Бобылёва Дарья Леонидовна

Сборник произведений

Люди из коробочки

Господин N и Вселенная

С самого рождения господин N, имя которого мы не разглашаем по этическим соображениям, отличался приземленным складом ума. Вероятно, это было наследственное, поскольку во всей его многочисленной, сливавшейся в единую массу семье только отец имел некоторую склонность к мистике, итог которой был печален. Еще в юности бедняга вбил себе в голову, что умрет в 34 года. Проклятые цифры преследовали его всю жизнь, попадались в номерах домов, автомобилей и лотерейных билетов. В итоге Вселенная сдалась перед его твердой убежденностью, и вскоре после своего 34-го дня рождения отец господина N попал под большую машину с суровым выражением бампера. Говорят, на небесах этот казус вызвал переполох — по крайней мере, встретившие покойного у райских врат ангелы долго мялись и перешептывались. Человеку, как известно, не дано знать свою судьбу, но так как вероятность того, что отец господина N куда-то подсмотрел, исключалась, пришлось его впустить. А господин N остался сиротой и приобрел смутный страх перед мистическими озарениями и походами в обувной магазин, поскольку именно по пути туда отец получил ответ Вселенной.

Детство господина N прошло в целом нормально. Он даже имел шансы, повзрослев, стать товарищем N, перед чем тоже испытывал смутный страх, поскольку его отца звали так же. Страх не имел мистической подоплеки, господин N боялся, скорее, того, что его будут сравнивать с покойным родителем. Тот изучал покрытосеменные растения и за свою недолгую жизнь достиг в этом серьезных успехов. Впрочем, в политике что-то не задалось, и звание товарища благополучно прошло мимо. Будущий господин N писал в тетрадках цифры, которые, к счастью, ни с чем не совпадали, буквы и иногда — неприличные слова, на большой перемене ел в буфете сосиски, два раза в неделю носил в школу вонючие кеды для физкультуры, ничего не понимал в химии и временами был бит по голове учебниками. Школа была хорошая. Однажды, правда, в класс будущего господина N хотели перевести хулигана и двоечника, отчисленного из соседней школы, но накануне своей первой встречи с потенциальными жертвами он в драке получил в лоб чем-то тяжелым — вероятно, железной трубой. После этого он несколько месяцев пролежал в больнице, стал заикаться и был отправлен в коррекционное учебное заведение. Будущий господин N резонно опасался совместного обучения с хулиганом и двоечником, поскольку был скромен и пуглив, поэтому известие о том, что угроза миновала, очень его обрадовало. Подробностями он не интересовался, наивно полагая, что вся эта история не имеет к нему никакого отношения.

Как и все, господин N взрослел не постепенно, а некими толчками. Сначала он внезапно обнаружил, что голос стал произвольно перескакивать с дисканта на бас и обратно, потом удлинились и распушились различные части его тела, а потом нескладного, но вполне созревшего господина N потянуло на приключения. Он попробовал курить в туалете. Вскоре после этого директор выставил в туалетах и за пришкольными гаражами дежурных, а курильщиков стал отчислять. Господин N воспринял штрафные санкции с облегчением, поскольку надписи о вреде курения на сигаретных пачках взволновали его до слез. Знакомство с алкоголем прошло более удачно, но потом что-то не задалось уже не в политике, а в экономике, и пиво стало стоить столько, что господин N вновь перешел на воду. На дискотеках он почти не появлялся, так как не умел танцевать, а одноклассники не настолько его любили, чтобы научить хотя бы паре движений. Таким образом, никогда не бывая пьяным и разгоряченным танцами и близостью потных разнополых тел, господин N не участвовал и в драках. Несколько раз молодые люди из соседних подъездов пытались побить его по собственной инициативе, но ноги у господина N были длинными, как у бабушки по материнской линии, и бегал он быстро. Еще не остывшая тяга к приключениям иногда требовала выхода, отчего господин N томился. Однако скука была единственной проблемой, от которой он страдал в опасный подростковый период, принесший его ровесникам много неприятностей, а для некоторых окончившийся совсем прискорбно.

Вообще в жизни господина N было немного сильных потрясений, и одно из них, разумеется, пришлось на юность. Оно было вызвано робким дружелюбием соседки по двору, которую звали Настя — имя настолько распространенное, что скрывать его по этическим соображениям бессмысленно. Настя была настолько же не избалована вниманием противоположного пола, как и сам господин N, поэтому избрала его как наиболее доступный объект. Она стала каждый день с ним здороваться, одолжила учебник для подготовки к экзамену и посоветовала знакомого стоматолога. Ободренный этими знаками внимания, господин N влюбился. Он вновь начал томиться, но уже по другим причинам, а вид Настиного неровного пробора — она была значительно ниже его ростом — вызывал у него длительное замирание в районе желудка. Господин N стал часто задумываться, чрезмерно потеть и несколько раз забывал пообедать. В один прекрасный день, ковыряя вилкой котлету, поджаренную специально для него бабушкой, которая была обеспокоена ухудшением его аппетита, господин N решил пригласить Настю на свидание.

Он старательно причесался, приобрел розу в хрустящей целлофановой упаковке и пришел к парковому фонтану на полчаса раньше назначенного времени. Глядя на толпы гуляющих, он представлял, как заметит среди них Настино коричневое пальто, потом она подойдет ближе, и он различит на нем пуговицы, и наконец расстояние между ними сократится достаточно для того, чтобы он вручил ей розу. Что делать дальше, он не знал, и на него нахлынул с детства знакомый смутный страх. От мысли о том, что ему, возможно, придется поцеловать Настю в сухие губы, у господина N судорожно сжались пальцы на ногах. Потом он представил себе, как при передаче розы у него дрогнет рука, и целлофановый кулек упадет на асфальт, что будет очень неловко. Последним в череде опасений было то, что Настя откажется продолжать их гипотетические отношения. Само слово «отношения» особенно пугало господина N.

Потея и притоптывая правой ногой, господин N около часа стоял у фонтана. Настя на свидание не пришла — ее не отпустила мама, потому что пригласила на этот вечер гостей, бывшую однокурсницу и ее сына, который недавно съездил в Германию и стал там католиком. За этого сына Настя спустя полгода вышла замуж и тоже стала католичкой, а потом они уехали, только не в Германию, а в Польшу.

Говорят, именно эта история привела отца господина N, вынужденного наблюдать за его жизнью, в такое возмущение, что его чуть не выгнали с небес за непристойное поведение. Впрочем, достоверно нам это не известно, так что не будем распространять слухи.

После благополучного избавления от любви господин N, за неимением других вариантов, посвятил все свое время учебе. От скуки он перечитал многие учебники по несколько раз, благодаря чему в его молодой памяти отложились целые абзацы. Это радовало маму господина N и давало ему определенные преимущества, включая возможность поступить в известный университет с длинной аббревиатурой в названии. Перспектива подробного изложения абзацев из учебника перед профессорами, увенчанными заслугами и очками, скрывающими суровый взгляд, настолько взволновала господина N, что он опять стал забывать обедать. Лето в тот год выдалось до треска сухое и жаркое, и за неделю до экзаменов университет с длинной аббревиатурой озарил ночь красивым пожаром, который потом долго показывали в новостях. Господин N воспринимал новости спиной, готовясь в углу гостиной к поступлению в вызывающее меньше волнений учебное заведение.

В этом заведении он получал специализацию, точное назначение которой не было известно никому, включая даму, набиравшую текст для дипломов. Господин N сохранял нейтралитет в отношении алкоголя, табака и девушек, которые могли не прийти на свидание, что было замечено его однокурсницей, одаренной практической сметкой, грудью и толстой косой. Однокурсница многозначительно смотрела на него на лекциях и обсуждала с подругами, а затем взяла в оборот. Господин N пришел в такое замешательство, что немедленно женился на ней. На свадьбе он обнаружил, что ее крупная грудь, запакованная в белоснежную ткань и слегка обсыпанная веснушками, в целом ему симпатична, и успокоился. Господин N даже изменил своей многолетней привычке и выпил шампанского, которое вызвало у него приступ икоты и неожиданный прилив храбрости. А единственный гость, общение с которым в этом состоянии могло бы привести к конфликту, всю свадьбу простоял в пробке, вызванной столкновением трамвая с цементовозом.

Начало брачной жизни господина N, традиционно окруженное коробками с сервизами на 12 персон и новым постельным бельем с цветами и лебедями, омрачил только спор с супругой относительно «медовой» поездки. Супруга предложила на выбор две южные страны, но скромной и пугливой душе господина N были чужды густонаселенные пляжи и активные подкопченые аборигены, о которых он получил некоторое представление из телевизора. Несколько ночей господин N провел в отлучении от солидного тела жены и опасениях, что террористы украдут у него кошелек или продадут фальшивое золото. Затем две южные страны начали между собой небольшую темпераментную войну, а господин N с супругой поехали в белый загородный пансионат с обильной пресноватой пищей и липовой аллеей, навевавшей смутные воспоминания о классике.

Потеря девственности и юности привела господина N в состояние полной душевной гармонии. Стареющая и переживающая мама через сложную цепочку знакомых устроила его на работу в небольшой кабинет, полный бумажек и горшков с растением «тещин язык». Работа отличалась стабильностью и возможностью сослаться на плохое самочувствие, если утром нежелание покидать безопасную квартиру становилось особенно сильным. В квартире сделали ремонт, и старые цветы и вертикальные полосы на обоях сменились новыми. Супруга фанатично варила супы и каши, а по вечерам, как в юности, обсуждала господина N с подругами. Господин N процветал. Он даже чуть не приобрел машину скромной расцветки, хотя транспорт смущал его из-за трагических и полностью ложных воспоминаний детства. Воры, перепутавшие его жилище с сияющими апартаментами соседей по лестничной клетке, избавили господина N от денег на машину, видеооборудования и дедушкиных золотых запонок, а его супругу — от свежепойманной шубы.

Нельзя сказать, чтобы друзья господина N до хрипоты спорили о том, чем объяснить многочисленные совпадения, уберегавшие господина N от крупных и мелких житейских встрясок, — удивительным невезением или, напротив, везением. Его друзьями могли считаться лишь два человека, их место проживания вынуждало поддерживать школьные связи. Они были не способны спорить до хрипоты и никаких совпадений не замечали, поскольку жизнь господина N не была настолько интересна, чтобы следить за ней, не отрываясь. Не замечала совпадений и мать господина N, поглощенная любовью к его длинным ресницам и родственному запаху. Между тем, самолеты, в которых господин N мог бы, но боялся полететь, падали, важные люди, знакомство с которыми могло бы привести его к новой заменчивой должности, заболевали и переезжали, и даже тренажерный зал, в который он мог бы пойти, но боялся перенапрячься, в один прекрасный день закрылся из-за финансовых неурядиц.

Опасность подкралась к господину N со стороны супруги. Бессознательное утомление прожитыми годами, некоторое время копошившееся у нее внутри, привело ее к мысли об обзаведении ребенком, который бы копошился снаружи. Господин N пришел в смятение. Из телевизора и наблюдений за жизнью во дворе он знал, что дети — это хлопотно, шумно и опасно. Сначала его будет волновать, успешно ли разродится набухающая супруга. Потом он будет по ночам вскакивать в холодном поту на страшные крики и тихий скрипящий кашель. В детском саду бесплотного пока отпрыска поджидают агрессивные воспитательницы, болезни и, возможно, даже обвал ветхого потолка — телевизор часто докладывал спине господина N о подобных историях, демонстрируя синяки, плач и оторванные детские ноги. Дальнейшая жизнь господина N-младшего разветвлялась лабиринтом роковых случайностей и опасностей, от которых не могли уберечь даже родные стены с цветами и вертикальными полосами.

Смятение сменилось безмолвным отчаянием. Господин N оставлял на полированных поверхностях мокрые отпечатки ладоней, плохо понимал содержание газет и искал утешение в шуршащих бумажках на работе. Искать утешения в супруге, давшей волю своему организму, было теперь опасно. Однако супруга, взяв господина N однажды в оборот, с тех пор не отпускала его, следя, чтобы каждое его движение совпадало с планом, набросанным еще в аудиториях института. Чтобы убедиться, что он не увильнет, она отправила его на обследование интимного характера. Господин N покорно приготовил приличные трусы, поскребся в ванной колючей мочалкой и лег спать, чтобы на следующее утро отправиться к одному из заведующих размножением.

И вот тут нервы покойного родителя господина N сдали. Последней каплей послужило то, что возраст господина N как раз совпадал с цифрой, на которой была основана его нумерологическая одержимость. Презрев все небесные законы и образно пообещав вздрючить сына, он тайно покинул рай и явился господину N во сне. Создав соответствующую атмосферу в виде грозы за приоткрытым окном, трепещущих занавесок и отсутствия верхнего света, отец господина N уселся на стул и несколько раз тяжело вздохнул, привлекая к себе внимание.

— Сын мой, — замогильным голосом начал он. — Не кажется ли тебе странным, что в нашем районе не осталось ни одного обувного магазина?

Господин N с облегчением выдохнул, заметив в высказывании тени отца характерное для сна отсутствие логики. Он решил, что это прочитанный некогда томик Шекспира спустя годы вырвался на свободу, и стал ждать, когда видение отца сменится чем-нибудь более приятным.

— Сын мой, — стараясь сохранить замогильный тон, продолжал отец господина N. — Если тебе не жаль гибнущих на войне темпераментных жителей южных стран, может, ты пожалеешь хотя бы моего будущего внука?

И, не сдержавшись, отец господина N вскочил со стула, хищно спикировал на кровать сына и посвятил его в главную нумерологическую тайну, открытую им уже по прибытии на небеса. Суммы чисел в дате рождения господина N, номере его медицинской карточки, телефона, школы, дома, в котором он жил, паспорта и всех автобусов в районе, а также многочисленные совпадения размеров одежды, обуви и имен окружающих неопровержимо свидетельствовали об одном: господин N управляет Вселенной. И все эти тридцать лет его отец, сидя в раю, проводил вычисления и мучился от стыда за своего пугливого и скромного сына, использовавшего свои феноменальные возможности исключительно для избавления от всего волнительного. Отец господина N был уверен, что сам бы он на его месте развернулся, отменил войны и вылечил человечество от рака и заболеваний, передающихся половым путем. Но, увы, в отношении него Вселенная ограничилась большой машиной с суровым бампером, посланной в мистически удачный момент.

— И что же мне делать? — почтительно выслушав родителя, спросил господин N.

— Захоти! — взревел родитель. — Захоти свернуть горы, прославиться, объездить мир, получить прекраснейших женщин и внимание прессы!

Господин N на мгновение задумался. И затем впервые за 34 года решительность исказила черты его лица.

— Но папа, — сказал он. — Так мне гораздо спокойней.

Призрак потерял дар речи, в гневе достал из серванта несколько хрустальных бокалов, разбил их об стену, выругался страшным голосом и вернулся в рай, предварительно стерев из небольшой памяти своего сына все, что успел наговорить, поскольку знать свою судьбу, как известно, неприлично. На небесах ему сделали выговор и строжайше запретили впредь заниматься поисками совпадений в числах, чему он с радостью подчинился.

А господин N, проснувшись, помнил лишь, что ему приснилось что-то неприятное и пугающее. На протяжении всей дальнейшей жизни сны ему больше не снились — ни цветные, ни черно-белые, в существование которых упорно верят некоторые люди. Житейские треволнения и впредь обходили его стороной, падая на голову кому-то еще, и даже жена, мучимая отсутствием детей, ушла от него к другому. По прихоти господина N, о которой он так никогда и не узнал, этим другим оказался водитель того самого цементовоза, врезавшегося в трамвай. Водитель любил рассказывать об этой аварии до самой старости, умалчивая о том, что в момент столкновения от страха и неожиданности чуть не откусил себе язык.

Мыслительница М и неопределенность

Имя мыслительницы М мы не называем потому, что оно нам неизвестно. Плод мысли не имеет имени, а ряд вполне определенных обстоятельств привел к тому, что до нас дошли только результаты столкновений и пересечений слов и образов, которые она с бильярдной ловкостью перекатывала в своей пушистой на висках голове. Автора результаты потеряли по дороге, о чем будет рассказано позже.

Мыслительница М появилась на свет с цепким умом и неудачной половой принадлежностью. Это сочетание не дало ей добиться в чем-либо абстрактных высот, упоминаемых в биографиях. Цепкий ум хватал любое событие или явление, приблизившееся к пушистой голове мыслительницы М, и долго вертел его, мял и подбрасывал, прежде чем позволить утвердиться в себе окончательно. Сначала он охватил мамину синеватую грудь, пеленки с уточками, решетчатую загородку кроватки, не допускавшую соприкосновения мыслительницы М с крупными досками паркета, потом, постепенно, всю комнату и расплывчатого папу, иногда возникавшего в дверях. Из-за необходимости ощупывать умом каждый предмет мыслительница М была несколько заторможенным ребенком, а позже ее стали называть вдумчивой и серьезной. Она напряженно вдумывалась во все, что возникало на ее жизненном пути, и, вытянувшись из розового овала с короткими конечностями в небольшую женщину, пришла к неутешительному выводу.

Мыслительница М поняла, что приступила к жизни неподготовленной. Стоило ей достаточно хорошо вдуматься во что-нибудь, как оно уже оказывалось в прошлом. Люди вокруг брали и выбрасывали жизненные предметы спонтанно, не ощупывая их умом и часто ошибаясь с выбором. Мыслительница М ошибок почти не допускала, внимательно изучая все варианты, но неизменно опаздывала, отставала и хмурила высокий художественный лоб, вновь оказавшись в рядах младшего поколения, в то время как ее собственное бездумно прыгало в следующий этап. Спохватиться и прыгнуть с громким кудахтаньем опоздавшего вслед за ними мыслительница М не могла. Главным ее страхом, помимо мохнатых бабочек и крупных собак, была неопределенность. Мыслительница М не знала, что Вселенной на самом деле управляет господин N — ангелы скрывали этот факт ото всех, чтобы сохранить видимость хаоса. Поэтому жизнь казалась ей похожей на табло вечной игры «Поле чудес» с загаданным словом «метоксихлордиэтиламинометилбутиламиноакридин», где открытые буквы «х» и «э» были тем, что успел ощупать и определить ее ум, а за темными квадратами ждала пугающая неопределенность.

Унять цепкость своего ума и принять невдумчивую жизнь с неправильно выбранными одеждой, профессией, печеньем к чаю, людьми и курсами лечения мыслительница М при всем желании не могла. Постоянное ощущение неопределенности сделало бы ее нервной, а ум, который никогда не подвластен человеку полностью, напал бы на нее саму. Мыслительница М много думала, в частности, о том, что следует открыть школу для нерожденных детей, где бы их готовили к жизни. Но, к сожалению, предложений в этот период времени ангелы не принимали.

Плоды размышлений имеют свойство растворяться под натиском новых мыслей или куда-то закатываться, как хранящиеся в пакете поздние яблоки, которых сначала всегда бывает больше. Мыслительница М пробовала сочинять рассказы и стихи, чтобы вплести в них свои выводы. Но герои и рифмы путались под ногами, требуя внимания, а цепкий ум подсказывал, что текст хорошо держится только в том месте, куда впечатана мысль, а по краям расползается. Тогда она решила просто записывать выводы и умозаключения, не снабжая их занимательным фоном. Он был нужен только для того, чтобы утешить не умеющего так глубоко вдумываться читателя и избавить его от комплекса неполноценности, а единственным читателем, которому предназначались записи, была сама мыслительница М. В процессе учебы она писала в толстых клетчатых тетрадях, предпочитая холодные тона обложек, а затем в жизнь человечества вторгся компьютер. К радости и удобству мыслительницы М, он становился все меньше и меньше, сжавшись в конце концов до микроскопического карманного животного. Мыслительница М всегда носила его с собой, а по ночам клала на прикроватную тумбочку — на случай, если плод размышлений созреет во сне.

Постоянная мыслительная деятельность не помешала нашей героине, пусть и с некоторым опозданием, обзавестись покладистым супругом. Он слегка пах мужчиной, ходил на работу, менял лампочки, ругался с компьютером и был беспомощен в выборе одежды. Мыслительница М выбрала его по зрелому размышлению, хотя это был довольно легкий выбор между наличием этого мужа и отсутствием любого. Супруг миролюбиво понижал голос, разговаривая со своей небольшой женой, и считал ее пушистую на висках голову и привычку долго рассуждать, выжевывая предмет разговора до полной потери вкуса, трогательными. Иногда он приносил домой знаки особого внимания к мыслительнице М, но так как он был человеком невдумчивым, его выбор обычно оказывался неверным и долго пылился на полке.

Когда мыслительница М однажды утром обнаружила убедительное доказательство своей фертильности, она не отправилась к врачу с целью вернуть себя в прежнее состояние, поскольку несколько лет назад пришла к выводу, что совету плодиться и размножаться действительно стоит следовать. Исследуя свои ощущения при контакте с супругом, котятами и родителями, она заключила, что симпатия притупляет страх смерти, и чем она сильнее и ближе к понятию «любовь», тем заметнее эффект. Таким образом, наличие потомства при условии, что оно будет хорошо себя вести, гарантировало мыслительнице М несколько бесстрашных лет.

Однако мыслительница М не стала сразу же звонить маме, как обычно поступают ее коллеги по физическому состоянию. Сохранив в себе ощущение первооткрывателя, она приступила к реализации блестящей идеи, пришедшей к ней год назад, ночью, когда супруг прижимался к ее правому боку и ворковал.

Вынув из-под мягкой подушки микроскопический компьютер, она включила его и твердой рукой с короткими красными пальчиками напечатала:

«Дорогая дочь! Сегодня я обнаружила, что мы случайно начали твою жизнь. Исходя из собственного опыта, я считаю, что обязана подготовить тебя к ней. Пока ты созреваешь, я определю за тебя явления, из которых состоит жизнь, и, таким образом, ты сможешь использовать ее максимально эффективно. Возможно, ты сначала сочтешь это проявлением деспотизма и родительского гнета, но о том, что такое деспотизм и родительский гнет, я расскажу тебе позже».

Мыслительница М решила победить пугающую неопределенность для одного человека — победить ее для всех возможным не представлялось, потому что, в отличие от господина N, мыслительница М не была всемогущей. Вместо того, чтобы сосредоточиться на подготовке крошечных тряпочек и капризах, она сосредоточилась на определении жизненных явлений для своей дочери. Сидя в очереди к врачу, среди круглых женщин, пахнущих тестами на беременность, мыслительница М торопливо набирала текст:

«Жизнь — это шар для хомячков. Хомячки — маленькие несущественные создания, которых иногда сажают в шар. Нас тоже посадили в шар, но он гораздо больше, и стенки у него упругие, как мой живот сейчас. Мы отталкиваемся от стенок и летаем внутри шара, пока в конце концов не пробьем его и не улетим неизвестно куда. Об этой неизвестности я, к сожалению, пока ничего тебе сказать не могу. Но я точно знаю: если жизнь — это огромный шар для хомячков, то каждый его участок можно пролететь несколько раз, и ничто не теряется навсегда. Что касается линейного восприятия жизни, то это одна из страшных ошибок человечества, которые…»

К сожалению, мы располагаем лишь некоторыми обрывочными записями мыслительницы М, но и по ним можно судить о том, как тяжело и продуктивно ворочались мысли в ее пушистой голове. Снаружи казалось, что она поглощена наблюдением за процессами, происходившими несколько ниже. Ее поведение не выглядело странным для родственников и супруга, который стал еще миролюбивее. Единственным капризом, который позволила себе мыслительница М, был полный отказ от общения с коллегами по положению — она опасалась, что их образ мыслей, увековеченный противоположным полом в анекдотах, может оказаться заразным. Мыслительница М ела фрукты, гуляла на свежем воздухе, с отсутствующим видом проходила осмотры и уделяла микроскопическому компьютеру значительно больше внимания, чем покорному супругу. Каждый вечер, убедившись, что супруг находится по другую сторону двери и занят там своей жизнью, мыслительница М, стесняясь и глядя себе в район пупка, быстро зачитывала написанное за день.

«Нельзя сказать, чтобы я верила в умственные способности эмбриона, — сочла нужным объяснить она в своем пособии по определенности. — Однако я не могу не воспользоваться вероятностью их наличия. Некоторые дают эмбрионам слушать музыку. Музыка — это…»

В течение нескольких месяцев мыслительнице М казалось, что неопределенность терпит поражения по всем фронтам. Она была почти уверена, что ее дочери не придется жить с опозданием, ощупывая унаследованным цепким умом темный окружающий мир. Мыслительница М определила для нее все крупные вещи, с которыми была знакома. У нее болела правая рука и немного слезились глаза, но последнее, возможно, было от апельсинов, которыми ее кормил супруг, сменивший мужской запах на цитрусовый.

«Любовь — вещь, придуманная для того, чтобы человек не так часто пугался смерти, — записывала мыслительница М. — Человек, которому чужой шар для хомячков кажется ценнее своего, счастлив, потому что избавлен от страха. Об этом написано много книг. Книги — это стопки бумаги, скрепленные обложкой и содержащие определенную последовательность слов. Чем больше выдержка слов, тем больше вероятность, что они составлены в правильной последовательности».

Переведя в спокойные и взвешенные слова счастье, покой, удовольствие, горе, одиночество и другие явления, расплывчатость которых некогда причинила ей немало неудобств, округлая мыслительница М однажды ночью покрылась мурашками и небольшим количеством пота. На поверхности мыслительной смеси, кухонно бурлившей под ее художественным лбом, вдруг блеснуло осознание, что она дала созревающей дочери описания, но забыла про инструкции. К обретению тех или иных жизненных предметов вела различной длины последовательность действий, и, не зная ее, будущая дочь была обречена копаться в неопределенности. Действий было значительно больше, чем явлений, они зависели от конкретных ситуаций, и, оценив масштабы своего промаха, мыслительница М ощутила подергивание в правом глазу.

«Сейчас я расскажу тебе, как надо вести себя в жизни, — быстро печатала мыслительница М, сидя на одиноко сияющей в ночи кухне и поджимая под себя холодные ноги. — Пролетая каждый участок шара, нужно выполнить некоторые действия, чтобы получить приятные воспоминани, или, возможно, счастье. Первым участком будет детство. В нем следует любить конфеты и мороженое, которые приятнее есть перед обедом, ходить после дождя в резиновых сапогах по лужам, мечтать перед сном как минимум 40 минут, собирать улиток и гусениц, разглядывать узоры на обоях, чтобы запомнить их…»

Пытаясь объять необъятное, мыслительница М несколько раз принималась плакать и утешалась фруктами. Каждый раз за едой она вспоминала новые необходимые действия, и фрукт, поврежденный укусами, оставался истекать соком на кухонном столе. К утру мыслительница М решила, что ограничится инструкциями к детству, а описания дальнейшей жизни сделает потом, в процессе формирования дочери уже вне ее живота. Она заранее разграничила время, определив, что утром будет читать потомку старые записи, а вечером отпечатывать итоги более поздних размышлений. Умиротворившись, она заснула, положив голову на стол среди недоеденных фруктов.

Это стало первым событием, серьезно поколебавшим спокойствие супруга мыслительницы М. Его скромный твердый ум начал старательно сопоставлять хроническую вдумчивость жены, ее верность микроскопическому компьютеру и погруженность в себя. Из себя мыслительница М выныривала обычно встревоженной, уходила на кухню, и оттуда доносилось характерное щелканье. Супруг поделился симптомами со старшим поколением и Интернетом, но они успокоили его историями о заполненных потомством женщинах, которые все отведенные месяцы спали на ковре, съели всю соду в доме или читали исключительно Вальтера Скотта. Подумав, супруг заменил апельсины более представительными грейпфрутами, стал чаще выгуливать мыслительницу М по дорожке вокруг дома и благодаря этому подружился с одним собаководом, который одолжил ему дрель. С помощью дрели супруг мыслительницы М начал придавать квартире вид семейного гнезда, в котором имеется птенец. Он надеялся таким образом порадовать округлую жену, но она не оценила его усилий. Торопливо срывая плоды размышлений, которые теперь казались ей грейпфрутами, мыслительница М писала заметки о том, как переносить справедливый родительский гнев или стыд от учительского выговора, почему необходимы тайники с фантиками и зачем общаться с тихими сверстниками, которые кажутся неинтересными, но могут оказаться равными по цепкости ума. О более крупных и значительных вещах она также старалась не забывать, хотя чувствовала, что мысли текут все более расслабленно, а для того, чтобы насмешить серьезную мыслительницу М, теперь было достаточно названия южноамериканского озера Титикака.

«Детство — единственный участок, на котором время можно тратить, не опасаясь последующего сожаления. Используй эту возможность максимально и старайся потратить как можно больше времени. Компьютерные игры могут сделать дальнейшую жизнь, а также обязательные мечтания перед сном, слишком скучными. Поэтому лучше играть в куклы, смотреть телевизор, читать любую подвернувшуюся книгу и, что самое главное, обращать внимание на ненужные мелочи и запоминать их».

Фраза о мелочах долго не покидала голову мыслительницы М, хитро переливаясь и ожидая обдумывания. Мыслительница М даже занялась вязанием маленькой кривой шапочки, потому что рукоделие давало правильное направление не только ее красноватым пальцам, но и мыслям. Шапочка набирала ряды, умиляя мыслительницу М и ее супруга. Старшее поколение, заметив похвальную наклонность, одарило мыслительницу М шуршащим пакетом с разноцветными клубками. Принимая подарок, мыслительница М долго смотрела на клубки, чувствуя, что вот-вот поймет нечто огорчительное.

Жизнь предстала перед мыслительницей М состоящей не только из явлений, событий и действий, но еще и из конкретных, осязаемых предметов — клубков, шапочек, грейпфрутов, чашек, деревьев, компьютеров, домов, ночных бабочек, утюгов, ватных палочек и катышков пыли под кроватью. Мыслительница М уделила в своих записях внимание только крошечной части этих предметов, да и то в основном используя их в качестве примеров и иллюстраций. В то же время без четких описаний и инструкций жизнь в окружении неопределенных вещей становилась сложной и даже опасной, особенно на участке детства, на пояснения к которому мыслительница М потратила все последнее время.

Она не успела достаточно глубоко вдуматься во все это. Мысль о неопределенном горячем утюге привела мыслительницу М в такой ужас, что она упала в литературно необходимый обморок.

Старшее поколение и совершенно потерявший спокойствие супруг доставили мыслительницу М в соответствующее учреждение. Уже по пути туда, под хрустальное позвякивание в ушах мыслительница М быстро записывала в микроскопический компьютер, без которого она отказывалась покидать семейное гнездо, сведения обо всех предметах, на которые падал взгляд. Первый предмет не подходил под эту категорию, поскольку это был утюг, редко встречающийся в транспорте.

«В чашку наливают жидкости, часто горячие, поэтому ее не следует брать в руки, не изучив содержимое, — записала мыслительница М, увидев вывеску кофейни. — Чашка со свежим чаем может доставить большое удовольствие, если его сначала понюхать и пить не спеша. Избегай чашек с отбитыми ручками или треснувшим краем, чтобы не обжечься и не порезаться. Ожоги, порезы и простуды сделают тебя объектом пристального внимания родителей, что может быть противно чувству детской независимости».

Профессионально пахнущий врач выразил неудовольствие тем, что мыслительница М продолжает вести записи во время осмотра.

— Но я должна рассказать своей будущей дочери о свойствах цветка, — возразила она.

Врач длинно засмеялся и продемонстрировал на экране аппарата УЗИ непонятные, но неопровержимые доказательства того, что зреющая дочь мыслительницы М является мальчиком.

Месть неопределенности, которая не пыталась сопротивляться натиску мыслительницы М, а просто затаилась, ожидая, когда сработает ее план, была, безусловно, страшна. Жизнь человека мужского пола требовала других инструкций и, что самое главное, во многом была непонятна мыслительнице М. Она совершенно зря оберегала свой цепкий ум как главное оружие в борьбе с неопределенностью — он был ослаблен с самого начала, и это проявилось в том, что мыслительница М спонтанно и необдуманно определила потомство как дочь. Из последних сил вдумавшись в создавшееся положение, мыслительница М отказалась от идеи в спешке переработать свои записи, которые эмбрион вдобавок мог уже запомнить, что гарантировало ему в будущем модные проблемы. Она признала поражение и позволила себе рассеянно думать глупости, которые давно и настойчиво требовали своего законного места в ее пушистой голове.

Микроскопический компьютер с потерявшими актуальность записями мыслительница М забыла в транспорте. Там его нашел приезжий из южной республики, который читал на русском языке медленно и неправильно понимал многие слова. Впрочем, записи мыслительницы М он даже не открыл. Перед тем, как продать микроскопический компьютер другому приезжему, он научился играть на нем в так называемые «Пузырьки», что позволило ему с удовольствием потратить некоторое количество времени, не использованного в детстве.

«Октябрь» 2010, № 12

Проснувшийся К и будущее

Белое, скрипучее утро было безлюдным. На снегу, среди свежих кратеров от взрывов и бесформенных осколков, попадались разноцветные лоскутки, как будто вчера здесь терзали огромного клоуна. Чернела копоть, миниатюрные пусковые установки смотрели в утомленное небо, сугробы были покрыты яркой сыпью конфетти.

Обходя многочисленные мелкие препятствия, по обессиленному городу шел проснувшийся К. Он слегка опух от недавнего употребления большого количества алкоголя, и его дрожащее после праздничных испытаний тело согревала обширная куртка, принадлежащая его двоюродному брату, который в данный момент бессвязно бормотал во сне на раскладушке. Проснувшийся старался сдерживать икоту, и борьба с ее гласной составляющей была успешной, но тихий звук «к… к… к…» все равно вырывался из его рта вместе с клочками пара.

Проснувшийся К приблизился к центру детской площадки, который кто-то из ныне спящих обозначил забитой снегом бутылкой. Утопив подошвы ботинок в снегу и придав своему телу максимально устойчивое положение, проснувшийся К взглянул прямо в небо, которое нетрезво закачалось.

— Ну? — требовательно воззвал проснувшийся К.

Ангелы невольно обернулись, поскольку решили, что он обращается к ним. Некоторые вынули блокноты, готовясь записать просьбу.

Остановившееся наконец небо не откликалось и вызывало у проснувшегося К обильное слезотечение.

— Ну? — еще раз произнес он, щурясь и напряженно всматриваясь во что-то очень далекое.

Серые облачка частично прикрывали детскую голубизну небес. Ниже перемещались черные галочки птиц. Проснувшийся К раскинул руки в стороны, зарычал, как охраняющая кость собака, и побрел дальше. От яркого света зрение его временно ухудшилось, и он столкнулся с детской горкой.

Ангелы пришли в легкое недоумение и продолжили следить за проснувшимся К. Этому решению способствовало и то, что у них наступил единственный в году почти-выходной, когда за большинством подопечных присматривать было не нужно: они мирно спали и прибывали на небеса реже обычного.

Проснувшийся К прошел мимо жилого дома, рассеянно глядевшего на него пустыми окнами. За некоторыми переливались невыключенные гирлянды, грозившие пожаром. Из подвальных окошек выглядывали крысы. Напуганные ночным грохотом, они пребывали в сомнениях относительно безопасности передвижения по открытому пространству.

Проснувшийся К бессознательно шевелил покрасневшими от холода пальцами рук, а взгляд его растерянно обшаривал окрестности. Посовещавшись, ангелы пришли к выводу, что проснувшийся что-то ищет. Возможно, в суматохе праздничной ночи он лишился собаки, шарфа или супруги, решили они.

Проснувшийся К между тем издал радостный возглас. Он добрался до входа в метрополитен, возле которого наблюдалось скопление магазинов. Миновав спящие ларьки и украшенную пугающе большими разноцветными шарами елку, проснувшийся подошел к витрине магазина электроники. Сейчас витрина была мертва, и за ней лишь угадывались контуры полок с товарами. На самой витрине были представлены тонкие листы телевизоров, аудиотехника, хищные кухонные измельчители, небольшие аппараты, с помощью которых женщины удаляли ненужные волосы и придавали желаемую форму нужным. Все это не заинтересовало проснувшегося К. Он приник к стеклу там, где тускло поблескивали экраны компьютеров.

— Ну? — ударив по витрине холодными ладонями, снова воскликнул он. Стекло заволновалось, и пробежавшие по экранам малозаметные блики заставили проснувшегося К замереть в робкой надежде.

— Ну? — шепнул он.

Однако выключенные компьютеры молчали, покорно ожидая своих пользователей. Лицо проснувшегося К горестно исказилось. Он еще раз ударил витрину, но не так сильно, чтобы повредить стекло или разбудить сигнализацию, и продолжил свой путь.

Подул ветер, разнося по поверхности снега обрывки разноцветной бумаги и блестящие серебряные нити. По мусоропроводу одного из домов с грохотом скатились бутылки, спугнув серовато-желтую собаку, дремавшую на крыльце подъезда, у щели, из которой тянуло теплом. Собака на всякий случай повиляла хвостом, немного размяла мышцы лап и пошла в точно известном ей направлении. Как и всем собакам, ей было лишь неизвестно, куда это направление приведет. По дороге собака обнаружила в снегу почти целый бутерброд с сырокопченой колбасой, придавший животному бодрости духа и сил. Облизываясь, собака направилась дальше, вышла за пределы двора, немного прогулялась по улице и попала в поле зрения проснувшегося К. Повторно издав радостный возглас, проснувшийся К быстро зашагал ей навстречу. Ангелы тоже обрадовались, решив, что он, видимо, нашел пропажу.

Собака была несколько смущена вниманием со стороны проснувшегося К, но ее хвост продолжал интенсивно двигаться. Когда проснувшийся приблизился вплотную и попытался ухватить собаку за морду, животное взвизгнуло и попятилось, но не стало уходить далеко.

— Ну?

Собака молчала, сохраняя надежду, что у проснувшегося К в карманах имеется колбаса. Проснувшийся наклонился к ней и шепотом спросил:

— Эволюционировала?

Собака преданно и просительно заглянула в опухшие человечьи глаза.

— Ы-ы-ы… — свирепо закряхтел проснувшийся К и направил раскрытые ладони в сторону животного. Закрыв глаза, он представил, как невидимая сила отбрасывает собаку в сторону зеленого мусорного бака, находившегося на некотором расстоянии от места событий.

Проснувшийся К открыл глаза. Собака стояла рядом и виляла хвостом, продолжая надеяться на колбасу.

В отчаянии проснувшийся К заскулил. Почувствовав к нему видовую симпатию, животное лизнуло его руку, уже совершенно бескорыстно. Проснувшийся К не заметил этого — частично из-за холодовой анестезии, частично из-за того, что был погружен в воспоминания. Переливающиеся огнями летающие тарелки зависали над населенными пунктами, новые витки эволюции осыпали все живое дарами, как рог изобилия, холодная логика машин восставала против сомнительной человеческой, одетые в броню герои защищали руины городов, ядерная зима сулила ядерную весну и новую эру…

И тут из подворотни показалась темная человеческая фигура. Неуверенными шагами она брела к мусорному баку, неся распухший полиэтиленовый пакет. Проснувшийся К направился было навстречу, и фигура приветственно замахала рукой, как обычно в это утро, когда все бодрствующие ощущают некую общность. Но потом проснувшийся К остановился и опять закрыл глаза. От внутреннего напряжения он покраснел и слегка затрясся. Второй проснувшийся продолжал свой путь к месту сброса отходов. Проснувшийся К открыл глаза и сделал несколько шагов вперед, после чего повторил всю процедуру. Затем снова немного прошел вперед. Фигура с пакетом была несколько озадачена его поведением, но в целом настроена благостно. Не ощущая никаких опасений, она приближалась к мусорному баку. Как раз возле него оба проснувшихся встретились.

— Ну? — молитвенно сложив руки, спросил проснувшийся К. — Ничего?

Второй проснувшийся поздравил его с прошедшим праздником и сообщил, что в целом ничего, а после пива будет совсем хорошо.

На глазах у проснувшегося К выступили слезы. Дрожащим голосом он пробормотал ответное поздравление и отошел от бака. Он брел по снегу, все еще шевеля красными пальцами, и что-то бормотал, а в голове его роились космические корабли, и гигантские роботы, и первые представители инопланетной цивилизации, и отважные первопроходцы Вселенной. Все они внезапно исчезли, когда голова проснувшегося К пришла в соприкосновение с частью уже знакомой ему детской горки. Очевидно, неожиданный удар расстроил проснувшегося К окончательно.

— Ну?! — завопил он, вновь обращаясь к небу. — Как же так?! Будущее! Будущее ведь!..

Ангелы растерянно переглянулись. Проснувшийся К достал что-то из кармана и погрозил ангелам этим предметом. Это был мобильный телефон.

— Цифры! — снова закричал проснувшийся К, тыча пальцем в дату на экране. — Цифры-то какие! Где будущее?!

Экран показывал, что наступил первый день 2011 года от Рождества Христова по григорианскому календарю.

— Бу-ду-ще-е-е!.. — страшным голосом завопил проснувшийся К и приготовился некрасиво заплакать, как это умеют делать не совсем трезвые мужчины.

Среди ангелов возник спор. Некоторые, проникшись жалостью к искателю будущего, хотели спуститься к нему и объяснить условность дат, а также немного поговорить о футурологии. Другие их отговаривали, ссылаясь на то, что проснувшийся явно склонен впадать в крайности, и беседа с ангелами может плохо сказаться на его душевном состоянии. Была даже небольшая группа особо добросердечных, согласных изобразить для проснувшегося К инопланетян. Но в итоге в споре победили благоразумные ангелы, призывавшие сохранять нейтралитет.

И проснувшийся К, усилием воли все-таки сдержав слезы, выругался в небо и ушел вдаль, унося с собой свое горе, имя и биографию.

Девица Т и иллюзорность

Имя девицы Т мы не разглашаем потому, что под ним ее не знал практически никто, кроме незаметных родителей и женщин, заведующих документами. Эта последовательность букв стала первым предметом, который с бульканьем растворился в иллюзорности. Девица Т сбрасывала их с себя, как балласт с гибнущего воздушного шара, и имела на это уважительную причину. Ее корни канонически скрывались в той эпохе, когда девица Т носила бантик на немногочисленных волосах и плохо владела речевым аппаратом. Уже тогда сознание девицы Т имело удручающую способность вычленять из окружающей действительности любые слова и события, которые были чем-нибудь неприятны. В то время, как ее ровесники расчесывали велосипедные ссадины, девица Т расчесывала воспоминания о том, как неделю назад круглый фланелевый папа рассеянно отругал ее за съеденную до обеда конфету. Родители одевали ее по сезону, регулярно кормили и водили одно время к логопеду, чтобы облагородить издаваемые юной девицей Т звуки. Поэтому изначально отпечатков неприятного внешнего воздействия на ее маленькой душе было немного, они были неглубоки и скорее забавны, как следы ветряной оспы.

Первую глубокую вмятину бисквитное сознание девицы Т получило от родственницы в шерстяных колготках, приехавшей из деревни за впечатлениями большого города. Утомительный метрополитен, необходимость запечатлевать себя на фоне различных вариантов городского пейзажа и мысли о расходах усилили природное простодушие женщины. И однажды вечером, не придавая значения тому, что девица Т проводила в той же комнате поздний смотр кукол, родственница поделилась с телефонной трубкой недавно придуманной характеристикой тихого ребенка.

— Шлепеночка, — сказала она. — Ни души, ни рожи.

Девице Т потребовалось несколько дней, чтобы интуитивно постичь значение диалектного слова, соотнести его с остальными и, наконец, обидеться. Родственница в шерстяных колготках к этому времени уже покинула большой город, увезя с собой гремящие сувениры, фотографический материал и полное незнание своей судьбоносной роли. Опаленная обидой девица Т утратила здоровый сон, аппетит и даже привычную для глаз родителей расцветку, став равномерно сероватой. Она подолгу гуляла во дворе, рассматривая пока еще очень близкую к ней землю, из которой росли пивные крышки и одуванчики. Фланелевый папа и пахнущая лаком для волос мама уже строили планы относительно раннеутреннего похода в детскую поликлинику, где выглаженный педиатр должен был развеять их опасения и порекомендовать витамины. Однако девица Т во время очередной прогулки набрела на более действенное лекарство. Полосатое и покрытое темными лысинками лишая, оно неравномерно дрожало, подчеркивая свою беспомощность. Деловито ощупав спичечные ребра под тонкой детской шерстью, девица Т унесла котенка домой. Родители покорно приняли животное, сокращавшее многокомнатность их сумрачной квартиры, и покорно лечились от лишая, ни разу не упрекнув девицу Т, о внутренней хрупкости которой они уже догадывались.

Дальше все пошло по накатанной: обнаруживая все новые острые выступы на поверхности жизни, девица Т постепенно закрывала створки своего нежно-розового внутреннего мира. С внешней стороны последовательность встреч с окружающей реальностью можно было проследить по кошкам. С угрюмой сердобольностью девица Т после каждой вмятины приносила в пахнущий выпечкой и пластмассой полумрак родительского дома прохладных после улицы шерстяных существ, как иные приносят для подслащения жизни пирожные. Первая двойка воплотилась в черное и безухое, после первого ухода из класса по требованию веретенообразной учительницы в дом явилось толстое и бесхвостое, тоже напоминающее веретено и учительницу. А первый равнодушный взгляд восточноглазого соседа по парте, выросшего потом в инженера, который иногда писал стихи, удобно прислонив блокнот к обширному животу, материализовал на диване в комнате девицы Т сразу двоих. Под натиском животных пространство квартиры сокращалось, но тускнеющие родители девицы Т не решались выгнать из дома мяукающую радость дочери. Девица Т старалась выработать на кошках равнодушие, которое в силу обстоятельств почитала наивысшей добродетелью. Она равнодушно кормила их, равнодушно гладила и равнодушно вычищала неизбежные последствия, чтобы затем выйти из дома с колотящимся от волнения сердцем и жалобно сощуренными глазами.

Спасение девицы Т в это время еще готовилось сумрачными учеными, не умеющими строить длинные предложения и заменяющими их кружевом терминов и цифр. Девица Т ничего об этом не знала и каждый вечер, засыпая на хрустком матрасе, с тоской думала о предстоящем дне. Ей заранее было известно, что он, подобно всем остальным, оставит в контейнере ее души воспоминания о жаре покрасневших щек, застенчивом оцепенении и жгучей обиде от недовольного взгляда обитающей в очередях старухи или хихиканья усыпанного значками школьника, который, возможно, просто давал выход еще юной глупости. Выхватывание из повседневного полотна мелких неприятных моментов отнимало много сил и времени, поэтому остальные действия обычно оставались как пунктирная наметка. Девица Т серела, хирела и в глубине своего хрупкого сознания радовалась тому, что становится все более незаметной. Родители качали присыпанными сединой головами, выпивая на кухне чай, и бережно советовали девице Т дискотеки, пешие походы, кружки для утомленных жизненной скукой и прочие способы общения со сверстниками. Однако девица Т не могла последовать этим советам даже в неизбежные моменты тоски по обществу себе подобных.

Спаситель девицы Т, безгрешной невестой которого она была всю свою незаметную жизнь, был эфемерен и носил импортное имя Интернет. В припадке любовной нежности девица Т порой чувствовала, как остро ему не хватает нескольких букв «х», чтобы утвердиться в истории, бросив якорь в древнем Египте. При всей своей вынужденной мудрости он был трогательно молод. Так же, как и девица Т, он никогда не заговаривал первым. Он был безбрежен, как океан, порочен, как рано поумневший ребенок, и содержал в себе только ничем не разбавленную иллюзию. Придя к нему через заунывные песнопения модема, девица Т поначалу робко взирала на раскинувшуюся перед ней даль, не решаясь приблизиться. Она раскладывала на тронутом благородной желтизной компьютере пасьянсы, каждый раз ставя на кон небольшое желание, и лишь изредка открывала окно с огромным количеством букв и картинок. Увядающие родители тихо говорили, что при постоянной работе модем подпитывается их рационально поделенными деньгами, и девица Т испуганно выскакивала из Интернета, чтобы спустя несколько часов вновь приоткрыть форточку в волшебный мир. Как ничем не выдающий себя лазутчик, она запоминала местность, узнавала, что земли Интернета поделены на сайты, форумы, чаты, блоги, и везде есть свои обитатели, напоминавшие паспорт — немного текста и фотография в одном из верхних углов, запечатлевшая не обычное лицо, а облик неведомой виртуальной личности.

Посвящению и постижению предшествовал один из самых неприятных моментов в жизни девицы Т, который она в течение нескольких недель перекатывала в памяти, замирая от скорбного стыда. В дрожащих внутренностях метро, где она сидела на самом краешке лавки, компактно сжавшись и спрятав глаза в книге, над девицей Т нависли люди. Один из них, женщина, был отягощен зреющим ребенком, у которого только сегодня начало формироваться лицо. Другой, проявляя ответственность, потребовал от девицы Т уступить место его расширенной подруге. Девица Т, для которой любая форма была грубой, всю дорогу до дома жалобно извинялась перед саднящим отпечатком обидчика, оправдываясь тем, что не могла видеть книгу и расширенную женщину одновременно. Дома, извинившись перед кошками и уже не фланелевым, а трикотажным папой, она закрылась в своей комнате, чтобы погреть ушибленное сознание. На столе мерцал монитор компьютера, не пытавшийся доказать свое превосходство над девицей Т ни отягощенностью, ни ответственностью. Девица Т, подобно романтическим сомнамбулам, встала, подошла к нему, выслушала песнь модема и, как в холодную прозрачную воду, нырнула в чат. Разноцветные буквы встретили ее радостно, как будто именно ее не хватало на их веселом вечере, и прислали много счастливых круглых лиц. Ободренная девица Т уже хотела им пожаловаться, хотя на собственном опыте знала, что жалобы лишь углубят царапины на ее душе. И тогда, движимая лишь мудростью интуиции, пышно зеленеющей на ее внутренних трещинах, девица начала писать буквам от имени ответственного за ее сегодняшние раны. Его устами она назвала себя «приятной девушкой» и стала извиняться за недоразумение при горячей поддержке разноцветных букв. Некоторые ответные буквы складывались в обидные слова, но они соскальзывали с бисквитного сознания девицы Т, не оставляя ни малейшего следа. Впервые за много лет она почувствовала мягкую теплую радость, и это была не кошка. Девица Т поняла, что в этом мире, носящем упрощенное древнеегипетское имя, можно существовать, не существуя, входить в него, не впуская его в себя, и быть кем угодно, потому что он безболезненно растворял в себе то, что так долго мешало ей жить — ее слишком хрупкую личность.

Первые ночи с Интернетом по банальным законом бытия были самыми пылкими. Девица Т сколачивала уютные, как скворечники, почтовые ящики, смотрела фотографии и маленькие фильмы, запечатлевшие жизнь никогда не существовавших людей, и неустанно продолжала свой род. Она создала множество более смелых, более веселых, более красивых и менее живых девиц Т, щедро раздавая им крупинки своего имени, пока от него ничего не осталось. Маленькие существа, нащипанные из бисквитного сознания девицы Т, быстро и радостно взрослели, становились на крепкие ножки и начинали новую, полноценную и безболезненную жизнь. Они имели собственное мнение и совсем ничего не боялись. С девицей Т их роднила только любовь к кошкам, и часто они уходили от дома так далеко, что пропадали среди букв и картинок, а девица Т лишь смахивала счастливую материнскую слезу. Живые кошки, удрученные голодом, водили вокруг нее громкие хороводы. Прекрасные ночи, как это часто бывает, грубо обрывались вторжением старшего поколения, которое считало денежные жертвы Интернету несоразмерными.

Однако остановить растворение девицы Т было уже невозможно. Тоскующие родители, оставшиеся на другой стороне, спустя некоторое время заменили модем менее властным божком, серым, тонким и длинным, через который проходило больше Интернета и меньше денег. Девица Т заметила его существование только тогда, когда одна из прежних меховых ее спасительниц в припадке охотничьего азарта ранила божка. Затем кто-то ублажил его, и монитор компьютера вновь наполнился беспримесной иллюзией.

Девица Т обращала все меньше внимания на травмоопасную жизнь вне монитора. Люди в ней были конкретнее и агрессивнее, зелень деревьев и небо — тусклее, разговоры — путаней и бессодержательней, и даже у кошек пушистые волоски торчали не так отчетливо и мило. Где-то там осталась деятельность, за которую девице Т выдавала деньги красногубая женщина-бухгалтер. Девица Т уже не помнила, в чем заключалась эта деятельность и почему она должна ею заниматься. На личном телефоне девицы Т поселился паучок, оплетя его нежной, как плесень, сетью. Жил только черный блестящий собрат телефона в комнате родителей, по которому с далекими, слабыми голосами изредка велись исполненные смирения разговоры. Девица Т к этому времени изучила все закоулки волшебного мира и поняла, что наивысшее счастье она испытывает, когда два плода ее сознания затевают между собой спор, а то и потасовку. В такие моменты она чувствовала себя особенно неживой.

Часто буквенные существа надолго оставались в мониторе, чувствуя симпатию к своим собратьям, сотканным из сознания девицы Т. Когда их становилось особенно много, они строили новые города, получавшие названия из букв латинского алфавита. Бесплотные создания резвились в них, хвастались картинками, текстами и другими игрушками, вместе ходили в кино — его, за полную иллюзорность, Интернет с радостью пускал в себя. Иногда кто-нибудь позволял себе очень резкие буквы, и его выгоняли за пределы города, а потом ходили на его поселение войной, в которой погибали только существа с картинок, да и то редко. И, самое главное, какими бы резкими буквы не были, девица Т нисколько не боялась, что они поранят ее нежный внутренний мир, потому что он был растворен в иллюзорности, и у него были отважные защитники — ее дети. Несколько раз девица Т даже заставляла буквенных существ нападать на себя, но ничего не чувствовала, продолжая пребывать в блаженном неживом оцепенении.

