Безславинск

Михаил Болле

«Знаю, подло завелось теперь на земле нашей… свой своего продает… милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость… магната, который желтым чеботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства»

Николай Васильевич Гоголь

«Тарас Бульба» 1835 г.

Дизайнер обложки Павел Валерьевич Щербаков

© Михаил Болле, 2021

© Павел Валерьевич Щербаков, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-4474-5553-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В антифашистском романе «Безславинск» все события, места действия и персонажи вымышленные, а любые совпадения с реальностью случайны.

Пролог

Залитая солнечным светом Трафальгарская площадь, тяжелый, пропитанный гарью воздух, автомобильные гудки, пробка из ярко-красных двухэтажных автобусов, крики продавцов, зазывал и туристов, лязг, дуденье, звон и громыханье уличных музыкантов, шум фонтанов и кишащие люди, люди, люди напоминают разворошенный муравейник. Здесь сходятся три вестминстерские улицы, образуя большое кольцо — главную транспортную развязку Лондона. На одной из этих улиц, неподалеку от площади в небольшом старом здании располагалась частная клиника.

Неуютный гинекологический кабинет был ослепительно ярок: солнечные лучи колкими стрелами заполняли всё малогабаритное помещение, отражаясь от белых, закруглённых к высокому потолку стен и черного кафельного пола, ударяли в девятигранное зеркало и через окно устремлялись обратно на железобетонную улицу.

Аскетический интерьер с металлической медицинской мебелью напоминал камеру пыток, где изощренный садист-медик мучает свою жертву цинично, со знанием дела, не давая жуткой боли покинуть страдающее тело ни на минуту.

В углу разместился инструментально-процедурный медицинский столик на подвижных опорах. Такой же столик стоял и у гинекологического кресла, в изголовье которого на полке из нержавеющей стали притулился аппарат для прерывания беременности, напоминавший забавную миниатюрную субмарину 60-х годов прошлого века. Под зеркалом, висевшим рядом с дешевой напольной ширмой из пластика, стояла третья тумба, являвшаяся камерой для хранения стерильных изделий.

На гинекологическом кресле с электроприводом — удивительной конструкции, способной удовлетворить самые взыскательные требования вышеупомянутого садиста и обеспечить ему комфортное выполнение самой изысканной пытки с проникновением через влагалище, — лежала щуплая девушка. Она была обнажена снизу по пояс, и, несмотря на жару, царившую как на улице, так и в помещении, её сильно знобило. Девушка крепко держала своё лицо руками, почти до крови впиваясь ногтями в щёки, и постоянно повторяла одно и то же:

— Господи, помоги! Господи, услышь меня!

Это была девушка двадцати лет, носившая еврейское имя Ализа. Ей только недавно посчастливилось закончить Донецкий медицинский колледж, но она уже успела выйти замуж за ирландца и переехать жить в Лондон. Её муж — христианин-католик — не знал о намерении Ализы прервать беременность, а потому ей было страшно вдвойне.

— Дай мне силы пройти через это! Не покидай меня! Господи всемогущий, дай мне силы! Поддерж… — шептали бескровные ее губы.

Оглушающее стучала кровь в висках, толчками билось сердце.

Гинеколог с недельной щетиной и короткостриженой головой напоминал скорее уголовника или могильщика в состоянии длительного запоя, чем английского врача.

Он спокойно, не торопясь мыл руки и курил прямо в кабинете, что явно было недопустимо. Потом гинеколог погасил сигарету, натянул перчатки, взял в руки кюретку для вакуумной аспирации (прерывания беременности), в упор посмотрел на бледную пациентку.

В его глазах не было ничего, ни малейшего намека на эмоции, даже на саму жизнь, будто это были не человеческие глаза, а чёрные стеклянные протезы.

— Дай мне силы, Господи… — до боли в руках сдавила прорезиненные рукоятки кресла Ализа. — Зачем они мне это сказали? Лучше бы я ничего не знала…

Не понимавший по-русски гинеколог приблизился к Ализе, положил руку на живот и тихо процитировал великого Шекспира:

Hell Is Empty, And All The Devils Are Here (Ад пуст. Все демоны сюда слетелись…).

— Что? Что вы сказали? — тревожно спросила Ализа по-английски.

— Это, деточка, не я сказал, это из классики…

Ализа плотно закрыла глаза ладонями, содрогнулась, завыла каким-то нечеловеческим голосом. Врач медленно наклонился, словно смакуя всё происходящее, ввёл инструмент, и Ализа затряслась, будто в лихорадке. Она ещё и категорически отказалась от анестезии при проведении аборта — с юных лет панически боялась любой формы наркоза.

