перешли твоему отцу после смерти моей матери, – сказала она. – Он часто ездил заграницу. Но без моего деда он бы ничего не сделал. Формально Владимир мне никто. После смерти матери мы решили поделить всё по справедливости. Но по закону в наследство можно войти через полгода, и мы договорились, что мою часть твой отец заплатит мне деньгами. Теперь всё надо начинать сначала. Думаю, ты понимаешь, что не имеешь к этому никакого отношения?

– Понимаю, – ответил я, действительно не представляя тогда все юридические тонкости вопроса. – Ты прописана здесь?

– Нет. Эту квартиру мой дед покупал для матери.

– Ты собираешься здесь жить?

– Не знаю, – неопределенно ответила Вера. – Квартиры на дорогах не валяются.

А папаша мой, похоже, удачно женился второй раз, подумал я без всякой зависти или сарказма – его жизнь была мне совершенно безразлична, – и проговорил:

– На днях я уезжаю, и, честно говоря, не представлял, что делать с барахлом?

Вера недоверчиво покосилась на меня и спросила дружелюбнее:

– Если хочешь есть, возьми в холодильнике яйца и масло.

– А как ты узнала о смерти, кто он тебе – отчим? – спросил я, разбивая над сковородой яйцо.

– Я же говорю – никто. У меня есть отец. Я получила телеграмму от соседки.

– От той, что за котом присматривает?

– Угу.

– Тоже поздно получила?

– Вовремя. Раньше приехать не могла. Муж в Италию собирался. Отцу-то твоему все равно уже не поможешь.

Я согласно кивнул.

– Мне тоже телеграмму прислали. Правда никто не признаётся – кто.

Я бросил на стол сложенный вчетверо лист. Вера вытерла рот и руки вафельным полотенцем и за уголок двумя пальцами взяла бланк.

– Наверное, из редакции, – сказала она. – А зачем они адрес отстучали?

Мы переглянулись. Сообразительная девушка.

– Ты знаешь кого-нибудь из близких друзей отца? – спросил я.

Вера пожала плечами.

– Многие называли себя его друзьями. Но про близких друзей я не слышала. Бывал тут его приятель. Пашин, что ли? Они оба в верховном совете работали. Я его дядя Саша звала. Да нет, он назвал бы себя. О тебе, кроме матери и деда, никто не знал. Я сама совершенно случайно поняла, что ты есть, когда ты в университет поступал. Кто-то от вас позвонил и сказал, что с экзаменами всё в порядке, ты поступишь. Владимира не оказалось дома, и ему просили передать. Я тогда замуж выходила, собиралась переезжать, и мне их дела до фонаря были. Он что, твою мать бросил?

– Нет. Она умерла. А как найти этого Пашина?

Вера снова пожала плечами.

– У меня где-то его телефон записан. Я потом поищу. А зачем он тебе?

– Не знаю. Поблагодарить.

– Ой! Я тебя умоляю! Ему твоя благодарность, как телеге лишнее колесо!

Я доел яичницу, неторопливо размышляя. Оказывается, отец всё же интересовался мной, раз ему звонили и рассказывали обо мне. Интересно, знала ли Вера, что наши родители встречались в юности. Я рассказал о фотографиях в папке.

– Мать что-то говорила! – ответила Вера. – Когда они поженились, мне было года три. Мать разошлась с отцом. Потом появился Владимир. Дед купил квартиру. Или наоборот: сначала дед купил, затем объявился твой отец. Мать говорила, что он до этого год чуть ли не каждую неделю летал к ней.

– Когда это было?

– Откуда же я помню! Я чуть старше тебя была.

– А дальше?

– В детстве я у деда пропадала. Когда тут оставалась, мы с Владимиром только за завтраком или за ужином виделись. Я в их жизнь не лезла. Вроде он мать любил. Если в командировку укатит, то по полтора часа вечером по телефону плакались о чём-то. Для других он, наверное, был человек неплохой. Но какой-то странный. Вежливый до нуди. Тихо говорит. Мне казалось, корчил из себя интеллигента. Хотел соответствовать семье. Однажды я про мать что-то брякнула. Он на меня глянул, словно по голове огрел. После этого мы с ним только да нет и привет. Он меня презирал. Особенно после её болезни. В жизни мы все ошибаемся. Я думала, с мамой ничего страшного. Рядом Владимир.

Вера замолчала, видно, решив, что и так много рассказала постороннему.

– Ты говоришь, для других он был неплохой. А для своих? – спросил я.

Вера долго молчала. Потом сухо ответила:

– Он предал моего деда, которому обязан всем. Мать этого ему не простила.

Я исподлобья взглянул на Веру.

– Всего я не знаю. Мне это было неинтересно. Студентом твой отец вроде какие-то политические плакаты про Чехословакию писал. Потом что-то в защиту Сахарова или Солженицына. Тем от этого ни холодно, ни жарко было, а его выслали в Александров, кажется. Позже, когда всё улеглось, мой дед сделал всё, чтобы спасти Владимира. Чтобы его карьера сложилась. – Она помолчала. – Потом щелкопёр в газетёнке твоего папаши всё переврал и выставил деда гебешной мразью. А твой отец подписал материал к печати.

Я поёрзал на стуле с ощущением, будто рассказывали обо мне.

Мы выкурили по сигарете и разошлись по комнатам, а за чаем договорились, что дела по наследству Вера уладит сама и вызовет меня, когда понадобятся мои подписи.

5

К вечеру погода разгулялась. В лужах отразилось закатное солнце и серо-малиновая гряда облаков над розовыми крышами. На металлический козырёк за окном с ветки тополя, обсыхавшего после дождя, усыпляюще шлёпались капли.

Я, не раздеваясь, развалился поверх покрывала на двуспальной кровати. Поставил на грудь пепельницу, обнаженную грудастую негритянку из серебра с блюдом между скрещенных ног, – в доме было много сувенирных безделиц из разных уголков мира, – и тренировался в нанизывании табачных колец одно на другое – убивал время до отъезда и лениво думал об отце.

Со слов Веры выходило, что он мотался в Москву к её матери еще при жизни – моей. Девушка, конечно, могла ошибиться на пару лет. Кроме того, и Вера, и мой отец, похоже, недолюбливали друг друга, как это иногда случается между падчерицей и отчимом, и поэтому в её словах много преувеличений и несправедливого. Опять же, я не знал, каким человеком был дед Веры. Вдруг газетная статья – это малая кара, которую он заслужил: в те годы многие ругали армию и чекистов.

Но даже если мать не дожила до «подвигов» отца, не слишком ли быстро он утешился после её смерти? Бабушка избегала говорить со мной о родителях. Но из её скудных рассказов у меня в детстве сложилось убеждение, что родители любили друг друга. Затем отец женился второй раз, и бабушка настояла на том, чтобы я остался у неё. То, что она недолюбливает своего бывшего зятя, я понял позже.

Фотография в пакете, рассказ Веры, материальные выгоды, которые принёс отцу второй брак, значительно редактировали привычную семейную сагу. С другой стороны, все, кого я видел, отзывались об отце, как о порядочном человеке. Хотя, что они знали о нём, если даже не подозревали о моём существовании? А о мёртвом, как известно, либо хорошо, либо ничего.

В прихожей зазвонил телефон. Вера через дверь позвала меня к аппарату и, положив трубку на трельяж, неслышно удалилась к себе.

Звонила Завьялова.

– А кто поднял трубку? – спросила женщина.

Я ответил.

– Толя, я поинтересовалась вашим делом, – продолжила она. – Давайте встретимся завтра в редакции, скажем, в обед.

– Спасибо за хлопоты, но я завтра уезжаю. Делами займётся Вера, – ответил я.

Из темноты к кухне прошла Вера. Сестра настороженно посмотрела на меня. При свете настольной лампы мелкие черты её лица с припухшими веками и жиденький хвостик на затылке, казалось, заострились, как у сердитого зверька.

– Вы сейчас свободны? – наконец спросила Завьялова.

Я утвердительно промычал. Тогда женщина предложила встретиться через полчаса у станции метро Таганская. Я замялся – гулять по лужам не хотелось – но женщина так убедительно молчала, что не оставила мне выбора.

Мы встретились и спустились к реке. От мокрого тротуара поднимался прозрачный парок. Было еще довольно светло, и если бы не облака, сваленные ветром в кучу на западе, июньский день надолго задержался бы на пустынных улицах.

Нина (мы упростили обращение до имени) сообщила, что такая квартира в Москве и загородный дом стоят около трёх миллионов долларов. Она удивилась моему поспешному отъезду и, мне показалось, пробовала уговорить меня задержаться.

Я спросил её об этом.

– Я знала вашего отца немного больше, чем многие наши сотрудники. Я и еще несколько добровольцев помогали ему в Общественном совете города, – после паузы проговорила Нина. – Мне как-то довелось встретиться с вашей сводной сестрой. После смерти жены Владимира Дмитриевича.

– Она приезжала сюда?

– Приезжала. Сразу после смерти Николая Фёдоровича она в запале обвинила вашего отца в смерти её деда. Она назвала Владимира Дмитриевича литературным сексотом, намекая на то, что слышала это от деда. А ваш отец якобы боясь разоблачения, свёл с ним счёты. Но это ложь. Владимир Дмитриевич как-то рассказывал нам за чаем, что за каждым из них ходили «топтуны» и посмеивался, что в любой группе диссидентов «стукачей» было больше, чем самих диссидентов, и они их почти всех знали. Когда вышел материал, Владимир Дмитриевич был в командировке. Иначе он не позволил бы совершить низость по отношению к тестю, даже невзирая на их разногласия. Своего зама и выпускающего редактора он немедленно уволил. Публикуя материал против Николая Фёдоровича, противники вашего отца метили во Владимира Дмитриевича, а не в его тестя. Возможно, Вера не понимала это. Но она расчётливая и злая.

Завьялова зажгла сигарету. Уважение и грусть, с какой Нина говорила об отце, вызывали симпатию. Я чувствовал доверие к ней. И всё же избегал обсуждать тему наследства. Но Нина исподволь сама вернулась к этому разговору.

– Вы считаете, будет справедливо, если чужие… если всё, что заработал ваш отец, уйдёт в никуда? – спросила женщина. – Вера, по сути, никто для вашего отца. По закону вы имеете такие же права на наследство, как она.

– А справедливо ли это? Вера не чужая. А я не имею к этому никакого отношения! – возразил я. – Допустим, меня бы не вызвали. Жив отец или нет, я бы не узнал. Вера или кто-нибудь другой получили бы то, что им принадлежит, и меня бы это не касалось.

– Лет десять назад я тоже болела совестью. Ваше благородство никто не оценит. – Завьялова помолчала. – В конце концов, вы можете потратить наследство на что-то полезное. Продолжить дело отца. Иногда хочется помочь человеку не начинать с ошибок.

– А в чём заключалось его дело? – с лёгким вызовом спросил я.

– Вы ведь наверняка читали статьи Владимира Дмитриевича!

– Кое-что читал. – Я подумал. – Я тоже верю в мир без национальностей и границ. В будущем. Но пока они существуют, я предпочитаю приносить пользу там, где я родился. Потому что во все времена суть противоречий между старым и новым сводиться к борьбе за власть и деньги. Но для таких, как мы, принципиально ничего не меняется.

Завьялова внимательно посмотрела на меня. Очевидно, она не ожидала, что у меня есть хоть какое-то мнение.

– Причём здесь мир без границ. Ваш отец не был либералом. Хотя многие ошибочно считали его таковым. Он подозрительно относился к любым идеям. Он был практик и хотел объединить независимые издания в один холдинг. Организовать фонд.

– Ну, если вы о практической стороне дела, то у меня нет его опыта и связей.

Мы прошли мимо ресторана. Играла музыка. У входа перекуривали и разговаривали парами и группками нарядно одетые люди. У обочины стояли дорогие машины. Напротив, на фоне угасающего неба темнела церковь в строительных лесах.

– Вы не испытываете унижения при виде этих людей? – спросила Нина. – Вы изо дня в день ходите на работу. Устаёте. Но вы никогда не будете жить так, как живут они. Вы никогда не сможете купить себе то, что покупают они. Вам не бывает обидно?

– Бывает.

– Вот видите! Значит, вам тоже нужны деньги.

– Конечно, нужны! – я улыбнулся. – Но не любой ценой. Мы говорили с Верой. Она готова заплатить мне половину суммы из денег за обстановку и части вещей. Мебель очень дорогая. Мне кажется, что это справедливо.

– Кто говорит, что не хочет ничего, возьмёт всё! – проговорила Нина.

– Что-что?

– Это цитата. Я хочу сказать, что это мизерная сумма по сравнению с той, что вы могли бы получить. Ваша сестра бросает вам кость. Для очистки собственной совести. Хотя сомневаюсь, что она у неё есть!

Мы вышли к набережной Яузы. Река словно застыла между берегами, закованными в камень. Отражения зажженных фонарей желтыми искорками перекатывались по воде.

Завьялова облокотилась о перила моста. Её пушистые волосы рассыпались по щеке и наполовину закрыли задумчивое и сосредоточенное лицо.

– Вы коренная москвичка? – спросил я.

– Нет. Вышла здесь замуж. У вас есть билет?

– Нет. Но это не проблема. Если не куплю в кассе, заплачу проводнику.

Я проводил Нину к остановке, и мы расстались.

Назавтра я созвонился с Пашиным по оставленному Верой номеру телефона.

Накануне Александр Миронович вернулся из командировки. О смерти отца он узнал из газет, но на похороны прилететь не смог. Он расплакался в трубку, узнав, что у Владимира Дмитриевича есть сын, и просил звонить, когда я снова буду в Москве.

Вечером Вера привезла пятьдесят тысяч долларов, мою долю наследства, я написал расписку и уехал. Расчёты за отца в этом городе были закончены.

6

После смерти бабушки моя двухкомнатная квартира на первом этаже в нашем городе долго время напоминала общежитие. В студенческие годы все университетские посиделки моих товарищей, как правило, проходили здесь. Кто не успевал добраться до койки в общежитии или домой, оставался у меня и укладывался, где найдёт место. В квартире бессрочно обитали безденежные и бездомные однокашники.

Этот проходной двор иногда действовал на нервы, но имел и свои плюсы: не нужно было читать гору учебников перед сессией – ночевавшие у меня отличники доступно излагали за пивом выжимки знаний. Кроме того, гости иногда приносили с собой еду, и мы ужинали в складчину.

В те годы мою «общественную» жизнь пыталась упорядочить Ира Ставрова, ныне моя жена. Мы сблизились с ней к четвёртому курсу. Три года «привет-привет» как со всеми, а потом стали жить вместе. После окончания университета она значительно сократила время наших на то время уже редакционных посиделок и бесцеремонно вытуривала из дома засидевшихся у нас друзей.

Когда, бросив в прихожей сумку, я заглянул на кухню и увидел Иру в переднике возле плиты, увидел её рыжий хвост «помело» торчком из разноцветных резинок, то понял, что не променяю наш город ни на какие блага столицы.

Мы поужинали с бутылкой красного вина. И пока Ира посматривала сквозь струившийся дымок сигареты на аккуратные пачки на столе свалившегося на нас богатства, я рассказывал ей о своих приключениях.

– Странные знакомые у твоего отца, – сказала Ира: у неё приятный грудной голос.

– На месте того, кто отправил телеграмму, я бы, наверное, поступил так же, – ответил я. – Встречаться со мной – лишние хлопоты. Сейчас людям не до людей. Воевать с Верой за наследство – это грязь и дрязги. Да и совести у меня не хватит делить чужое.

– Может, ты прав. А может нет. У Веры было всё. У тебя – ничего. Это твоя компенсация от него, – Ира подняла палец.

– Не болтай! – ответил я.

За окном, через дорогу на фоне густой вечерней синевы чернел ботанический сад. Аллеи декоративных деревьев подступали к чугунной ограде. В стороне за соседним домом – избы до самых многоэтажек. Тянуло дымком через сетку на окне – пацаны запалили мусорный контейнер поодаль. На втором этаже над нами снова ругались соседи, и их ругань в безветренной тишине разносилась далеко по улице.

Мы с Ирой отправились спать, обсуждая, на что потратим деньги.

7

Весь следующий день мы покупали продукты и укладывали рюкзаки. Еще перед отъездом в Москву я взял отпуск и собирался провести три недели на Лебяжьем озере.

В первую очередь Лебяжье – это уголок почти дикой природы в сорока километрах от города. Это место походов нашей компании в любое время года в любую теплынь. Высоченные мачтовые леса, глухомань и полнейший покой в стороне от цивилизации. В незапамятные времена, говорят, на озере гнездились лебеди.

У нашей компании было своё место на берегу. Если кто-нибудь опаздывал в назначенный час, то знал, где искать. Ира собиралась навестить родителей в другом городе. Две недели я должен был отдыхать один. Потом Ира присоединялась ко мне.

Деньги я спрятал на даче в погребе. Банкирам в то время уже никто не верил.

Заканчивалась вторая неделя моего уединения. Погода стояла чудная: сухо и ясно. Со дня на день должна была вернуться Ира.

Двухместную брезентовую палатку я поставил на высоком берегу у соснового бора, так чтобы её не залило во время дождя и не продувало озёрными сквозняками. Отсюда открывался великолепный вид на водную гладь. Лес отступал от обрывистого, из красной глины берега метров на тридцать, образуя лужайку: гигантские деревья скрипели и постанывали по ночам, и даже когда на озере дыбились буруны, здесь было безветренно – дым от костра поднимался вертикально вверх.

Я собирал землянику, хворост, замирал, рассматривая рыжих пушистых белок, перебегавших от дерева к дереву по бурому паласу мёртвых иголок. Видел лису, петлявшую по следу; зайцев, поднимавшихся на задние лапы, чтобы рассмотреть меня; волка, худого, с клочьями линялой шерсти на боках. Иногда просто сидел на берегу, на поваленном остове сосны, опустив ноги в воду, и смотрел на закат: за бледной дымкой виднелась бархатная каёмка сосен, опоясывавших берег, крошечных отсюда. Справа, километрах в двух, приютилась деревушка в пять почерневших изб.

За первую неделю моё уединение нарушили лишь четыре человека.

Однажды к белым пенопластовым поплавкам закидушек подплыл на лодке паренёк. Издали я услышал скрип уключин. Вёсла он засаживал в воду почти вертикально. Малый спросил сигарету. Когда нос лодки ткнулся в глину, я бросил ему полпачки. Мы поболтали – паренёк приехал из города порыбачить – и гость уплыл.

На тропинке в лесу я встретил бабулю с лукошком грибов. Бабуля жила в прибрежной деревушке. Она насторожилась, когда я заговорил с ней, а разговорившись, посетовала на негрибной год, и мы разошлись.

И, наконец, в выходные на другой стороне лужайки парень и девушка раскинули палатку с ядовито-желтой крышей. Вечером ребята поинтересовались клёвом, мы покурили, и на следующий вечер, возвращаясь в город, они помахали мне.

Я наслаждался своим отшельничеством и о поездке в Москву почти не вспоминал.

Во вторую неделю я не встретил на озере ни одного человека.

Воздух, раскаленный пятичасовым солнцем, дрожал над водой. Лес и озеро изнемогали от зноя. Когда я в очередной раз окунулся в студёные ключи под парной гладью озера и вскарабкался по обрыву к палатке, то к своей радости увидел Иру – она выгружала из рюкзака продукты. Её красная майка и спортивные штаны в обтяжку вымокли на спине и ниже резинки.

– Привет, я тебя полчаса зову! – проворчала она. – Искупаться уже хочется!

Мы поцеловались. Ира протянула мне распечатанный конверт с казенным штемпелем. Я изумленно рассмотрел адрес отправителя: «Городское управление внутренних дел». Мокрыми пальцами достал из конверта лист бумаги и, утирая стекавшие с подбородка капли, прочитал вслух:

– Явится в десять утра в двести седьмую комнату. Читала?

– Читала!

Ира вытерла мне лицо полотенцем.

– Когда ты приехала? – спросил я.

– Вчера. Вечером мне её Мишка сосед отдал, – сказала Ира. – Говорит, мент принёс. Или почтальон. Он не помнит.

Я достал сигареты, сел на пень у кострища и еще раз перечитал документ.

В груди шевельнулось недоброе предчувствие.

– Может, Лёнька Козырев со второго опять со своей подрался и тебя вызывают? – спросила Ира – она меньше меня понимала в милицейских делах.

– Тогда бы участковый сам зашёл. Без повестки.

Ира перечитала бумажку и сказала:

– Ты всё равно опоздал. Сегодня надо было.

Я соскучился по Ире. За собой вины не знал и решил: если сыщики не кинулись разыскивать меня на Лебяжьем, значит, страшного ничего не стряслось – подождут.

Мы отдыхали еще неделю. Иногда, уставившись в черноту ночи в палатке, я думал, что бы мог означать этот вызов? Даже у абсолютно невиновного человека малейшее соприкосновение с властью вызывает беспокойство.

Наконец мы вернулись в город, мокрые и сердитые от давки в городском автобусе, ибо в то время вызвать такси в лес было невозможно.

Желтое солнце опустилось на макушки дальних берёз, и ветер, вязкий, как горячий сироп, лениво шевелил жухлые от зноя листья деревьев в нашем дворе.

Мы с Ирой доковыляли с вещами к нашему дому. Но не успели войти во двор, как со скамейки у ближнего подъезда навстречу нам поднялся Мишка-сосед мужик лет тридцати. Его небритая физиономия выражала крайнюю степень озабоченности. Мишка потянул меня назад за угол дома и тут же огорошил:

– Толян, к тебе три раза легавые приходили. Сегодня трое на бобике с автоматами, – заговорщицки просипел он.

Мишка был свой парень. Под бутылку мы, случалось, говорили с ним по-соседски «за жизнь». Проведя почти всю юность в КПЗ, как он говорил, «за шебутной характер», Мишка не любил ментов. И теперь мой авторитет в его глазах значительно вырос.

Мишка поскреб пухлый живот под веревкой выцветших тренников, пыхнул бычком и прищурился: мол, как новостишка? Я сбросил вдруг отяжелевший рюкзак.

К нам подошла жена Мишки, тестисто слепленная баба. Халат едва сдерживал её шарообразную грудь, живот и мясистые ягодицы. Супруги были похожи, как брат и сестра: мордастые, кучерявогривые, добродушные и нахальные.

– Я сказал им, что ты всю неделю дома торчал, а потом к Иркиным родакам укатил. До понедельника. Так что до понедельника дыши спокойно и благодари дядю Мишу, – самодовольно добавил сосед.

Попыхивая «беломором» и шаркая шлепанцами, к нам присоединился Лёнька Козырев, мужик лет сорока. Лёнька кивнул всем и встал рядом, засунув руки в карманы мятых брюк. По случаю грядущих выходных сосед был небрит и нетрезв. Во дворе меня считали спокойным парнем, уважали за тягу к знаниям, но больше в память о бабушке: у неё в разные годы учились почти все обитатели нашей улицы. Трое деликатно и сочувственно помалкивали, но за их сочувствием слышалось: чего ж ты натворил то?

Я чертыхнулся, подхватил рюкзак и пошёл к подъезду мимо расступившихся соседей. Ира уныло плелась следом.

8

В понедельник в десять утра, не дожидаясь, пока за мной пришлют транспорт с сопровождающими, я стоял у ступеней серокаменного здания с гербом над высокой аркой. Дежурный сержант долго искал кого-то по телефону, наконец, заявил, что следователь придёт в одиннадцать и велел ждать.

Я мысленно перевёл дух. Решил, что дело не такое уж важное и, вероятно, касается каких-нибудь формальностей по наследству (не хотелось вспоминать о приезжавшей патрульной машине). Иных соображений у нас с Ирой за выходные так и не нашлось. Не зная, что это за формальности, я, тем не менее, задавался вопросом, почему делом занимается городское управление внутренних дел, а не нотариус или не знаю кто?

Лишь около двенадцати часов мне выписали пропуск. Возле двери в двести седьмую комнату на втором этаже на жестких скрипучих стульях ожидали три посетителя. Они посмотрели на меня подозрительно, как в поликлинике смотрят на новенького, с тайным опасением, чтобы тот не пролез без очереди.

По отечественным теледетективам я иначе представлял себе подобные заведения. Здесь же не было ни решеток, ни заключенных с заложенными назад руками и охраной. Длинный коридор. Снуют люди с папками и портфелями. Одни в милицейской форме, другие цивильно. Будничная атмосфера учреждения убаюкала мою тревогу.

Наконец меня пригласили.

В тесном кабинете с распахнутым настежь окном, – отчего было еще жарче, – по углам за канцелярскими столами двое что-то сосредоточенно записывали. Третий, лет сорока, долговязый и жилистый, с серовато-землистым лицом и выпирающим кадыком, словно он проглотил карандаш, махнул мне на стол, втиснутый между стеной и стальным сейфом. Посетители по соседству, женщина средних лет и старичок в белой панаме, опасливо покосились на меня, как на матерого бандюгу.

Долговязый назвался следователем Самохваловым. Он простужено шмыгал носом, то и дело поправлял закатанные рукава рубашки и торопливо записывал мои формальные ответы: имя, возраст, место жительства. На его лице застыло такое кислое выражение, что мне стало неловко от того, что я отнимаю его время.

Наконец следователь переплел пальцы и взглянул на меня.

– Вы знаете Веру Анатольевну Кобелеву? – спросил он, внимательно наблюдая за мной. Я не сразу сообразил, о ком речь, но у меня почему-то повлажнели ладони.