Мама девицы Т больше не пахла лаком для волос, теперь еле ощутимым облаком ее окружал запах лука, нежной кожи и увядших глоксиний, которые она разводила в тщетных попытках истратить заботу. У нее начало портиться зрение, но она знала, что по правилам хорошего тона о болезни можно сказать кому-нибудь только тогда, когда она станет неизлечимой. Побочным эффектом от глазных капель, посоветованных воздушным старичком со второго этажа, была одна необычная особенность. Порой краем глаза вянущая мама видела не шершавую поверхность реальности, а то, что за ней скрыто. Например, влюбленная парочка школьников в поле бокового зрения матери девицы Т страстно целовалась, хотя на самом деле благопристойно держалась за руки. А продавщица в придомовом магазине каждый день убивала тяжелым кассовым аппаратом пахучего человека в вязаной шапке, у которого не хватало десяти рублей для чего-то важного.

Однажды, зайдя в комнату девицы Т, неслышная мягкая мама остановилась в нерешительности, потому что открывшаяся ей картина не совпадала с той, которая еще до дверного скрипа возникла у нее в голове. Она ожидала увидеть окно со скелетиками комнатных цветов, кошек, в позе деревянной уточки закрепившихся на всех поверхностях, одежду на диване, лежащую так, будто в ней кто-то играет в шалаш, стопочку тарелок на столе и свою немного запыленную дочь, освещенную голубоватым компьютерным светом. Мама девицы Т действительно увидела все это, за исключением дочери, от которой осталось только промятое в необходимых местах кресло. Она окликнула дочь, услышала ответ и поняла, что видела угол, где сидела девица Т, лишь краем глаза. Мама девицы Т улыбнулась, собрала тарелки и ушла, чтобы покормить валидолом опасение, которое обсасывало изнутри ее ребра. Если бы она знала, почему же бесстрастное боковое зрение показало ей такое, то, наверное, долго мяла бы в руках телефонную трубку, моля о совете и ценных рекомендациях. Но она вряд ли что-нибудь бы изменила, потому что даже ангелы уже опустили руки. Они послали девице Т огромное количество знамений, но только одно она заметила, поскольку видеоролик с ним попал в Интернет. Множество буквенных существ успели истолковать его и найти несоответствия, поэтому для девицы Т не существовало никакой необходимости добавлять к их мыслям еще и свои.

Иногда девица Т не успевала заплатить за свой древнеегипетский рай, и он пропадал, оставляя ее наедине с кошками и своим небольшим телом. Тогда девица Т протирала красные глаза, надевала что-нибудь и шла наружу — убедиться, что жизнь блекла и неказиста, и тихонько отпраздновать победу над неудобно устроенной реальностью. Она покупала журнал, в котором тоже были буквы, и сидела с ним на лавочке или прохаживалась вместе с женщинами, которые везли перед собой упакованных детей. Только в транспорте реальность была еще упруга и сильна, поэтому туда девица Т не заходила, опасаясь получить новое саднящее впечатление. Она чувствовала, что смелые и свободные буквенные существа пристыдили бы ее за это, поэтому выбирала маршрут, на котором не было автобусных остановок или станций метро. Ощущение собирающегося обратно тела было неприятно, и девица Т считала минуты до того момента, когда снова сможет броситься в бездну иллюзорности.

Потом мама перестала пахнуть луком и стала видеть совсем плохо, поэтому врачи решили полечить ее глаза вблизи. Вздыхающий папа, шурша пакетами и хрупкими суставами, снарядил девицу Т навестить ее, чтобы передать ритуальные яблоки с черными пупками, дрожащий бульон в банке и апельсин, символ солнца в больничной бесцветности. Девица Т не могла противиться семейному долгу, но у нее сразу же вспотели ладони. Сопровождаемая страхом перед новыми душевными ссадинами, она вошла в грохочущую суету метрополитена.

В вагоне девица Т сначала не решалась открыть глаза, сжимая холодный, как в ванной, поручень. Она вспоминала свои многочисленные «я», их веселые лица, заостренные уши, красные волосы и длинные зубы, их пушистые хвостики, и думала, как много пройдет серого времени прежде, чем она вновь рассыплется на них. Потом, качнувшись на повороте, девица Т посмотрела вокруг и обнаружила, что побочный эффект от маминых капель передался и ей. А возможно, он был и не побочным эффектом, а бесполезным даром, который передавался в семье девицы Т из одного смиренного поколения в другое. С растущим облегчением она, чуть повернув голову, видела вокруг не замотанные в ткань оболочки людей, а тех, на кого они расщеплялись, попадая в древнеегипетские океаны. Кашляющий мальчик был мускулистым кентавром, на груди которого горел латинский девиз с ошибкой точно в середине. Пресная рыхлая женщина, читавшая вместе с ребенком книгу, была двумя голубоволосыми юношами, любившими друг друга прямо на сиденье. Ребенок был могучим рогатым демоном, из ноздрей которого валило пламя. Заткнутая плеером девушка в поле бокового зрения представала бледным эстетом в берете, с томиком Камю в тонких, как сигареты, пальцах. И только старики оставались запертыми в своем теле и снисходительно смотрели на незнающую молодежь.

Радость девицы Т длилась недолго. Она вдруг испугалась того, что реальность расслаивается. Покинув вагон, она вскочила в поезд, едущий в обратную сторону, чтобы вернуться к своему волшебному окну и не оказаться навсегда на полной опасностей и скуки стороне. Небольшой человек в очках и с портфелем толкнул ее, сказал что-то, нацеленное в самую нежную часть ее мягкой души, и предстал в поле бокового зрения казаком с хоругвью.

Спотыкаясь обо все, что торопливо бросали ей под ноги отчаявшиеся ангелы, теряя яблоки и туфли, засеивая асфальт мелочью, девица Т добежала до дома, оттолкнула в прихожей трикотажного папу и закрылась в своей комнате. Папа, услышав из-за двери знакомое щелканье, вспомнил несколько слов из своей молодости, залитой слепящим солнцем черно-белых фотографий, и ушел на кухню пить чай. Звякая ложкой о чашку и успокаиваясь, он смотрел в окно и думал о том, что и его сознание когда-то напоминало глазурь на торте, но упорной работой, которая заняла основную часть его жизни, он укрепил его и вымешал до густого серого теста. Он также подумал, что необходимо поговорить об этом с девицей Т, раз она не заметила разницы между семейным долгом и общением с буквенными существами.

Папа постучал в дверь девицы Т, но ему никто не ответил. Поскрипев на пороге, он вошел и увидел ту же картину, которую незадолго до этого застала его супруга. Девицы Т не было ни в умятом кресле, ни на диване, ни даже в углу, где когда-то в детстве она проводила смотр кукол и сортировала саднящие воспоминания. Кошки тоже не валялись на своих местах. Плотной меховой толпой они обступили лежащий на полу серый провод, по которому струились иллюзии. Подрагивающей рукой отец девицы Т разогнал кошек и встал на четвереньки, чтобы как можно ближе изучить провод. Он был теплым и пах, как девица Т, из-за чего морщины на лице папы сложились в горестный узор. Папа не мог себе представить, как он объяснит все милиции. Кошки мурлыкали, терлись о провод и облизывали его, а он слабо, удовлетворенно шевелился — это последние фрагменты бисквитного сознания девицы Т утекали по нему в иллюзорность.

Редактор Х и знамения

Редактор Х носил серый пиджак в «елочку» и шлейф затхлого запаха, характерного для занятых мужчин, не обдуваемых новыми веяниями. Крепкие ноги редактора Х уверенно состыковывались с землей, он был молчалив, равнодушен и только в курилке, блестя очками и посыпая лестничный гранит пеплом, включался порой в кратковременные споры о судьбах. Уверенность распространялась не только на контакт с поверхностью планеты — также редактор Х был уверен в себе, супруге, их общем небольшом будущем и в том, что он профессионально выполняет свои рабочие обязанности. Обязанности были скучны: он создавал «бегущую строку», мешающую просмотру новостных передач, и следил за ее правильным функционированием. Имя его осталось неизвестным потому, что практически никогда не появлялось в титрах.

Население, отвлекаясь на краткие сообщения о происшествиях и сказанных важными людьми фразах, которые всегда убегали в левый угол слегка запыленного экрана быстрее, чем их можно было полностью прочитать, не подозревало о существовании редактора Х. Олицетворением новостей для него являлся отутюженный диктор. Редактор Х тоже не думал о населении и презирал диктора, который мог допустить речевую ошибку и не покраснеть. Жизнь редактора Х была сосредоточена в буквах, которым надо было придать правильную последовательность, и юрких знаках препинания. За долгие профессиональные годы он выдрессировал их и себя так, что слова выстраивались в безукоризненную шеренгу еще до того, как до редактора Х долетал их смысл. Изредка замечая фотографии или видеоматериалы с мест особенно знаменательных событий, он бывал удивлен тем, что из людей вытекает кровь, а не высыпаются сухие четкие буквы.

Рабочее место обитания редактора Х было окружено вянущими женщинами и комнатными растениями. Женщины жужжали и шуршали, кропотливо собирая капли информации, а растения вырабатывали кислород и противостояли таинственному излучению компьютеров. Компьютеры жили своей жизнью, принимая в себя и рассылая нужным людям бесконечные вереницы букв, в которые были спрессованы пожары, смерти, эпидемии, встречи руководителей и изредка — курьезные случаи с участием животных.

Редактор Х был удовлетворен и, не нуждаясь во внимании окружающей действительности, почти не воспринимал ее. Доказательством того, что некогда он испытывал больший интерес ко внешнему существованию, служили две дочери, названные сладко-липкими именами в мечтах о жизни, отличающейся от стандартной. Со временем мечты усохли, а имена, опушенные пылью и ворсинками, как закатившийся под диван леденец, теперь вызывали у редактора Х и его жены снисходительный стыд за родную, но крикливую глупость своих прежних версий.

Устойчивая конструкция бытия редактора Х пошатнулась от загадочного воздействия внезапно, в один из тех моментов, что отведены для безмятежного не-ожидания. В тот вечер редактор Х, уместившись с пищей перед экраном, созерцал хорошо знакомую вереницу букв, пробегающую в районе дикторского стола, чтобы еще раз убедиться в ее стройности. Землетрясения, подозрения, заявления и повышения успокоительно скользили по влажной поверхности глазных яблок редактора. Диктор уже умиротворял зрителей рассказом о новозеландском исследователе, который, отчаявшись найти на острове святой Елены гигантскую уховертку, перед самым отбытием обнаружил ее дремлющей в кармане собственного походного рюкзака, когда редактор Х увидел противоестественное. На юрком синем хвосте новостной ленты ночным забором белели посторонние буквы, сливающиеся в полубессмысленное сочетание «МЕНЕТЕКЕЛ». Редактор Х уронил на комфортные брюки вилку и ощутил, как лицо его холодеет, а затем вспыхивает, мгновенно натертое перечным позором.

Мысль о собственной ошибке впилась в него, подобно невовремя подвернувшейся уховертке из детских историй, рассказываемых тихо и страшно. Панически шурша и пощелкивая, редактор Х провел дополнительный смотр предназначенных для этого вечера букв, однако шеренги их были привычно безукоризненны. Коллеги, впервые наблюдавшие зрелище взвихренного редактора Х, подтвердили, что по экрану действительно промчалось постороннее, но исчерпывающего объяснения дать не смогли. Даже начальство, испуганное бледно-сырным обликом слишком уважаемого за навыки и возраст редактора, не укорило его за вторжение «МЕНЕТЕКЕЛа», а снабдило чашкой с каплями, пахнущими разводом и очень поздно пришедшим домой родным человеком. Кусая чашку, он прослушал версии о виновном компьютере и оплошности неизвестного сотрудника, на которого добросовестность редактора Х распространиться не могла. Затем, неуспокоенный и сломленно тихий, он был выпущен на сине-оранжевую вечернюю улицу.

Редактор Х благодушно числил за собой несколько уютных пузатых грехов, однако среди них не было пугающей склонности к профессиональным ошибкам. Всю ночь он мучительно смотрел в потолок, изредка шурша ресницами. Он обнаружил то, чему раньше мешал уверенный сон: супруга, ворочаясь, простонародно вздыхала, а соседи сверху смотрели телевизор так громко, что внутренним зрением редактор Х наблюдал, как он выпукло проступает через берестяные струпья штукатурки. Редактор Х не раздражался, поскольку был занят внутренним осмыслением произошедшей оплошности.

К рассвету разросшийся в уязвленном разуме редактора Х «МЕНЕТЕКЕЛ» был способен накрыть крупный населенный пункт. Знакомый буквенный мир стал казаться ему подозрительным и глумливым. Тело же редактора Х, храня прежние запасы уверенности, вышло из потертого многоэтажного дома и погрузилось в человеческую волну, распирающую общественный транспорт. Ощущая в себе слегка смягченную бессонницей тяжесть оплошности, редактор Х покачивался и с обидой смотрел на коварные объявления, которые стремились заинтересовать пассажиров. Раньше он иногда с удовлетворением находил в них чужие ошибки, однако теперь, познав враждебность букв, боялся подвоха.

«Опасности нет!» — сообщил редактору Х рекламный плакат негорючих строительных материалов. Редактор Х сопроводил совпадение недоверчивой ухмылкой. «Ваша улыбка — совершенство», — похвалила его реклама стоматологической клиники, уже получившая от пассажиров несколько царапин за сгущенную жизнерадостность. Скользкое подозрение на мгновение нарушило уверенный контакт редактора Х с окружающей реальностью, и он опустил глаза, чтобы глумливые буквы перестали в них заглядывать. «Всегда доверяйте…» — шепнул ему прилипший к серому вагонному полу обрывок объявления, оставшегося неизвестным.

На работе редактор Х был тих и сосредоточен, что вянущие женщины списывали на допущенную оплошность и боязнь начальственного взыскания. Впрочем, непосредственный начальник налагать взыскание не собирался: он был, как обычно, занят сортировкой происходящего в мире, изредка умиротворяя засоренный разум чтением мягкой и податливой книги, которая уже давно обещала научить его жить радостно и легко, но продуманно. Он содержал в рабочем шкафу несколько таких книг, помогающих обуздать враждебные внутренние стихии, а также время, людей, действительность в целом и неправильно работающие внутренние органы в частности, и иногда рекомендовал их особенно вежливым подчиненным. Несколько дней назад реальность мстительно преподнесла ему новость о самоубийстве одного из знакомых авторов: раздавая читателям душевную гармонию в привлекательной обложке, однажды он обнаружил, что ему самому ничего не осталось. Непосредственный начальник редактора Х отплатил новости неупоминанием.

Редактор Х привычно придавал буквам правильную последовательность, однако теперь в их безукоризненных шеренгах ему виделась неприятная слаженность выстроившейся для парада темнолицей армии маленького хищного государства. Отвлекаясь на чай или на заоконное движение, он все чаще боролся с нелогичной мыслью о том, что оставленные без присмотра буквы бесшумно меняются местами, чтобы вновь его подвести. Подозрения вызывали также страницы журналов, которыми шуршали в минуты отдыха коллеги редактора Х. В очередной раз взглянув невольно в окно, редактор Х увидел, как утепленные рабочие небрежно разглаживают на рекламном щите красно-коричневое слово «Безумие», являвшееся названием выкатившегося в кинотеатры новейшего фильма. Эта случайная подсказка подействовала на редактора Х неожиданно благотворно: подняв в глубоком вдохе пристойно округлый живот, он внутренне согласился с предположением о том, что мысли о буквенном заговоре являются результатом удобренных бессонной ночью вчерашних переживаний.

Свое обычное перемещение из рабочего пространства в домашнее редактор Х совершал почти успокоенным и томным. В этот день синяя лента пролетала по экрану ровно и без происшествий, подобно опытному водителю за рулем привычной машины, знакомо поцарапанной и облупленной в местах, стесняющихся постороннего глаза. События и высказывания состояли лишь из тех букв, которые надежно нанизал на строки подозрительный редактор Х, жалевший в тот момент о невозможности их хлороформировать. Вспоминая укрощенную ленту, редактор Х удовлетворенно дремал в транспорте. В те редкие мгновения, когда его натруженные веки, увлажненные и розовые, как нежные земляные черви, лениво отрывались друг от друга, редактор Х помимо выбеленных подземным светом лиц с устало свисающими щеками успел уловить: бодрящую чашку кофе на глянцевом плакате, ампутированный аромат которой пощекотал его нос; заботливое напоминание «Не забудьте купить!», соседствующее с изображением энергосберегающей лампочки, похожей на фрагмент сложного трубопровода; сложенное из дружелюбных ромашек слово «спокойствие», являвшееся, очевидно, частью рекламы одного из многочисленных успокоительных средств, которыми чересчур ускорившиеся люди стремились замедлить себя, а также небольшой блестящий прямоугольник, по задумке художника, очевидно, представлявший собой окно в параллельный мир, где параллельная семья с выражением нездешнего счастья на лицах благоговейно склонилась над истекающей жертвенным жиром отбивной, усыпанной горошком и мелко нарезанной морковью. Завидуя пищевому экстазу семьи, голодный редактор Х окончательно погрузился в дрему.

Дома редактора Х ожидала обросшая внезапными углами темнота прихожей, в которой перегорела лампочка, умиротворенно журчащий телевизор и объемная чашка с кофе, который только сегодня по рецептам из информационной паутины научилась варить его младшая дочь, девушка крайней степени готовности к браку. Редактор Х похвалил дочь, похожую на него до последней поры на каплевидном носу, погремел ящиком с домашними мелочами, чтобы убедиться, что хрупкие светоносные колбы там отсутствуют, и заменить испорченную нечем, и изъявил желание приступить к ужину.

Когда из согревающей печки извлекли предназначенную для отца семейства порцию, он вместо подобающего удовлетворенного мычания издал несколько иной звук, свидетельствующий скорее о неприятном удивлении. На тарелке, истекая жиром, распласталась отбивная, которую сегодня он уже встречал в метрополитене. Более того, ее окружало не испокон веков принятое в этом доме пюре, а крикливо яркая смесь горошка и моркови, поскольку в разгаре приготовления ужина супруга редактора Х обнаружила, что запасы картофеля иссякли. Решив, что редактор Х недоволен заменой, супруга начала объяснять ему все это, но он замкнулся в себе и стал поглощать отбивную, глядя в тарелку с недоверием.

Из себя редактор Х вернулся лишь к рассвету следующего дня, вооруженный выводом о том, что вокруг происходит нечто, идущее вразрез с его уверенным и снисходительным представлением о действительности. Он еще раз убедился в этом, заметив, что на противоположной стороне улицы теперь общительно блестит вывеска нового супермаркета «Доброе утро!». Старательно делая вид, что не обратил внимания ни на приветствие рекламной листовки пиццерии, ни на крупный заголовок «Откройся новому», подмигнувший ему со страниц брошенной на лестнице газеты, редактор Х привычным маршрутом проследовал на работу, тайно и зорко наблюдая за дремлющими в теплом утреннем тумане плакатами, вывесками и объявлениями.

В кабинете его ждал чай со вкусом неизвестного экзотического фрукта, привезенный одной из полустертых женщин из отпуска и предсказанный еще на улице свежим плакатом известной компании, которая по случайности совсем недавно решила приправлять свой напиток тем же ароматизатором. Призыв «Поднимись выше», замеченный редактором Х на страницах газеты, которая всю дорогу сидела напротив, придерживаемая слегка мохнатыми пальцами, обернулся внеплановым походом по рабочим вопросам к начальству, которое гнездилось на верхнем этаже. Даже безобидное предложение добрыми руками взять котят, обнаруженное редактором Х еще возле дома, на залитой клеем доске объявлений, подозрительно соответствовало умиленному рассказу одной из коллег, накануне приобретшей дополнительное животное. Таким образом, к вечеру все обнаруженные редактором Х намеки были подтверждены нюансами реальности, а те, что не подтвердились, изначально представляли собой лишь приветствия и слова ободрения.

Редактор Х продолжил следить за тайной жизнью букв со смущенным недоверием человека, заподозрившего масштабный розыгрыш. Буквы и вправду вели себя игриво и легкомысленно, то с самого утра преследуя редактора Х предупреждениями о каждой мелочи, то отмалчиваясь и сплетаясь лишь в общие слова поддержки. Однако на относительно крупные события, происходившие как снаружи, так и во внутреннем существовании редактора Х, будь то грядущая бытовая ссора с супругой, особенно густо усыпанная событиями бегущая строка или тревожное настроение, все чаще атаковавшее редактора, они реагировали всегда. Во время одного из своих вечерних путешествий редактор Х был напуган плакатом социальной рекламы, предвещавшим детей. Он возвратился домой особенно стремительно, и с величайшим облегчением узнал, что речь идет не о добрачном падении одной из дочерей, а лишь о благополучном разрешении от родов троюродной племянницы, которая заочно существовала где-то под Калугой в весьма стесненных жилищных условиях.

Новое увлечение, сам факт которого совершенно не соответствовал ранее выбранной редактором Х линии жизненного поведения, постепенно вытесняло из его разума мысли о профессиональных обязанностях. Он все еще не допускал ошибок, однако больше о них не волновался, и к тому же начал опаздывать. Так как на место вытесненных мыслей неизбежно должны были прийти новые, редактор Х начал задумываться о происходящем. Он произвел достаточное количество наблюдений, и теперь наступило время осознавания и попыток разобраться в полученной информации. Завороженный зрелищем скрытой буквенной жизни и своими соображениями относительно ее природы, редактор Х становился рассеянным.

Однажды утром, привычно покинув подъезд и оттолкнувшись одной ногой от асфальта для дальнейшего движения, он замер, пораженный воспоминанием о своей оплошности. Как человек, отягощенный образованием, он не мог не различить в буквосочетании «МЕНЕТЕКЕЛ» библейские отблески. Редактор Х мог их проигнорировать, только будучи полностью уверен в полной случайности совпадения, однако его вера в неразумность и хаотичность всего окружающего уже серьезно пошатнулась. Редактор Х возвел глаза к небу, где в данный момент проплывало облако, похожее на стандартное эскимо. Успевший затеряться под грудой новых впечатлений «МЕНЕТЕКЕЛ» занял вакантное место в его умозаключениях, и редактор Х ощутил, как окончательное осознание захлестывает его, как осенняя волна пасущегося на набережной туриста, и тонкими прохладными струйками сбегает вниз, к разлохмаченной резинке просторных трусов.

Вновь обретенный «МЕНЕТЕКЕЛ» придал неожиданную весомость и значительность тому, что редактор Х еще несколько мгновений назад был склонен считать ведущейся вокруг него таинственной буквенной игрой. Он так и не смог окончательно восстановить в памяти весь фрагмент предания, но точное значение и не представлялось ему важным. Главным было ощущение, что он нечаянно прикоснулся к чему-то всеобъемлющему. Смаргивая вызванные ярким солнечным светом слезы, редактор Х пытался уместить в своем сознании мысль о том, что вокруг могут сиять и потрескивать огненные буквы знамений. Мысль просочилась в крепкий и некогда уверенный разум редактора Х неожиданно безболезненно, оказавшись при ближайшем рассмотрении уязвимой и в некоторой степени забавной. Слегка приободрившись, редактор Х перестал сверлить уже невидящим взглядом небеса и присел на лавочку, ожидая, когда к нему вернется внешнее зрение. Первым, что он смог различить сквозь яркую зеленоватую пелену, была неровная табличка на заборе, который огораживал извергающую пар дыру в асфальте. Она сообщала: Ремонтные работы ведет ОАО «Верное решение».

На работу в этот день редактор Х не пошел, окончательно сочтя ее не имеющей смысла — в том числе и благодаря уже многократно доказанной способности букв выстраиваться в шеренги самостоятельно, пусть иногда и с орфографическими ошибками. Он не думал о том, вышивает ли кто-то знамения на ткани реальности, как старинные монограммы, или они вплетаются туда самостоятельно. Такие размышления представлялись ему кощунственными и вредными для его скромного разума. Редактор Х был уверен в одном: разговорчивая реальность настроена благожелательно, по крайней мере — в данный момент. Удивляя редких внимательных прохожих хрустальной чистотой глаз, промытых познанной истиной, редактор Х медленно брел по городу, наполненному призывами успокоиться, расслабиться, принять головокружительное новшество, измениться, встряхнуться и начать свой цикл бытия с чистого листа. «Ты живой!» — крикнул ему сырой квадратик объявления безвестной секты, томившейся в ожидании конца света как справедливости для всех, и лицо редактора Х умягчилось бессильной, понимающей улыбкой. Несмотря на «МЕНЕТЕКЕЛ», который периодически всплывал в его памяти, как зловещая подводная лодка в нейтральных водах, редактор Х понимал, что эти новооткрытые, живущие своей жизнью слова и предложения гораздо добрее управляемых.

Ближе к обеду знамения уговорили редактора Х поесть, ненавязчиво направив его в пахучее кафе, коричневое с белым, где официант, печально глядя на вешалку для одежды, долго и сбивчиво рассказывал ему про новую акцию. Устроившись за тонконогим столиком у окна, редактор Х апатично втягивал кофе, жевал крохотные помидоры и смотрел на улицу. Со страниц журнала, забытого кем-то на подоконнике, ему уже успели заботливо сообщить, что врачи рекомендуют с особой тщательностью пережевывать пищу. Послушно следуя совету, редактор Х наблюдал за тайной жизнью знамений на рекламных тумбах и щитах, на вывесках и указателях, на столбах, досках объявлений, на чьих-то разговорчивых футболках, сумках и на выглядывающих из сумок печатных изданиях с яркими обложками, в названиях улиц и ругательных настенных росписях. Буквы неслись по городским просторам разноцветной «бегущей строкой», над сообщениями, высказываниями и прогнозами которой редактор Х не имел никакой власти. Бесконтрольный монолог утомил его, и в освеженной трапезой голове редактора Х промелькнула, как взволнованный собачий хвост над травой, дерзкая мысль. Следует отметить, что она возникала и раньше, но редактор Х с дошкольным упрямством не хотел признаваться знамениям в том, что он их видит и более того, им уже почти безоговорочно верит.

Он безразлично осмотрел все, что находилось на шершавой вафельной скатерти, потом виртуозно пробежал взглядом по темным и светлым головам посетителей, как по клавишам рояля. Первый вопрос всегда должен быть незначительным и неволнительным, и редактор Х надеялся, что какой-нибудь фрагмент реальности привлечет его внимание и разбудит праздное любопытство. Вернувшись к обломкам обеда в своей тарелке, редактор Х прикрыл квадратной ладонью рот и вслух, для большей весомости, прошептал:

— Что будет сегодня на ужин?

Мимо окна, пуская газы, продребезжала обсосанная ржавчиной машина лихорадочно предприимчивого горного таксиста, а ее номерной знак ответил редактору Х: «УХА». Очевидно, удручающий внешний вид машины и характерная расцветка водителя, вызвавшая у редактора Х коренное отторжение, означали, что это будет скорее мутный рыбный суп, который иногда готовила его старшая дочь, ввиду своей половой невостребованности оттачивавшая кулинарные навыки на сестре и родителях. Возможно, цифры на знаке даже указывали на вес порции, которую получит редактор Х, или соотношение ингредиентов — к таким пугающе тонким подробностям он еще не был готов.

Редактор Х окончательно примирился с фактом, что с ним разговаривает сама реальность, что он — пусть, возможно, и не первым, — обнаружил еще одно направление движения крохотной шестеренки, вращающейся где-то на краю неохватного и продуманного механизма Вселенной. И, благодаря этому открытию, редактор Х впервые в жизни ощутил всем своим коротеньким сероватым телом отголоски гула, издаваемого этим механизмом. Все, что раньше казалось ему буднично случайным, неразумно хаотичным, дешевой рамой исторического полотна, запечатленный на котором человек эволюционировал, облысел и накопил первоначальный капитал, стремительно затягивалось слоями смыслов, хитро подмигивало редактору Х и неукротимо усложнялось. Пытаясь мысленно взобраться по новооткрытому механизму чуть выше, чтобы увидеть хотя бы соседние шестерни, редактор Х вспотел и выщипнул из пачки сигарету. Однако взгляд его тут же притянула к себе вывеска «-30 %», с помощью которой магазин на противоположной стороне улицы сообщал об имитации распродажи. Проведя очевидную аналогию между ценой и продолжительностью своей жизни, редактор Х отказался от курения. В его памяти вновь беззвучно всплыл «МЕНЕТЕКЕЛ», и редактор Х отрешенно подумал о том, что огненные буквы знамений были везде и всегда, но лишь гости Валтасара были достаточно пьяны и расслаблены годами праздности для того, чтобы обратить на них внимание.

Когда редактор Х поздно вечером вернулся домой, взгляд его хрустально сиял, как у человека, вынутого из жизненной оправы. Жена и дочери, выслушав его теорию о шеренгах сознательных букв как части механизма Вселенной, пришли к закономерному выводу, что разум редактора Х промялся под совместным натиском возраста и напряженной работы.

Вероятно, известие о том, что сложная последовательность космических шестерней ведет не на лишенные кислорода высоты, где задыхается разум, а к понятному и пугливому господину N, случайно управляющему Вселенной, подействовало бы на редактора Х успокоительно. Однако, не имея возможности коснуться этой прозаической тайны, редактор Х мог лишь смиренно созерцать знамения и логично ощущать себя песчинкой. Так как работа больше не имела смысла, он обосновался в домашнем пространстве. Семейство намеревалось продемонстрировать его врачу, однако редактор Х твердо отказался от профессионального вмешательства в свое внутреннее существование, увидев на неряшливой противопожарной листовке грозное предупреждение: «Будьте осторожны согнем».

Постепенно он научился не только читать знамения, но и слышать их, видеть в телевизионных лицах и даже унюхивать. К примеру, запах жареного мяса предвещал новую пересоленную подробность чужой жизни, которую добросовестно тащила домой супруга, а интимный аромат морепродуктов означал, что старшая дочь сегодня особенно терзается своим телесным одиночеством. При желании редактор Х мог также уловить знаки в репликах и телодвижениях семейства, которое с азиатской покорностью признало его право на сумасшествие. Телевизор же и заоконная жизнь поставляли знамения круглосуточно, подобно изобретательному конвейеру, и редактор Х, стараясь приобщить к их созерцанию домашних женщин, но не находя понимания, сердился и с шуршанием тер ощетинившиеся щеки.

Первоначальное изумление сменилось восхищением перед продуманностью и хитростью, с которой знамения были вплетены в будничную ткань, а затем редактор Х утомился. Реальность оказалась слишком разговорчивой, а внимательное наблюдение лишало ее необходимых сюрпризов. Редактор Х запретил семейству включать телевизор и тщательно занавесил окно своей комнаты, из-за чего супруга окончательно сбежала в гостиную, спасаясь от пропахшей неопрятным пожилым телом темноты. Но знамения продолжали заглядывать в хрустально промытые глаза редактора Х, настигая его неожиданно и игриво. Редактор Х замкнулся и притих, демонстрируя внешнее смирение и напряженно выращивая нечто в своем изменившемся разуме.

Однажды, когда младшая дочь, оставленная дома для охраны поврежденного отца, ненадолго ушла в магазин за кефиром, редактор Х беззвучно собрался и исчез. Как выяснилось позже, он взял с собой белье, несколько футболок без надписей, тренировочный костюм, в котором раньше изредка совершал стыдливые пробежки, упаковку влажных салфеток, документы, надорванный рюкзак старшей дочери, коробку с овсяным печеньем и свою банковскую карточку, на которой имелись определенные накопления. Поиски силами как заплаканных бледных женщин, так и недовольных напрасным вызовом сотрудников правоохранительных органов результатов не дали.

Через несколько дней в финале выпуска новостей, буквенной лентой которых теперь занимался молодой и сутулый преемник редактора Х, мелькнуло сообщение о курьезном случае в пригородной электричке. Стесняющийся телекамеры пассажир торопливо подтвердил, что по вагонам третий день ходит престарелый человек, который сосредоточенно желает всем здоровья и счастья, однако денег за это не берет. Боевитый диктор на фоне начинающегося прогноза погоды выразил надежду, что это позитивное начинание будет продолжено. Ангелы кропотливо выстроили цепь совпадений, которые привели к появлению в эфире этой вопиюще незначительной новости, для того, чтобы передать утешительное сообщение семейству редактора Х, поскольку престарелым благожелателем был он. Перед окончательным бегством из общительного мира редактор Х таким образом намеревался выразить случайно подвернувшимся людям свое уважение к ним как к части ошеломительно продуманного и стройного механизма Вселенной. Однако семейство редактора Х было слишком удручено для того, чтобы в нужный момент обратить внимание на вновь работающий телевизор.

Стоит отметить, что, хотя следы редактора Х после этого и затерялись окончательно и таинственно, сам он никуда не делся из общительной реальности. Следуя вдоль столь же кропотливо выстроенной цепочки совпадений, мелких событий и дорожных разговоров, знакомясь с указанными людьми и вообще неукоснительно выполняя все предписания, редактор Х беспрепятственно покинул сначала родной город, а потом и страну. Он поселился в чисто убранном заграничном лесу, поскольку знамения предупредили его, что удаляться в лес отечественный небезопасно. В самодельном жилище, выстроенном с той же дотошностью, с какой он некогда проводил смотры буквенных войск, редактор Х вознамерился провести остаток своего бытия, избавившись от необходимости везде прозревать огненные буквы знамений. Некоторое время его глаза и уши действительно отдыхали, воспринимая лишь узоры травы, солнечные пятна и чириканье, в которых знамения угадывались редко. Однако безопасный иностранный лес оказался очень маленьким, и вскоре к домику редактора Х повадились немногочисленные гурманы достопримечательностей, принявшие его за оригинальную жертву экологического эскапизма. Туристы, помимо знамений, привозили с собой еду, теплую одежду и другие добросердечные подарки, поэтому редактор Х свыкся с ними, как с ручным неизбежным злом, и спокойно продолжил стареть.

Лишь изредка уединенного редактора Х тревожили воспоминания о первом увиденном им знамении, в котором он подозревал намек на некую грядущую высшую кару. Он так и не узнал, что врезавшиеся в синюю мякоть разделившей его жизнь новостной ленты буквы «МЕНЕТЕКЕЛ» в действительности являлись порождением сбоя в зачаточном разуме пропыленного компьютера. Ангелы предпочли скрыть от него этот факт, поскольку были очень довольны конечным результатом случайного эксперимента, ведь благодаря этому легко объяснимому казусу редактору Х безо всякой предварительной подготовки удалось уловить глубинный китовый гул мироздания.

Множественность миров

Автор А и множественность миров

Имя автора А мы не будем раскрывать, чтобы не создавать ему рекламу. Чтобы не создавать также бессмысленной интриги, сразу сообщаем, что он прославился, издав сборник странных ответов обычных людей на обычные вопросы. Успех книги был сродни успеху иноязычной шутки, заискрившейся благодаря непониманию сути веселым абсурдом. Предисловие, в котором буквы «д» тянули хвостики вверх, с гриппозным красноречием уверяло покупателей книги, что в качестве компенсации за потраченные деньги они получат чтение легкое, как суфле, пропитанное густой реальностью до последней неаккуратно построенной фразы. Написавший предисловие человек с тремя вьющимися волосками на кончике убедительного носа, не знакомый с автором А, сборник не читал. Удрученный простудным заболеванием, он с трудом переварил страницу из начала, страницу из середины и сопроводительную записку. Полученной информации хватило для того, чтобы в дрессированном мозгу человека сформировался текст, заранее набранный двенадцатым шрифтом и настраивающий непонятливого и недоверчивого читателя позитивно. Простуженный создатель предисловия даже построил несколько качающихся мостиков к звонким от времени фамилиям предшественников автора А в области беспристрастного документирования чужих соображений об окружающей реальности. В качестве примера он привел единственный запомнившийся ему странный ответ, который удачно с чем-то перекликался. На вопрос: «Что вам понравилось в…» (название постороннего государства вывалилось из памяти создателя предисловия) — некто ответил: «Ангелы там крупнее».

Также обладатель убедительного носа похвалил автора А за растрату нескольких (как он беспроигрышно предположил) лет на опрос незнакомых граждан и поиски в потоке выцветших фраз тех ответов, которые бы «обрисовали нашу реальность с абсурдной точностью». Безусловно, на фоне приложенных усилий выглядит простительной главная ошибка предисловия: вся собранная автором А информация на самом деле не имела никакого отношения к той реальности, в которой употреблял чай с медом простуженный рецензент.

Автор А рано ощутил потребность чувствовать вокруг себя дополнительные миры. Сначала эту потребность удовлетворяли чуть лохматые по краям книги и выпуклый телевизор. Уже готовые дополнительные миры, созданные теми, кто был по каким-либо причинам недоволен окружающей действительностью, щедро, как сухие маковые головки, рассыпали семена. Засеяв ими свое плодородное сознание, юный автор А принимался ждать, нетерпеливо проверяя пальцем влажность почвы. И вскоре новая вселенная пробивалась наружу с деловитостью хрусткого насекомого, расправлялась, обсыхала, обретая необходимую легкость, и устремлялась вверх, чтобы присоединиться к другим дополнительным мирам, окружавшим юного автора А. По ночам, лежа на наследственной перине, автор А не впитывал информацию с освещенных фонариком захватывающих страниц и не чесался неприлично под одеялом, а с внутренним замиранием изучал то, что выросло в нем за день. Дополнительные миры с тихим позвякиванием вращались вокруг него, переливаясь, как крупные мыльные пузыри.

Став старше и сообразительнее, автор А приступил к самостоятельному созданию новых вселенных, в которых не было бы ограничений, изначально заложенных кем-то другим. После первых жгучих неудач он понял, что в основе каждой вселенной лежит незначительная особенность или возможность, разветвлявшаяся затем густой живой изгородью отличий, которая навсегда отделяла дополнительный мир от реального. Во время своих бесшумных ночных путешествий автор А заметил, как легко теряются миры, особенности которых успели выскользнуть из его памяти. Работа же по их восстановлению часто не давала результата — автор А помнил лишь, что он что-то забыл. Поэтому он завел толстую тетрадь в клетку, чтобы фиксировать в ней основы своих многочисленных вселенных, особенности, делавшие возможным их существование.

Следует отметить, что автор А не стремился стать одним из тех, кто вытягивает из дополнительных миров различной длины цепочки историй, снабжая их рыболовными утяжелениями начала и конца. Он по опыту знал, что Вселенная, потеряв первозданную легкость, тускнеет, сереет и, в конце концов, рассыпается в прах, до последнего мгновения трагически сохраняя форму, как испепеленное внутренним жаром дерево. Автор А ничего не начинал и не заканчивал — он лишь выдувал новый мир и позволял ему с золотистым позвякиванием присоединиться к себе подобным. При этом он не ощущал ни умственного напряжения, ни легких спазмов внизу живота, характерных для вдохновения.

Завершивший процесс взросления автор А был негромок и застенчив, а его нежная темная борода успешно имитировала впалость щек. Еще несколько десятилетий назад, когда людям не предписывалось панически молодиться, он носил бы коричневую шляпу с розоватым нутром и полосатую рубашку, заправленную в целомудренные брюки. Однако время жительства вынуждало автора А довольствоваться джинсами и водолазками с неприлично расхлябанным воротом.

Детство, юность и значительный промежуток молодости автора А прошли в неосознанном блаженстве. Его немногочисленная и столь же негромкая семья, ценившая чисто вытертые книжные шкафы и блюда по рецептам, написанным бисерным почерком бабушки, обитала в сливочно-желтом центре города. Автор А рос среди старых предметов и уходящих в сумрак высокого потолка стен, под обоями которых счастливо улетал в космос первый человек, среди тихо осыпающихся домов, от долгого соседства с людьми перенявших их черты, и тополей, чья хрупкая древесина грозила несчастьем при урагане. Впрочем, в то время у ангелов еще не вошло в привычку помешивать ураганами городское варево.

Весь день автор А под одобрительными взглядами креслоподобных женщин, обитающих на лавках, перемещал из пространства квартиры в пространство двора пакеты, портфель и катышек давно вросшей в семью собаки. Вечером, когда обязанности заканчивались, он выходил из подъезда с пустыми руками и усаживался на значительную ржавую бочку неподалеку — в том случае, если из-за погодных условий она не была покрыта сметанным слоем снега. Прислушиваясь к шороху и потрескиванию в интимном нутре бочки, автор А находил удобную позу и принимался пристально смотреть на первый подвернувшийся предмет. Если вечер был удачен, из-за заботливо обляпанных белой краской тополиных стволов, сыпуче-кирпичных построек, которые выросли здесь раньше автора А, и дышащих влагой подвальных окон вдруг еле заметной точкой выплывала основа нового мира. Тогда автор А возвращался в гулкую квартиру, стараясь идти очень осторожно, чтобы не навредить плоду своего трудолюбивого сознания. Тетради с зафиксированными основами дополнительных миров автор А хранил в темном ящике письменного стола, запертом на два оборота.

На одном из праздничных обедов, когда в тарелках с лиственным узором было особенно много кушаний, изготовленных по бабушкиным рецептам, автора А познакомили с невестой. Пока она была ничьей невестой, выдвинувшейся из толщи знакомого семейства, также негромкого, опрятного и пребывающего в сложных опосредованных отношениях с живописью. Невеста, предложенная автору А, была мягка на вид и неожиданно упруга на ощупь, а лицом немного напоминала щенка бульдога. Приходя к автору А в гости, она пила чай, рассказывала о том, как движется процесс ее обучения, а затем, изъявив желание выслушать от него аналогичный рассказ, крепко захватывала ртом хрупкое печенье. Подумав, автор А согласился считать невесту своей. Исследуя ее поведение в различных условиях, он посещал вместе с невестой кинотеатры, концерты и спектакли. Кроме того, они побывали в зоопарке, музее ремесел и на выставке кошек, где невеста была очарована поднимаемыми над головами публики тягучими животными. Провожая невесту домой под доброжелательным светом уличных фонарей, автор А целовал ее в пахнущие съеденным за день губы. Иногда они спускались в помещения, предназначенные для громкого ночного времяпрепровождения. Автор А тщетно боролся с музыкальным грохотом, повторяя в напоминающее пельмень ухо невесты слова, сказанные за день. Благодаря вспышкам разноцветного света, выхватывающим их из темноты, слова обретали особую значимость и весомость.

Через приличный промежуток времени невеста автора А безболезненно трансформировалась в жену. Автор А заметил лишь внешнюю сторону изменения своего жизненного положения: ночью, возвращаясь из очередного бесшумного путешествия, он стал натыкаться в кровати на чужие конечности, а в углу его комнаты поселилась темно-золотистая, скептически настроенная икона, переехавшая вместе с женой. Также на некоторое время у автора А появилась новая обязанность: утром приносить мягко обозначавшейся под одеялом жене на подносе скромный завтрак, который она азартно съедала на прикроватной тумбочке. Автор А подолгу наблюдал за свежей супругой, озаренный слегка рассеянной улыбкой, что порождало слухи о нежной склонности. Однако на самом деле автор А надеялся заметить в движениях, случайных словах или привычках жены тень тех возможностей и допущений, которые помогли бы новой вселенной распуститься на влажной почве его плодородного сознания.

Жена автора А придавала гораздо больше значения произошедшим изменениям, поскольку была склонна нетерпеливо подглядывать в будущее, не дожидаясь его наступления. Движимая стремлением растить детенышей от неординарного отца, она сосредоточилась на изнурительном поиске в авторе А необычного. Результаты были огорчительны: повадки автора А, монотонная добросовестность, с которой он предавался своей тихой работе, связанной с цифрами, и неумение остроумно рассказывать о дневных происшествиях указывали на абсолютную заурядность его личности. Жена автора А из-за природной нетерпеливости страдала приступами спонтанной, суетливой активности, во время которых она пыталась вслепую пробить полотно жизни и подняться на новый, более высокий уровень, соблазнительно сиявший в будущем различной степени отдаленности. Автор А был лишен даже этого. Единственной его особенностью была архаичная нежная борода, но супруга не любила ее за коварную колючесть.

В конце концов внимание отчаявшейся супруги автора А закономерно сосредоточилось на ящике письменного стола, в котором что-то секретно хранилось. Она неоднократно замечала, как автор А с тихим шуршанием перемещает в ящике нечто невидимое. На наводящие вопросы о его содержимом автор А не отвечал, кротко уводя разговор в сторону запасов пищи на следующую неделю и новинок кинопроката. Он благоразумно остерегался посвящать женщину в тайны дополнительных миров и бесшумных ночных путешествий. Однако жене автора А любые тайны с детства представлялись белесыми зарослями липкой паутины, бессмысленно скрывавшей нечто важное или предосудительное. Поэтому однажды, воспользовавшись тем, что автор А ушел по своим, связанным с цифрами, делам, она достала ключ, спрятанный в чисто вытертом книжном шкафу, и после подобающего четырехсекундного промедления открыла ящик.

На его дне поседевшей от пыли кучкой лежали махровые тетради в разноцветных обложках. Не успев удивиться, супруга автора А извлекла красную, с внеязыковой надписью «Matemathik» на обложке, и открыла на прикушенной скрепками середине.

«Здесь не было собак, и люди были вынуждены лаять друг на друга сами. Облаяв и прогнав соседа, следовало зайти к нему в гости, извиниться и угостить самым лучшим чаем. Чай здесь делали не из листьев, а из зеленых ягод, которые обретали съедобность, аромат и приятный красноватый оттенок только в том случае, если их срывали маленькие темнокожие женщины. Эти женщины ни на кого не лаяли, потому что всю жизнь хранили обет молчания».

Жена автора А посмотрела на забытую на столе тарелку с безучастной скобкой недоеденного хлеба, все-таки удивилась и вновь приблизила к глазам экономно исписанную тетрадь.

«Здесь государствами управляли амебы. Когда приходило время для принятия важного государственного решения, вокруг амебы раскладывали стопки заранее подготовленных документов и следили в микроскоп, к какой из них будет протянута первая ложноножка. Если по каким-либо причинам не удавалось точно это определить, объявлялось всенародное голосование. На голосование каждый приходил со своей персональной амебой. В случае гибели амебы следовало предоставить в соответствующее ведомство свидетельство о смерти, копию паспорта, две фотографии амебы 3х4, две фотографии владельца 3х4 и справку об отсутствии задолженностей. Новую амебу гражданин получал в течение недели. Так как простейшие, невзирая на все усилия науки, жили недолго, в учреждениях были огромные очереди…

Здесь смерть и все связанное с ней считалось неприличным в самом интимном, пропитанном солоноватыми выделениями значении этого слова. При случайном упоминании о похоронах женщины краснели, а мужчины издавали понимающее хихиканье. Представители семьи, в которой кто-то недавно умер, в обществе чувствовали себя неудобно, связанные тайным стыдом. Матери и отцы старались вырастить детей порядочными людьми, чтобы они умерли попозже, предварительно достойно справившись с позором потери родителей. Зато даже для мнительных старушек неизбежность этого непристойного события была сродни неизбежности посещения туалета».

Тем же вечером беспокойная супруга автора А сообщила ему две вещи, одинаково взбаламутившие его прозрачное внутреннее спокойствие. Во-первых, она с неаккуратной ловкостью упаковщика налепила на автора А призвание писателя. Во-вторых, несколько тетрадей были переданы новообразовавшемуся коллеге автора А, тоже писателю, уютно копошившемуся в редакции утратившего читателей журнала, среди стройматериалов, усохших рукописей, пугливых посетителей и вахтерши. Вахтерша снабжала обитателей редакции бутербродами. Измельчая зубами один из них, новообразовавшийся коллега должен был составить объективное мнение о тетрадях и затем доставить тетради и мнение автору А.

Почесывая высыхающее призвание, автор А робко усомнился в его истинности, хаотично рассказав супруге о губительных утяжелениях начала и конца и о хрупкости дополнительных миров, надолго тускнеющих после любых манипуляций. Однако женщина, охваченная приступом жизненной активности, не слушала автора А и разворачивала перед ним многоцветные перспективы. Автор А беззащитно улыбался в нежную бороду и деформировал под столом соломинку, вытащенную из хлебницы. Словесные конструкции, в которых он пытался закрепить сущность дополнительных миров, были слишком тяжелыми и с грохотом падали, не долетев до супруги. Продолжая поиски необходимых формулировок и ощущая ненависть к своему речевому центру, автор А лег спать на три часа раньше обычного. Ему снились не имеющие отношения к происходящему геометрические фигуры.

Новообразовавшийся коллега автора А был родом из Вятки и напоминал ватку. Развернув перед автором А одну из тетрадей, в которой основы дополнительных миров были скорректированы черной гелевой ручкой, он говорил долго и округло. Его словесные конструкции тоже были слишком тяжелыми, и автору А удалось поймать только некоторые из них. Он узнал, что одарен воображением и ему следует работать. Деловитый коллега прямо на обеденном столе препарировал три зафиксированных в тетради мира и вытянул слегка неровную цепочку истории из четвертого, чтобы дать автору А наглядный пример.

— Но лишние утяжеления для них опасны… — шепнул автор А.

— У них нет цели, — сказал коллега и отсек зубами край невесомого пирожного, надеясь смягчить кремом тщетно организованную ангелами простуду.

Напряжение, придававшее организму автора А необходимую твердость и гибкость, внезапно ослабло. Он уловил, как с яблочным стуком начинают опадать окружавшие его дополнительные миры. Представляется затруднительным установить, что конкретно вызвало этот процесс — незапланированное закрепление автора А в роли неудачливого писателя, вмешательство жующего коллеги в медленное вращение дополнительных галактик или внезапно обнаруженная бесцельность их существования. Вероятно, свою роль сыграла каждая из этих причин. Автор А безмолвно следил за разрушением упраздненных вселенных, которые оказались лишь кисловатыми плодами его плохо выдрессированного воображения. Он также чувствовал, как из него выдувается прозрачный, тяжелый пузырь ненависти к несостоявшемуся коллеге. Махровые тетради в тот же вечер были выкинуты в жужжащий мусоропровод. Наиболее живучие дополнительные миры еще некоторое время досаждали автору А, слепо кидаясь на него, как мотыльки на лампу, однако довольно скоро и они исчезли, уступив место непривычно шершавой действительности. Следует отметить, что тяжелый пузырь ненависти автора А еще долго преследовал ваткоподобного коллегу, плохо сказываясь на его здоровье.

Последующие события в жизни автора А были немногочисленны и неприятны. Удовлетворяя желание супруги обитать отдельно от смирных родителей, он поселился в вафельном окраинном доме, заполненном недорогими гражданами. Город растянулся цепочкой бессмысленных расстояний, которые следовало пережидать в подземном поезде. Затем жена автора А куда-то делась, и он остался наедине с необъяснимо низким потолком и тихой работой, связанной с цифрами. По вечерам автор А пил желтое пиво и слушал, как кто-то впечатывает в его потолок хорошо развитые ноги. В единственной оставшейся вселенной ему было неуютно и твердо. Он страдал от чувства преждевременной старости и незаполненности существования. В довершение всех мелких бед автора А посторонний кот ржавого окраса повадился оставлять на его балконе свои бежевые чурчхелы. О своем жизненном положении автору А хотелось говорить стихами, точнее, одной строчкой, которую он вынес из упорно закрывавшегося томика с расплывчатой сиренью на обложке: «Все высвистано, прособачено». При слове «прособачено» автору А представлялась картонка, через дыру в которой с неизвестной целью продергивают серый беспородный хвост.

Однажды вечером холодный и размокший от употребленного пива автор А бесцельно наблюдал за тем, что происходило в припудренном светящейся пылью квадрате телевизионного экрана. Обычно экран демонстрировал автору А разноцветное счастье посторонних, вызывая одновременно ужас непричастности и печальное любопытство. На этот раз квадрат замкнул в себе несимметричное лицо известного фигуриста, который делился с посредственными зрителями секретами успехов. Произносимые фигуристом слова угадывались примерно за пять секунд до произнесения, поэтому автор А уже находился в состоянии полусна, когда у спортсмена спросили, что больше всего привлекает его в выбранной сверкающей профессии. После скоротечного раздумья фигурист сообщил, что ему нравится оставлять на льду тонкие белые следы коньков.

Автор А проснулся, уловив давно забытое золотистое позвякивание, и, чтобы закрепить в себе этот момент, с детским затаенным изумлением сказал:

— Вот оно.

Ему захотелось поделиться удивлением не только с крепкими ногами соседа, ритмично сотрясавшими потолок, поэтому автор А кинул тапком в балконную дверь, чтобы привлечь внимание хоронившего сегодняшние чурчхелы кота. Кот также удивился — впервые с тех пор, как был извергнут в окружающее пространство бездумной шерстяной матерью. Удовлетворенный автор А перевернулся на другой бок и перешел в состояние медленного сна.

Утром он обнаружил, что воспоминания о произошедшем расплывчаты и не имеют выступов, за которые можно было бы зацепиться, чтобы вытащить их на освещенный разумом участок. Однако автор А был уверен, что знакомый звук вращения миров возник именно после телевизионного ответа на не представляющий интереса вопрос. Поэтому дальнейшие его действия, спровоцировавшие негромкие дискуссии в кабинетах, коридорах и столовой, были логичны.

Вместо того чтобы приступить к взаимодействию с цифрами, автор А ходил по упомянутым помещениям и задавал вопросы. Он уточнял у скромных потертых коллег, как они относятся к погоде и собакам породы такса, почему пьют кофе и смотрят телевизор, каковы их впечатления об отпуске и что они обычно делают по вечерам после работы. Некоторые ответы — как правило, вырванные у наиболее неподготовленных и сломленных внезапным натиском — автор А записывал в растерзанный блокнот, со страниц которого на него с жалостью и укором взирали благоразумные списки продуктов. Когда предназначенная для проверки документов женщина сообщила, что, помимо жужжащих насекомых и высоты, боится также звука, производимого падающими на пол модными журналами, автор А обнял ее, сбив под блузкой монументальный лифчик, и поцеловал в сморщенную шею.