Неожиданно то ли от сильного порыва ветра, то ли от сквозняка распахнулось окно, и фрамуга сшибла всё с подоконника. С грохотом попадали на кафельный пол горшки с кактусами (даже цветы здесь были какие-то колючие), всевозможные баночки-скляночки, что-то разбилось вдребезги. Гинекологический светильник, напоминавший бытовой напольный вентилятор с оторванным пропеллером, покатился на врача, тот отпрянул от пациентки, поскользнулся и, словно подкошенный, завалился спиной на пол, жёстко выругавшись:

— God damned!

Померкло солнце, набежали свинцовые тучи и, как это бывает в фильмах ужасов, жуткий, черный смерч возник из-под земли, через зловонный канализационный люк вырвался на улицу и закрутил всё подряд на своём пути. Неожиданное совпадение природного катаклизма с внутренним состоянием Ализы возымело своё действо — её будто подкинуло, и она вскочила с кресла, крикнула:

— Нет! Я оставлю его! Я не убийца!

А после, снося всё на своём пути, бросилась прочь из своеобразной камеры пыток.

Фактическое рождение её ребенка произошло здесь, неподалёку от Трафальгарской площади, в затрапезной частной клинике, на гинекологическом кресле с электроприводом, а не несколько месяцев спустя, когда так много людей готовилось к его физическому появлению на свет.

Глава 1

Прошло 17 лет. Лондон

(Великобритания)

Вдоль набережной Темзы росли и благоухали магнолии. Модницы вышли на улицы в мини-юбках и в кедах на танкетках, модники — с прическами на косой пробор и высоко выбритыми висками, в парках резвились огненные бельчата, был месяц май.

Всё сдвинулось с привычных мест, всё поплыло и забурлило в душе Линды: не по-английски размеренно, а бурно, по-славянски непредсказуемо. И она ухватилась за первое попавшееся — не думать о том, что будет с нею, картинами, галереей… Тревожило одно — что будет с МарТином.

И хотя она искренне верила в удачный исход предстоящей поездки на Украину, было у неё и опасение: вдруг что-то не сложится, что-то воспрепятствует её благому намерению, и всё пойдёт наперекосяк. Вдруг никудышная мать МарТина Ализа передумает, не отпустит его обратно в Англию, и тогда с ним случится нечто непоправимое — а глаза у его матери были как у тихо помешанной, когда в позапрошлом году она прощалась с Линдой в аэропорте Хитроу.

А сейчас щуплая Линда, пятидесятилетняя художница из Дублина, стояла у окна галереи, которую она недавно унаследовала от своего почившего старшего брата, и теребила пальцами левой руки кудрявые локоны ярко-рыжих волос, впервые окрашенных, как бы омертвевших, прилепленных к голове дешевой куклы. Правой рукой она прижимала к уху телефонную трубку. Говорила она по-английски, хотя её собеседником был служитель украинской канонической православной церкви — диакон Сергий, к которому Линда давно испытывала неравнодушное влечение не как к духовнику, но как к мирянину во плоти.

— Серж, мой добрый друг, даже не верится! Наконец-то документы готовы, и я могу забрать МарТина! Осталось лишь получить визу. Я не сомневаюсь, я знаю: на родине, в Лондоне, ему будет лучше. Там у вас небезопасно.

— Искренне рад за вас обоих! Но ты хорошо подумала? Ведь здесь же его мать. Они должны быть вместе, и с Божьей помощью у них всё получится. Нельзя отлучать сына от матери, тем более такого. Да и потом, ты же говорила, что его мать живет в Харькове, а там всё спокойно.

— Серж, славный ты человек, пойми! Ему там не место. Он другой. Там у вас его не поймут и никогда не примут. Я даже не уверена, получает ли он сейчас необходимую медицинскую помощь, ведь у него заболевание сердца, — протараторила Линда, достала из пачки сигарету и ловко, будто выступая перед публикой, прикурила, — Телефон МарТина заблокирован уже третий месяц, в интернет он не выходит, а его мать… Да ты и сам про неё всё знаешь лучше меня! Она отослала его подальше от Харькова, от Киева, а там сейчас идёт настоящая война! Даже иностранных послов эвакуируют из страны! Я это знаю!

— И всё же… — настаивал диакон Сергий, но Линда его перебила.

— И всё же, он для них был и останется инопланетянином. МарТин здесь рос и только здесь сможет жить по-человечески, достойно. Неужели ты этого не понимаешь? И потом, я наслышана о вашей политике и социуме! Если его там не убьёт шальная пуля, то это сделает окружающая обстановка.

— Возможно, ты права… Послушай, Линда, как возьмешь билет — сразу сообщи. Я непременно встречу тебя.