– Да. Знаю. Это дочь второй жены моего отца? А что случилось?

– Когда вы видели её последний раз?

– Недели три назад.

– Точнее.

Я мысленно посчитал и ответил, как мог точнее:

– Где-то числа двенадцатого июня.

– Где и при каких обстоятельствах?

Я рассказал. Следователь не спешил записывать. Похоже, он без меня знал ответы, и его вопросы начали меня раздражать. Но я решил, что он сам мне всё объяснит.

– Вы обсуждали с Кобелевой вопрос наследства вашего отца?

– А что там обсуждать? Все принадлежит Вере.

Значит, разговор всё-таки пойдёт о юридических формальностях, обрадовался я. Но осведомленность Самохвалова удивила меня.

– Хорошо, – проговорил следователь и поежился: его знобило. – У вас было с Кобелей какое-нибудь устное соглашение по разделу имущества?

Я пожал плечами.

– Вера взялась сама всё уладить.

– Какая часть имущества оставалась вам?

– Я же сказал…

– Подумайте хорошенько, – перебил следователь.

Я подумал о деньгах, полученных от Веры, но не знал, стоит ли называть сумму.

– Вера заплатила мне мою половину от стоимости обстановки квартиры.

– Вы получили деньги?

– Да. И написал расписку.

– Вы считаете эту сумму достаточной? Ведь ваш отец был публичный человек.

– Более чем! Если учесть, что к имуществу я не имею никакого отношения.

– Между вами не было разногласий по разделу наследства? Вы не ссорились?

– Нет. Я же вам сказал. Мы чужие люди и нам нечего делить.

– Понятно, – следователь кивнул. – Какого числа вы уехали из Москвы?

Я сообщил и добавил, что ехал без билета, заплатив проводнику.

Самохвалов снова кивнул.

– Где вы были двадцать второго июня?

– Да где я только не был! А в чем дело то?

– Я объясню. Сначала ответьте на вопрос.

– Отдыхал на Лебяжьем.

– Один?

– С девушкой.

– Её имя?

Я назвал.

– Она сможет подтвердить ваши слова? Именно что двадцать второго июня вы были вместе на Лебяжьем озере.

– Да.

Тут холодок пробежал по моему телу. Я до сих пор не понимал, к чему клонит этот человек, но вспомнил, что две недели был на озере один. Даже если бы мы заранее договорились с Ирой, что были неразлучны (а зачем нам лгать?), по корешкам авиабилетов можно было легко установить, что она летала к родителям.

– Погодите, – остановил я Самохвалова: он начал записывать мои показания. – Совсем забыл! Первые две недели я был один. Ира приехала позже.

Следователь выпрямился на стуле и задумчиво покусал нижнюю губу.

– Хо-ро-шо, – по слогам протянул он. – Подскажите, в какие числа вы били один?

Я мысленно подсчитал.

– С шестнадцатого по двадцать девятое.

Напротив нас на подоконник присел коллега Самохвалова, широкоплечий, с мускулистой шеей. Он закурил, с интересом слушая наш разговор. Я не заметил, когда ушли женщина и старичок.

– В эти дни вы не уезжали с озера? – продолжил следователь.

– Нет. Я был там постоянно.

– Кто может подтвердить ваши слова?

– Зачем их подтверждать?

Двое бесстрастно смотрели на меня. Третий продолжал строчить на бумаге в углу.

– Из Москвы на ваше имя поступил запрос, – проговорил Самохвалов. – Двадцать четвёртого июня от гражданина Кобелева, – следователь сверился с записями в бумагах, – Евгения Валерьяновича поступило заявление в городское управление внутренних дел города Петербурга на розыск его жены Веры Анатольевны Кобелевой. Вернувшись из заграничной командировки, он не застал жену дома. Кобелева должна была прилететь вечером двадцать второго июня. Двумя днями раньше, то есть двадцатого июня, Кобелев разговаривал с женой по телефону. Последний раз её видели соседи по даче Орловского Владимира Дмитриевича, вашего отца, двадцать первого июня вечером. По указанным Кобелевым адресам друзей и знакомых Кобелева не появлялась. В Петербурге её тоже не видели.

Во рту у меня пересохло. Ладони покрылись липким потом. За окном шумела улица, но мне показалось, что шумит у меня в ушах.

– Кобелев утверждает, что вы имеете отношение к исчезновению его жены.

Очевидно, моё лицо отразило неподдельный страх.

Самохвалов выбрался из-за стола и отошёл в глубину комнаты.

– А почему этот Кобелев думает, что я имею отношение к исчезновению его жены? – сорвавшимся от волнения голосом спросил я.

Следователь вернулся к столу.

– Кроме вас, у отца еще были дети или родственники? – спросил он.

– Не знаю. Мне говорили, что нет. Прямых, кажется, нет.

– Что именно оставил ваш отец?

Я назвал.

– Ничё себе! Тогда у Кобелева есть причины подозревать вас! – сказал следователь.

Моё сердце учащенно забилось.

– Ерунда какая-то, – пролепетал я. – Это же не может служить серьезным основанием, чтобы… – я сглотнул, сам не понимая, что хотел сказать.

Двое ждали завершения фразы.

– М-м-да! – Самохвалов подумал и заговорил снова: – Через несколько дней, после вашего отъезда из Москвы, Орловский, Кобелева получила от вас письмо, в котором вы заявляете о своих притязаниях на наследство вашего отца. Письмо отпечатано на машинке и отправлено из нашего отделения связи. Вслед за тем Кобелева подала иск в суд на свои права по наследству.

Я разинул рот от удивления.

– Какое письмо? – наконец спросил я.

– После исчезновения Кобелевой в квартире вашего отца при осмотре была найдена копия искового заявления в суд от вашего имени на раздел имущества.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил я, совершенно сбитый с толку.

– Я-то ничего не хочу сказать! – Следователь ухмыльнулся. – Я от вас хочу что-нибудь услышать! Меня меньше всего интересуют ваши дела в Москве. Своей работы хватает. Не знаю, что между вами и Кобелевой произошло, но родственники у неё очень серьёзные. Не прошло суток с её исчезновения, а они уже поставили на уши всю милицию обеих столиц. Нам оттуда позвонили!

– Подождите! – проговорил я. – Ерунда какая-то получается. Выходит, что я договариваюсь с Верой о том, что никаких притязаний на имущество не имею. Получаю от неё деньги. Затем приезжаю домой. Пишу и отправляю ей письмо. А затем, не дожидаясь ответа, возвращаюсь в Москву, чтобы подать иск в суд! Хотя даже не представляю, как это делается! Если уж на то пошло, зачем мне писать ей, когда я могу позвонить?

Самохвалов протиснулся за стол.

– Допустим, логическую цепочку ваших мотивов и поступков выстроить просто, – сказал он. – Вы получили деньги. Первая эйфория прошла. Вы прикинули, что этих денег недостаточно. Написали письмо, чтобы ваш поступок не посчитали подлым. Затем вернулись в Москву и подали иск в суд.

– Так иск я всё-таки подал? До суда он дошёл? – теряя терпение, спросил я. – Если я собрался судиться, причем здесь исчезновение Веры? Мне-то оно зачем?

– Да не волнуйтесь вы так! – снова ухмыльнулся следователь. – У вашего отца наверняка остались друзья, которые не дадут вас в обиду. Нас это дело не касается. Пусть им занимаются те, кому его поручили. Нас попросили узнать, где вы были в предположительный день исчезновения Кобелевой. Только и всего.

Самохвалов ближе наклонился ко мне, подложив под живот руки.

– Ну хорошо, Анатолий, – сказал он. – Давайте по порядку. Вы утверждаете, что безвыездно находились на озере три недели?

Я кивнул.

– Кто-нибудь видел вас на озере в первую неделю?

Я напряженно вспоминал. Горячий пот заструился по вискам.

– Не спешите, – подбодрил меня Самохвалов.

Его коллеги ушли обедать. Мы остались одни.

– Вспомнил! – радостно воскликнул я. – Ко мне подплывал парень на лодке. Затем старушка видела меня в лесу. Еще парень и девушка дня два в палатке по соседству жили. Дайте вспомнить, как их зовут. Оля и Дима! Да! Кажется так!

– Хорошо! – прогнусавил следователь. – Ни с кем из них вы, конечно, не знакомы? – то ли спросил, то ли ответил он себе. – Иначе говоря, где их искать, вы не знаете?

Мою бодрость опять подмял страх. Я растерянно пожал плечами.

– Опишите людей, которые вас видели, – попросил Самохвалов.

Вряд ли ему действительно нужны были портреты свидетелей. Но его доброжелательность успокоила меня. Я сосредоточился и шаг за шагом припомнил первую неделю отдыха и людей, оказавшихся рядом.

– А если вы не найдёте их? – спросил я.

– Либо они есть, либо их нет! – проговорил Самохвалов. – Если они есть, найдутся.

– А если нет, то меня …посадят?

– Никто не собирается вас сажать!

– Тогда зачем к нам «канарейка» с патрульными приезжала? Весь двор видел!

Самохвалов поморщился.

– Сами знаете, как у нас – заставь дурака богу молиться! Я же тут не один работаю. У Кобелевой папаша – шишка в минобороны. Вот он за ниточки подергал для ускорения.

Самохвалов помолчал.

– Послушай! Ты же в газете работаешь! – перешёл он на ты и улыбнулся. – Я всё жду, когда ты начнёшь пальцы гнуть! Ты у них новенький?

– После универа. До того вне штата.

– Как ваш Куприянов поживает? Он у нас тут постоянно ошивается – выуживает криминальную хронику. Увидишь, привет ему передавай!

– Ладно! – напряжение внутри немного отпустило.

– Толя, я созванивался с твоей редакцией, с участковым. Все отзываются о тебе хорошо. Да и когда ты вошёл, было ясно, что ты не знаешь, о чём пойдёт речь. Но у московских другое мнение. И дело веду не я. По идее, я лишь должен был выяснить, где ты был. А там пусть разбираются. Потом позвонили бы друзья твоего отца. Надавали бы всем по шапке. Вписались бы твои коллеги из газеты. И мы бы еще оказались крайние. С прессой надо дружить! Поэтому буду говорить откровенно. Но и ты меня не подведи!

– Хорошо!

– Да не трусь ты! Я читал про твоего отца. Цельный был мужик. Наш, уральский. А мы своих в обиду не даём! Они там, в столице, привыкли всё вешать на других, чтобы самим не возиться! Но ты мне должен помочь. Бегать за твоими свидетелями у меня времени нет. Сам понимаешь! Так что поднапрягись. Сам-то что думаешь об этом деле?

Я не ожидал вопроса. Мысли в голове путались. Я вспомнил телеграмму, которой меня вызвали в Москву, подумал о доброжелателе, её отправившем. Вспомнил фотографию молодости отца и его второй жены. Я почувствовал фатальную связь между событиями. Но не мог же я говорить с посторонним всерьёз о своих ощущениях!

– Несчастный случай мог произойти с Верой?

– Вполне. Но пока она не объявилась, это всего лишь предположение.

– А как там узнали, что письмо от меня, если оно отпечатано на машинке? Зачем мне составлять исковое заявление в доме отца, когда проще было бы поговорить с Верой, раз уж я приехал?

Самохвалов развёл руками.

– Я поспрашивал, почему они в Москве в тебя вцепились? Письмо, которое ты прислал, пока не нашли – скорее всего, оно у Веры! Но в её доме обнаружили пустой конверт, по которому определили наше отделение связи и дату отправления.

– Значит, пока письмо не найдено, нельзя утверждать, что его писал я?

– Нельзя. Но соседка по квартире, Лапшина, утверждает, что видела внизу письма подпись шариковой ручкой. Твою фамилию. Кобелева якобы ругала тебя и показала ей письмо. Правда почерка твоего соседка не знает. Ты видел эту соседку? У вас с ней ровно?

– Я с ней один раз чай пил. Ничего не могу о ней сказать.

– Кобелев заявил, что жена тоже рассказала ему о твоей подлянке.

Самохвалов снова выбрался из-за стола и подошёл к окну.

– Согласитесь, зачем мне подписывать письмо от руки? Я же не министр и не издаю приказы! – проговорил я уныло.

– Всё так! – покивал следователь. – В твоём случае столько наворочено, что если предположить худшее, а именно, что Кобелева пропала навсегда, – мы переглянулись – кровь отхлынула у меня от лица, – и ты написал письма и иск, то ты либо полный дурак, либо тот, кто это затеял, очень спешил и не успевал подчистить концы.

На первый взгляд всё вроде логично. На тебя свалилось столько добра, возможность если не жить в Москве, то уйти не с пустыми руками. Ты отослал письмо. Кобелева подала в суд. Ну, ты и погорячился.

Самохвалов выдержал паузу. Я поёрзал на стуле.

– Ну, допустим, – согласился я. – И что мне делать?

– Не дергаться! Я не видел материалов дела. Но у меня сразу есть вопросы. Как ты узнал, что она подала в суд, если вы с ней больше не общались? А если б общались, зачем ей ставить тебя в известность? Ты бы ничего не знал о тяжбе, пока тебя не вызвали. А она за это время через знакомых зарядила бы нужных людей так, что ты бы еще своё отдал. Это раз. А два: допустим, что ты ничего не знал о её планах и решил действовать на свой страх, чтобы ни с кем не делиться. Тогда как ты её нашёл? Дома Кобелева почти не бывала. За неделю она только в Питер и обратно дважды летала! Друзей её ты не знаешь. Москвы, чтобы всё подготовить, – тоже. Она не из тех, кто ездит в метро. Нанять кого-то у тебя ни бабла, ни времени! Ты же не босс мафии! Допустим, тебе повезло. Тогда почему ты не уничтожил письмо с конвертом и черновики? Ни писем! Ни иска! Ты в первый раз слышишь о её делах! Все шито-крыто! И последнее – куда ты упрятал тело?

– Нет, это не последнее, – уныло сказал я. – Тот, кто в квартире составлял иск, знал, что Вера не вернётся.

Самохвалов подумал, скривил рот – верно, – и со вздохом уселся за стол.

– Ты знаешь кого-нибудь из близкого окружения твоего отца, кто мог быть заинтересован в дележе имущества и в ваших с Кобелевой разборках?

– М-м-м. Нет! Я видел пару его сотрудников. Потом разговаривал по телефону с его приятелем. Он бывший депутат. Всё! – пожал я плечами.

– Понятно. Придешь домой, узнай у соседей, не спрашивал ли про тебя кто, пока ты был на озере? Еще раз проверь почту – может Кобелева тебе ответ прислала. Ну и свидетелей ищи! Не затягивай. – Он записал на календаре, вырвал лист и протянул мне. – На! Номер моего рабочего телефона. Как узнаешь что-нибудь, звони.

9

У старого ботанического сада за остановку до своей улицы я вышел из такси и сел на скамейку у заросшего осокой бассейна, чтобы собраться с мыслями.

Как некто, заваривший эту кашу, думал я, увязал моё уединение на озере с исчезновением Веры? Совпадение? Допустим! Но получается, что тот, кто отправил письмо из нашего города, приезжал сюда! Опять же, имела ли телеграмма, которой меня вызвали в Москву, какое-то отношение к этой истории? И если имела, зачем неизвестному было стравливать нас с Верой? Из-за наследства? Но тогда этот человек должен был хорошо знать окружение отца и Веры. Он должен был знать то, что не знал никто, за исключением Веры и её родни – он должен был знать обо мне.

В голову лезла всякая дрянь. Мне мерещились заговоры, политические интриги неведомых противников отца, месть за деда Веры. Мистический страх затопил сердце – смерть не приходит одна: отец, Вера …я – последний. Лишь здравый смысл удерживал меня от желания немедленно удрать и спрятаться в глухомани. Я размышлял дальше.

Старуха Лапшина уверяла, что ничего не знает о Вере, и, тем не менее, вызвала её в Москву. Она утверждала, что Вера показывала ей письмо с «моей» подписью, и, значит, что-то связывало обеих. Возможно, Лапшина знала об отце больше, чем говорила, и знала того, кто был в его квартире после исчезновения сводной сестры.

Надо искать свидетелей с Лебяжьего, решил я. Лишь они могли подтвердить, что я не успевал в Москву и обратно поездом или чем угодно в день исчезновения Веры. А авиарейсы легко проверить.

Дверь мне открыла Ира. Известие об исчезновении Веры потрясло её.

На кухне она ссутулилась на табурете и зажала коленями кулаки. Я сел напротив.

– Когда ты уехал в Москву, я знала – добром это не кончиться! – сказала она.

В глазах Иры набухли слёзы. Нос покраснел.

– Не дрейфь! Найдём свидетелей!

– Дура я, дура! – вдруг выпалила Ира.

– Что еще? – насторожился я.

Ира ушла в комнату и вернулась с двумя мятыми бланками телеграмм.

Одна телеграмма приглашала на телефонные переговоры с Москвой.

Другая – уведомляла, что Вера подаёт на меня в суд.

– Тете Зое, почтальону, надоело таскать их нам каждый день, и она отдала их Лёньке Козыреву, соседу. Когда я вернулась от родителей, Лёнька забухал и забыл отдать. А когда узнал сегодня, что ты ушёл в Управление, вспомнил и принёс!

Ира виновато смотрела на меня.

Я порылся в шкафу и из пиджака, в котором ездил в Москву, достал телеграмму, которой меня вызвали на похороны. Номер почтового отделения на штемпеле совпадал с номером на уведомлении в суд. Обе телеграммы отправляли из одного отделения.

А вот на телеграмме Веры штемпель был иной. Похоже, сестра заподозрила неладное, решила позвонить и выяснить, что я затеваю.

– Вот тебе и мотив, как говорят у них, – растерянно пробормотал я.

– Может, они не узнают о телеграммах? – с надеждой спросила Ира.

Слезы покатились по её щекам. Я вздохнул:

– Узнают!

Во дворе доминошники дубасили по столу. Прохладная тень тучи накрыла землю. Ветер пошевелил мертвенно-вислые косицы ивы в парке.

Я успокоился: что должно было случиться, случилось, и ничего не поделаешь!

Первым делом, решил я, нужно было найти свидетелей с Лебяжьего. Затем порыться в архивах бабушки: в её письмах и фотографиях. Остались же у родителей родственники. Среди них мог быть «невидимка».

Я прикинул, куда определил старый чемодан с бумагами бабушки – либо на антресоли в кладовку, либо в наш старенький с бабушкой домишко за городом, либо, что хотелось менее всего – на свалку.

По письмам и рассказам очевидцев (приложение)

1

Орловский вышел из здания переговорного пункта и встал под навесом. Грело майское солнце. Среди прохожих мелькали первые смельчаки в рубашках с короткими рукавами. Домой не хотелось. В редакцию тоже.

В парке он присел на лавку у деревянной сцены. По выходным здесь играл оркестр.

Орловский забросил ногу на ногу. Подставил лицо теплу. И стал думать о Москве.

Месяц назад впервые за пять лет ему разрешили въезд в столицу. Он выбил командировку и поехал. Зачем? Он сам не знал. Мать умерла. Отец жил с другой женщиной. В их коммуналке. Для друзей Орловский был в прошлом.

Но Москва! Свобода! Он прилетел. Всё больше пьянея от счастья!

Метро! Люди! Жизнь, по которой он скучал! И когда произошло чудо – а иначе как чудом они это не называли! – он не удивился. В унылой толпе на Пушкинской Орловский увидел Валю, спускавшуюся по эскалатору. Он мгновение сомневался – окликнуть или нет? – и, подавив детскую «обидку» – не он, а она отступилась – окликнул.

С воем уходили поезда. Двое ошалевшие, переходили от лестницы к платформе и обратно; говорили, что он мог отвернуться и не заметить, она – замешкаться и пройти мимо; сбивались; смеялись, … а радость одна на двоих ширилась и ширилась в них.

В её по-детски распахнутых глазах уже не было надменности избалованного ребенка, но спокойствие женщины, которая знает, что жизнь не всегда то, что мечталось. Он с иронией говорил о прошлом. Она носила то, что не всем доступно. А он мял кроличью ушанку и стыдился своего старомодного клёша.

– Нет, Валь! – мямлил Орловский, за лямку поправляя сумку на плече. – Там твой отец. Опять всех подведу! – Но уйти, расстаться с ней не хватало сил.

– Кого ты подведешь? – хмыкнула. – Папу? Он о тебе вот только вспоминал!

– Наверно, слышал, что меня отпустят.

– А как же! – добродушно хихикнула. – У него ведь все мысли только о тебе!

Дома выпили за встречу. Поведали родителям «о чуде». Николай Федорович недоверчиво кривил рот. Инесса Ивановна тревожно поглядывала на мужа.

За полночь болтали у Вали. Её двухлетняя дочь спала в соседней комнате.

Их жизнь уместилась бы в абзац. Но не хватало ночи, чтобы пересказать минувшие семь лет, и они шёпотом, смеясь и дурачась, наперебой упивались восторгом.

– Я с первого дня, как вышла за него замуж, думала, когда это кончиться.

– А я думал, зачем я это сделал?

– После развода мы вернулись к папе. Володя, что же делать?

Они лежали притихшие. Из-за посветлевшей шторы в комнату заглядывало «завтра». Он гладил ладонью её спину и вдыхал аромат шампуня от её волос.

– Почему ты не приехал на год раньше?

– Не так! Почему я не подождал год? – поправил он.

– Папа сделает всё, что я попрошу.

– Я не смогу.

– Ты этим людям ничего не должен. Я не о твоей семье.

– Я понял. – И с неприязнью. – Я ненавижу этих… Продажные ничто!

– Не надо, не хочу о них! Запомни лишь, что мне теперь без тебя никак!

За шутливым тоном к привычной твёрдости в ней прибавилась властность.

И мучимые ненасытной жаждой счастья, они снова пили восторг друг другом.

Утром Инесса Ивановна деликатно определила его обуви место на полке.

…Орловский встряхнулся от грёз и придирчиво обвёл взглядом деревянные избы с палисадниками; не вспаханные огороды (из памяти протиснулось забытое ахматовское «еще струится холодок, но с парника сняты рогожи»); крыши, выглядывавшие из-за нежной зелени лопнувших почек; стадо гусей за забором парка…

То, что раньше мнилось убогим, но родным, теперь стало постылым и душным.

2

А ведь всё начиналось так забавно и легко, как бывает только в юности. Их поселили на одном этаже пустующей общаги местного университета. Она – студентка факультета журналистики. Он – политеха. Оба – практиканты из Москвы.

Валю ужасало всё! Пьяные дядьки на улицах городка. Пустые полки продуктовых магазинов. Лозунги и транспаранты из кумача и ветхие бараки за фасадом главных улиц. Женатый заведующий отделом городской газетёнки, слащаво приглашавший её в кафе. Она совсем не знала страны, которая начиналась за их дачей в Шишкином лесу! И Володя лишь посмеивался над страхами девушки: он вырос в Марьино, в детстве носил за поясным ремнём свинчатку, и шпана района считала его своим.

Вечерами в его комнате с кипятильником и панцирной кроватью слушали «на рёбрах» «Ролинг стоунз» и «Битлз» – проигрыватель притащили местные. В комнате Вали и её подруги пели под гитару песни Окуджавы и Визбора. Спорили про «Ивана Денисовича», Бродского, самиздат, вражеские голоса, Венгрию, Тито. Володя много знал. Декламировал на память Есенина, Блока, Ахматову, Мандельштама, Евтушенко. Говорил, что паровоз наш не туда летит, раз для таких, как он, у них винтовка. Восхищался семью несогласными на Лобном месте и их единомышленниками из Свердловска. С ним было интересно и жутко. И заперенный гусями берег пруда в вечернем парке, куда они ходили, разбитые грунтовые тротуары, унылая труба завода – всё страшное, когда Володя был рядом, не пугало, а представлялось захватывающим приключением.

В Москве после поэтической декламации в Политехе и под портвейн у друзей оба вдруг ощутили: порознь им не хватает кислорода, им порознь тяжело дышать. А затем в постели на даче её деда, испуганно притихшие – у обоих в первый раз, – по радиоточке слушали полуночный гимн страны. В пустом доме на чердаке завывал ветер, и, казалось кто-то ходит наверху. Они не включали свет, чтобы не увидели соседи.

Тогда Володя спросил:

– Валь, а твой отец, он в чём учёный?

– Не знаю. Докторская у него по целине.

– А что же он так часто делает заграницей? Засеивает им поля?

– Вернётся, сам спроси! Володь, поедем в следующем году на море? Смутил девицу: так и знай, теперь я без тебя умру!

Он снисходительно поцеловал её в макушку.

Мать уже привычно спрашивала её: «Как Володя»? Отец шутил с ним, как со своим. А на следующий год, в августе, Володя запропал. Валя не знала, что думать. И лишь через две недели отец кивнул дочери «зайди» и в кабинете сухо сообщил: «Владимир арестован»! Оглохшая от ужаса Валя слушала о годовщине танков в Праге, о «выходке» Владимира в Александровском саду: он разбросал листовки на скамейке, а глупости напечатал на их машинке. Валя смотрела на хмурое лицо отца, на то, как он большими пальцами, досадуя, оттянул подтяжки, и понимала: это конец!

В комнате изолятора Орловский узнал, кто «академик» по профессии. Тот, расстегнув пиджак, руки в карманах брюк и, отвернувшись к зарешеченному окну, сказал:

– Тебя отчислили. Отправят за сто первый километр. Это все, что я для тебя могу.