Выйдя из серого рабочего здания и почувствовав, как от оранжевого света фонарей неуловимо меняется цветовое восприятие, окрашивая окружающее пространство в сливочно-желтые тона, автор А просиял. В его животе бурлило вдохновение. Он все еще не мог постичь, по какой именно причине некоторые ответы на обычные вопросы, подобно раннеутреннему ветру, дующему со стороны океана на северо-запад, доносят до него звон и шуршание казненных за несуществование дополнительных миров. Но теперь он убедился в том, что достаточно легко может вызывать эти успокаивающие звуки. Сочась приязнью к окружающей среде, автор А приобрел пухлую сардельку для ржавого кота и дозу крепкого алкоголя для невидимого соседа. Теперь автор А осознал, что оба эти существа стремились побыстрее подвести его ко вчерашнему ослепительному открытию, различными способами лишая пагубного покоя. Впрочем, кот отсутствовал, а сосед не открыл волнующемуся автору А дверь, поскольку ранее сам обеспечил свой организм достаточным количеством напитков.

Испытывая радость от возвращенного позвякивания дополнительных галактик, кружение которых происходило теперь за пределами его высохшего от бездействия сознания, автор А увлекся странными ответами со страстью, которую он никогда не испытывал ни к жене, ни к непознанным женщинам в транспорте. В погоне за золотистыми звуками он задавал вопросы коллегам, попутчикам, дворникам, продавцам, водителям, пьяным подросткам, непонимающим детям и матерям, лицам строительных национальностей и бездомным. Несколько раз автор А получал телесные повреждения и пугал коллег синеватыми вздутиями на мечтательном лице. Монотонность работы, связанной с цифрами, перестала умиротворять автора А, он больше не ощущал благонравного страха перед начальством, что приводило к недочетам и взысканиям.

Однажды, перемещаясь под землей из серого рабочего здания в вафельный дом на окраине, автор А с сочувственным интересом разглядывал тех, кто вместе с ним был втиснут в гремящую жестянку третьего с конца вагона. Напротив автора А помещался господин Н, приведенный сюда своими неисповедимыми путями. Небольшая рука господина Н была продолжена авоськой с продуктами, а сам он дремал, иногда поблескивая глазными белками в щелях щетинистых век. Господин Н не знал, что также заключил в третий с конца вагон девицу Т, оставлявшую на поручнях мутно-влажные следы холодных от переживаний ладоней, неудачника Р, торопливо выписывавшего в блокноте бесконечную формулу лекарства от болезни Пика, и редактора Х, искавшего огненные письмена в рекламных текстах и названиях станций.

Ознакомившись с населением вагона, автор А более внимательно рассмотрел тех, кто не пребывал в состоянии полусна, не слушал музыку и не блуждал по страницам книг, силясь склеить разорванные тряской строчки. Его заинтересовали пассажиры, лишенные орудий быстрого времяпрепровождения. Пытаясь проследить направление их расфокусированных взглядов, устремленных в неизвестные глубины, автор А начал понимать. И в его мягком мужском животе вновь забурлило вдохновение.

Покачавшись в такт с соседкой, прозревавшей подслеповато-голубыми глазами неведомое, автор А склонился к ее пахнущим духами завиткам и спросил интимно и громко, чтобы не утонуть в туннельном шуме:

— Зачем вы ездите в метро?

— Чтобы наполнить землю звуком, — ответила застигнутая врасплох женщина, после чего посмотрела на автора А сфокусированно и возмущенно.

Но автора А она больше не занимала, поскольку он понял окончательно. Умчавшийся в прошлое ваткоподобный коллега ошибся, как, впрочем, и сам автор А. Дополнительные миры, кружившиеся в недрах его плодородного сознания, были лишь отблесками, которые обладали цветом, звуком, вкусом и весомостью елочной игрушки. Истинные же посторонние галактики существовали снаружи, и их видел не только автор А, но и другие люди, в задумчивости и дреме примеряющие на себя законы иных миров. Бессознательно приняв китообразное допущение, на котором покоился случайно замеченный мир, они давали ответы, логичные там, но не здесь, и чуткий автор А слышал победный звон доказанного существования.

Стоит отметить, что спустя два года возмечтавший распылить свою радость по данному конкретному миру автор А отнес в издательство удручающе пухлый экземпляр книги, доказывающей существование иных галактик. Экземпляр был понят неправильно, однако принес автору А некоторую известность и деньги, на которые тот произвел в своей квартире косметический ремонт и улучшил звукоизоляцию. Но мы намерены оставить автора А в момент наивысшего удовлетворения жизнью, который наступил значительно раньше.

Извергнутый метрополитеном автор А стремительно шел на запад и жадно воспринимал окружающую действительность. Он видел, как вокруг передвигались многослойно укутанные старухи, неприметные отцы и матери семейств, почти высосанные растущим потомством, возбужденные бытием подростки, подкопченные приезжие, короткие дети, серые служащие, стандартно оформленные представители субкультур и правоохранительных органов, медведеподобные начальники, юркие подчиненные, заткнутые музыкой юноши в полосатых шарфах, заросшие плотью женщины в горошек, неуютно пахнущие мужчины в полоску, содержатели кошачьих и псовых, нежно-бледные компьютерные мальчики и поджаристые девы. И вокруг каждого, питаемые их рассеянным вниманием, с золотистым позвякиванием вращались дополнительные миры, подобно крупнопузырчатой мыльной пене заполнявшие собой все существующее пространство.

— Люблю, — признался пространству автор А.

— Кого? — спросили любопытные.

— Не знаю, — отмахнулся автор А, который ценил ответы, а не вопросы, и побежал дальше, гладя нежной бородой воздух.

Кроткая О и совершенство

Имя кроткой О мы называть не станем, потому что она его очень стесняется. Оно кажется кроткой О слишком совершенным — плывущим, нежным и хрустяще-снежным, как балерина, декорированная лебедиными перьями. К сожалению, кроткая О обладает развитым воображением и, представляя себе все это нестерпимое великолепие, апоплексически краснеет и вся замыкается, захлопывается, до тягучей судороги сжимая кулачки и все свои теплые, розовые отверстия.

С раннего детства кроткая О имела репутацию очень робкого ребенка — сперва в кругу семьи, а потом и в пыльном дворе, где трава почти не росла, а дети чертили закорючки прямо на земле, обходясь без мела и асфальта. Маленькую О пытались подбодрить и поддержать, чтобы она осмелела — ставили на табуретку читать стишок перед потеющим Дедом Морозом, оделяли лучшим куском деньрожденного торта (с розочкой), хвалили перед посторонними, наряжали по праздникам в платья с оборками, рюшами, кружевом, колючей тесьмой, рукавами-«фонариками» и прочими жуткими штуками, жадно впивавшимися в мягкую кожицу. Взрослые с трепетом и восторгом начинающего энтомолога ждали, что маленькая О раскроется, вылетит из кокона своей стеснительности прекрасным уверенным махаоном. Однако происходило нечто совершенно обратное — сломленная атакующими по всем фронтам вниманием, красотой и дружелюбием, ослепленная жгучим сиянием совершенства, в которое они ловко складывались, маленькая О убегала в свою комнату и трубно там ревела, болтая в воздухе ножками.

Страх перед совершенством, в детстве еще не осознаваемый, а лишь болезненно чувствуемый, с годами разросся, оплетя собой всю небольшую и довольно милую личность кроткой О, остепенился и даже приобрел некоторую теоретическую базу. Во-первых, кроткая О понимала, что на совершенство она просто не имеет никаких прав. Во-вторых, рядом с этим обжигающим божеством она чувствовала себя особенно незначительной, глуповатой, трусоватой и толстоватой, предназначенной для мелких, малоинтересных дел где-нибудь в жизненной тени. В-третьих, кроткая О постоянно ощущала присутствие других — смелых, ответственных, с компьютерной скоростью думающих людей, сотворенных кем-то мудрым, но не очень справедливым, именно для того, чтобы обладать совершенством. И кроткая О боялась, что эти прекрасные создания заподозрят ее в посягательстве на их собственность, и как-нибудь неопределенно, но ужасно накажут. Или в погоне за совершенством ее, случайно оказавшуюся рядом, просто затопчут, как на слоновьей тропе. Ну и, в-четвертых, кроткая О считала, что обладание даже самым крохотным совершенством предполагает необыкновенную ответственность, к которой она была совершенно не готова.

Впервые пойдя в школу, кроткая О не села за одну парту с девочкой, у которой был самый красивый в классе бант (белый, с серебристыми узорами), и намеренно позволила бурлящему потоку первоклассников пронести ее чуть дальше и притиснуть к другой соседке, настороженной, черноглазой и с бородавками на пальцах.

С ней, старательной и средней по всем показателям, кроткая О и дружила до окончания школы, позволяя списывать и трогательно переживая, когда подружка бессловесно страдала у доски.

Маленькая О радовалась спокойным носатым четверкам и опасалась пятерок, которые, казалось, были готовы ее, дерзнувшую, хлестнуть по рукам своим надменным хвостиком-хлыстиком. Единственной полученной в первом классе похвальной грамотой кроткая О, дрогнув от испуга, порезала мизинец, и почетную бумагу, умиротворенную кровавой жертвой, убрали подальше в ящик секретера. Мама хвасталась грамотой перед родными и друзьями потихоньку, когда маленькой О не было в комнате, чтобы не спровоцировать очередной приступ трубного рева.

Кроткая О любила собак, но они были слишком совершенны в своей преданности, беспредельном обожании повелителя и почти человечьей сообразительности. Чувствуя, что не имеет права на собаку, кроткая О рано и упорно стала утверждать, что предпочитает кошек. Кошки равнодушно смотрели на нее своими круглыми инопланетными глазами, царапали при случае, метили ее скромные туфли и только изредка подходили, чтобы почесать об нее ухо или мордочку. Тем не менее кроткая О уговорила маму приобрести для нее черно-белого котеночка, втайне надеясь воспитать из звериного младенца нечто, похожее характером скорее на собаку, но не столь совершенное. Котенок оказался с дефектом — у него от рождения не было части хвоста — и кроткая О, увидев это, мелко задрожала от радостной приязни к животному.

Кот царапал маленькую О, выл безнадежным голосом по ночам и все-таки дрессировался. Он научился прибегать на свист и приносить брошенный мячик, останавливаясь по дороге и сжимая челюсти, чтобы задушить эту круглую прыгающую мышь. Более того, он овладел искусством приносить тапочки — правда, по одному, напряженно волоча слишком тяжелую для него ношу по полу. На этом собачесть кота исчерпывалась. Эксперимент по превращению в представителя иного вида не прошел для него бесследно — всю свою жизнь животное, исправно метя территорию и раздирая обои, прожило с очень удивленным выражением на меховом лице.

Невзирая на все ухищрения, кроткой О удалось окончить школу с оценками, которые внушали родителям оптимизм. Оптимизм оказался бесплодным, поскольку кроткая О впала в оцепенение, едва увидев пронзающее своим совершенством облака здание учебного заведения, в которое родители, полагаясь на природные способности дочери и некоторые связи, надеялись ее устроить. Каждый идеальный угол, каждая строго поблескивающая гранитная плита смотрели на кроткую О с кошачьим равнодушием, безмолвно сообщая, что они созданы для людей иного сорта, не согласных на заранее выбранную ею серенькую жизнь. Кроткая О постояла немного перед готическим трезубцем, возносившим одаренных и необыкновенных в карьерную стратосферу, и безропотно упала в обморок.

Нервную девочку пришлось устроить в другой вуз, в котором из нервных, бедных, неуспевающих, неприкаянных и просто мечтающих вернуться обратно в школу девочек выращивали учительниц. Кроткая О осталась довольна: совершенство и близко не подходило к этим стенам, его здесь, кажется, считали непедагогичным. Только из телевизора и необходимых классических книг били порой знакомые жгучие лучи, но кроткая О чувствовала себя в относительной безопасности, отделенная от совершенства в первом случае пространством, а во втором — временем.

Кроткая О не ходила в парикмахерскую — давно освоенную стрижку, вышедшую из моды примерно одиннадцать лет назад, ей делала спокойная и доброжелательная мама. Придать птичью яркость своей малозаметной, как будто слегка размытой внешности кроткая О тем более не стремилась. В магазинах одежды она тихо радовалась, увидев торчащую из платья нитку или неровный шов на кофточке, и по возможности старалась купить такую вещь. Даже в овощных рядах она старалась выбрать яблоко с пятнышком и истекала жалостью к помидору с побитым бочком.

Витрины ювелирных магазинов, издалека коловшие ее сиянием металлического, гладкого и неумолимого совершенства, кроткая О обходила стороной. К счастью, магазины вообще устроены мудро: те, в которых продавалось дорогое, идеальное, пахнущее диким зверем и заморским деревом, всегда так ярко сверкали зеркалами и отполированными поверхностями, что кроткая О сразу понимала — сюда ей заходить не стоит.

Но однажды губительная притягательность совершенства все-таки подействовала на кроткую О. В обществе очередной незаметной подруги, учительницы истории, кроткая О гуляла по торговому центру, спасаясь от жары в искусственной прохладе. Они заходили в магазины, обещавшие оглушительные скидки на дешевые вещи, сшитые торопливыми желтоватыми ручками. Кроткая О любовно пробегала пальцами по кривому шовчику, вмятине, оставленной пропавшей пайеткой, банту, венчавшему своей нелепостью почти совершенное платье. Она даже купила треснувшую у горлышка вазу — длинную изогнутую стеклянную трубку для тонких и высоких цветов, которые ей никто не дарил.

И вдруг кроткая О и ее подруга одновременно, повинуясь воле незначительного маркетолога Феди, взглянули на витрину магазина сумок. Там были сумки пляжные и сумки зимние, с меховыми хвостиками, сумки вместительные и сумки крохотные, в которые можно было положить разве что мобильный телефон. И над всем этим, вознесенная особой подставочкой, парила самая дорогая сумка, мягкая снаружи и прохладно-скользкая внутри, украшенная, отделанная и простроченная именно там, где это необходимо, и слегка стилизованная под ретро. Возможно, последний пункт оказался решающим для кроткой О, которая ценила устаревшее наравне с дефективным. Она впилась взглядом в идеал из натуральной кожи, чувствуя, что вот-вот сгорит в пламени совершенства, и останется, как в сказке Андерсена, лишь честное и жалкое оловянное сердечко. Или того хуже — она, кроткая О, купит на все имеющиеся деньги, которых, как назло, хватает, эту сумку, и тогда… Что будет «тогда», кроткая О старалась не конкретизировать, но она знала — это будет катастрофа, крушение жизни, самосожжение индийской вдовы, и, кроме того, у нее закончатся деньги, а следующей зарплаты ждать еще долго.

Подруга восторженно щебетала, воспроизводя руками в воздухе контуры сумки и сетуя на то, что идеальный предмет так непоправимо дорог. Совершенство влекло кроткую О, как дачный фонарь влечет пушистых бабочек-совок.

Кроткая О зашла в магазин и нежным, мелодичным голосом, по которому продавцы безошибочно определяют небогатых покупательниц, попросила сумку.

— Какую сумку? — одновременно и учтиво, и пренебрежительно уточнил продавец.

Кроткая О повела его к витрине. Скромная, уютно затененная жизнь дрожала и осыпалась, как вересковый холм при землетрясении.

— Эту, — сказала кроткая О и, собрав оставшиеся силы, заставила свою руку слегка отклониться влево. Рука указала на сумку, лежавшую у подножия совершенства: распродажную, прошлогоднюю, милую, с трогательным сюрпризом внутри — прорехой на подкладке.

Работала кроткая О учительницей начальных классов. Она тихо радовалась и небольшой зарплате, и тому, что в таком раннем возрасте у детей редко проявляется совершенство ума, души и уж тем более — тела. Со своими учениками она обращалась бережно и ласково, и только с некоторыми, самыми умненькими, самыми хорошенькими, проявляла особую осторожность, точно это были не дети, а раскаленные утюги или кипящие чайники. Кроткую О считали терпеливой, незлобивой и немного чудной. Впрочем, завуч Клавдия Петровна, имя которой мы приводим полностью в надежде на то, что она прочитает и ей станет стыдно, называла кроткую О юродивой.

Безропотная и не требующая финансовых вложений О могла бы стать прекрасной женой для пугливого господина Н или скромного автора А. Но ангелы бдительно оберегали кроткую О от встречи с ними, опасаясь возникновения идеального союза.

Кроткая О, съехав от родителей, жила одиноко, в окружении кактусов, которые за нетоварный вид и категорическое нежелание цвести продавали за полцены, пары декоративных крыс, злых и бесплодных, потому что пара эта волею судьбы оказалась лесбийской, и вещей, в которые кроткая О влюблялась с первого взгляда за их уязвимое несовершенство. Эти вещи она приобретала в дешевых магазинах, на рынках и на ярмарках, забирала у знакомых, которые как раз намеревались выкидывать старый хлам, и даже находила на улице. Стулья у кроткой О были скрипучие, или с протершейся обивкой, или с больной ножкой, которая все время разбалтывалась и ее надо было укреплять. У заварочного чайника треснул носик, и заварка всегда немного проливалась. На столе сын приятельницы когда-то расписался выжигателем по дереву: «Коля бубу». Еще у кроткой О был черный телевизор с серым, от другой модели, пультом, люстра с зияющим дуплом на месте одного плафона, немного кособокий книжный шкаф, полное собрание сочинений Ленина, которое никто не хотел читать, проигрыватель для грампластинок, которые никто не хотел слушать, деревянный орел из Гурзуфа с трещиной на гордом крыле и много-много других вещей, травмированных долгой жизнью или сразу появившихся на свет слегка дефективными. Каждый раз, видя нечто, обладающее небольшим дефектом, кроткая О озарялась улыбкой и радостно думала: «Мое…» Но вещи откровенно, безнадежно неполноценные ее смущали: она чувствовала, что несовершенство, перейдя определенную грань, легко может стать совершенным.

Кроткая О быстро научилась подлечивать своих любимцев, когда они уже совсем приходили в негодность, и обзавелась необходимыми реставратору-любителю инструментами и материалами. Ту трещину, царапину, выщербинку, которая и стала причиной любви к предмету, кроткая О всегда оставляла в первозданном виде.

Возможно, в дальнейшем кроткая О могла бы стать профессиональным реставратором, чтобы выравнивать и лакировать старые вещи, а не молодые мозги своих старательных учеников. Но резко менять свою жизнь позволено только расчетливым и ловким счастливчикам. Возможно, ей бы даже удалось со временем открыть свой магазин антиквариата. Но и это было предназначено для других — прекрасных и ответственных, с рождения умеющих управлять сложнейшим многосуставчатым механизмом, который носит змеиное имя «бизнес». Кроткая О боялась, что ее затопчут, и, возможно, в этот раз была права.

Казалось бы, все в жизни кроткой О предвещало, что умрет она сухонькой, жалостно-улыбчивой старой девой. Ангелы даже заранее вычеркнули ее из списков продолжателей человеческого рода. Но однажды, стоя возле книжного развала и ласково гладя страницы второго тома трилогии «Братья Бушуевы», одинокого и ущербного, кроткая О неожиданно стала объектом внимания молодого человека в свитере. Молодой человек обладал очками, отшельнической бородкой, робким взглядом, спелым прыщом на носу и другими признаками невостребованности. Он сделал несколько кругов вокруг лотка с книгами, прежде чем решился приблизиться к кроткой О. Все мягкое, нежное, миловидное и непритязательное, что он смог разглядеть в кроткой О вопреки, а может, и благодаря своей сильной близорукости, тихо и упрямо тянуло его к этой женщине, упакованной в строгую учительскую одежду.

Старательно избегая визуального контакта, они познакомились. Обменялись номерами телефонов и при звонке каждый раз деликатно покашливали, прежде чем сказать «алло». Несколько раз прогулялись по кривым переулкам старого центра. Кроткая О никак не могла запомнить в деталях непримечательную внешность своего поклонника, и он представлялся ей неким сочетанием очков, бороды, свитера и побелевших джинсов. С наступлением теплого сезона кроткая О впала в отчаяние: привычный свитер сменился рубашками и футболками, и на каждом свидании она боялась, что не узнает своего друга. Однако где-то между седьмым и одиннадцатым поцелуями она наконец запомнила, как он выглядит. У него не было одного переднего зуба, он картавил, мокро и плохо целовался и носил, помимо очков, нелепое имя Геннадий. Кроткая О смотрела на него с тихой приязнью и думала: «Мое…»

Серьезных разговоров они не вели и обещаний не давали, ходили в театры, кино, магазинчики забытых вещей и иногда — друг к другу в гости, где смущенно, выключив свет и зарывшись под одеяло, проводили совместную ночь. Ни кроткая О, ни Геннадий не ощущали жгучей влюбленности или испепеляющей страсти — тем более что оба с детства боялись испепеляющего и жгучего, — но Геннадий подарил подруге большое старинное блюдо с прекрасной трещиной и, кажется, был не прочь жениться. Конечно, не сейчас, а спустя некоторое, не очень определенное время.

Неожиданно среди всего этого размеренного, плавного, умиротворяюще несовершенного грянул гром. Он грянул не с ясного неба — шел летний дождь, потоки воды разливались по бугристому асфальту, группки прохожих скапливались на берегах луж, примериваясь, как бы половчее перепрыгнуть, джентльмены, закатав брюки, переносили своих нелегких дам. И в это время ангел-стажер, позднее получивший выговор за склонность к неуместным шуткам, решил, что будет очень забавно, если кроткая О, поскользнувшись, с плеском упадет в лужу прямо на глазах идущего следом незнакомца — блондина с мощным трапециевидным торсом. По блондину издалека было видно, что все его удачно вылепленное тело постоянно распирает громкий, добродушный смех, готовый по любому поводу вырваться наружу. Ангел-стажер очень хотел услышать этот смех, поэтому подстроил все так, чтобы широкая длинная юбка кроткой О задралась до самого лица, обагрившегося стыдом еще в полете.

Кроткая О барахталась в луже тугим мокрым коконом, из которого торчали бледные ноги. Ступни у нее были маленькие, тридцать пятого размера, совсем как у пугающе совершенной Золушки, поэтому кроткая О старалась покупать обувь на размер-два больше. Промокшие балетки сразу же слетели, а кроткая О беззвучно плакала от бессилия и позора, пытаясь выпутаться из облепившей ее юбки и болтая в воздухе ногами — как в детстве.

Распираемый смехом блондин совершенно не оправдал надежд ангела — на секунду он застыл в восхищении, глядя на эти нежные, с округлыми коленками и крохотными ступнями, прекрасные, в сущности, ноги. Будучи выпускником института физкультуры, он высоко ценил телесную правильность. Затем он извлек кроткую О из лужи, помог ей вернуть юбку в приличное положение и повел к себе домой, уверяя, что без необходимого просушивания и прогревания она незамедлительно заболеет. Сердобольный незнакомец жил неподалеку от места катастрофы.

Если бы кроткая О изначально знала, что обладает совершенными ногами, это стало бы для нее личной трагедией — вроде наследственной, коварной и в чем-то неприличной болезни. Но добрый прохожий так и не сказал ей об этом. Он увидел в кроткой О то же, что различил ранее близорукий Геннадий: мягкость, миловидность, нежность и непритязательность. Вымытая и распаренная, завернутая в хозяйский халат, О сидела на кухне, благодарно пила чай с коньяком, сохла и расцветала, как ирис после дождя. Она искренне полагала, что учительская непривлекательность защитит ее от домогательств хозяина и иных противоправных действий, да и вообще от природы была не только кротка, но и доверчива.

А хозяин смотрел на нее и ощущал в своей простой и понятной душе некие теплые шевеления. То ли во всем были виноваты нежные ноги с золушкиными ступнями, то ли кроткой О необыкновенно шел махровый мужской халат, то ли побочным эффектом шутки ангела-стажера стала неконтролируемая вибрация какой-то крохотной шестеренки в механизме Вселенной, то ли по кухне пронесся, подобно сквозняку, отголосок очередного неосознанного решения, принятого именно сегодня господином Н. Кроткая О вдруг показалась мощному незнакомцу принадлежащей к той немногочисленной породе женщин, к которым хочется присматриваться, изучать подробности их облика, пока мелкие милые детали не сложатся в общую картину водянистой, недоступной праздному взгляду красоты.

Хозяин квартиры и халата был между тем красив доступно и даже, по мнению кроткой О, чрезмерно. Он был густоволос, голубоглаз, а все, что находилось ниже чуть квадратного лица, представляло собой гармоничную, масштабную композицию из мускульных бугров, мужественных изгибов и углов, а также некоторого количества кубиков. И от жгучих лучей совершенства, которые продрогшая О ощутила с некоторым запозданием, она раскраснелась гораздо заметнее, чем от чая с коньяком.

Кроткая О не сорвалась с места и не убежала с жалобным криком, даже когда узнала, что хозяин квартиры, помимо других необыкновенных достоинств, обладает именем Святослав. Святослав был смешлив и немногословен, испускаемое им сияние, кажется, можно было какое-то время терпеть, кроме того, кроткая О не была избалована вниманием противоположного пола. И особенно — вниманием подобных его представителей. Она чувствовала, что завороженно летит на яркий огонек совершенства, и он вот-вот обожжет ее мягкий носик.

Прошло несколько недель после знакомства. Святослав ворковал вокруг кроткой О — как голубь вокруг своей серенькой избранницы. Называл, правда, не по-птичьи — «зайкой». У нее в гостях он восхитился ее любимыми вещами, даже теми, которые в данный момент проходили курс лечения, отметил все трещинки и сколы как признаки благородной старины, подразнил крепким пальцем захрипевшую от ярости крысу (ее партнерша не так давно скончалась) и назвал обитель кроткой О «антикварной». На следующий день он, смеясь от радости, подарил кроткой О отвратительный в своей целости и новизне деревянный подсвечник и золотые серьги. На серьги, маленькие и остро поблескивающие, кроткая О долго смотрела с недоумением, а потом впервые в жизни пожалела, что у нее не проколоты уши.

Святослав принял недоумение за восторг и стал, помимо букетов ненатурально красивых роз, дарить кроткой О дорогие украшения. Он был убежден, что она стала учительницей, чтобы бескорыстно приобщать, сеять и взращивать, и пытался за свой счет привнести в ее жизнь блестящее. Сам Святослав был достаточно ответственным и смелым, чтобы управлять змеиным механизмом бизнеса. По вечерам кроткая О надевала блестящие подарки перед зеркалом и долго смотрела на себя — изменившуюся, окруженную непривычным сиянием.

Близость совершенства уже не пугала, а одурманивала кроткую О. В театры они не ходили, зато побывали на футболе, где бледная и растерянная О даже переживала за какую-то команду, хотя так и не смогла разобраться, где чьи ворота. Святослав болел бурно, вскакивая и обнимая кроткую О, которая в эти моменты вдруг становилась счастливой.

Потом новый поклонник, которого кроткая О даже в мыслях боялась, но очень хотела назвать возлюбленным, подарил ей новую крысу — толстенькую, ручную и велюровую на ощупь. Старая крыса решила ее убить, так что пришлось купить вторую клетку, чтобы противоположности жили по отдельности. Святослав хохотал и называл крысу-старуху почему-то «графиней».

А потом кроткая О вспомнила о Геннадии, который сначала названивал ей, а спустя неделю обиженно затих. И совесть набросилась на нее, как облезлая крыса на соперницу.

Кроткая О позвонила Геннадию, чтобы рассказать, что теперь у нее есть Святослав, и она в замешательстве, она одурманена и не знает… Геннадий тихо картавил о том, что понял, чувствовал, а потом вдруг тонким голосом вскрикнул: «Или он, или я!»

Кроткая О была женщиной не только совестливой, но и последовательной. Она также позвонила Святославу, чтобы рассказать, что раньше у нее был Геннадий. Святослав посмеялся, пожурил ее и назвал «ловелаской», но внушительно добавил, что вторым он не был никогда, даже на соревнованиях в институте.

Кроткая О отчего-то поплакала, погладила старинное блюдо с прекрасной трещиной, приложила к девственным ушкам золотые серьги и позвонила маме. Мама долго, с плохо скрываемой гордостью, отчитывала дочь за любвеобильность. И, выслушав характеристики обоих поклонников, велела брать Геннадия, а сияющего Святослава назвала в волнении «не нашего поля яблочком».

Целый день кроткая О размышляла — напряженно, до боли в маленькой аккуратной голове. Потом размышляла целую ночь. Она вспоминала приятные прогулки, походы в театр и на футбол, свитер и трапециевидный торс. Вспоминала каждый разговор, уделяя особое внимание отдельным словам и характерным выражениям, ныряя в них, удивляясь красоте смысловых узоров и снова просыпаясь. Целомудренно сжимая нежные розовые отверстия, вспоминала моменты максимальной близости. Смотрела на контуры любимых пожилых вещей и слушала, как грызут свои клетки крысы, стремясь к неведомой свободе.

А наутро она выбрала. И уже через три месяца прижималась к жениху шелковым скользким боком, пока перехваченная красной лентой дама выпевала им про торжественный день и новую ячейку.

«И ничего страшного, — утешала себя кроткая О, умиленно глядя на то ли еще жениха, то ли уже супруга, который, сосредоточенно оттопырив сочную губу, надевал ей на палец кольцо. — Он же у меня такой глупенький».

То, что Святослав, при всех своих пугающих достоинствах, обыкновенный, яблочно-круглый, веселый дурак, открылось ей в ночь мучительного выбора. И кроткая О сразу успокоилась, доверившись этой радостной догадке.

Супруги прожили в браке достаточно долго и произвели на свет двоих детей, которые умом пошли в отца, а красотой — в мать. Таким образом, ангелы уберегли кроткую О от ненужных душевных метаний. Союз кроткой О и глуповатого совершенства завершился, разумеется, разводом — как и предрекла дочери опытная мама, Святослав нашел себе другую, молодую и с еще более восхитительными ногами.

А кроткая О, как и мечтала, занимается мелкими, незначительными делами в жизненной тени, собирает и лечит травмированные вещи и радуется скромным успехам своих детей, никакими особыми талантами не отмеченных. Она снова завела кошку, которая относится к хозяйке презрительно. У кошки только один глаз, и она упрямо рискует остатками зрения, грызя кактусы, которые у кроткой О, как всегда, цвести отказываются наотрез.

«Сибирские огни» 2013, № 5

Забытый человек

Было это недавно, где-то в середине нулевых: еще достаточно молодая мать-одиночка Лида получила по наследству комнату в огромной коммунальной квартире. Комнату эту ей завещала сестра бабушки — бывшая красавица, бывшая оперная певица (не слишком выдающаяся), а в финале своей долгой жизни — просто кокетливая старуха, относящаяся к своему крупному телу с чрезмерным почтением. Детей она не нажила, зато сохранила цепкий, не по-женски острый ум, который даже возрастные сбои давал какие-то эффектные, театральные, из шекспировских сцен безумия — впрочем, случалось это не так уж и часто. И вот, угасая от продолжительной болезни, старуха приняла дальновидное и благородное решение: дать молодой и тоже неудачливой родственнице Лиде возможность пожить «своим домом».

Лида жила на тот момент в родительской квартире, вместе с дочкой, бабушкой, мамой, папой и младшим братом, который, в свою очередь, жил там с супругой, причем жил бурно и скандально. Квартира была небольшая, из звонких бетонных плит, с низкими потолками и, конечно, с видом на лесопарк. Все семейство сосуществовало в ней с трудом и с отвращением, особого накала взаимная неприязнь достигала по утрам. В ссорах самым хлестким словесным ударом было: «Да когда ж ты съедешь!», но съезжать было некуда и не на что.

Лида принадлежала к тем скромным и пугливо-неприступным женщинам, которые в ранней молодости каким-то загадочным образом, между учебой на пятерки и помощью маме по хозяйству, умудряются забеременеть от какого-нибудь сомнительного типа. Причем в этом случае тип был настолько сомнительный, что его посадили вскоре после рождения Лидиной дочки. Не за это, конечно, посадили, а за разбойное нападение.

В общем, появление на свет тихой и слегка лопоухой Ксени было окружено мистикой и тайной. Ксене уже исполнилось одиннадцать лет, она хорошо училась и больше всего на свете любила толстые тетрадки, постоянно в них что-то записывала или рисовала, и даже компьютер ее не прельщал. Жизнь в туго набитой квартирке на окраине обычно плохо сказывается на таких задумчивых и небойких детях.

Так что сестра Лидиной бабушки придумала мудро и хорошо. Правда, регулярно сообщая об этом решении по телефону самой Лидиной бабушке, она иногда заговаривалась и сокрушалась о чем-то непонятном:

— Шумит по ночам. И днем шумит… Спать плохо стала. Ты девочкам скажи — пусть не слушают…

Что шумит — она так и не объяснила, а позже тема бреда у нее сменилась: в последние несколько недель перед смертью в нем фигурировали какие-то мотки пряжи, которые она постоянно искала, и мужчины, приходившие в гости через стену.

Лида, надо сказать, и не знала, что коммунальные квартиры еще существуют — тем более в центре города, где за каждый квадратный сантиметр с визгом дерутся серьезные люди. Но дом номер три стоял себе в незаметном переулке — шестиэтажный, очень старый, с выступающими ребрышками щербатых кирпичей, сливочно-желтый, неровно отрезанный кусочек прошлого. В доме было две коммуналки и несколько отдельных, персональных квартир — с высокими, протекающими даже сквозь евроремонт потолками. Жили здесь одинокие старушки, несколько невыносимо учтивых коренных семейств и какие-то неизвестные художники, музыканты — словом, богема, ценители старины, оригинальности и вообще «атмосферы». Их было немного, этих жильцов. Они волновались о дальнейшей судьбе дома и все пытались записать его то ли в архитектурные, то ли в исторические памятники. А пока он стоял, прекрасный и бесполезный в своей древности.

Прошло довольно много времени, прежде чем удалось оформить все документы. Родители за освобождающую их территорию Лиду радовались, брат завидовал и считал, что его обошли. Сама же Лида сначала побаивалась будущих соседей по коммуналке: в историях о такой вынужденной совместной жизни, которые она слышала или где-то читала, часто присутствовали плевки в борщ, стекла в тапках и ночные попытки выломать кому-нибудь дверь. Но соседи — точнее, соседки — оказались безобидными ветхими существами. Все они были бывшие: коротенькая Зоя Федоровна, например, была бывшей медсестрой, похожая на бульдожку Вера Яковлевна — бывшей учительницей немецкого языка, а невесомая Надежда Павловна — бывшей балериной, из-за чего она очень сдружилась с покойной бабушкиной сестрой, бывшей певицей. Познакомившись с Ксеней, они сразу одарили ее шоколадными конфетами и теми разноцветными сахарными шариками, которые раньше в любой приличной семье хранились на верхней полке шкафа, чтобы дети не достали. В комнатах бывших старушек было много пыльных кружев, портретов маслом, фотографий и растений в горшках.

Лида и Ксеня, въехав наконец в новое жилье, были поначалу так поражены его огромностью, что даже ходили тихонько, как в музее. Ксеня сразу записала в какой-то из своих тетрадок, что «раньше люди жили очень просторно».

На головокружительной высоте желтел облупленный, украшенный пятнами от протечек, абсолютно недостижимый потолок. Одно пятно было зеленоватым. Там, как видно, появилась одноклеточная жизнь.

Обои на стыках лохматились, как береста, и рисунок их стал уже непонятен. На стенах висели пейзажи работы безвестных живописцев — с пылью и шерстинками, налипшими на шершавый рельеф мазков. Еще тут были репродукции, календарь за позапрошлый год — с котенком в корзинке, — и над самой кроватью, жуткой и продавленной, висел фотопортрет покойной хозяйки комнаты. На нем она осталась относительно молодой — лет тридцати пяти, — густо, как раньше говорили, намазанной, неестественно повернутой телом в анфас, а лицом — в профиль. Над черно-дымчатым воротником скорбно и томно нависал ее внушительный нос.

Шторы на огромном многостворчатом окне можно было двигать только с помощью специальной палки, иначе обрывались крючки. На широком подоконнике стояли горшки с толстенькими, неживыми какими-то фиалками — после смерти хозяйки их приютили соседки, а теперь вот вернули бодрыми и похорошевшими.

А еще тут был стенной шкаф. Сначала Лида растерялась, увидев в одной из стен обычную деревянную дверь — почти такую же, как входная. Она решила, что дверь ведет в соседнюю комнату, и немного расстроилась: ей так хотелось своей, изолированной жизни. Но приоткрыв дверь, Лида радостно и облегченно выдохнула: там был крохотный, в полшага глубиной закуток, слишком незначительный, чтобы носить гордое имя кладовки. На полках в стенном шкафу хранились осиротевшие запасы муки и гречки, которые мирно уживались с мотками ниток и веревок, тряпочками, коробочками и другой мелочью. Пахло оттуда сложносочиненно.

Ксеня, увидев впервые стенной шкаф, чуть не задохнулась от восторга и от уважения к древнему мышиному убежищу. В шкафу можно было спрятаться ото всех и жить. Или сделать тайник. Или просто закрыться и терпеть, пока духота и темнота не выгонят наружу.

Это была самая чудесная вещь в квартире.

По коридору можно было кататься на велосипеде, причем места хватило бы и для нескольких собак, которые непременно должны сопровождать велосипедиста. Несмотря на размеры, коридор был темным и извилистым. В нем было много неожиданных поворотов и углов, каких-то то ли ниш, то ли просто тупичков, и все это было заставлено обувью, тазиками, ведрами, лыжами и древней, перекосившейся мебелью. И когда путешественник, получив многочисленные синяки, уже отчаивался, уже терял надежду вновь увидеть солнце — коридор победно завершался огромной, как бальный зал, общей кухней. Здесь в любое время что-то шкворчало на страшной, ржавой плите. Иногда старушки кипятили на ней белье, помешивая его обломком лыжной палки. За освященным вековыми традициями бытом одобрительно наблюдали крупные тараканы.

Денег на ремонт у Лиды не было, да и бестактным казалось беспокоить переменами трагически глядевшую со стены черно-белую бабушкину сестру. Повесили новые шторы, заменили кровать, поставили диванчик для Ксени, платяной шкаф. Еще кое-какая мебель въехала в комнату, и главным анахронизмом стал, конечно, компьютерный стол. Компьютером Лида дома пользовалась редко: и так болела от него голова после работы. Телевизор решила купить потом.

Лида боялась, что даже такая расточительно огромная комната окажется тесной после того, как занесут всю мебель. Она умела захламлять пространство. Но все разместилось удачно, и очень помог стенной шкаф — в него отправились все не нужные на данный момент мелочи, которые обычно и создают беспорядок.

Прошло несколько месяцев. Лида работала секретарем, уходила рано, приходила поздно, отупевшая от телефонных звонков и компьютера. В выходные или отсыпалась, или шла с Ксеней на целый день гулять — изучать окрестности. Оказалось, что тут столько замечательных двориков, и парк с прудом, и сумрачные переулки, как будто ведущие обратно в двадцатый век…

Ксеня по будням жила своей жизнью — тихой и не по возрасту самостоятельной. В новой школе, поближе к дому, она освоилась быстро, домашние задания делала тщательно, учителям нравилась. Только продленку Ксеня не любила, предпочитала идти после уроков домой. Она блуждала по квартире, потихоньку исследуя и запоминая ее, копалась в коридорном хламе, заходила к старушкам соседкам. Соседки с ней нянчились, кормили обедом, чаще, чем положено, угощали сладостями и всегда о чем-нибудь рассказывали. Ксеня сидела смирно, грызла что-нибудь вкусное, и в ее оттопыренные уши струились, переплетаясь между собой, истории о прошлом бывших старушек, о прошлом дома, о черно-белом времени, залитом ослепительным светом пустынного солнца. Иногда эти истории были просты и понятны, а иногда — пробегала какая-то рябь, и Лена становилась Катей, а потом Настей, и несчастья предчувствовались за несколько дней, и сын не получал высокую должность, хирел и спивался, потому что Лена-Катя-Настя навела на него порчу (Ксеня раньше не слышала про порчу, и ей казалось — это что-то вроде плесени).

Однажды Лида пришла с работы гораздо раньше обычного. Отравилась чем-то, наверное, салатом в столовой, и живот скрутило в тугой горячий комок.

Ксеня уже вернулась из школы и теперь, устроившись на широком подоконнике, рисовала что-то в своей тетрадке. Насидевшись в туалете, Лида, смущенно кряхтя, улеглась на кровать. Обычно, приняв горизонтальное положение, она почти сразу же засыпала, но сейчас мешали тошнота и бурчание в животе, поэтому Лида просто лежала, закрыв глаза.

И вскоре она услышала какие-то странные звуки. Сначала казалось, что это шорох штукатурки, потихоньку осыпающейся под обоями, но потом Лида стала различать какие-то постукивания, поскрипывания, позвякивания. Вот что-то тихонько задребезжало, точно потрясли баночку с орехами — вроде той, что хранилась в стенном шкафу. Вот прошуршало еле заметно. Вот стукнуло, а потом щелкнуло, будто что-то переломили.

Лида, пересилив себя, встала, подошла к стенному шкафу и распахнула дверь. Шкаф был рядом с кроватью, и Лиде казалось, что звуки доносятся именно оттуда. Она была почти уверена, что знает, кто именно их производит: наглая бархатная мышь, забравшаяся в припасы на полках.

Но мышей в шкафу не оказалось. Лида проверила мешочки с макаронами и гречкой, банку с орехами, пакетик с чем-то неопознаваемым, но лечебным — мама дала…

И тут как будто прямо за внутренней стенкой шкафа, к которой крепились полки, в полушаге от Лиды раздался новый звук — тихое, тягучее пение пружин. Лида сразу этот звук узнала, он напомнил о лете, о детстве — так скрипела, когда на ней ворочались, высокая старая кровать, доживавшая свой век на даче.

Удивленная Лида еще несколько секунд прислушивалась, потом посмотрела на Ксеню. Ксеня, видимо, никаких посторонних звуков не замечала — она продолжала рисовать.

— Не грызи губы, — сказала ей Лида.

С этого дня Лида и начала прислушиваться. И постепенно поняла, что старая коммуналка, казавшаяся невероятно тихой после гвалта и грохота родительской квартиры в панельном муравейнике, на самом деле полна самых разных домашних звуков — дневных и ночных. Ворковали голуби на карнизе. Шкворчало, звенело, гремело на кухне. Шаркали тапки, телевизоры бормотали новости, в трубах журчало и ныло, скрипели древние, больные половицы, визжал кран в ванной. Постоянно жужжали старушки соседки, обсуждая, наверное, болезни, родню, новости, трубы, половицы, кран, кухню… Иногда откуда-то извне — то ли с верхнего этажа, то ли из подвала — доносилось вдруг глухое «бу-бух!». Видимо, что-то падало, а может, возникали новые трещины в толще самого дома. Как ему ни повезло остаться островком нежно-желтой древности, лакомым кусочком старого центра, на который приходили смотреть городские романтики, он свое отживал.

Во всем многообразии домашнего шума Лида скоро научилась различать особые звуки, идущие то ли из-за стены, то ли непосредственно из нее. Иногда это были звуки одиночные: что-то вдруг щелкнет, звякнет, или будто маленький тяжелый мячик прокатится по полу. А иногда там происходили какие-то длительные процессы: часами слышалось шуршание, будто штукатурка осыпается, мерное постукивание через равные промежутки времени. Порой Лида различала и так удивившее ее пение невидимых пружин.

Сначала Лида подозревала во всем мышей, хотя соседки клялись, что год назад их потравили, норы заделали и с тех пор ни одного грызуна в квартире не видели. Потом ей постепенно пришлось признать, что и она не встречала тут ни одной мыши, да и звуки слишком разнообразны и на мышиную возню совсем не похожи. И чем внимательнее Лида вслушивалась, тем больше ее разбирало любопытство: что же может шуметь там, где ничего нет?

Ведь если бы за этой стеной обитала одна из старушек соседок, Лида бы и внимания на шорохи не обратила. Но жильцов там не водилось, там вообще, похоже, не было ничего, кроме разве что стенного шкафа. Дверь Лидиной комнаты была последней перед поворотом на кухню, хотя от нее до угла оставалось еще добрых четыре метра глухой коридорной стены. Лида прикинула примерно, где проходит граница ее комнаты, и опять удивилась — выходило, что либо та самая стена, из которой доносятся звуки, трехметровой толщины, либо там все-таки есть (или было когда-то) маленькое помещение — размером с чулан.

Но Зоя Федоровна, жившая тут дольше всех, сказала, что никакого чулана не помнит, а трехметровая стена — это вполне может быть, раньше строили на совесть.

Однажды ночью что-то разбудило Лиду — может, свет автомобильных фар или уличный шум. Ворочаясь в постели и уже снова задремывая, она услышала, как за стеной опять что-то шуршит и постукивает. Недавно у Лиды появилась новая версия — что там, наверное, находится какое-нибудь техническое помещение, шахта или что-то вроде этого. Версия выглядела очень правдоподобной — мало ли какой шум издает оборудование, которое поддерживает в доме жизнь…

Неожиданно Лида заметила, что звуки изменились. Теперь над ухом у нее раздавалось негромкое, мерное «туп-туп, туп-туп…» — точно где-то очень далеко выбивали ковер.

Любопытство мешало уснуть. Поколебавшись немного, Лида сбросила одеяло, села в постели, приникла к холодным обоям ухом и затаила дыхание. Так было слышно гораздо отчетливей, звуки точно ей не чудились: «Туп-туп, туп-туп…»

Лида наконец поняла, на что это похоже. Шаги. Будто кто-то бродит по комнате из угла в угол.

Если бы это было днем, у Лиды появилось бы множество успокаивающих предположений: например, что рабочие из ЖЭКа поднялись в таинственное помещение из подвала — что-нибудь починить, подкрутить — или что она слышит эхо шагов одной из соседок, бредущей по коридору. Но часы показывали два сорок пять, дом давно спал.

Лида снова прижалась к стене ухом. «Туп-туп-туп…» Звук как будто удалялся. Потом наступила краткая пауза.

Проныли пружины, что-то скрипнуло, звякнуло — и стихло.

С этой ночи Лида стала побаиваться звуков из-за стены. Каждый раз, вслушиваясь в них уже по противной привычке, она надеялась, что загадочный шум вдруг возьмет и исчезнет, растворится в окружающих звуках, окажется миражом. Ведь сколько вокруг рассказывали историй о том, как нервная старушка обвиняла соседа сверху в регулярном забивании гвоздей по утрам, а оказывалось — что это подросток из соседнего подъезда, да еще и с первого этажа, слушает на рассвете любимую музыку. Вот и стуки-шорохи, смутно беспокоившие Лиду, могли ведь доноситься совсем не оттуда, и производить их могло что угодно…

И каждый раз, когда Лида уже была готова выдохнуть с облегчением, когда в квартире слышались только шарканье по коридору, звон на кухне и журчание в ванной — какой-нибудь быстрый шорох обязательно проносился то ли за стеной, то ли в стене, совсем близко, как будто под самыми обоями.

К счастью, у Лиды была скучная, утомительная в своей монотонности работа, и хозяйством надо было заниматься, да и Ксеня что-то нахватала в школе злых скрюченных троек. В общем, некогда было слишком уж забивать себе голову глупостями.

Наступила зима, и в первые декабрьские выходные завьюжило так, что Лида с Ксеней не пошли, как всегда, гулять по окрестным переулкам и дворикам. Снег летел горизонтально, будто выпущенный из снежной пушки, на улице мокрые и замерзшие люди натыкались на стены домов и друг на друга, ругались и чаще обычного заходили в магазины, надеясь там переждать метель.

Лида с Ксеней делали уроки, читали, потом пили чай, потом Ксеня старательно рисовала акварелью вид из окна: бело-желтое марево, а в нем — апельсиновый шар фонаря.

Потом хлопнула входная дверь, и тоненький, умильный голосок запел в прихожей: «А где это наша Ксюшечка? А кому это я гостинчик принесла?» Бывшая медсестра Зоя Федоровна, сохранившая особое медицинское умение говорить сладко, по-лисьи ласково, вернулась из магазина.

— Иди, иди, — разрешила Лида.

Ксеня вылетела в коридор, и вскоре из прихожей послышалось ее довольное попискивание.

Лида села на диван, бережно держа в руке еще влажный Ксенин рисунок. Все-таки хорошо, что у них нет телевизора. Ксене полезно, фантазия развивается, творческие наклонности…

Не по-хорошему уже чуткий слух уловил шуршание за стеной, и Лида придвинулась к ней поближе. Сверху на нее с брезгливым удивлением смотрела бабушкина сестра.

В комнату вбежала Ксеня, прижимая к груди прозрачный пакетик с конфетами «Мишка косолапый». Увидев знакомые сине-зеленые фантики, Лида успела удивиться, что эти конфеты, праздничную редкость из ее детства, оказывается, еще делают.

И в этот момент за стеной кто-то отчетливо, протяжно, с шершавой хрипотцой вздохнул.

Лида испуганно и беспомощно уставилась на Ксеню, как будто это невозмутимая Ксеня была мамой, а Лида — маленькой девочкой, которую одолели нелепые детские страхи.

— Ты слышала? — неожиданно для самой себя спросила Лида.

Ксеня спокойно кивнула:

— Это Забытый человек, мама.

Ошарашенная Лида беззвучно и вопросительно шевельнула губами.

— Его забыли, — Ксеня положила пакетик с конфетами на стол. — И теперь он там живет…

Немного смущенная пристальным и взволнованным маминым вниманием, Ксеня рассказывала, водя пальцем по изрисованным страницам своей тетрадки:

— …Тут раньше была еще одна комната. И в ней жил человек. Он всегда тут жил, он был очень-очень старый. А потом комнату замуровали, а его забыли внутри…

— Зачем замуровали? — удивилась Лида.

— В ней плохо было жить, — пожала плечами Ксеня.

— Но ты же говоришь, что там уже жил кто-то?

Ксеня кивнула:

— Только никто не знал, что человек там живет. Он был ненужный. Он был старый и спал на кровати, а когда проснулся — дверь уже заделали. Там теперь шкаф. А человека забыли внутри. С тех пор он всегда там живет. И не может выйти…

Лида помолчала немного, пытаясь постигнуть Ксенину логику, а потом решительно сказала:

— Нет, Ксень, это глупая история. И жуткая. Не придумывай такое больше.

— Это не я, — глянув на нее исподлобья, ответила всегда такая честная Ксеня.

Выйдя вечером на кухню, Лида обнаружила там всех своих соседок. Три разнокалиберные старушки пили чай с вареньем и конфетами. Лиду бессловесно, одним звяканьем и бульканьем, пригласили к столу. Она села в уголок, долго стеснялась, жалобно поглядывая на умиротворенных, слегка вспотевших от горячего чая соседок, а потом совершенно невпопад сказала:

— Извините, я вот хотела попросить… чтобы вы вот… вы не рассказывайте, пожалуйста, Ксене всякие байки, ладно?..

Старушки смотрели удивленно.

— Это какие же, и вы нас извините, байки мы рассказываем? — с богемным ехидством поинтересовалась Надежда Павловна.

— Про человека… замурованного… — малиновая от стыда Лида подняла голову, не увидела понимания ни на одном из смятых жизнью лиц и совсем сникла. — Про комнату… у нас за стеной… что там жил человек, его замуровали… и сделали шкаф… и он там до сих пор… шумит…

— И действительно шумит? — оживилась Зоя Федоровна.

Лида кивнула.

— Это дом, — смилостивилась Надежда Павловна. — Ничего мы не рассказываем. А это дом шумит. Ему лет знаете сколько? В нем душа наросла. Вот и шумит теперь.

— Не дом, а домовик, — возразила Зоя Федоровна. — У меня тоже в стенке стучит. И иголки пропадают, тогда сказать надо: «Домовой-домовой…»

— Полтергейст, — отрезала Вера Яковлевна. — По телевизору передавали про один такой случай…

И на кухне еще долго и очень серьезно спорили о том, что же стучит и вздыхает за стеной, заставляя Лиду мучительно вслушиваться в домашний шум. А Лида смотрела на вспыхивающие вдруг круглыми слепыми глазами очки соседок, на их живые еще, но уже тронутые благостной отрешенностью лица и постепенно понимала, что добродушные старушки — совсем не такие, как она. Что они — заодно с домом, потому что и они тоже — неровно отрезанные кусочки прошлого. И живут они в своем мире, где все уже было, где от времени «нарастает душа», где давно состарились дети и лысеют внуки, а дом шумит по ночам, как лес от ветра, и продолжает свое тайное, но законное существование за стеной не то домовой, не то и правда призрак Забытого человека…

И ее, Лиду, постепенно затягивает в этот мир.

Лида купила новые обои — с самым современным, по ее представлениям, рисунком, какими-то хаотично разбросанными по светло-оранжевому простору разноцветными прямоугольниками. Сняла со стены томную бабушкину сестру. Раздарила соседкам допотопные, по-стариковски напыжившиеся фиалки. Положила у двери коврик с какими-то мультяшными уродцами, которых даже Ксеня, кажется, не признала. А потом, как появятся деньги, надо будет купить и телевизор плоский, и ламинат постелить, и повесить на окно жалюзи — все только новое, только светлое, холодное, гладкое…

Рулоны новых обоев дважды с грохотом падали посреди ночи, вставали дыбом половицы, сбивая коврик, в течение трех дней три лампочки последовательно взорвались в люстре, упала книжная полка, остановились часы, и даже компьютер стал выключаться сам по себе. Все это было по отдельности так мелко, так легко объяснимо. Думать о том, что комната, кажется, бунтует против нее, Лида себе запретила.

Она втайне от Ксени просмотрела ее тетрадки, боясь, что найдет там портрет этого жуткого в своей нелепости Забытого человека или историю о нем. Но в тетрадках все было нормально: домики, цветочки, принцессы, кособокие зверьки и обрывки каких-то важных Ксениных впечатлений, записанные довольно плохим почерком. Разве что домиков было, пожалуй, многовато.