Линда благодарила своего украинского друга за поддержку, периодически затягиваясь крепкой сигаретой, дым от которой частично расплывался по просторной галерее, касаясь полотен висящих повсюду картин, частично исчезал в открытом окне, выходившем прямо на уютную Портобелло роуд, где располагался один из самых известных в мире блошиных рынков. Не миновал дым и картины, находившейся на самом видном месте. Умелой рукой мастера был создан сказочный сюжет: на фоне разноцветного средневекового замка гордо красовался юный гренадер-монголоид в старинном красно-синем мундире. Картина была названа художником «The Steadfast MarTin Soldier», то есть «Стойкий солдат МарТин». Tin по-английски означает «олово», так что название картины можно было прочесть еще как «Стойкий МарТин — оловянный солдат».

Глава 2

Безславинск (Новороссия)

Над Донецким краем углём-кормильцем сгустилась беда ещё с осени, сухменной и ветреной. Зима выдалась бесснежная, словно отснятая на черно-белую плёнку. Всего лишь сутки побуранило, да и то лютый ветродуй смахнул песочно-сухие снега в овраги и русла рек, сорвал с пашен и озими почву. Весною река Собачеевка и её притоки не вскрылись, не вышли из берегов, а томились под черным льдом, пока он не растаял. Не капнул дождь за весну, по-монгольски сухую и знойную. Реки разорвались на озерца, разлученные потрескавшимися перешейками.

Казалось, что природа, под стать человеческой злобе, готовилась к чему-то трагическому, к чему-то безысходному и необратимому.

Бугорчатый, местами продавленный асфальт мостовых был абсолютно сухим; грязь в канавах напоминала осколки гончарных изделий, вдоль стен домов и заборов росла пыльная трава, по которой неустанно скакали кузнечики. Самый беззаботный и жизнерадостный пофигист, попав в эти места, постепенно становился печальным и потерянным пессимистом, как и многие здешние жители. Правда, иногда случалось с точностью наоборот: приедет сюда заносчивый и надменный столичный ханжа, поживет какое-то время в этой всемирно «прославившейся» глуши, и уже не узнать его: он теперь жизнерадостный и целеустремленный оптимист.

Провинциальный городишко Безславинск, называемый некоторыми украинцами Безславинськ или Безславиньск, расположенный на Безславинской возвышенности в месте слияния двух рек, Собачеевка и Татарка, встречал знойное лето 2014 года. Такое же знойное, каким оно было ровно двести два года назад: все болота тогда высохли, а травы пожелтели да повымерли. Да ещё и война шла с французами: «Горящие вокруг селения и предместья города, улицы, устланные ранеными и мертвыми, поля, умащенные человеческой кровью и усеянные множеством трупов, грабеж, насильствования и убийства обезоруженных жителей», — такой была зарисовка с натуры одного из свидетелей вступления войск Наполеона в Витебск.

Вот и сейчас, как тогда в Витебске, в Безславинске льётся человеческая кровь и идёт очередная, жестокая и бессмысленная изначально война! Разница лишь в том, что два столетия назад нашу землю топтали французские захватчики, а теперь брат пошёл на брата…

На часах пробило восемь утра. В сельмаге, расположенном на улице Крематорской, кондиционирование помещения не предполагалось ещё с далёких советских времен. Зато теперь, по прошествии двух десятков лет, картина ассортимента сельмага и посещающая его публика явно изменились. Ведь что было раньше? Небогатый, даже скудный выбор продуктов: черный хлеб, подсолнечное масло в розлив, сухой горох, невкусные консервы, соевые сладости и невесть как затесавшееся «Советское шампанское», пользовавшееся ограниченным спросом среди местного населения лишь дважды в году — на 8 марта и Новый год.

Какая-нибудь плечистая продавщица с двойным подбородком и рыхлой «борцовской» шеей, украшенной красными пластмассовыми бусами, лениво разговаривала с местными старушками, а во времена активной борьбы с самогоноварением торговала ночами водкой по завышенной цене. Теперь всё иначе — прилавки ломятся от разнообразия, заграничное и отечественное производство поражает провинциальных едоков пестротой своих упаковок и диковинными продуктами, нет очередей, а за прилавком можно увидеть вполне симпатичную особу женского пола. И даже появилось название, в отличие от советских времен, когда почти все продовольственные магазины именовались попросту «продмаг». Теперь над входной дверью красовалась вывеска с разноцветными буквами «ЁПРСТ», значение которых было известно только хозяину магазина. А местные жители шуточно называли этот мини-маркет исключительно аббревиатурой «ЁКЛМН».

Вот только раньше, в далекие советские времена, не было окон с разбитыми от взрывов стеклами, и их не забивали фанерой и досками, а фасад магазина не был изрешечен осколками и пулями. А что до изобилия и разнообразия, так всё это было совсем недавно, несколько месяцев назад, пока не началось противостояние Донбасса и Киева, пока не начались боестолкновения между силовыми структурами, подчинёнными властям Украины, и вооружёнными формированиями повстанцев в Донецкой области.