На лестнице их дома Валя прошептала: «Володя, ты же предал нас! Зачем»?

Орловский не ответил: он сам не знал, зачем?

Затем она слышала, что он уехал, едва ли не бежал со сто первого километра, что закрутило его, завертело, он «покатился» и всё, что было прежде, теперь было в другой жизни.

Орловского же сначала рвался что-то кому-то доказать. Из древней столицы опричнины с полуразвалившимся Кремлём и обмелевшей речкой Серой он тайком повёз в Тарусу опус на открытое письмо для «Политического дневника».

Кому везти? – шепнули знающие люди. Невысокий бородатый дядька прочитал. И на лавке на высоком берегу Оки, куда отправились прогуляться и обсудить, средь буйства зелени и огородов, доброжелательно объяснил, что заниматься «этим» нужно убеждено, а не из гордыни, что «обиженные» на власть, как правило, выпестованы этой властью: одни – потомки репрессированных слуг «режима»; другие – мыслящая соль земли!

– А вам, мой юный друг, простите, надо еще многому учиться. Тогда, быть может, вы сумеете трудом загладить перед «ними» свой грешок.

Орловский возвращался оскорблённый. Но знал, что дядька прав. Богема сытенько блажила на тех, кто её хорошо кормил. Для них он был чужой – Гаврош с орудием борьбы, зажатым в кулачке. А им всем подавай венец терновый. Да так, что б за него не продешевить. С того дня он презирал всю «сволочь» которая умело торговала болтовней.

За самовольную отлучку его Александровскую комнатушку обыскали. Изъяли переписку. Вручили повестку в прокуратуру. Он не стал дожидаться и удрал за Урал. Но это было бегство от себя. Властям он был не интересен. И он бы тихо загнулся, никому не нужный, если бы не злость паренька с окраины со свинчаткой за поясным ремнем.

Ему позволили окончить техникум. Приспело время, он женился. Не так, чтобы вовсе без любви. На хорошей девушке. Они работали в одном стройтресте. Стал под псевдонимом пописывать статейки в местную газету. Ловкие статейки. Конечно, газетенка – это не политех, но и не тоскливый мир пульманов и ватманов в гадкой дыре. Его взяли в штат. А уж он работал! Доказывал тем, кто его просмотрел. Но себя так и не сумел убедить в том, о чём писал. Бравурные передовицы, очерки об ударниках труда, репортажи о повышенных надоях, авралах, подсвеченные его ярым слогом …и смертная тоска от беспросветной скуки, кухонных споров под бутылку среди «своих». В редакции его жалели: «Светлый ум, а сгинет тут»! И он потихоньку сам уже примерял венец местечкового пророка.

Поэтому за Валю ухватился. Теперь лишь нужно было снова не наворотить дел.

Личная жизнь человека – это часто единственное, чем он распоряжается сам. Если и личная жизнь подчинена обстоятельствам, человек становится частью стада. Поэтому их любовь дополнял здравый расчёт взрослых людей. Вале нужен был надёжный мужчина. Володя хотел вырваться из своего захолустья. Они могли помочь друг другу!

Каждую неделю Орловский звонил «туда». Он знал, слышал по голосу, читал в письмах до востребования – «там» его ждут. Они единомышленники и уже обо всём договорились. Валя почти уговорила Николая Федоровича подыскать ей квартиру. У Володи семимесячный сын. Обсудили и это. (Потом оба виновато молчали.) Володя поживёт с семьей, пока малыш начнёт ходить. К тому же нужно время, чтобы получить жильё. Конечно, Олю жаль. Но он принесёт больше пользы в Москве. И хотя никто не требовал от него отчёт – когда люди расходятся, как бы ни складывалось, виноват всегда мужчина – ему необходимо было убедить себя, что он нужнее там. И он убеждал.

3

Квартира пропахла кисловатым запахом детских пелёнок. Когда младенец спал, дом погружался в тишину и полумрак. Ради покоя мальчика окна прикрывали шторами от дневного света, и без того скудного в их двухкомнатной съемной половине избы.

Орловский установил для себя внутренний заслон от внешних раздражителей, и если, например, младенец ночью «орал» и Орловскому следовало встать вместе с женой, отнести в сени грязные пелёнки, пока Оля пеленала сына в сухое, он никак не проявлял неудовольствия. «Занимал» малыша, если просили. Иногда сам играл с ним. Без желания. Из чувства долга, который Владимир понимал правильно. Он хотел любить сына, но из этого ничего не получалось. И в своё оправдание он мысленно сравнивал себя с Николаем Ростовым – тот тоже не любил младенцев.

Оля предлагала переехать к маме. Но Володя не желал стеснять тёщу.

Владимиру отвели рабочую комнату, куда посторонние не ступали без нужды, когда он трудился. Но Орловский кривил душой: не все часы за письменным столом он отдавал работе. Он ускользал в «кабинет» передохнуть, «зарядиться». А потом мучился из-за собственного малодушия.

Жена что-то ласково мурлыкала сыну. Она радостно обернулась на шаги мужа. И того в очередной раз словно толкнули в грудь – она счастлива! Милая, хрупкая, пышные волосы соломенного цвета, звонкий голосок. И пока она замирала у него на груди и, прикрыв веки, подставляла ему губы для поцелуя, Орловский с ужасом думал, как ОДНАЖДЫ скажет ей. Скажет в счастливые глаза! И Валя тогда казалась ему злом.

Он потёрся щекой о бархатистое личико ребенка, восторженно задрыгавшего ручками и ножками, поцеловал жену и пошёл в «кабинет».

– Мы покормим тебя! – Оля подхватила на руки сына, обманутая ложной нежностью мужа.

– Потом! – буркнул он и скрылся за дверью.

Толя уснул. Оля простирнула пелёнки. Приготовила ужин. По дому она хлопотала сама. Иногда помогала хозяйка, дородная тётка за пятьдесят и две её дочери. Над её мужем подтрунивали: жена зашивается с малым, а тот ковыряется в писульках. В глаза ему остерегались говорить. Вроде отшутиться, но с обратной шуточкой к нему не подступись. Или за стол сядет со всеми, но как будто в стороне. Смеётся, а во взгляде скука. Не урка, а участковый про него их потихоньку тормошит. Да и Ольга языки им распускать про своего Володьку не давала. Между собой соседи называли его Граф.

Когда Оля поняла, что Володя её не любит, то постаралась не думать об этом. Верила – образуется. Берегла каждую минутку его редкой нежности к ней. Она так жила всегда. Без ласки. Его же сдержанность она оправдывала тем, что он «страдал за людей»!

Володя склонился над столом. Оля тихонько подошла, чтобы не мешать. Перед Володей лежал чистый лист бумаги, а когда Оля коснулась плеча супруга, Володя вздрогнул, испуганно обернулся и заморгал красными спросонья глазами. Олю неприятно удивило: он спал. И тут же оправдала его: на работе он уматывается.

– Извини, я на минутку, – сказала.

Орловский прокашлялся в кулак:

– Ага! Да-да.

Она рассказала, что Толе нужно пальтишко. Поискала, куда бы присесть, но второй стул занимали книги. Оля с наигранной бодрецой облокотилась о стол.

Муж нахмурился. Сердитый встал. Отошёл к окну.

Оля оробела. Выпрямилась. Она всегда робела, если Володя сердился.

– Пальтишко! – проворчал: – А у кого же брать взаймы? Мне уже совестно. Нужно сейчас? – Он покосился на жену. Оля мяла передник. – Ладно!

Он молча вернулся за стол, давая понять, какого терпения ему стоит её «прихоть». Оля не решилась поцеловать мужа и вышла, осторожно прикрыв двери. А Орловский упёр лоб в ладони: «Рублики! Пальтишки»! Он злился на себя за то, что срывал зло на женщине, ни в чём не виноватой! Срывал по пустякам!

Он вспомнил Валю. Её барственного отца. И испугался: жизнь проходит! Сколько таких, как он, по всей стране безвестных сгинули! Он должен вырваться! Но как? На что? Решил: «Возьму у Аллы»! Переоделся наспех. Соврал: в редакции забыл… И выбежал! На улице придушил сомненья! Потом! Когда вернётся! Всё потом!

Алла жила с матерью и дочкой подростком. Бывший муж артист запойно пил. О её романе с Вовой знала вся редакция. Он всё чаще придумывал отговорки, чтобы не приходить. Алла делала вид, что верит. Она уже подкрашивала седину. Следила за диетой. Когда у Володи родился сын, она смирилась с тем, что стала для Орловского «жилеткой», кому можно поплакаться.

Не разуваясь, в прихожей он попросил денег. Постарался твёрдо смотреть в глаза.

– Сколько?

Она так быстро согласилась, что он растерялся.

– Сотню! Ал, только…

– Мне не к спеху!

Он потянул руку под её шелковый халат, но Алла отстранилась: «Мама дома!»

Прохладный вечер затушевал в серое ускользавший день. Владимир приободрился. Брать деньги у «любимой» женщины, чтобы лететь к другой – это свинство! Но ведь об этом знает только он! Завтра он купит билет на вечерний самолёт в пятницу и утренний на понедельник. Придумает что-нибудь про командировку. Ах, да! Еще Ольге на пальто.

Пакостное ощущение не отпускало. Но он жил пятницей! Валей! Москвой!

4

Валя переехала в новую квартиру. Огромную. Три комнаты с гостиной. По комнате на каждого. Володя хлопотал, распоряжался, упаковывал и помогал грузить. Девочка Вали радостно бросалась к «Вове» в дни его приезда. Чаевы отмалчивались, что «жених» женат, но дважды в месяц прилетает к дочери. (Не знали, что половину рейсов оплатила она!)

В последний его приезд Валя шепнула:

– Папа хочет с тобой поговорить.

Орловский вошёл за академиком в просторный кабинет со стеллажами книг и присел на черный кожаный диван напротив, присел с враждебностью человека, ничего хорошего не ожидающего от другого человека, человека власти. Чаев сцепил пальцы на пухлом животе и сказал без церемоний, что Владимир ему симпатичен, но он против его связи с Валей. Однако Валя любит его, и она их с Инессой Ивановной единственная дочь.

Позвал же он Владимира, вот зачем! Чаев поднялся на удивление легко для своей тучной комплекции. Извлёк из папки на столе исписанные листы и подал гостю. Простое курносое лицо академика было сосредоточено.

– Твоя переписка! – сказал Чаев. Оба понимали, о какой переписке речь.

Орловский побледнел – за хлопотами он не вспоминал о прошлом. В голове мелькнуло: «У него-то они как»? Орловский ведь отдал их верным людям. В бумагах не было крамолы, лишь собранные Орловским цифры, но академик сказал:

– Если бы материал опубликовали там, это считалось бы изменой.

Из-за полноты он говорил с небольшой одышкой.

Орловский, нервно ощупывая стопку листов, неуверенно проговорил:

– Я здесь живу! И хочу лишь, чтоб люди жили лучше.

Чаев энергично кивнул, сел за стол и переплёл пальцы.

– Да, да, я понимаю! Я, конечно, презираю моё отечество с головы до ног, но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство, – процитировал он с иронией. – Ты, конечно, не думал, что тобой воспользуются, и твои материалы уйдут туда.

Чаев поднялся и прошёл по кабинету.

– Романтика лозунгов заканчивается, когда нужно делать конкретные дела! Варить сталь, выращивать хлеб, строить дома, поднимать страну. И писать талантливые материалы в газету, где ты работаешь! – показал академик пальцем на собеседника. – Там тебя читают тысячи. А здесь, возможно, будут читать миллионы. И ты в ответе за каждое слово и за тех, кто ждёт от тебя это слово. Очень удобно обличать или поднимать людей на борьбу, сидя дома на мягком диване. И гораздо труднее делать для них что-то нужное!

Нос картошкой и щеки академика покраснели.

– Думаю, что ты знаешь, кто передал нам твои письма. Поверь, порядочность многих людей, о которых ты печёшься с такой щепетильностью, заканчивается, когда они узнают, что не получат за свою честность никакой выгоды. Один человек в Тарусе как-то пытался тебе это объяснить.

Они переглянулись. Орловский вспыхнул. Он снова почувствовал унизительное бессилие и липкий страх перед этими людьми, как много лет назад в комнате с привинченным к полу стулом и с зарешеченным окном. Но сказал:

– Те семеро на Лобном месте и студенты из Свердловска тоже думали о выгоде?

Чаев нахмурился.

– Тебе-то что до них? Любое государство обязано защищаться! Листовками танки не остановить! Ни здесь, ни там не нужен новый Сахаров, Солженицын, Медведев. Да и тебе до них далеко! Поверь, у них не рай, как многие тут грезят. А здесь им всем, тем, о ком ты говоришь, путь закрыт. Ты на себе не почувствовал? Не дошло? – Учёный сердито засопел. – Теперь речь не о тебе! О Вале! Умерь упрямство, мой тебе совет!

Орловский задумался и процитировал на память:

– Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь. Мы живём в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и бордели – то моё глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство, – с самодовольной ухмылкой закончил Орловский цитату, начатую учёным. – Извините, Николай Фёдорович, и всё-таки, я не с вами!

– Но и не против нас! – ворчливо парировал Чаев. Он сердито пошарил по столу руками. Кинул на собеседника взгляд исподлобья и снисходительно покривил губы.

– Я знаю, что ты эрудированный парень. Но мы сейчас не на посиделках с девочками, чтобы красоваться. Никто не собирается перевоспитывать тебя. Ты честный человек. Даже в своих заблуждениях. Вот и делай своё дело честно. Это всё, что от тебя требуется! И это все, что тебе и Вале нужно. Мы с Инессой Ивановной помыкались, а вам всё на блюдечке поднесли! Цените это! Если уж на то пошло, то Хам посмеялся над хмельным отцом. А братья, как ты помнишь, отца прикрыли. Это я к тому, что здесь, среди своих, ты можешь говорить о чём угодно. Да! На одном энтузиазме рай на земле не построишь! И всякую идею надо кормить! Наши вожди стали забыть об этом! Но простым людям необязательно знать всё. Сомнения мешают работать!

Чаев сердито посопел.

– Пойми, Володя, ты даровитый парень. Тебя ждёт большое будущее, если ты выбросишь глупости из головы. Бунтовать прилично в детстве! Кто из нас не бунтовал! А дальше надо служить своей стране, а не вредить ей. Служить, как умеешь. Попинать нас без своих охотники найдутся.

Он помолчал и спросил мягче:

– Как твой сын?

Орловский смущенно кашлянул в кулак и пробормотал что-то невнятное.

– Жизнь – сложная штука. – Чаев вздохнул. – Постарайся поступать так, чтобы тебе не в чем было себя упрекнуть. И запомни, я хочу только одного – чтобы Валя была счастлива. Тем людям, с которыми я разговаривал о тебе, нужны гарантии, что ты их не подведёшь. Я эти гарантии дал! Не каждому выпадает второй шанс! Надеюсь, ты понял меня. Ладно! – Он хлопнул себя по колену. – Ты интересный собеседник, но работа!

У двери Орловский задержался.

– А почему вы не остановили меня тогда? Ведь Валя вам наверняка сказала.

– Зачем? Ты получил урок и сделал выбор. Теперь ты здесь.

В глазах учёного Орловскому померещился недобрый огонёк.

С ухмылочкой уличенного человека Владимир выскользнул за дверь.

Когда «жених» уехал, академик, шлёпнув подтяжками по животу, сказал дочери:

– Володя твой дурак, либо еще не вырос! Подумай, Валя, нужен ли он тебе?

– Пап, ты его не любишь, потому что у него семья!

– Да! Я не верю хитрованам! Кто предал раз, предаст и два. Самовлюблённый тип! Позёр! Да не по Сеньке шапка! Прости, но Веру я вам не отдам!

– Он понял всё давно. Но он самолюбив. Не любит признавать ошибки.

Валя поцеловала отца в щеку и ушла.

5

Настала осень. Берёза во дворе Орловских пожелтела, но еще не осыпалась. Из окна кухни Оля видела медленное умирание дерева и, сравнивая жизнь своей семьи с жизнью этой берёзы, чувствовала жуткие перемены, как человек чувствуют неизлечимую болезни, которая день за днём убивает его, и с тоской ждала, когда случится то, чего она боялась.

Недавно она нашла в кармане Володиных брюк пустой конверт с московским штампом и поняла причину его частых командировок. Оля долго сидела у стола перед конвертом с надорванным неровным боком и смотрела на дохлую муху кверху лапками между рамами, на мутные стекла и снова на муху. Наверное, надо было кричать, спасать! Делать то, что Володя презирал в других. Если бы можно было любить больше, она бы любила! Но ему это не нужно! Тогда о чём кричать?

Как-то она сказала мужу:

– Мне иногда кажется, что ты с нами прощаешься!

Он не умел лгать: уткнулся в подушку и сжал её руку.

Ну, пусть уходит! Зачем её мучить? Она ведь не сделала ему зла! Но, боясь правды, Оля не находила сил рассказать мужу о своих сомнениях!

Орловский притулился в сенях к стене, не вынимая рук из карманов пальто.

Главное, первое слово! И не думать! Ни о чём не думать! Иначе у него не выйдет. Тихий кошмар не закончится никогда. Он и так потерял осторожность. Назанимал денег, чтобы «приносить зарплату». Брать уже не у кого. Летал в Москву…

«Пора заканчивать, – решил он. – Там вечно ждать не будут»!

Орловский неохотно оттолкнулся плечом от стены и вошёл в дом. Не раздеваясь, сел на кухне на табурет. Сын в теплых ползунках, переваливаясь, как медвежонок, и смешно балансируя руками, притопал на шаги отца и споткнулся о половик. Орловский поймал мальчика, и сын радостно загукал. Орловский сглотнул ком в горле. Оля отнесла сына в комнату и вернулась к умывальнику чистить картошку, не видя ничего.

– Надо поговорить, – хрипло сказал Орловский и кашлянул.

Оля кивнул, не поворачиваясь и не выпуская нож.

Причёсанная, в чистеньком халате – она всегда готовилась к приходу мужа. И Орловский с ужасом понял, что ничего не скажет, …если промедлит хоть миг.

Сначала он говорил тихо, подбирал слова. Потом быстрее и быстрее, как в бреду.

Зачем-то рассказал, как встретил Валю, как летал в Москву…

Оля отвернулась. Руки с картошкой и ножом плетями повисли вдоль тела.

– Уходи! – Картошина и нож упали на пол. – Я видеть тебя не могу! – всхлипнула и повторила. – Уходи! Ну, ты же видишь, я видеть тебя не могу! Прошу же, уходи!

Она кричала в пустой кухне, в пустой коридор и сени и не слышала плача ребенка.

Окажись кто-нибудь рядом, Оля никогда бы не сделала это. Но была пятница, и хозяйка ушла в баню. Оля побежала в сени, не замечая в дверях хныкавшего сына. Мальчик шлёпнулся и заголосил с новой силой, когда мать была уже в кладовке.

Её жизнь скользнула незаметно. Без особых радостей. Школа, институт, работа – всё как у всех. У неё не было честолюбивых желаний. Мужчины оборачивались на её красоту – это была красота женщины, способной подарить счастье единственному человеку. Но теперь это малое и такое великое, без сожаления и понимания её крошечного мира разбил человек, которому она отдала самую великую свою ценность – любовь.

В пыльном захламленном закутке, вонявшем мышами, Оля, поломав в кровь ногти, содрала крышку с бутылки уксусной эссенции, зажмурилась от страха и без остановки, чтобы не передумать, сделала несколько глотков. Огонь обжог и ослепил её. На миг она пришла в себя, ужаснулась тому, что сделала, вывалилась в холодные сени и скорчилась на полу. Спустя полчаса её нашла хозяйка, прибежавшая на плач зашедшегося малыша.

А Орловский почти бежал, спотыкаясь о ямки, заметенные первой порошей, бежал скорее прочь по тёмным улицам в никуда. «Сама сказала – видеть не могу»! Но вместо оправдания хлестало и хлестало: «Сволочь! Сволочь! Сволочь! Сволочь»!

Оля умирала два дня. Она цеплялась за влажную ладонь матери и испуганно смотрела в никуда. Потом стонала от боли, в забытье. К жене Орловского пустили, когда началась агония. Он запомнил белое, блестевшее от пота лицо жены с темными глазницами и обожженный рот. Волосы, золотистые и густые волосы Олечки разметались по подушке. На окне в вазочке съёжился высохший гербарий.

От Оли уже убрали бесполезную капельницу. Орловский прижал к лицу ладошку со ссадинами на пальцах, которым не суждено зажить. Ладошку, так нежно ласкавшую его. И зарыдал. Он просил у жены прощения безнадежно исступлено. Его существование, ненужное никому, кроме этой женщины, убитой его предательством и глупостью, становилось бессмысленным, если она не выживет. Если бы Бог или кто там наверху подарил ей жизнь, он до конца дней вымаливал бы счастье быть рядом с ней.

Вся его жизнь была в его милой ласковой девочке. Зачем он так поздно это понял!

…После похорон Орловский позвонил в Москву. Сказал:

– Я не могу! – И повесил трубку.

Орловский сменил квартиру. Он мог уехать. Но в этом городе похоронена Оля. Её мать забрала Толю к себе. Когда Орловский навещал сына, женщина с молчаливой ненавистью одевалась и уходила, чтобы они побыли вдвоём.

В редакции догадывались о причине смерти его жены и жалели Олю: город небольшой, новые хозяева обсуждали жильца с соседями. Орловский этого не замечал. Он никого не замечал. Он вглядывался в лицо сына, игравшего у его ног, выискивая черты Оли, и с неприязнью видел, что сын похож на него. Когда Толя баловался и лепетал о маме, Орловский выходил на кухню, долго стоял у окна и курил папиросу за папиросой.

Он ходил на могилу по зимней пороше и по весенней слякоти и смотрел на милое лицо на мраморной доске, в счастливые глаза, в которых не было ни прощения, ни укора.

Вечер тянулся бесконечно долго, и не хватало водки его закончить. Если он пойдет сейчас, то успеет раздобыть бутылку. Он запихнул в карман последнюю десятку. Вспомнил, как им с Олей не хватало денег, и замычал, закрыв лицо. Мысли поползли по кругу. Его не надо было даже покупать! За дармовой кусок он отдал жизнь любимого человека. Он сполз с грязной постели, понюхал рубашку на спинке стула и швырнул её в угол. Затем натянул пальто, обулся и свалился на пол. Он в бесконечный раз представил, КАК она решилась и зарылся в воротник.

Но выход был! Владимир сдвинул на столе загрохотавшую посуду и на оторванном углу газеты принялся писать тупым карандашом. Рука тряслась. Он смял, полез под стол, хотел заплакать, но не получилось.

Когда он проснулся, солнечный луч сполз с потолка на стул. Орловский обхватил колени. Съёжился от озноба. Ему почудилось, что рядом кто-то есть. Он приподнялся на локтях. Увидел у двери красные сапоги-чулки на платформе. В таких здесь, в их глуши, никто не ходил. Превозмогая боль в затылке, он уселся, поджав костлявые пятки.

Валя прикрыла двери и стояла так, опершись о вытянутую в перчатке руку.

– Ты? – он не узнал свой голос с хрипотцой и сипом.

Она поставила дорожную сумку на стол. Сняла пальто с вышивкой на лацканах и спине. Орловский угрюмо уставился перед собой. Впереди был унылый день.

А за ним еще один и еще…

10

Осмелюсь не согласиться с Мопассаном: храните старые письма как память о людях, посвятивших вам хотя бы частицу своей жизни. К такому выводу я пришёл исключительно потому, что бережливость моей бабушки оказалась дальновиднее мудрости знаменитого француза. На антресолях в кладовке мы с Ирой нашли деревянный чемодан, набитый старыми письмами и открытками.

Я сидел на полу посреди стопок с конвертами. Ира устроилась с ногами на диване. От пожелтевших страниц, исписанных разными чернилами, у нас рябило в глазах. В письмах мы искали упоминания о тех из друзей и знакомых бабушки или родителей, кто жил в нашем городе или в Москве. Об иных я слышал. Кого-то смутно помнил. Многого от затеи мы не ждали. Но иного способа разыскать человека, знавшего моих родителей, мы не придумали и записали в блокнотик с десяток фамилий.

Ира оказалась удачливее меня.

– Вот, смотри! – сказала она. – Передай привет Соболеву! – прочитала она вслух и протянула мне открытку с новогодним зайцем под ёлкой.

Некто Соболев упоминался в письмах чаще других, и его адрес я собрался завтра разыскать через стол справок – была такая полезная служба в прежние времена.

Но самая большая удача подстерегала Иру впереди. Она протянула мне развернутый двойной листок и ткнула пальцем, где читать. Писали моей бабушке.

«Милая Катюша! Всё, что ты рассказала, чудовищно! Я до сих пор не верю, что Оленьки нет. Теперь я понимаю, что нужно было раньше поговорить с этим зверем. Меня поражает, что после всего он заявился к Нюре за вещими Оленьки…»

Дальше некая Самсонова ругала моего отца.

У меня сжалось сердце. Я догадался, о каком времени шла речь.

Ира подала мне другое письмо, написанное по смыслу раньше.

«…Не огорчайся из-за их переезда. Молодые хотят жить отдельно. А Новикова за ними приглядит. Нюра – баба языкатая, но умная…»

Больше ничего интересного. Приветы, бытописания чужих людей.

– На сегодня хватит! Завтра разыщу Новикову и Соболева. Остальных – потом, – сказал я, растягиваясь на полу.