За стеной теперь стучало и шуршало громче, настырней и как будто злее. Лида купила беруши, но и с ними по ночам она все-таки слышала то, что Надежда Павловна назвала «шумом дома». Лида засовывала беруши поглубже и теперь уже под шум крови в ушах целенаправленно, злорадно даже мечтала о новой, пластмассово-электронной комнате, хромированной люстре, легкой и лаконичной мебели, и о гладком ламинате, и о большой телевизионной панели на проклятой стене, которая заглушит все раз и навсегда, и о том, как она забьет досками, замажет цементом, заклеит беззаботно-оранжевыми обоями дверь стенного шкафа…

А еще через несколько дней Лида простудилась так сильно, что пришлось вызывать врача, прописавшего постельный режим, «обильное теплое питье» и какие-то таблетки. Болело горло, кружилась голова, и Лиде казалось, что и сама она, и все вокруг немного распухло от жара. Лида лежала в постели и все думала в полудреме о том, что надо бы отодвинуть кровать от стены, чтобы ничего не слышать. Ей постоянно чудилось, что она встает, берется за край кровати, тащит ее на себя, и кровать такая легкая, только ножки почему-то сильно царапают паркет… Потом Лида просыпалась, кровать была на месте, а у изголовья на табуретке остывал принесенный Ксеней чай с лимоном.

К вечеру опять громко и сердито завозилось что-то в стене или за стеной, в неведомой замурованной комнате. И Лида, масляным пятном расплывшаяся по поверхности жаркой дремы, вдруг отчетливо эту комнату увидела. Темно-серые стены в многолетних слоях пыли и паутины — нельзя было понять, прикасались ли к ним когда-нибудь человеческие руки. А если прикасались — это было невероятно давно, много слоев назад. Даже пауки, поколения безобидных домашних пауков, сплетавших эту паутину, давно передохли. Застывшие пыльные кружева на стенах казались каменными, все здесь было неподвижным и успокоившимся. Комната не боялась Лиды. Она пережила всех, кто селился рядом, все их драмы и радости, серые, как пыль, пережила плач и грохот войны, первый полет хрупкого теплого человека в космос, первые взрывы в метро… Ее, наверное, и не замуровывал никто, в ней никогда не было ни окон, ни дверей, она была слепым внутренним органом дома. Ее не строили и не проектировали, она выросла здесь сама, потому что дом — когда-то новый и удобный, образцовое человеческое вместилище — давно ожил от старости и пустил глубоко в землю корни. Корни переплетались в коллекторах, трубах и тоннелях метро, тянули наверх непристойные соки старого центра, и, питаясь этими соками, в недрах дома кубическим плодом завязалась комната.

А может, права была Ксеня, потому что в комнате, как она и говорила, стояла кровать. Пунктир кровати — тонкий железный каркас с пружинной сеткой. Лида долго всматривалась в нее, и постепенно кровать обрела весомость и прочность, а на сетке заворочалось что-то большое, серое, похожее на саму комнату — слепое и непонятное. И чем внимательнее Лида в него вглядывалась, чем подробнее представляла себе, какой он — Забытый человек, — тем шумнее он ворочался.

«Нельзя кормить его своим воображением», — подумала Лида. Страдальчески жмурясь, она снова начала строить мысленно свою новую комнату — прямо поверх этой, серой и слепой. Там не будет никакого стенного шкафа, даже намека не останется, а на стену можно положить слой какого-нибудь звукоизоляционного материала — сейчас таких много делают. Так, отгородившись, можно будет относительно спокойно дожить до того дня, когда коммуналку расселят перед сносом дома, а им с Ксеней дадут хорошенькую, ровную, маленькую, как спичечный коробок, «однушку» в нормальном панельном доме. Где-нибудь на окраине. Соседки говорили, что когда-нибудь это точно произойдет, ведь уже почти все коммуналки в городе расселили…

И вдруг новая Лидина комната задрожала, затуманилась, и вместо нее проступили очертания другой, замурованной, которой не должно было быть. И снова Лида помимо своей воли представила себе расплывчатого, огромного Забытого человека — точнее, его силуэт из дымчато-серого тумана, слишком высокий, со слишком длинными руками и шеей, с круглой и большой, как арбуз, головой. Лида видела, как он встает с кровати (ноют пружины), медленно (туп-туп-туп) идет к стене, за которой под горячим одеялом лежит она сама. И начинает бить по стене бесформенными кулаками, кидаться на нее всем своим колеблющимся телом. Летят во все стороны обрывки тончайшего паутинного кружева, и стена как будто понемногу поддается, и в Лидину комнату уже просачивается запах древней пыли.

— Мам, чай, — раздалось над ухом, и Лида проснулась. Над ней склонилась Ксеня с чашкой в руке, темная сладкая жидкость капнула на подушку.

Лида взяла чай и облегченно вздохнула. Но спустя секунду, по привычке прислушавшись, уловила необычно громкий шум за стеной: стуки, шорохи, скрипы и даже как будто какое-то глухое рычание, которое, впрочем, вполне могло оказаться шумом далекого перфоратора.

— Он сегодня громкий, — кивнула Ксеня. — Ему не нравится, что ты весь день дома.

И снова Лида дремала, и ей чудился серый длиннорукий силуэт в слепой комнате, где нет ни окон, ни дверей. Может, и правда жил здесь когда-то человек, который никому не был нужен. И его — слабого, старого, спящего — замуровали прямо в его собственной каморке. Все равно никто не будет искать. Может, он был классовый враг. И все эти годы он рос там, крепчал и наливался силой, как младенец в утробе матери…

Дверь открылась, и в комнату сунула стриженую голову Зоя Федоровна. Она посмотрела на стену, на раскрасневшуюся спящую Лиду и, наконец, на Ксеню, которая сидела за столом и рисовала.

— Стучит, — кивнула Ксеня. — Бабушка Зоя, я что-то боюсь…

— А ну пойдем, — сказала растроганная Зоя Федоровна, у которой никогда не было внуков.

Вскоре Ксеня вернулась с кружкой молока, поверх которой лежал большой кусок батона «Ароматный». Лида все еще спала. Ксеня открыла стенной шкаф, поставила кружку на одну из полок, поправила ломтик хлеба и старательно, неторопливо поклонилась:

— Домовой-домовой, прими угощение, — и, уже закрывая дверь, тихонько добавила: — Ну, то есть не домовой, так положено просто…

Лида открыла глаза и, будто продолжая прерванный разговор, зашептала:

— Вот и переедем. Будем жить в нормальном доме… Вот поправлюсь, и уедем… И чтобы не шумело. А то все шумит, шумит… — Лида всхлипнула.

— Уже нет, — возразила Ксеня.

Лида прислушалась. За стеной действительно царила хрустальная тишина — видимо, она и разбудила Лиду, уже привыкшую к стукам и шуршанию.

— И я не хочу уезжать, — Ксеня приложила к двери стенного шкафа раскрытую ладошку. — Хочу здесь жить. С ним. Он живой.

И изнутри в дверь шкафа громко постучали — трижды, с равным интервалом, полновесно и уверенно.

— Он живой… — повторила Лида и закрыла глаза.

— И он нас никуда не отпустит, — спокойно добавил из жаркой темноты Ксенин голос.

«Нева» 2013, № 7

Супруги Сивоконь

Было воскресенье, шесть часов вечера — то самое муторное, прозрачно-тягучее время, когда умирают выходные. Толпы людей, вцепившихся в последние мгновения почти свободы, осаждали магазины и кафе.

Супруги Сивоконь ссорились. Сил и желания для открытого, трескучего конфликта у них давно уже не было, и супруги бурлили тихо, изредка идя друг на друга в атаку с привычными обвинениями наперевес. К полосатым обоям прилипла гречневая каша из тарелки, запущенной ранее гражданкой Сивоконь не то чтобы в супруга, а скорее в изначально несправедливые основы мироздания. Гражданин Сивоконь пытался демонстративно смотреть передачу про автомобили, но его мысленный взор был прикован к жене, с глухим ворчанием перемещавшейся по квартире. Он представлял ее в виде темного, дымчатого пятна.

Зайдя в ванную, гражданка Сивоконь увидела на полу комочек мужского носка, пахучий и слегка отвердевший. У ее супруга сильно потели ноги, и она регулярно приобретала для него специальные стельки. Гражданка Сивоконь взяла носок двумя пальцами и мстительно понюхала. Потом вернулась в гостиную, где на диване перед телевизором клокотал гражданин Сивоконь, и, швырнув носок на пол, возвестила:

— Хам и неряха!

Гражданин Сивоконь выключил телевизор, испепелил жену неподвижным взглядом беспомощно близоруких глаз и скривил побелевшие губы:

— Истер-ричка!

Гражданка Сивоконь, заметив, как сжимаются его интеллигентные кулаки, отступила в другую комнату.

Гражданин Сивоконь рычал, как старый бульдог, пытаясь перемолоть во рту самые грубые и непростительные ругательства, адресованные жене, а сам думал о дряблости ее тела, которое вот уже несколько лет предоставлялось ему редко и неохотно. И соски ее теперь смотрели вниз, как будто им было стыдно. И родинка на подбородке, по которой он, рассеянный и подслеповатый, когда-то учился отличать ее от других миловидных брюнеток, выросла в ведьмину бородавку с тремя волосками. И в голове у нее теперь гулко и пусто, а стоит задать ей вопрос чуть сложнее обычного «что на ужин?», как она теряется, выкатывает ничего не понимающие глаза и начинает бессмысленно переспрашивать. Скоро она станет еще одной глупой старухой. Гражданин Сивоконь думал и о том, что супруга всегда была ничтожней него, просто он проморгал тот момент, когда восхитительная дурочка перестала быть восхитительной. Из них двоих только он всегда был полноценным человеком, а она — довесок, припек, утерянное эволюционное звено, вдобавок почему-то с претензиями и неприятным визгливым голосом. А когда-то пела и всем хвасталась, что у нее драматическое сопрано.

А свет, на котором так в данный момент напряженно существовали супруги Сивоконь, между тем заканчивался. Первыми это поняли избалованные заграничные астрофизики, но пока всклокоченные гении спорили с надутыми скептиками, язык пламени аккуратно слизнул научный центр и обсерваторию в придачу. Небо вспыхнуло оранжевым, и неведомая планета двинулась на Землю, вынырнув вдруг из укромной пространственной складки, и Солнце взбесилось, выбрасывая огненные плети, и даже ангел, прилетевший вострубить, испугался, фальшиво сыграл отбой и сбежал куда-то в район Альдебарана.

Гражданка Сивоконь вспоминала свою юность, теперь казавшуюся привлекательной и загубленной. Насмешливые одноклассники и однокурсники представлялись ей верными поклонниками, сальномордые циники — рыцарями с тайным трепетом в сердце, а юный грузин из соседнего дома, в действительности уехавший после окончания школы на историческую родину, в воображении гражданки Сивоконь вдруг повесился от неразделенной любви на чердаке.

Сам факт наличия на свете неблагодарного гражданина Сивоконя, на которого она променяла все это, и терпела его, и стирала ему трусы, мешал ей дышать. Нужно было срочно объяснить ему по пунктам, как следует с ней обращаться, в каком тоне разговаривать, как правильно реагировать на те кодовые слова, которыми она пытается выразить бродящие в голове смутные, слепые, многоликие желания. Гражданин Сивоконь был обязан наконец понять ее — или умчаться в прошлое, как фантик в недра пылесоса. Если он больше не способен быть манящим самцом, каменной стеной, пикантным собеседником (а он всем этим никогда и не был, просто марево, висящее над юностью, как над горячим асфальтом, исказило его заурядные черты), то пусть хотя бы будет чутким, пусть поддерживает и преклоняется.

Конец света стремительно приближался к панельному дому, в котором, на седьмом этаже, находился жилой куб супругов Сивоконь. Огненные столбы обжигали землю, и вспучивался асфальт, и неведомая сила поднимала одуревших от страха воскресных людей на несколько метров вверх, и они застывали там, к ужасу чад и домочадцев, распахнув глаза и рты, как заливные рыбы. Резвясь, конец света ломал деревья и выдергивал из земли многоэтажные дома, плющил машины и вычерпывал воду из рек, заворачивая ее в воздухе прихотливыми воронками.

По телевизору, который гражданин Сивоконь так и не включил снова, уже выступали священнослужители, бесцветными голосами призывая свою часть паствы уверовать, раскаяться и смириться. И соседка супругов, сумасшедшая старушка, проснулась в своем гнезде из тряпок и газет, к которому проложена была особая тропа в ее захламленной необходимым квартире, и залопотала:

— Тьматьматьматьматьма…

Супруги Сивоконь, не чувствуя, как встают дыбом волоски на руках, не видя величественных всполохов за плотными шторами, вновь стояли друг напротив друга и вновь пережевывали позавчерашнюю историю: как гражданин Сивоконь пришел домой в неустойчивом состоянии, и икал в прихожей, и мучительно искал на ботинках шнурки. Память гражданки Сивоконь по каким-то своим соображениям скрыла те годы, когда слегка пьяный гражданин Сивоконь представлялся ей забавным, свободным и приятно раскрасневшимся. Гражданин Сивоконь в свою очередь забыл о том, что позавчерашнее опьянение было случайным и неприятным, и образ вышедшей в прихожую с кухонным полотенцем супруги жег ему глаза. Тогда он был жалок, а она была скорбной русской женщиной, у которой дом, хозяйство и доля, но сейчас гражданин Сивоконь защищал всех тихопьющих мучеников от непонимания и бабьей тирании в ее лице.

— Дура, — сказал гражданин Сивоконь.

— Алкаш, — сказала гражданка Сивоконь.

Порыв ветра выбил стекло, и конец света ворвался в их порционное пространство (строго на двоих). Взметнулись и прилипли к потолку наэлектризованные шторы, а по паркету покатились горшки с аккуратными фиалками, неизвестно кем подаренные статуэтки, собачки и девицы, трехглазая бритва гражданина Сивоконя и бесполезные флакончики его жены.

И супруги вскрикнули, пораженные масштабом и окончательностью открывшегося им зрелища.

Гражданин Сивоконь, на секунду оторвавшись от созерцания конца света, вдруг увидел прямо перед собой острое, приправленное пигментными пятнами плечо супруги. Он взял ее за это плечо и уверенным жестом хозяина переместил назад, за свою спину. Только он обладал гражданкой Сивоконь, и даже сцепившиеся в последней судороге время и пространство не смели оспаривать его право. В конце концов, они еще не довели до конца животворящую ссору, после которой, выговорив накопившееся, они найдут новую лазейку в двойное бытие и, поворчав и порадовавшись находке, снова срастутся.

Гражданка Сивоконь уткнулась носом в лопатку супруга и стояла неподвижно, дыша его кисловатым запахом. Она, сжимаясь внутренне в одну пульсирующую точку, пыталась представить себе, что через несколько минут или даже секунд его хорошо изученное, знакомое до последней жировой складки тело будет уничтожено. Интуитивно она представляла себе смерть как абсолютное одиночество, не вдаваясь в лишние подробности. Молниеносно прокрутив в голове годы их общей, двойной жизни, с постоянно оставляемым пространством для второго, даже в мыслях, со спорами из-за того, что кто-то вышел за пределы образа, отпечатанного в голове у другого, с двумя зубными щетками, двумя парами тапочек и родным, личным запахом чужих подмышек, гражданка Сивоконь вдруг поняла, что смерть невозможна.

Конец света был незваным гостем, который помешал им смотреть любимую передачу, разбил бабушкину вазочку и развез по коридору хлюпающую зимнюю грязь.

Супруги Сивоконь посмотрели друг на друга и улыбнулись. Желание неразлучности, почти материальное в своей отчаянной силе, трепало и шелушило их, и сквозь скисший жир и присборенную кожу проступали мальчик и девочка, тонкие, бестолковые, только начавшие процесс срастания и ошалевшие от свалившейся на них неподъемной радости двойной жизни. И гражданин Сивоконь был поражен мягкостью, правильностью и необходимостью супруги, а гражданка Сивоконь задыхалась от благоговейного восхищения перед ним, отлитым точно по ее форме, таким подходящим. Каждый из них был так жизненно нужен, что казался ненастоящим, милосердным даром неведомой промышленности — вроде очков, делающих слепых зрячими. Но супруги были живыми и теплыми, и у гражданина Сивоконя бурчало в желудке.

И два кита, на которых взаимно держался мир, сплелись верхними конечностями и двинулись навстречу концу света. А он вдруг отшатнулся от маленьких сутулых супругов Сивоконь (он — типичный служащий, бережно несущий сквозь жизнь портфель, она — типичная женщина из очереди, которую невозможно представить голой и любимой). Конец света заскулил, поджал протуберанцы и стал отступать, боязливо и неловко прибирая за собой: втыкая на место деревья, выравнивая дома, заглаживая трещины в земле и с отвращением вдыхая жизнь в торопливо починенные тела.

Супруги Сивоконь летели высоко, в ослепительном синем сиянии и крепко держались за руки. Пивной животик гражданина Сивоконя колыхался, как холодец, и величаво топорщились волоски над плешивой макушкой. Гражданин Сивоконь не сводил глаз со средоточия жизни и смысла — гражданки Сивоконь, кокетливо перебиравшей в воздухе ножками. А люди внизу не могли отвести взгляд от прекрасных летающих супругов и мечтали только об одном: чтобы с кого-нибудь из них свалился хотя бы тапочек, который немедленно будет подхвачен и сохранен как ценнейшая реликвия или даже святыня.

«Нева» 2013, № 7

Большая энциклопедия маленьких человечков

Вася и внимание человечества

Рассказ с ладонь

Вася с детства мечтал привлечь внимание человечества. И стихами, и песнями, и чарующей странностью обхождения, и на гитаре еще играл, и перформансы устраивал с веществами. И так правдиво изображал безумного гения, что в итоге действительно сошел с ума и спился.

И вот после того, как хладный Вася поступил куда следует, выяснилось, что, помимо прочих талантов, был он наделен печенью необыкновенной кривизны и нежно-голубого цвета. И вся прозекторская умилилась, потому что сроду не видела такой игры красок.

И повалило неблагодарное человечество смотреть на Васю. Точнее, на печень необыкновенной кривизны и нежно-голубого цвета, выставленную в специальной банке. Печень возили по музеям, а на разогреве у нее выступали сиамские близнецы и знаменитый младенец-анацефал. И слушок еще такой прошел, что лечит Васина печень от алкоголизма, слабоумия и мании грандиоза.

Так были вознаграждены Васины усилия.

«Октябрь» 2015, № 12

Клавкина судьба

Наивная голубоглазая Клавка приехала в Москву из деревни поступать в проститутки. Привезла промеж грудей завернутые в старый платок деньги на взятки. Мать, крестя и плача, наказывала — как устроится Клавка, пусть идет светиться в телевизор. На реалити-шоу какое-нибудь, а оттуда уже в модели и светские львицы набирают.

Мать каждый вечер включала телевизор и ждала, что покажут там Клавку или хотя бы какие-нибудь пикантные Клавкины детали. На выцветшие глаза старушки набегала слеза, и мелко дрожал подбородок.

А наивная, не нюхавшая жизни Клавка, которая и в деда Мороза еще верила, и в домовиков, и в гномиков почему-то — юная дура Клавка, бутончик весенний или, выражаясь сочно и народно, распуколька, взяла да и поступила в Москве учиться на ветеринара.

Это каково же матери было такое узнать.

Дивный эликсир

Одна дерганая дама купила в аптеке новый утешительный эликсир. Так и написано было на флаконе: успокоит вас и вашего ангела.

Дама хлобысть ложку эликсира — и через правое плечо передает. А там ангел тоже весь такой дерганый, перья в разные стороны, только что даму чудом просто из-под трамвая вытолкнул. Ангел ухватил пузырек и: буль-буль-буль! А в голове его ангельской проносится: почему кому-то труба, кому-то звезда, а мне эта коза… Дама распознала проносящееся интуитивно и заплакала. Ангел заглянул в пузырек одним глазом и отдал эликсир даме: на! Там еще целая ложка!

Тихий оранжевый вечер, мягко падает снег. На лавочке плечом к плечу сидят дама и ангел и только изредка подергиваются.

Мужики

Вообще у мужиков, в отличие от дам, ангелы плохо приживаются. То они их вместе с любимой «ласточкой» на трассе разобьют, то по морде ангельской заедут случайно, показывая «во-от такую щуку», а то выгонят, устав от ангельских увещаний. Последнее чаще всего. Один паренек ангела своего так выгнал, а теперь, как напьется, звонит ему и плачет. А ангелы ведь не возвращаются. Печальная история.

А одного ангела старушка покойная оставила за супругом присматривать. Так просила, так просила — он и дрогнул.

Муж покойной старушки — дед крепкий, молодцеватый. Но с замашками. Придет домой со позвякивающим пакетом — а дома уже подметено, котлетки пожарены, чай заварен, на стол накрыто.

— Дормидо-онт! — кричит дед.

И ангел, который никакой не Дормидонт, идет покорно сапоги с подопечного снимать. Иначе подопечный об пол грянется и будет спина месяц болеть, а то и больше.

— Разуй его превосходительство, — командует дед.

Потом за столом дед разливает водку — себе стакан, ангелу стопочку. Ангел кривится.

— Дормидонт! — строго говорит дед. — За здоровье его превосходительства!

И ангел, трагически изломив соколиные брови, пьет за здоровье унаследованного деда, а потом укладывает его спать и подтыкает со всех сторон одеяло.

Снимок

Одного ангела подопечная дама выгнала. Ну с ней-то все понятно было — единственная дочь интеллигентных родителей, квартира в центре, алкоголь, ухажеры, наркотики и все подобное. Сколько о таких делах дамской прозы понаписано — не продохнуть. Очень ей ангел уговорами досаждал, вот она его и прогнала. Даже чемоданчик ангельский не дала забрать: «сама», — кричит. — «пропью твой сундук!».

А в чемоданчике у ангела все документы, так что стал он вроде как, по человеческому пониманию, бомж. Запросы на восстановление подал, конечно, куда следует, но сами знаете, как все это делается.

Пришлось ангелу случайными покровительствами перебиваться. Где только не жил — на автомойке, в супермаркете на стеллажах, на даче у кого-то в неработающем холодильнике «ЗИЛ-63». Вроде как и привык.

А однажды зимой шел ангел по улице за девицей случайной, которой мамаша «ангела в пути» пожелала, и вдруг видит — в сугробе что-то темное лежит, прямоугольное. Поднял — а это рентгеновских снимок легких, хорошеньких таких, дамских. Клетка грудная узенькая, скромная и ребра тоненькие — прямо услышал ангел, как дама неслышно так ахнула, когда к ней холодный экран притиснулся. В правом верхнем углу затемнение махонькое — болела, может, чем-то в детстве, но скорее снимок бракованный, потому что получилось оно такой загогулиной с двумя точками, ну вылитая буква «ё».

Ангел тоже ахнул легонько, снимок к груди прижал — и чуть про вверенную ему девицу не забыл, она уже метров на сто ускакала по гололеду на своих модных копытцах.

Влюбляться ангелы, конечно, не могут, но красота и скромность запечатленных на снимке дамских легких ангела поразили. Он стал снимок с собой носить, вглядывался в окружающих дам, сравнивал — но безрезультатно. Извелся прямо, даже перестал наверх запросы по поводу запросов по поводу документов отправлять — обо всем забыл.

Вот ангел и решил — надо либо выкинуть из головы эту блажь и вернуться к своим ангельским обязанностям, либо уж подойти к поискам системно, по-научному. Набрать всяких книг по медицине и рентгенографии, провести исследование, выяснить наконец, где же они водятся, эти дамы с хрупкими ребрами, узкой грудной клеткой и нежными легкими, которые будто для того и нужны, чтобы звук «ах!» производить.

И пошел ангел в библиотеку. Погоду, правда, неудачную выбрал, а что делать, раз решение принято. Ветер, ливень, ботинки в грязи тонут — а он идет, на груди снимок прячет. И это при том, что от склада, где он жил, до библиотеки — один двор перейти.

В зале библиотечном пусто, моль порхает. Сидит библиотекарша, дева сорокалетняя, волосы на затылке в фигу уложены, кофе пьет и думает — оно это кофе или все-таки он, как в школе учили.

И тут ангел вваливается, мокрый весь и прямо на ковровую дорожку грязными ботинками.

— Ах! — культурно воскликнула библиотекарша.

— Вы! — воскликнул в ответ ангел и прямо на дорожку и бухнулся от нервного потрясения.

Потом они, конечно, познакомились, кофе пили с пастилой, снимок рентгеновский разглядывали и вместе умилялись над буковкой «ё» в правом верхнем углу, а фамилия библиотекарши оказалась Ёлкина. И эта Ёлкина сразу согласилась ангела к себе взять, раз все так совпало. А что он без документов и даже без чемоданчика — ничего, видно же, что хороший ангел, чуткий, порядочный. Новый чемоданчик ему, кстати, обещали через год выслать.

Ёж

Перекисова удручали жара под одеялом и холод за его пределами. Пережженная супругой свинина варилась в желудке так неохотно, как будто делала одолжение ничтожному Перекисову. Под окнами тоскливо звала хозяина промерзшая машина.

Хотелось напиться и злобствовать, и крыть тех, кто сидит наверху и делает все неправильно. Хотелось разбудить жену и ругать и свинину, и ее, чтобы она поняла, какой трагический ад тлеет под бледной и незначительной оболочкой Перекисова. Из плохо законопаченных рам тянуло ледяными вселенскими ветрами.

Вдобавок уже неделю болел непонятный волдырь, засевший глубоко под желтой кожей Перекисовской пятки. Вздыхая и тихо свирепея, Перекисов ковырял волдырь ногтем. Вчера начальник долго говорил про омоложение кадров, и все косился на Перекисова. А тридцатилетняя дура Анечка сказала еще потом, что Перекисов неплохо сохранился и держится молодцом.

Вспомнив, как Анечка взвизгнула на этом «молодцом», Перекисов полоснул ногтем по волдырю и вдруг почувствовал, как мерзкий твердый шарик обмяк под его пальцами.

Перекисов вылез из-под одеяла в холодное пространство и на одной ноге запрыгал в сторону ванной. Там включил свет и, скрючившись, стал разглядывать пятку.

Из него выходил еж. Точнее, обломок колючки морского ежа, на которого разнеженный Перекисов наступил летом в Адриатическом море. Нога потом долго болела, жена ныла, что эти ежи бывают ядовитые, а загорелый, чуть пьяный Перекисов только махал на нее рукой, отвлекаясь от ковыряния в пятке. Но тогда так ничего оттуда и не добыл.

Перекисов держал ежовую деталь на кончике пальца и, боясь ее сдуть, осторожно дышал в сторону. Он вспоминал шершавый шезлонг, и соленое тепло, и розовые, почти ненастоящие цветы над головой, и вино, и старательно жарящихся на солнцепеке импортных девиц, и даже оплывшую улыбку жены под огромными темными очками, и запах кипарисов. «Почему я Перекисов, а не Кипарисов?» — подумал он.

Нашел на кухне коробок спичек, спички выкинул, а на их место положил маленький черный обломок лета. Пятку на всякий случай помазал йодом.

Вернулся в спальню, заполз на свое место, перевернул подушку прохладной стороной кверху и сладко потянулся. А потом, не глядя, дружески похлопал жену по первому, что подвернулось под руку. Подвернулась, кажется, ляжка.

«Пуговицы…» — забурчала жена. — «Зачем они…»

Перекисов хмыкнул и уснул.

Петр и гром и молнии

В пастуха Петра трижды попадала молния. Ну ладно в первый раз — он тогда в грозу купаться полез, пьяный. Но вторично молния впилась в Петра, когда он спал себе дома, затворив окна и выключив электрические приборы. После первого раза он, кстати, заикаться стал, а после второго — предметы металлические притягивать. Вплоть до утюга.

А третий случай совсем уже вопиющий был, потому что Петр, трезвый, в резиновых сапогах и плаще таком рыбацком, сидел в погребе, посреди круга, насыпанного четверговой солью, с иконою на пузе и гаечным ключом на спине. Гаечный ключ — он сам примагнитился.

И все равно пастуха Петра в третий раз шарахнуло. Он после этого пить бросил совсем, тихий стал, смирный и теперь дом себе подземный роет. А что в погребе его тогда достало — это потому, считает, что неглубоко спрятался.

«Бог любит тебя, Петр», — утешают пастуха захожие свидетели Иеговы. — «Бьет — значит, любит».

Задумчивость

С одной дамой случилось неладное: она задумываться стала. Купит себе вечером после работы пирожное и думает: а к чему мне эта сладость, этот крем шоколадными дюнами, эта просахаренная вишенка, если я только толще стану, а вся красота кондитерская уйдет в неприличном направлении? Едет в метро и думает: если сейчас надо мной нависает промокшая толща земли с останками людей и животных, и под ней скромно потрескивает туннельная скорлупа — должна ли я, учитывая это, начать панический забег по вагону, или следует, стерев ледяной пот, проигнорировать осознанный факт нависания, как делают это остальные пассажиры? Смотрит на всесторонне положительного и одинокого коллегу, переведенного недавно из Череповца, и думает: должна ли я немедленно вступить с ним, готовым в любой момент жениться, умереть или уехать обратно в Череповец, в связь с целью создания семьи и рождения, допустим, сына, который также будет хронически способен жениться, умереть или уехать в Череповец, или лучше будет, принимая во внимание собственную непостоянность, забыть об одиночестве коллеги навсегда и продолжить созерцание заоконной природы? Ангел пойдет ночью на кухню воду пить — дама думает: а кем он, в сущности, ко мне приставлен, и в чем конечная цель его бытия в моем фамильном гардеробе, и не следует ли опасаться его очевидной потусторонности, и не пишет ли он в свой блокнотик доносы на меня, а если да, то зачем и кому?

Ангел у дамы был упитанный, беззлобный и веселый, как пьющий профессор кафедры искусствоведения. За подопечную он немного переживал, расспрашивал ее о причинах задумчивости, рекомендовал прогулки и отдых у моря, поймав в очередной раз ее неподвижный философический взгляд.

Как-то ангел развешивал в ванной белье постиранное, дама зашла к нему, смотрела-смотрела, как он трусы с носками расправляет и двумя пальцами их на веревочку — хоп, а потом вдруг говорит:

— А скажи мне, ангел, Бог есть?

— Не знаю, — ответил ангел. — Не задумывался.

Из дневника нежной матери

…А Йохан вчера опять хеви-метал на органе играл. Спасибо тебе, Боженька, за Йохана. Без него и не знали бы мы сей ангельской музыки, которая, как Йоханом неоднократно доказано, чудесным образом исполняется на всем: и на ложках, и на органе, и на заборе, и на лютне, и на упитанном бычке, а равно и на уважаемом животе патера Швайнштайгера.

Рассказы

Тараканий человек

Начинающий дизайнер Улямов больше всего на свете боялся навязчивых воспоминаний и тараканов, причем один из этих страхов являлся закономерным продолжением другого. Рыжие хрусткие твари напоминали Улямову о безуспешном детстве в далеком городке: с домами барачного типа, надтреснутыми тарелками, выкраденными из общепита, где царила непроницаемо-восточная бабушка, пресным запахом каши, въевшимся в стены, спортивками, корочкой под носом и вечерними гопниками. В те тоскливые времена тараканы реками лились по стенам, рецепты по избавлению мелькали на страницах газет, вокзальных книжонок и отрывных календарей и никогда не срабатывали, а маленький Улямов томился по ночам от избытка или, наоборот, нехватки влаги в организме, упрямо пережидая гулкие постукивания на кухне. Это бабушка методично била выползших на кормежку насекомых, и Улямов терпел до последнего, лишь бы не идти мимо и не видеть. Гора бабушкиного тела, обтянутая чем-то кружевным и допотопным, налипшие на подошву тапки расплющенные останки и полнейшая бессмысленность ночного истребления — все это намертво застряло в улямовской памяти.

Первым знаком надвигающейся беды стали общепитовские тарелки, замеченные Улямовым среди коробок, сваленных на первом этаже у лифта. Был снежный воскресный вечер, и картон расползался от слякоти. Поняв, что новые соседи въезжают в квартиру прямо над ним, Улямов расстроился. Соседей, этих невидимых вредителей, топающих, орущих и сверлящих, он тоже опасался. Улямов решил подняться и познакомиться, чтобы тактично, но явно обозначить присутствие под крепкими ногами новоселов живого человека.

Сосед оказался один, и от его вида воспоминание о гопниках, ждущих у гаражей, холодным комком шевельнулось внутри взрослого, состоявшегося Улямова. Одетый в синие тренировочные штаны и белую майку, сосед словно бы вышел на пару минут из дома барачного типа за сигаретами без фильтра. Прозрачные глазки гнездились у переносицы почти впритык друг к другу, а растительность на круглом черепе без предупреждения переходила в небритость на лице и уползала по шее вниз, в седоватое нагрудное гнездышко. При помощи молчаливого темного грузчика сосед таскал в свое новое логово надежно, казалось бы, забытые Улямовым вещи: полосатые куски ДСП, из которых сложатся потом шкафы и тумбочки с золотыми штырьками ручек и захватанным стеклом, рулоны калейдоскопических ковров, обгрызенные по углам табуретки, связанные вместе клеенки, шторы и еще что-то в неистребимый цветочек. И пустые банки, и пластмассовая палка для дедовской гимнастики, и даже сухо стучащий дверной занавес из бамбука — все было здесь. Когда из лифта, неловко топорщась углами, выползло зеленое кресло, Улямов сразу угадал, где на нем должны быть оспинки от сигарет с приплавленным поролоном, и наконец сказал «добрый вечер». Сосед промычал что-то угрюмое и нечленораздельное, потому что был занят, а тут ходили всякие и путались под ногами. И Улямов, постаравшись принять независимый вид, поспешно удалился, унося с собой мутную тревогу.

Сосед с первого же дня принялся существовать над головой Улямова шумно, уверенно и полнокровно. Он словно чувствовал боязливое недовольство Улямова и утверждал свое доминирующее положение — напрямую, по-простому, как мужик. Хоть бы не сверлил, думал Улямов — и сосед сладострастно ревел перфоратором. Хоть бы не топал слишком сильно — и кумулятивная ходьба сотрясала улямовский потолок, отдаваясь пластмассовым трепетом в новых стеклопакетах. Пусть сверлит — только въехал, пусть топает — имеет право, но лишь бы спать не мешал — и глубоко за полночь Улямов вскакивал от футбола, теплоголосого блатняка или вовсе необъяснимого мебельного грохота.

И вскоре первый таракан взглянул на Улямова с серебристого кухонного гарнитура в шведском стиле. И даже как будто ощупал его на расстоянии своими искусно сотворенными усиками. Улямов взмахнул рукой, и таракан блестящей капелькой убежал по обоям за шкаф, а потом высунулся оттуда уже с семьей. Бахрома усов шевелилась между шкафом оттенка металлик и обоями с лаконичным урбанистическим принтом, подобранными тщательно и со вкусом, а побледневший Улямов стоял посреди своей правильной, улетавшей из современности прямо в будущее кухни, и биокефир вытекал из кружки, покосившейся в его ослабевших пальцах.

В следующую ночь тараканы гуляли по кухне уже группой. Улямов промазал места прогулок специальным гелем. Тараканы стали выползать и днем тоже. Улямов купил ловушки, похожие на ожидающие своего Матросова крошечные круглые дзоты. Тараканы освоили санузел, коридор и уже подбирались к спальне. Улямов изрисовал жилище истерическими пентаграммами с помощью мелка «Машенька» — и начал мучительно вспоминать нетрадиционные народные средства. Зашуршали в голове скорчившиеся от клея газетные вырезки, мелькнули листки календаря… И Улямов вдруг отчетливо ощутил пропитавший все, вплоть до этих листков, запах каши, до полупрозрачного клейстера вываренной бабушкиной каши из отвоеванной у жучков и мышей крупы. Он огляделся в поисках источника запаха, но увидел только черненькие тараканьи точки на потускневших вдруг обоях.

Ночью Улямов спал глубоко и тяжело. Ему снилось, что по квартире бродит мертвая бабушка и шлепает тапкой, как древние сторожа колотушкой. И вокруг каждого расплющенного сухого тельца расцветает плесень, разбегаются трещинки, течет ржавчина, и вот уже начинают проступать битый кафель и цветочки, и у радиотелефона отрастает витой шнур, шагает в свой угол сервант с неприкасаемым хрусталем, и пахнет, пахнет склизкой кашей… Что-то щелкнуло Улямова по лбу, он открыл глаза, и в этот миг остальные тараканы, точно по команде утратив сцепление с поверхностью, посыпались на него с потолка.

Убежденный в том, что насекомые пришли вместе с новым жильцом, Улямов решился и посетил соседа. Пока он примирительно-тихим голосом рассказывал о тараканьей вакханалии и надежде на понимание, сосед бегал глазками по его лицу и по всей хрупкой городской фигуре. За спиной соседа Улямов успел различить грязные и липкие даже на вид стены. Из его логова пахло теплым варевом, и еще что-то тихо и отчетливо шуршало, как перышком по бумаге.

Не дослушав Улямова, сосед непонимающе хмыкнул и захлопнул дверь. И Улямову вдруг на мгновение стало стыдно, что он отвлекает своими мелкими претензиями наверняка занятого, не замечающего бытовых неудобств человека, простого работягу в майке-тельнике и тренировочных штанах.

Той же ночью сплоченный тараканий коллектив перешел к издевательствам над Улямовым. Рыжими волнами насекомые прокатывались по стенам и полу, позвякивали посудой в кухонных шкафах. Даже в темноте Улямов видел, как они ходят строем по его любимым шторам цвета слоновой кости. К пяти утра Улямов не вынес и сбежал на лестничную клетку, спасаясь от хитинового шуршания. В ожидании общепринятого утра он с остервенением курил, пытаясь заглушить удушающий запах бабушкиной кухни табачной гарью. Сигареты Улямов хранил глубоко в столе в память о том, что бросил курить полгода назад, и сейчас у них был горький привкус пепла.

Потом позвонила по делу девочка Настя. Она работала персональным помощником у регулярного улямовского заказчика, и профессиональная деформация вынуждала ее постоянно ассистировать всем, кто подвернется. Выслушав жалобу сломленного Улямова, она красиво рассмеялась и сказала, что в таких случаях необходимо вызывать специальное существо — тараканьего человека. При этих словах Улямов вздрогнул, представив себе бог знает что. Потом Настя перезвонила и продиктовала номер, по которому следовало обратиться. Потом перезвонила еще раз и сказала, что тараканьего человека надо вызвать как можно быстрее, пока действуют какие-то скидки. Четвертого звонка Улямов дожидаться не стал и подрагивающим пальцем набрал продиктованный номер.

Тараканий человек явился тем же вечером. Конечно, если бы девочка Настя не додумалась дать ему это диковатое прозвище, он не произвел бы столь гнетущего действия на улямовскую психику. Но усатый маленький дезинсектор и вправду напоминал тех, с кем был призван бороться. Масштабы нашествия привели его в тихий восторг.

Что-то зашипело, резкий химический запах моментально изгнал тот, коммунально-кухонный, к которому Улямов вынужденно привык. На стенах начали обильно проступать встревоженные насекомые, да и находиться в квартире во время распыления было нельзя, поэтому Улямову все же пришлось покинуть убежище. Тараканы в панике сыпались с потолка и катались по обоям, а дезинсектор, пританцовывая, водил распылителем по стенам и потолку, не обращая на хозяина никакого внимания. Зажав нос и рот рукавом, Улямов вновь отправился на лестничную площадку.

Через час, выполняя инструкцию дезинсектора, Улямов распахнул в квартире окна. Из них на улицу неторопливо пополз запах сладковатой отравы. Все в доме было усыпано тараканами, навеки поджавшими лапки. Выжившие, в последнем героическом усилии цепляясь за обои, ковыляли наверх — туда, откуда пришли, порадовался Улямов. Впервые за эти дни он чувствовал себя уверенно. Он вновь был хозяином, все было в его руках, а под его ногами хрустели сухие призраки времени, когда принадлежать себе было невозможно. Дезинсектор оставил в прихожей несколько баллончиков, из которых следовало пшикать особо стойких членов тараканьего коллектива. Улямов взял один из них, чтобы рассмотреть поближе, и подумал, что зря ведь он так от дезинсектора шарахался, нормальный дядька, просто увлеченный…

И тут сверху раздался страшный грохот, даже в полу отдавшийся болезненной дрожью. Удар, еще удар, потом — утробный бычий рев. Улямов растерянно уставился на потолок, сердце у него подпрыгнуло и заныло, как зуб. Он замер на месте, мучительно ожидая продолжения и страстно надеясь на тишину. И только собрался с облегчением выдохнуть назло собственному слуху, мнительно фиксирующему каждый шорох, как сверху снова грохнуло и раздался густой крик.

Страх и любопытство вытолкнули Улямова на родную уже площадку и вознесли по ступеням на этаж выше. Дверь угрюмого соседа оказалась приоткрытой, и оттуда, из яркой щели, доносилась тихая возня. Улямов, откинувшись корпусом назад, будто сам себя все еще надеясь остановить и оттащить, приблизился и заглянул в щель.

Сосед лежал на полу в прихожей и тяжко ворочался. Тараканы, шелестящим ковром покрывавшие пол, вливались в него, как паломники в храм. Нескончаемой хитиновой толпой они текли в его уши и рот, заползали под вечный тельник и под штаны. Улямов вдруг отрешенно вспомнил необъяснимой длины очередь в Мавзолей, поразившую его во время первой поездки в Москву наравне с «Детским миром» и совершенно настоящим Кремлем.

Улямов был бы рад заорать и умчаться, всхлипывая, куда глаза глядят. Но сумел только удержаться кое-как на ногах и издать сдавленное «ох-х…» Сосед услышал его и рывком приподнялся. Бледное небритое лицо запрокинулось вверх, к Улямову. Вместо глаз у соседа были здоровенные гладкие тараканьи спинки, а из ноздрей высовывались, щупая воздух, жесткие усики. Сосед распахнул рот, но вместо прежнего рева раздалось громкое шуршание, звук яростно трущихся друг о друга хитиновых пластинок.

Тут Улямов обнаружил, что все еще держит в руке баллончик с инсектицидом. Он поспешно выставил оружие перед собой и нажал на кнопку распылителя. Сосед забился, зашуршал, захрипел и схватил его за ногу. Судорога пробежала по его лицу, и Улямову почудилось, что вместе с пеной изо рта лезут кончики огромных, невероятно толстых усиков. Древним бабушкиным жестом Улямов сдернул с ноги тапку и ударил по усикам. Потом ударил еще и еще и свирепо полил инсектицидом. Сосед затих. Тараканы тоже. Улямов потрогал его ногой и перевел наконец дух. Коренастое тело было мягким, как печеночная колбаса. Кажется, Улямову удалось наконец избавиться от настоящего тараканьего человека.

Не выпуская из одной руки баллончик, а из другой тапку, Улямов медленно спустился к себе. Пора было закрыть окна и навести порядок в квартире.

Пикет

У Стручкова, Николая Тимофеевича, нервы сдали. Вышел он под памятник лошади, покрутился немного, шапку нахлобучил и плакат развернул: «Остановите».

Сначала, конечно, сознательные граждане подошли. Они там всегда собираются рядом. Воздействовали, двинули вежливо пару раз в торец. Стручков стоит. Потом пенсионерки Стручкова окружили, сумками машут, орут: чего тебе тут, мол, остановить надо, гнида неблагодарная. Стручков стоит. И такой, главное, маленький, сутулый, носик сливкой — аж зло берет. Потом уже блюстители подъехали, на машине сразу, чтоб удобней. Чего, спрашивают, останавливаем, гражданин, для какой конкретно цели мешаем красивому виду? Стручков взглянул на них грустно, носом шмыгнул и плакатик свой повыше поднял.

Упаковали Стручкова, привезли в отделение, тут и началось. Отправили одного сотрудника с ним побеседовать — вышел сотрудник тоже сутулый, медленный, и глядит тоже грустно, и рапортует не по форме:

— Остановите.

Посмеялись, отправили другого — та же история. Выходит обратно уже не надежный работник органов, а как будто натуральный Стручков, Николай Тимофеевич, — сутулый, носик сливкой, глядит грустно.

— Остановите, — говорит. — Ну что вам стоит? Ну остановите, а.

Третий и вовсе плакат себе тоже нарисовал и встал посреди коридора. Проходу мешает, граждане, выражаясь цензурно, в недоумении.

Ближе к ночи всосал стручковский пикет почти все отделение. Полицейские, такие печальные, точно вспомнили вдруг, что в душе-то они навсегда милиционерами останутся, писали на стенах зловещее требование и пускали из окон самолетики с ним же, сложенные из документации. Не поддавшиеся влиянию сотрудники вызвали подкрепление и даже вертолет.

Утром уже были и телевидение, и ОМОН, днем — бронетехника, а вечером начались обращения к народу по федеральным каналам. Причем некоторые обращавшиеся выглядели бледно и мужественно, а некоторые — ну совсем как Стручков, Николай Тимофеевич.

И после полуночи, несмотря на принятые меры, все действительно начало останавливаться. Разгибалось, расправлялось, разглаживалось, кряхтело и долго еще дрожало мелкой дрожью от пережитого напряжения. А когда успокоились последние щелчки и потрескивания, Стручков поднял голову и прислушался к тишине. Было хорошо, как ночью на даче. Стручков вздохнул с облегчением, пробурчал: «Ну а вы говорили…», свернул аккуратно свой плакат и ушел домой.

«Октябрь» 2016, № 3

Исчезновение москвоведа

Говорят, у последнего человека, влюбленного в Москву, было имя, судьба и даже профессия. Звали его Леонид Дмитриевич Лунев, по давнему школьному прозвищу Луня, и был он робким учителем москвоведения, таким белесым, что казался почти альбиносом.

Жил Луня в старой квартире с высокими сумрачными потолками, в одном из тех домов, где на лестничной площадке можно свободно устроить пикник большой компанией, а в затянутой рабицей шахте, шурша противовесом, ползает ничем не прикрытый лифт. Он был из тех учителей, которые преподают ради предмета, а не ради учеников, и в школе его недолюбливали, как, впрочем, и дома. Громкая, обильная телом жена и тихий сын не могли примириться с равнодушием Луни к роду человеческому, а Луне снилась по ночам исполинская невеста, облеченная в кружево крошащегося кирпича, и сквозь фату нежно глядели на него широко распахнутые окна ее московских глаз. Чем-то она была похожа на Лунину бабушку — огромная, древняя, пережившая двоих своих внуков и даже одного правнука-мотоциклиста, она хранилась в квартире музейным экспонатом, уцелевшим осколком старой, правильной Москвы, к которой Луню необоримо влекло и во сне и наяву. В бабушкиной комнате он держал папки с черно-белыми фотографиями городских улиц, книги по сентиментальному москвоведению, написанные такими же, как он, влюбленными чудаками, камешки и осколки, утащенные с мест гибели старых домов и снабженные каждый своим ярлыком: номер дома, улица, дата вероломного сноса. А еще в этой комнате был настенный ковер — первая карта Москвы, изученная Луней.

В многомерные пыльные глубины этого ковра он часами глядел в детстве, изумляясь сходству ветвящихся ориентальных орнаментов с заоконным ландшафтом старого центра Москвы во всей их живой непредсказуемой прихотливости. С шестого этажа хорошо просматривался хаос тупичков и закоулков, внезапно выбрасывающих из-за угла то густо-желтый дом с одним острейшим углом, похожий на кусок выдержанного сыра, то ободранную до алого кирпича церковь, то просевший особняк, на крыше которого покачивалось крохотное деревце. И Луня чувствовал, что на самом деле этот хаос продуман кем-то так же хорошо, как ковровый узор. В основе коврового узора, в основе ландшафта, в основе маленького Луни и деревца на крыше лежало одно и то же — цепкая, слепо тычущаяся и понятная лишь любящему взгляду сверху жизнь. Тихо сидя на диване и глядя то на ковер, то на город, Луня изо всех сил учился любить их. Не только для того, чтобы понять, но и потому, что смутно подозревал — больше, кажется, некому.

В бабушкиной комнате Луня всегда успокаивался. Он приходил сюда, когда был расстроен, перебирал свои реликвии, глядел на ковер, в глубинах которого таилась его идеальная Москва. В последние месяцы перед своим исчезновением он делал это все чаще и чаще. И однажды, в особенно пасмурный зимний вечер, после очередного педсовета, на котором Луне влетело за общую нелепость и бесполезность, после напряженного семейного ужина, на котором его супруга привычно возмущалась тем же самым, после очередной видеозаписи сноса беззащитного дома, присланной соратниками, москвовед скрылся в своем убежище — и пропал без следа. Когда по-прежнему недовольная супруга заглянула в комнату, в ней была только безмолвная бабушка. А Луня словно испарился, распался в воздухе нежной пылью и паутиной, которыми оказались с ног до головы облеплены после длительных его поисков члены семейства. Такая деликатная пыль живет только в старых квартирах с сумрачными потолками — в новые ее не завозят.

Разумеется, у каждого была своя версия насчет того, куда он мог деться. Ученики полагали, что Луня вышел на карниз и, аккуратно закрыв за собой окно, шагнул в радужные от бензина волны протекавшей внизу Москвы-реки — ведь все знали, что москвовед сумасшедший, но тихий. На уроках он фонтанировал ненужными подробностями, не давая главного — упорядоченной истории города. Луня твердил, что у Москвы нет истории — все слишком зыбко и замысловато, она не может рассказать о себе — слишком много у нее языков и голосов, но у нее есть лицо. Это лицо он и пытался показать школьникам, выпасая их буйные табуны в клубке арбатских переулков и на продуваемой всеми ветрами площадке, с которой стартовали в будущее цитадели Москва-сити, волоча через половину города от памятника Гагарину, космическому Георгию Победоносцу, на Крутицкое подворье, где среди одноэтажных деревянных домиков копались в траве важные куры. Родители регулярно требовали заменить эти марш-броски чем-нибудь более полезным для растущего организма; коллеги-учительницы, которых Луня, на пару с военруком представлявший в школе весь мужской пол, из года в год раздражал своей неприступной чудаковатостью, теребили его вопросами: зачем, зачем ты таскаешь детей по городу, что ты пытаешься им сказать, к чему все эти шаманские танцы вокруг заасфальтированного кусочка земли, над которым в смоге и автомобильном грохоте болтаются наши жилые клетки… Луня только разводил руками. Ведь если бы он мог рассказать, а не показывать, он бы так не мучился. Московские квесты утомляли его самого не меньше, чем подопечных. Однажды он даже получил сотрясение мозга, засмотревшись на арктически-белую колокольню в Коломенском парке и растянувшись, не сводя с нее восхищенного взгляда, на весеннем льду.

Супруга, наплакавшись, убедила себя, что Луня сбежал к «этой». К какой именно «этой», сказать было сложно, но какая-то точно была. От кого-то же приходили по ночам жужжащие эсэмэски, к кому-то Луня улетал в любое время дня и ночи, впрыгивая с разбега в свои крохотные, тридцать седьмого размера ботинки, где-то он пропадал, пока стыли домашние обеды, сын приносил двойки, а супруга страдала. Сначала мучилась молча, потому что и мама, и бабушка учили ее, что только такое страдание украшает женщину. Потом вознегодовала про себя: и как она только клюнула на такого, невзрачного и бестолкового? Не смогла, видно, вынести его раздражающую неприступность, захотела ошеломить и победить чудака, а он сдался без боя, так и не проявив особого интереса. А потом, сообразив наконец, что, невзирая на все ее женские дары, невзирая на котлеты, кротость и сына, свою часть семейных обязанностей Луня выполнять не собирается — да что там не собирается, похоже, он даже не подозревает о необходимости карьерного роста, приличной зарплаты, собственной машины, шубы, в конце концов, — супруга возвысила голос.

Критической громкости этот недовольный гул достиг в день десятилетия сына. Луня, пообещав грандиозный подарок, с таинственным видом повел его в лабиринты старинной промзоны за Павелецким вокзалом. И когда все угнездившиеся в бывших фабриках, конюшнях и конторах магазины, на посещение которых надеялся ребенок, остались позади, Луня сказал:

— Смотри!

Сын увидел древнее здание из обглоданного временем кирпича, темное и величественное, похожее не то на родовой замок лорда, хранящего страшную тайну, не то на наполненный хрустальным пением готический собор.

— Что это? — спросил сын.

— Холодильник, — дрогнувшим от восторга голосом ответил Луня.

В старинном кирпичном замке некогда действительно находился хладокомбинат. Это был один из подброшенных Москвой домов-сюрпризов, бережно хранимых Луней для самых близких. На их защиту он и бежал в любое время дня и ночи: уставшая московская земля стоила смертельно дорого и слишком многие хотели ею полакомиться. Луня никогда не видел вблизи людей, по указаниям которых ломали его дома, но они часто ему снились. Одетые в переливающиеся костюмы с галстуками, они ползали по земле и жадно ее поедали, снося огромными руками-экскаваторами целые кварталы. Рушились сливочно-желтые особняки, где до седьмого пота плясали на балах томные прабабушки, и многоэтажки более близких времен, где бабушки гремели кастрюлями на общих кухнях, и здания загадочного предназначения вроде бывшего хладокомбината — самые причудливые и самые уязвимые. Просыпаясь в ужасе после этих снов, в которых Москву лишали лица, затирали его шеренгами одинаковых новостроек и бесконечных торговых центров, Луня мчался к своим соратникам, таким же влюбленным чудакам и неврастеникам. Вместе они караулили приговоренные дома, которые по ночам рушились особенно звонко и горели особенно ярко, составляли пылкие письма, требуя от непонятливых чиновных людей даровать этим домам спасительную историческую ценность. Изредка побеждали, но в основном просто снимали на видео свои поражения и выкладывали ролики в интернет, чтобы все содрогнулись, глядя, как вгрызается ковш экскаватора в нерентабельную красоту, и больше такого не допускали. Вечно возмущенные обитатели интернета содрогались — и через пару минут забывали об увиденном навсегда.