А сейчас на прилавках снова было хоть шаром покати…

Теперешним сельмагом заправляла продавщица, стройная казачка с полной грудью и с «ласковым» прозвищем Людон. Фамилия у продавщицы была под стать её внешности — Молошникова. Казалось, у Людон вместо крови по венам бежит парное молоко, а вместо мозгов у неё — творог со сметаной.

Она была не слишком молода и выглядела старше своих лет, но по-прежнему оставалась привлекательной. В свои тридцать с небольшим она была похожа на всех женщин, видавших виды, хотя внешне отличалась отменной ухоженностью, эдакая задиристо-заманчивая самка с ненасытно-порочным взглядом. Обычно такие женщины не придают значения чувствам и всяким там телячьим нежностям, хотя способны на большую искреннюю страсть. Её можно было смело назвать продвинутой модницей, даже франтихой, пусть местечкового разлива, но всё-таки франтихой, поскольку её манера одеваться, укладывать свои пшеничные кудрявые волосы и наносить макияж явно не соответствовала нормам безславинского представления о гардеробе и внешности современной женщины «бальзаковского возраста». Её весёлый отец-забулдыга Колян, озорно подмигивая парням, ухаживавшим по молодости за его средней дочерью, говаривал:

— Людка моя не девка — лиса-огнёвка, испепелит, оберёт и сожжёт! Раз-раз, по рукам — и в баню, по зубам — и в харю!..

Прямо напротив Людон у самого прилавка стояла Светлана Дмитриевна Верходурова или, как звали её в округе, физрук Лана Дмитрина. Работала Верходурова в местной школе, ученики сочинили про неё стихотворение, которое написали черной краской на туалетной стене:

Весёлая и пьяная — учитель физкультуры,

Вы обладатель потных ног и жирненькой фигуры.

Готова пить, курить и спать «спортивная» Светлана,

Чтоб ни на грамм не похудеть и мужу быть желанна.

Это была «спортивная» женщина неопределённого возраста, мордовка по национальности. Она обладала довольно странным телосложением — длина её плотных ног была явно меньше половины всего её роста, а сильно выпиравшие ягодицы напоминали мешок с мукой, туго перевязанный прочной бечевкой прямо по центру. Маленькая грудь и узкие плечи смотрелись как-то по-детски на фоне короткоостриженной большой головы. Её опухшее лицо было покрыто багровыми пигментными пятнами, выделялись увеличенные носовые пазухи и толстые губы.

Говаривали, что когда-то, ещё в далекие советские времена, Светка Верходурова танцевала на сцене Киевского академического театра оперы и балета, но из-за собственного лицемерия и пристрастия к алкоголю и мужчинам была вынуждена уйти со сцены. Затем, облапошив своего первого мужа, главного балетмейстера театра, отсудила у него трехкомнатную квартиру в престижном районе Киева на Крещатике, пожила там какое-то время с любовниками, которых меняла как перчатки, после залезла в страшные долги, продала квартиру и подалась в бега по незалежной Украине…

Остаётся радоваться лишь одному — она была бесплодна и не могла при всём желании родить себе подобных!

Дешевый спортивный костюм, плотно облегавший телеса Ланы Дмитрины, был настолько застиран, что понять, каков был его изначальный окрас, не представлялось теперь возможным.

В своих руках она держала подержанную видеокамеру, которую разглядывала с интересом человека, впервые увидевшего некий предмет, информация о предназначении которого хранилась на уровне государственной тайны. Хотя её интерес можно было объяснить — камера работала исключительно в черно-белом режиме.

— Короче, камера как бы бракованная, — нехотя пояснила Людон, — как бы показывает, но только в черно-белом режиме, поэтому и продается с большой скидкой. Но, согласись, гражданочка ты моя, что есть в этом мире вещи, на которые в цвете лучше не смотреть. Одним словом, цена на камеру, как говорит молодежь, ваще нереальная!

— Это мне понятно… И про молодежь тоже понятно… Но тут, Людон, проблема в другом… — Лана Дмитрина запнулась, а продавщица томно затянулась сигаретой (курила она прямо у кассы) и вопросительно посмотрела на собеседницу, которая с выдохом продолжила: — Я возьму, не торгуясь, если ты мне цену в чеке другую укажешь.

— Какую такую другую? В каком таком чеке, если я торгую мимо кассы? На кой ляд тебе это далось? Яценюки и яроши пристрелят тебя, как только с этой камерой заметят. Ты им решила чек показать?

В этот момент в магазин зашёл старый, остриженный под польку худощавый еврей. Посетитель опирался на палку или, как он сам любил говорить, «на бэтажок-таки»:

— Дэбрейшего утречка! А где у нас случилось? И кто шо надыбал?