– А озеро? – спросила Ира, рассматривая рисунки на открытках.

Я уставился в потолок, подложив под затылок ладони.

– Озеро подождёт! Сейчас важней узнать, кто заварил эту кашу.

– Толь, а что ты сделаешь с наследством? Теперь, наверное, всё твоё?

– Наследники найдутся! Не об этом надо думать! – Я потянулся. – Надо думать о том, чтобы меня, как Веру не… ну, словом…

– Дурак!

Мы помолчали. От моей дурацкой шутки обоим стало неуютно.

11

Назавтра в справочном столе города я получил адрес Анны Серафимовны Новиковой, семидесяти с лишним лет, и Вячеслава Игоревича Соболева, ровесника моего отца. Но адрес Соболева, как мне объяснили, скорее всего, старый – Соболев выписался из квартиры и, возможно, уехал в другой город.

Дом Новиковых я нашёл быстро. Во дворе большого ладного сруба за хозяйственными постройками росла огромная старая берёза. Поодаль, через забор, посреди изб высилась новая высотка, напоминавшая крейсер в окружении туземных лодочек-скорлупок. Колёса самосвалов изрыли дорогу напротив изб. Но под навесом сарая Новиковых весело желтела поленница дров. Жизнь здесь шла своим чередом.

Я толкнул калитку и позвонил в двери. В окошко веранды кто-то выглянул, и с той стороны о стену стукнул металлический крюк. Розовощёкая скуластая женщина лет пятидесяти в сарафане и фартуке наклонилась вперёд, придерживая двери.

Я поздоровался и сообщил, что мне нужна Анна Серафимовна Новикова.

– Ма-ам, к тебе! – крикнула женщина в тёмные сени и, прищурившись, искоса поглядела на меня. – Лицо мне ваше что-то знакомое! – вытирая о передник руки, извинительным тоном проговорила она.

– Чего? – дверь широко распахнулась, и к нам, переваливаясь, подошла сухенькая старушка в стеганной безрукавке. Бабка сдвинула повязанный через подбородок платок на лоб, чтобы лучше рассмотреть меня. Я назвался.

– Это не Оли Лемеховой сынок? – назвала бабка девичью фамилию моей матери. У женщины был утробный голос, какой часто бывает у пожилых людей.

Я подтвердил. Новикова-младшая всплеснула руками.

– А я-то гляжу – Владимир! Думаю, как же так-то может быть, что он совсем свеженький, не постарел? Похож на отца-то, как выплюнутый!

Меня провели через сени. На кухне было душно из-за горевшей газовой плиты. Женщины стряпали. Тут и там стояли тарелки со снедью: блины, салаты, рыба, куриные тушки, овощи, соленья в банках.

– Сын с семьёй нынче приезжает! – пояснила бабуся.

Она провела меня в светлую горницу в три окна с большим цветком в кадке. Женщина присела к столу посреди комнаты. Присела на самый краешек стула, давая понять, что засиживаться ей некогда. Я опустился напротив и спросил без обиняков:

– От чего умерла моя мать?

– Вона что! – от неожиданности Новикова чуть отпрянула. – Ты за этим, что ли пришёл? – Она нахмурила густые брови, засопела и удобнее устроилась на стуле. – На что тебе? Нешто бабка тебе не рассказывала?

– Нет.

– Вот как, – покивала. – А ить я ей говорила, откройся малому, пока не поздно. Отца-то не видал?

– Он умер месяц назад. Я его никогда не видел.

Новикова снова покивала.

– Тут ему житья не была, так и там совесть его сгрызла. От Бога не уйдёшь! – вздохнула она, зыркнула на меня исподлобья и отвела взгляд в сторону. – Мать твоя отравилась, после того случая.

– После какого случая? – сердце у меня сжалось. – Говорите, мне это нужно!

– Ну, слушай, коли нужно!

Новикова рассказала о том, что видела сама, и о том, что услышала от соседей.

Позже кое-какие подробности я узнал из переписки бабушки, из писем отца и из рассказов других людей. Я узнал, что после отъезда, в одной из центральных газет отец сделал стремительную карьеру: он прославился острыми публикациями – ему разрешали писать о том, о чём другие молчали.

А в тот день, слушая рассказ Новиковой, я понял, что он «бросил» нас с матерью задолго до моего рождения. Задолго до знакомства с ней. Было ли мне обидно? Не знаю! Я давно вырос. Да и можно ли обижаться на того, кого никогда не знал, или жалеть о том, чего у тебя никогда не было? Скорее – мне было горько за мать. Но ведь в каком-то смысле она меня тоже бросила.

Новикова помолчала. Я закурил.

– Что про мать спрашиваешь – хорошо! – проговорила женщина. – Ты мать жалей. Её есть за что жалеть. Ну, а отцу твоему – Бог судья. Может, не по злобе он делов натворил, дак человека все равно нет. Он, сказывали, начальником большим стал?

Новикова вопросительно взглянула на меня. Я пожал плечами.

– Говорят.

– Ага! Ну, дай то Бог! Он тут еще до твоего рождения с дружками из газеты собирался! Чудные ребяты! Как выпьют, всё хают власть, всё за народ радеют! А сами неухоженные! И девки с ними такие же! Курили похлеще парней! Но веселится мастера! – усмехнулась. – Песни слушали этого, который Жеглов, и под гитару частушки матерные пели. Папаша твой у них навроде главаря. Уважали его очень. Он, шептали, пострадал от власти. Начнёт вещать и все молчок! Выводит тихо. Будто бы молитву бубнит. И знаешь, так, с усмешечкой в зрачке. Любил, когда ему внимали. Это заметно было, – с едва уловимой смешинкой в голосе рассказывала Новикова.

Она помолчала. Затем сокрушенно покивала.

– Нет, не пара он Оле был. Себя высоко ставил. Так ить молодой еще! Заносчивый! А ей, кого б попроще! Понадёжней! Да верно говорят – любовь зла.

Бабка снова взглянула на меня. На это раз – весело.

– Вы кого-нибудь из друзей отца, из тех, кто к вам приходил, помните? Например, по фамилии Соболев? Не приходил к вам такой?

Новикова опустила углы губ подковой и развела руками.

– По фамилии не скажу тебе, кто из них кто. Погоди-ка! Надь! – окликнула она дочь. – Может, ты чего ни то слыхала? – И мне потише: – Соболев? Соболев! – крикнула.

Надя что-то пробормотала от плиты.

– Человеку надо! Слышь, что ли? – требовательнее позвала старуха.

– Слышу! Подходила, пока вы тут говорили! – отозвалась дочь и заглянула в комнату. Она тылом ладони утёрла взопревший лоб. – Владимир с ним вместе работал. Тот и щас, вроде, в газете. Это ж он Владимира перед Ольгой выгораживал. Что, мол, Володька по командировкам. Довыгораживал! – проворчала она и вернулась на кухню.

– Соболев. Славка, что ли? Любовь твоя бывшая? – удивилась бабка. – О-о-о! Это еще тот гусь! А ты почём знаешь, что выгораживал?

Надя сердито шлепнула курицу о разделочную доску.

– Да потому что сволочи они все! Ольга им принеси, подай! А сами все всё знали! Мама, работы много! Время уже сколько! Скоро Сашка приедет! А ты про ерунду спрашиваешь! – огрызнулась женщина и с виноватым видом обернулась ко мне: через проём двери виден был глаз и пол-лица. – В газете он работает. Это точно. Там его спроси.

Я шагал по городу и пытался дорисовать в воображении события двадцатилетней давности. Но получалось чёрное, как дёготь, пятно. Было досадно и обидно за мать.

12

В каком городе в то время не было своей «Правды» или «Вечёрки»? Студентом я подрабатывал на полосах всех местных изданий и знал почти всех газетчиков. Накануне мне даже в голову не пришло, что Соболев из Дома печати, это тот самый Соболев – приятель отца. Я вспомнил долговязую фигуру журналиста, его лысый череп с белым венчиком над ушами и на затылке и вечно красные утомленные веки на розовом лице альбиноса. С отделом Вячеслава Игоревича я как-то сотрудничал, и мы виделись пару раз.

Неужели давний приятель отца не узнал меня? И молчал!

В вестибюле я поздоровался за руку с постовым Костей и взбежал по лестнице на второй этаж Дома печати.

Соболев в тесной комнатушке с кондиционером стучал за столом на печатной машинке. Я поздоровался и уселся за плотно придвинутый стол напротив. Мы с газетчиком какое-то время разглядывали друг друга.

– Что вам, молодой человек? – резким голосом нетерпеливо спросил мужчина. Он шепелявил. Кроме того, у него оказались прокуренные зубы и мелкий, словно срезанный наискось, подбородок – теперь я лучше рассмотрел журналиста.

– Ваш друг Орловский Владимир Дмитриевич умер месяц назад, – сообщил я.

Соболев опустил взгляд, задумчиво покивал и снова уставился на меня.

– Прими мои соболезнования!

– Мне о вас рассказала Надя Новикова.

Соболев провёл языком за щекой, достал из пачки и неторопливо размял сигарету.

– Интересно! – проговорил он.

– Вы знаете кого-нибудь из его друзей в нашем городе или в Москве?

– Зачем тебе?

– Долго объяснять. Нужна ваша помощь.

– Чем же я могу тебе помочь? – Он закурил и поднялся к окну. – Я не видел твоего отца с тех пор, как он уехал. Те, кто здесь остались тогда, после той истории, вряд ли слышали о нём больше. – Соболев посмотрел на меня – понимаю ли я, о чём речь. – А позже, думаю, ни у кого не было желания встречаться с ним. До отъезда он заходил ко мне. Потом я как все, читал его опусы. Читал, что писали о нём в газетах. Вот и всё.

Голубоватый дым сигареты замысловатыми зигзагами поплыл по комнате.

– Вы не поддерживали с ним связь?

– Нет. Зачем? – враждебно проговорил журналист.

– Мне нужен хоть кто-то, с кем он не прерывал общения в нашем городе. Он прожил здесь столько лет! Неужели у него не осталось тут никого из знакомых?

Соболев явно не желал ворошить старое и вникать в мои обстоятельства. Но в моей интонации, очевидно, было что-то от чего он на мгновение задумался, затем затушил окурок и вынул из внутреннего кармана пиджака записную книжку. Он присел за стол и на листке настольного календаря размашисто набросал имя и адрес, вырвал и подал мне.

Я прочитал: «Алла Васильевна Кутырева».

– Попробуй! Телефон у неё поменялся. Я его не знаю, – сказал Соболев.

Я встал и аккуратно заострил сгиб записки.

– За что вы не любите моего отца? – спросил я.

Соболев засопел, снова поднялся и засунул руки в карманы брюк. Тень от жалюзи расчертила ровными линиями его лицо.

– Его никто не любил! – наконец проговорил Соболев. – И дело даже не в той истории. Никто из нас не без греха. А за что его было любить? – вдруг резко спросил он.

Казалось, Соболев хотел еще что-то добавить. Но лишь сердито посмотрел на меня.

– Вы знали, зачем он летал в Москву! Все знали! А получилось, он один плохой!

– Да причём тут это! – поморщился журналист.

– А что тогда? Он задолжал денег? Ему завидовали? Его боялись?

Соболев какое-то время колебался, говорить или нет. Наконец он поджал губы и лицо его снова сделалось непроницаемым. Он проговорил:

– Пусть тебе об этом кто-нибудь другой расскажет. Мне материал сдавать!

Он сел к печатной машинке и уставился в текст. Я сухо кивнул и вышел.

На углу нашего дома меня поджидал Мишка-сосед. Он огорошил, сообщив, что в моей квартире менты. Так что лучше не «отсвечивать». Ирке он скажет, что я приходил.

Я немедленно отправился к своему школьному приятелю Зуеву. Зуй обрадовался, что есть, с кем скоротать время, и сказал, что я могу жить у него, сколько угодно.

Вечером Мишка приехал и сказал, что я кого-то «замочил». Ирку пасут легавые, а назавтра её вызвали в следственный комитет.

В животе у меня заныло от тоски. Я велел передать Ире, чтобы она съездила на дачу – она знает зачем! – и попросил завтра вечером привезти её ко мне.

Теперь мне нужно было во чтобы то ни стало разыскать свидетелей с озера. Только они могли подтвердить, что я торчал на Лебяжьем в дни, когда пропала Вера. А затем собираться в Москву. В тюряге, пока выяснят все обстоятельства дела – если выяснят! – правды мне было не узнать.

13

Кто рано встаёт, у того всё получается!

В шесть утра я вызвал такси и отправился к Лебяжьему озеру. Затем протопал километра четыре по песчаному просёлку между сосен и елей – легковушка здесь бы застряла – и когда впереди из-за поворота завиднелась деревушка, а между соснами весело зарезвились солнечные зайчики на воде, было часов восемь.

Мне повезло. Хозяин первой же избы, бодрый дедунька, отправил меня к некой Макаровне. Её дом огородами выходил к воде. Старушку я узнал сразу. На ней, как и в прошлый раз, был тот же чёрный сарафан и коричневый платок. Бабуся цапкой окучивала картофельные грядки. Она настороженно слушала, пока я объяснял, зачем пожаловал, а при слове «милиция» испуганно пожевала беззубым ртом. Наконец старушка вспомнила меня, и после многократных заверений, что я ни в чём не виноват, мы уговорились, что когда к ней «нагрянет» «милиционер» (как называла его старушка), она расскажет ему, когда и при каких обстоятельствах меня видела. Я записал её имя и адрес.

Паренёк в лодке оказался правнуком дедуньки, указавшего дом Макаровны. И после обеда, измотанный жарой и тряской в попутном самосвале, я звонил в двери на седьмом этаже панельной многоквартирки. К счастью, хозяин оказался дома.

Парень узнал меня и выслушал в прихожей, потирая опухшие после сна веки.

– Да не вопрос! Конечно, скажу! – Он широко зевнул. – У тебя сигарета есть?

Я отдал ему все, что осталось в пачке.

Теперь нужно было разыскать парня и девушку из палатки по-соседству.

В кафе я заказал бутылку холодной воды и присел под парусиновый тент на улице.

Парень (Дима кажется?) говорил, что работает программистом. Но где именно, я не спросил. Девушка же здорово плавала стилем «баттерфляй». Я вспомнил, как она лихо рассекала до середины озера и обратно. Для действующей спортсменки она, пожалуй, была старовата и к спорту сейчас могла не иметь отношения, но плаванием занималась профессионально не один год, это точно.

Я допил воду, остановил такси и отправился по бассейнам на поиски Оли.

В нашем городе три бассейна, не считая нескольких «лягушатников» при яслях и школах. «Спартак» оказался закрыт на опрессовку (как гласила надпись на тетрадном листе, приклеенном к стеклянной двери изнутри). В двух других никто не слышал про спортсменку или тренера по имени Ольга; с прямыми светло-русыми волосами, выгоревшими, как у всех пловцов; ростом почти с меня; лет двадцати пяти. К тому же многие тренеры и спортсмены разъехались на сборы в другие города или в отпуск.

Я присел на скамейку в вестибюле спорткомплекса, прикидывая, что делать, когда пожилая вахтёрша в рабочем халате за столом у входа в раздевалки окликнула меня.

Рядом с женщиной ссутулился здоровяк со спортивной сумкой на широченном плече. Парень был выше меня на голову. Слушая меня, он сосредоточенно тёр пальцами то щеку, то уши, то стриженную голову.

– Слу-у-у-шай! – вдруг перебил он. – Так может, это Оля Назарова? Только она с плавания на пятиборье перешла.

Я пожал плечами: может!

Парень по-свойски подвинул к себе телефон на столе и, ухмыляясь, набрал номер.

С минуту я слушал трёп, пока, наконец, парень не покосился на меня и сказал:

– Слышь, Оль, тебя тут ищут! Может не тебя! Кто-кто – мужик в пальто! Сейчас я трубу дам. Димон у тебя? – Сердце у меня радостно ёкнуло. – Привет, ему! На!

Я спросил, была ли Оля с Димой на Лебяжьем недели три назад. Девушка подтвердила, и через двадцать минут я звонил в её квартиру, чтобы Оля вспомнила меня в лицо. Её парень оказался тут же. Ребята обещали помочь.

Длинные вечерние тени растянулись по тротуару. На стёклах верхних этажей полыхали пожары предзакатного солнца. От ходьбы у меня гудели ноги.

До встречи с Ирой оставалось еще часа два, и я решил, раз уж мне сегодня везёт, «домучить» последний адрес. Адрес, который мне записал Соболев.

14

Алла Васильевна Кутырева, знакомая отца, оказалась женщиной лет шестидесяти с пышной копной черных крашеных волос. Смущаясь полноты, она то и дело обирала на большой груди и на боках халат – два сшитых пёстрых куска материи с широкой прорезью для головы и рук. На письменном столе в траурной рамке стояла фотографию пожилой дамы. А на книжной полке – фото новобрачных: улыбчивая девушка в кружевах и серьёзный парень с чубчиком и в чёрном костюме. Дама и невеста были похожи между собой и на Кутыреву. Семья хозяйки, решил я.

Алла Васильевна села спиной к включенному торшеру так, чтобы в глаза не бросались малиновые прожилки на её мясистом носу и щеках. Она знала о смерти моего отца и посочувствовала мне. У неё был хрипловатый голос курильщицы со стажем.

По деликатности, с какими Кутырева говорила об отце, чувствовалось, что она его уважает. Поэтому между нами сразу установилась доверительные отношения. Я рассказал о своих злоключениях.

Внимательно выслушав меня, Кутырева рассказала, что моя бабушка сначала отказалась от денежных переводов отца. Но Алла Васильевна по его просьбе сама приносила ей деньги и убедила их взять. Они договорились, что при необходимости бабушка через Кутыреву будет поддерживать связь с зятем. Именно Кутырева сообщила отцу о моём поступлении в институт – он, с её слов, лишь сделал так, чтобы мне не мешали. А дальше я сам «блестяще» справился со своей задачей.

Мы молча допивали кофе.

– Алла Васильевна, Соболев сказал мне, что отца никто не любил! Это правда? Они ведь вроде дружили. Это из-за той истории? – спросил я.

– Какая глупость! – Кутырева возмущенно, с гадливым выражением на лице отодвинула пустую чашечку. – Если Соболев не любил Володю, это не значит, что его не любил никто! Соболев ногтя Владимира Дмитриевича не стоит! Твой отец был талантлив. А такие люди, как правило, одиноки. Друзья им не нужны. Потому что люди в большинстве своём трусливы и верят во всё, что им скажут. Впрочем, как всякая толпа.

– Но отец не был одинок!

– Ну-у-у, у него была семья! Правда, – помедлила Кутырева и быстро посмотрела на меня, – с Ольгой они были совершенно разные люди!

Я ждал. Тогда Кутырева заговорила:

– Я была близким другом твоего отца. Владимир Дмитриевич пользовался успехом у женщин. Но бабником он никогда не был. Можно сказать, что в каком-то смысле женщины заменяли ему друзей – ему, как никому, нужно было душевное тело. – Кутырева поковыряла ухоженным алым ногтем щербинку на полировке десертного столика. – Сразу после того, как Владимир Дмитриевич уехал, редакции всех областных газет перешерстили. В стране началась какая-то очередная компания. Одни ушли сами, других уволили. Все редакции находились в одном здании, и корреспонденты хорошо знали друг друга. Вокруг твоего отца всегда было много людей. Эрудит, умница, он был интеллектуальным стержнем любой компании. Его политические взгляды были всем хорошо известны. В том числе и руководству. Это вызывало недовольство. Но он мог с листа, без единой правки выдать в горящий номер текст любой сложности. Поэтому руководство закрывало глаза на его вольности. Журналист такого уровня для любого издания – находка. Тем более что в работе он не позволял себе никаких вольностей.

Подобная мимикрия многим не нравилась. Коллеги не понимали, как человек может думать одно, а писать совершенно противоположное. Когда в редакциях начались чистки, кто-то распустил слухи о том, что Владимир Дмитриевич тайно сотрудничает с госбезопасностью. Что он, мол, подсадная утка. Поэтому его держат в газете и разрешают говорить всё, как есть, чтобы выявить неблагонадёжных. А когда он выполнил свою работу, его перевели в Москву. Это, конечно же, полнейшая чушь! Но многие поверили!

В действительности у твоего отца была совершенно чёткая профессиональная позиция. Он считал, что интеллигенция в ответе перед людьми, чьё мнение она выражает. Поэтому споры и разногласия внутри нашей среды широкой аудитории знать необязательно. Ибо в большинстве своём люди верят власти и поддерживают её. В противном случае государство развалилось бы. Разоблачать же надо нечистых на руки чиновников, которые творят мерзости и мешают людям жить. Разухабистые политагитки, считал он, напишет любая бездарь. Но тогда уж лучше пусть это сделает он: талантливо и насколько возможно, честно.

Кутырева помолчала, закуривая сигарету.

– Если бы наши крикуны знали, какое у Владимира Дмитриевича прикрытие в лице его тестя, они бы поняли, что ему не было никакой надобности копаться в их местечковой грязи. Но самое занимательное в этой истории, что из всех, кто некогда работал здесь с Владимиром Дмитриевичем, на своём месте удержался только Соболев.

Мы переглянулись. Кутырева приподняла бровь, мол – так-то!

– Сейчас это уже не имеет никакого значения, – сказала она. – Но в те времена оказаться в поле зрения политической милиции было опасно.

– Оказаться в поле зрения политической милицией опасно во все времена. – Я вздохнул. – Доказать-то уже всё равно ничего нельзя.

– И не нужно! Но если Владимир Дмитриевич знал о том, кто распускал слухи о нём – а он это наверняка знал! – то причина неприязни Соболева очевидна.

– М-да! – я кивнул. – А что вы думаете об истории с Верой? И вообще об этой истории? Вы знали Веру?

– Нет. Я не знала никого из друзей твоего отца в Москве. Но о многих от него слышала. Мы созванивались с Владимиром Дмитриевичем. Даже виделись несколько раз, когда я бывала в столице.

Кутырева глубоко затянулась сигаретой.

– После смерти Валентины Владимир Дмитриевич остался совершенно один. Его всегда окружали люди. Но вне общественной работы он был очень одинок. А ему необходим был человек, с которым он мог поделиться самым сокровенным. Нужен был человек, который мог просто побыть с ним рядом. Таким человеком для него была Валя.

Кутырева подумала.

– Боюсь ошибиться, но мне кажется, что всё, что с тобой приключилось, имеет отношение лишь к наследству! Политика или предпринимательская деятельность Владимира Дмитриевича тут не причем! – сказала женщина. – Не исключено, конечно, что в деле замешан кто-нибудь из соратников твоего отца. Очень близкий ему человек. Скорее всего, даже так оно и есть! Обычно все наши самые идейные противники режима, как они его называли, в день зарплаты первыми бежали в кассу за деньгами от этого режима. За разговорами о святом они не гнушались земным. Особенно – чужим. Соболев, например, долго судился со своей бывшей женой за её однокомнатную квартиру. Да так ничего и не высудил! – Кутырева негромко добродушно засмеялась. – Словом, из всего, что ты мне рассказал и насколько я знала твоего отца, мне кажется, что тебе надо поискать среди тех, кто с ним работал и кому он доверял. Очень даже может быть, что это женщина. Ни с кем мужчины так не откровенны, как с женщинами, которых считают своими друзьями. Тем более, что на дружеское участие на стороне у Владимира Дмитриевича просто не было времени.

– Допустим, что вы правы! Но какая выгода этому человеку сталкивать нас с сестрой? Он-то всё равно ничего не получит! Во всяком случае, пока мы живы!

– Вот этого я тебе не скажу! Не знаю! – развела руками женщина.

Кутырева записала мне два московских адреса знакомых отца, которых она знала, мы договорились созвониться, я поблагодарил и ушёл.

Когда в сумерках, едва живой от усталости, я дотащился к дому Зуя, старенький «Москвич» Мишки уже дожидался на углу. (Сосед оказался отличным товарищем.)

Я плюхнулся на заднее сиденье машины, поцеловал Иру и поздоровался с Мишкой.

Ира рассказала о своем походе к следователю. Я сидел оглушенный. В двух словах дело обстояло так: тело Веры нашли в товарном вагоне под Хабаровском. «Они говорят, что её пытались изнасиловать, а потом убили».

Рассказывая, Ира тихонько всхлипнула.

– Они не считают, что это ты! – взволнованно затараторила Ира. Её профиль был едва различим на тёмном фоне улицы. – Самохвалов говорит, что тебе надо прийти, как свидетелю, и всё рассказать! Там еще был какой-то Костров из Москвы. Он показал квитанцию на телеграмму от Веры тебе. Они знают, что в телеграмме.

– Что рассказать? – растеряно пробормотал я. – Я же всё рассказал.

Мишка обернулся к нам и облокотился о сиденье.

– Туфта это всё, Толян! Про свидетеля! Сказочка для лоха! Мотать тебе надо из города! – проговорил он. – Им главное найти терпилу и дело на него повесить. Ты у них единственный кандидат. Пока они разгребут, ты в каталажке загнёшься! Да и маза у зажмурившейся тёлки, видать крепкая, раз московский следак сам сюда прилетел! Сто пудов заказуху на тебя отрабатывает! Я этих козлов знаю!

Я отдал Ире для Самохвалова адреса и телефоны свидетелей с Лебяжьего.

Ира радостно чмокнула меня. Мишка приободрился и поёрзал.

– Всё равно не высовывайся! Если захотят, они твоих свидетелей заткнут. Найдут своих и докажут, что ты на Луну летал.