Сын исчезнувшего москвоведа верил, что Луня тайно уехал в Великий Устюг. Он был добрым мальчиком и видел, как измотала отца трудная любовь к городу, который многие мечтают покорить, но почти никто не замечает. Изменчивая, распадающаяся в сознании на крохотные освоенные пятачки вокруг дома и грохочущие поездами метро неизведанные территории, где ежедневно терялись два-три часа жизни, Москва была слишком велика и жила слишком быстро для этой любви. Старые, укоренившиеся дома сменялись новыми и пока безликими не только по воле хищных застройщиков, но и потому, что им надлежало смениться — так было всегда. Бульдозером, на пути которого хотели встать Луня с соратниками, было само время. Неудивительно, что ему внезапно понравился замороженный во времени Великий Устюг, где в уездной тиши все пытался вывести неяркую старину на самоокупаемость такой же белесый Дед Мороз.

В развлекательную усадьбу Деда Мороза на ледяном краю Вологодской области Луня вынужден был отвезти сына, искупая вину за подаренное на день рождения здание готического хладокомбината. Ни один город еще не удостоился Луниного одобрения — ни напыщенный Петербург, ни снулая Тула, ни иностранный обличьем Калининград, ни даже горячий Рим, краткое посещение которого один-единственный раз выцарапала для семейства супруга. А вот Устюг приглянулся. У него было лицо, сохраненное благодаря малоэтажной застройке и удаленности от раздиравших Москву соблазнов. Здесь Луня нашел то, что тщетно искал в закоулках любимого города — остановившееся время. Слегка игрушечный в своем безыскусном уюте Устюг показался Луне запечатанным в стеклянный шар для хранения на полке, и только таявший на лице пышный северный снег говорил о том, что либо город все-таки настоящий, либо и Луня находится внутри шара. Он, конечно, не рассказывал сыну о своих чувствах, но тот сразу понял, что расплывшийся в улыбке умиления Луня, кажется, впервые готов переехать из Москвы куда-то еще. И если такой город все-таки существовал на свете, почему ему было не укрыться в конце концов в этом стеклянном шаре, где время смирно стоит на месте?

Теща москвоведа тоже подозревала побег, но — в безнравственную эмиграцию. Ведь Луня вечно защищал никчемное и ущербное от нового и крепкого. Он был бесполезным мужем и плохим отцом. Он протестовал — как те, на митингах, лохматые и в узких штанах, низкопоклонники, ненавидеть которых с детства приучен каждый нормальный человек. Он путался под ногами, мешая построить на месте старых домов новые, нужные, в доступных ячейках которых поселятся сотни тещ и будут варить борщи, нянчить внуков и вообще широко жить. Луня был белесым духом московских болот, которые давно надо было осушить, выправить, сделать параллельно-перпендикулярными, как здоровые города просвещенной Европы, которые теща видела иногда из окна туристического автобуса. Вот он и удрал в Европу прогнившую, которая в легкой тещиной голове безболезненно уживалась с той, хорошей и правильной.

Словом, у каждого была своя теория относительно того, куда же подевался Леонид Дмитриевич Лунев, последний человек, влюбленный в Москву. Во дворе говорили, что он стал жертвой киднеппинга, в банковской очереди — что бежал с казенными деньгами, случайно ему для такого дела перепавшими, в поликлинике — что с Луней приключилось спонтанное самовоспламенение, в кружке скрапбукинга (который многие путали с киднеппингом) при местной библиотеке — что он провалился в иное измерение. И только древняя Лунина бабушка видела, что случилось в тот вечер на самом деле.

После ужина, во время которого супруга размеренно пилила Луню, а сын, прокладывая вилкой борозды в картофельном пюре, думал о том, как же он не хочет вырасти похожим на отца, Луня скрылся в своем убежище, чтобы немного прийти в себя и, как обычно, развернуть бабушку лицом к вечерним огням. И сам застыл, очарованный этими огнями, от которых все в глазах постепенно умягчалось и нежно желтело. Сумеречная старая Москва за окном была похожа на великолепное пирожное с умело взбитым кремом, и Луня, распробовав до конца его сливочную нежность, наконец понял с последней ясностью, что никогда не сможет защитить это пирожное от съедения. По крайней мере, не в нынешнем своем состоянии — ограниченный рамками коротенького тела, глухо бьющийся в запертую крышку человеческого сознания. Он не мог вместить в себя Москву, но мог попробовать сам уместиться в ней.

За дверью ждала не излившая еще все свое недовольство супруга, а древняя бабушка смотрела тусклым взглядом Луне куда-то за правое ухо. Он обернулся — за спиной его был настенный ковер. Символ благополучия, над которым теперь принято смеяться, первая карта, по которой он учился ведать Москву. Луня подошел к ковру, тронул извилистую линию орнамента, обернувшуюся под его пальцами Кривоколенным переулком, и почувствовал, как рука проваливается в пыльный ворс и дальше — в рыхлый кирпич, в глубину стены, где пульсировали тайные городские токи. Старый дом, в котором обитал Луня, давно прирос к телу Москвы, стал живым куском непрерывно растущего города. И вместо того чтобы отдернуть руку, Луня медленно опустил в недра дома вторую, а потом нырнул туда целиком, заполняя полости в рассохшейся толще и жадно впитывая память о граммофонах и бомбах, примусах и радиолах, гимнастических палках и чайном грибе — обо всем, что повидал дом на фоне стремительно дряхлеющих людских поколений.

Только древняя бабушка видела, куда ушел Луня, но никому не могла об этом рассказать, потому что и сама давно растворилась в сумраке своей комнаты, оставив лишь грузное бессознательное тело, за которым смиренно ухаживала семья.

А Луня стал комнатой, стал домом, стал пыльным двором и одиноким тополем в окне. По ночам он стучит и потрескивает в стенах и охраняет свой дом как часть драгоценной городской памяти. А если этот дом снесут, Луня просочится в другой — ведь он может обитать где угодно, кроме совсем свежих новостроек, которые пусты до тех пор, пока не увидят первую смерть в своих стенах. Но после того, как в них заведется душа, придет и Луня — последний человек, влюбленный в Москву и обретший наконец с нею счастье.

«Октябрь» 2017, № 9-10

Плохие соседи

1.

Участковый Водогреев пришел в подведомственный дом разбираться по поводу жалобы на шумных соседей. Участковый был не то чтобы юн, и не сказать, чтобы красив, но вполне бесстрашен. Он опасался только особо крупных собак и рамок металлоискателей. Ему отчего-то казалось, что если он пройдет через рамку неправильно, то из нее могут выскочить сверкающие лезвия и разрезать его напополам. Или, к примеру, она выстрелит лазером прямо в его кажущееся подозрительным лицо. Но вообще лицо у участкового было совсем не подозрительное. Над ним даже имелся милый русый чубчик.

А еще участковый любил котят, но скрывал это от коллег.

Дом был панельный, неопрятный, похожий на огромную грязную вафлю. Пройдя через пахнущий мусором подъезд, выкрашенный в неживой зеленый цвет, участковый оказался прямо перед нужной дверью. Жалоба поступила от одного из жильцов первого этажа.

За дверью участковый обнаружил бабушку боевого типа. Впустив Водогреева, она вернулась в комнату и заняла свою обычную, как понял участковый, позицию. Бабушка сидела посреди комнаты на чемодане, решительно сжимая в руках швабру.

— Вот если это не прекратится, возьму чемодан и съеду, — угрожающе сказала бабушка. — А сюда цыган заселю. У вас на учете цыгане есть?

Цыган у Водогреева не было. Он навострил уши, чтобы уловить шум, изводивший жилицу, но тут бабушка подскочила и несколько раз сильно ударила шваброй в потолок.

— Ироды! — крикнула она.

Посыпалась штукатурка, убелив бабушку и участкового. От грохота Водогреев опешил, но потом все-таки услышал доносящиеся откуда-то сверху громкую музыку и бурчание телевизора. Передавали прогноз погоды, и участковый даже разобрал, что завтра будет солнечно, а от всех мужских проблем избавит известное лекарственное средство.

— И целыми днями так! — надрывно сказала бабушка и опять постучала в потолок. — И разврат какой-то слушают!

— А кто у вас там? — спросил участковый.

— У меня?! — взвилась бабушка. — Это у вас кто там! Это вы следить поставлены! И чтоб порядок!

— То есть с соседями не говорили?

— Буду я с ними говорить еще, — ритмично действуя шваброй, ответила бабушка. — А если бандиты? Зарежут и сварят суп. Я по телевизору видела.

Участковый кивнул и направился к двери.

— Вы их там прижмите! — напутствовала его бабушка. — А то съеду! У меня чемодан есть!

Дверь в квартире сверху участковому Водогрееву открыл тонкий молодой человек с гривой темных волос, тоже тонких. Выглядел он недокормленным. Следом за молодым человеком из квартиры вырвалась такая волна звука, что участкового прижало к стене.

— Это что ж вы делаете, гражданин, — укоризненно сказал Водогреев.

Молодой человек не расслышал, но прочел упрек во взгляде участкового и пожал плечами.

— Там же внизу из-за вас бабушка на чемодане! — чуть громче продолжил Водогреев.

— Зая! — прорезался сквозь музыку и крики героев сериала юный, но довольно противный женский голос. — Зая, кто там?!

— Убавь! — рявкнул в квартиру молодой человек. — К нам мили… поли…

— Участковый Водогреев.

— К нам участковый, зая!

Музыка стала немного тише. В прихожую метнулась девушка с большими прозрачными глазами и прижалась к груди молодого человека. Оба заи смотрели на участкового отчаянно, как пионеры-герои.

— Вы что шумите? — спросил наконец Водогреев. — На дневное время, между прочим, тоже есть всякие… децибелы. А внизу бабушка.

Бабушка подтвердила свое существование глухими ударами швабры.

— Да мы же не ей шумим, — сказали заи. — Мы верхним шумим! От них жизни никакой нет! Топают!

С потолка действительно слышалось какое-то дробное постукивание. Зайдя в комнату, участковый обнаружил, что от постукивания даже дребезжит стекло в книжном шкафу. Сильнее оно дребезжало только от бабушкиной швабры. Кроме того, по потолку расползались мокрые пятна.

— Это же ужас, — сказал молодой человек. — А мы только поженились. Они лишают нас семейных радостей.

— Я котлеты жарить не могу, так нервничаю, — сказала девушка и заплакала.

— А бабушка-то причем? — развел руками участковый. — Вы и ее лишаете.

— Она — случайная жертва, — отрезали заи. — Почему мы одни должны мучаться?

— Вы телевизор сделайте потише и музыку выключите, — велел участковый. — А то бабушка цыган заселит. А я пойду наверх и разберусь.

— Вы только осторожнее, — затрепетала девушка. — Вдруг там опасные сумасшедшие живут?

— Нет, у меня опасный сумасшедший только один, в соседнем доме, — успокоил ее Водогреев.

Поднимаясь по лестнице, участковый Водогреев пыхтел и корил себя. Ведь надо было, как в старые времена, сразу после назначения на должность обойти все дома и со всеми познакомиться. Но домов на его участке было так много, и все они были такие многоэтажные, а перевели Водогреева сюда всего три месяца назад. Познакомиться он успел только с самыми отпетыми жильцами и с одной жалобщицей, не менее отпетой. Она караулила Водогреева за углами, под кустами, в магазине и даже в парке, где он прогуливался в выходные. Каждый раз Водогреев получал от нее стопку написанных ажурным почерком жалоб на родственников, соседей, ЖЭК, правительство города и страны, а также на потусторонние силы, которые эти жалобы диктуют. Однажды жалобщица выскочила из мусорного бака, Водогреев очень испугался и чуть не ударил ее коробкой из-под кухонного комбайна, который подарил жене на 8 марта.

Из следующей квартиры на Водогреева пахнуло бергамотом, иланг-илангом, пачулями, шанелью неизвестного номера и еще чем-то дамским. Свет был приглушен, стены задрапированы чем-то невесомо-складчатым, а на потолке сияли звезды, наклеенные с помощью двухстороннего скотча. Со звезд капала вода.

По квартире, дробно топоча каблучками, бегала дама в маленькой шляпке и большой юбке. Лицо у нее было утонченное и страдальческое. Ногами дама ловко передвигала ведра, тазы и мисочки, предназначенные для уловления льющейся со звезд воды. В руках же она держала блокнотик, и промокшее пространство вокруг нее было усеяно смятыми листами бумаги. Дама, несомненно, была поэтессой.

— Это невозможно! — мелькая перед Водогреевым, нежно вскрикивала дама. — В этой атмосфере я схожу с ума! Я не нахожу себе места! Видите? Не нахожу! Сырость! Сырость капает слезами с потолка, вы понимаете?

От поэтессиного мельтешения у Водогреева закружилась голова, и он присел на стул. Стул был мокрый.

— Господин полицейский! — продолжала бегающая дама. — Спасите меня! Вселенная прислала вас, чтобы вы вырвали меня из пасти безумия!

— Меня соседи прислали, — возразил участковый. — Потому что вы круглосуточно топаете, как гиппопотам.

— Я?! — от неожиданности поэтесса даже остановилась, прижав длиннопалую руку к груди и всем видом показывая, что это оскорбление ранило ее навылет. — Неужели вы не понимаете?! Неужели вы не видите?!

— Вижу, — смягчился Водогреев. — Заливают вас. Что ж вы не позвонили куда следует?

— Я боюсь, — поэтесса куницей прыгнула к Водогрееву, вытаращила на него глаза — маленькие, темненькие, обведенные синим карандашом, — и зашептала: — Понимаете, я теперь постоянно боюсь. Ведь если со звезд капают слезы…

— Это не слезы, а водопроводная вода.

— А вы попробуйте, — поэтесса обмакнула дрожащий мизинец в тазик и прежде, чем Водогреев успел воспротивиться, сунула палец ему в усы. Водогреев машинально облизал усы и удостоверился, что вода — соленая.

— Вот видите, — горячо зашептала поэтесса, надвигаясь на участкового. — Я сойду с ума, я сойду от этого с ума! У меня тревожность! Я места себе не нахожу! Я спать не могу, потому что ведь нужно найти место, где спать, а я не нахожу! Меня преследует амфибрахий! А еще… — поэтесса покосилась на ведра и тазики, но они стояли смирно и не подслушивали. — еще мне кажется — все знают, что на мне красное нижнее белье! Мне кажется, оно просвечивает через одежду! Ведь просвечивает, да?

Участковый Водогреев, который под натиском поэтессы постепенно отступил в прихожую, нащупал дверную ручку и честно ответил:

— Нет, совершенно не просвечивает.

— Да вы с ума сошли! — вскричала поэтесса и рванула на груди артистически-белую блузку.

— Гражданка, одумайтесь! — перепуганный Водогреев вылетел на лестничную клетку и захлопнул за собой дверь.

— Берегитесь! — бесновалась за дверью поэтесса. — Там зверь! Там зверь, от которого плачут звезды!

Все-таки участковый Водогреев был недостаточно бесстрашен. Он долго топтался перед дверью, за которой, возможно, находился зверь, и пытался сделать начальственно-страшное лицо. Лицо, похожее на словосочетание «силовые структуры» твердостью, угловатостью и зловещей заостренностью в нужных местах.

Но ничего не вышло. На миролюбивом лице Водогреева все еще прочитывались приязнь к супруге и котятам, а также желание вернуться домой до полуночи.

Дверь была не заперта. Зверем оказался мужчина неопределенного возраста, с хилой бородкой и глазами проникновенными и бессмысленными, как у коровы. На голове у мужчины был махровый тюрбан. Что еще на нем было надето — разглядеть возможным не представлялось, поскольку проникновенный мужчина сидел в огромной деревянной бочке, из которой торчала только его голова. Бочка была установлена прямо посреди комнаты и занимала где-то половину ее площади. При каждом движении сидящего из бочки выплескивалась вода.

Участковый, шлепая по мокрому полу, подошел к бочке поближе и представился:

— Водогреев.

— Спасибо, мне греть не надо, — глядя и на участкового, и в то же время как будто сквозь него, ответил сидящий в бочке. — Я так.

— Нет, вы не поняли. Я ваш участковый.

— А я — йог и биолог, — тоже представился хозяин квартиры. — И еще ветеринар, но это в прошлом.

— Вы поэтессу с нижнего этажа затопили, — строго сказал Водогреев. — Она там с ума сходит и топает. А под ней молодожены. А под ними бабушка на чемодане, цыган грозится заселить.

Йог и биолог задумчиво кивал. Водогреев, привыкший, что перед ним сразу начинают оправдываться, рассердился:

— И что вы творите? Для водных процедур есть ванная! Что вы сидите тут в бочке, как огурец?!

— Ах, какая агрессия, — вздохнул йог и нырнул в бочку с головой.

Ожидая его возвращения, Водогреев изучал комнату. В комнате не было ничего, кроме бочки, свернутого трубочкой коврика для занятий йогой в углу и синего четырехрукого бога, нарисованного на стене. Бог смотрел на Водогреева с брезгливым недоумением.

Потом чуткий профессиональный слух участкового уловил посторонние звуки. К сожалению, они опять доносились с потолка. Наверху, кажется, происходил бытовой конфликт с применением физической силы. Кто-то валял кого-то по полу, в кого-то чем-то швырялись, кто-то посылал кого-то к какой-то матери.

— Вот видите, — вынырнув из бочки, сказал йог и поправил мокрый тюрбан. — Сплошная агрессия. А я так не могу. Мне нужно созерцать гармонию и пропускать через себя правильные энергии. А они транслируют неправильные энергии. В таких случаях помогает только купание в соляном растворе. Очень умиротворяет.

— А почему вы не умиротворяетесь в ванной? — удивился Водогреев. — Для водного умиротворения граждан предназначена ванная, а не гостиная.

— Не могу, — с плеском пожал плечами йог и биолог. — В ванне у меня растут лилии Глена. Редчайшее растение, занесено в Красную книгу. Или вы считаете, что я должен губить их из-за вспышек чужой агрессии?

Сверху кто-то кому-то дал по почкам.

— Вот видите, — сказал йог и биолог. — Они целыми днями проявляют агрессию, поэтому я целыми днями вынужден сидеть в бочке. А мне самому надоело, у меня уже кожа слезает. Но надо беречь ауру, вы согласны?

— Угу, — рассеянно кивнул Водогреев. — Я-то разберусь, только вы бочку потом, пожалуйста, демонтируйте.

— Как только, так сразу, — согласился йог. — И вам, кстати, тоже надо бы поберечь ауру. А то она у вас какая-то зеленоватая.

Неправильными энергиями йога и биолога травили, как оказалось, трое крепких мужичков с круглыми щеками редисочного цвета. Они сосредоточенно дрались, то выкатываясь через распахнутую дверь на лестничную клетку, то вкатываясь обратно в квартиру.

— Граждане! — окликнул их Водогреев.

Двое граждан, поднатужившись, навалились на третьего и стали возить его по полу.

— Да че ж вы… делаете… сволочи…! — перешел на более понятный язык Водогреев, после чего оттащил одного за шиворот и спустил с лестницы, а второго взял за грудки и собрался уже дать ему по морде.

— Ты чего брата бьешь?! — возмущенно завопил тот, которого возили по полу.

Участковый, хотя брата еще и не бил, разжал кулак и смущенно отряхнул пойманного гражданина.

— Увлекся, — примирительно сказал он. — Я участковый ваш, Водогреев. Вы зачем применяете физическую силу?

— А ты зачем? — воинственно спросил спущенный с лестницы и пнул того, которого продолжал держать за грудки Водогреев.

— Чтобы конфликт пресечь, — приосанился участковый. — Вы шумите и энергии распространяете. Из-за вас йог внизу в бочке сидит. А у поэтессы…

— Наша квартира, что хотим, то и делаем, — хором сказали граждане. — Хотим — деремся, хотим — балет смотрим!

— Балет — это хорошо, — одобрил Водогреев. — А вот драться зачем?

— Жрать потому что очень хочется, — грустно ответили мужички. — Отбивных хотим… котлет… пирогов домашних… А эти нам сквозь вентиляцию запахи пущают! А мы голодные сидим! Озвереешь тут!

— Кто пущает? Какие запахи? — не понял Водогреев.

— Эти, сверху, понаехавшие! — наперебой закричали мужички. — Да ты понюхай!

Водогреева проводили на кухню. Там пахло и вправду умопомрачительно — и мясом, и пирогами, и заморскими приправами, и даже жареными осьминогами. Пахло так сильно, как будто все это было прямо здесь, на плите. Обитатели квартиры громко сглатывали слюну и тихо матерились. Водогрееву тоже вдруг мучительно захотелось есть, есть вкусно и много, и от невозможности осуществить это желание захотелось кого-нибудь стукнуть.

— А у нас только пельмени мороженые и кетчуп, — пожаловались мужички. — И водка. Ну и картошка где-то была, только она проросла давно и скуксилась.

— От меня жена ушла, — сказал тот, которого возили по полу. — А она знаешь как готовила! Да я б за каждую ее отбивную родину продал!

— Не трожь родину, — строго сказал спущенный с лестницы.

— Вот, жена, значит, ушла, а братья меня поддержать приехали. А ведь пока была жена-то, на кухне ее пирогами пахло, отбивными, котлетами там, цыпленком табака… А как выветрилось, — мужичок горестно махнул рукой.

— Вот и деремся, — закончили братья и синхронно потянули носами.

— Да вы б к ним поднялись, познакомились — вдруг угостят? — брякнул Водогреев.

Лица братьев стали суровыми и непримиримыми.

— Ты чего?! Там же эти… ну эти… — мужичок, от которого ушла жена, попытался с помощью пальцев придать своим глазам раскосый вид. — Я видел пару раз. Подниматься к ним еще!

— Это ты поднимайся, — поддержал его брат. — И скажи, что готовить они себе там могут что хотят, уж ладно, но запахи чтоб тоже у себя держали. Я тут пятнадцать лет живу, а они мне… пирогами… воняют!

— Всю квартиру провоняли, — добавил третий брат. — Я ночью подушку жевал.

— Ладно, разберемся, — кивнул Водогреев.

— Только ты там смотри, — мужички переглянулись. — Вдруг они наркотики на самом деле варят?

— И маскируют пирогами!

— Потому что — мафия.

2.

Семь маленьких, желто-смуглых человечков прыгали перед Водогреевым и совали ему под нос какие-то бумажки с печатями. Но нос участкового занимало совсем не это. Его ноздри заполняли запахи божественной, подрумяненной и сдобренной специями пищи, из-за чего воспринимать реальность адекватно Водогреев был не в силах.

— Здравствуйте, граждане. Я ваш участковый, граждане, — в пятый раз сказал он. — Водогреев, граждане… Да что же вы тут такое едите?!

В глубинах заставленной двухъярусными кроватями и застеленной циновками квартиры хлопнула дверь — самый сообразительный закрыл кухню, и запахи стали немного слабее.

— Окно откройте! — жалобно попросил участковый. — У меня язва желудка сейчас от всего этого будет! Во мне соки бурлят! Что же вы такое готовите невозможное, граждане зарубежные гости?!

— Мы не готовить, — замотали головами человечки. — Мы курить.

— Как — курить? — насторожился Водогреев.

— Нет, нет, — забеспокоились человечки. — Палочки… Дым… Благовонялки! Благовонялки жечь!

— Ду-ухи… — добавил самый пожилой человечек и присел на корточки, воздев руки к потолку, как будто делал утреннюю гимнастику.

Остальные негромко ухнули и синхронно склонили перед участковым головы. Водогрееву стало неловко.

— Граждане иностранные гости, — по возможности членораздельно сказал он, помогая себе жестами. — Я к вам по жалобе. Из-за этих ваших запахов внизу братья дерутся. Прекратите их, пожалуйста, издавать.

Человечки тревожно зачирикали, как птицы в период гнездования, и опять замотали головами.

— Ду-ухи, — сказали они и показали на потолок.

Озадаченный Водогреев прошел на кухню и действительно обнаружил там курильницы, в которых тлели несъедобные на вид тонкие палочки, распространявшие запахи и мяса, и пирогов, и заморских приправ, и даже жареных осьминогов. В углу сидел худой, смиренный мальчик и, закрыв глаза, наигрывал на неизвестном инструменте что-то тоскливо-восточное.

— Нет, граждане, так нельзя, — решительно сказал Водогреев. — Это вам в храм надо, буддистский какой-нибудь или не знаю. А в квартире нельзя. Жильцы есть хотят и звереют.

И тут сверху что-то зловеще завыло. Зарубежные гости упали ниц, а мальчик, став от страха лимонно-желтым, заиграл громче.

— Мы бояться, — пролепетали с пола зарубежные гости. — Духи. Духи любить вкусный дым. Надо ублажить духов.

— Иначе духи залезать ночью в уши и красть силу жизни, — неожиданно добавил оказавшийся говорящим мальчик.

Вой повторился, и теперь его сопровождал грохот железа. На кухне неожиданно похолодало. Участковый Водогреев, скосив глаза, посмотрел на пар, выходящий у него изо рта, и почувствовал, как шевелятся волосы на руках и ногах. Особенно активно они шевелились на левой руке, непосредственно рядом с часами с дарственной надписью «Уважаемому Водогрееву от коллектива».

— Это еще надо разобраться… — неуверенно сказал он. — Это еще надо разобраться, кто здесь духи, а кто просто воет из хулиганских побуждений…

— Разобраться, разобраться, — радостно закивали зарубежные гости, ежась от холода. — А то мы бояться очень. И все время болеть. Грипп, простуда, аспирин!

Дверь в квартире на следующем этаже была покрыта старым дерматином и инеем. Участковый Водогреев нажал на кнопку звонка и с удивлением обнаружил, что палец примерз к кнопке. Решив использовать это как преимущество, Водогреев терзал звонок безостановочно, на протяжении двух минут, давя онемевшим пальцем на кнопку, которая топорщилась дерзко, как девичий сосок на морозе.

— Ухо-оди-и… — тихо и зловеще проныли наконец за дверью.

— Не могу, — решительно ответил Водогреев. — Я примерз. Я участковый ваш, Водогреев, по жалобе.

— Ухо-оди-и… — совсем уже умирающим голосом повторил неизвестный жилец и чем-то загремел.

— Гражданин, прекратите шум и откройте дверь, — потребовал участковый.

За дверью по-совиному заухало, захохотало, загрохотало, завыло, а потом раздался невыносимый скребущий звук — его вполне мог бы производить медицинский скальпель, режущий на тарелке китайского производства шницель из человеческого мяса. Кулинарные ассоциации все еще преследовали Водогреева.

— Гражданин, откройте! — не сдавался примерзший участковый.

Сквозь иней на двери проступило заборное ругательство, написанное эктоплазмой.

— Вы, гражданин, дух, призрак или просто буйный? — внутренне трепеща, но сохраняя суровый вид, спросил Водогреев. — На каком основании проживаете? С какого года? Вы совершеннолетний? Женаты? Есть ли судимости? Дети? Жалобы на соседей, энергии, шум, слезы с потолка?

— Изыди! — взвыли наконец за дверью. — Призрак я, понял? Призрак! Несудимый! Проживать не могу по причине невинноубиенности. Существую на данной жилплощади в качестве кары за грехи. Понял? А теперь, — призрак откашлялся и сменил тон на привычный, мертвяще-шелестящий, как шум листьев на кладбище: — ухо-оди-и…

Водогреев попытался отодрать палец от звонка, но это оказалось больно. Не так больно, как в детстве, когда любознательный будущий участковый лизал на морозе качели, но тоже очень неприятно.

— Гражданин призрак, — продолжил, вздохнув, Водогреев. — Не знаю, за какие-такие грехи вас сюда направили, но от вас остальные жильцы страдают. И китайцы, а, может, вьетнамцы или там монголы, и братья, от которых жена ушла, и йог в бочке, и…

— С этими всеми вообще не знаком, — отрезал призрак. — И грехи не мои. Какие ж на мне грехи, если я невинно убиенный? Я этому, сверху, за его грехи послан. Убивцу, злодею и деграданту. В качестве, значит, укора и назидания.

— Гражданин призрак, — обрадовался вдруг участковый. — Раз вы тут не проживаете, то освободите, пожалуйста, помещение. А то наряд вызову.

— Вызывай, вызывай, — призрак тоже обрадовался, только как-то нехорошо. — Давненько я души из сотрудников милиции не вытрясал. И за ноги к потолку, на проволоке, я сотрудников милиции тоже давненько не подвешивал.

— Полиции, — строго поправил Водогреев. — То есть вы мне, значит, угрожаете при исполнении?

— Пугаю маленько, — смущенно хихикнул призрак. — Не могу я помещение освободить, пока наверху убивец. Я к нему за грехи приставлен. А он сидит как пень и носа никуда не кажет. Ну и я сижу. Ни тебе могилку свою проведать, ни бабушку родную. Понятно, вою.

— И вы, значит, уверены, что наверху живет убийца?

— Да вот те кре… ай-й, жжется!.. Уверен, уверен. Ты… вы уж с ним разберитесь, господин полицейский, пусть раскается или съедет наконец, окаянный. Застрял я тут, как Ильич в мавзолее…

— Я, конечно, разобраться постараюсь, — с достоинством сказал Водогреев. — Только я же из-за ваших температурных аномалий к звонку примерз!

— Да подыши ты на него. Подыши, а потом плюнь.

И участковый отправился дальше, оставив немного своей плоти на дерзко выпирающей кнопке звонка.

Водогреев стоял на лестничной площадке и остервенело тер глаза. Только что он увидел необыкновенное — средневекового рыцаря в полном облачении, тяжелого и сегментированного, как мокрица. Правда, доспехи у рыцаря были не сверкающие, скорее наоборот — тусклые, грязные, подернутые зеленоватым налетом и, кажется, плесенью. Рыцарь жевал сосиску, пропихивая ее через отверстие в забрале.

Водогреев перестал тереть глаза и еще раз присмотрелся к жильцу. Да, он, несомненно, был рыцарем. И, несомненно, ел сосиску.

— Я ваш участковый, — взглянув на меч, которым был оснащен рыцарь, печально сообщил Водогреев.

— Ну, — неопределенно ответил рыцарь. А внизу старательно, выводя леденящие душу рулады, завыл призрак.

— Вас нижний жилец не беспокоит?

Рыцарь доел сосиску и попытался облизать пальцы, но мешало закрытое забрало.

— Не, — сказал рыцарь. — Пусть голосит.

— А вот вы ему мешаете, гражданин рыцарь, — осмелел Водогреев. — Это он из-за вас голосит, потому что вы, по непроверенной информации, убивец и…

— Я не убивец, а доблестный герой, защитник, могучий избавитель и тому подобное. И сколько злодеев и их приспешников в процессе моих подвигов полегло — меня совершенно не касается и не тревожит! — бурно запротестовал рыцарь. — А если будете клеветой заниматься, то, знаете ли, мой меч — ваша, товарищ участковый, голова с плеч!

— Вот не надо мне угрожать, пока я всю ситуацию не обрисовал, — замахал руками Водогреев. — Что за дом такой! Ничего обрисовать не успеешь, а они уже кидаются…

Рыцарь милостиво разрешил ему обрисовать ситуацию. Водогреев рассказал про призрака, зарубежных гостей, применяющих физическую силу мужичках, йога, который плещется в бочке и созерцает гармонию… в общем, про всех, вплоть до бабушки, которая сидела где-то внизу на чемодане и недоумевала — куда это пропал участковый.

— Вот, — закончил Водогреев. — А вы почему дома круглосуточно сидите и гражданина призрака нервируете?

— А куда мне идти? — с шумом и лязгом пожал плечами рыцарь. — Вы когда в последний раз дракона в живой природе встречали? А принцессу в естественных, так сказать, условиях обитания? А прекрасных и коварных волшебниц? А басурман, у которых Гроб Господень отбивать нужно?

— Вот насчет басурман… — начал было Водогреев и испуганно сам себя перебил: — Ой, нет, не будем обострять и нагнетать.

— Ну вот, — сник рыцарь. — Вот и сижу. И тоскую, и плесневею, и сосиски эти молочные жру вместо вепря… жареного… с лучком… — он гулко всхлипнул.

— Тогда, может, раскаетесь? — мягко предложил ему участковый.

— Это в чем еще? — возмутился рыцарь. — Сколько извергов положил — ни одного не жалко! И еще стольким же кишки бы выпустил, да… — рыцарь вздохнул. — закончились, изверги…

— Гражданин рыцарь, но вы же призраку мешаете, а под призраком вьетнамцы… — снова начал перечислять Водогреев.

— А мне? — гневно загудел рыцарь. — А мне, по-вашему, не мешают?!

— И кто же вам, гражданин рыцарь, мешает? — усомнился Водогреев.

Рыцарь со скрипом поманил его железным пальцем.

В рыцарской квартире, увешанной щитами, устеленной шкурами и уставленной дубовой, как и положено, мебелью, сначала было тихо. Но через несколько секунд, когда участковый уже приготовился высказать железному обманщику все накипевшее, вдруг обнаружило свое присутствие нечто постороннее, не соответствующее ни месту, ни времени. Нечто настолько раздражающее, что Водогреев даже удивился тому, как рыцарю удается сохранять невозмутимое выражение забрала.

Наверху, надрываясь, заплакала и запричитала пожарная сирена.

— Слыхали? — зычно гаркнул рыцарь, стараясь перекричать сирену. — А вы — каяться!

Поднимаясь на следующий этаж, Водогреев споткнулся на лестнице о пожарный шланг. Шланг шипел и извивался. Один его конец уходил в окно, а другой — вверх по ступенькам. Участковый пошел вдоль шланга и вскоре наткнулся на целую пожарную команду. Чумазые, сияющие белками глаз пожарные бегали по малогабаритной квартире, азартно покрикивая, налетая друг на друга и обрызгивая все вокруг пеной из огнетушителей. Квартирная дверь стояла в прихожей, бережно прислоненная к стене. Пол покрывали несколько слоев брезента, удерживавшего в своих складках почерневшую воду.

— Вы чего? — поинтересовался Водогреев, но пожарные и его обрызгали пеной, а потом с воплями согнали с извивающегося шланга, на котором участковый, оказывается, стоял.

— Это что вообще? — не сдавался Водогреев, возмущенный тем, что жильцы на протяжении стольких этажей скрывали от него целый пожар, пусть и неизвестной категории.

Пожарные с досадой покосились на путающегося под ногами Водогреева и включили сирену, надеясь заглушить настырного участкового. Снизу послышались отчаянный лязг и грохот — рыцарь стучал в потолок алебардой.

— Да какого, как говорится… — пробурчал Водогреев и пошел исследовать территорию самостоятельно — пожарные явно не собирались не то что проявлять уважение, а даже снисходить.

Квартира действительно горела, но как-то вяло. То с почерневшего потолка вдруг вальяжно спускалось облако дыма, и его разгоняли пеной. То по какой-нибудь из стен сверху вниз пробегала длинная и узкая ленточка огня, и пожарные с громким клекотом кидались на нее. Но, стоило им с ней справиться, как рядом пробегала новая ленточка, а потом где-нибудь вспыхивала еще одна.

— Да это же наверху горит! — догадался Водогреев. — Чего ж вы здесь-то тушите?

— Ага, пойди, поднимись туда! — недобро ответили пожарные и ринулись в атаку на очередной оранжевый язычок, лизавший остатки обоев.

Водогреев взглянул напоследок на брезент, покрывавший пол.

«Йогу бы такой нужно, воду-то как держит», — по-хозяйски подумал он. — «На обратном пути попрошу метров десять…».

Обугленную и противно пахнущую расплавленным поролоном дверь Водогрееву долго не открывали. Потом наконец щелкнул замок, звякнула цепочка, с натугой провернулся еще какой-то механизм, и хозяин квартиры взглянул на участкового своими довольно красивыми, золотистого такого цвета глазами. Диаметр каждого глаза составлял сантиметров тридцать.

— Ой, — сказал участковый Водогреев и сел на холодный, выложенный плиткой пол.

— Застудитесь, — недружелюбно предупредил его дракон — не очень крупный, чешуйчатый, с длинными красными вибриссами на апатичной морде. Такие вибриссы любят пририсовывать своим национальным драконам китайцы.

Участковый молчал. Он сомневался в том, что дракон является гражданином, и, соответственно, не знал, как начать разговор.

— Ну чего тебе? — взял инициативу в свои лапы дракон и внезапно икнул. Водогреев увернулся от небольшого огненного шарика и ощутил запах водочного перегара.

— Распиваете? — обрадовался знакомой теме Водогреев.

Дракон уныло кивнул.

— Что же это вы, уважаемый, нехорошо, — торжествовал участковый, вновь ощутивший под ногами твердую почву. — Асоциально это, уважаемый, и закончиться может пьяной поножовщиной, или без квартиры останетесь.

Дракон смотрел на Водогреева с мрачным нетрезвым любопытством, как смотрят на муху, которая в ближайшее время, вполне вероятно, будет безжалостно прихлопнута.

— Нехорошо, уважаемый, — продолжал профилактическую беседу Водогреев. — А в вашем случае еще и пожароопасно. Вы знаете, что создаете в квартире снизу и в доме в целом чрезвычайную ситуацию?

— Тошно мне, — вдруг с бабьим надрывом в голосе сказал дракон. — И скучно, и грустно. Не жужжи, двуногий… Водки хочешь?

— При исполнении нельзя, — гордо ответил Водогреев. — А отчего вам, извините, тошно? Может, жалобы какие имеете?

— Имею, — снова икнул огнем дракон. — Биться со мной никто не хочет. Девиц умыкать нет никакой возможности. Во-первых, вымазаны чем-то густо и невкусно, во-вторых — поголовно уже не девицы. И когти длиннее чем у меня. Соседи еще дебоширят. Ироды! — вдруг разозлился дракон и выпустил струю пламени в стену.

— Как именно дебоширят? — заинтересовался Водогреев.

— Песни поют оскорбительного содержания. Да вы пройдите в квартиру, в районе хвоста особенно отчетливо слышно.

Водогреев послушно пошел вдоль дракона. Дракон размещался в коридоре, частично занимая собой и гостиную, а хвост его находился на кухне. На столе присутствовал классический алкогольный натюрморт с огурцами.

— Что за жизнь? — риторически вздыхал дракон, и Водогреев шарахался от его шевелящихся боков. — Что за жизнь?

Наконец участковый услышал дебоширящего соседа.

— Утро красит нежным светом, — фальшиво и громко пели наверху.

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля!

— Что ж тут оскорбительного? — крикнул дракону Водогреев.

— С добрым утром, милый город! — свирепо рявкнул сосед. — Сердце Родины моей!

— Как что? — возмутился дракон. — Это же песни заведомо материалистического содержания! Он и «Взвейтесь кострами» поет, и про бронепоезд, и про караваны ракет! Это ж пропаганда идеологии, открыто отрицающей меня! Он оскорбляет мои чувства, — и дракон опять огненно икнул.

Участковый вернулся обратно на лестничную клетку, достал блокнотик, написал что-то на листе и оторвал его.

— Вот, уважаемый, — сказал Водогреев. — Обратитесь-ка по этому адресу.

На листочке было написано: «Квартира № 126. Рыцарь».

Глаза дракона вспыхнули золотистым счастьем.

— Рыцарь?! — воскликнул он. — Настоящий рыцарь?! И он будет со мной биться?!

— Насмерть, — ухмыляясь в усы, заверил его Водогреев.

— Спасибо! — рычал вслед участковому дракон, пуская от радости дым из ноздрей. — Спасибо, доктор!

Водогреев перегнулся через перила:

— Я не доктор, я участковый ваш. Водогреев.

— Спасибо, Водогреев!

Над дверью следующего жильца был прибит большой, немного облезлый герб Советского Союза. Водогреев посмотрел на пухлые колосья в ленточных конвертиках и с тоской подумал, что он сегодня не только не обедал, но и уже, получается, не ужинал.

Дверь открыли, не снимая цепочку. В щель высунулся волевой небритый подбородок. Где-то в сумраке над ним посверкивали бдительные глаза.

— Орленок, орленок, взлети выше солнца! — не поздоровавшись, с вызовом пропел жилец. — И степи с высот огляди!

— Здравствуйте, гражданин, — вежливо сказал Водогреев.

— Тамбовский волк тебе гражданин! — огрызнулся жилец. — Все выше, выше, и выше! Стремим мы поле-ет наших пти-иц!

— Я ваш участковый, товарищ, — быстро сориентировался Водогреев. — На вас дракон снизу жалуется. Говорит, вы его вокально отрицаете.

— И в каждом пропеллере дышит! — ожесточенно пел товарищ. — Спокойствие наших границ!

— Вы не могли бы прозой выражаться? — попросил Водогреев.

— Нам песня строить и жить помогает! — парировал товарищ. — Она, как друг, и зовет, и ведет!

— И тот, кто с песней по жизни шагает, — неуверенно подхватил участковый. — Тот никогда и нигде не пропадет!

— Есть возможность вернуться обратно, — заговорщически шепнул жилец. — Пломбир по 20 копеек, метро — пятачок. У антиобщественного элемента сверху есть машина времени. Слышал характерные звуки. Пока не предоставит — буду петь в знак всенародного осуждения. Родина слышит, родина зна-ает! — и он захлопнул дверь.

Водогреев не знал, как вести себя с антиобщественным элементом, у которого есть машина времени. Поэтому сначала он просто ходил туда-сюда по лестничной клетке и морально готовился. Потом все-таки позвонил.

Элементом оказался невзрачный гражданин усталого вида, с покрасневшими глазами и печатью какой-то тяжелой думы на небольшом челе.

— Я ваш участковый, по жалобе, — строго сказал Водогреев.

Гражданин вздохнул.

— Вы только не переживайте, может, это клевета и ложный донос, — смягчился Водогреев. — Или сезонное обострение. Но гражданин снизу утверждает, что вы скрываете от народа машину времени.

— Нет у меня никакой машины времени, я вообще — электрик, — хмуро ответил невзрачный гражданин. — У меня ни машины времени нет, ни вечного двигателя, ни приличной зарплаты.

— А звуки характерные тогда откуда? — не сдавался Водогреев, которому отсутствие удивления на лице электрика показалось подозрительным.

— Это я беспокоюсь, — немного смутился электрик. — Потому что у меня тут вещи происходят.

— Какие вещи?

— Необъяснимые с точки зрения физики.

— Ну это нормально, — успокоился Водогреев. — У вас тут в доме вообще такое происходит, что я уже на пенсию хочу.

— Это не нормально, а паранормально, — возразил электрик. — Вы посмотрите. Такие вещи происходить не должны, они покоя и сна лишают.

Водогреев проследовал за гражданином и обнаружил, что у него в квартире везде горит свет. Сияли люстры, бра, торшеры, и даже карманный фонарик, лежащий на тумбочке в коридоре, был включен.

— Может, если все погасить, то с покоем и сном как-нибудь наладится? — предположил Водогреев.

Гражданин покачал головой. Он повел Водогреева в комнату и начал последовательно, несколько даже торжественно выключать осветительные приборы. Водогреев почему-то заволновался и вспомнил о супруге.

Наконец электрик выключил последнюю лампу — настольную. Но темнее не стало, хотя за окнами наблюдалась чернота с оранжевыми всполохами, сигнализирующая о том, что наступил нормальный городской вечер.

Светился сам потолок в комнате, сиял ослепительным белым прямоугольником, затянутым по краям тонкой паутиной. При свете, льющемся с потолка, можно было читать книгу, играть в шахматы и даже стричь ногти.

— Видите, — тревожно сказал жилец, издал характерный звук и смутился. — А я — электрик. Я знаю, что должно светиться, а что — не должно.

— Разберемся, — мужественно сказал Водогреев.

Электрик с ужасом и благоговением взглянул на залитого паранормальным сиянием участкового и шепотом добавил:

— А еще там кто-то на трубе иногда играет… По ночам.

Эпилог

Прожитая жизнь лениво, как откормленный дельфин, проплывала перед мысленным взором Водогреева: розовое младенчество, красногалстучное детство, пытливо-потливая юность, первая сигарета, первая встреча с будущей супругой, первое удивление от того, что начал стареть… Не помнил Водогреев только одного — когда в его голову залетела шалая мысль пойти в участковые.

И сам Водогреев тоже плыл, парил, растворялся в ослепительном белом сиянии. Он скорее осязал его, чем видел, потому что, когда распахнулась дверь и сияние поглотило Водогреева, первым делом он крепко зажмурился.

— Что ж ты делаешь, Даниил Иванович? — начальственно поинтересовался громовой голос, в котором шумели подмосковные майские бури и грохотали канзасские смерчи. — Что ж ты лезешь, куда не просят?

— Просят, — не открывая глаз, возразил Водогреев, который действительно был Даниилом Ивановичем. — Жильцы просят.

— Эх ты, Даниил Иванович… — вздохнул голос.

— Мне, извините, более привычно — Водогреев. Я на фамилию, извините, лучше откликаюсь.

— Ладно, Водогреев, — хохотнул голос. — Ты не бойся, Водогреев. Только вот куда ж ты полез, а? Неужели же ты хотя бы этаже на пятом не заподозрил, что чистоту эксперимента портишь?

— Что-то такое подозревал, — кивнул Водогреев и приоткрыл один глаз. — Но жалуются же они…

— Тихо, Водогреев. Все жалуются. А я им, может, все условия для контакта создавал. Чтобы они, может, друг к другу пошли. Чтобы они разобщенность свою преодолели, понимаешь, Водогреев?

Водогреев молчал.

— Но ведь возможно же это, — сказал голос.

Водогреев молчал.

— Ведь все, в сущности, возможно.

Водогреев молчал.

— Ну вдруг? — почти жалобно прогремел голос.

— Не пойдут они на контакт, — честно ответил участковый. — Соседи они потому что.

В белом сиянии пронесся огорченный вздох.

— А вы зачем по ночам на трубе играете? — внезапно спросил Водогреев.

— Скучно мне по ночам… — ответил голос. — А что?

— На вас сосед снизу жалуется.

Хохот разразился в сияющем пространстве, как гроза. Водогреев втянул голову в плечи и подумал, что сейчас его, наверное, сдует в неизвестные ослепительные бездны. Потом раскаты хохота постепенно стихли. Только тишина, воцарившаяся после громового веселья, была не полной. Это была жилая тишина многоэтажного дома, которую слышишь только тогда, когда игнорируешь посторонние, соседние звуки.

Водогреев звуки игнорировать не стал. Наоборот, он жадно ловил их своими небольшими оттопыренными ушами. Вот зашаркали чьи-то тапки. Вот что-то упало. Вот зашумела вода в ванной.

— Слушайте, — сказал удивленный Водогреев. — А кто это над вами живет?

— Ну… это… там… это самое… живет кто-то, действительно… — голос умолк, а потом с некоторым усилием сказал: — Ты хороший человек, Водогреев. Иди домой и живи праведно и с удовольствием. И не суй нос, куда не следует, понял, Водогреев?

— Как же это — не суй? — героически заартачился участковый. — У меня работа такая!.. Раз жалуются — надо разобраться.

— Я разберусь, Водогреев. Не будут больше жаловаться. Эти, по крайней мере, точно не будут.

— Это вы чего? — забеспокоился участковый. — Если вы какие противоправные действия задумали, то я…

— Не заносись, Водогреев, — строго сказал голос. — Подозревать он меня еще будет…

— Все в рамках?

— В рамках. Иди давай, — снова развеселился голос. — И живи хорошо, Водогреев, от души живи, понял, Водогреев? И супруге привет.

Водогреев опять куда-то поплыл, и вскоре сияющий прямоугольник захлопнулся за его спиной, оставив просветленного участкового на грязноватой, выкрашенной в неживой зеленый цвет лестничной площадке.

И идти бы Водогрееву домой, размышлять бы о вечном, сидеть бы на любимом диване, удивляя супругу молчанием и необыкновенной задумчивостью. Но участковый не мог покинуть подведомственный дом, не разобравшись. То есть оставив в нем звуки невыясненной природы.

Водогреев постоял немного на лестничной площадке этажа, который должен был быть последним. Поглазел в потолок, выискивая на нем следы потустороннего белого свечения. И пошел по лестнице, только не вниз, как следовало бы, а вверх. Туда, где, раз этаж последний, должен был располагаться чердак.

Участковый шел, и шел, и шел, пока не вышел неожиданно на очередную лестничную площадку. Она была какая-то немного не такая, как предыдущие, но в то же время Водогреев не мог сказать, что никогда не видел подобных лестничных площадок. Видел, и более того — совсем недавно.

Перед Водогреевым была коричневая дверь, рядом с дверью — звонок. Побороть подобное искушение еще не удавалось ни одному участковому.

За дверью Водогреев обнаружил бабушку боевого типа.

— Товарищ милиционер! — всплеснула руками бабушка. — Где же вы были?!

Участковый посмотрел на бабушку с плохо скрываемым недоумением и спросил:

— Это вы?

— Ну, как сказать… — кокетливо зарделась бабушка.

— Да как же это… — начал было изливать недоумение Водогреев. — Да через что же это я оттуда сюда и как вообще?!..

— Тс-с! — как воинственный суслик, свистнула на него бабушка. — Вы что, не слышите? У соседей балет передают. «Жизель»!

И, пританцовывая в такт музыке, уплыла в глубины своего жилья.

Водогреев осторожно прикрыл дверь бабушкиной квартиры. Держась за стенку, добрался до спуска в подъезд. Прокрался мимо почтовых ящиков. Зажмурившись, нажал пальцем на кнопку и вышел из подъезда.

Вокруг что-то шумело, чирикало и бибикало. Водогреев приподнял веки и убедился, что он во дворе, а на дворе — день, не слишком солнечный, но вполне белый. Одно оставалось непонятным — пропал ли он в подведомственном доме на целые сутки или же, напротив, вернулся в тот же день и час, из которого так опрометчиво ушел.

— Извините, гражданочка, а сегодня пятница? — спросил Водогреев у проходящей мимо дамы в чем-то нестерпимо леопардовом.

— Алкоголик, — через сочное «г» фрикативное, аппетитное, как фрикаделька, ответила дама, не оборачиваясь.

Водогреев пожал плечами, стер пот со лба и отправился жить — праведно и с удовольствием.

Легенда об изрядном Кузюме и идрической силе

Ночь ярилась, и корневые системы молний пронизывали небосвод. Ветер дул со скоростью 17,5 метров в секунду, и далеко на севере, в Городе летающих собак, улицы наполняло жалобное повизгивание. Купец пятой гильдии Гнездило уже давно спал, при каждом ударе жестяного грома тело его вздрагивало и исторгало скромное спиритуозное облачко. Вспышки молний торопливо выхватывали из темноты медвежью шкуру, сундук с добром, коллекционные гусли-самогуды, распятые на стене, щедро посеребренную летами бороду Гнездилы и кошку, которой он перед отходом ко сну утеплил свой обширный живот. Гнездиле снилось, что он подмешивает в соль толченый сахар, и купец пятой гильдии тревожно почмокивал.

В самом темном углу комнаты, сразу за добротным платяным шкафом, начал сгущаться сомнительного происхождения туман. Постепенно он образовал правый локоть и верхнюю часть лица с чувствительно подрагивающим носом. Глубоко утопленные в кофейного цвета глазницах очи хищно впились в беззащитную пятку Гнездилы, торчавшую из-под одеяла. С недооформленного призрачного тела обильно стекала желтоватая слизь.

Первой, как и положено лицам четвероногого звания, неладное почуяла кошка, содрогавшаяся в мурлыканье на сонном животе купца. Вздыбив шерсть вдоль позвоночника, кошка поднялась на трясущихся от волнения лапах, всем своим видом показывая готовность защитить хозяина, но затем передумала и со сдавленным воплем шмыгнула под кровать. Гнездило жалобно замычал и пошарил рукой по опустевшему одеялу. Окончательно материализовавшийся призрак молниеносно скользнул к кровати и вложил хладные персты в руку купца. Машинально пожав их, Гнездило проснулся.

В неверном свете молний он увидел склонившийся над ним изможденный старческий лик, дополненный жидкой седой бородкой. Привидение куталось в мешковину и смотрело на купца с немым осуждением. Гнездило выхватил из-под подушки реквизированный с кухни тяжелый медный пестик и привычно благословил им ночного посетителя. Однако инструмент с противоестественной легкостью раскроил старичка надвое, после чего призрак, кряхтя, воссоединился и навис над трепещущим купцом. За окнами завывал ветер, а под кроватью — кошка. В недрах гладкого Гнездилова тела что-то тоненько забурчало в унисон.

Призрак ухватился за скрывающее купца пятой гильдии одеяло, комкая веселенькие лоскуты синеватыми пальцами, метнул на Гнездилу последний осуждающий взгляд, откашлялся и заныл:

— Заче-е-м?.. Заче-е-ем?..

Голос его был подобен тому зловещему скрипу, который порой сопровождает холодной вьюжной ночью путника, бредущего через кладбище.

— Чего? — забарахтался придавленный потусторонним явлением Гнездило.

Явление склонилось еще ниже, обдавая купца запахом дорогого сыра и роняя на побелевший лик жертвы капли улиточной слизи, и просипело:

— Заче-е-ем тебе астролябия?..

Кошка вылетела из-под кровати и с тупым отчаянием полезла на гладкую стену. Гнездило осенил призрака перевернутым от волнения крестным знамением и заорал так томительно, что спавшая на чердаке дура Глашка, кухаркина троюродная племянница, упала с койки, расшибла лоб и ревом своим окончательно перебудила весь дом.

Утром закисшая от недосыпа супруга, почтительный сын, кухарка, дура Глашка, содержавшаяся в доме за непонятной надобностью, и кошка, у которой от переживаний все еще дергалось правое ухо, с волнением наблюдали, как Гнездило мучается отсутствием аппетита над миской рыжиков в сметане. Он перемещал грибы по глиняному дну, отхлебывал чай из пивной кружки с крышечкой, вздыхал и уныло шевелил усами, как перегревшийся на солнце морж. После явления призрачного старичка Гнездило впал в слабость телесную, сопровождавшуюся храпом и сонным мычанием, которую засвидетельствовала прибежавшая на вопль супруга. Поэтому понять, приснился ли ему потусторонний дед, или в самом деле некто из иного мира навестил ночью купца пятой гильдии, было затруднительно.

Гнездило со вздохом сгрыз кусочек сахара и трагическим жестом отстранил от себя изнуряюще ароматные рыжики.