Местные жители звали его просто по отчеству — Натаныч. Высокий породистый лоб Натаныча был изрыт влажными, запылившимися оврагами морщин, а растрепанный веник рыжеватой бородки судорожно подергивался при каждом глотке и вздохе. Стекла очков с толстыми линзами отчего-то были покрыты множеством трещин, поэтому они не столько помогали, сколько мешали своему владельцу видеть окружающий мир, однако его длинный волосатый палец упорно возвращал их на прежнее место, стоило им хоть немного выскользнуть из накатанного углубления переносицы на большом длинном носу. В руках Натаныч отчаянно теребил пару помятых червонцев и газетёнку, а взгляд его был растерян, словно у владельца «Мерседеса», пойманного на краже чебуреков из придорожного кафе.

Короче говоря, ещё один покупатель производил впечатление человека, который не успел отпрянуть в сторону, когда откуда-то с небес на него обрушилось несчастье.

— По данным представителей народного ополчения Донбасса, — сообщил он неопределённо кому, читая отрывок из газетёнки, — украинская армия атаковала окраину Безславинска — деревню Бачёновка и ее окрестности. Наряду с реактивной системой залпового огня «Град» и минометными снарядами, военные применили запрещенные во всем мире фосфорные мины и химическое оружие!

— Уже мочи нет всё это слухать, — выдавила из себя Людон.

— Ну, я вас умоляю, прекрасная Людмила! Вы же знаете за старика Натаныча! За мной не станет! Не хочете за «донецкое сафари», таки другая новость дня имеется: меня подло ограбили! — не мог угомониться старый еврей, делая столь странный упор на слове «подло», словно бывают и честные ограбления. — Причем прямо таки среди бела утра и в самом центре нашего славного Безславинска, можете себе представить?!

— Запросто, хорошо, что не прибили, — более дружелюбно кивнула Людон, а Лана Дмитрина, увидев старого еврея, явно засуетилась и, понизив голос, продолжила,

— На одну… нет, на полторы тыщи больше! Ну, так трэбо, понимаешь? Врубись об чем толкую? Денег на другой подарок не хватает. Выручай, Людон! Помогай молодежи!

Тем временем в углу магазина, где расположился торговый ряд с посезонными вещами, притихшими на вешалках, рядом с железной сетчатой корзиной, в которой горой были навалены шляпы, кепки, панамки и ещё какие-то головные уборы, стояла молодая женщина с сыном десяти лет. Таких мальчишек, как этот розовощёкий, взъерошенный весельчак, в народе обычно называют пронырой или вождем краснокожих. Он был совсем небольшого роста, с сильно кривыми ногами и нечесаной копной рыжих волос, что придавало его облику комичность. То ли благодаря цвету своих волос, то ли чрезмерному темпераменту, все в округе, включая собственную мать, звали мальчугана исключительно как «Рыжий жох». Он и сам настолько привык к этому прозвищу, что, кажется, позабыл своё настоящее имя. И, быть может, в противовес этому свою маму Рыжий жох называл только по имени — Вика, причём ей самой это явно нравилось.

Вика представляла из себя хмурую двадцатисемилетнюю невесту, у которой сегодня должна была состояться скоропостижная свадьба. Хмурость её была небезосновательна, ведь только утром разразился скандал с женихом, который пригрозил: «Не верю, что ты ждала меня из армии и не изменяла! Не буду жениться на тебе! Профура хохлацкая!».

Низкорослая, квадратная, как шкаф, с черными бегающими глазками, Вика была женщина упрямая, несколько лет назад прибывшая в Безславинск из Львова в гордом одиночестве (в смысле без мужа, но с сыном). Эдакая фарисейка, с трудом скрывающая истинное лицо под маской благочестия и добродетели. При взгляде на конопатую Вику невольно вспоминается мнение западных «знатоков» женского пола, утверждающих, что тело провинциальной украинской женщины после родов становится рыхлым и не особо привлекательным, в отличие от женщин востока и Азии. То есть чем бы она, украинка, ни занималась для сохранения своей женской красоты, все равно после родов она будет выглядеть менее привлекательно, чем рожавшая, например, узбечка или вьетнамка.

Мнение спорное, но к Вике вышеупомянутая теория подходила как нельзя кстати.

— О! — обрадовался Натаныч, завидев мать с сыном, — Мадам Виктория! Как поживаете? Наслышаны за вашу свадьбу!

— Здоровеньки булы! Казалы батько и маты, и мы с Генкой кажем. Приходьте до нас на свадьбу!

— Придём-придём! — на два голоса ответили Людон с Ланой Дмитриной, ещё намедни получившие приглашения.