– Поглядим! Ментам о письмах, которые мы с тобой нашли, не говори! – сказал я Ире. – Это не их дело! Как-нибудь потом расскажу про папашу.

Я не хотел говорить о наших семейных делах при Мишке.

– Что ты теперь будешь делать? – спросила Ира.

– Для начала прокачусь в Москву. А там разберёмся по ходу. Поеду, пока этот хмырь, который всё это замутил, еще чего-нибудь не отчебучил.

– Или хмыри! – сказал Мишка. – Бандюшня любит хаты одиноких старичков.

В те годы мало кто слышал про бандитские группировки и хитрые схемы отъема квартир у одиноких людей. Но в словах соседа мы с Ирой угадали неведомую мне угрозу.

Мы договорились с Ирой, что будем поддерживать связь через Кутыреву – я записал Ире телефон знакомой отца. Забрал привезённые Ирой деньги и вышел в тёплую безлунную ночь, мечтая лишь о постели. Перед глазами у меня стояло лицо Веры в день, когда я видел её в последний раз.

15

В купе поезда я выяснил у соседей, где снять жилье в Москве и в Банном переулке сторговался с добродушной старушкой о квартире на Ленинградском проспекте на месяц.

Я сразу же позвонил по телефонам, которые мне записала Кутырева, уже понимая бессмысленность своей затеи. Человек, впутавший меня в эту историю, всё равно бы ни в чём не сознался, а знакомых у отца действительно оказалось не счесть: коллеги, депутаты, артисты, общественные активисты, соседи по даче…

В своей провинции я не имел ни малейшего представления о широте интересов отца и об общественной значимости его работы. Лишь только за месяц до смерти он несколько раз выступал на телевидении и по радио, участвовал в десятке семинаров и встреч в Москве, по стране и за границей. За три дня я ни на шаг не продвинулся в своём «расследовании»! Правда, я нашёл отделение связи, из которого были отправлены обе телеграммы. Но это мне абсолютно ничего не дало.

Между тем, кто-то ведь убил Веру! Кто-то расставил на меня ловушки! Скорее всего, это действительно был свой! Ибо только свой знал все обстоятельства отца и знал о планах Веры. Я ломал голову, какое отношение он имел к наследству, если только он не мой родственник или не родственник моей сводной сестры? Мужу Веры не было никакого смысла расправляться со своей женой – ему бы и так доставалось всё! Конечно, не мешало бы поговорить с роднёй Веры. Но я был для них единственным, кто заинтересован в смерти девушки. Так что ничего хорошего от встречи с ними я не ждал.

Подумал я и о Нине Завьяловой. Молодая. Симпатичная. Судя по разговорам, она хорошо знала личные обстоятельства своего бывшего начальника. Но несправедливо было грешить на женщину только потому, что я знал одну лишь её в окружении отца – рядом с ним работали многие. Да и какое отношение она могла иметь к наследству?

О бандитах я думал меньше всего – отец был слишком заметным человеком, чтобы кто-то мог рассчитывать на серые схемы вокруг его имени.

Как бы то ни было, теперь тому, кто затеял всю эту свистопляску, ничего не оставалось, как свалить на меня убийство, либо убить меня и завершить дело.

Чтобы унять мрачные мысли, на досуге я размышлял о том, что при благополучном стечении обстоятельств, у меня, возможно, будут шикарная квартира в центре города, загородный дом, машина! Предчувствие свалившейся на меня удачи пьянило. Теперь я пытался, если не оправдать, то объяснить предательство отцом моей матери! Без всякого смущения, я признался себе в том, что не испытываю жалости к Вере. В глубине себя я даже радовался её смерти: её смерть неожиданно открыла для меня возможности, о которых я не мечтал! И эта перемена во мне не пугала меня. Подобное должен был чувствовать мой отец, оказавшись перед выбором! Удача, богатство, сила и власть – не достойная ли эта плата за талант тому, кто сумел ими распорядиться! Ведь сколько их, даровитых и гениальных, сгинуло в небытие, так и не сделав ничего! Только потому, что им просто не повезло! Или они не сумели переступить через себя и сделать маленький шажок навстречу удаче! А если бы у них была хоть малая возможность, разве не воспользовались бы они случаем? Воспользовались! Каждый бы воспользовался!

Я уговаривал себя, что вся эта дрянь лезет мне в голову от безделья. Но чем отчаяние я боролся с искушением владеть, тем крепче искушение меня держало. И тогда я уже не знал, что двигало моими поступками: страх ли за свою жизнь или жадность, или то и другое, вместе взятое. Лишь мысли об Ире удерживали меня от жгучего нетерпения поскорее ухватить чужое и уйти от своей прежней жизни! Но жадность изворотлива! Я и тут призывал в союзницы совесть! Убеждал, что всё мои старания – для Иры, для нас! Недаром же Ира заметила: у Веры было всё, а у меня – ничего! И наследство – это компенсация от папаши за годы нашего с бабушкой прозябания!

Нищета, доложу я вам, страшная вещь: она убивает в человеке всё человеческое!

Впрочем, реальность очень скоро напомнила о себе и развеяла мои сладкие грёзы.

На четвёртый день Ира сообщила, что следователь «беседует» со свидетелями. Невзирая на это, «московские», предупредил следак, хотят объявить меня в розыск. Поэтому без надобности из квартиры я не высовывался. Ел в небольшом кафе рядом с домом, «гулял» на балконе и ломал голову, как выпутываться из этой истории.

Было очевидно, что бесконечно прятаться я не смогу и нужно что-то предпринять.

Поэтому ничего лучше я не придумал, как позвонить Пашину, приятелю отца. Мы уговорились встретиться на Патриарших прудах: Александр Миронович жил по-соседству на Спиридоновской улице.

Пашин оказался плотный моложавый мужчина лет пятидесяти с мелкокучерявыми редкими волосами, слизанными почти до макушки двумя языками залысин. На нём был светлый летний костюм. Мы прогуливались вокруг пруда, и Пашин заложил руки за спину и то и дело с приветливой улыбкой кивал проходившим мимо знакомым.

Друг отца внимательно выслушал меня и вдруг добродушно процитировал:

– Однажды весной, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Помнишь, чем заканчивается третья глава? Берлиоза переехал трамвай! А знаешь, в чём изюминка этого эпизода? Я говорю о месте действия.

– Да. Знаю. Здесь никогда не было трамвайных путей, – с некоторым нетерпением ответил я. – Мы проходили это еще в университете.

Булгаков в те годы лишь только возвращался в культурный обиход интеллигенции. Поэтому Пашин удовлетворенно кивнул, словно получил верный отзыв на пароль.

– За свою свободу не беспокойся! – сказал он. – Я знаю Николая, мужа Веры, и её отца! Оба вполне вменяемые люди. Отец Веры растерялся, надавил на следствие. Но это вопрос решаемый. А что касается наследства, то тебе понадобиться хороший адвокат, чтобы не утонуть в правовой казуистике. О деньгах тоже не беспокойся. Можешь на меня рассчитывать. Потом сочтёмся.

– Спасибо! У меня пока есть.

– Что же касается дела по существу! – Выражение лица Пашина из приятного сделалось жестким, а голубые глаза стали непроницаемыми. – Не суетись! После смерти Веры, люди, которые это затеяли, себя проявят! Иначе их комбинация не имеет смысла.

– Люди?

– Ну, да. Люди! Без сообщников тут не обошлось. Веру нужно было выследить. Нужно было знать, где ты и чем ты занят, чтобы рассчитать время и расправиться с ней так, чтобы обвинили тебя. Неувязок и без того получилось предостаточно. Хотя бы с твоими свидетелями на озере. Так что подожди, эти люди проявят себя. Но пусть этим занимаются те, кому за это платят. А ты, Анатолий, подумай о более серьёзных вещах!

Пашин замолчал. Я уже обратил внимание на его манеру возвращаться к главной теме исподволь. Поэтому, когда мы неспеша вошли в Большой Патриарший переулок и остановились у двухэтажного особняка, где Пашин рассказал мне печальную историю жизни и смерти армянского богача и мецената Николая Тарасова, одолжившего денег Немировичу-Данченко, когда труппа театра застряла в Германии – дядя мецената некогда владел этим особняком – я слушал в пол-уха и ждал продолжения темы.

Наконец, Пашин проговорил:

– Толя, а ты не думал заняться чем-нибудь более серьёзным, чем то, чем ты занимаешься теперь. Скажем, продолжить дело отца!

– Вы о журналистике? – помедлив, уточнил я.

– В медийном бизнесе у Владимира Дмитриевича были надёжные партнёры. Для работы с ними ты пока еще сыроват. Но это дело наживное. А что ты скажешь о политике? Для начала не хочешь попробовать себя помощником депутата Думы. Познакомишься с людьми. Обрастёшь связями.

– Я не интересуюсь политикой, – осторожно, так, чтобы не обидеть собеседника, ответил я. – Более того, у меня нет никаких политических убеждений.

– А это, Толя, не имеет значения, есть у тебя политические убеждения или их нет. Это даже хорошо, что ты не связан никакими политическими догмами. Твой отец тоже чурался политики. Человек он был противоречивый, но он прекрасно понимал, что лишь стабильность политической системы обеспечит преемственность власти в стране! Различные точки зрения необходимы для выработки правильного решения. А решение всегда должно быть одно – исключительно интересы государства! Это есть то общее дело, которое мы все делаем!

Мне было не до споров или рассуждений на отвлеченные темы. Мы с бабушкой привыкли полагаться только на себя, поэтому я не доверял прихоти человека, которому вдруг вздумалось бы принимать участие в моей судьбе. Тем более под сомнительным поводом моральных обязательств перед покойным другом. Кроме того, мне казалось, что в Москве все слишком заняты собой и вряд ли кто-то расстарается для другого хотя бы без мизерной выгоды для себя. С меня же Пашину взять было нечего.

Тем не менее я ответил:

– А нельзя просто жить и получать удовольствие от жизни?

– Почему же нельзя? Можно! Но я считаю преступлением для талантливого человека не иметь никаких обязательств перед обществом и даром транжирить свои способности. Особенно, когда есть возможность их проявить. Кому многое дано, с того многое спросится! Это должен понимать каждый порядочный человек. Кроме того, жить то на что-то надо. И лучше уж выгодно предложить свои способности, пока на них есть спрос, чем перебиваться с хлеба на воду.

– Скорее всего, вы правы, Александр Миронович, – не стал я упорствовать, – но меня сейчас больше волнует моё настоящее. Если даже от меня отцепятся органы, то не отцепятся те, кто всё это устроил. Иначе, как вы сами сказали, их затея потеряет смысл. И раз уж они расправились с Верой, со мной они тоже церемониться не станут. А кроме как на себя, рассчитывать мне не на кого. Вы же не приставите ко мне охрану. Я даже начинаю иногда сомневаться, действительно ли своей смертью умер отец?

– Ну, это ты уже хватил! Твой отец – публичная фигура, и инсинуации вокруг его имени неизбежны. Не будем скатываться до обсуждения желтых сплетен.

– Хорошо.

– А поберечься тебе действительно нужно. Может, переедешь ко мне за город, пока тут всё утрясётся? – предложил Пашин.

Я отказался, сославшись на то, что за меня никто мои дела не сделает: мне не хотелось никого стеснять, оказавшись, в придачу ко всему, в добровольной ссылке.

– Судя по всему, человек о котором мы говорим, очень хорошо знал отца и его личные обстоятельства. Он бывал у него дома, раз отпечатал там письмо и, вероятнее всего, появлялся с ним на людях, и вы могли его видеть, – вернулся я к разговору.

– Мог! – согласился Пашин. – Только он не рассказывал мне о своих намерениях. Да я и не припомню, чтобы Володя секретничал. У него не было на это времени. Володя был постоянно на людях. Впрочем, ты знаешь… – Пашин поднял указательный палец и кому-то задумчиво погрозил, – …было! – Александр Миронович взглянул на меня и хитро прищурил глаза. – Как-то зимой, в выходной я заехал к Володе за город по срочному делу. Володя жил один. По будням пару раз в неделю у него прибиралась его соседка по московской квартире. Других посторонних в доме он не терпел. Но мне тогда показалось, что наверху, на втором этаже, кто-то ходит. И это была не соседка, потому что ту я хорошо знаю. Бабушка всегда прислуживала нам. Я еще хотел было пошутить, но Володя занервничал, и я подумал, что ему будет неприятно. Мы уехали, а дом и ворота он запер.

– И вы не видели того человека?

– Н-нет. Может, там и не было никого. – Пашин в раздумье легонько постучал пальцем по носу. – Я тогда подумал, что ему было неловко передо мной за Валентину.

– Почему?

– Хм! Твой отец дорожил своей репутацией, а его жена недавно умерла.

– М-м-м, но почему вы думаете, что это была женщина?

– Да я вообще ничего не думаю. Мне могло показаться. – Он заложил руки за спину. – Но, если в доме кто-то остался, то вполне возможно, что я знал этого человека, или видел его, или её, – сделал он ударение на последнее местоимение, – а Володя не хотел, чтобы я знал, что у него кто-то бывает. Да, что об этом теперь говорить!

Пашин нетерпеливо помял ладонями за спиной и нахмурился.

Мы остановились перед домом приёма министерства иностранных дел, и Александр Миронович сменил тему беседы: рассказал про особняк бывшей владелицы Зинаиды Морозовой и про то, как архитектора Фёдора Шехтеля, строившего дом, отчислили из училища за прогулы.

Пашин еще раз предложил перебраться к нему за город, показав подбородком на чёрную машину, неслышно подкатившую за ним. Я снова отказался.

– Ну, смотри! Над моим предложением подумай. Мы вернёмся к этому разговору.

Мы уговорились созваниваться по мере надобности и распрощались.

16

Было еще светло, но улицы обезлюдели. После отъезда Пашина мне стало неуютно. А когда на душе тревожно, мы вспоминаем тех, кто принял в нас хоть толику участия. В арке дома я увидел телефонную будку, раскрыл записную книжку на букве «З» и набрал номер, в следующую секунду уже жалея, что поддался меланхолии: Нина несколько мгновений размышляла, как относиться к моему звонку.

– Вы в Москве? – осторожно спросила она.

– Да.

Завьялова помедлила.

– Вы становитесь популярны в определенных кругах, – со свойственной ей иронией, наконец проговорила Нина. – В редакцию приходил следователь и спрашивал про вашего отца и про вас. Что вы уже успели натворить?

– Да так! Ничего особенного! – ответил я как мог безмятежнее. Но при упоминании о следователе ладони мои покрылись липкой дрянью.

– Приезжайте! Расскажете! Не бойтесь, я не стану вызывать милицию! – с той же иронией пообещала женщина, назвала адрес и объяснила, как доехать.

Примерно через час, когда на прозрачно-синем небе задрожали первые звёзды и проступил жиденький месяц, а край облака над головой заалел, я нащупал в темноте тесной лестничной клетки испорченный звонок. Затем негромко постучал и услышал в чёрную щель приоткрывшейся двери голос Завьяловой:

– Проходите. Открыто. В квартире маленький ребёнок. Вечером звонок отключают.

Мы прошли по коридору мимо двух комнат коммунальной квартиры к дальней двери, откуда через щель сочился рассеянный свет.

Комната Завьяловой оказалась тесноватой, но уютной. Предметы и вещи в ней были подогнаны друг к другу, как кирпичики в кладке, уложенной опытным каменщиком: ничего не прибавишь, не убавишь, не передвинешь на другое место. С фотографии за стеклом мебельной стенки смеялась девочка лет восьми.

– Ваша дочь? – спросил я, присаживаясь на диван.

– Да. Она у бабушки.

Нина села на другой диван наискось и напротив. Даже при неярком голубоватом свете настольной лампы я всё же разглядел её осунувшееся лицо. На женщине был короткий летний халат с нарисованными на нём рыбками. Невзирая на духоту, Завьялова накинула на плечи мохеровую кофту.

– Что вы так смотрите на меня? – без выражения спросила Нина.

– У вас болезненный вид.

– Нездоровиться.

– Тогда, может, я зайду в другой раз?

– Нет, нет! Иначе я совсем расклеюсь! Так где вы нахулиганили?

Её ироничный доброжелательный тон располагал к откровенности, а мне нужно было выговориться – я устал от неизвестности. Я рассказал Нине всё, что со мной стряслось: от телеграммы до разговора с Пашиным. Рассказал я и о родителях.

Нина ходила по комнате с зажженной сигаретой и с пепельницей в скрещенных на груди руках. Рыжий локон упал на её высокие брови. Она потёрла висок вдавливающим вращением большого пальца.

– Может, вам стоит пойти в милицию и рассказать всё, как есть. Они разберутся. Это снимет подозрения, – сказала она несколько отстранённо.

– Если свидетели подтвердят мою невиновность, мне там незачем появляться. А если всё же убийство Веры повесят на меня, то меня рано или поздно все равно найдут. Так что лучше уж я пока погуляю. Но телеграмму про обращение в суд прислала не Вера.

– Почему? – Нина, прищурившись, посмотрела на меня через дымок.

– Штамп отделения связи на обеих телеграммах один и тот же. На той, которой меня вызвали на похороны и сообщили про суд. Вера меня на похороны не вызывала. Значит, логично, что и вторую телеграмму отправила не она.

Нина молча курила.

– Судя по всему, неизвестный имеет какое-то отношение к наследству, – рассуждал я вслух. – Но почему он не объявился раньше и не заявил о своих правах? Зачем нужно было устраивать инсценировку с телеграммами и письмом и подставлять меня? Допустим, что меня посадят или расстреляют. (Нина глубоко затянулась и хмыкнула.) Тогда этот некто объявится, чтобы получить своё. А если четыре человека подтвердят, что я носа не показывал с Лебяжьего, и, значит, физически не успевал встретиться с Верой, его комбинация теряет всякий смысл. Преступнику или преступникам в этом случае не то, что добро заполучить – целыми бы уйти. Родственники Веры их в покое не оставят. Я думаю, некто действовал по обстоятельствам. Сам не знал, чем всё закончится. И я оказался неожиданно удобным прикрытием для него. Но если он не остановился перед убийством, скорее всего, он сделает всё, чтобы избавиться от меня!

– Всё это очень сложно. В жизни так не бывает. Вы напуганы и напридумывали себе. С Верой мог произойти несчастный случай.

– Мог! Если бы только её тело не нашли в товарном вагоне на другом конце света! Не сама же она залезла в поезд и там умерла! Тут есть еще одна закавыка. Письмо отправили Вере до её исчезновения. Письма я не видел. Но милиция, надеюсь, не ошиблась. На конверте должен стоять штамп с датой его получения в Москве. Если так, то кто-то уже знал, чем Вера письмо не прочитает.

– Не обязательно. Вы сами сказали, что некто действовал по обстоятельствам…

– В деталях – да: он ничего не планировал! А в целом всё сложилось очень даже ладно. Мы с Верой съехались в Москве одновременно. Оба с опозданием. Допустим, случайность. Но это прекрасная возможность столкнуть нас лбами. А мы раз! – хлопнул я и развёл ладонями, – и не столкнулись! Договорились полюбовно! Вот чего некто не ожидал. Во всяком случае, с этого места он поступает на авось и начинает ошибаться!

– Зачем ему было сводить вас с Верой? Некто, как вы его называете, спокойно бы расправился с ней. И вы бы в своём городе ничего не узнали об этой истории.

– Ну, как видите, расправляться с Верой ему оказалось удобней с моей помощью. Это, во-первых. А во-вторых вполне возможно, что сталкивая нас с сестрой, он затягивал время. Для какой-то своей цели. Если бы мы упёрлись с Верой, суд бы затянулся. Но для чего ему это время понадобилось? – я пожал плечами.

Нина долго молчала.

– Вы рассказывали, что приятель вашего отца, слышал будто кто-то ходил в доме Владимира Дмитриевича. Может соседи или знакомые видел того, кто приходил к нему или к Вере …как близкий друг? Вы же не знаете, как жили ваша сводная сестра и её муж! Может, они ссорились, и у Веры был другой мужчина. Такое случается.

– Всё возможно! Гадать можно до бесконечности! Из тех людей, которых я знаю в связи с этим делом, про Веру может рассказать только Лапшина, их соседка.

Нина докурила очередную сигарету. Её всегда смеющиеся глаза на этот раз были серьёзны. Женщина присела на краешек дивана и зябко укуталась в кофту. Я продолжил:

– Лапшина знает, что после отъезда из Москвы я не возвращался в квартиру отца и, значит, никакого письма там не печатал. Ведь ключ я мог взять только у неё! Допустим, я сделал слепок. Всё равно мимо её квартиры мышь не проскользнёт, и она бы меня обязательно услышала. А теперь предположим, что ключ есть у того, кто напечатал письмо. В этом случае Лапшина должна была знать или хотя бы видеть этого человека. Кроме того, как Вера могла не заметить на столе черновик, якобы мной забытый? Хотя, конечно, в бумагах отца она копаться не стала бы! – подумав, ответил я на свой вопрос. – И еще. Вера говорила мне, что о смерти отца ей сообщила Лапшина. А та зачем-то соврала мне, что не знает, где девушка, и не знает её питерский адрес.

– Вам есть смысл увидеться с соседкой. Но мне кажется, что вы всё-таки сильно усложняете. Вполне возможно, что Вера и соседка чего-то от вас скрывали для своей выгоды. Только и всего. Сейчас все настолько политизированы и насмотрелись криминальных новостей, что родня Веры сочинила историю про вас, и сама в неё поверила. Им-то теперь обиднее, чем вам, терять то, что они уже считали своим.

– Посмотрел бы я, как вы бы упрощали, если бы в убийстве обвинили вас! Вам плохо? – Я встревожился, взглянув на Нину. Женщина ссутулилась и зябко поёжилась.

– Чуть тошнит. Отравилась. Сейчас в магазинах продают всякую дрянь. Говорите!

– А что говорить? Всё!

– Про вашего отца, если это правда, то это ужасно! – сказала женщина. – Почему вас вдруг заинтересовало его прошлое?

– Это получилось случайно. – Я рассказал про фотографию отца и его жены за несколько лет до знакомства моих родителей. – Я стал искать его знакомых, которые могли знать обо мне. Вдруг кто-нибудь из них оказался бы тем неизвестным или посоветовал бы, где неизвестного искать. Но у отца слишком много знакомых.

– Почему же вы не рассказали в милиции о своих гипотезах? Может они быстрее разыщут этого человека?

– По письмам и фотографиям? Нет уж! Им незачем соваться в наши семейные дела. Мне давняя знакомая отца и Пашин подкинули одну мыслишку. Неизвестным может быть женщина. Любовнице часто рассказывают больше, чем другу.

– Вполне может быть. Но какой же физической силой должна обладать подруга вашего отца, чтобы затащить Веру в товарный вагон так, чтобы её там не сразу нашли!

– А сообщник? – не сдавался я.

– Получается, как бы это сказать, что вашего отца окружали одни подонки?

Я хмыкнул.

– Пожалуй! Убедили! Где вы родились?

Нина мгновение помедлила, вероятно, ей не хотелось рассказывать о себе.

– В Твери, – наконец сказала она. – Вышла замуж за москвича. Подруги говорили – повезло. Почему-то считается, что москвичам всё достаётся даром.

Нина обвела насмешливым взглядом комнатушку и пожала плечами. Я хмыкнул.

– В политику вы, как отец, из журналистики пришли?

– Общественная работа и политика – немного разные вещи. Я вам уже говорила, что Владимир Дмитриевич не занимался политикой. В издания вашего отца со своими проблемами обращались разные люди. Многие до сих пор верят в силу печатного слова. А мы им помогали, чем могли. Не только публикациями.

– Судя по скептической интонации, в силу печатного слова вы не верите?

– Почему же? Верю! В его разрушительную силу. Само по себе слово ничего не стоит, но люди склонны видеть то, чего нет. И некоторые, немногие, очень ловко используют склонность людей отрицать очевидное и верить в химеры.

– Мой отец тоже использовал эту склонность?

– Я бы не хотела, чтобы вы говорили о Владимире Дмитриевиче в таком тоне. Даже если вы на него обижены. Он был настоящий профессионал и порядочный человек! Чтобы вам о нём не рассказывали. А то, что у него не сложилось с вашей матерью, ни о чём не говорит. Даже святым не всегда удаётся безукоризненно прожить жизнь. У вашего отца не раз была возможность преуспеть в политике. Но он предпочитал заниматься тем, что у него хорошо получалось. – Она помолчала. – Вы начали язвить из-за того, что на вас так подействовало предложение приятеля вашего отца податься в депутаты?

– Извините! – я смутился: Нина вовремя осадила меня. – Не в депутаты, а в помощники депутата. Я вспоминал наш разговор на набережной Яузы накануне моего отъезда. Помните? Вы тогда убеждали меня не отказываться от наследства. После смерти Веры я почувствовал, как оскотиниваюсь. Причём стремительно! Ищу оправдания своей жадности и нахожу её лишь в плохой наследственности.

Мы переглянулись.

– Вы очень откровенны, – сказала она.

– Это плохо?

– Это не всегда нужно. Тогда вы ответили, что деньги вам нужны, но не любой ценой. А теперь вы готовы ради них переступить через жизнь человека. Согласитесь, почему в таком случае кто-то должен щадить вас?

Ноздри Нины возбужденно расширились.

– Вы рассердились на меня из-за отца?