— Томишься, батюшка? — захлебываясь от любопытства, спросила блиноликая Глашка. — Сон дурной привиделся?

Гнездило треснул проницательную Глашку ложкой по ушибленному ранее лбу, чем вызвал новую волну рева, молча встал и ушел. У него были назначены деловые переговоры в бане.

Вернувшись домой около полуночи, распаренный и посвежевший Гнездило тщательно проверил все углы в своей спальне, вытащил на середину помещения столик, водрузил на него светильник и забрался в постель, укрывшись одеялом с головой. Кошка на этот раз предпочла ночевать в погребе.

Под одеялом было душно и пахло сопревшими пятками. Гнездило вылез наружу, зорко огляделся, достал из-под кровати пузатую бутылку и с выражением мужественного отвращения на лице сделал семь глотков. Задвигать емкость обратно он не стал, решив еще раз прибегнуть к этому средству ободрения в случае, если проснется ночью. Морщась и вздыхая, купец пятой гильдии вновь зарылся под одеяло, оставил щелочку для носа и свернулся тугим клубком.

Проснулся Гнездило довольно скоро. Давешний потусторонний гость выковыривал его из-под одеяла, ругая по матери. Стоявший посреди комнаты столик был перевернут, светильник — разбит, а подкроватная водка — выпита до капельки. Гнездило героически оборонял одеяло, но оно было изорвано и сброшено на пол, и купец пятой гильдии, теплый со сна и в подштанниках, оказался лицом к лицу с привидением.

Привидение, нетвердо держась на полуистлевших ногах, погрозило ему пальцем и опять захрипело:

— Заче-е-ем тебе астролябия?..

На семейном совете было решено позвать попа, а Глашка вновь была бита за прямолинейность. Супруга озабоченно гладила Гнездилу по удрученной спине и пыталась скормить ему яйцо всмятку. Купец пятой гильдии утешался чаем и мрачно водил пальцем по столешнице. В каждой тени ему чудился настырный мертвец в мешковине.

Приведенный кухаркой и дурой Глашкой поп заявил, что в призраков веровать не следует, выкушал банку меда и долго говорил с Гнездилой о грехах. Так как купец был человеком уважаемым и в пределах десятка-другого домов известным, вопросов качества товара в беседе не касались. Изволив принять в дар сало, двадцать монет, настойку на калине и кой-чего по мелочи, поп обдымил и окропил весь дом, включая погреб, где снова до полусмерти напугал кошку. В спальне Гнездилы он кропил и дымил особенно усердно, а перед уходом заверил семейство, что отныне им будут сопутствовать тишь да гладь, и посоветовал положить под порог три осиновые щепочки, перевязанные белой тряпочкой, или просвирку, чтобы наверняка.

— А вы же в призраков не… — вякнула Глашка, но осеклась, увидев волосатый кулак Гнездилы.

Купец пятой гильдии насовал под порог щепок размером со среднее полено, сдобрил просвиркой и, немного повеселев, даже угостился на ужин пирогом с наливочкой, причем наливочкой угостился особенно.

Половину ночи Гнездило провел с супругой, приглашенной с игривыми целями в хозяйскую спальню, а вторая половина прошла тихо и спокойно, как показалось чутко прислушивавшимся домочадцам. Однако на заре водворенная на свое место супруга вновь была разбужена тоскливым воплем. Придерживая на груди ночную сорочку, она ринулась в спальню Гнездилы и застыла на пороге, не в силах найти подходящих слов. В воздухе стояла неприличная вонь, а стены, пол, потолок, сундук с добром, портреты степенных предков, глиняные тарелки с видами, красный ковер с редким узором «петух о трех головах и хвосте пушистом» — все было покрыто зловещими кривыми письменами. Письмена, выполненные неким подозрительным веществом, складывались в знакомый вопрос касательно астролябии. Гнездило, глухо рыдая, ползал по полу с тряпкой и пытался оттереть потустороннее послание.

С этого дня дом, а точнее, лично купец пятой гильдии Гнездило, перешел на осадное положение. Призрак регулярно являлся трепещущему купцу и обновлял настенные росписи. Из-за вони и слухов о том, что главу семейства преследует то ли невинно убиенный, то ли белая горячка, гостей звать перестали. Те, что еще приходили сами, с понимающим видом советовали Гнездиле осиновые щепки и лекарственные травки и бывали скинуты с лестницы. Кошка ушла насовсем, из-за чего дура Глашка пришла в расстройство и сделалась совершенно негодной для исполнения кухаркиных поручений. Кухарка и супруга охали и причитали безостановочно. И только почтительный сын купца Гнездилы, тонкий и незаметный, как осенняя былинка, молчал, поскольку был немым от рождения.

Гнездило темнел, худел и на ночь напивался, чтобы встретить призрачного старичка уже в бессознательном состоянии. В самом центре города, на глазах всего честного народа, пропадал целый купец пятой гильдии, с чадами и домочадцами.

По счастью, к кухарке гости еще приходили. Она принимала их у себя в комнатке, завешанной чувствительными картинками и сушеной гадостью, поила чаями и принимала активное участие в создании, дополнении и распространении городских сплетен. Как-то раз почтенную женщину посетила коллега с другого конца города, невесомая старушка, известная умением приготовлять царский суп из дичи с кореньями. Все кухарки привечали ее в надежде, что от угощения старушка размякнет и откроет тайный рецепт, чем она и пользовалась, ухитряясь как-то сохранять невесомость.

— Это вам к Кузюму надо, — спокойно сказала старушка, выслушав рассказ о неистребимом привидении.

— Ты не ругайся, — обиделась Гнездилова кухарка.

— Дура ты. Али Кузюма не знаешь?

Кухарка жестами подтвердила, что никакие Кузюмы ей не известны.

— Хо, — удивилась гостья. — Это ж у вас сила балует идрическая, так? А Кузюм — самый главный с нею борец. И не шарлатан какой, а с документами.

— Было у нас уже двое таких, с документами, — пригорюнилась кухарка. — Одному он прям на лбу свою ересь написал, а другой ногу сломал. Сам, правда, сломал, об сундук, когда драпал. Плакали потом, сердешные…

— Это я не знаю, а только Кузюм борец изрядный, — веско ответила старушка. — Из самого дворца чего-то там изгонял. Оно фарфор царский колотило и царевен.

— Берет дорого? — деловито осведомилась кухарка.

— Хо!

Душевно сломленный и заметно схуднувший Гнездило, возненавидевший бессильной глухой ненавистью темное время суток, потустороннее, мешковину и бесовское слово «астролябия», в борцах с идрической силой разуверился. Однако супругу рассказ кухарки вдохновил. Втайне от хозяина дома, вспоминавшего о борцах исключительно матерными словами, на поиски изрядного Кузюма была послана дура Глашка. Сжимая в мокром кулаке клочок бумаги с накарябанным адресом «от зеленного ряда Гнилого рынка налево, до сапожной мастерской, затем по самой извилистой улице до первого целого фонаря и в тупичок», Глашка отправилась в путь.

На Гнилом рынке бесполезная кухаркина племянница успела купить красную ленточку, так что в тупичок она прибыла в благостном настроении. Дело было к вечеру. Сверху кто-то прицельно метнул в Глашку картофельные очистки, но она успела увернуться и стукнулась в первую попавшуюся дверь.

Унылая беременная баба завидного роста выдвинулась из темноты и настороженно взглянула на Глашку.

— Мне б Кузюма, — пискнула Глашка.

— Во, — басом сказала баба и ткнула пальцем в самую глубину тупичка, где царил густой полумрак, после чего захлопнула дверь и загремела засовом.

Оробевшая Глашка на цыпочках пошла в указанном направлении. Чем ближе она подходила к тонувшему в сумерках старому дому, замыкавшему собой тупичок, тем острее становилось желание убежать куда-нибудь на окраину, прыгнуть в телегу к первому же сердобольному поселянину, уехать в дальнюю деревню и жить там на лоне природы, в окружении малины, клевера и коз.

Представляя себе, как будет показательно голосить кухарка, сочтя племянницу утонувшей или украденной нехорошими людьми, Глашка уткнулась в новую дверь. На ней поблескивали какие-то таблички, а звонка или кольца для стука Глашка разглядеть не могла. Дрожащими пальцами кухаркина племянница стала зажигать спички, которые крала на кухне, чтобы потом любоваться у себя на чердаке голубоватыми огоньками. Спички попались негодные, из Гнездиловой лавки, они ломались и гасли, едва успев зажечься.

«Без звука не стучать», — прочитала героическая путница первую табличку.

«Хотите? Спросите», — высветилось во второй раз.

«Нет, это левее», — оповестила третья спичечная вспышка.

Ниже Глашка разглядела схематичное изображение срамного мужского органа, нарисованное неуверенной детской рукой, а левее, действительно, была веревочка от звонка.

Забывая дышать от волнения и пуча глаза, Глашка дернула за веревочку, потом дернула снова, потом пнула для верности дверь ногой и застыла столбиком в ожидании.

Пламенный глазок образовался на двери чуть выше Глашкиной головы. Ничего не обнаружив, он сполз ниже, сверкнув кухаркиной племяннице прямо в круглое, увлажненное от переживаний лицо. Затем глазок возник уже на уровне груди, где задержался подольше. Глашка холодела и истерически теребила приобретенную ранее ленточку. Глазок сполз до самой земли, где выбивали тревожную дробь Глашкины тупоносые ботинки, красные и с кружавчиками, полученные недавно от хозяйкиных щедрот — супруга купца пятой гильдии не влезла в них даже с мылом, рожком и кухаркиной помощью.

Глазок захлопнулся, и из-за двери вопросительно ухнули.

— Мы-мы-мы-мы… — мучительно затянула Глашка, дергая ртом, как будто сдувала муху. — Мы-мы-мы-не б Ку-ку-ку…

— А-а, — догадались внутри, и дверь, истошно скрипя, начала открываться. Дура Глашка неотрывно смотрела на светящуюся щель, как влекомая в ад душа грешника смотрит на приближающееся огненное жерло. Когда дверь открылась достаточно широко, кухаркина племянница, не по комплекции тоненько охнув, стала оседать на землю, но ее поймали сухие цепкие ручки.

Маленький старичок в махровом клетчатом халате и таких же тапочках, кряхтя под тяжестью Глашкиных телес, затащил их в дом и, отдышавшись, крикнул куда-то в глубину жилых помещений:

— Девица нервенная пожаловали!

— А на вид как? — поинтересовался густой бас, от которого Глашка, будучи в сознании, непременно сомлела бы и погрузилась в мечтания о грубой мужской силе.

— Личностью несколько бобра напоминают! — приглядевшись, отрапортовал старичок.

Глашка была усажена в барской мягкости кресла и приведена в чувство с помощью обмахиваний, вонючей жидкости из пузырька и настоя ромашки. Клетчатый старичок крутился вокруг нее, как опытный коновал вокруг приболевшей скотины, а ослабевшая кухаркина племянница жалостно мычала, добавляя сходства. Наконец взбодренная и порозовевшая Глашка утвердилась на ногах и предстала перед прославленным борцом с идрической силой.

Кузюм сидел за дубовым столом, навалившись на него верхней частью матерого туловища, и аккуратно кушал ватрушку. Был он велик, закален в боях и странствиях, выдублен ветрами, просолен морями, чрезмерно покрыт густым волосом, отливавшим медью, а очи его светились грозно и скептически. Оценив Кузюмовы масштабы, Глашка чуть было не хлопнулась в обморок вторично, но старичок с вонючим зельем был наготове.

— Ну? — поглотив ватрушку и смерив кухаркину племянницу опытным взором сначала от макушки до пяток, а потом наоборот, вопросил Кузюм.

Доступными словами, поскольку другие ей известны не были, Глашка поведала изрядному борцу печальную историю о купце пятой гильдии, настойчивом привидении и пропавшей кошке, причем о кошке рассказала особенно подробно и даже всплакнула. Кузюм сопел и ковырял пальцем в зубах. В середине печальной истории, на том моменте, когда призрачный дед всю ночь щипал Гнездилу за нос, лишая сна, борец с идрической силой неожиданно воззрился куда-то поверх Глашки и гаркнул:

— Клавариадельфус!

Глашкины щеки приобрели цвет хорошо вызревшей свеклы — склонность принимать все незнакомые слова за особо забористые ругательства передалась ей по наследству от троюродной тетки. На зов явился старичок и остановился в дверях, безмолвно попыхивая трубкой.

— Еще ватрушек напеки, — не терпящим возражений тоном приказал Кузюм.

— Треснуть изволите, — добродушно пропел Клавариадельфус и укатился.

— Ну, — подбодрил Кузюм культурно замолкшую Глашку.

Когда кухаркина племянница закончила излагать повесть о страданиях Гнездилы от потустороннего деда, Кузюм уютно дремал, сползши почти полностью под стол и временами всхрапывая, как удивленный бык. Где-то в глубинах обширного дома Клавариадельфус исполнял Кузюмов приказ, и сквозняки доносили запах ватрушек. Отчаявшись привлечь внимание изрядного борца покашливанием и урчанием в давно опустевшем желудке, Глашка обернула палец красной ленточкой и, зажмурясь, потыкала Кузюма.

— Где?.. Кто?.. А аванс?.. — забурчал борец, пробуждаясь.

— Я это… ответ передать велено… — сконфузилась Глашка.

— Хм… — Кузюм посмотрел на потолок, на Глашку, на сонную муху, которая, спотыкаясь, ползла по столу, придавил муху пальцем и внимательно осмотрел останки. — Хм…

Сообразив, Глашка холодными от волнения пальцами стала расстегивать кофточку. Кузюм успел критически изучить фрагмент веснушчатых округлостей, которые все знакомые с кухаркиной племянницей единогласно признавали единственной приличной ее частью, после чего Глашка вывалила на стол согретый между грудями побрякивающий кошель. Соблазнительность округлостей значительно уменьшилась в объеме, но Кузюм уже утратил всякий к ним интерес. Углубившись в кошель, он пересчитал монеты, прибавляя после каждой:

— Хм…

Ожидающая Глашка громко хлопала глазами. Наконец Кузюм закончил подсчет, погладил кошель с глубокой приязнью, выдающей финансовые затруднения, и вынес вердикт:

— Идет. Подпись на документах ставить умеете?

— К-крестик… — сообщила Глашка.

— А готовить? — неожиданно заинтересовался Кузюм.

— Г-готовить умею… И портки латать…

— Годная девица, — похвалил борец с идрической силой. — На месте подпишем. Клавариадельфус!

Старичок возник на пороге так внезапно, что Глашка подпрыгнула, издав длинный частушечный взвизг. Обеими лапками Клавариадельфус прижимал к себе украшенный заплатами мешок, из которого торчала внушительная мухобойка. Кузюм принял мешок, заглянул в него, громыхнул чем-то и вытащил на свет божий ватрушку.

— Топорик положил, серебряную ложку почистил, веревка, как водится, конопляная, — промурлыкал старичок. — Грибная пыльца также имеется.

— А мухобойка зачем? — наивно вопросила Глашка.

— Мушек бить-с, — пояснил Клавариадельфус. — Очень мушек идрическая сила привлекает. Неизученный факт!

В доме погибающего купца пятой гильдии Кузюма встретили с радостью, лобызаниями и пирогом, который ввиду отсутствия в семье аппетита пылился на столе со вчерашнего обеда. Обреченно ожидая наступления ночи, Гнездилова супруга и кухарка томились на кухне, переводили свечи и тряслись от мышиного шуршания под полом. Отпрыск удалился спать в дровяной сарай. С появлением Кузюма слабая половина домочадцев воспряла и подняла гвалт. Изрядный борец велел притушить свечи, а дверь в кухне запереть и находиться там по возможности молча, после чего отправился исследовать дом.

Конфуз случился немедленно. Кузюм как раз посыпал грибной пыльцой приглянувшуюся половицу, когда из пахнущей чесноком и без вести пропавшей кошкой темноты на него с рычанием прыгнуло нечто неопознанное. Будучи изловлено в полете и скручено в бублик, неопознанное заматерилось. Кузюм ощупал загадочное явление, нашел, что оно бородато, подсветил спичкой и убедился, что перед ним не идрическая сила, а весьма материальный купец пятой гильдии, хотя и пьяный безбожно. Гнездило возводил поклеп на Кузюмовых родственников и лягался, а потом внезапно запел. Страдающего купца пришлось связать и вверить попечениям нежной супруги.

Ночь знаменитый борец с идрической силой провел в опустевшей спальне купца. Что там происходило, доподлинно не известно, однако ровно четыре раза тревожно дремавшие на кухне бабы вскакивали от грохота и ужасающих воплей. Причем один раз крик был отчетлив и содержал слова «Почто ложкой-то?!», и от голоса, их произнесшего, кровь стыла в жилах, а у кухарки случился приступ медвежьей болезни, отчего несчастная до утра просидела в отхожем месте. Гнездило храпел богатырски и только на рассвете подал признаки жизни, а именно напугал дуру Глашку до трясучки, громко хлебая впотьмах рассол из кадки.

После еще одного вопля — на этот раз соседского полуощипанного петуха, до сих пор не употребленного в суп по причине завидной прыти, состоялось явление Кузюма домочадцам. Борец с идрической силой вид имел утомленный и мрачный, а под мышкой держал топорик. Гнездило, успевший поучить супругу относительно тайного расходования семейного бюджета на борцов, хотел было высказаться, но смолчал, впечатленный топориком и Кузюмовой личностью.

Переждав первую волну бабьего гомона, Кузюм сел за стол, угостился наливочкой, перекусил и приступил к объяснениям.

— Душа человеческая обыкновенная, по-научному — вульгарис, — прояснил он личность зловредного старичка. — При жизни звался Прокопий Опухлой, имел домик, лошаденку и капитал на старость в кубышке. Припоминаете? — грозно спросил Кузюм у купца пятой гильдии.

Гнездило оторвался от кадки с рассолом и ответил отрицательно.

— Душа человеческая обычно буянит, ежели притеснения терпела. Скажем, был старичок разорен или в темном переулке из-за угла тюкнут. Припоминаете?

Гнездило аж рот приоткрыл от напряженной работы мысли, но ни единого разоренного или тюкнутого Прокопия вновь не припомнил.

— И астрономические приборы вы никогда у старичков не отбирали? — метнул последний козырь изрядный борец.

— Чего? — вскинулся Гнездило.

— Астролябии, спрашиваю, никого не лишали противозаконно?

— Свят-свят-свят, — содрогнулся купец пятой гильдии. — Вот может чего когда и было где-то, но к ереси еще, бывало, младенцем отвращение питал…

— Угу, — лаконически сказал Кузюм и удалился.

Именитый борец отсутствовал долго. За это время супруга купца успела утвердиться в мысли, что Кузюм никакой не Кузюм, а змея подколодная и тать в нощи, и всплакнуть над отданным кошелем. Глашка вновь была бита, на этот раз — за отсутствие бдительности. Гнездило гонял Глашку, кухарку, супругу, а на закате спустил с лестницы кроткого коробейника, распространявшего носки и деликатные дамские принадлежности. Коробейник приземлился у ног вернувшегося Кузюма, который, не почтив вниманием ни пострадавшего, ни удивленного купца, проследовал в дом. За широкой Кузюмовой спиной болтался предмет, видом напоминавший то ли поднос, то ли басурманский часоизмерительный механизм.

Поглядеть на астролябию пришел даже немой купеческий отпрыск, удалившийся в дровяной сарай на постоянное жительство. Кузюм смущал семейство, указывая некие точки на небесной сфере и вертя укрепленную на механизме стрелку, но купец с домочадцами наблюдали за колдовством с благонравным непониманием.

— Вот значит что, — изрек наконец Гнездило, потыкав бесовскую штуку кривым пальцем.

— Угу, — подтвердил Кузюм. — Спать обратно же в кухне извольте.

Однако в эту ночь купцово семейство, будто чуя некими неизвестными органами близость чего-то знаменательного, уснуть не могло. Первым не стерпел многострадальный Гнездило. Поворочавшись на лавке и измяв в томлении подушку, он встал и на цыпочках отправился к бывшей своей спальне, где ныне властвовали прославленный Кузюм и идрическая сила. Затем туда же прибыла снедаемая женским любопытством супруга, прихватившая с собой кухарку. Дура Глашка, устав трястись на кухне в одиночестве, втиснулась в ряды шумно пыхтящих наблюдателей ближе к полуночи. Последним явился завернутый в одеяло обитатель дровяного сарая, но ему уже совсем ничего не было видно.

Кузюм сидел посреди комнаты на табурете, держа перед собой астролябию и изредка призывая семейство пыхтеть потише. Шуршал скромный дождик, ничем не напоминавший ту бурю, что предшествовала первому проявлению идрической силы. Подождав немного, Кузюм развязал мешок и приступил к ватрушкам. Семейство стремительно разочаровывалось. Гнездило, метя в супругу или в кухарку, случайно ущипнул Глашку, чем произвел в рядах наблюдателей визг и недоумение. Отпрыск мерно подпрыгивал, пытаясь разглядеть происходящее в отцовой спальне.

Потусторонний Прокопий торопливо соткался в своем обычном углу в тот самый момент, когда Кузюм уже подумывал стукнуть кого-нибудь из работодателей астрономическим прибором. Семейство, охнув, подалось назад и придавило тихого отпрыска. Кузюм пристально глядел на призрака, выдерживая характер.

— Заче-е-ем… — привычно заныло привидение и смолкло, очевидно, смущенное обилием зрителей.

— Ну, — подбодрил Кузюм.

Прокопий обиженно сверкнул на своего мучителя очами и, переминаясь с ноги на ногу, продолжил:

— Заче-е-ем тебе…

Тут Кузюм вскочил с табурета, бесшумно надвинулся на идрического старичка всем своим изрядным телосложением и прежде, чем Прокопий успел договорить, вложил в его полуистлевшие персты астролябию. Семейство вторично охнуло. Лишившийся, очевидно, дара речи покойник вертел в руках заморский прибор.

— Ну? — торжествующе вопросил Кузюм.

Внезапно, к ужасу купца пятой гильдии и домочадцев, призрачный Прокопий начал увеличиваться в размерах. При этом перекосившийся лик потустороннего деда стремительно наливался красным.

— А-а-а… — гудел растущий старик, переходя в басовый регистр. — А-а-а…

Ткнувшись головой в потолок, увеличенный Прокопий отшвырнул прибор, чудом не попав в орущее на разные голоса семейство, показал огромный кулак невозмутимо наблюдавшему за буйством идрической силы Кузюму и с неизбывной скорбью прорычал:

— А-а-а мне-е-е заче-е-ем астроля-я-ябия-я?!

После чего лопнул, как созревший гриб-дождевик, который также называют в народе «дедушкиным табаком».

— Любопытно, — заметил Кузюм и достал из мешка еще одну ватрушку.

«Отсюда следует: не только при жизни может находить на человека помутнение рассудка, как-то — бред нечленораздельный, сверхмерная подозрительность, беспричинный бабий визг, кликушество и страсть к поеданию щепок, земли или, скажем, мышей», — болтая под столом ногой, выводил в своей тайной тетради, где запечатлевались для потомков Кузюмовы подвиги, верный Клавариадельфус. — «Иногда помутнение настигает и бестелесную субстанцию, что мы видим на примере покойного Прокопия, коему астролябия была и совсем без надобности. Допустим, однако, что и при жизни покойник мог помешаться на астрономических приборах. Купца оный Прокопий боле не беспокоил — видать, обиделся».

Исчезающий город

Конечно, лучше бы ей было оказаться мальчиком. Девочкам многое не то что запрещено, но вроде как неприлично: и короткие волосы, и битые коленки, и желание пнуть вместе с пляжной галькой надутого голубя, и эта потребность бежать, бежать далеко, ото всех, и чтобы с тобой что-нибудь приключалось. Раньше было все равно, а теперь уже засели внутри и говорят бабушкиным голосом глупые советы: не лети сломя голову, подумай о том, красиво ли это, нравишься ли ты, и смотри не порви чудное платье с ягодками, которое купила тебе перед самым отъездом мама… Хотя платье осталось далеко, в гостиничном шкафу, потому что шорты с майкой гораздо удобнее. Конечно, лучше бы ей было оказаться мальчиком, но уж что выродилось, то выродилось — так папа говорит.

Рассвет заливал оранжевым сиропом городок, устроившийся в долине, как в глубокой сковороде, которая еще только-только начинает нагреваться. И от этого немного хотелось маминых оладий, тем более, что и прибрежные ресторанчики уже просыпались. Из кухонь ползли сложносочиненные запахи, а у дверей выставлялись доски с манящими меню: заходи на свой страх и риск, что-то из чего-то на гриле, перец в нос и напиток в подарок!

Но у нее все равно не было денег. Деньги остались в гостинице, где спали в крахмальной белизне родители — оба очень устали вчера, ведь папа тащил такие тяжелые чемоданы, а мама так переживала за все сразу. А гостиница осталась далеко позади, потому что стояла в каком-то крохотном неинтересном поселке, а за ним была гора, а за горой рассыпался по берегу этот замечательный город, и было просто необходимо до него добежать, хотя бы удостовериться, что не нарисованный. Раньше такие города всегда оказывались нарисованными, на открытках или календарях.

Оладьи и ресторанчики вмиг были забыты — вверху, над старой кирпичной стеной, оплетенной вьюнком, замелькала легкая кружевная тень. Она зависала над цветами, опускала в них невидимую иглу и пила нектар. Жаркий восторг подкатил к горлу — колибри! Долетела все-таки из тех мест, где мулаты рассекают мангровые заросли ударами мачете, а на лианах визжат обезьяны.

Не глядя под ноги, каким-то чудом огибая камни и выбоины, она взлетела с пляжа на набережную. Крошечное тельце колибри, окруженное полупрозрачным кольцом бьющихся крыльев, сновало от цветка к цветку так ловко и быстро, что его даже рассмотреть толком не получалось. Но она была опытным ловцом, грозой стрекоз и головастиков. Затаилась, выждала, подпрыгнула — почти получилось, поймала тугую волну воздуха у самых крылышек.

С другой стороны уже крался соперник — остромордый курортный кот, нежная шкурка на сухом узком теле. Прыгнули вместе за невесомой добычей, чуть не сшиблись в воздухе, обменялись быстрыми взглядами — сразу и поняли друг друга, и зауважали, и бросили вызов, и отказались отступать.

А кружевная тень упорхнула на клумбу, к другим цветам, похожим на оригами из нестерпимо-алой бумаги. Потом словно исчезла на несколько секунд — и материализовалась над пробившимся сквозь асфальт одуванчиком. Она танцевала, дразнилась, улетая все дальше и утягивая охотников за собой.

Олеандры и гибискусы слились в сладко-яркое марево, и она им уже даже не удивлялась. Все-таки отстал кот, подхваченный и увлеченный запахами из дверей мясной лавки, от звонких шлепков сандалий ныли пятки, а город сомкнулся вокруг белым камнем, асфальтом, неторопливыми южными людьми. Но она всего этого не заметила. Поле зрения сузилось до маленького пятачка, вроде проталины в замерзшем стекле нереального сейчас зимнего автобуса, и там танцевало рыжеватое тельце с полупрозрачным нимбом крыльев. И вот наконец, прыгнув так, что кот умер бы от зависти, если б видел, она схватила колибри, и живое забилось в крепко, но осторожно захлопнувшемся кулаке.

Пережив первые ослепительные секунды удачи, она медленно разжала пальцы и увидела измятого мотылька-бражника — большого, с толстеньким мохнатым телом и узкими крылышками, совсем уже не похожего на птичку. И сразу же стало жарко, и пыльно, и оказалось, что она упала и ободрала локоть.

Сдув с ладони мотылька вместе с осыпавшейся пыльцой — он полетел низко, неуклюже, и перед ним теперь было стыдно, — она огляделась. Узкие улицы расходились в разные стороны, одинокая пятиэтажка неподалеку высилась обшарпанным небоскребом среди маленьких домиков, где-то за забором ворчала невидимая собака.

И еще темная фигура неподвижным пугалом стояла под акацией. Человек сливался с окружающей тенью, растворялся в ней, и чем дольше вглядываешься, тем хуже его было видно. Но как-то угрюмо и неуместно он стоял, словно туча, замеченная на горизонте в тот самый момент, когда весь длинный солнечный день уже распланирован, и один пункт заманчивей другого. Наверное, этот темный туземец обладал редким свойством — сразу не нравиться.

Но нельзя ведь показывать человеку, что он тебе сразу не понравился, и ты его даже немножечко, самую капельку испугалась, не успев толком рассмотреть. Поэтому она неторопливо встала, отряхнула коленки и пошла, с интересом разглядывая дома, заборы и деревья. Завернула за угол и только потом понеслась вприпрыжку, распугивая купающихся в пыли воробьев.

И вот уже было совсем непонятно, где же тут море, а где набережная, и в какой теперь стороне гостиница с мамой и папой. Но страшно не было — может, до поры до времени, — было интересно, и отчаянно, и необыкновенно, точно собираешься съехать с самой высокой горки. Просыпались южные люди, подметали побелевший асфальт, из-под которого рвалась к солнцу крепкая настойчивая зелень — не то что дома во дворе, сныть да недотрога в вечной холодной тени, сорвешь — исплачется соком, оставит одну бледную вялую шкурку в пальцах. Люди бродили неспешно по улицам, останавливались поболтать, старухи водружали в тени умягченные подушками и тряпками стулья, чтобы потом сидеть на них весь долгий день. А до нее никому не было дела, все безмятежно смотрели поверх и сквозь, как будто то ли не замечали, разморенные солнечной нежностью, то ли уже увидели что-то другое, куда более притягательное, и теперь не могли оторвать взгляд. Но она привыкла, что взрослые мало внимания обращают на жизнь у себя под ногами. И так было даже лучше — можно спокойно наблюдать, разглядывать, таращиться во все глаза, и никто не скажет, что это некультурно.

Люди звенели ключами и открывали двери магазинов, ларьков, крохотных каких-то лавочек, куда первым делом, не рассмотрев еще окрестности, бегут опытные туристы. Только туристов с их шортами и фотоаппаратами не было видно, но для них уже все подготовили, разложили и развесили, как это делалось от начала времен. Пусть предания молчат об этом, но и пятьсот лет назад выдержанные на всякий случай в чумном карантине путешественники первым делом попадали в сувенирную лавку. Ведь любому жителю грустного севера ясно, что здесь, у моря, счастливые прогретые ленивцы только тем и занимаются, что продают восхищенным гостям кусочки местной красоты — деревянные, каменные, живые, заключенные в пластик, сверкающие перламутром и серебряной чешуей. И гости везут их домой в надежде, что зацепится за что-нибудь тонкими лапками нежный божок юга, и осветит, обрадует, добавит капельку морского счастья в вечный ноябрьский вечер.

Ей тоже очень хотелось и магнит, и цветную раковину, и легкий, как крыло бедного бражника, резной кораблик на подставке размером с монету — но вот монет как раз и не было. И почему даже здесь, даже за радость нужно отдавать деньги, а деньги просить у мамы, а она точно не разрешит бродить с деньгами в кармане по таким вот неизведанным местам… Ох и раскричится мама, если узнает, где она была — так далеко от гостиницы и огороженного безопасного пляжа, в городе, у которого даже названия нет. То есть на самом деле, конечно, есть, но она его не знает, и у нее в голове он таинственно безымянный. Надо будет успеть обратно хотя бы до обеда — долго ехали, родители будут долго спать. И обязательно окунуться сначала, прибежать честной и мокрой, сказать, что купалась.

Магазины и лавочки множились, густели, и наконец город развернулся безбрежным рынком, настоящим, центральным, к которому ведут все дороги. Ряды праздничных лотков выстроились совсем недавно, покупатели еще не успели разорить пирамиды помидоров и повыдергивать самых красивых кур. Фрукты, овощи, рыба, алые пласты мяса, сырные круги, банки с вареньями-соленьями — все лежало свежее, еще не проснувшееся. Ешь до отвала, бесплатно — но только глазами.

Хотя нет, не только, еще можно носом. В него ударили сотни, тысячи… нет, миллион, ровно миллион запахов, и ни одного неприятного. Окорок с шоколадом, копченые травы, виноградный гусь на меду. Широкая женщина с кофейным лицом задумчиво окунала ложечку в банку с медом и вынимала ее, и мед тек медленно, как время. Она тоже как будто не замечала, не видела в упор, безмятежно смотрела поверх и сквозь.

Связки плоских малиновых луковиц были красивее всех маминых бус вместе взятых, и выглядели такими сладкими, что хотелось впиться в них зубами — и, наверное, заплакать. Закованное в панцирь существо цвета пламени водило по стеклу витрины-аквариума своими то ли усиками, то ли ножками, то ли глазками — кто же поймет его, существо из тех глубин, где не дано жить человеку. А дальше, за рядами, где искрилось и билось свежевыловленное, рыбный запах уступал без предупреждения место тягучей, невыносимой сладости. Тут было, наверное, все, о чем рассказывают в книгах, описывая невиданную султанскую роскошь. Финики, инжир, рахат-лукум, халва, нуга, пахлава… и клубничный мармелад. Ни один султан не станет пировать без клубничного мармелада, если хоть раз его пробовал.

И вдруг сквозь рыночное многоцветье прорезался темный силуэт — тот самый, который она толком и не разглядела, зато сразу же узнала. Темный человек стоял поодаль, у лотка с приправами, и смотрел прямо на нее. Он, в отличие от всех остальных, точно ее заметил, и глядел в упор. От этого сразу стало неуютно — чужой взгляд сковывает, выхватывает из свободного пространства, запирает в тесную клетку своего внимания. И темный человек, как будто подтверждая, что он прекрасно понимает это, спокойно ей кивнул.

В голове сразу всколыхнулись истории, которыми пугали и одноклассницы, и телевизор, но особенно — бабушка. Мир бабушки был самым опасным, маньяки манили из-под парковых лип, представлялись знакомыми дядями за дверью, завлекали доверчивых детей конфетами и котятами. И сейчас она готова была поверить в этот зловещий мир. Темный человек, кажется, следил за ней, и у него было такое резкое, сухое, ничего хорошего не предвещающее лицо — наконец-то ей удалось его разглядеть. Его затеняла шляпа, а блики от той самой витрины-аквариума падали на щетинистые щеки то так, то эдак, и лицо изменялось, точно у познавшего тайну перевоплощения злого колдуна…

Женщина с сумкой на колесиках, из которой ронял холодные слезы букет зелени, заслонила ее, и она кинулась бежать. Пролетели мимо торговые ряды, и перед ней выросли каменные стены самой, должно быть, древней части города. Успев на бегу восхищенно потрогать отполированный камень, она юркнула в переулок.

Улицы стали такими узкими, что, казалось, раскинь руки — и зацепишься за стены, застрянешь на полном скаку. В этом лабиринте из потемневшего от времени камня терялось ощущение пространства, и только по напряжению в ногах, там, где длинная острая косточка перекатывается прямо под кожей, можно было понять, что дорога идет наверх. А над головой, там, где нельзя жить, потому что это сказка, это то, что существует только на снимках пожирающих мир фотоаппаратами туристов — там развешивали белье, поливали цветы, болтали по телефону, готовили обед. И теперь бежать хотелось не от темного человека — он старый, высох на солнце, он не догонит, устанет, забудет. Бежать хотелось от счастья тех, кому повезло жить здесь, чтобы не шевелилась в груди жадная зависть.

И каменный лабиринт вдруг оборвался, выпустив ее на гору, к подножию которой он прилип давно и надежно. Ступеньки из известняка ползли наверх, пробиваясь сквозь жесткую траву. А в стороне, немного правее и выше, угадывались белесые контуры каких-то развалин, сточенных веками до еле заметного выступа. Может быть, здесь был когда-то дом древних римлян. Ведь все древнее построили они. И жили они везде, ходили по своим гулким мраморным домам, завернувшись в тогу, раскатывали по бескрайней империи ковры ровных каменных дорог. Одного хотелось белым, холодным римлянам — чтобы их запомнили. И чтобы даже ее, проносящуюся мимо развалин, пробрал холодок их ископаемого величия…

Она отнеслась к наследию римлян не очень почтительно — взобралась на белый каменный пенек, когда-то бывший, наверное, колонной, чтобы получше рассмотреть город внизу. Сейчас он был достаточно далеко, чтобы видеть крыши и кроны не по отдельности, а как многоцветную мозаику, и достаточно близко, чтобы не испугаться высоты. На одной из крыш, прилепившихся прямо к горе, стояла коза. Судя по ее фарфоровой неподвижности, она и сама была удивлена тем, куда ее занесло. А дальше, за козой, за крышами, за пушистыми соснами, обрамлявшими побережье, сверкал зеленым глазом залив. Городок оказался совсем маленьким, а потерявшееся море — вот оно, рукой подать. И противоположная сторона, та, в которую нужно идти к гостинице — она слева. Определенно слева.

Только спускаться по той же дороге было боязно: никогда не знаешь, куда заведет лабиринт. И темный человек — вдруг он не устал и не отстал. Вдруг он не просто охотится за детьми, как бабушкины маньяки, а выслеживает именно ее, лично. Вроде ничего в ней не должно быть особенного — но вдруг она просто чего-то за собой не замечает. Может, она наделена скрытым волшебным даром, или принадлежит на самом деле к королевскому роду, вот злой колдун и погнался за ней. А здесь так безлюдно, и если темный человек действительно идет по следу — тут он схватит ее безо всяких помех. И откуда он только взялся здесь, у моря, в разнеженном городке, посреди каникул. Наверное, в солнечном меде непременно должна быть черная капля — просто для равновесия.

Другая тропинка нашлась быстро, за развалинами, где росли кусты ежевики, еще красной и твердой. И она торопливо — ведь надо еще успеть искупаться! — пошлепала по ней вниз, поднимая облачка мелкой, как пудра, пыли.

Из детства растет человеческое многоверие, когда множество реальностей умещается в одной голове. И можно любоваться городской мозаикой, жадно вдыхать сладость кипарисов и соль моря — и одновременно бояться до дрожи в коленках темного человека, угрюмо и упорно бредущего за тобой. И в детстве это смешение не сводит с ума, потому что как раз ума, этого мнительного и мелочного диктатора, пока что и нет. Побояться — забыть, побояться — забыть, и вот уже все сметено новым открытием: цикады, казавшиеся по книжкам чем-то непередаваемо изящным, вроде крохотных крылатых скрипачей во фраках, на самом деле — огромные мухи! На окраине городка, куда привела ее тропинка, этих мух было в избытке, и трещали они так, что только глухой назвал бы это «нежным пением».

Хотя какая это окраина, она же видела сверху — до центра всего, наверное, пара улиц. Никуда не нужно ехать долго и скучно, вгрызаться в землю вместе с поездом и считать машины. Оглянуться не успеешь — а ты уже на самом краешке человечьего улья, вокруг сельские домики с садами, и в садах само, на воле растет все, что ты привык видеть только на прилавке. И машины считать незачем, она здесь одна: стоит у ворот красная легковушка-коробочка с добрыми круглыми фарами. Похожа на деревенскую старушку, и еще больше сходства добавляют цветастые тряпки, может, платки, а может, одеяла, которыми занавешены от солнца ее окна. Под машиной в тени и пыли спали кошки. Они были такими худыми, что в животе отчетливо заурчало. Впервые в жизни на мысли о еде ее навели кошки, но это не казалось странным, это было частью растущего родства с городом, с его домами, улицами, заливом. И с кошками тоже.

Через забор переваливалась отяжелевшая сливовая ветка. Ягоды были огромные, сине-багровые, как синяки. Так и хотелось схватить одну, почувствовать, как легко освобождается от нее черенок. Но ведь слива была чья-то, там, за забором, кто-то поливал ее, удобрял, дожидался урожая. Мешало не пресное наставление «брать чужое нехорошо», а то самое родство, распространявшееся и на владельца сливы, его почти уже разделенная обида: я растил, заботился, а у меня забрали, и даже не поблагодарили.

Тут она заметила, что несколько слив уже подгнивают на земле с битыми бочками, и по вытекающей мякоти ползают осы. Значит, хозяину достаточно, может, ягод даже слишком много, раз он не подобрал. И он не огорчится, если она сорвет вот эту сливу, лиловую, в самом низу. Брать с земли нельзя, и эти слова не пустые, действительно живот потом болит, да и осы большие и угрожающе шевелят усиками…

Она подошла к забору вплотную, встала на цыпочки и вздрогнула: из-за забора, ажурного от многочисленных щелей и дыр, смотрел владелец сливы. Маленький старичок с прозрачными морскими глазами стоял неподвижно всего в шаге от нее, и тихонько дышал, глядя поверх и сквозь. Он был здесь все это время, пока она пожирала глазами сливы, решалась, колебалась… Стыд и страх перед гневом взрослого ударили в лицо горячей волной, выдавили слезы из глаз. Забыв, что все еще стоит на самых кончиках пальцев, она отпрянула и шлепнулась в траву.

А старичок, оторвавшись от созерцания чего-то далекого и прекрасного, неожиданно сфокусировался на ней, барахтавшейся под забором, точно неуклюжая черепашка. Он нахмурился, приглядываясь, и задребезжал:

— Эй!

Поднявшись наконец, она бросилась бежать. Сейчас он ее за ухо, а может, как бабушка говорит — крапивой, крапивой…

— Э-эй!

В этом голосе не было ни злости, ни упрека, ни готовности таскать кого-либо за уши. И звучал он по-особенному — голос человека, состарившегося в спокойном тепле у моря.

Она обернулась. Старичок стоял у калитки и протягивал ей горсть слив, ослепительно улыбаясь остатками зубов.

Забирая ягоды, она коснулась его руки. На согнутом пальце белел широкий шрам, неожиданно гладкий, как будто молодая кожа прорвалась сквозь старую и сморщенную. Наверное, этот шрам у него очень давно, с самого детства — играл в ножички или наткнулся на стекло, выгребая из песка раковину. И теперь он носит его, как другие носят старые фотографии в бумажнике, подумала она, и впервые в жизни поверила, что вот этот смятый временем человек действительно был когда-то молодым, и маленьким тоже был. И все вытянулось в одну сверкающую нить: пройденный город, прожитый день, понятый человек…

Увидев, как торопливо она обгрызает сливовые косточки, старик показал — стой, жди тут, — и скрылся за калиткой. Какой хороший дедушка, думала она, задыхаясь от любви, перекинувшейся через целый век от нее, еще неготовой, к давно перезревшему хранителю слив, — какой добрый, хороший дедушка.

И густая тень шевельнулась у ворот напротив, оформилась в высокую фигуру с обвисшей шляпой на голове — или не оформилась, куда там было разбирать, — и двинулась, кажется, двинулась к ней, вытянув сухую длинную руку.

Она привычно бросилась наутек, сразу, не оглядываясь. И не увидела, что на улице нет уже никого, кроме старичка, вышедшего из калитки с лопающимся от спелости помидором и куском сыра. Только услышала его огорченное:

— Эй!

И благодарила на бегу, в такт шлепающим сандалиям: спасибо-спасибо-спасибо дедушка, спасибо-спасибо.

Море распахнулось навстречу, и загалдели вокруг пляжные жители, которые от начала времен, в любой сезон, вечно — мокрые, впитывающие солнцезащитный крем всеми порами, с цветными ниточками, полосующими голое тело, с черными стеклами очков на лицах. И всегда, что бы ни происходило в мире и в тебе, пляжные жители оборудованы улыбками, детьми, мороженым, полотенцами и резиновыми тапками.

Они ползали по песку загорелыми крабами, кипели в воде, взбивая сливочную пену. На мелководье серьезный мальчик возил надувного дельфина, и так навсегда и врезался в память вместе с ним.

Она облегченно вдохнула запах соли и гнили — это прели благоуханно морские водоросли. Море успокаивало, ничего плохого не могло произойти здесь, рядом с ним. Там, где море, можно только утонуть, и то утонешь счастливым.

Она пробежала мимо пляжа до бурых камней, и там, в укрытии, разделась. Мама говорила, что в одних трусах ей бегать уже неприлично, не маленькая, но не купаться же в одежде. И даже хорошо, что мама с папой сейчас далеко, и далеко этот мир, где люди делятся на дяденек и тетенек, и нельзя просто отсидеться в сторонке, наблюдая, как они следуют всяким своим правилам и вообще ведут себя как положено. Еще мама рассказывала про месячные, которые скоро начнутся у нее по этим дурацким правилам. Пусть не начинаются, думала она, пусть окажется наконец, только для нее, возможным что-то другое, ведь ей так не хотелось становиться тетенькой. Но и дяденькой не хотелось. Почему нельзя просто быть, почему в меде всегда черная капля…

Теплая вода заботливо удерживала ее на поверхности, как будто знала, что она не слишком хорошо плавает. Жалко, что очки для подводного плавания остались в чемодане. Нырять она, правда, тоже еще не научилась, но когда они в прошлый раз, давным-давно, были на море, могла часами плавать вокруг причала, опустив лицо в воду и разглядывая рыб, и водоросли, и крабов, и какие-то не совсем приличные черные колбаски на самом дне — тоже живые. Она гонялась за стайками мальков, старательно втыкалась в воду головой и болтала в воздухе отяжелевшими ногами, пытаясь донырнуть до раковины с жемчужиной — она точно знала, что с жемчужиной, и доказала бы это, если бы достала ее.

И здесь все было такое же красивое, даже лучше, тончайшей Господней работы. Она это чувствовала, хотя даже не видела, куда плывет. Приходилось жмуриться, чтобы от соленой воды не щипало глаза — слишком уж много брызг она производила, пытаясь плыть быстрым папиным брассом. Только мелькали вспышками солнце, завалившийся набок берег, блики, длинные ленты воды, в которых, как в янтаре, застыли пузырьки воздуха, свет, тени… Тень.

Темный человек вынул ее, чуть не захлебнувшуюся от страха, из воды, поставил на ноги. Она кашляла и пригибалась, пытаясь вернуться в соленые объятия моря — оказалось, что тут совсем мелко, всего-то по колено. Какие рыбы, какие таинственные шевеления на дне — темному человеку даже не пришлось мокнуть, он пришел за ней прямо в своих растоптанных шлепанцах, немного закатав штаны. Он внимательно посмотрел на нее, сдвинув брови, снял с ее уха зеленую прядь водорослей и кивнул в сторону камней, где лежали кучкой майка и шорты.

Пока она одевалась, дрожа и упорно просовывая голову в дырку для руки, человек сидел рядом и глядел на море. У него был большой горбатый нос, а кожа прожарилась на солнце до тонкой, сухой, поблескивающей корочки. Старые штаны пузырились на коленях, и казалось, что это тоже от солнца, от жара, вот-вот зашипят.

Она думала, что умрет от ужаса, если он дотронется до нее, но только дернулась всем телом, когда темный человек положил ей руку на плечо и, крепко придерживая, повел наверх, к набережной. Так хотелось вырваться, закричать, позвать на помощь — но страх не отключил почему-то разум, только замедлил его, и было неловко визжать, орать «помогите», как светловолосая тетенька, по извечной киношной глупости ушедшая во тьму с фонариком. Однажды за ней погнались в парке собаки, и она убегала молча, потому что так же, как и сейчас, мучительно и в красках представляла себе осуждающие взгляды, поджатые губы людей вокруг — какая невоспитанная, нелепая девочка, разве можно так себя вести. На тебя же все смотрят, говорил папа, когда она ревела, как маленькая, потому что и тогда была маленькая, а это нехорошо, когда все на тебя смотрят. Вот если бы тут не было людей, и некого было стесняться, она бы обязательно позвала на помощь.

Они подошли к машине — той самой, красной «коробочке» с добрыми фарами. Ну конечно, в историях про маньяков всегда присутствовала машина. Только она должна была быть совсем другая, черная, наглухо затонированная — в общем, подозрительная.

Темный человек открыл перед ней дверцу.

— Садись.

Она молча уперлась, отрицательно мотая головой. Мокрые соленые волосы шлепали по лбу. Из машины пахло старыми пыльными тряпками.

— Помогите… — неуверенно начала она.

— Так и быть, — человек легко поднял ее, втиснул на продавленное сиденье, пристегнул ремнем и захлопнул дверцу.

— Помогите! Пожалуйста! Спасите, меня крадут!

Но темный человек уже сидел рядом и заводил мотор. Старческий кашель машины заглушил все — и шум моря, и ее крики, и даже мяукающие вопли чаек. И они медленно выехали с узкой набережной на улицу. Кажется, именно по ней она в счастливом начале гналась за колибри.

Теперь город выглядел мрачным и обшарпанным, и вместо ароматов юга в носу засел запах пыльных тряпок. Машина дребезжала, каждая неровность на дороге ощущалась всем телом, как сказочная горошина под перинами. Человек не торопился — пропускал пешеходов, объезжал стаи голубей и задумчиво постукивал пальцами по ветхой оплетке руля.

— Отпустите меня к маме.

— Угу.

— Вас в милицию заберут.

— Это вряд ли.

— Ну пожа-а-а…

— Не шуми.

У лобового стекла подпрыгивали пластмассовые щенки в корзинке — то один высунет мордочку, то другой. Она смотрела на них и потихоньку успокаивалась, слезы и морская вода высыхали на лице, стягивая солью кожу. Ведь темный человек пока не сделал ей ничего плохого, и разговаривал с ней вполне дружелюбно. Только голос у него был усталый и немного печальный.

— Да, загоняла ты меня.

— Это вы меня гоняли…

— На ноги свои глянь.

— Нормальные ноги.

— Отличные, новенькие. А у меня ревматизм.

Вот, разве бывает у маньяков ревматизм, рассудительно подумала она. А у него есть. И еще он возит с собой пластмассовых щенков в корзинке — просто так, чтобы смотреть, как смешно они прыгают на ухабах.

Они выехали из города и теперь катили вдоль моря. В ту самую сторону, где была гостиница, а в ней спали — да нет, не спали уже давно, а искали пропавшее чадо и волновались родители. Уже было видно то самое скопление домиков на берегу.

Человек притормозил, съехал на обочину. Потом вышел из машины и открыл пассажирскую дверцу.

— Иди, — сказал он.

Она подергала за ремень, он понял и отстегнул ее.

— Иди, иди.

Она посмотрела на него исподлобья и вспомнила прекрасный городок, оставшийся позади, полную чашу солнечного меда, в которой он стал темной каплей. На глаза набежали слезы.

— Зачем вы… зачем вы меня увезли?

Она вдруг поняла, что больше всего на свете хочет сейчас не к маме с папой, а обратно в безымянный город, который успела полюбить, к римским развалинам и доброму дедушке, так и не успевшему отдать ей помидор с сыром.

Человек наклонился и положил руки ей на плечи.

— Этого города скоро не станет. Совсем скоро, сегодня, вот-вот. Он исчезает, понимаешь? Он очень, очень старый, и его ткань протерлась от времени. Из этого мира уходят не только люди, такое случается и с городами. Он исчезает прямо сейчас, а ты запомнила его улицы, запахи, рыночных торговцев и кошек. Ты запомнила его так ярко, как будто он был сотворен вчера, а не пропадет сегодня. Он сохранился в тебе целиком. Ты забудешь сегодняшний день, меня, себя вот такую — но город останется. И потом, когда ты вырастешь, ты напишешь о нем, или нарисуешь его, или расскажешь о нем сказку своим детям, или он просто будет тебе сниться. Ты понесешь его дальше, и все мы воскреснем. И город снова будет. Теперь он отпечатался в тебе, и ты не можешь исчезнуть вместе с ним. Поэтому — уходи. Просто иди, слушай цикад и не оглядывайся.

— Все вы врете, — хлюпнула носом она.

— Возможно, — согласился он. — Возможно, я просто городской сумасшедший, который вернул тебя из дальних странствий обратно, к маме и папе. Ну, иди. И влетит же тебе сегодня.

Она вздохнула, вылезла из кабины и побрела по дороге, пиная камешки. А у нее за спиной плыли в мареве от нагретого асфальта силуэты темного человека и его верной доходяги-машины. И казалось, что вот-вот они побледнеют, оторвутся от земли и растают. Как истонченный временем город, который сегодня должен исчезнуть. Может быть, если бы она оглянулась, то увидела это.

Но она не стала оглядываться. Она шла вперед, унося весь город в себе.

Секта

Евдокия Евгеньевна была обычной церковной старушкой, только миниатюрное личико ее не стыло в горьком осуждении мира и себя за грехи, а светилось необыкновенной благостью. Религиозной она стала в последние лет десять, но соседям по двору казалось, что Евдокия Евгеньевна всегда осеняла все вокруг мелкими крестами и ходила спозаранку на службы. Они привыкли узнавать о церковных праздниках по вербным и березовым веткам, которыми общественно активная богомолица украшала подъезд, и слышать пожелание «ангела в пути», выходя на работу — в теплое время года Евдокия Евгеньевна с утра до вечера возилась на ею же устроенной клумбе под окнами первого этажа, пересаживая анютины глазки и срезая увядшие цветы лилейника. Зимой она переключалась на озеленение подъезда, расставляя по подоконникам цветочные горшки, и заботу о самодельных скульптурах, украшавших ее клумбу. Обычно эти сотворенные из пластиковых бутылок и других случайных предметов произведения наивного искусства жильцов смешили, а на самых впечатлительных навевали жуть — особенно воздевший к небу обрубки рук искалеченный пришелец в соседнем дворе, который на самом деле, по утверждениям знающих людей, был зайцем, только почему-то зеленым, а эти самые обрубки были его ушами. В отличие от всего этого, поделки Евдокии Евгеньевны — курочки, овечки и белочки из чего придется, — выглядели мило и уютно. И мордочки у них были такие же умильно благочестивые, как у самой церковной старушки, которую покойный ныне сосед с третьего этажа, инвалид-чернобылец, обозвал в свое время Воздусей Благораствореньевной. Да так она Воздусей и осталась, даже для тех, кто не понимал, в чем соль этого прозвища.