— Придем-таки и мы! Так вот, — продолжил своё повествование Натаныч, облокачиваясь на прилавок, — прямо на улице, прямо-таки перед храмом у меня самым подлым образом выудили пятьдесят гривен. Отоварили по полной программе! П… Пионэры оголтелые! Окружили, дай, щебечут, дед на конфетки, ну я и не устоял…

Натаныч слукавил, хотел сказать: « — Параститутки малолетние! Наркоманки! Повалили меня прямо таки в пыль! Оседлала одна из них, юбчонку задрала, а сама без труселей! И кричит, шобы я монету гнал за то, что мохнатку её рыжую понюхал. Я таки забрыкался, а они все карманы вытрясли и отпинали ещё не за что! Параститутки!», но передумал, стыдно стало, про такое говорить, вот и выдумал на ходу «пионэров».

— Какой же это грабёж? Сам и виноват! Тоже мне история, — констатировала Людон и, недолго думая, выписала приходник Лане Дмитрине, указав необходимую сумму денег за проданную видеокамеру. А тем временем Рыжий жох выхватил из корзины огромную алую шляпу с широкими полями и искусственными розами на боку, напялил себе на голову и в восторге завопил:

— Мамо, мамо, дывись, який у мене капелюх красивий!

— По-росийськи ховори! — прервала его мать.

— И я в этой шляпе буду красивый на свадьбе! Купи себе и мне!

— Що ты робышь?! — возмутилась его мать, — Що ты до женской шляпы уцепився, як мала дитына за грудь мамки? Ты идиот?! Ты що, баба?! Ты бы ещо трусы женские напялил! Що ты как педераст бабье барахло хватаешь?! Вон ещо лифчик напяль! Поди, поди, вон лифчик примерь или чулки!

— Це не я уцепився, це ты не подумавши щось змолола, а тепер робишь гарну мину при поганий гри, — вежливо грубил матери хлопчик.

— Я тебе скилькі раз ховорила, балакай тилькі по-русски! — кипела Вика, отвешивая легкую оплеуху сыну.

— И какой гад её с утра укусил? — тихо спросила Натаныча Людон, поправляя прическу.

Внезапно Натаныч с непередаваемым анекдотическим «одесским» выговором, грассируя и помогая себе жестами, заявил:

— Таки, мадам Виктория, ви уже напрасно инструктируэте мальчика! Имея с детства рядом такой образэц женщины, ваш мальчик легко станет педэрастом без дополнительных инструкций!

— А тобі, Натаныч, нихто и не спрашивает! У вас в Израилях взагали мужики з косами ходють! — Вика отбрила нежеланного пророка и грозно добавила, обратившись к сыну, — Пишли отседова!

— Ви были во Израилях? Там-таки есть на шо взглянуть! — подколол старый еврей, знавший об Израиле ненамного больше самой Вики.

— Да отчепись ты вже от меня! — неистовствовала Вика.

— Шо ви кричите? Я понимаю слов! — обиделся Натаныч.

— Ну, мамка, опять ты мне ничего не купила! А обещала наряд на свадьбу!

— Обойдешься! Похано собі ведешь! Я и соби-то ничохо не купила… — Вика выкатилась из магазина, утаскивая за собой своё неспокойное рыжее чадо.

— Ой, таки живите как хочете! — напутствовал маму с сыном всё с тем же одесским прононсом Натаныч.

Откуда-то издалека послышался гулкий звук разорвавшегося снаряда или чего-то схожего с ним, и троица замерла. Поводя глазами по помещению магазина, Людон облегченно выдохнула.

— Сразу ж видно! — съязвил Натаныч, — Интеллэгэнтая особа эта мадам Виктория, но не пойти на свадьбу — будет моветон!

Лана Дмитрина, как показалось Натанычу, услышав незнакомое слово, спешно последовала примеру Вики, унося ноги и захватив бракованную видеокамеру. Остались Натаныч и Людон. Первый поправил волосатым пальцем очки и поинтересовался:

— Ну, шо?

— Шо «шо»? — вопросом на вопрос ответила Людон, после чего Натаныч взглядом указал на бутылку горилки, стоявшую на прилавке и стоившую семьдесят гривен.

— Ну и? — опять спросила продавщица.

— Дозвольте взглянуть в ваши светлые глаза! — из-за угла зашел он.

— Ой, ну не канифоль мне мозги!

— Не способен на подобные глупости, Людмила Николаевна! Пятьдесят можно завтра занесу? — поинтересовался Натаныч, протягивая две десятигривенные купюры.

* * *

— Ну що? Бачиш якого-небудь пса у формі камуфляжу? — спросил подползший боец нацгвардии Украины у снайпера, затаившегося в кустарнике на нейтральной полосе. Позиция была выбрана снайпером исключительно грамотно — вся Отрежка была как на ладони.

— Поки що не видно. Але, думаю, що скоро намалюється хто-небудь.

Боец притащил снайперу сухой паек и маленький термос с кофе.

— Приніс чим вмазатися? — с нервным вожделением спросил снайпер.