– Мне не нравиться, что вы так вольно судите о Владимире Дмитриевиче! Дело не в наследственности, а в вас! Во все времена были люди, которые грезили о переменах к лучшему и думали, что они стараются во благо других. Одни, как ваш Пашин, считали, что они обязаны укреплять могущество государства и их задача любой ценой сохранять преемственность власти. Другие, как ваш отец, по мере сил, как могли, защищали людей от произвола той же власти. Но во все времена и у тех и у других выходило одно и то же. Как только они приходили к власти, они делали то же, что делали их предшественники – делили добычу! А простые люди оставались с тем же, с чем и были – со своей жизнью и своими обманутыми надеждами. Тогда снова появлялись те, кто хотел перемен, и всё повторялось! Назовите хоть одного правителя страны за всю её историю, кого бы ни ругали за то, что он сделал? Что вы на меня так смотрите?

– У вас слишком мужская логика! – ответил я с кривой ухмылкой.

– Это не мои слова, а вашего отца. И, кстати, ваши. Но я с ним согласна.

Завьялова поёжилась.

– Так что же следует из ваших слов? – спросил я.

– Ничего!

– Но для чего-то вы завели этот разговор?

– Да. Завела. Но говорить об этом больше не хочу.

– Почему?

Ноздри Завьяловой снова сердито расширились.

– Потому что есть еще пассивное большинство, которому наплевать на то, о чём мы с вами тут болтаем! Они хотят просто честно работать и зарабатывать, чтобы хорошо жить, растить детей и быть счастливыми. Вы же, судя по всему, относитесь к худшей части этого большинства! К тем, кто готов паразитировать на том, что сделали другие!

Я был обескуражен её резкостью, и какое-то время молчал.

– Вот видите, я предупреждала – не стоит быть слишком откровенным, – с привычной иронией проговорила Завьялова. – Вы сами признались в переменах, которые почувствовали в себе! Вы обиделись?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Мне приятно, что вы так горячо защищаете отца. Но упрёк в паразитизме я не принимаю. До сего дня я ни у кого не сидел на шее. А сейчас чувствую себя как в американском детективе – все сказанное вами может быть использовано против вас. Действительно – наука за откровенность.

– Значит, обиделись! Не обижайтесь! Я от вас недалеко ушла. Я бы тоже хотела жить в своё удовольствие и ни о чём не думать. Большинству из тех, кто вертелся возле Владимира Дмитриевича, плевать на убеждения. Они выполняли свою работу и получали за это зарплату. Газетчик – это, увы, самая продажная профессия. Кстати, ваш Пашин вовсе не бедствует за свои радения для народа. И, приглашая вас продолжить дело вашего отца, он хлопочет лишь о том, чтобы в систему не прорвались чужие.

– Тогда получается, что вы тоже использовали вашего шефа?

– Что про меня говорить? Я наёмный работник! Исполнитель! Мелкая сошка! Мне никогда не предложат то, что предлагают вам, как сыну знаменитости. Мой мир – вот он! – она с грустной улыбкой развела руками. – Мне надо растить ребенка. Ну, разве что опять удачно выйду замуж! – пошутила она. – Что вы думаете делать дальше?

– Навещу старуху Лапшину. Узнаю, чем я ей так насолил? От неё к отцу загляну. Поищу чего-нибудь. Может, не сцапают. Других соображений у меня пока нет.

Нина предложила мне заночевать в комнате у соседки, – та уехала в отпуск, – я отказался, назвал свой адрес и телефон, и мы расстались, уговорившись созвониться.

17

Стемнело. В узком желобе между домов переулка повис дорожный «кирпич». Державшие его тросы едва виднелись на фоне неба угольного цвета с бледными звёздами. Тёмные окна отражали желтые вспышки светофора за углом. С черных верхушек деревьев сквера, похожего на сотни других московских скверов, спорхнул теплый ветерок, покопался в мусоре у стены и улетел: днём огородники разбили здесь стихийный базарчик на старых ящиках – тогда такие базарчики были в Москве на каждом углу.

Из-за поворота завыл запоздалый троллейбус и, щёлкнув башмаками штанг на проводах, подрулил к остановке. Забыв, что теперь я богач и могу позволить себе такси, я было по привычке припустил за троллейбусом, когда меня будто ударили под коленки, и я остановился. Дом и поворот, откуда вынырнул троллейбус, «кирпич» между домами, скверик напротив и стихийный базарчик, безликие каждый по отдельности, вместе показались мне знакомыми. Я видел их не тогда, когда подходил к дому Завьяловой – да и шёл я с другой стороны! – а раньше! Я видел это место днём! За поворотом, на первом этаже должно было быть отделение связи…

Троллейбус подождал меня и, с лязгом закрыв двери, укатил. А я без мыслей смотрел на слепые окна отделения связи, откуда отправлялись обе телеграммы.

Поодаль, со стороны дома Завьяловой, в тени деревьев замаячили двое. Они направились ко мне. Я опасливо огляделся. Вокруг никого! Возможно, прохожие хотели прикурить или им вовсе не было до меня никакого дела. Но я испугался. Сам не знаю, чего! Вспомнил разговор о сообщниках. Хватился, что меня может сцапать милицейский патруль. Поэтому остановил такси и поехал домой. Но передумал и назвал адрес отца.

Конечно же, испугался я тогда не прохожих. А своей догадки! В микрорайоне жили десятки тысяч людей, и то, что квартира Нины оказалась рядом, могло быть совпадением. Но в такие совпадения я не верил! В машине я ругал себя за близорукость. Как же я не заметил очевидное! Её нервозность в разговоре со мной и то, с каким жаром она защищала отца от моих нападок, теперь приобретали совершенно иной смысл, нежели ревность благодарного сотрудника. Они с отцом работали вместе. Нина, красивая и умная женщина, не стала бы афишировать служебный роман со своим шефом.

В голову лезла всякая дрянь. И я не вернулся к Нине за ответами на свои вопросы лишь только потому, что боялся услышать правду.

Мимо желтых мигающих светофоров мы по Большому Устьинскому мосту проскочили Москву-реку, свернули в знакомый мне переулок и остановились у церквушки. Я расплатился и вышел.

У подъезда ржавый свет фонаря очертил круг на асфальте и «жигулёнок» на привычном месте у входной двери. Я старался ступать как можно тише в тени дома.

Будь я постарше, мне бы и в голову не пришло ломиться в чужую квартиру во втором часу ночи. Но после своего открытия с телеграммами я хотел немедленно поговорить со старухой Лапшиной.

Гранитные ступеньки, высокие потолки подъезда, рыжий электрический свет. Ничего не изменилось. Но мне казалось, что я вернулся сюда спустя вечность.

Умеряя дрожь в теле, я позвонил в двери. Мне показалось, что в тишине мой звонок слышит весь подъезд. За дверью никто не отозвался. Я позвонил еще раз и прислушался. В глубине квартиры мне показалась, мяукал кот. Если бы хозяйка уехала на дачу, то забрала бы его с собой. Значит, старуха «затаилась» и дожидалась моего ухода.

Досадуя, я покрутил овал никелированной ручки. Дверь, как в заезженном ужастике, приоткрылась, и из квартиры потянуло сладковато-приторной вонью. От этого тошноватого смрада закружилась голова. Сердце тревожно заколотилось. Кот, услышав в прихожей шаги, жалобно замяукал. Я прикрыл за собой дверь и нашарил включатель.

Перед глазами у меня до сих пор это жуткое видение: свет из прихожей, на диване под пледом что-то бесформенное, а на подушке оскаленная дыра с золотым зубом. Кот с воем метнулся мимо меня к двери. Я выпустил его в подъезд. Потом пятился, пока не упёрся в стену. Но было ли это в квартире или уже на улице, я не помню. Меня вырвало, а сладковато-приторная вонь даже на свежем воздухе забивала носоглотку.

Еще помню, как на ступеньках церквушки я безуспешно попытался закурить. У меня тряслись руки и стучали зубы, а в голове крутилось: сколько же она там пролежала? И никто (!), никто (!) из соседей не узнал, почему орёт несчастный кот…

Немного придя в себя, я по телефону на углу вызвал милицию, и только после осмысленного действия вспомнил про ключ от квартиры отца. Один ключ был у Веры, а другой, запасной, у старухи. Без ключа в квартиру отца я не попаду.

Скорым шагом я пересёк переулок и, не давая себе опомниться, взбежал по ступенькам в квартиру Лапшиной. Задержав дыхание, я обшарил стены в коридоре и вешалку. С ужасом подумал, что ключ может оказаться на теле покойной. Стараясь не смотреть на диван и не поворачиваться к нему спиной, чтобы не поощрять мистические фантазии, я включил в комнате свет и осмотрелся. К счастью, ключ висел под часами. Медный. От английского замка. Я сорвал его с гвоздика, запихнул в поясной кармашек брюк, выключил свет и бросился к выходу и вниз по ступенькам.

Толкнув входную дверь, последнее, что я увидел – две легковушки у тротуара вместо одной. Вслед за тем створка срикошетила мне в лицо, и ночь взорвалась яркой бело-красной вспышкой, от которой я потерял сознание.

Очнулся я, очевидно, спустя несколько мгновений. На четвереньках. Кто-то держал меня за ворот рубашки. Я вцепился в его руку и постарался встать, инстинктивно прикрывая ладонью голову. Удар пришёлся мне по пальцам. Я вскрикнул от боли и беспомощности. Вероятно, именно крик выручил меня. Потому что меня опрокинули на спину, я ударился затылком и снова потерял сознание.

Не знаю, сколько я пролежал. Но когда открыл залитые кровью глаза, кто-то ослепил меня фонариком. Я попытался сесть и лишь беспомощно посучил руками по холодному граниту – у меня онемели затылок и шея, и меня тошнило.

– Пьяный? – раздался над головой далекий мужской голос.

– Вроде не пахнет. Давай его в машину. Там разберёмся.

Меня уложили на носилки и понесли. Каждый шаг болью отдавался в голове. В ушах опять зашумело. Мне дали понюхать нашатырный спирт и перевязали.

– Говорить можешь? – донёсся сквозь шум в ушах тот же голос. Я утвердительно пошевелил языком. – Ты вызвал наряд? Понятно. Везите.

Дверь машины захлопнулась и меня повезли.

18

Из травмпункта я вышел солнечным утром. Без прописки держать меня в больнице никто не собирался. В коридоре на лавке я переждал дурноту и заковылял к выходу. Голова кружилась так, словно я слез с карусели. Но земля перед глазами уже не дыбилась.

За бетонным забором шумел город. Я присел в больничном сквере у разросшегося кустарника, чтобы немного прийти в себя, поймать такси и ехать на съемную квартиру.

– Эй, ты!

Я обернулся. Ко мне, поигрывая дубинкой, не спеша подошёл милиционер в лихо заломленной на затылок фуражке.

– Куда поп… л? – лениво спросил он. – Тебя, что ли, привезли с Котельнической?

– Наверное. А где это?

– Пошёл за мной.

Я послушно заковылял за ментом к боковой аллее, где в самом конце за деревьями дожидалась милицейская «канарейка».

В отделении за прозрачной перегородкой я рассказал белобрысому старлею, при каких обстоятельствах оказался в квартире Лапшиной. Милиционер недоверчиво переспрашивал про открытые двери, пытливо буравил меня взглядом и скептически поджимал губы. К его удивлению, я оказался трезв, но моё утверждение, что я имею прямое отношение к квартире Владимира Дмитриевича Орловского, соседа покойной, вызывало у старлея сомнения. Я же равнодушно гадал, когда он, наконец, хватится, что в руки к нему попал матёрый преступник в бегах и арестует меня.

На мой рассказ о нападении мент кисло ответил: «Ты конечно, можешь написать заявление», – что подразумевало: «Даже если это правда, где искать злодея»?

– Что же там за соседи, если бабушка протухла? – пошутил он.

– Может, все на даче?

На столе сыщика зазвонил телефон. Он взял трубку, ответил «да» и какое-то время слушал. Затем сказал: «Есть, товарищ майор»! – и с любопытством посмотрел на меня. Выражение лица у него стало простецкое, как у мальчишки.

– Подожди там! – сказал он доброжелательнее и показал подбородком на скамейку в холле. – Только не слоняйся. Сейчас за тобой приедут.

Хотелось спать. Но казалось, что я только сомкнул веки, как кто-то коснулся моего плеча. Меня снова затошнило от головной боли и голода.

– Кто тебя так? – спросил коренастый парень лет тридцати. У него были широко расставленные, чуть навыкате глаза. Носил он светлую рубашку с короткими рукавами и черные брюки. – Заходи! – сказал парень и занял за перегородкой стул, где недавно сидел старлей. Я, как деревянный истукан, опустился напротив.

– Майор Костров, из уголовного розыска, – представился парень. – Ты куда пропал, студент? – спросил он иронично, достал сигареты и закурил.

Я припомнил, что перед отъездом Ира говорила мне про некого Кострова из Москвы, и сообразил, о чём пойдёт речь.

– Тут без тебя работы навалом, а ты бегаешь! Ладно, проехали! – продолжил майор. Он говорил спокойно, не повышая голос. – Давай сразу договоримся – без трёпа! Чтобы сэкономить моё и твоё время. Беседа, как поётся, без протокола. Ты зачем Вере письмо накатал? Прижать сестрёнку хотел?

– Ничего я не писал! – с трудом произнёс я. – Вы что, письмо нашли?

– Какая тебе разница? – Костров хмыкнул. – Тебя от мокрухи отмазали. Свидетели нашлись. Вашему Самохвалову спасибо скажи. И друзьям твоего отца. А то бы сейчас в другом месте беседы беседовали! – Я перевёл дух. Хотя еще минуту назад мне казалось, что исход разговора для меня не имеет значения. – Вы с родственничками цапаетесь, а нам разгребай. Знаешь, сколько таких дел за месяц набегает?

– Так часто трупы во Владивосток отправляют?

Майор зыркнул на меня исподлобья.

– Давай договоримся. Ваша склока с Верой за добро – одно дело. Её смерть – совершенно другое и тебя не касается. Значит, письмо писал не ты? А кто?

– Тот, кто убил Веру!

– Я же с тобой договорился!

– Что вы хотите?

– Толя, я понимаю, тебе перед родственниками…

– У меня нет родственников.

– …перед друзьями, соседями во дворе неудобно, что ты заварил эту кашу, и всё так закончилось. Не по твоей вине, конечно, но всё равно. Люди есть люди. У них свои понятия о таких вещах.

– Ну, понятно! – наконец сообразил я, чего он добивается. – Лучше быть шкурой, чем убийцей. Я, жадная скотина, решил нахлобучить сестру, затеял тяжбу, но тут на моё счастье, ей не повезло, её убили. А телеграмму я сам себе отстучал?

– Ты про штампы, о которых нам девушка твоя рассказала? Любая подруга твоей сестры по её просьбе могла отправить.

Я стал было втолковывать майору, что Вера приехала в Москву позже меня. Костров терпеливо ждал, когда я закончу.

– Ты можешь назвать хоть кого-нибудь кто кроме тебя заинтересован в этом деле? – спросил он.

Я подумал о Нине. Но как я мог обвинять Завьялову, не будучи уверен в её причастности к делу? К тому же я не понимал её мотивы. Да и вчера у подъезда меня избила не она. Кроме того, пришлось бы рассказать этой равнодушной московской ищейке о прошлом моего отца – именно на них основывались мои подозрения. А что я знал о его московской жизни? Ничего! С другой стороны мне хотелось поскорее развязаться с этим делом. Но здравый смысл пересилил. Я пожал плечами.

Костров хмыкнул. Он предугадал мой следующий вопрос:

– На то, чтобы проверить всех знакомых твоего отца, что они делали по минутам в день исчезновения Веры, уйдут годы. А итог будет тот же! Скажи, зачем им лезть в ваши семейные дрязги, да еще рисковать своей шкурой? Твой отец был не последний человек в этом мире. Его окружали такие же, как он, благополучные люди, у которых всё есть. Никому дела нет, кроме журналюг, как вы распилите его добро! В политике он тоже никому не мешал. Его лучшие годы прошли, и своё место под солнцем он застолбил.

– А смерть Лапшиной?

Я рассказал о её возможной роли неудобного свидетеля.

– Вскрытие показало, что бабуся умерла от острой сердечной недостаточности, – ответил Костров. – Старенькая она! Понимаешь! А старые люди, случается, умирают!

– Бред! Дверь была открыта. Обычно старуха закрывала её на все замки. Возможно, она хорошо знала того, кто к ней зашёл. Сама закрыть дверь она уже не могла. А тот, кто убрал бабусю, не захлопнули дверь для того, чтобы её нашли, как её нашёл я.

– Что тебя так на бабке замкнуло? Сериалов насмотрелся? Кому она нужна, бабуся твоя, подумай? За что её убивать? Если она в первый раз выгородила убийцу, как ты говоришь, что ей стоило сделать то же самое во второй? Со дня смерти Лапшиной никто не поинтересовался старушкой. Может, предчувствуя недоброе, она открыла двери, чтобы позвать кого-нибудь. Ей стало плохо, она вернулась в комнату и больше не встала.

– Она могла по телефону вызвать скорую!

– Понимаешь, нет мотивов её плющить!

– А Вера? Не сама же она пыталась себя изнасиловать, а потом легла в товарный вагон и умерла? – теряя терпение, выпалил я и поморщился от головной боли.

– Настырный ты парень! – усмехнулся Костров. – Веские причины сделать это были только у тебя. Но ты чист. Теперь слушай сюда. Только держи язык за зубами. Это уже третье подобное убийство в Москве. Во Владивосток, правда, никого больше не отправляли, но почерк тот же. Этого с тебя достаточно, чтобы ты остыл? Трепаться об этом не нужно. Москва и так уже слухами полнится.

Я не знал, верить ему или нет. Похоже, Костров сам не верил в свои бредни. Но даже в то время я уже слышал от коллег по газетному цеху про рутину в органах и про то, как они затыкают дыры, чтобы закончить следствие. Костров явно не рвался заниматься этим делом: скорее всего, с одной стороны к поиску убийцы его подстёгивало начальство и родственники Веры, с другой – за меня заступились Пашин и друзья отца. Майор сказал:

– Мы найдём его. Рано или поздно преступник ошибётся. Без него работы по горло. И без тебя тоже. Так кто писал письмо?

– А муж Веры? – не сдавался я.

– Он с тестем на тебя бочку сгоряча покатил. Ситуацию ему объяснили. Сейчас он другим занят. Кстати, советую тебе подсуетиться с наследством! Там их адвокаты уже вовсю работают! – Костров многозначительно подмигнул, и в его широко расставленных глазах впервые мелькнуло подобие уважения к такому везунчику, как я.

– Было б добро – хозяин найдётся. Ну? Закрываем дело?

Я был бы рад поверить оптимизму Кострова, если бы был уверен, что завтра со мной не случиться то же, что прошлой ночью.

– А то, что меня отделали, это ничего? – обвёл я пальцем вокруг лица.

– Если бы бандюшня впряглась за твою хату, они бы тебя просто грохнули! Меньше по ночам шляйся!

– Приму к сведению! Можно я отвечу через пару дней?

– А ты – баран! – без злобы проговорил майор и вздохнул. – Упрямый баран! Ладно, дело твоё. Но через два дня я закрываю дело. Понял?

Он окликнул кого-то по имени и, не прощаясь, ушёл в соседнюю комнату.

19

День, как говорится, разгулялся. Но от яркого света болели глаза и голова. Впрочем, встряска, похоже, пошла мне на пользу – я стал быстрее соображать.

Нападавший мог не знать, что я на свободе. Если, конечно, он видел, как к дому подъезжал патруль. Он так же не мог знать, что Костров и компания хочет скорее спихнуть дело на мифического маньяка, а нападение на меня – на шайку местных хулиганов и, если повезёт, записать на себя раскрытие не одного, а нескольких преступлений. Так что, коль уж кто-то специально приходил сегодня ночью к дому отца, он вероятнее всего, вернётся. Вот только зачем?

В том, что на меня напали не хулиганы, я не сомневался – деньги и документы они не взяли. Кроме того, вряд ли он или они подстерегали у подъезда именно меня – той ночью я сам не знал, что от Завьяловой отправлюсь к Лапшиной. Да и, рассуждая здраво, что мне было делать у старухи во втором часу ночи? Адрес моей съемной квартиры знала только Завьялова. Так что, если уж записывать Нину в наводчицы, то, скорее всего, ждали бы меня у съемной квартиры на Ленинградском проспекте.

Нет, ждали не меня. Или, скажем иначе, меня-то как раз не ждали.

Я зашел в кафе пообедать. Очевидно, сотрясение было сильным – после еды меня снова затошнило, и я выпил бутылку минералки.

Скорее всего, дело было так, размышлял я. Неизвестный подъехал на машине, когда я во второй раз поднялся в квартиру Лапшиной. Потому что изначально у подъезда стоял лишь «жигулёнок». Нападавший заметил свет в квартире покойницы и решил подождать. Но подождать чего? Зачем он оглушил меня? Значит, он видел, что я вошёл в дом и, следовательно, знал, что я – это я и иду в квартиру отца либо соседки. То есть он видел меня прежде. Но даже тогда он мог дождаться моего ухода и спокойно подняться к Лапшиной или в квартиру отца. Либо уехать и вернуться в более подходящее время.

Нет, подумал я, ему нужна была не старуха. Он решил, что я забрал из квартиры отца что-то важное, и решил обыскать меня. А наверх он не пошёл, потому что у него не было времени: не я, так соседи, потревоженные шумом, могли вызвать милицию. И если ночной гость хотел забрать из квартиры что-то что, по его мнению, могло заинтересовать меня, желательно было бы его опередить.

Со страхом я подумал о двух опустевших квартирах на одной лестничной площадке и о вчерашнем нападении. И всё же поехал в переулок.

У подъезда еще виднелись затоптанные пятна крови. Квартиру Лапшиной опечатали, но я не мог отделаться от ощущения, что за стеной лежит старуха. И запах…

Я нащупал в поясном кармашке ключ, открыл дверь и вошёл в квартиру. Сердце сжалось. Родовой склеп. Холодно и жутко. С опаской я осмотрел комнаты. В косых лучах солнца из окон ни пылинки, словно здесь никто никогда не жил.

Что будет искать незнакомец, я не знал. Поэтому переложил пакет с фотографиями из старых журналов на видное место, на рабочий стол – приманка для незваного гостя. А сам выбрал место в нише у двери за стеллажами книг: я решил спрятаться рядом со столом. Затем поискал старые письма, как мы делали это с Ирой. Но нашёл в телефонной книжке на трюмо лишь открытку от алтайской родственницы Чаевых. К вечеру я перетряс треть библиотеки, и от монотонной работы – вынуть том, развернуть и поставить на место – у меня ныла спина и плечи. Я искал открытки, записки, что-нибудь.

Солнце перекатилось за другую сторону дома. Я решил передохнуть и отправился на кухню разогревать чайник. Из предосторожности свет я не включал и двигался бесшумно. Хотя вряд ли незнакомец явился бы сюда посреди дня.

В прихожей я скользнул взглядом по потолку и заметил у плафона на дутых под кирпичную кладку обоях неровный квадратный срез. Люк. Я подставил стул, взобрался и толкнул крышку вверх. В лицо ухнул клуб пыли.

Тогда я закрыл двери в комнаты, включил свет и снова взобрался на стул.

Уровень потолка в прихожей был ниже, чем в квартире – я заметил это лишь при свете. Люк открывал что-то наподобие чердака-кладовки.

Корзина с хламом едва не свалилась мне на голову. Я опустил её на пол. Пустые металлические канистры, стеклянная посуда, тряпье и рыжая пыль – это всё, что я нашёл. Я разочарованно сел на стул и без каких-либо мыслей выбрал из корзины целлофановый мешок с вещами, исписанные тетради, железную посуду.

Под тетрадями обнаружилась увесистая кулинарная книга в красивом золоченом переплёте. Очень дорогая книга, невесть как оказавшаяся среди мусора. Корзину, по-видимому привезли с дачи и забыли на чердаке.

Я перевернул несколько страниц альбома, рассматривая красочные фотоэтюды, и на развороте обложки прочитал дарственную надпись.

«Володя! Любимый! Прожитый год подарил мне счастье быть с тобой, любить и чувствовать тепло твоего сердца. Желаю, чтобы счастье наполняло твою жизнь. Кулинарная книга поможет сохранить хороший аппетит, а значит, здоровье, бодрость духа, чудесное настроение и …даст работу на кухне мне. Твоя Нина».

Какое-то время я изучал ладонь, думая о том, что у отца всё же был неплохой вкус на женщин. Ни словом, ни жестом Нина не выдала себя во время трёх наших встреч. Ну, разве что рьяно защищала своего шефа от моих нападок.

Впрочем, подпись в книге не объясняла главное – какое Нина имела право на наследство, кроме сомнительного права любовницы?

Я убрал книгу в кладовку. Если некто придёт, то еще неизвестно, чем для меня закончиться наша повторная встреча. А книга была уликой, хоть и косвенной, против Завьяловой. Потому что если предположить её заинтересованность в этом деле, то вполне возможно, что выяснится и причастность её к смерти Веры.