Воздусю весь двор дружно жалел, потому что любому понятно было: бурную деятельность она разводит главным образом для того, чтобы реже оставаться дома. И тому была веская, килограммов на девяносто, причина — Васенька, единственный сын. В двухкомнатной квартире, где жили они вдвоем с Воздусей, пропито было практически все, а что не пропито — то просто разгромлено в припадке пьяной безадресной ярости. Евдокия Евгеньевна держала оборону в своей комнатке, запираясь на замок и пересиживая Васенькино пьяное буйство в молитве и уповании на помощь свыше. Но иногда Васеньке все же удавалось выломать дверь, и он бил Воздусю, разносил ее нищий пластмассовый иконостас и пытался, рыча, вышвырнуть из дома и мать, и все чудом сбереженные от него вещи. На грохот сбегались соседи, отбивали Воздусю и сдавали Васеньку хорошо с ним знакомой полиции. Евдокия Евгеньевна никогда не кричала, не звала на помощь — терпела. Потом возвращался из отделения опухший Васенька, невнятно извинялся, и все начиналось по новой.

К Воздусе и ее семейной драме все давно привыкли, как к бесконечному сериалу, который посматривают по инерции и безо всякой надежды на какие-нибудь сюжетные изменения. И не сразу заметили, что Евдокия Евгеньевна куда-то запропастилась. Уже пробились на клумбе сорные былинки, а у захватанной детьми курочки-наседки вывалился глаз — он был сделан из шарика для пинг-понга, а сама курица — из одноразовых стаканчиков, — когда во дворе наконец сообразили, что давненько никто не желал им ангела в пути. Дом, в котором она жила, был, как и соседний, бывшим общежитием, и многие жильцы постарше, включая Воздусю, обитали тут еще с тех времен и хорошо друг друга знали. Когда что-то случалось, на приподъездных лавочках собирались советы старейшин из самых любознательных пенсионеров, к которым по неведомым законам человеческого тяготения примагничивались мамочки с колясками, все, кто шел к подъезду и из подъезда, даже праздно гуляющая молодежь — и получалась разношерстная галдящая толпа. Так вышло и в этот раз.

Дети и внуки, выросшие в эпоху победившего индивидуализма, мялись и предлагали вызвать ту же полицию, потому что и так понятно, что там с Воздусей случилось, но если Васенька ее все-таки не убил, то ломиться в чужую квартиру как-то неудобно. Воздусины приятельницы Ира, Фира и Лера, много лет назад уговорившиеся между собой звать друг друга по-простому, безо всяких там отчеств, смерили бестолковый молодняк объединенным неодобрительным взглядом и заявили, что выяснят судьбу Евдокии Евгеньевны сами — на том собрание и разошлось.

Звонок был Васенькой давным-давно выломан, но старушки знали секрет — язычок замка можно было легко поддеть чем-нибудь тонким, поскольку и механизм, и сама дверь были расшатаны все тем же Васенькой. Евдокия Евгеньевна обычно носила с собой швейный распарыватель, чтобы не звенеть ключами и не привлекать лишнее Васенькино внимание, а старушки воспользовались шпилькой из по-прежнему пышной прически Фиры. Повозившись немного, дверь они успешно вскрыли.

Воздуся никогда не приглашала их в гости, и они сразу поняли, почему — разбитый паркет, жалкие ошметки обоев, голая лампочка… Ира, Фира и Лера дружно повели носами, но запаха разложения не учуяли. Напротив, пахло в квартире чем-то вкусным, домашним, что было довольно странно на фоне общего раздрая. И за дверью одной из комнат что-то шуршало и позвякивало. Старушки переглянулись, а потом сухопарая Фира, самая молодая и самая решительная, шагнула вперед и взялась за дверную ручку.

Первым делом она увидела Васеньку: умытый, причесанный, в застегнутой на все пуговицы рубашке, он чинно сидел на голом кособоком диване. А угнездившаяся рядом целая и невредимая Воздуся кормила его супом. Васенька вытягивал губы трубочкой, захватывал полную горячей жижи ложку и возвращал ее высосанной досуха. Воздуся тихонько ворковала и так и лучилась спокойным домашним счастьем. Ее коричневое личико даже как будто разгладилось, глаза молодо блестели из-под голых припухших век.

Сыщицы остолбенели на пороге. Потом Ира, сообразив, что неприлично вот так за чужой семейной жизнью подсматривать, деликатно покашляла. Воздуся перевела на подружек взгляд — такой нежный, что каждая ощутила, будто ее мягким перышком погладили.

— Вот, — сказала она, положив руку Васеньке на плечо. — Две недели как непьющий.

Васенька замычал, зачмокал губами, и Евдокия Евгеньевна с готовностью влила в него очередную ложку супа.

— Ой, — выдохнула побелевшая Лера, сползая по стене.

Потом пили чай с корвалолом, махали на нестойкую Леру пестрой рекламной газетенкой, как веером. Васеньку тоже поили чаем, и он блаженно причмокивал — хотя в прежние времена непременно выплюнул бы теплую безградусную жидкость.

— Ну, слава Всевышнему, — осторожно выразилась Фира и, понизив зачем-то голос, спросила: — Закодировала, что ли?

— Лучше, — сладко жмурясь, ответила Воздуся.

Васенька всосал остатки чая и, легко достав длинным языком до донышка чашки, зачавкал размокшей крупнолистовой заваркой. Воздуся зашарила по столу, но еды там не было, да и свой чай подруги, как назло, успели выпить. Васенька доел заварку и сморщился, как готовый взорваться воплем младенец.

— Ы-ы! — вырвался из его горла неожиданно тонкий, режущий ухо писк. — Ы-ы-ы!..

Воздуся осторожно взяла его за щетинистые щеки — как брала давным-давно, когда эти щеки были персиково нежными, а Васенька смотрел на мать снизу вверх, и у той сердце таяло от его искренней серьезной беспомощности. Поймала его бесцельно скользящий с предмета на предмет взгляд и… запела звенящим церковным голоском, покачивая Васенькиной головой в такт. Глаза Васеньки прояснились, сфокусировались на ее лице, и в них мелькнуло то внимание, что возникает в глазах домашнего зверя, почуявшего близость кормежки или прогулки. Чуждое, острое внимание, непереводимое в людские слова и жесты.

— Лучина, лучи-и-инушка, — выводила Воздуся бесконечно унылую песню, знакомую каждой бабе, даже той, которая отродясь ее не слышала. — что же ты не ясно горишь… — А Васенька покачивался уже сам, без ее помощи.

— Ой, — снова побледнела Лера.

Васенька покачался еще немного, все медленнее и медленнее, а потом рухнул верхней половиной туловища на диван. Нижняя осталась в прежнем положении, словно отделившись от нее непонятным образом где-то там, под одеждой: колени культурно сдвинуты, ступни в мягких тапочках на полу. Судя по размеренному дыханию, Васенька просто уснул.

— Любит, чтоб я ему грустное пела, — Воздуся, кряхтя, подняла ноги сына и уложила его на диван целиком. — И про Марусю, и про шумел камыш, и другие всякие. Я уже слова-то плохо помню, мне мамочка пела. Да ему и без слов нравится.

Решив, что Васеньку, пусть и чудесно изменившегося, лучше от греха подальше не будить, подруги распрощались с Воздусей. На лестнице, едва закрылась дверь, они все обсудили и пришли к выводу, что Васенька стал какой-то малахольный, а Воздуся явно загордилась — нет чтобы рассказать по существу, что да как, все туману про чудеса напускает. Что живая — это, конечно, хорошо, но надо ей соседский бойкот объявить, пока все как на духу не выложит. А то — ишь.

Всю ночь Ира ворочалась и вздыхала, а наутро зашаркала по лестнице вниз, к Воздусе, настороженно поглядывая по сторонам — не высунула ли какая-нибудь заклятая приятельница из-за двери свой любопытный нос. Ире очень нужно было узнать, каким же именно способом Воздусе удалось прервать многолетний Васенькин запой. Дело в том, что у нее самой был зять, и очень так себе зять, и тоже скорбный по алкогольной части. Хоть дочка и молчала, как Зоя Космодемьянская, все знали, что он ее под этим делом поколачивает.

Проходя мимо одного из лестничных окон, Ира по-хозяйски распахнула его — восемь утра, а такая жарища уже, — и взгляд ее, рассеянно скользнув по чистой июньской зелени, уперся в торчащую среди деревьев четырехскатную крышу. Несмотря на ранний час, из-под крыши уже доносились голоса.

— Тьфу, чтоб ты провалилась, — пробормотала Ира.

И, надо сказать, не она одна считала корнем всех зол эту самую беседку, воткнутую ровнехонько в сердцевину двора. Большая, защищавшая и от снега с дождем, и от солнца, она манила дворовых мужиков не хуже какого-нибудь острова сирен. Они собирались там почти круглый год — и, разумеется, выпивали. Далеко не всем удавалось дойти до состояния Васеньки, но пили все. Жены даже писали жалобы, чтобы беседку снесли, но, похоже, кто-то из ЖЭКа тоже был ее завсегдатаем. Для мужской половины двора беседка давным-давно стала не просто местом для ностальгических посиделок — вот, вздыхали они, а балбесы наши все в компьютерах сидят, а помните, в домино раньше у каждого дома играли? — но и клубом по интересам, надежным укрытием от жен, детей и тещ. И часто до самого утра не стихали под четырехскатной крышей звяканье, бульканье и басовитый гогот.

Пропажа Васеньки обитателей беседки не насторожила — его и здесь не любили, считали конченым и вдобавок он всем был должен денег. Решили, что окончательно спился. Но не прошло и недели, как дворовое братство понесло новую потерю — в беседке перестал появляться Губан, он же Серега Губанов, он же зять Воздусиной приятельницы Иры. Губан был парень бестолковый, но веселый, приколист и анекдотчик, и без него беседка заметно приуныла. На мобильный он не отвечал, и друзья снарядили за ним спасательную экспедицию во главе с матерым электриком Сан-Санычем — мало ли, вдруг что случилось с человеком.

Экспедицию встретила жена Сереги, баба молодая, но уже здорово оплывшая, и с порога начала ругаться. Ей попытались объяснить, что просто товарищи беспокоятся, но она не утихала, да еще мать ее подключилась из-за закрытой кухонной двери. А когда в бабьем визге образовалась краткая пауза, Сан-Санычу показалось, что он слышит за дверью и Серегин голос. Не очень твердой рукой, потому что принять в беседке по обыкновению успели, он отодвинул Серегину жену в сторону и проследовал на кухню.

Там действительно сидел за столом Губан — гладко выбритый, во всем чистом. Сидел и методично жевал, а несколько бледноватая теща пододвигала к нему тарелки и банки с едой, которыми был уставлен весь стол. Сан-Саныч позвал Губана, но тот, похоже, был слишком занят куском сыра.

— Не будет он больше с вами пить! — завизжала Серегина жена и неожиданно вцепилась в Сан-Саныча, оттаскивая его обратно в коридор. — Не будет!

Серега выронил сыр и замычал, но теща поспешно заткнула его куриной ногой.

Сан-Саныч с товарищами и опомниться не успели, как бабы выставили их, растерянных, из квартиры и захлопнули дверь. Впечатления от визита остались самые гнетущие.

— Оборзели, — подвел итог Сан-Саныч, потирая оцарапанную Серегиной ведьмой щеку.

С этого дня в тихом окраинном дворе и начало расти напряжение. Больше всего напрягались завсегдатаи беседки, потому что не понимали, что происходит, но чуяли смутную угрозу. И источником этой угрозы были, хоть в то и не очень верилось, их спутницы жизни, прежде безропотные — не воспринимать же их верещание и редкие походы на беседку с кухонным инвентарем всерьез. Жены и тещи приобрели таинственный вид. Кучковались, шушукались, а когда рядом оказывался кто-то из мужиков — умолкали и смотрели выжидательно в упор. Постоянно то одна, то другая бабья тень проскальзывала в квартиру Воздуси — велись там какие-то тайные собрания, куда мужчин не допускали. И не видели они, как их удобные подруги, поставщицы еды и выстиранного белья, сидят в душной комнатке и слушают, сначала настороженно, а потом — воодушевленно.

— Ни стопочки больше, ни капельки, — счастливым шепотом уверяла их Воздуся, и глаза ее сияли мокрым голубым стеклом. — Добрый будет, любить будет, работу хорошую найдет…

Васенька научился улыбаться. Он сидел все на том же диване и скалил желтоватые зубы, а когда Воздуся в доказательство своих слов подносила к его лицу стопку — отворачивался.

И это все бы ничего, какая только дурь в женскую голову не взбредает. Но люди-то продолжали пропадать из беседки. За Серегой Губановым последовали Ромка, Петя из третьего подъезда, Леха, потом Леха-короткий… Жуткое что-то творилось, но даже в полицию нельзя было сообщить, потому что по факту-то никто и никуда не пропадал, все находились у себя же дома. Чистенькие, приодетые и посвежевшие, только с абсолютно бессмысленными глазами, молчаливые и необыкновенно прожорливые. А бабы — на радостях, видать, — теперь постоянно пели. Подъезды так и вибрировали от ноющего гудения, в которое бетонные перекрытия превращали их душещипательные песни.

Леха-короткий был совершенно безобидный, пил в основном пиво, хоть и литрами. И если до этого каждый утешал себя тем, что неведомым Воздусиным лекарством бабы потчуют только настоящих алкоголиков, то теперь беседку объял настоящий ужас.

— Разобраться с бабкой надо, — мрачно сказал Сан-Саныч. — Поговорить по-мужски.

Сидевший рядом с ним кудрявый коротыш Лева поежился:

— А ну как ментов вызовет?

— Да я ей сам вызову! Так и скажу — что секта у нее там и наркотики. И с людьми черт знает что творят.

По правде говоря, никто так и не выяснил, что именно Воздуся творит с людьми. И что представляет собой ее таинственный метод, раз и навсегда отбивающий интерес не только к нормальным мужским удовольствиям, но и, похоже, вообще ко всему, кроме еды. Слухи ходили про него самые разные: кто-то говорил, что это особый деревенский гипноз, кто-то намекал на запрещенные таблетки из Китая, а Сан-Саныч, к примеру, был уверен, что все дело в грибах-псилоцибинах.

— Васька с пацанами как раз за пару дней до всего за грибами собирался, — объяснял он. — И вишь как его торкнуло, а мамаша, не будь дурой, воспользовалась.

Лева опять поежился, и черная дымка мелких кудряшек над его головой нервно задрожала. Васенькина судьба очень пугала Леву, который тоже жил вдвоем с матерью. Она родила его поздно, «для себя», и все никак не могла отпустить бесценную деточку в самостоятельное плавание, а потом деточке стукнуло тридцать и обнаружилось, что менять жизнь слишком поздно, а главное — зачем. Вроде хорошо жили, дружно, но чем дальше уходило в прошлое идиллическое Левино младенчество, тем меньше матери нравилось то, что выросло из красивого кудрявого крепыша, на которого восхищенно оборачивались прохожие. Она постоянно пилила его, благо было за что — за почти ежевечерние посиделки с друзьями, за общее раздолбайство, за то, что никак не найдет нормальную работу, за то, что весь он какой-то несуразный, неудачный… И Лева с ужасом думал о том, что его ждет, если остальные старухи начнут уговаривать мать и его «полечить».

— Что ж они творят-то? — пробормотал вконец растревоженный Лева.

— А вот и выясним, — решительно потер руки Сан-Саныч. — Сильно пугать не буду, еще гукнется, манда старая. Так, на полшишечки…

Это был последний разговор Левы с Сан-Санычем. И последний раз, когда Лева видел Сан-Саныча нормальным, здоровым, полным нагловатой витальности.

Потому что тем же вечером Саныч выпал из окна.

Дело было так: оставшиеся мужики собрались вечером на своем привычном месте. Беседка гудела, как гнездо рассерженных шершней — бабьими кознями все были сыты по горло. Наугад брошенное Сан-Санычем — которого, кстати, на этот раз не было — словечко «секта» молниеносно прижилось и пустило корни, в беседке были уверены, что так все и есть: Воздуся заманивает дур в секту, задача которой состоит в истреблении сильного пола. Ходили же не так давно по квартирам странные люди с разговорами о божественном и широкими, иностранными какими-то улыбками — вот они небось Воздусю и завербовали. Потому что и двор, и страну можно брать голыми руками, если заблаговременно превратить их защитников в беспомощных идиотов…

— Жрунов, — сказал качок Марат, и все очень удивились, потому что голос Марат подавал крайне редко — ничего за пределами собственного старательно пестуемого тела его обычно не интересовало. Повисла пауза, и ему пришлось напрячься еще раз, чтобы объяснить: — Ну они от этих самых, таблеток, это самое же, жрут…

— Не таблетки, а гипноз.

— Химия какая-то, бабка вроде на заводе химическом раньше работала…

— А я слышал, что грибы галлюциногенные.

— Зомбирование, им мозги двадцать пятым кадром перепрошивают. — Беседка снова загудела.

— Правильно Сан-Саныч сказал, хватит терпеть, разбираться пора!

— Ментов подтянуть, журналистов, мэру писать…

— Ты опух, какому мэру? Что мы, не мужики, сами не разберемся?

— Да в набат надо бить, волну гнать, потому что это заговор, геноцид, это все с подачи…

Но с чьей именно подачи действовала Воздуся, никто так и не узнал, потому что раздался звон стекла, и из окна второго этажа прямо на клумбу выпал Сан-Саныч. Он тяжело заворочался в анютиных глазках, словно перевернутый на спину жук-бронзовка, а потом все-таки встал кое-как на четвереньки и пополз.

— Мужики! — ревел он. — Мужики!..

Грохнула железная дверь, и из подъезда показалась противоборствующая сторона — человек десять старушек и женщин помоложе. Обалдевшие поначалу обитатели беседки рванули выручать Саныча, но врагини моментально окружили его.

— Мужики-и… — чуть не плакал Сан-Саныч. Даже издали было понятно, что он совершенно пьян.

Мужики подбежали к клумбе, но не очень понимали, что делать дальше. Бабы не уходили и не расступались — они стояли плотным кольцом и молчали, раздувая ноздри. Внутри кольца, среди растерзанных цветов, копошился несчастный Сан-Саныч. Марат узнал в одной из сектанток собственную жену и поднес кулак к ее побелевшему носу.

— Убери руки, — прошипела она.

— С дороги уйди! — вызверился Марат и толкнул ее — не то чтобы сильно, и посильнее бывало, но этого хватило, чтобы жена, потеряв всю свою боевитость, с размаху шлепнулась на землю рядом с Сан-Санычем.

— А-ай! — взвился над головами перешедших в наступление мужиков старушечий визг.

Конечно, слабосильных баб одолели бы в два счета, просто до поры до времени не хотели бить. Но внезапно несмолкающий визг перешел в требовательный вой полицейской сирены, и у клумбы затормозила белобокая казенная машина.

Вошедший в раж Марат толкнул заодно и подлетевшего к нему полицейского, тот сходу выкрутил ему руку, двое приятелей кинулись отбивать, коварные сектантки заголосили еще громче. И сколько ни пытались мужики доказать, что это они здесь пострадавшие, и сами собирались в полицию звонить, а что выпившие — так это нормально, вечер же, погода хорошая, а Сан-Саныч да, действительно вдрызг, но это бабы его и напоили, у них секта, они людей облика человеческого лишают — сколько они ни протестовали, перебивая друг друга, все было тщетно. Часть бабьей банды уволокла под шумок беспомощного Сан-Саныча — домой якобы, отсыпаться, — а остальные обступили полицейских, скорбно качая головами в ответ на все оправдания мужей и отцов. Все кончилось закономерно: подъехали еще машины, мужиков утрамбовали и увезли.

Всех, кроме удачно сбежавшего Левы, который наблюдал за разгромом из кустов. Когда полиция уехала, Лева еще какое-то время пасся у подъезда, названивая Марату и другим знакомым. Но трубку никто не брал — то ли телефоны у них отобрали, то ли не до того было. Пришлось идти домой.

В прихожей Леву встретила маленькая кругленькая мать. Она вытирала руки о халат, а из кухни выкатывались волны пахучего жара. Мать подошла к Леве вплотную, принюхалась, недовольно щелкнула языком, учуяв алкогольный дух, и велела идти ужинать.

Видно, ей совсем нечего делать было сегодня — наготовила на целый полк, и салат и основное, да еще и чай заварила какой-то новый, с травами. Мать уселась напротив Левы за кухонный стол и принялась обстоятельно, так, будто это было кому-то интересно, рассказывать, как прошел день — телевизор, магазин, давление. Удрученный случившимся во дворе Лева молча подкреплялся, уткнувшись в свою тарелку, на дне которой вот уже тридцать с лишним лет жил клоун с разноцветными пуговицами, и Лева до сих пор, когда аппетита не было, по старой памяти уговаривал себя доскрестись хоть в паре мест до дна, чтобы освободить его. Разморенный трапезой и вкусным чаем, он начал успокаиваться, но вдруг что-то в однообразном потоке материного бормотания впилось ему в нутро острым крючком и выволокло обратно в тревожную реальность.

— …на себя погляди — кожа да кости, мешки под глазами. А он румяный, здоровенький.

— Кто здоровенький? — заморгал Лева.

— Да Василий. Евдокия с ним сегодня гуляла. Совсем, говорит, оклемался, пять кило прибавил. Вот и тебе так надо.

Лева поперхнулся. И вдруг понял, что у чая странный, горьковатый привкус, который с каждым глотком становился все явственнее.

— Ты что мне подсыпала?! — Лева вскочил и опрокинул табуретку.

Мать заметалась по кухне, запричитала — да бог с тобой, горячка, что ли, это вот от выпивки твоей все, как подсыпала, что подсыпала, все свежее, а чай с мятой обыкновенной… А сама оттесняла своим бестолковым мельтешением сына от двери. Леву начало мутить, резко стало душно, лоб покрылся клейкой пленкой испарины. Для того, чтобы выбраться наконец в коридор, пришлось отпихнуть мать с дороги — она заголосила, что вот он как за всю ее заботу, она завтра же к Евдокии пойдет, завтра же. Лева вылетел из квартиры и покатился по лестнице, дробно стуча почти детского размера ботинками.

У подъезда его вырвало — еле успел добежать до урны, — и сразу стало полегче. Он вытер пальцами рот и оглянулся, буквально кожей почуяв неладное.

С балконов и из окон на него неподвижно смотрели женщины. Уже темнело, и их лица превратились в смазанные пятна, но Лева знал, что они не просто решили все дружно подышать свежим воздухом, они смотрят именно на него. А на балконе четвертого этажа, забитом коробками и банками, стояла его мать.

— Хрен вам! — заорал Лева и снова кинулся наутек.

Автобус распахнул у остановки прозрачный аквариум залитого лимонным светом салона. В мыслях Лева уже сидел внутри и ехал далеко-далеко, в другой район, город, страну, туда, где нет безумных старух и все можно начать заново, потому что никто там не знает, что жизнь Леве отчего-то не удается… Но на пути оказалась безбрежная лужа, и, шлепая по ней, Лева поскользнулся — будто кто-то дернул его в самый неожиданный момент снизу за ногу. Ловя равновесие, он завалился вбок, засеменил по тротуару, повинуясь настойчивой силе, уводящей его прочь от автобуса, который уже закрывал двери, и со всего маху врезался в человека, торопливо шагавшего навстречу.

Лева выругался, потирая ушибленное плечо, прохожий без энтузиазма ругнул его в ответ. Голос показался знакомым, Лева пригляделся и обрадовался, узнав соседа по дому, который тоже сиживал в беседке, а потом подевался куда-то. Как же его зовут-то, — моментально перешел с надежды на панику Лева, ухватив прохожего за рукав и заметив непонимающий взгляд. Уйдет ведь сейчас, обматерит и уйдет…

— Никитос! Как сам? А я смотрю, лицо знакомое. Никитос, выручай, вопрос жизни и смерти!..

Никита Павлов, возвращавшийся с работы, в тот день не обедал, поэтому все его мысли были сосредоточены на хранившемся дома в морозилке порционном холостяцком корме. Никита размышлял, что поставит на разогрев сразу же, как переступит порог — лазанью или рыбную котлету с овощами — и убаюканный гастрономическими грезами голод становился чуть менее свирепым.

Он тоже, пусть и с некоторым запозданием, узнал Леву и не испытывал ни малейшего желания с ним разговаривать. Но Лева вцепился в него, как в последнюю соломинку, сбивчиво рассказывая про мать, которая его отравила, несчастных приятелей, превращенных зловещей сектой в бессловесных жрунов, которые только и могут, что есть… При упоминании еды голодный Никита рассердился и попытался стряхнуть с себя Леву:

— Проспись иди лучше.

— Никитос, не дай пропасть! — Лева прослезился. — Пусти отсидеться! Только до утра, клянусь. Больше некуда, Никитос, не в службу, а в дружбу, по старой-то памяти…

Золотистая рыбная котлета шкворчала на сковороде, завтра был выходной, и жизнь в целом казалась неплохой штукой — если бы не Лева, подпрыгивавший на кухонном табурете и запальчиво излагавший Никите историю своих бедствий. Это отвлекало, и Никита немного передержал котлету, а Лева тут же кинулся открывать окно:

— Блин, ну и вонь! Как ты это ешь?

— Люблю рыбу, — лаконично ответил Никита.

— Так о чем я… — И Лева моментально перешел обратно в режим пострадавшего обличителя. Никита пока мало что успел понять из его рассказа, но примерная картина вырисовывалась такая: в Левином подогретом алкоголем воображении сплелась густая паутина бабского заговора против всего здорового и сильного, то есть мужиков вообще и Левы в частности, хотя как раз в нем ничего здорового и сильного, честно говоря, не наблюдалось. И эту паутину он торопливо развертывал перед утомленным Никитой, как персидскую шаль на базаре.

— Власти они хотят, чтоб мы на четвереньках ползали. Им же сейчас отовсюду твердят, что всё они могут, и даже лучше, только они ж сами знают, что от природы их место там, — Лева махнул рукой себе за спину. — Раньше сидели, детей рожали и не рыпались, а теперь им в головы навбивали всякого, растравили, вот они и взбесились. Злятся, ищут, где бы укусить, отомстить. А эти нашли куда бить, понимаешь? Разума мужиков лишают, независимости лишают, чтоб сидел под каблуком и борщ их чертов жрал!..

Никита наконец догадался, что у Левы белая горячка, и начал прикидывать, как бы избавиться от ненужного гостя. Даже чисто физически он терпел Леву с большим трудом — от него несло спиртом, потом и немытыми ногами, и от этой смеси каждый кусочек долгожданной котлеты вставал поперек горла. Обоняние у завязавших алкоголиков часто обостряется, становясь невыносимо чутким. Никита попробовал воззвать к остаткам Левиного рассудка, объяснить ему, что никакой секты нет, а мужики просто бросают пить, и это нормально, это очень хорошо, и Леву никто не травил, у него обычная алкогольная интоксикация, или просто повело на жаре… Но все возражения распаляли Леву еще больше.

— Мать, родная мать! — ревел он, дыша горячим перегаром. — Все вы не верите, а я докажу!

— Докажи.

— Докажу!

— Вот и докажи.

— Тьфу, сука! — Лева по привычке полез в холодильник. Павлов хотел было сказать, что выпивки в доме не держит, но тут Лева хлопнул себя по коленке и достал из кармана утянутую из беседки чекушку. — Курево хоть есть?

— Нет, — дернул губой Никита.

— Тебя кастрировали, что ли? — удивленно прошепелявил Лева, выкусывая из смятой пачки последнюю сигарету.

Никита выгнал его курить на балкон и доел свой ужин безо всякого удовольствия. Мысленно он на все лады костерил безумного Леву за назойливость, себя за мягкотелость, а заодно и алкашей из беседки с их святыми страдалицами просто за то, что они по какому-то недоразумению жили на свете. Даже проехался от злости кулаком по стене, когда ставил тарелку в раковину, и разбил костяшки. Вообще, конечно, следовало бы разбить морду Леве, но Никита вырос, на свое несчастье, в интеллигентной семье.

Внезапно на кухню влетел Лева и запрыгал вокруг Павлова.

— Иди смотри! Быстро, быстро!

Никита хотел отмахнуться, но Лева буквально выволок его на балкон — отчаяние и впрямь придает человеку недюжинную физическую силу.

Внизу бесшумно двигался сквозь рыжие летние сумерки сгусток темных фигур. Они шевелились единым многоногим клубком, и Никите стало не по себе от этого зрелища, мелькнуло в голове что-то смутно тревожное, вроде воспоминания о приснившемся когда-то нехорошем сне. Ему показалось, что сейчас шевелящийся сгусток сбросит, как ненужную маскировку, сходство с группой людей и предстанет в своем истинном облике, обернется огромной бесформенной тварью… Это тягостное предощущение жуткого длилось всего пару секунд, а потом растаяло без следа, а многоногий клубок оказался тесно сбившейся стайкой женщин, которые неспешно тащили что-то большое, завернутое в одеяло.

— Смотри, смотри! — зашипел Лева, прячась за перилами.

Из одеяльного кокона торчала жилистая мужская нога. Одна из женщин оступилась, общая ноша качнулась, и послышалось густое недовольное мычание.

— Пропал Сан-Саныч, — Лева горько вздохнул и ткнул Никиту локтем в бок. — Веришь мне теперь?!

— Куда они его?..

— В секту свою!

Пискнула и заморгала фарами одна из припаркованных возле дома машин. Молчаливая процессия мелкими шажками — тяжелый, видать, был злополучный Сан-Саныч, — приблизилась к ней и засунула свой вновь начавший мычать груз в салон. Несколько женщин нырнули в автомобиль следом, а остальные, зорко оглядевшись — Никите тоже пришлось пригнуться, — поспешили обратно к своим подъездам.

Сгубившее пресловутую кошку любопытство было Никите Павлову свойственно с юности. И патроны в костер, и водяные «капитошки» в прохожих с балкона он бросал исключительно из любопытства, и портвейн в восьмом классе попробовал тоже из-за него — к сожалению, ему понравилось. Кроме того, после полного отказа от алкоголя у него появилось слишком много свободного времени и слишком много всяких мыслей. Он хватался за любую возможность от них избавиться — будь то свидание с бывшей одноклассницей, здоровенной и кокетливой, или митинг против платных парковок. Очевидно, любопытство, нехватка впечатлений и желание отвлечься от своего тотального социального лузерства образовали на редкость гремучую смесь — больше он ничем не мог объяснить для себя то, что десять минут спустя уже трясся в изловленных Левой прокуренных «жигулях», которые сели на хвост машине, увозящей электрика Сан-Саныча в неведомую секту. Позже Никита долго недоумевал, что же на него нашло, и прокручивал в голове события того вечера, раз за разом приходя к одному и тому же выводу — его жизнь осталась бы пусть тусклой, но зато нормальной и размеренной, если бы он тогда послал Леву с его конспирологией к лешему и никуда не поехал.

А еще позже Никита поймал себя на мысли, что надо было действительно послать Леву к лешему и пронаблюдать за результатом. Сразу стало бы понятно, как далеко простирается зона воздействия.

Но это было уже гораздо позже.

Они проскочили несколько окраинных районов и выехали на пригородное шоссе, а потом водитель высадил их у автобусной остановки, наотрез отказавшись сворачивать на неосвещенную проселочную дорогу. Кажется, этому лихому на вид восточному человеку вообще не понравилось играть в шпионское преследование. Он с опаской, как-то по-птичьи схватил деньги и поспешно уехал.

Не понравившаяся ему проселочная дорога пересекала поле, на другом краю которого алыми огоньками горели фары машины, увезшей Сан-Саныча. Никита, притормаживая пяткой, скатился с насыпи в неглубокую придорожную канаву — проселок петлял, а по полю можно было пройти напрямик. Лева медлил — очень уж ему не хотелось уходить с освещенной трассы, ровный шум которой казался умиротворяющим подтверждением близости людей.

— Злоупотребление алкоголем зачастую приводит к повышенной тревожности и мнительности, — процитировал ему из канавы Павлов. — превращая пациентов в отчаянных трусов. Пример: больной Лев, тридцать два года…

— Чего-о?

— «Алкоголизм и его последствия», книга семидесятых годов, очень рекомендую. Помогает понять, почему ты конченый.

— Сам ты конченый! — рассвирепел Лева и тоже скатился с насыпи. Глянул, набычившись, на Никиту снизу вверх, сплюнул и вразвалку пошел вперед. Но шагов через пятнадцать остановился, изображая, что вытряхивает что-то из кроссовки, и оказался у Никиты за спиной. А может, действительно камешек попал.

Голую, стянутую мурашками кожу щекотала трава, сильно пахло таволгой и мятой, болезненно яркий свет не давал открыть глаза. Сан-Саныч жалобно жмурился, выражение лица у него было потерянное и почти трогательное — как у балованного ребенка, понявшего вдруг, что мамочка далеко, а вокруг — огромный равнодушный мир. Саныч и впрямь потерялся, он совершенно не понимал, где он и как сюда попал. Все вроде началось как надо — он вошел в Воздусино логово бодро, по-хозяйски, кто под ногами путался — тех аккуратно отодвинул. Сказал, что трогать никого не хочет, честно не хочет, но вот к Евдокии есть разговор, ситуация по ней серьезная. И с удовольствием заметил, как вытянулись лица, поползли вверх щипаные брови. Почуяли твердую руку, поняли, что не будет он с ними цацкаться…

А потом выкатилась ему навстречу Воздуся с такой сладкой физиономией, будто варенья накушалась. И давай его обхаживать, как дорогого гостя, ручками всплескивать, Бога благодарить, что сподобил-таки, привел человека умного, рассудительного, а то мальчишка-то прочие, сопляки, не понимают ничего, вот и боятся. Вот и выдумывают невесть что, поклеп возводят, и на кого — на матерей, которые всю жизнь на них положили и только добра хотят. За этой мелким бисером рассыпающейся речью, в которую и словечка своего вставить было нельзя, Сан-Саныча усадили за стол, а на столе возникли и салатик, и колбаска, и свежайшая плетенка с маком, и, что самое главное, старомодный графин с тяжелой стеклянной пробкой. От его вида слезы умиления из глаз Сан-Саныча, конечно, не брызнули, но слегка защекотали в носу. Уже сто лет ему никто не подносил вот так, как полагается, в графине.

— В графине он узнает свою мать, — ляпнул Сан-Саныч, и в бородатой шутке была доля правды — он действительно заметил вдруг в суетливо пекущейся о балбесе-сыне Евдокии сходство со своей покойной матерью…

А Воздуся все ворковала, что лекарство у них самое надежное и безопасное, вот скоро придут Васенька с Сережей и подтвердят. Сан-Саныч и сам может попробовать — если, конечно, хочет, он ведь не оболтус какой, а человек взрослый, солидный, сам решает, употреблять или нет. И наука доказала, что если немного выпивать, в меру, то для здоровья полезно — ну, будем здоровы!..

Сан-Саныч даже и не понял, когда именно реальность вокруг него «повело». Стол, графин, окно, Воздусино лицо — все расплылось, задрожало, обросло призрачными двойниками. Паника ударила Сан-Саныча под дых — не ждал он все-таки от чертовой бабки такого елейного коварства, означавшего, что она готова на все, то есть вообще на все, что она маньячка, сумасшедшая… Почти ничего уже не соображая, он кое-как подбросил свое непослушное тело вверх, вскочил из-за стола — и неведомый дурман накрыл его окончательно. Дальше пошли затуманенные обрывки: чья-то холодная когтистая хватка — рывок в сторону, вверх, куда угодно — звон стекла — тошнотворное ощущение падения — удар, боль во всем теле — запах земли, знакомые голоса и бешеная надежда на спасение — крики вокруг и душная темнота.

И вот он очнулся на ночном холодке, раздетый. Бока и плечи пекло, Сан-Саныч чувствовал, как пульсируют там обширные синяки и ссадины. Метрах в десяти от него горели мертвенно-белым светом, так не подходящим к сырой тишине вокруг, автомобильные фары. И в их свете стояли неподвижно какие-то темные столбы. Когда глаза еще немного привыкли, Сан-Саныч с ужасом разглядел, что это не столбы, а бабы. А впереди всех, держа горящую свечу в сухих лапках, стояла Воздуся и монотонно что-то бубнила.

Цепляясь за траву, зарываясь босыми ногами в сочный лесной гумус, Сан-Саныч пополз прочь от них. Но бабы двинулись следом.

— Мертвые лежат-лежат, они не пьют, не едят… — бормотала на одной ноте Воздуся.

Убьют, — решил Сан-Саныч и вскочил, с трудом удержавшись на тяжелых, будто затекших ногах. Он попытался уйти в сторону, рванув в обход сектанток к полю, но что-то больно ткнулось ему в грудь и оттолкнуло обратно в заросли собачьей ягоды.

Как раз в этот момент Никита Павлов подобрался достаточно близко, чтобы увидеть совершенно дикую картину: вооруженные длинными палками женщины загоняли в темную глубину леса шатающегося, явно битого мужика в одних несвежих семейных трусах. Палками они придерживали и подталкивали его, как ловцы бродячую собаку, а маленькая старушка, поводя в воздухе огоньком свечи, выкрикивала:

— Пусть мертвый водку пьет, а живой в рот не берет! Мертвый будет следить, чтоб ему водки не пить!..

Никита обернулся к Леве, чтобы честно признать его правоту — у этих ненормальных и впрямь какая-то секта, — но Леву уже сдуло. Не чуя ног, он несся назад к трассе, к уютной электрической цивилизации.

Женщины тем временем наступали на матерящегося навзрыд Сан-Саныча, заталкивая его все дальше в лес. Никита замешкался — и переварить увиденный абсурд было нужно, и покидать безопасную позицию за спинами сектанток очень не хотелось. Но все-таки бедолагу надо было спасать. Стараясь держаться в стороне от полос света, Никита крадучись направился в лес. И когда он, прячась в лещине, подобрался так близко, что отчетливо различал зелено-фиолетовые переливы синяков на коже Сан-Саныча… свет внезапно выключили.

Кромешная тьма облепила Никиту, даже дышать как будто стало труднее. Он зашарил перед собой руками и тут же расцарапал их об ветки, которые, казалось, за эти несколько непроглядных мгновений успели сплести вокруг него частую колючую сеть.

— Лю-юди! — послышался справа — вроде бы справа — растерянный зов Сан-Саныча.

Никита решил не отвечать — может, сектантки только того и ждут, — и пошел на голос, часто и с усилием зажмуриваясь. Глаза сейчас привыкнут, успокаивал он себя, во внезапной глухой темноте всегда кажется поначалу, что ослеп, но они вот-вот привыкнут, а до опушки тут рукой подать.

— Эй! — снова позвал Сан-Саныч.

То ли он успел куда-то убрести, то ли Никита продирался сквозь невидимые заросли не в том направлении, но голос его явно удалялся. Он мог забраться черт знает куда, свалиться в яму, поэтому Никита все-таки крикнул в ответ:

— Слышу, стой! Стой на месте, сейчас подойду!

— Здесь я! — изо всех сил заорал Сан-Саныч. — Брат, родненький, я здесь!

— Стой, тебе говорят!

— Не уходи, не бросай!

Голос Сан-Саныча метался вокруг Никиты, то оглушительно вопя прямо в ухо, то стихая, то отскакивая звонким мячиком эха. Вдобавок откуда-то появился непонятный гул, такой низкий, что отдавался неприятной вибрацией в зубах, костях, сжавшихся внутренностях. Ну его к черту, подумал Никита и, развернувшись, сделал шаг туда, где, по его расчетам, находилась опушка. Там тоже была ровная чернота, без единого просвета. Вспомнив, что в ночном лесу, кажется, можно ориентироваться по звездам — знать бы еще, как это делается, — Никита посмотрел вверх. И обнаружил, что глаза его, оказывается, давно уже привыкли к темноте.

Серо-лиловое малозвездное небо, набирая обороты, кружилось над лесом против часовой стрелки.

Мгновенно и резко заболела голова, словно маленькие сверла вгрызлись в виски, и одновременно с этим задрожала лесная подстилка под ногами. Окружающая реальность, расслоившись на звуки, запахи, блики — связь между ними пропала, или это он перестал ее воспринимать, — скользнула куда-то в сторону и завертелась мучительной каруселью. Кажется, он упал — а может, просто верх оказался внезапно низом…

Желтоватый свет, прохладный запах яблок и черной смородины, твердое и шершавое под затылком. И шепот — странный, будто дерево скрипит, и от этого необъяснимо, пугающе знакомый:

— Беги. Бе-ги-и…

Когда вокруг наконец прояснилось, и рассыпавшаяся мозаика сложилась обратно, тот, ко склонился над ним, уже исчез. Никита приподнялся, но так никого и не увидел. Только катилась по краю дороги, подпрыгивая, неизвестно откуда взявшаяся автомобильная покрышка. Закатилась в крапиву и пропала.

Леса больше не было. Никита сидел посреди неширокой асфальтированной дороги, затянутой вьюном и травой. Вдоль дороги за просевшими заборами виднелись дома — пригородные дачки, тюль на верандах и двускатные крыши. К крыльцу самой ближней был прислонен велосипед, настороженно приподнятый руль поблескивал в свете затерявшегося среди темных елей фонаря. А вот в домиках свет не горел, ни в одном. И вообще все здесь выглядело заросшим, неухоженным, потерянным. Будто никто больше не проводит здесь лето, не проходится по дачам и участкам умелая, привыкшая к играм в земледелие рука. Хотя, наверное, так только казалось, ведь на даче это обычное дело, неделю проворонишь — и все уже засохло, раскисло и утонуло в бурьяне, а соседи косятся укоризненно через забор.

Никита сам удивился острому уколу хозяйской вины, словно и он был в ответе за постигшее незнакомый поселок запустение. У него и дачи-то никогда не было. Деду, профессору, хотели дать участок, но он не взял — негоже культурным людям корячиться на грядках кверху задницей, да и не ради дач и машин он гробил здоровье на умственном производстве, а ради светлого будущего страны…

Никита брел по разбитому асфальту и оглядывался в надежде увидеть кого-нибудь из местных жителей, чтобы спросить дорогу. Бред какой-то творился, но проблемы следовало решать по мере поступления — сначала выбраться, а уже потом ломать голову над тем, как он вообще попал в этот поселок.

Дачники не спешили выползать из своих укрытий. Никита подошел к одному из них — затаившемуся в яблонях двухэтажному домику. Точнее, условно двухэтажному — верх был давно заколочен, там хранился древний хлам, за которым и подниматься боязно, потому что лестница прогнила, а где-то под крышей устроили себе гнездо огромные шершни… Никите стало не по себе — никогда у него не было дачи, но откуда-то сыпались и сыпались воспоминания о несущественных мелочах, которые исподволь врезаются в память, когда видишь их годами: истершиеся завитки на лиловых обоях, плитка с только одной работающей конфоркой, просевшая предпоследняя ступенька на крыльце — вечно думаешь, что она будет выше, и екает в животе от пустоты под ногой, — грибной запах из подпола, где хранились бутылки, привезенные в туристическом рюкзаке с пропотевшими лямками. А калитка запирается на вставленный в петли вместо замка колышек, он привязан к забору бельевой веревкой, продетой в специально просверленное ушко — это еще бабушка придумала, ей было тяжело нагибаться за колышком, если вдруг упадет. Никита сунул в щель руку, нащупал веревку…

И внезапно услышал за спиной шаги, размеренные и неторопливые. Кто-то приближался, похрустывая камешками.

Никиту прошиб пот, даже по бокам поползли из подмышек противные струйки. Он заставил себя обернуться, несмотря на то, что ему хотелось застыть, затаиться мышью, смотреть в одну точку и надеяться, что его не заметят.

На дороге стояла женщина обыкновенного дачного вида — в растянутой кофте поверх пестрого платья и неубранными, очень светлыми волосами. Она внимательно на него посмотрела, и ее смазанное сумерками лицо дернулось, словно от тика, рванулся вверх правый уголок рта. Всего на мгновение, и снова разгладилось.

— Зачем пришел? — негромко спросила она.

— Да я не… — растерялся Никита. — Это дачи тут у вас?.. Я вообще просто…

— Уходи.

И тут Никита понял, что взмок от не от страха — откуда-то дул, постепенно набирая силу, сухой и очень горячий ветер. Волосы незнакомки колыхались на нем, поднимались от жара вверх, извивались в воздухе белыми змеями. Никита машинально сделал шаг назад и почувствовал, как спружинил под ногой размякший асфальт.

Вновь поднялась со дна памяти мутная взвесь, воспоминания о воспоминаниях, рассыпающиеся при любой попытке вдуматься, разобрать что-то помимо зыбких контуров. И вдруг полыхнуло в тошнотворной круговерти белой молнией: он знает эту женщину. Знает до дна, на ощупь. Кожа сухая и горячая, как ветер. Острые косточки, сырое от пота комковатое одеяло… Под животом нагрубла ни с того ни с сего непрошеная жадная тяжесть.

— Уходи-и-и!..

Ему почудилось, что огонь взревел в ее голосе, окатил его испепеляющей волной, обжег барабанные перепонки. Мир вокруг вспыхнул белым пламенем, оно пожирало дачные домики и деревья, как исполинская пасть, таящая в жерле ослепительное солнечное пекло. И Никита полетел в него, сжавшись в комок, чтобы обуглиться равномерно и сразу, а не выть от нечеловеческой боли, пока достреливает до неупокоенного мозга агония уже сгоревших нервов.

Везомая кошка

В метро водится существо, которое выглядит по-человечьи — округлое, плотное, значительно темное и внушающее мысль о солидности. В толпе, когда сонные недорогие люди едут к своим рабочим или домашним экранам, оно прижимается благовидно к случайной жертве, и из его тела вырастают цепкие хоботки, прокалывающие одежду и впивающиеся в дремлющее мясо. Они высасывают кровь, и впускают в тело слюну с инфекциями, и подрагивают насекомо, но человек лишь смутно негодует на перенаселенность, стоимость продуктов, носителей посторонней культуры, запахи, тех лоснящихся и довольных, что управляют наверху и делают все неправильно, просоленную синтетику и невозможность почесаться.

Кошка его видела, но не имела необходимой версии гена FOXP2 и не могла рассказать, поэтому никто не знал. В первый раз она наблюдала его, просачиваясь меж густых ног в сердцевине вагона, который был пустым и удобным, и вдруг засорился людьми. Прикрывшись газетой, в которой ни буквы не могло прочитать, оно с аппетитом лепилось к обесцвеченному тягучими годами старику, пахнущему сладковато гнилью и вкусно — чесноком. Старик был мутен и слезлив, он обнимал раздутую сумку и смотрел на нее бдительно, поскольку всегда опасался. Больше всего в своей не утяжеленной раздумьями жизни он опасался серьезного, официального, требующего осознания и отчета, поэтому никак не мог умереть — это был акт слишком ответственный.

Старик, помимо прочего, вез в сумке сокровенно мягкую утку с беспомощными желтыми лапками, из которой его дочь намеревалась приготовить неаккуратное подобие блюда для обеспеченных. Дочь была, напротив, жесткая и жилистая, со скорбно-осуждающими славянскими глазами, но внутри цветущая смирением и непригодившейся скромностью. Кошка встречала ее троекратно в своих путешествиях среди ног, раскрошенного мрамора, грохота, горячего несвежего ветра и тайных закоулков, где пыль свисала нежными сталактитами. Во второй, несудьбоносный раз дочь старика пожертвовала кошке треснувший стаканчик сметаны, который уронила, выходя из магазина. И, глядя, как быстрый язык вонзается в белое, она огорчилась уязвимостью кошки и сметаны, потому что такие вещи ее огорчали всегда. Одним из немногих уцелевших моментов ее детства был тот, в котором она, коротенькая и трепещущая белыми крыльями фартука, расплакалась, заметив среди бантов и гладиолусов беззащитную шею одноклассника.

Эту шею, вспученную кадыком и грубо побритую, теперь уже ничей одноклассник провозил мимо кошки и скорбной кормилицы в разгоряченном поезде. Он смазанно вспоминал о девушке, которую толкнул в переходе, и, храня на двуглавой шишке локтя прохладную мягкость ее задетой случайно правой груди, думал, что так рассеянна она была, как все женщины, от недостатка требовательного мужского внимания. Раздвинув ноги в атавистическом стремлении продемонстрировать доминантность, он раскалялся досадой от того, как все они рассеянны, слабы и несообразительны, потому что незамужем. В том месте, где жужжало «муж», он представлял себя, и колени его разъезжались все шире, зовя хоть кого-нибудь к изголодавшемуся потному бугорку.

Девушка с ушибленной грудью была рассеянна от тревоги. Вот уже несколько дней во встречных расплывчатых лицах вдруг фокусировались черты тех, кого давно унесло в ее прошлое. Она стыдилась прошлого, непродуманного и нелепого, хотя и совершенно обычного, потому что никто еще не гордился душными годами подросткового формирования. Девушка понимала, что одушевленные комочки прошлого чудятся ей в посторонних неслучайно, что где-то дрогнули опутавшие Вселенную струны и вибрация уже ее настигает. И больше всего она боялась, что где-нибудь в автобусе или в кино обнаружит факт близкого существования человека с широким переносьем и пронзительными глазами мучимого пионера, к которому когда-то испытала изнуряющую подростковую любовь. Столкнувшись с ничьим одноклассником, она рассердилась и вынырнула из тягучих предчувствий. И, делая глубокий вдох после затянувшегося погружения, увидела напротив человека с широким переносьем и разбавленными временем глазами пионера-перестарка.

Нежелательный возлюбленный был багров от поездной духоты, а среди его некогда обильных волос детской попкой проглядывал беззащитный скальп. Смотрел он все так же обличающе, цепко подмечая и осуждая все, что не соответствовало роившимся в его голове нормам и правилам, по которым в юности он мечтал построить справедливый, дерзко улыбающийся мир. Он скользнул взглядом по неузнанной пассажирке, из прошлого которой невольно всплыл, осудил и ее тоже, достал вязальные спицы и продолжил, вздрагивая подгубным волосяным клинышком на каждой петле, создавать что-то васильково-синее, с ровнейшим лыжным орнаментом. По вагону прокатилась улыбка — одна на всех, смущенная и тщательно скрываемая, а пассажирка, осторожно распрямив плечи, подумала: «Восхищена твоей изобретательностью, Бог».

На ее внутренний шепот повернулись уши нескольких тайных зверьков, живущих в тоннелях метро, среди сплетающейся сосудистой системы кабелей. Они слышат все, кроме грохота поездов, и видят все, кроме себя. Поэтому они не знают, как выглядят, и, возможно, у них совсем нет ушей, и они зря напрягают несуществующие органы, улавливая голоса, музыку и кусочки мыслей задолго до того, как мимо пронесется бесшумный поезд. От вагонной тряски мысли крошатся, как печенье в пакете, и до зверьков долетают лишь осколки, маня недосказанностью и озадачивая. А если поезд начинен безрадостной женщиной, несущей во чреве эмбрион взрыва, тайные зверьки тревожно стучатся лапками или тем, что заменяет им лапки, в железные синие бока.

Кошка знала, каковы на вкус зверьки, которые не знают, как они выглядят. Они были как жирные, отъевшиеся в поверхностных магазинах мыши, и немного отдавали плавленым сырком. Плавленым сырком кошку иногда кормил человек в яркой подземной униформе, с лицом, как будто натертым рыжим пустынным песком. Ему полагалось выгнать кошку, но он гладил ее жестким ботинком, ленясь наклониться и тронуть пыльную шкурку рукой, а один раз позволил подремать в своей норе. Признательная кошка долго шуршала языком по своему трехцветному меху, намывая в нору счастье, но человек в подземной униформе не стал смотреть. Он ушел на другой конец станции, где от холодных и серых, будто из грязного льда, стен отскакивали звонкие причитания пожилых брата и сестры, у которых самостоятельно уехала куда-то на поезде сумка.

В сумке уехали морковь, таблетки от диареи и головной боли, документы, хлюпающий кусок мяса, вырезанного из старой коровы, уже пропитавшаяся мясным соком книга о том, как исцелить любую болезнь, дыша с особыми задержками, один комплект ключей от квартиры и маслянистая бесцветная помада, забытая там с зимы. Брат и сестра были маленькие, тонкошеие, совсем молоденькие под тонкой корочкой старости, как Хензель и Гретель, в одночасье пораженные прогерией на пути к пряничному домику. Брат возмущенно размахивал поцарапанными мальчишечьими руками, а сестра всхлипывала, жалея сумку, и наматывала на палец длинную, похудевшую косичку. Они оба никогда не встречали кошку, потому что, выйдя из вагона, сразу принимались рассудительно спорить, куда правильней идти: направо или налево. В остальное время они думали одинаково, и только тряска подземного транспорта будила какое-то тайное противоречие, затерявшееся между связующих нитей, которые за годы совместного существования опутали Хензеля и Гретель, как плотный кокон. И кошке никогда не удавалось угадать их окончательное направление.

Сумка ехала дальше, деликатно укрывшись под сиденьем, чтобы не мешать входу и выходу пассажиров. И мальчик пяти лет с комариным расчесом на щеке, заметив самостоятельную сумку, придумал, что в ней прячется карлик, который, пробравшись ранее в форточку, ограбил квартиру бизнесмена, и теперь пересчитывает бриллианты с жемчугами и радуется, что полиция никогда не найдет его в сумке. Мальчик хотел рассказать об этом маме, но вокруг было слишком громко. Он все время что-то придумывал, но его истории были слишком прихотливы. Они обрастали панцирем из деталей и допущений и шли на дно, так и не успев достигнуть правдоподобия. Мальчик знал, что его с самого рождения охраняет невидимая и опасная, добрая только к нему бабайка, которая неукоснительно мстит всем, кто его обижает, и однажды даже сломала ногу бабушке, которая ни за что отхлестала его мокрой тряпкой. А ребят, которые угнали на даче его велосипед, она столкнула в пруд, где они чуть не утонули, запутавшись в размокшей зеленой вате водорослей. А еще мальчик рассказывал, что у него есть взрослая старшая сестра, хотя на самом деле был у родителей единственным ребенком, если не считать выкидыша, который случился у его матери за несколько лет до его рождения, предположительно из-за гриппа.