— Немає. Лише завтра буде…

— Ось біс!

Снайпер с недовольной миной начал открывать термос.

— Не тряси ти кущі! У них теж снайпери є… — возмутился снайпер, когда боец принялся раздвигать кустарник, чтобы рассмотреть в бинокль раскинувшийся в долине Безславинск.

Снайпер был настоящим профессионалом — стрелковая подготовка отличная, маскировка безупречная, крайне осторожен, на простые приманки не реагирует. В тридцати метрах от своей засады он уложил под небольшой кустик чучело с биноклем, нахлобучив на муляж головы пятнистую каску хаки. Перед ним вырвал траву — создал явно расчищенный сектор обстрела.

Привязал к кустику и к чучелу прочную леску, за которую периодически тихонько подёргивал — ждал, когда снайпер-ополченец выдаст своё укрытие, начнёт расстреливать чучело, и вот тут-то он накроет противника своим точным, годами отработанным выстрелом.

— Ось дивися, терорист корову веде! Онде, недалеко від ставка пожежника.

— Бачу, але це не терорист, — возразил снайпер, разглядывая в прицел дедка, ведущего за собой на веревке большую корову.

— А чому він в камуфляжі? І чому у нього холова в кривавих бинтах?

— Та біс його знає! Це ж просто дід якийсь. Поранений, вже.

— Тоді пристрели корову, хай ці гади без жрання залишаться!

Снайпер аккуратно поднял приклад винтовки, стоявшей верхней частью ствольной коробки на раскладных сошках — это сильно увеличивало точность стрельбы. Припав лицом к прицелу, снайпер замер, как замирает зверь, неожиданно столкнувшийся с охотником. Изо всех сил старался он задержать дыхание и вел прицелом вдоль хребта животного. Он планировал стрелять из засады сверху вниз, так что точка прицела на корпусе животного должна была быть несколько выше, чем при прямом горизонтальном выстреле.

Увидев на сетке прицела качающуюся при ходьбе голову коровы, снайпер дождался нужного момента и с некоторым упреждением на движение цели плавно нажал на спуск.

Пуля обожгла шею коровы чуть ниже основания черепа и прошла навылет. От мощного удара восьмисот килограммовое животное взревело, споткнулось, упало на передние ноги на землю, будто кланяясь своему хозяину. В предсмертной агонии корова резко метнулась в сторону, увлекая за собой старика в камуфляжной куртке. Она ударилась о ствол пирамидального тополя, завалилась на землю рядом с поваленным фонарным столбом, забилась в конвульсиях и за считанные секунды околела.

— Класний постріл! Дивитися на твою роботу — одне задоволення! — похвалил снайпера боец нацгвардии, разглядывая в бинокль неподвижную тушу коровы и несчастного старика, обхватившего свою почившую кормилицу за кровоточащую шею.

— А зараз десерт! — лукаво сказал боец, достал из бокового кармана два одноразовых шприца по 50 мг и покрутил ими перед глазами своего однополчанина.

— Ах, ти пес! Обдурив мене! — обрадовался снайпер и резко сел в позу лотоса…

Через какое-то время им обоим стало глубоко наплевать, что «у них теж снайпери є…».

Тем временем гордая Лана Дмитрина, совершившая, по её мнению, сделку века, ехала от сельского магазина по разбитой дороге на допотопном смешном мотоцикле с проржавевшей коляской. В коляске сидел огромный игрушечный Кролик DurenBell — точная копия розового «пасхального» кролика из одноименной телевизионной рекламы, являвшегося символом долгой работы батареек фирмы DurenBell.

Дорога проходила по окраине Безславинска через микрорайон Отрежка, представлявшего собой самую обычную забытую Богом славянскую деревушку. Но было в этом «забвении» своё преимущество. «Маленький провинциальный городок — это когда лично знаешь тех людей, которым адресованы надписи на всех стенах, заборах и гаражах…» — подумали Вы, мой дорогой читатель? Нет-нет, я сейчас не об этом, а о том, что дорога, петлявшая между домишками, проходила мимо красот невероятных: плачущие ивы склонились над речушкой, за ними простирались холмы и дальние дали, внушающие спокойствие и умиротворение, тишину и радость, дарящие ощущение настоящей деревенской жизни и открывающие смиренную красоту славянской провинции. Со склонов горы Кобачун, напоминавшей своим видом здоровенный кабачок, открывался замечательный вид на Безславинск и окрестности.