Первые часы я прислушивался к малейшему шороху в подъезде и ждал, что с минуты на минуту откроется дверь и появится неведомый враг. Иногда мне панически хотелось бежать из квартиры. Воображение рисовало кровавые бандитские схватки за наследство. И я успокаивал себя мыслью, что Костров прав: если бы это были злодеи, они просто-напросто устранили бы меня, как Веру; я успокаивал себя тем, что отец был слишком заметным человеком, чтобы кто-то мог рассчитывать безнаказанно ввязаться в авантюру за его имуществом. Затем я представлял, как некто, не зная меня, задумал разрушить мою жизнь и ненавидел этого человека. Я убеждал себя, что достаточно настрадался за то, что мне причиталось, и совесть моя чиста – бери и не думай. Отец ведь тоже не особо расстарался, чтобы получить всё это. Ему повезло. Как везёт тем, кто за небольшие уступки совести получает от судьбы всё. Теперь, когда мне везло, было бы большой глупостью отказаться от удачи. И в этом мы с отцом похожи.

Но это сейчас, спустя годы, я, как умею, объясняю в первую очередь для себя скрытые мотивы и тайные движения души. А тогда…

А тогда я очнулся на заре, на не разобранной постели. Испуганно прислушался. Умылся. Позавтракал макаронами из запасов, оставленных Верой на кухне в шкафчике. И весь следующий день дремал или проваливался в забытье.

К вечеру я почти поправился. Отеки под глазами спали и почернели. Голова не кружилась. Под марлевой повязкой-шлемом от носа до волос лоб уродовала огромная кровоточащая шишка, пульсировавшая от малейшего прикосновения. На затылок наложили швы. И хотя боец из меня был никудышный, чувствовал я себя лучше.

На кухне я нашёл молоток для отбивных. В ванной – бельевой шпагат и вывернул пробки. Темнота – главный мой союзник. Я еще раз осмотрел нишу у двери в кабинете отца. Меня можно было увидеть, лишь заглянув за шкаф.

К исходу второго дня я успокоился и почти смирился с мыслью, что стал пленником своего разыгравшегося воображения, и никто не придёт.

Дом погрузился во мрак. Я дремал на кухне. «Еще полчаса и спать»! – пообещал я себе, когда на лестничной клетке мне почудилось движение. Это был не тихий стук ключа о замок или неосторожный шарк. Это было как напряженное молчание за спиной.

Я подхватил кулинарный молоток и скользнул по коридору в нишу за дверью, как раз, когда замок щелкнул и прихожую на миг выхватил свет с лестничной клетки. Уличный фонарь напротив окна скудно освещал комнату, персидский ковёр на полу посередине, оттоманку и пуф. Паркет в прихожей скрипнул. Кровь прихлынула к голове так, что заныли лоб и затылок. Паркет еще раз осторожно скрипнул. На этот раз у порога кабинета. Я затаился. Но удары сердца, казалось, разносились по всей комнате.

За матовым стеклом створки темнело расплывчатое пятно. Незнакомец хорошо знал квартиру. Он шагнул к лампе на столе и щелкнул бесполезным выключателем. Я не спешил – нужно было убедиться, что гость один, – хотя от волнения у меня дрожали коленки. Минуло несколько бесконечных минут, прежде чем незнакомец вернулся в кабинет с зажженной свечой: он не догадался проверить пробки. Я разглядел его. Примерно моего роста. Лет тридцати. Брючный костюм и тенниска. Напряженное лицо с припухшими веками. Мужчина подошёл к кипе старых журналов и тут заметил на столе пакет с фотографиями. Но не стал рассматривать их, а положил пакет возле свечи, очевидно, с намерением забрать все снимки. Тогда я бросился вперед. Паркет скрипнул под ногами, незнакомец обернулся и рефлекторно закрыл голову рукой – удар молотка пришелся ему в висок. Мужчина охнул. В ту же секунду, вспомнив армейский приём, я, еще ошеломленного, саданул его боковым в печень и, как по мячу, ногой в голову опрокинул его на пол, и от страха бил и бил.

Затем связал незнакомца шпагатом, завернул в ковёр и прижал к стене оттоманкой. Только после этого я ввернул пробки, отыскал на кухне йод и бинт и вернулся в комнату.

Мужчина очнулся и заворочался. Я не спеша разобрал медикаменты. Сел на пуф и вытер пот, заливавший лицо. Нас ждала длинная ночь.

По письмам и рассказам очевидцев (приложение)

6

Старые привычки умирают вместе с человеком. Поэтому даже после смерти второй супруги Владимир Дмитриевич лишь незначительно поменял дневной распорядок. Высвободившиеся полтора утренних часа, которые прежде он посвящал уходу за Валей, теперь он отдавал работе. В его работе не было срочности – хотя случались и авралы – ему нужно было заполнить пустоту. Затем Владимир Дмитриевич делал гимнастику или совершал пробежку в сквере рядом с домом, ополаскивался прохладной водой, съедал два яйца всмятку и выпивал чашку чая с двумя ложечками сахара. В пятьдесят с небольшим он был подтянут и бодр.

Если Владимир Дмитриевич не уезжал в командировку или у него не было встреч в городе, то ровно в девять за редакторским столом в своём кабинете он просматривал прессу – подборку главных информационных событий за минувший день ему готовила помощница. До десяти утра в редакции по заведенному порядку никто из сотрудников его не беспокоил. Далее начиналась обычная газетная рутина: работа с авторами, согласования, звонки, переговоры, встречи. День был расписан по минутам: заседания, комиссии, комитеты и круглые столы, выступления на семинарах, слётах, съездах, собраниях, участие в теле – и радиопередачах, разъезды и перелёты. Если Орловский был в городе, то поздно вечером, возвращаясь домой, он сразу ложился спать, чтобы спозаранку приняться за свои или чужие рукописи.

От подчинённых Орловский не требовал педантичности. Главное, чтобы они знали и выполняли свою работу. Разговаривал он тихим голосом и никогда не раздражался при людях. В минуты волнения он потирал прикрытые веки, а кожа на его голове между редкими седеющими волосами багровела. Но и тогда он не повышал голос и говорил спокойно и вдумчиво.

Свободное время Владимир Дмитриевич старался проводить в загородном доме в сосновом бору. Сюда он привозил Валю и соседку Лапшину. А после смерти Вали привозил только соседку – он не любил свою пустую квартиру в Москве. Лапшина помогала по хозяйству и ковырялась в грядках. В загородном доме Орловский принимал «нужных людей». Он умел угостить. Еще Владимир Дмитриевич слыл заядлым грибником. Впрочем, на отдых и хобби времени у него почти не оставалось.

Но вся его насыщенная жизнь была лишь парадным фасадом его истинной жизни. Наедине с собой, вне работы, Владимир Дмитриевич часами слушал внутреннюю пустоту. После смерти Вали, друзей он не то, чтобы сторонился (это были преимущественно её друзья), но встреч с ними не искал. С Верой они избегали друг друга. Иногда к Орловскому приезжал Пашин. Они играли в шахматы, неторопливо обсуждая насущные дела. Еще был кот, к которому Орловский привязался, как многие люди, сторонящиеся людей – за котом присматривала соседка.

И была Нина.

7

Жизнь Орловского на разных её этапах можно было обозначить какой-нибудь одной фразой. Первые годы в Москве, когда тесть забрал к себе Веру и Орловский только начал приходить в себя, знакомился и привыкал к людям, не ведавшим о его прошлом, можно выразить словами Вали: «Всё образуется»!

Действительно, улеглось, почти забылось. Он вспоминал о прошлом, разве, когда высылал деньги. Тесть надолго уезжал по службе. Вера всё чаще жила у матери. Но это уже было нелюдимое, замкнутое существо. В тринадцать она открыто курила при родителях, и глаза её наполняла тёмная ненависть, если муж матери её «воспитывал». Родственники жены намекнули: «У Веры есть отец». И Орловский отступил.

Зато на работе он быстро продвинулся: зам главного редактора, главный редактор. Ему всё давалось легко. Друзья хвалили: «Растёшь»! Но обок работали люди достойные и опытные. Они сделали бы его работу не хуже. И зять академика считал бы унизительным для себя их снисходительное понимание, кому он обязан карьерой. Поэтому он работал как проклятый, раз за разом писал материалы, которые от него ждали. Он писал о том, о чём молчали другие, говорил правду, но не хаял. В письмах в редакцию одни благодарили его, другие ругали. Его вызывали «на ковёр». Но не рвали в клочья, а журили и проверяли «сигналы». У него была репутация. Ему верили. К нему шли за помощью. И он помогал. Случалось, пёр напролом, рискуя карьерой. Но близко к себе людей не подпускал, усвоив: порядочность, как талант – редкий дар.

В их с Валей доме бывали всякие люди – писатели, драматурги, публицисты, художники, артисты. Люди мыслящие, широких взглядов. Здесь открыто говорили о маразме власти, деградации идеи и тупике, к которому марширует страна. Говорили о том, что сломить человека можно, а переделать нельзя – пора вкалывать на себя, чтобы жить сейчас, а не светлым будущим для других. Одни, критикуя, предлагали. Другие лишь ядовито кусали. Но те и другие твердили: пора что-то менять.

Тесть не осуждал посиделки у дочери. Но в его молчании было презрение того, кто служит, к тем, кто прислуживает. Зять и тесть не любили друг друга. Их примиряла Валя.

В ней не было Олиной преданности. Но разумная благодарность.

Как-то они с Валей заехали к Чаевым на именины тещи. Женщины сервировали стол. Тесть с зятем в гостиной потягивали аперитив. Академик раздобрел и постарел. Владимир носил модные бачки и костюмную пару. Они вяло обсуждали то, сё в ожидании застолья, когда тесть, как бы между прочим, предостерёг зятя от человека, упорно искавшего с Орловским дружбу.

– Я знаю, кто он, – сдержано сказал главред. – Зачем вы мне об этом говорите?

– Будь бдителен. Этот человек опасен.

– Вас долго не было в стране. Здесь многое изменилось. Не все вокруг враги.

– Ты прав. Пока нас большинство. Но как ты точно намекнул – со стороны виднее.

Тесть прежде тоже предостерегал. Но сейчас одергивание раздражало. Орловский пригубил и сдержанно сказал в бокал – получилось будто бы из бочки:

– Так, может, хватит за кадык держать? Самим не надоело?

Тесть грузно встал и оттянул подтяжки. Очки блеснули на его курносом лице.

– Володя, ты думающий человек, и ты за перемены – знаю. Таких, как ты, вас большинство. Вы даже не согласные будете работать. С вами просто. Еще есть те, кому необходимо всё сломать, чтобы понять свою ошибку. Таким всё тоже можно объяснить. Еще есть дураки. Им посулить, объединить и натравить – они до основания всё разрушат! – он со смешком вяло махнул. – Пускай таскают кумачи под «ура» на парадах!

Орловский растеряно покривил губы на откровенность тестя.

– Но есть и те, которые всё понимают. Они не с нами, но не против нас. Такие, как говорят твои, есть при любом режиме. Для них нет родины. Точнее, родина для них – весь мир. Случись чего, они зовут на баррикады. Но их самих ты там не встретишь никогда! И там, – тесть ткнул за спину кулаком и большим пальцем «клёва», – прекрасно поняли – нет смысла с нами воевать. Нас можно изнутри расковырять. Для этого нужны как раз вот те, кто позовут на баррикады! А ваш знакомец – он как раз из них! Так вот здесь, – академик ткнул пальцем вниз, – их надо истреблять! А там – растить! На них нельзя скупиться! – Тесть хлопнул о живот подтяжкой. – И путь ему – туда!

Орловский покраснел. Неторопливо потёр прикрытые веки.

– То есть тот, кто хочет жить нормально – враг?

– Ты за обездоленного своего не хлопочи! Пока от скуки вы под водочку с икрой спасаете народ от новых паразитов – у нас их нынче много развелось! – этот народ вкалывает вам на костюмчик из двухсотого отдела ГУМа! – Орловский покраснел. Чаев усмехнулся. – Так что старайся! Обеспечивай жену. А с этими мы управимся, не сомневайся. С тобой то дело общее у нас!

Орловский дома с раздражением рассказал всё Вале. Она присела на подлокотник кресла, в котором сидел муж, и, обняв его за голову, сказала:

– Ну что ты дуешься! Ведь папа прав – этот жучила может всем всё испортить!

Перстень с бриллиантом больно царапнул Орловского по щеке.

Затем настали перемены. Орловского называли «совестью эпохи».

Спустя год после смерти тёщи умер тесть. А через неделю после того, как взвод солдат в фуражках с малиновыми околышами дал ружейный залп над его могилой и передал подушечки с орденами семье, в кабинет главного редактора пришёл тот, от кого предостерегал тесть. Орловский вспомнил его фамилию – Нефёдов.

Небольшого роста, одетый с недешевой простотой Нефёдов, постарел, но говорил так же вкрадчиво и слащаво. Он предложил главному редактору материал об академике Чаеве. Сообщил, что он бы не хотел портить безупречную репутацию члена генеральской семьи, но если они не договорятся, материал не залежится. Кожа на голове Владимира Дмитриевича побагровела. Его первым порывом было выгнать негодяя вон, но Орловский попросил время ознакомиться с документами.

В письменах не было ничего крамольного: разведчик делал то, что ему было положено делать – служил своей стране. К тому времени разоблачениями было никого не удивить. Но сразу отделить правду ото лжи было не просто.

Орловский вызвал зама, соратника и опытного человека, отдал документы и распорядился срочно подготовить материал в печать. А сам улетел в командировку и пропадал том, когда материал появился в номере. Следом случилось то, что Орловский не ожидал – у жены случился инсульт.

Дома Вера сквозь зубы прошипела:

– Ненавижу! – и, хлопнув дверью, ушла.

В больнице он долго беседовал с врачами, расспрашивал и узнавал: оттягивал встречу с женой. А потом в отдельной палате на белой подушке он увидел мёртвое, без морщин лицо Вали, какое бывает у больных с её диагнозом. Здоровый глаз жены бесстрастно следил за ним, и это, казалось, единственное, что жило в ней – её глаз с красными прожилками. Он вспомнил, как давным-давно вошёл в палату к другой женщине, раздавленный и убитый, но теперь в его сердце ничего не дрогнуло. Он знал, что выполнит свой долг, и расчёт с Чаевыми будет закончен. Винить себя ему не в чем.

Коллеги ему сочувствовали. Знакомые подбадривали. Родственники жены и друзья тестя отмалчивались. Желтые газетёнки было подхватили тему. Но то, что материал вышел в издании Орловского, лишь подтвердило безупречную репутацию непримиримого борца и бескомпромиссность редакции. Правду же о себе знал лишь Орловский.

Когда Валю выписали, и она заново выучила несколько фраз, говорить им было не о чем. По пустому взгляду жены Орловский видел – в своём физическом страдании ей все равно, кто рядом – он, или кто-нибудь другой, такой же чужой.

8

Нина Завьялова пришла в редакцию из корпоративной многотиражки по протеже знакомого её бывшего мужа. В кабинете главного редактора с ней беседовал сухощавый немолодой мужчина с усталым взглядом. Он внимательно слушал и смотрел куда-то мимо неё. Таким сдержанным и немногословным она себе его и представляла. Человек-легенда, о котором с почтительным уважением говорили все в профессиональной среде.

Нине исполнилось тридцать два. Из них девять лет она жила в Москве и восемь растила дочь. Ревнивый муж-идиот запирал её в своей двухкомнатной «хрущебе» пока она, наконец, не сбежала от него. Работодатели за похабные гадости сулили ей плёвые места. Нина давно усвоила, что в этом городе ничего не дают даром. Если бы её не взяли на работу здесь, она искала бы дальше. Еще и еще. Но её взяли.

Затем ей предложили подработку. Нина развозила документы в министерства, учреждения, на заседания и круглые столы. Там успешные люди радели за то, чтобы таким, как она, жилось лучше. Потом успешные люди разъезжались домой к хорошему достатку. А Нина в съемной коммунальной конуре сочиняла за них сказки о своём грядущем процветании.

Ей назначали интервью в домах, в которых ей никогда не жить, в ресторанах, где обед стоил её месячную зарплату. Ей рассказывали о работе простых людей, те, кто не вставал до зари и не ложился за полночь, чтобы их дети ни в чём не нуждались. Она смеялась шуткам, от которых её тошнило. Улыбалась тем, кому бы съездила по роже. И знала, сколько бы она не работала, и чтобы она не делала, для таких, как она, в жизни ничего не изменится. Она будет пахать на износ, годами копить, чтобы купить квартиру где-нибудь в Южном Бутово – если повезёт! – и состарится среди внуков и чужих забот.

Главред показался ей странноватым. Как-то они засиделись в редакции, и он подвёз её домой. Она почувствовала, что нравится ему, как это чувствует женщина. Хотя ни словом, ни взглядом он не дал ей это понять. Но тут же отмахнулась от нелепых мыслей – у него засиживались многие, и всех он развозил. На планёрках, случалось, заваривал для коллег кофе.

А потом… а потом Нина занесла к нему в квартиру какую-то срочную работу. Удушливый запах лекарств, мертвящая тишина и неподвижное лицо в отражении зеркала, повёрнутого так, чтобы видеть из комнаты, кто – в прихожей, оглушили её.

Орловский вышел в домашней вязанной кофте, перехватил её взгляд, перебирая и просматривая бумаги, вежливо предложил чаю – она отказалась – и закрыл за ней дверь.

Нина постояла у подъезда. Она вдруг с удивлением увидела в этом сдержанном человеке не угрюмого старика, как привыкла думать о нём, а еще не старого мужчину, который изо дня в день после работы возвращается и ухаживает за инвалидом. И её собственная жизнь с её грошовыми бедами и маленькими радостями показалась ей счастьем в сравнении с жизнью этого известного и одновременно закрытого для чужих человека. Ей стало жаль его до слёз. Захотелось сделать для него что-нибудь хорошее.

9

Уход за женой отнимали всё свободное время Орловского, и потому работа стала для него своего рода отдушиной. А Нина наполняла жизнь смыслом. По утрам Владимир Дмитриевич неторопливо шагал по редакции, «надушенный» до одури одеколоном, чтобы заглушить запах лекарств, пропитавших вещи, а мысленно убегал вперёд и заглядывал в её рабочую комнату – там ли? Встретив кого-нибудь в коридоре, он останавливался поговорить и гадал: выйдет или нет? Уже пришла или задерживается по редакционному заданию? И когда Нина выходила из двери или из-за поворота, постукивая каблучками, Орловский не спеша оборачивался (непременно после собеседника) и кивал на её кивок, а внутри дрожал от радости, и голова кружилась от запаха её духов, ветерком порхавшего мимо. Разговаривая же с ней, он изо всех сил старался не выдать, как волнуют его её волосы, губы, голос, а увидев Нину в редакционной курилке с молодым корреспондентом или с кем-нибудь из сверстников Орловского в Думе, ревновал. И это было новое, ни к одной женщине прежде не испытываемое им чувство. Он уговаривал себя: молодая, бойкая, она нравиться ему чувственно, и через месяц-другой душевная зыбь уляжется; он удерживал себя от непоправимых глупостей. Потом он думал, что жизнь его не закончилась и в свои пятьдесят он еще может быть счастлив. Но тут же вспоминал комичных старцев и их молодых подруг и мысленно над собой издевался.

Дома он словно с разбега нырял в едкий запах лекарств и в могильную тишину комнат. А рассказывая жене новости, под её цепким взглядом, который один только и жил в этом живом труппе, он усмирял радость и, «наговорившись», шёл в кабинет работать.

В начале весны Вале стало лучше. Но её «лучше» означало лишь продолжение страданий для всех. Орловский собирался в двухдневную командировку. Валя не терпела чужих в доме и в отсутствие мужа доверяла лишь соседке. Самоотверженность Орловского напоминала работу вышколенной медсестры, для которой больные едины. Он выносил судно, кормил жену, выполнял множество мелких и необходимых дел. Вот и перед дорогой он вынес и накормил, и натягивал пальто. Тут Валя прошептала непослушным языком: «Ты ненавидел нас всегда»!

Владимир Дмитриевич взглянул на жену, грузную, на подушках под пледом. Глаза её слезились. Орловский коснулся губами влажного лба больной, как касаются лба капризного ребёнка, и вышел.

Дорогой он думал о супруге и её словах. Он думал, что её слова выразили всю их жизнь вместе. Он думал, что все мы умрём и, помня об этом, надеемся не причинить страданий близким, в глубине себя о них не думая, одинокие перед смертью. Из души его уходил человек, составлявший его жизнь, и восполнить пустоту, как бы жизнь с этим человеком не складывалась, уже не хватит времени и душевного материала. Когда-то он оступился и мог винить в этом только себя. Но и это теперь не имело значения.

Вернувшись из командировки, Орловский сменил Лапшину.

Ближе к полуночи того же дня он проснулся от смутной тревоги и уже знал, что произошло. Торопливо нащупал в темноте тапки и поспешил в спальню.

У изголовья горел ночник. Валя, не мигая, уставилась на стену напротив. Колени подогнулись, и Владимир Дмитриевич присел на угол двуспальной кровати. Но это был ещё не конец. Валя захрипела. Орловский подошёл со стороны лампы. Обе половины лица супруги омертвели. Одни лишь мутные глаза, не видя, смотрели в никуда.

Её еще можно было вытащить: вызвать скорую, поднять на ноги нужных людей.

Орловский включил верхний свет, сел в ногах жены и потёр прикрытые веки. Он ясно, словно это случилось вчера, увидел больничный покой, где умирала Оля, пересел и задремал в кресле. А когда к утру последний звук, что-то среднее между стоном и хрипом, замер, Орловский выключил свет, вышел из спальни, оделся и спустился на улицу.

Тихо падал снег и тут же таял на мокром асфальте. Орловский подставил лицо влаге. Шляпа сползла на затылок, и он зажмурился, чувствуя прохладное прикосновение капель на коже. Впервые в жизни он был свободен.

Он сел в свою «Волгу», стоявшую у подъезда, и вырулил из переулка на пустынную набережную, залитую ярким электрическим светом.

На звонок в двери – он как-то подвозил и запомнил – отозвался заспанный голос. Спрашивая Нину, объясняя, кто он, Владимир Дмитриевич уже понимал нелепость своего поступка. Квартира оказалась коммунальной. Уйти же теперь было еще глупее.

Потом Нина, заспанная, с мятым следом от подушки на щеке, слушала на кухне (в комнате спала дочь) сбивчивый рассказ редактора о жене, о его сыне где-то далеко. Она смотрела на слипшийся от влаги на его лбу чуб, на бледное лицо с лиловой небритостью на щеках и подбородке и не могла взять в толк, зачем он ей всё это рассказывает?

Только когда она, наконец, окончательно проснулась и поняла, у неё вырвалось:

– Так она сейчас там? – что подразумевало: «Одна»?

Орловский поднял глаза на полуоткрытый от удивления рот женщины, на её взметнувшиеся в изумлении брови и понял – к череде ошибок прибавилась еще одна. Покой, наполнивший его после смерти жены, сменила привычная усталость.

– Нет, не уходите! – схватила Нина его за руку. – Я не всё знаю, но мне кажется, я понимаю вас!

Неправда! Если бы она даже захотела, то не смогла понять его. Слишком многое их разъединяло. Но она почувствовала – перед ней человек, так долго несший своё бремя, а теперь, наконец, освободившийся, что он уже не способен выпрямиться.

– Мне кажется, вы не всё рассказали, – проговорила Нина. – Нет, нет, я не хочу, если вам тяжело. Я говорю не то. Я хочу, чтобы вы остались!

– Надо идти, Нина! – прошептал он, бережно взял её руки и прижал к колючей щеке. – Я знаю, говорить так нельзя. Но сегодня я счастлив. Понимаешь?

– Да. Но не говори так.

Его заострившееся лицо, казалось, светилось изнутри, и она не решилась освободить ладонь. Её путанные мысли и неясные ощущения вдруг слились в один вопрос: «Как же он жил»? – и Нина в страхе отшатнулась от этой бездны.

Владимир Дмитриевич вернулся домой в начале восьмого. Он отпер замок, когда за спиной услышал дребезжащий голос Лапшиной:

– Владимир Дмитриевич, вы уехали. А, наверное, надо было вызвать врача?

Из двери напротив, как из норки, предано выглядывало, словно мордочка мыши, лицо и голова соседки с жидким хвостиком на затылке.

На неделе газеты сообщили об утрате, которую понес Орловский. Рассказывали подробности о том, как он вернулся из командировки, застал, сделал. Ему звонили, слали телеграммы, навещали, соболезновали. После похорон многие теперь уже не нужные вещи Вали Владимир Дмитриевич отдал соседке.

10

После первого свидания у него дома Нина заметила, что ему тяжело видеть другую женщину у себя, и они встречались в гостинице. Сначала ей было страшно неловко, и она боялась оказаться в гнусном положении: молодая стерва прыгнула в еще тёплую постель к вдовцу для своей выгоды. Но то, что они было приняли за нетерпение двух разочаровавшихся людей, разрасталось во что-то огромное. С каждым месяцем они сильнее и сильнее привязывались друг к другу. Владимир Дмитриевич много знал и оказался остроумным рассказчиком. Нина же умела слушать, и её замечания поражали его точностью и интуитивным пониманием сути того, о чём она, случалось, узнавала впервые. У них было одинаковые представления о добре и порядочности, но и степень допустимого зла по отношению к человеку лживому они так же понимали одинаково. Стоило кому-либо из сотрудников ляпнуть глупость на совещании или собрании, и Орловский с Завьяловой украдкой переглядывались. В глазах их вспыхивала озорная искорка единомышленников, которую они немедленно гасили, чтобы не выдать себя. И в такие мгновения обоим стоило нечеловеческих усилий сдержаться и не сбежать с работы, чтобы раствориться друг в друге.