Мальчик с комариным расчесом на щеке продумал облик своей несуществующей сестры до самого маленького пигментного пятна в районе уха и слегка искривленного от грамотности ногтя среднего пальца правой руки. Он не знал, что весьма точно воплощающая собой его вымысел пассажирка едет сейчас совсем рядом, только в противоположном направлении, в сторону удрученных Хензеля и Гретель, читая новую, еще колючую и неручную книгу.

Воплощающая вымысел пассажирка вымокла под дождем, от которого своевременно укрылась под землей кошка, и слизистые оболочки носоглотки у нее уже отекли, предвещая жаркую простудную боль. Пассажирка приближалась к финалу очередного менструального цикла, и поэтому реальность представлялась ей блеклой и съежившейся от осознания собственной ущербности. Скользя нечитающим взглядом по книжным буквам, она думала о том, как мало живет человек и как больно кусают его им же рожденные условности. И о звере, что выходит из бездны человека, от условностей избавленного. И о том, сколько тонн горестного и подлого людского груза перевозит за сутки синий пузатый вагон. И о сидевшем рядом военном старике с чешуей орденов на груди, который полвека назад не дал стать стариком кому-то другому, незнакомому, который не хотел дать ему самому стать стариком. И о том, что если есть Бог, то должна где-то быть и самка Бога, которая, возможно, и нужна нелепому миру, в котором люди яростно укорачивают свои жизни под свой же младенческий плач.

Страдающая пассажирка не знала, что ее гормональное недовольство окружающей реальностью в полной мере разделяет пахнущий несвежим мужчиной и не имеющий менструального цикла машинист электропоезда, тащившего ее сквозь черный, увитый жилами кабелей тоннель. Круглосуточно и непрерывно, в рабочее и свободное время машинист тихо кипел, уязвленный близкими и далекими событиями, закономерностями и отдельными личностями. Он наполнялся горько-соленым недовольством от визгливой несообразительности супруги, отходящих обоев, жарко пахнущих железных коробок, которые во дворе стояли уже в два ряда, воя соседской собаки и выкриков темных иноязычных людей, которые приехали выживать в распухший город. Сейчас машинист вез 407 подобных людей, и их количество мог бы точно подсчитать один из них, с шершавой головой и тонкими почерневшими пальцами, которые хорошо гнулись как вперед, так и назад. Он считал все — сигаретные трупики на асфальте, деревья с иголками и деревья с листьями, монеты, подурневшие от выделений продающих и приобретающих, кучки пыли, плиты, по которым ходили вместо цельной земли, завитушки лапши и буквы в надписях, которые не хотели быть понятными. Двести семьдесят три часа назад, вынырнув из пассажиропотока, он увидел у заплесневевшей колонны кошку и посчитал ее усы. Темнолицый человек не умел думать о том, зачем нужно постоянно исчислять количество, зато мог сообщить любопытным, что в вагоне с ним едут 86 ботинок, 13 рюкзаков, 15 стучащих углубленной в уши музыкой плееров, 20 особо крупных грудей, 2 букета цветов, 5 приезжих сумок подозрительного вида, 72 печатных издания и 3 вздутых живота, в которых варятся дети.

И к одному из животов, хозяйка которого листала журнал о яркой импортной жизни, ощущая свою неоспоримую важность, подобно миллиардам оплодотворенных самок в сгнившем прошлом и зреющем будущем, уже готовилось приникнуть кровососущее существо с цепкими хоботками. Оно так же, как любой пассажир этого гремящего вагона, деловито и жадно стремилось сохранить и продлить свою жизнь, не отвлекаясь на баловство. Хоботки росли и трепетали, чувствуя близость сладких внутренних жидкостей совсем нового и ни в чем еще не уличенного зародыша человека. И между убежденными в своей гарантированной безопасности округлым существом и его сходной жертвой почти не осталось зазора, когда темный подземный обитатель ощутил, что кто-то успел впиться до него, и в него. С шипением извергся воздух из узкой шерстяной груди, и в районе пассажирских лодыжек округлились два вызывающих желтых глаза. И, прочитав бездумный гнев в вертикальных зрачках, подземный обитатель отпрянул и удалился незаметно, как будто бы застигнутый врасплох нужной станцией. А вагон, внезапно обнаруживший на своем полу кошку, вздрогнул от волны умиления и детского интереса к аккуратному зверю. Зашуршали пакеты, и аппетитно запахло съестное, и руки потянулись к настороженно подрагивающей шкурке.

Кошка же, завершив охоту, покинула вагон на следующей станции, презрительно подняв хвост. В тайных закоулках со сталактитами пыли ее уже ждала другая добыча, возможно, более мелкая и съедобная. Своими тропами в черных недрах метро перекатывались нежнейшие грызуны, и хрустящие тараканы, и юркие зеленые огоньки, смущающие порой тоннельных рабочих, и тайные зверьки, не знающие, как они выглядят, и слепые змеи с радужной чешуей, которых еще не видел никто, кроме кошки, и не слышал их долгого, тихого свиста.

А ребенок, бурлящий во влаге, видел сон о кошке, которую еще не знал и не понимал, но бессловесно ощущал мягкой и доброжелательной, хотя и немного пыльной, с жесткими точечками на коже от того, что будет называться «блохи».

Счастливый Витенька

Подросток Виктор пребывал в состоянии ранней весны, отчего все кости в его теле как будто размокли и набухли. Электрические разряды необъяснимой эйфории временами пронизывали его от кончиков охлажденных ушей до интимно пахнущих пяток, уже тронутых взрослой желтизной. Подросток, похлюпывая носом, вдыхал вечерний воздух. Перчатки ощущались слишком шершавыми на радостных пальцах, он стянул их и теперь отогревал руки в карманах, среди непригодившихся монет и бумажек. Машинально приподнимая носки в память о предыдущих ботинках, пропускавших влагу через передние швы, подросток Виктор шел по подтаявшему спальному району.

В данный момент разнеженному подростку больше всего подходило наименование Витеньки, хотя почти никто так деликатно к нему не обращался. Мама и папа предпочитали казенное «Витя», сестра, находившаяся в сложном возрасте, называла подростка «Витус», а сам он осознавал себя Витьком. Витенькой же его пару раз назвала только активная одноклассница Светочка в личной переписке на страницах бездонной социальной сети. Он был представлен там фотографией с измененными цветами, на которой старался кубически напрячь живот. Витенька пробовал испытывать особые чувства к однокласснице, удачно угадавшей его мягкую и розоватую сущность, но она предпочитала опытных поклонников и не восприняла подростка даже в качестве кандидата.

Витенька направлялся в гости к знакомому, учившемуся на втором курсе медицинского училища. Знакомый был решительным человеком, до глаз заросшим неровной восточной шерстью, предпочитал пуговицам «молнии» и застежки-липучки и глубоко внутри хранил убеждение, что когда-нибудь снимет смелый фильм, сочащийся млечной молодой горечью. Его родители регулярно срывались с места, чтобы подсушить бессильные тела на солнце отдаленных стран, а сын заполнял пустоту квартиры свежим поколением, рвущимся к расслаблению и размножению, двум уже из детства видимым основам взрослой жизни. Поколение практиковалось в созревании до неприятного привкуса во рту и закисших глаз. Вокруг медицинского студента роились представительницы мягкого пола, которые находились с ним на разных стадиях близости. Особо далекими, всегда многочисленными, студент охотно делился с теми, кто приходил в постыдном одиночестве.

До сих пор Витенька не бывал на таких собраниях, и свое существование ощущал ненастоящим. Однако не так давно ему, видимо, удалось доказать свою пригодность каким-то из способов, которые традиционно не приемлются теми, кому по возрасту уже ничего не нужно доказывать. Получив, наконец, небрежное виртуальное приглашение, Витенька некоторое время бегал по своему жилищу, чувствуя потребность дополнить молчаливую радость никотином и стесняясь присутствием усатой осуждающей бабушки. Его больше не ужасала тоскливая возможность превратиться из юнца в старого мальчика, так ничего и не вкусившего. Будущая жизнь распахнулась перед ним, освещенная и теплая, стильно оформленная и населенная чуть враждебными в своей непознанности женщинами, мысли Витеньки о которых были смутными и как будто запотевшими. Уже совсем близко была граница, разделявшая воображаемое и настоящее существование подростка, и Витенька торопился к ней, полностью готовый сравняться со счастливыми остальными.

Углубленного в предвкушение подростка извлек на поверхность реальности пожилой гражданин, упакованный в невесеннюю дубленку. Смаргивая возрастную влагу и глядя на Витеньку покровительственно, он попросил прикурить. В стремительной попытке удовлетворить просьбу Витенька выпотрошил согретые карманы, засеяв асфальт мелочью, обертками, чеками, стыдливыми комочками бумажных платков и неустановленными крошками. Вспыхнув ушами, подросток согнулся и неуклюже пополз по асфальту, собирая рассыпанное и вызывая в прохожих зябкое смущение выныривающей из-под куртки бледной поясницей. Поживший гражданин смялся в улыбке и пополз рядом с Витенькой. Он подавал подростку выколупнутые из льдисто-грязного покрытия монеты и дружелюбно пыхтел.

— Ишь какой, — щурясь на пылающее радостью лицо Витеньки, внезапно сказал гражданин. — Экзамен сдал?

— Нет… — опасливо промычал подросток, в памяти которого всколыхнулись детские истории о злоумышляющих дяденьках уязвимого вида.

Вернув себе ценности, Витенька протянул упакованному гражданину смоченную слякотью зажигалку, мысленно уже видя его благополучно уходящим в своем направлении. Однако неизвестный, окружив себя тюлевой пеленой первого дыма, продолжал покровительственно смотреть на Витеньку и пахнуть жжеными листьями и дубленкой. Иногда он быстрым взглядом, как спичкой, чиркал по испачканным домам, влажным деревьям и заборчикам нервной зелено-желтой окраски.

— В лотерею выиграл? — сделал он еще одну попытку нащупать основание Витенькиного довольства.

— Нет… — Витенька был научен видеть в лотереях и прочем лишь средство для оболванивания народа, однако не мог изгнать из глубин себя цепкую надежду получить много, сразу и ни за что.

— Правильно, нет, — одобрил гражданин, вновь изучив окрестности и Витеньку, который пытался отпугнуть его занятым видом, расплываясь в то же время в улыбке от предвкушения взрослого счастья. — Ты не стесняйся. Разгадаю и уйду, — он смотрел на Витеньку ласково, но не до такой степени, чтобы подросток продлил свои опасения относительно намерений неизвестного. — Может, в Америку собрался?

— Нет, — подавляемая радость вновь вскипела в подростке, и он сладко прикусил разлохмаченную зимними болячками губу. — Потом поеду.

— Или… сноуборд купил?

— Не-ет… — отрицательно удивился невзрослому слову Витенька, действительно собиравшийся вскоре приобрести модную одинокую лыжу позитивной расцветки.

Неизвестный гражданин задумался, прижав мякоть сигаретного фильтра темными зубами. Он был старым и потертым, и давно уже не чувствовал в себе обширных запасов времени, которые особенно ощутимо распирали изнутри Витеньку в этот вечер. Предположив в нем смиренную зависть старшего, уловившего отголосок себя в постороннем начинающем человеке, Витенька принял решение бескорыстно подарить гражданину неизвестно зачем нужную разгадку жизненного ребуса. Он азартно выдохнул, ожидая нового и последнего вопроса.

— Тогда может… — упакованный в дубленку стянул мохнатое переносье и еще раз с недоверием осмотрел окружающую местность, как будто ища некие ориентиры. — …к подружке идешь?

— Не-ет, — позвякивающим от восторга самостоятельности голосом ответил Витенька и, потерев покрывшиеся ментоловым потом ладони, доверчиво прояснил: — На пьянку с телками…

Поживший гражданин обдумал пояснение, глядя на несочетаемого с ним Витеньку. Витенька цвел, удерживая во рту нецензурный синоним к сказанному. Гражданин докурил, бросил с шипением погибший окурок под Витенькины ноги и удрученно кивнул:

— Ну, иди…

Запотевшие образы ровесниц и женщин еще более умудренных, смеющихся в хорошо освещенной квартире среди удачников, к которым он только начинал принадлежать, повлекли подростка вперед, прочь от необъяснимо расстроенного гражданина. Щекоча и утаскивая Витеньку подобно русалкам, они не дали ему удивиться неодобрению и отсутствию прощальных слов. Не выдержав конкуренции, образ неизвестного начал испаряться из Витенькиного сознания, оставив лишь несколько кристаллов недоумения, которые, впрочем, начали ощущаться значительно позднее.

— Самый счастливый день, значит… — бормотал упакованный в дубленку, впившись слезливым взглядом в Витенькину торжествующую спину. — Вот как, значит… В Тибете был… Троих любил… Жена — золотой характер… Подпятник изобрел… А это что… Это что… — он морщился, как будто трудноразличимая уже Витенькина спина представляла собой некий визуальный лимон. — Пош-шел на ****ки… А ведь даже и не вышло ничего тогда!.. — бросив в невольного огорчителя тихий последний аргумент, гражданин обмяк, и на лицо его легла вынужденная бесстрастность побежденного. — У-у… Халту-у-ура!..

Витенькин нежно-студенистый мозг, лишь слегка, в пределах возрастной нормы, тронутый алкоголем, даже при наличии необходимых подсказок не смог бы полностью осознать истинную суть краткой уличной ситуации. Ощутив внезапную гордость за свой ранний возраст и пока неопределимое, но, возможно, значительное будущее, Витенька расправил плечи, кубически напряг живот и пошел навстречу крепким напиткам и мягким телам, снисходительно оставляя позади меркнущую фигуру завистливого старого Виктора Петровича, упакованного в дубленку.

Баба огненная

Про село Стояново разное рассказывали. И люди здесь пропадали, как местные, так и приезжие, и помирали непонятно от чего, и видели всякое — и, что характерно, не только пьяницы сельские, но и агрономы, и заслуженные учительницы. А в советские годы кристальной ясности и понятности всего на свете, когда человека только что в космос запустили, шепотки вокруг Стоянова особенно тревожили. И ведь не стихали они, сколько мер ни предпринимали, — все равно змейками ползли во все стороны эти пересуды, причем обсуждали в том числе и вещи совершенно возмутительные. Например, будто местный скульптор, изготовивший памятник Ленину для установки перед стояновским сельсоветом к годовщине Октября, рассказывал, напившись, что сам Ленин трижды являлся ему во сне. И просил в Стояново его не везти, не отдавать тварям тамошним на растерзание. Все это звучало бы как кухонный анекдот, да только скульптор, рассказывая, трясся и чуть не плакал. Вскоре после этого Ленин отправился в Стояново, а скульптор — в психиатрическую лечебницу, что никого уже не удивило. Люди образованные, в темные бабьи глупости не верящие, давно сошлись во мнении, что в Стоянове находится некий очаг безумия, передающегося от человека к человеку неизвестным медицине способом.

А еще многие помнили историю о том, как немцы шли в Стояново, да так и не дошли.

Это было зимой. Небольшой немецкий отряд — то ли разведывательный, то ли просто от своих отбившийся — шел за непонятной иностранной надобностью в спрятавшееся за лесами, никому в общем-то не нужное село. Началась вьюга, и немцы укрылись в охотничьем домике, который возник у них на пути, точно по волшебству. В домике и припасы кое-какие нашлись, и одеяла теплые — будто ко встрече дорогих гостей подготовились.

А нашел немцев через пару дней древний дед-охотник из Стоянова — собака его все сворачивала к домику, возилась вокруг и дверь скребла. Охотник, как и все в Стоянове, знал, что в дом этот соваться нельзя ни в коем случае, там не то кикимора обжилась, не то шуликуны, не то медвежий царь. Поэтому сначала он сбегал в село, собрал самых смелых и любопытных, а потом они вместе открыли дверь со всеми предосторожностями.

Немцы валялись внутри кто на полу, кто на лавке. С синими лицами, выпученными глазами и разинутыми ртами — так широко разинутыми, что губы в уголках надорвались. Стояновские смельчаки оторопели — они и подумать не могли, что при первой встрече с врагом им этого врага так жалко станет, по причине мученической его смерти. Только один немчик выжил — молоденький, беленький, нос картошкой. Выполз из-под мертвых тел и ревет. Бабы стояновские смотрели-смотрели и тоже реветь начали. У кого сын на фронте, у кого муж, и этот вроде как убивать их пришел, нелюдь фашистская, а жалко мальчишку — сил нет. Так и не выдали они его, спрятали у кого-то, травами отпаивали, да не отпоили, умер немчик через пару дней. Спать он не мог совсем — всю ночь сидел, пальцем в углы темные тыкал и орал как резаный, по-своему.

Представили все потом как положено: героические, мол, партизаны уничтожили целую роту немцев на подходе к селу Стояново. Вот только партизан в здешних лесах отродясь не водилось.

Ничем не примечательная девочка Серафима родилась в Стоянове на самом излете войны. Отца своего она помнить не могла, хоть и вернулся он с фронта благополучно. Только без ноги, и щека одна точно сжеванная, в черной въевшейся грязи. Но соседки зря Серафиминой матери завидовали — сломался он где-то внутри. Пил, ревел, на дочку Таньку и на жену, забрюхатевшую на радостях, кидался. И шептал, косясь куда-то вниз, что в полевом госпитале к нему, когда ногу оперировали, фрица мертвого случайно пришили. И куда он ни пойдет, фриц за ним тащится, зубы скалит — губы-то ему пожгло, все лицо пожгло, только зубы остались и глаза — светлые-светлые, наглые. Ночами безногий мутузил кулаками воздух, кидался всем, что подвернется, в натопленную жилую тьму:

— Сгинь, белоглазый!

И только дед Митрий умел сына озверевшего кое-как успокоить. Говорил, что фриц-то не страшный, безобидный, в общем, фриц сопляк совсем, и не будет же он вечно за солдатом Красной армии таскаться — не выдержит, да и отвалится.

Не выдержал сам Серафимин отец. Приковылял однажды в дровяной сарай да и отрубил себе культю, к которой, как ему чудилось, мертвый немец пришит был. Повредил в ноге какой-то важный сосуд и истек кровью. Но умер радостно, улыбался с таким облегчением, точно наконец победил, и муки его кончились, и твердил:

— Ушел, ушел белоглазый…

А на следующий день после смерти отца Серафима на свет пожаловала, раньше срока. Мать ее в бане родила — как прихватило, так и ушла туда тихонько, подальше от покойника и хлопот вокруг него. И не позвала с собой никого, как положено, чтобы банница ребенка не подменила.

Нехорошо все это было. Приходили стояновские бабки-шептуньи посмотреть на девочку, беспокоились — мало ли кто мог через отцовскую кровь да без пригляда явиться. И так обезлюдело Стояново, плохо жило, голодно и совсем беззащитным стало перед теми, кто вокруг обитал. Бабки говорили, что и в лесу, и в реке, и в поле, и в домах даже — везде кто-то живет, и никак с этими жителями не сладить, только соседствовать можно, и то по правилам определенным, и не человек эти правила назначает. Не были странные соседи ни добрыми, ни злыми, потому что сердца не имели, души человечьей. От таких всего можно ждать.

И в глаза младенцу заглядывали — искали, есть ли «мясо» в уголках, и пальчик кололи, а дед Митрий лично топором замахивался, будто ударит вот-вот — этого подменыши больше всего боялись, превращались сразу обратно кто в полено, кто в веник. Девочка исправно, звонко вопила, мать рыдала и просилась покормить ребеночка, даже молчаливая обычно Танька присоединилась к общему реву. Никаких плохих знаков не обнаружили. Окрестили девочку Серафимой, чтобы чистая сила вместе с ней на имя откликалась, и успокоились.

Между селом и рекой было в те годы большое поле. Засевали его рожью, и поле спасало Стояново в голодные времена. И в засуху, и в войну, когда пахали кое-как оставшиеся в селе бабы с детьми, и в злые високосные годы, когда то заморозками било, то градом, поле все равно приносило урожай. Поговаривали, конечно, что есть на то своя причина, и лучше простому человеку ее не знать. У поля даже свой зарок был — не показываться там в полдень. Успели не успели до полудня работу закончить — уходите, не оглядывайтесь, потом вернетесь, когда солнце чуть спадет. А детям на поле соваться и вовсе было запрещено. Их пугали старинной, но безотказной историей про Назарку с Макаркой, которые в полдень пошли в рожь играть и сгинули, ни косточки от них не нашли, а только праха горстку, дунули — рассыпалась.

Вот только Серафима, которой к тому времени десять лет исполнилось, была боевая и в сказки не верила. И завела себе во ржи тайное гнездо, куда при первой возможности сбегала — от матери с Танькой, от бесчисленных дел, которые для Серафимы в любое время находились, от деда, который уже два года как помирал в углу за занавеской, ругался и пах плохо. Тут у Серафимы хранились под камушком сокровища: ленточки, обертки, курий бог и самое ценное — Танькино битое зеркальце в красивой оправе. Танька его случайно грохнула, а мать велела унести подальше и закопать. Серафима унести-то унесла, но закапывать не стала — как же такую прекрасную вещь и в землю. Ведь и посмотреться можно в зеркальце, хоть и треснутое, и «зайчики» попускать, и погадать на Крещение, как взрослые.

Гнездо у Серафимы было на дальнем краю поля, поближе к речной прохладе. На реку Серафима и уходила в полдень, когда солнце начинало особенно сильно печь голову. Совсем уж нарушать зарок, про который все Стояново знало, было боязно. И все-таки пекло Серафиму вместе с солнцем любопытство — что же такое творится на полуденном поле, почему даже суровая Танька, которая ни в Бога, ни в черта не верит, да что там Танька — даже председатель там показываться не смеет?

И вот однажды осталась Серафима на поле в полдень — то ли из-за этих мыслей, то ли просто заигралась. А вернее всего — за солнцем не уследила, облака мешали. Что пора убегать, она поняла поздно — когда порыв странного горячего ветра, неизвестно откуда взявшегося, пронесся по полю, пригибая колосья к земле. А вокруг ветра не было, на чутких ивах у реки не дрогнула ни единая веточка.

Серафима вскочила, чтобы юркнуть поскорее в ивняк, и тут же спряталась в свое гнездо обратно, пригнулась вместе с рожью. Потому что успела увидеть парящую над полем высоченную фигуру в чем-то нестерпимо белом, ярком, раздувающемся книзу колоколом. И из белого в тех местах, где у человека руки-ноги находятся, вырывались лучи слепящего света. А самый яркий луч бледного огня бил оттуда, где должно было быть лицо. Фигура плыла над волнующейся рожью и вертела по сторонам головой, точно прожектором. Как-то Серафима фильм в клубе про войну видела — вот точно такими прожекторами там шарили по небу, выискивая фашистские самолеты.

От фигуры шел сухой жар, и его раскаленные волны чувствовались на расстоянии. Страшно было, конечно, очень — но и любопытно до ужаса. Ведь все-таки белый день стоял вокруг. Ночью от такого огненного чучела Серафима сломя голову бы бежала, а сейчас любопытство так и грызло ее изнутри, подзуживало хоть разглядеть сначала получше, что же это летает над полем, а потом уже убегать. И Серафима, прижавшись к земле и мелко дрожа, нацелила на непонятное чучело свое битое зеркальце.

В зеркальце она увидела, как плывет в воздухе горящая ровным белым огнем фигура высотой с целое дерево, вертя головой, поводя руками, — и от каждого ее движения прокатывается по ржи волна горячего ветра. Даже отраженный свет из зеркальца был таким ярким и жгучим, что Серафима жмурилась, слезы щекотали в носу. А потом…

Луч, бивший, как из прожектора, из-под белого куколя у фигуры на голове, попал в не вовремя поднятое Серафимой зеркальце и вернулся прямо огненному чучелу в лицо. И Серафима это лицо в отражении явственно увидела: безносое, белоглазое, с трещиной рта от уха до уха — это если представить, что уши под куколем все-таки есть. Лицо было бабье, точно у оставленной надолго под палящим солнцем, иссохшей покойницы. И, видно, ослепил белую бабу собственный отраженный свет, обжег: она издала пронзительный крик и закрылась рукой. Удушающий жар разлился над полем, Серафима упала ниц, вжалась лицом в землю. Воздух стал нестерпимо горячим, слышно было, как что-то уже начинает потрескивать. И все звенел в ушах долгий обиженный крик, не людской совсем, птичий. Серафима чуяла запах паленого волоса и в ужасе думала, что это она, сама она горит… Потом как будто полегче стало, прохладнее. Серафима подняла наконец голову, жадно глотая воздух, — никого ни в поле, ни в небе над ним не было, только рожь все еще волновалась.

Домой Серафима прибежала вся в волдырях от ожогов, с закрутившимися в мелкие колечки опаленными волосами. Дед, как увидел, чуть с кровати не свалился. А Серафима, рыдая и воя от того, что соленые слезы еще больнее делают, рассказала, что над полем баба огненная летает и ее чуть живьем не спалила. А дед, вместо того чтобы пожалеть, разорался, запустил в Серафиму стаканом и начал крыть такими словами, что внучка забилась в дальний угол и голосила там от боли и обиды.

Потом вернулась наконец мать, но, прежде чем Серафима успела кинуться к ней за спасением, дед прорычал:

— Дура твоя Полудницу обидела! Беги задабривай!

Мать растерянно застыла на пороге. Она, как и все в Стоянове, всю жизнь прожила, и веря в потусторонних соседей, и не веря, и больше всего на свете боялась, что когда-нибудь придется эту грань пересечь — хоть в какую сторону. Но дед буйствовал, Серафима — настоящими, неоспоримыми ожогами покрытая — с плачем все подтверждала, и мать засуетилась, собирая в узелок то, что перечислял дед: кусок хлеба, яйца, соль четверговую…

Мать убежала с дарами в поле, пришла сестра Танька, выслушала всех и наорала уже на деда: что он суевериями своими людей изводит, а суеверия, между прочим, давно запрещены со всех сторон, хоть в партии, хоть в церкви. Серафиму Танька успокоила, ледяной водой облила, смазала яичными желтками. Ожоги у нее оказались несильные, только вот брови совсем спалило. Это ребята, хулиганы, подшутили над глупой девочкой, в простыню замотались, зеркальцами подсвечивали, а под конец еще и головешками закидали, говорила Танька, и Серафима, хоть и помнила прекрасно, как оно на самом деле было, а все-таки успокаивалась. Вон в прошлом году шпана здешняя соседку чуть не извела. К пугалу у нее за домом целую систему веревок протянули и начали представления устраивать — вроде как оживает пугало по ночам. И огоньки пускали какие-то, бабку едва удар не хватил, зато потом она шутников ухватом по всему селу гоняла. А дед, слушая Таньку, бушевал за занавеской, говорил, что и правильно, нечего пугала ставить и прочих истуканов, в них залезают всякие, у кого своего тела нет. Они такого натворить могут, что это бабке еще повезло — подумаешь, веревками напугали. Сказано же, кумира не сотвори, а кумир — он и есть истукан. Вон Ленина возле сельсовета поставили, хоть и говорили им сколько раз, что нельзя так, что поселится кто-нибудь в этом Ильиче, белом, с раздутой башкой — чистом утопленнике. И нет с тех пор жизни человеческой в Стоянове, потому что это разве жизнь? А Ленин ходит по ночам, белый, страшный, у деда бессонница, и он его пару раз из окна видел и слышал своими ушами, как вздрагивает земля под ногами у истукана: бум, бум.

Танька поднесла деду выпить для успокоения, и он затих. А Серафиму уложила на лавку, на живот — спина в волдырях была. Серафима слушала взрослую, умную Таньку и начинала верить, что не было никакой бабы огненной, а были обыкновенные стояновские дураки, вставшие один другому на плечи, накинувшие сверху простыню и швырнувшие в Серафиму пылающей головней. А все остальное она сама выдумала, с перепугу.

Утром проверили приношение, которое мать оставила во ржи, — нетронутое оказалось, только сам узелок чуть-чуть мышами погрызен. То ли и не было никакой обиженной Полудницы, хлебов хранительницы, то ли побрезговала она дарами. Дед велел Серафиме и остальным молчать, никому не рассказывать о том, что случилось, — а то все сразу поймут, кто урожай загубил. В том, что поле в этом году не родит, дед не сомневался: оно раньше зерно приносило, по его мнению, только из-за облюбовавшей эти места Полудницы, особой твари, которая и за погодой, и за рожью следила. Серафиме к полю даже близко подходить запретили, да она теперь и сама бы туда ни за какие коврижки не сунулась. Была б ее воля, вообще никуда бы не выходила — безбровая, в волдырях вся, чучело. Но заживали ожоги быстро.

— Как на собаке, — говорил дед, глядя на прежнюю свою любимицу так, будто хотел ударить.

Жили вроде и жили потихоньку, как все. Только сны Серафиме снились плохие, страшные: приходила баба огненная, склонялась над ней, дыша сухим жаром. И Серафима видела, как из глаз ее, затянутых раскаленными бельмами, текут горячие слезы, свечным нагаром застывают на щеках. Обидела, обидела Серафима особую тварь, Полудницу, ослепила ее же светом, и обида эта была тяжела, как жар полуденный. Серафима металась во сне, кричала, просыпалась вся мокрая. А Танька, не разлепляя век, ворковала, успокаивала, и так у нее получалось, что это Серафиму обидели, напугали девчонку, и ух задаст Танька этим шутникам, только выяснит, кто это, — и задаст, и в милицию заявление напишет даже.

А потом сгорела банька. Ну то есть как сгорела — утром на том месте, где она стояла, только угли и пепел обнаружились. Ни огня никто не заметил, ни дыма, ни запаха гари. Соседи тоже утверждали, что ничего не видели. Поэтому на них и подумали — с ними давняя тяжба была, как раз из-за пустыря, на котором банька стояла. Значит, либо соседи, либо молния — ночью гроза ворчала, хоть так и не пролилась. Дед опять на Серафиму напустился, а Танька ее молча в лес увела, черники набрать. Малину и прочую красную ягоду в стояновском лесу собирать нельзя было, зарок такой дали лесному хозяину, а еще малина с земляникой в здешних местах ядовитые вещества из почвы тянули — это для особо ученых.

Потом пострашнее случилось. Ранним утром прибежала зареванная мать и крикнула:

— Ночка истлела!

Сначала не поняли, о чем речь, подумали даже, что все, спятила. А мать, причитая, утянула Серафиму и Таньку за собой — показывать.

В хлеву на соломе вместо коровы Ночки лежала груда пепла. Груда пепла, точнехонько воспроизводящая коровьи очертания. И бочкообразное тело с выпирающим крестцом, и завернутая набок морда, и даже хвост — все это было словно изваяно из серого пепла. Изумленная Танька, которая все знала, все загадки щелкала как орешки, опустилась на колени, ткнула корову пальцем в бок — и целый кусок отвалился, рассыпался невесомым прахом. Не сгорела Ночка — да и с чего ей было сгореть: хлев стоял целый, даже солома на полу не потемнела, — а именно истлела, как сырое полено в печи, сохраняющее форму, пока жар ест его изнутри.

Мать рыдала, а Серафима думала вовсе не о том, что пропала ласковая кормилица Ночка. Это ведь Полудница раскаленным своим дыханием обратила корову в пепел — тут другого объяснения даже Танька не придумает. И баньку она тогда спалила. Ходит кругами, все ближе подбирается, отомстить хочет. И никак не закрыться, не спастись от ее бледного пламени.

— В поле иди прощения просить, — сказал Серафиме дед. — Пока все за глупость твою не сгинули.

Это поле Серафиме во всех ее кошмарах снилось. И как она его вспомнила хорошенько, вспомнила, как колышутся от горячего ветра колосья и плывет над ними белая фигура с дерево ростом, — закатилась в такой истерике, что еле водой отлили.

Еще несколько дней прошло. В доме тихо было, мрачно, будто покойник лежал. Серафима боялась всего: деда, шума за окнами, берез, в каждой из которых ей чудилась белая баба, столбов пыли, которые закручивал над дорогой ветер. А погода стояла, как назло, жаркая, свинцовая, так и клонило в сон. Но спать Серафима не могла — во сне ждало нечеловечье лицо, плачущее огненными слезами. Только когда совсем невмоготу становилось, сваливалась на пару часов — так сил на то, чтобы видеть сны, не оставалось, или она просто ничего не запоминала.

Несколько раз Серафима выходила за околицу, спускалась на тропинку, которая вела к ржаному полю, пыталась идти по ней, пересиливая себя, уставившись в землю. Но страх давил, подкатывал к горлу, становилось нечем дышать — и Серафима, обо всем забыв, разворачивалась и мчалась обратно к селу.

А дед правду говорил, что все от ее глупости сгинуть могут. Неделя прошла в молчаливом ужасе — и заболела Танька. Проснулась утром горячая, взмокшая, сначала жаловалась, что все тело ломит, голова трещит, а потом и отвечать почти перестала. Серафима меняла у Таньки на лбу мокрые полотенца, за пару минут набиравшие столько жара, будто их в ведро с кипятком окунали. Танька дышала часто и хрипло, глаза у нее запали под тоненькими потемневшими веками, губы обметало. И без обличающего дедова рычания из-за занавески Серафима знала, что с Танькой творится: жжет ее изнутри белый огонь за сестрину глупость. Несколько раз Серафима порывалась бежать на поле, вину свою дурацкую замаливать, но Танька, державшая ее сухими горячими пальцами за руку, точно чуяла каждый раз. И цедила, дрожа ресницами:

— Не смей… Басни дедовы… А я комсомолка! Не смей…

— Думаешь, Ленин тебя спасет? — кричал из своего тряпичного гнезда дед. — А Ленин твой по улице ходит по ночам, белый, и дырки вместо глаз!

Серафима зажимала уши, чтобы не тек в них горячечный бред сразу с двух сторон. Больные, оба больные, и дух от них тяжелый идет. А куда бежать, что делать — Серафима не знала. Мать пошла за Любанькой, бабкой-шептуньей, на все Стояново известной тем, что лечила и вообще делала всякое. Так и говорили — «всякое», не уточняли. Врачей никаких в Стоянове не водилось, а Танька, приходя в себя, твердила: воды вчера ледяной выпила, простыла, отлежусь, не надо ваших бабок-шарлатанок, толку не будет, а денег небось попросит.

Время ползло и ползло, мать не возвращалась, дед храпел за занавеской грозно и сердито. Серафима тоже клевала носом под жужжание одинокой мухи на окне. И вдруг сжались Танькины пальцы, державшие ее за запястье. Серафима встрепенулась, посмотрела на сестру. И Танька тоже на нее смотрела. Глаза у нее были слепые, белые, раскаленные, а под кожей, под сетью сосудов тлел тот самый бледный огонь, переливался, как бездымный жар на углях. Только теперь Серафима почувствовала, как прожигают кожу у нее на руке Танькины пальцы, но сестра держала крепко, попробуй скинь этот раскаленный браслет.

Танька приоткрыла рот и издала такой звук, будто у нее железо в груди скрежетало.

— Деда! — вскрикнула Серафима.

А скрежет начал складываться в слова. Голос был не Танькин, да и вообще не может, не должно у человека быть такого голоса.

— Не вижу… Не вижу… — повторяло то, что засело у Таньки в груди. — Твоими… смотреть… хочу…

Вопя так, будто это она сама белым пламенем полыхала, Серафима вырвалась, вскочила и бросилась во двор. А потом побежала, падая, обдирая локти с коленками и снова поднимаясь, на поле.

После многодневного душного зноя на Стояново наконец-то ползла гроза. Со всех сторон набухали черные тучи, посверкивали молчаливые пока молнии, точно глаза Полудницы, ветер трепал ивы у реки. Серафима, не видя ничего за рассыпавшимися волосами, пробралась в рожь, упала на разбитые колени, закрыла руками голову и принялась, глотая слезы, бормотать:

— Полудница, прости меня, если ты вправду есть, я случайно, честное пионерское, только Таньку не трожь. Полудница, особая тварь, прости меня, что угодно отдам, прости, прости…

Белая вспышка полыхнула совсем рядом, будто молния в поле ударила, и раздался такой грохот, что у Серафимы все косточки в теле задрожали, в голове поплыло, и она ухнула куда-то в грозовую тьму…

Когда Серафима очнулась, дождь уже лил вовсю, прибивая ее к земле вместе с рожью. А в гудящей голове все еще перекатывался громовой голос бабы огненной:

— Твоими смотреть хочу!

Никто не видел, как Серафима под ливнем с поля вернулась и пошла в дровяной сарай, в тот самый, где ее отец от фрица пришитого себя избавил. Там сундук в углу стоял, старый, на дрова предназначенный. В этом сундуке Серафима много раз от Танькиного и материного гнева пряталась, а потому знала, что валяются там старые бабкины иглы для вязания. Серафима открыла сундук, вытащила большую костяную иглу, смотрела на нее долго, пока ужас в груди не сменился отчаянной решительностью: пусть себе берет, не хочу смотреть, как истлевает все вокруг, не хочу сама белым пламенем гореть!.. Боевая была Серафима, это правда.

Большая старуха с красивым цыганистым лицом суетилась в избе — Любанька-шептунья. Она пыталась влить травяной отвар в рот сидевшей на подушках Таньке, а та плевалась — бледная, вся в багровых пятнах, словно от ожогов, с запухшим до слепой щели глазом, но живая. Живая Танька. Мать плакала, целовала Таньку, а суровая Танька еще пуще плевалась. Требовала, чтобы шли Серафиму искать, как сквозь землю девчонка провалилась, а темнеет уже.

Тут стукнула дверь. Серафима на пороге возникла — мокрая, дрожащая, безмолвная, с напряженно вытянутыми вперед руками.

— Симушка, слава Богу! — крикнула ей мать, не оборачиваясь и не видя ни этих шарящих во тьме рук, ни крови, застывающей у Серафимы на щеках, как свечной нагар. — Вылечила баба Люба Таню!

Любанька-шептунья подняла голову — и замерла, глядя на Серафиму.

— Ой, не вылечила… — горестно качнула она головой.

Бросила кружку с отваром Таньке прямо на одеяло, кинулась к девчонке и успела-таки поймать оседающую на пол Серафиму, легонькую и костлявую, как птичка.

Тяжелые выборы

Рассказы

Атлантида

Лена была в каменном веке. Полудикие, низколобые люди в юбках из звериных шкур — сплошь почему-то леопардовых — ничего еще не изобрели. Ни колес, ни домов, ни одеял, ни даже кроватей. Они спали в маленьких двухкомнатных пещерах прямо на полу, а снаружи шумели древовидные плауны и трубили мамонты.

Лежать было твердо и неудобно, пол холодил живот и левую щеку, которой Лена прижималась к рассохшимся паркетинам. Наконец она решила, что вытерпела достаточно, и переместилась во времени, вскарабкавшись с по-прежнему закрытыми глазами на кровать. Наступил бронзовый век. Люди изобрели всякие орудия, добыли огонь и матрацы. Лена с наслаждением вытянулась на мягком. Одеяла и подушки все еще не существовали, и их пришлось скинуть ногой на пол.

Юра тоже с удовольствием вытянулся бы на мягком, но мама заставила его парить ноги. Они здорово замерзли, пока Юра катался с горки, и руки в мокрых варежках тоже заледенели, и за шиворот набился снег, и порвался на заду настоящий американский пуховик, присланный из штата Огайо двоюродной тетей: ее сыновьям этот пуховик был мал. Рваные, сочащиеся белыми перьями раны мама заметить еще не успела, потому что он старательно, как дрессированная избушка, поворачивался к ней передом. Варежки Юра высушил на батарее в подъезде и там же согрел руки, корчась от боли в оттаивающих пальцах, а вот ноги мама пощупала сразу и сразу поняла, что они ледяные.

Сморщенные пальцы вынырнули из воды двумя грядами розовых скал. Теперь они стали последними уцелевшими фрагментами великого материка Атлантида, обреченного на гибель в тазу-океане. Юра качнул таз, упершись в дно пятками, и океан взволновался. Последние из атлантов стояли на розовых скалах и спокойно ждали гибели. Они знали, что были слишком дерзновенны в своих попытках вырвать у мироздания все его тайны и этим навлекли на себя страшную кару. Розовые скалы медленно погружались в океан, а гордые атланты грозили жестоким небесам мечами из своего волшебного металла арахнида… нет, орихалка, о котором было написано в одной книжке про древние мифы.

И терпеливая Лена, добравшаяся наконец до времен, когда облачившееся в белые тоги человечество изобрело уже все для приятного сна: и подушки, и одеяла — и даже научилось переворачивать первые прохладной стороной кверху и подтыкать вторые, вдруг почувствовала на лице соленые брызги и увидела вдали окрашенные закатным солнцем высокие и тонкие скалы, похожие на пальцы. А на фоне скал, у кромки воды, маячила чья-то узкоплечая фигурка.

Юра тоже, оторвавшись от созерцания атлантовой гибели, заметил странное — стоявшую прямо на берегу океана белоснежную пышную кровать под балдахином с горой подушек и рыхлым одеялом, под которым кто-то уютно свернулся. С трудом, будто под водой, шевеля ногами, Юра побрел к ней, но видение задрожало и растаяло призрачным маревом. Лена уснула. И Юра уснул вслед за ней, балансируя на самом краю табуретки над волнующимся океаном-тазом.

Прошло много лет, Юра с Леной выросли и поженились. Не потому, конечно, что помнили эту встречу, а потому, что жили в одном дворе. Лена, истомленная несложным бытом, мечтает раскрыть свою внутреннюю женскую сущность и ходит на йогу. Юра любит пиво с фисташками и рассказывать про то, как чинит машину. По вечерам они сидят дома спиной друг к другу, каждый в своем компьютере, и кропотливо строят для соцсетей демонстрационную модель удавшейся жизни — тоже каждый свою.

У них есть сын Сережка, щекастый и громкий. Заговорил он очень поздно, и часть родни до сих пор убеждена, что Сережка еще и дефективный. Обычно он засыпает сразу, но, когда эта счастливая детская суперспособность ему изменяет, Сережка становится Вселенной. Ученый дедушка рассказал ему, что сначала было ничего, а потом оно взорвалось, превратилось во Вселенную и с тех пор расширяется без конца и предела. Сережка закрывает глаза и старается представить себе ничего, а когда это ему наконец почти удается и в безмолвии повисает последний вопрос: какого же цвета ничего, взрыв ударяет ему в коленки и он начинает расширяться. Мимо летят звезды, черные дыры и галактики, дух захватывает, Сережке щекотно и чуточку страшно: ведь он никогда не остановится. Наконец он не выдерживает и открывает глаза, моментально сжимаясь сначала до размеров комнаты, а потом — собственного тела. Отблески галактик бегут по потолку полосами света. Сережка переворачивает подушку прохладной стороной кверху и тут же засыпает.

Myötähäpeä

Маленький Яша больше всего на свете боялся умереть. Но не из-за трепета души перед ожидающими или, что ужаснее, не ожидающими ее там, за порогом, невыразимыми безднами. И не из-за бессловесной паники тела, привыкшего к жизни — начинающий Яшин организм еще не успел эту жизнь толком распробовать. При мысли о смерти перед глазами всплывала навсегда подернутая рябью жара картина: немногословный, приличный папа, склонившись над хрипящим в тисках двусторонней пневмонии Яшей, рыдает, тряся аккуратной бородкой и громко втягивая носом прозрачные сопли, которые все равно текут и повисают на усах. И от мучительного стыда за папу Яша задыхается, багровеет и жмурится.

Он выздоровел и продолжил успешно расти, но при мысли о смерти, иногда посещавшей его, как любого ребенка, в тишине уснувшей квартиры, Яша неизменно вспоминал сопливый позор взрослого, вечно правого папы и впивался зубами в подушку. Даже невинное утешение всех отруганных и лишенных телевизора — том-сойеровские мечты о героической гибели, после которой все всё поймут и запоздало раскаются, — было для Яши под запретом. Он заранее стыдился того, что папа не сдержится и все испортит, а маме придется уводить его в спальню под укоризненный шелест остальных, как это бывало на семейных праздниках, когда папа позволял себе лишнюю рюмку и начинал вдруг, тихо икая, заваливаться набок. Пусть я буду жить до ста лет, молился Яша черноте за окном, и пусть мама будет жить до ста лет, чтобы никто-никто не узнал, что папа умеет реветь хуже Аньки-коровы из третьего подъезда.

Прошло много лет, Яша стал Яковом Борисовичем, поднялся до заместителя начальника строительной фирмы и начал лысеть. Папа усох и стал еще немногословнее, точно телесные соки питали и его вербальные способности тоже. Но Яков Борисович чувствовал, что папа, за неимением иных поводов для гордости, отнятых временем, гордится им, и его должностью, и его домовитой женой Анастасией, и неосмысленным пока внуком. Яков Борисович так привык жить, что мысли о смерти совсем перестали его посещать, вытесненные мыслями о планах, отчетах, техобслуживании автомобиля и финансовом благополучии.

И вдруг все посыпалось. На фирму обрушилась налоговая, начальник, которого так добросовестно замещал Яков Борисович, утек не то на Кипр, не то на Крит со всеми оставшимися капиталами, вышли сроки по кредитам, которые Яков Борисович привык брать уверенно, как крестоносец прекрасных сарацинок, приставы начали обрывать телефоны, подключились и выбиватели долгов пострашнее, оставлявшие в подъезде очерняющие Якова Борисовича надписи и несколько раз ловившие его вечером во дворе «поговорить». В довершение всех бед жена Анастасия, еще вчера теплая и нежная, вдруг деловито объявила, что полюбила другого человека — пусть он только не думает, что это как-то связано с кредитами и бедственным финансовым положением, хотя тот полюбленный ею человек, разумеется, надежный и обеспеченный, — и она подает на развод. Сын, конечно, останется с ней, а мужское воспитание и достойный пример получит от отчима. И Яков Борисович должен ее, относительно молодую и привыкшую к определенному уровню жизни женщину, понять.

Яков Борисович не понял, но скандалить не стал. Рано утром он сел в свою давно требующую ремонта машину и отправился куда глаза глядят, заехав в итоге в тот самый район, где провел кажущееся беззаботным на временном расстоянии детство. Маленький кирпичный дом, где по-прежнему обитали смиренно стареющие папа и мама, теперь был окружен одинаковыми высотными цитаделями. Яков Борисович проник в одну из них вслед за семьей жильцов, доехал до последнего этажа и распахнул окно на лестничной клетке. Оно было расположено высоко, и Якову Борисовичу пришлось встать на батарею, чтобы закинуть ногу на подоконник. Город плюнул ему в лицо дымным морозом.

И тут Яков Борисович вспомнил недавно увиденное в интернете слово. Myötähäpeä. Слово было финское, и он понятия не имел, как оно произносится, но помнил, что обозначает оно стыд за другого человека. И сразу всплыли в памяти трясущаяся бородка, сопли на усах и отвратительно звучащие рыдания взрослого мужчины. Он представил себе скромную церемонию похорон, ее участников, пунцовых от финского стыда, маму, уводящую старенького отца, утирающего нос рукавом строгого черного пиджака, и склизкие потеки на этом рукаве.

Яков Борисович слез с батареи и закрыл окно. Хлопнула дверь, на лестницу вышла поддатая женщина и попросила у него сигарету.

— У меня только крепкие, — сказал Яков Борисович.

— Ай молодец, сразу видно — мужик! — игриво пробасила женщина и щелкнула зажигалкой.

Тот, чье имя нельзя

Жительница Москвы НН, трижды за утро поскользнувшись в собственном дворе, по пути из травмпункта купила баллончик с краской и вывела на обледеневшем снегу «Навальный». Через несколько часов тротуары во дворе были вычищены до блеска, а местами даже до земли.

Дворник ХХ, попавший бригадиру под горячую руку, вычислил, какой из припаркованных во дворе автомобилей принадлежит жительнице Москвы НН, и написал «Навальный» на нем. К полудню от автомобиля остались только проталины на остатках снега.

Гражданин ММ, настоящий владелец автомобиля, ошибочно принятого дворником за вражеский, опоздал на важную встречу и в ярости нацарапал «Навальный» на заборе стройки, из-за которой опять не выспался: второй год с грохотом и преимущественно по ночам там возводилось неизвестно что. Стройка пропала в мгновение ока.

Сын гражданина ММ, устав ждать, когда же отец наконец заберет его на машине из школы, при активном содействии одноклассников написал «Навальный» на фасаде родного учебного заведения. Школа рассеялась как дым, оставив в воздухе легкое меловое облачко.

Потерявшая работу классная руководительница сына гражданина ММ изловила болонку своей соседки, пенсионерки КК, которая (болонка, а не пенсионерка) ежеутренне изводила ее визгливым лаем, и, не обращая внимания на покусы, маркером вывела на шерсти животного «Навальный» и по привычке расписалась. Болонка завертелась на месте и с воем исчезла.

Осиротевшая пенсионерка КК, бывшая работница типографии, подошла к делу ответственно и изготовила трафарет с фатальной фамилией. Как только жилец квартиры сверху, трижды судимый безработный ГГ, допил бутылку и включил любимый альбом «Шансон года», пенсионерка позвонила в его дверь, через трафарет быстро нанесла надпись на лоб ГГ и скрылась. Вслед ей неслись хрипы и затихающая нецензурная брань.

Поняв, что запланированное на сегодня распитие спиртных напитков не состоится, постоянные собутыльники безработного ГГ устроили в подъезде дебош и были доставлены в отделение полиции, где оставили соответствующую надпись на стене.

Город обезумел. Пандемия быстро распространилась за его пределы. Растворялись в небытии государственные учреждения, телевышки, линии электропередач, дома, телефонные станции и отделения «Почты России». Люди пропадали целыми семьями и рабочими коллективами.

Ночью вновь выпал снег, и к утру только он и остался. На снегу километровыми, отчетливо различимыми из космоса буквами было написано «Навальный».

Тяжелые выборы

В день выборов, около 10:00 по московскому времени, Смирнов-младший распахнул окно и, сплюнув на асфальт только что выбитый зуб, крикнул, что бессменный президент должен уйти, а затем несколько раз проскандировал фамилию не допущенного до выборов оппозиционного кандидата. Смирнов-старший в это время елозил по полу, дергая Смирнова-младшего за штанину и шипя: «Сука, сука, сука».

Супруга Смирнова-старшего и мать, соответственно, младшего, воспользовавшись моментом, попыталась ускользнуть на избирательный участок. Она уже сунула ногу в сапог, когда на нее беззвучно прыгнула вооружившаяся зонтом бабушка. Телепередачи и деменция давно убедили бабушку, что избирательные участки придуманы американцами специально для того, чтобы заманивать туда нормальных людей, а возвращать генномодифицированных.

Этажом ниже дралась интеллигентная семья Кацнельсон. Уже облетевшая подъезд новость о том, что на участке продают гречку по двадцать рублей, лишила ряд членов семьи покоя и решимости на выборы не ходить. Впрочем, за дверью их все равно караулила с боевым дуршлагом соседка, все свободное время спасавшая Россию от влияния Кацнельсонов в «Одноклассниках».

К часу дня Смирновы, временно объединив усилия, заперли невменяемую бабушку в стенном шкафу. Хрупкое перемирие нарушил самый младший представитель семейства, анархист Васечка, вышедший на кухню попить и внезапно объявивший, что выборы — это прошмандация. Смирнов-старший принялся гоняться за Васечкой с ремнем, угрожая навсегда отучить юного анархиста от использования незнакомых слов в политических целях. В процессе был разбит телевизор, а из случайно открывшегося шкафа с новыми силами вывалилась бабушка.

Этажом выше девяностолетний Анатолий Евгеньевич насмерть рассорился по телефону со своим другом детства Евгением Анатольевичем, который проживал в израильском доме для престарелых и всей душой был за бессменного президента, в то время как Анатолий Евгеньевич проголосовал за председателя совхоза, потому что это словосочетание напоминало ему о молодости. Кошка Анатолия Евгеньевича долго и с недоумением слушала тихий шамкающий мат.

У подъезда горько плакала студентка Юленька. Молодой муж только что ушел от нее в коммунисты.

Председательница ТСЖ, проведя семейный экзит-полл, вышла на лестничную клетку и публично отреклась от сына, внучки и волнистого попугайчика.

Одинокий алкоголик Семеныч объявил от безысходности бойкот самому себе.

Смеркалось. Привычно дрались Смирновы. На вечернюю прогулку выползли собачники, поглядывая друг на друга как на потенциальных политических врагов. Владелец добермана, не выдержав, подскочил к владельцу китайской хохлатой собачки и молча дал ему в глаз. Остальные отнеслись к этому с пониманием.

Наступил вечер, закрылись избирательные участки. В штабах разливали шампанское, а кукольные телеведущие громко тараторили что-то на фоне графиков. Но никому не было до этого дела. Томительная, звенящая тишина воцарилась в стране. Никто не гулял по улицам и не целовался под фонарем, не смеялся заливистым смехом и не подбрасывал в воздух детишек. И даже Смирновы, морщась и отдуваясь, ужинали молча и безо всякого аппетита.

Потому что, как обустроить эту самую тяжело молчащую страну, знали все. Но никто не знал, как же теперь помириться.

«Октябрь» 2018, № 7

Content

Бобылёва Дарья Леонидовна Сборник произведений

Люди из коробочки

Господин N и Вселенная

Мыслительница М и неопределенность

Проснувшийся К и будущее

Девица Т и иллюзорность

Редактор Х и знамения

Множественность миров

Автор А и множественность миров

Кроткая О и совершенство

Забытый человек

Супруги Сивоконь

Большая энциклопедия маленьких человечков

Вася и внимание человечества

Клавкина судьба

Дивный эликсир

Мужики

Снимок

Ёж

Петр и гром и молнии

Задумчивость

Из дневника нежной матери

Рассказы

Тараканий человек

Пикет

Исчезновение москвоведа

Плохие соседи

Легенда об изрядном Кузюме и идрической силе

Исчезающий город

Секта

Везомая кошка

Счастливый Витенька

Баба огненная

Тяжелые выборы

Атлантида

Myötähäpeä

Тот, чье имя нельзя

Тяжелые выборы