Рядом с Володей рутинная работа в редакции, в комитетах и общественных объединениях, куда Орловский ввёл Завьялову, обрела для Нины смысл. Владимир Дмитриевич посвящал её в тонкости межклановой борьбы, с иронией рассказывал ей о тех, с кем начинал – кто был ему обязан и кому обязан он; о тех, кто лишь сломав, как говорил его покойный тесть, узнали цену заблуждений.

Нина не особенно вдавалась в тонкости Володиных философствований, но помогала ему, как помогает преданная женщина своему мужчине. Она редактировала доклады, писала отчёты, занималась секретарской рутиной, до которой у Владимира Дмитриевича не доходили руки. Она ни о чём не просила Володю, но была благодарна ему за то, что они с девочкой теперь не задумывались о деньгах. Ей было приятно хотя бы иногда не трястись в метро; не толкаться на пятачке кухни с хорошими, но чужими людьми; не бегать по магазинам. А вместо этого побыть хозяйкой просторного дома, поужинать в ресторане, проехать в автомобиле с любимым. Эти маленькие бытовые вольности – особое, независимое состояние души. Кроме того, ей льстила любовь известного человека, с мнением которого считались те, кто решал в стране. Она гордилась своим Володей. Орловскому же по-мужски льстило сознавать себя опорой для умной, молодой и красивой женщины. Он увидел, что они еще могут быть счастливы, и теперь всем сердцем хотел этого.

Соседка Лапшина сразу почувствовала в Нине новую хозяйку. Старушка со слащавой улыбочкой угодливо вызывалась сходить в магазин, присмотреть за квартирой и «котиком» – всё для них, лишь бы за ней остался огородик на даче.

Это забавляло. Любовь великодушна. Никто не покушался на «права» соседки.

Как-то Владимир Дмитриевич деликатно завёл:

– Если ты не спешишь, подождём год. Так принято.

– Не будем об этом, – ответила Нина.

Но сердце сжалось от радости и от благодарности за его прямоту.

11

В конце весны, второй раз за пять лет замужества, к Орловскому приехала Вера. Московских друзей она навещала часто, но у «мужа матери» появилась впервые. По делу.

Им с супругом срочно понадобились деньги, и Вера хотела продать участок, который после смерти деда перешёл матери и Владимиру. С детства она привыкла получать все даром, полагалась на знакомства деда и погоны отца и всегда считала себя хозяйкой дедова и матери наследства. Владимир для неё был на её участке и в квартире временным жильцом. Поэтому она приехала за своим. Особенно после всего, что её семья сделала для «редактора», а он их «предал».

Орловский и Нина только разложили вещи из сумок, когда у ворот загородного дома остановилось такси, и Вера позвонила в двери требовательно и нетерпеливо.

Пока «родственники» объяснялись, Нина ждала на втором этаже. Она слышала бубнящие голоса. Потом входная дверь хлопнула. Володя вошёл и опустился в кресло. Он медленно потирал прикрытые веки. Желваки ходили на его лице. Галстук сполз набок.

Нина сзади положила руки на его плечи. Плечи мелко дрожали. И Нина всем сердцем уже ненавидела пигалицу в мини со злым личиком стервы.

– Что? – прошептала она.

– Пустяки! – ответил Орловский. – Она вспомнила, что она дочь своей матери.

Он рассказал, что предложил ей деньги, но Вера требовала участок и дом.

– Ты можешь раздавить её, как муху! – сказала Нина.

– Она дочь Вали! Этого не будет никогда!

Но визит оказался не «пустяки» как говорил Володя. Среди гадостей, которые Вера наговорила «отчиму», с искусством прирожденной дряни она нащупала и наугад вонзила острые булавки в сердцевину его совести:

– А ты, я вижу, обернулся быстро! Год не прошёл, а ты уже жених!

Она криво хмыкнула на опрометчиво оставленный на банкетке клатч.

Орловский знал, что Вале его не в чем упрекнуть! Но о себе он так же знал: кто хочет смерти близкому – тот убийца. Он ненавидел их за собственную трусость; за Олю им убитую; за прожитую под диктовку собственную жизнь! И падчерица, в общем-то права – он отрабатывал лишь право пользоваться тем, что ему досталось кровью близких.

Орловский не боялся собственной смерти. Он боялся за Нину. Иногда, глядя на безмятежно спавшую рядом молодую женщину, он хотел бросить всё и уехать с ней! Куда-нибудь! Но знал – в его возрасте жизнь не меняют, её готовятся доживать! Да и Нина не побежит! Слишком много сил она отдала, чтобы, наконец, зацепиться за мечту.

Орловский пробовал хвататься за работу. Но дело для него давно стало рутиной, а он сам – свадебным генералом. В текстах его было мастерство, но не было творчества. Он знал, где намекнуть, а где сказать прямо, где поставить смысловое ударение, а где значительно промолчать; он знал, как написать, чтобы предложение заиграло, но во всём этом уже не было импровизации, без которой даже корявое слово к месту. Из его текстов ушла душа, осталось ремесло, и это не доставляло удовольствия.

Он старался скрыть внутренний холод, который растекался в душе. И теперь с тоской понимал, что снова живёт не так, как хочет, и этого не исправить.

После приезда Веры дверца к его сердцу для Нины вежливо захлопнулась. Она верила, стоит Володе лишь намекнуть, что его мучает, и она поможет ему. Он был нужен ей со всеми его болячками. Но Орловский больше не приглашал её в свои соучастницы.

В субботу вечером они собирались за город. Нина открыла двери своим ключом. В квартире негромко играла музыка из приёмника на кухне. Из прихожей в дверной проём виднелись скрещенные в носках ноги Володи. Он дремал на постели. У порога дорожная сумка. Нина разулась и на цыпочках, стараясь не шуршать джинсами, подошла к двери.

Сумерки скрадывали линии. Володя так разоспался, что открыл рот. Нина улыбнулась, прислонилась к косяку и поджала к подбородку руки. Залётная муха села Володе на нос. Нина чуть не прыснула от смеха. Муха чёрной точкой скатилась по ложбинке верхней губы, и когда переползла на белый край нижнего резца, Нина все еще смотрела на заострившееся родное лицо. Лишь коснувшись холодного лба, когда голова на маленькой бордовой подушке безжизненно повернулась набок, а муха испуганно вылетела изо рта, Нина вскрикнула и больно ударилась спиной о ручку двери – медную голову льва. Со стеллажей на неё посыпались журналы, а она, застыв, смотрела на мёртвое тело с повернутой набок головой.

Потом она звонила в квартиру Лапшиной. На работе, как ужасную новость ей сообщили о его смерти: «Сердечная недостаточность»! Всё это время она существовала в зыбком пространстве, через которое стучало: «Конец! Конец! Конец»! И знала: врачи ошиблись – Володя умер не от болезни, а потому что ему не для кого жить.

Уже потом она вспомнила о Вере, о том, что чужие будут ходить, рассчитывать, равнодушно оценивать там, где они были счастливы с Володей.

Когда Владимира Дмитриевича похоронили, Нина вспомнила, что забыла сказать ему самое главное – она беременна.

20

Я присел на корточки рядом с незнакомцем и обработал его разбитый нос и губы йодом и тампоном из бинта. Из ссадины возле его уха сочилась кровь. Я обработал и ссадину. Незнакомец поморщился и замычал от боли.

– Не дергайся, – проговорил я. Подложил ему под голову маленькую подушку, чтобы он меня видел, а сам уселся на стул напротив.

– Ты кто и зачем пришёл? – спросил я.

Налетчик посмотрел на меня мутным взором. Очевидно, он был, как говорят у боксёров, в нокауте. Я переспросил. Мужчина молчал.

– Будешь молчать – вызову милицию, – сказал я. – Достаточно того, что ты забрался в чужую квартиру.

– Спрашивай, – пошевелил он разбитыми губами и прикрыл веки.

– Какое отношение Завьялова и ты имеете к наследству отца?

Незнакомец открыл глаза и покосился на меня.

– Никакого! – ответил он.

Тогда я сходил за кулинарной книгой, раскрыл и прочитал незнакомцу дарственную надпись на развороте обложки. Он снова сомкнул веки. Крылья его прямого носа расширились.

– Ты за этим приходил? – спросил я.

Со стороны мы, наверное, являли странное зрелище: два избитых человека ночью выясняют отношения в раскуроченной комнате. Это было бы занятно, если не думать, что один из двоих – убийца. Я испытывал к этому типу двоякое чувство: опаску вперемежку с любопытством. Если бы у него была тупая физиономия громилы, а не породистое лицо с осмысленным взглядом, я бы вызвал милицию. Но теперь мне захотелось узнать, чего они от меня хотели – он и Завьялова?

– Не хочешь сдавать свою подружку? Ладно! – начал я. – Тогда я расскажу, как всё примерно представляю. Сначала проясним. Из ментовки я не бежал. Нашлись свидетели, которые видели меня дома в день убийства Веры. Теперь, по сути. После того как Завьялова сказала тебе, что я в Москве, а что это она тебе сказала – точно, иначе ты бы не полез за фотографиями, о которых я же ей рассказал, ты поспешил сюда еще раз проверить, не осталась ли в квартире какая-нибудь зацепка, указывающая на связь Нины и моего отца. Предысторию рассказывать не буду, ты её знаешь! Ты не ожидал увидеть меня здесь прошлой ночью. А потом, когда отделал меня и получилось так, что я сам себе вызвал ментов, ты решил, что я надолго застрял у них. Тогда ты снова примчался сюда. Понимая, что рано или поздно меня отпустят. Убил ли ты Лапшину или она умерла сама – не знаю. Лапшина единственная знала, что Завьялова или ты могли свободно войти в квартиру, напечатать письмо Вере и расправиться с ней. Более того, она заявила, что якобы видела мою подпись под письмом, и Вера якобы показывала письмо ей. Хотя на дух Веру не переносила! Купили вы старуху или запугали – не важно. Скорее – первое. Лапшина перебивалась на пенсию. А если бы ваше дело выгорело, ей тоже что-нибудь перепало. Тогда как от Веры она не получила бы ничего. Зачем вы расправились с Верой и ваших ли рук это дело, не мне судить. Хотя, думается, что ваших. Вот только не пойму, зачем? Зачем вы с Завьяловой вообще полезли в эту историю?

Мне показалось, что незнакомец потерял сознание, – он не шевелился, – я ногой осторожно коснулся ковра, в который он был завёрнут. Мужчина открыл глаза.

– Ментам всё равно, кого сажать – тебя или меня! – продолжил я. – Теперь, скорее всего, всё-таки тебя! Ключ от чужой квартиры, нападение на хозяина, куча других вопросов. Ты можешь, конечно, заявить, что мы лучшие друзья и просто подрались, Завьяловой ты не знаешь. Только помни, что девушку убили и лучшего кандидата в убийцы, чем ты, милиции не найти. Я расскажу о Нине. Кто-нибудь на работе отца припомнит что-нибудь про бывшего редактора и его сотрудницу, на что раньше не обращали внимания. На даче её тоже наверняка видели. И может, даже в день смерти Веры. Так что соображай.

Какое-то время в комнате слышалось лишь пошмыгивание разбитым носом. Я решил, что он ничего не скажет, чтобы не выдать Нину, и направился к телефону.

– Стой! – негромко окликнул он, когда я был уже в прихожей. Через отражение в зеркале я посмотрел на него. – Нина беременна от твоего отца. Я её брат, – проговорил он и откинул голову на подушку.

Я вернулся в комнату и опустился на стул. Само по себе заявление не показалось мне невероятным. В эту минуту я подумал, что будущий ребенок придётся мне братом или сестрой, и, честно говоря, что-то дрогнуло у меня внутри. Понять это может человек, у которого нет никого из близких.

Это потом уже я пытался осмыслить, как женщина решилась расправиться с сыном своего мужчины. Впрочем, история мачехи и ненавистного пасынка стара как мир. И всё же в жилах её ребенка и моих текла одна кровь.

– Больше я тебе ничего не скажу! Ты и этого не докажешь! Только отца измажешь и испортишь всем жизнь! – прогнусил он. – Остальное твое дело! Поступай, как знаешь! Развяжи меня! Руки затекли и башка кружиться, – он нетерпеливо пошевелился.

– У меня тоже башка кружиться, – ответил я и пошёл из комнаты.

21

Было начало пятого. Поливальные машины умывали тротуары. Пахло прибитой пылью. У меня было странное ощущение нереальности происходящего – уже светло, но город словно вымер – ни души. Тогда я еще не знал всех подробностей этой истории. Я шёл и думал о том, что случилась банальная грызня маленьких злых людей за чужое добро, кто-то оказался злее и ловчее, а в итоге всё досталось мне. Нужно лишь уладить формальности и забрать «своё». Помню облегчение от сознания, что все опасности позади; помню ощущение уверенности и превосходства от того, что я получил то, о чём другие только мечтают: состояние и имя отца, что подразумевало связи и новые возможности. И все же что-то мешало мне насладиться удачей. Я не хотел идти по пути, пройденному другим, по пути, о котором я тогда ничего не знал.

Дверь в коммуналку Завьяловой была приоткрыта. Я вошёл.

В комнате горел уже бесполезный свет торшера. Нина курила, притулившись у открытого окна, откуда, очевидно, она увидела меня на улице.

– Закрой двери. Соседи вернулись, – не оборачиваясь, сказала женщина.

Я закрыл и, засунув руки в карманы брюк, уставился на Нину. На ней был знакомый халат с рыбами. Собранные в буклю золотистые волосы открывали затылок.

– Ваш брат у меня в квартире. Я его связал, – сказал я.

– У меня! – повторила она со злой насмешкой и поёжилась. – Что тебе? Что пришёл то? – враждебно спросила она. От былого радушия не осталось следа.

– Расскажи, как всё было.

Нина вскинула голову – моя фамильярность покоробила её – и отвела взгляд.

– Ты сам всё рассказал позавчера.

– Почему вы убили Веру?

– Она получила своё.

– И отец?

На лбу Нины проступила вена.

– Не смей говорить так о Володе! – прошептала она и зло поджала губы. – Ты судишь о нём, ни разу его не видев! Всё, что ты плёл о нём – ложь! Пусть даже это правда: твоя мать – неврастеничка, исковеркавшая всем жизнь!

Я не мешал ей. Это была бессильная ненависть загнанного человека, отчаяние любящей женщины, рану которой бесцеремонно расковыряли праздным любопытством.

Нина переждала гнев, села на диван и зябко укуталась в кофту.

– Думаешь, я раскаиваюсь? – проговорила она спокойнее. Она отрицательно повела головой. – Володя умер. Осталась я и его ребёнок. Ты или твоя сестра не имеете к нам никакого отношения. Узнав правду, ты ведь сразу подумал: молодая стерва окрутила старика. У тебя даже в мыслях не было, что люди могут просто любить друг друга. Потому что с детства он для тебя подлец, который бросил твою мать. А я вызвала тебя лишь только в память о нём! Потом всё получилось само собой! Но ты хоть честно отрёкся от него. А для этой жадной дряни он всегда был чужой. Если бы не необходимость, я бы тебя на пушечный выстрел не подпустила к его могиле. А её бы…

Завьялова по-мужски облокотилась о растопыренные колени и уронила на грудь голову. Она тяжело вздохнула, почти простонала и мелко отрицательно закивала.

– Если бы не она, Володя бы жил! – выдавила она сквозь зубы. – Почему одним всё и, как правило, законченным подлецам, – зло проговорила она, – а другие умирают, не прожив ни одного дня по-людски? А ведь и жена его, и твоя – да, какая она тебе сестра! – ногтя его не стоили! Он обслуживал их всю жизнь! Тратил свой талант на этих пустышек, которые считали, что он обязан им лишь за имя их отца и деда!

Нина вдруг странно посмотрела на меня, всё покачиваясь вперёд-назад. И от её блуждающего взгляда мне стало не по себе.

– А ты знаешь, что такое для меня ночь в этих стенах? – спросила она. – Ты видел старуху Лапшину тогда, после смерти? – Нина улыбнулась так, что волосы зашевелились у меня на голове. – Они снятся мне каждую ночь. Все! И Вера твоя! И Володя! – Она обхватила голову. – А ведь сначала я хотела приручить Володю! – Она снова дико зыркнула на меня. – Когда он в день её смерти ко мне приехал, я так и подумала, что надо лишь подождать! Дря-я-янь! Ой, дря-я-янь!

Затем, когда её тихая истерика закончилась, она рассказала мне об их с моим отцом жизни. Минутами казалось, что она разговаривала с собой – ей нужно было выговориться. По убеждению Нины, «Володю» погубил тесть: если бы, зная всё, он остановил мальчишку, жизнь Володи сложилась иначе. Без тестя он не стал бы тем, кем был, но он бы честно делал своё дело, а не доказывал себе и другим, что может то, что ему не нужно. Но Чаев не хотел дочери такой судьбы и «слепил» ей мужа, каким он его видел.

Я слушал Нину и думал, что одни и те же события мы видим по-разному. Не знаю, права ли Нина, по-женски считая, что мой отец довольствовался бы малым и был бы счастлив, или прав Пашин, утверждая, что Владимир Дмитриевич Орловский исполнял «свой долг перед обществом». Думаю, отец был слишком честолюбив, чтобы прозябать в дыре. Поэтому делал то, что считал важным. А вот что теперь делать мне, я не знал.

В коридоре затопали соседи. За стеной зашёлся плачем грудной ребенок. За окном вовсю шумел день. Нина устало посмотрела на меня.

– Ты думаешь, что можешь осуждать меня? – она ухмыльнулась. – Ведь ты такой, как все! Иначе что тебе тут делать? А эта дрянь получила своё! Наверное, бог все же есть! Ты думаешь, я убила её? Или Саша? – Нина мотнула головой. – Неа! Ты хочешь знать, как всё было? Ну так слушай! – Она подумала вспоминая. – Саша привёз меня на дачу Володи. Я попросила его подождать в машине. Молила её оставить нам хоть что-то. Она не хотела слушать. Разговаривала со мной, как со шлюхой. Затем засобиралась домой. – Нина горько усмехнулась. – Володя не хотел, чтобы меня видели в посёлке или в квартире. Он высаживал меня во дворе, а гулять в лес мы с ним ходили через калитку. Его участок граничит с общим забором посёлка. Вот там мы и ходили, чтобы не мозолить глаза соседям. Оттуда же самый короткий путь к электричке. Я на электричке раза три к Володе ездила, когда у него были дела, и он не мог меня забрать. Там вдоль полотна надо еще немного пройти, – голос Нины осёкся. – Если бы захотела …её, не получилось бы – людей много. А тут никого! Она шла, не оглядываясь. А я, дура, сзади плелась! Надеялась на что-то. А о чём с ней говорить? – Лицо Нины снова стало злым. – Вышли мы из леса. Помню, дятел трещал. Берёзы кругом и кукушка. Володя любил слушать кукушку, если мы по грибы ходили. – Она задумалась. – Может, я бы её избила. Не знаю. Она испугалась, когда я к ней подошла. На насыпи гравий у неё под ногами посыпался. Она как карабкалась с сумкой в руке, так на тот бок и упала. У самых рельсов упала. Знаешь, запасные, их в ряд кладут! – Нина принялась было объяснять. – Такой слабый шлепок был. Когда я к ней наклонилась, у неё уже кровь хлестала. Она сесть хотела, а меня рукой отталкивала. А потом потеряла сознание. – Нина взглянула на окно, словно высматривая в нём прошлое. – Я за Сашей побежала. Когда мы вернулись, крови уже много натекло. Он испугался. Решил, что это я. Веру даже не было видно, пока близко не подойдёшь. Маленькая такая. Не шевелилась. Я заплакала. Саша прогнал меня. Там стояли товарные вагоны. Он сам придумал, как сделать. Потом сказал, что гравием кровь засыпал.

– А письмо? – негромко спросил я. – Тоже случайно упало в почтовый ящик моего города? И Лапшина вдруг умерла сразу после смерти Веры. Совпадение?

Нина отвернулась. На лице её была скука.

– Братан-то твой до того знал про вас с отцом? – спросил я.

– Знал, – Нина кивнула. – Саша просил меня с Володей его свести. Он объединение каких-то несогласных собрал. Что-то типа комсомольцев. Хотел деньги под это выбить.

– Это они, что ли, меня пасли у твоего дома позапрошлой ночью?

Нина нахмурилась и пожала плечами, не понимая, о чём я.

– Не знаю. Саша мне ничего не говорил. Я сказала Володе про Сашу. Володя терпеть не мог кого-то куда-то пристраивать. Сашу в шутку называл Квакин. Это из Тимура и его команды. Он вообще с предубеждением относился к молодёжным движениям. Считал – для того, чтобы отстаивать взгляды, их надо выстрадать. А дети бесятся от безделья. Или их используют взрослые.

– Брат подбил тебя на всё это?

Нина тяжело вздохнула и потёрла веки.

– Как у тебя всё просто! Причем здесь мой брат? Ты видел, как живут все эти честные и неподкупные? А я видела! Каждый день! Твой отец по сравнению с ними – нищий! Так почему им можно, а нам нельзя? Почему их детям всё, а моей дочке ничего? Почему нам совесть, а им остальное!

Она засопела от возмущения и отвернулась.

– Забирай своё и уходи! Только не болтай! Наслушалась я!

– Это всё, чему ты научилась у отца?

Она молчала.

– А ведь я почти поверил, что ты друг. Что ты его любишь!

Она хотела ответить, но возмущенно отвернулась.

– А знаешь, что? Не верю я тебе! Думаю, было так! Когда отец умер, ты решила: не пропадать же добру! За год скуки со стариком ты захотела получить хоть что-то за идею. Другие же имеют! Братец поддержал. Убивать ты Веру действительно не хотела. Тебе нужно было потянуть время. Кто-то из вас приехал ко мне в город и отправил письмо. Но до Веры оно не дошло, иначе она обязательно связалась со мной, прежде чем стала бы что-то делать. Дальше случилось так, как ты рассказала. Назовём это несчастный случай. Вот когда пригодилось твоё письмо! Еще никто не знал о смерти Веры. Тогда ты отстучала мне телеграмму от неё и убедила Лапшину рассказать, будто та видела на письме мою подпись. Бабка не любила Веру и согласилась. Когда муж Веры хватился жены, кто-то из вас, ты или брат, снова смотался в наш город и выяснил, что меня нет. Скорее всего – твой брат. Ты не могла надолго исчезать с работы. Вам повезло. Но тут Лапшина узнала о смерти Веры. Вы заткнули ей рот посулами. Может, старуха много захотела, или вы решили, что избавиться от неё надёжней. Словом, Лапшиной не повезло от знакомства с тобой. Остальное уже не имеет значения.

Нина курила у окна.

– Побежишь рассказывать им? – спросила она.

– Зачем? Братан твой прав – начнут трепать имя отца. А мне с этим именем жить. Только вот родня Веры от тебя не отстанет.

– Ну, значит, так тому и быть! Страшно одному наедине с собой. Когда-нибудь ты поймёшь. Володя понимал! – она затушила сигарету и провела руками по бёдрам. – Когда всё кончиться, уезжай отсюда! Не слушай Пашина. Поверь, я знаю! Твой отец тоже знал. Потому не звал тебя к себе. Ты еще можешь прожить иначе. – Она посмотрела на меня и усмехнулась. – Не уедешь! Всё-таки вы с отцом похожи!

– Почему вы с братом решили, что имеете право на наследство?

Нина пожала плечами.

– Мне так объяснили юристы. Надо лишь доказать, кто отец.

В распахнутое окно уже втекала жара. Из-за крыши выглядывал голубой лоскуток неба, а за домами ворчал огромный город. На душе было тяжело. Хотелось домой.

Я положил ключ от квартиры отца на десертный столик и сказал:

– Развяжи брата. Ключ оставь в домоуправление. У меня – свой!

– В редакцию звонили из приёмной Пашина, – остановила она меня у порога. – Он тебя искал. Хочет, чтобы ты выступил на вечере памяти Владимира Дмитриевича. Если нужно, я дам его телефон.

– У меня есть!

* * *

Пожалуй, всё!

Сразу после смерти отца в желтой прессе его враги пытались было поднять скандал, что, мол, он был связан с теми-то и теми-то, делал то-то и то-то, и всё такое! Ну и что? Время было такое! Компромиссы неизбежны! А эпоха давно сменилась! Никому не интересны ни люди прошлого, ни события, которые ни на что ни влияют – так или иначе, всё повторяется. Одни лишь символы нетленны!

Позже Пашин рассказал мне, будто бы Завьялова исчезла – вышла с работы, а до дома не дошла. Дочь Нины забрала родня. Про её брата друг отца не слышал.

Возможно, кто-то ждал иной развязки: закрученных сюжетных линий, корыстных происков третьих сил, разоблачений и поступков. Но в жизни так не бывает! Нет смысла говорить о нотариальной волоките, о родне Веры – мы с ними договорились. Нет смысла рассказывать о нынешней моей жизни – где-то лучше, где-то хуже, но в целом всё как должно быть у потомка известных родителей. Утонуть не дадут. Если ты поступаешь правильно. Иначе тебя просто вычеркнут и забудут. Мне хочется, чтобы сын это усвоил и не питал иллюзий, если он решит продолжить семейное дело.

Content

СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО
Валерий Осинский

1

2

3

4

5

6

7

8

9

По письмам и рассказам очевидцев (приложение)

1

2

3

4

5

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

По письмам и рассказам очевидцев (приложение)

6

7

8

9

10

11

20

21