Даже облака здесь были какими-то другими, не городскими, не западноевропейскими, если хотите. Они являлись взору путника в виде величественных картин, написанных самой матушкой природой. Кого только не увидишь на небе: и оленя, продирающегося сквозь метель и вьюгу, и водопад, ниспадающий в бездну, и джунгли, окутывающие гору Кобачун, и небоскрёбы, и даже галактики, а кто-то видит Ангелов. Белые, пушистые, они как крылышки небесных созданий летят себе над землёй русской да украинской и всё видят с неба…

Именно такую картину могла лицезреть Лана Дмитрина еще совсем недавно, но теперь по окраинам виднелись самодельные блокпосты из покрышек и всякого хлама. Слышались редкие выстрелы на разных концах города. Навстречу прошел небольшой вооруженный отряд ополченцев с георгиевскими ленточками на рукавах. Поваленные заборы, проломленные крыши домов после артобстрела, резкие, оглушительные, частые удары по подвешенному на дереве рельсу — загорелось складское помещение при магазине хозтоваров. Черный столб дыма ворвался в небо и закрыл оленя, продирающегося сквозь метель и вьюгу, и водопад, ниспадающий в бездну, и джунгли, и Кобачун, и даже Ангелов.

Но физруку Лане Дмитрине было не до облаков! Переполненная мыслями о братоубийственной войне, об игрушечном кролике и видеокамере, она лихо управляла мотоциклом, куря сигарету без фильтра прямо на ходу. Местные жители провожали её взглядами, не оставляя своих дел: на лавке сидели невозмутимые древние бабки и лузгали семечки, белобрысая девочка-подросток вела за веревку козу с огромными рогами, по пояс оголённый мужчина с татуировкой русалки на плече ковырялся в двигателе своего любимого автомобиля, наполовину сожженного после взрыва мины, мальчишка-озорник залез на дерево, пытаясь снять оттуда соседского рыжего кота, ополченцы на носилках несли окровавленное тело женщины.

Вдруг прямо посреди дороги перед Ланой Дмитриной возникла неожиданная преграда — будка с привязанной к ней на цепи собакой. Выглядел будка очень странно и неестественно — она была перевернута вверх дном.

— Ёптудысь-растудысь! — вырвалось у Ланы Дмитрины, и, чуть не врезавшись в будку, она лихо объехала её по лужайке под заливистый лай лохматой собаки. До школы оставалось недолго, и физрук Верходурова, переполненная эмоциями — столько разных событий за одно утро — добралась до пункта назначения, сама того не заметив.

Глава 3

Школа имени ДГ

Так получилось, что Т-образная двухэтажная школа №13 имени Джузеппе Гарибальди, или как её называли попросту школа ДГ, была построена на отшибе Безславинска почти полвека тому назад. Конечно же, здание находилось не в аварийном состоянии и было не настолько ветхим, чтобы развалиться от сильного майского грома или пулеметного обстрела, но капитального ремонта требовало однозначно. Хотя это было не важно, поскольку школу любили, любили по-настоящему, несмотря на её убогий внешний вид, бедность, несовременность, даже несмотря на то, что подобные провинциальные школы чаще всего критикуются за низкое качество обучения.

Школа была замечательная и всегда славилась, если можно так выразиться, человечной обстановкой! Да и как было не любить эту школу? Ведь её строили всем миром, всей округой, как часто в те времена бывало, после уроков, после работы, в выходные дни — все дружно клали кирпичи, с песнями вставляли косяки (в те времена под этим подразумевалась установка дверных проёмов, а не то, над чем может приколоться продвинутый читатель), с шутками мастерили мебель. Понимали: строят для себя, для своих детей и внуков. А после целыми поколениями учились у одних и тех же учителей. Лишь одно обстоятельство по-прежнему оставалось загадкой для местных жителей: почему местная Безславинская школа носила имя Гарибальди Джузеппе? Кому в голову в далёкие советские времена пришла эта мысль — присвоить школе №13 имя итальянца? Может быть, самому Джузеппе? Или его потомкам? Или тому, кто видел в безславинцах глубоко запрятанный бунтарский дух и желал таким образом посадить семя борьбы за независимость в почву векового раздора? До сей поры это остаётся загадкой для всех безславинцев.

Конечно же, жители Безславинска знали о подвигах народного героя Италии, одного из вождей национально-освободительного движения, родившегося в 1807 году и, как любят говаривать в Англии про самый печальный день в жизни любого человека, «присоединившегося к большинству» в 1882 году. Им, безславинцам, также было доподлинно известно, что бунтарь Гарибальди не имел никакого, даже косвенного отношения к строительству их любимой школы, да и вообще к самому городишке Безславинску!

«У нас и своих бунтарей хватает! Хоть отбавляй!».

Однажды директор школы нарыл информацию, что в России, в городе Таганроге, имеется даже памятник этому герою Италии, который был установлен в память о его недельном пребывании в Таганроге в 1833 году. Именно тогда, 8 апреля 1833 года, шхуна «Клоринда» с грузом апельсинов зашла в Таганрогский порт. На её борту был тогда ещё совсем молодой Джузеппе… После этой информации жители Безславинска относительно спокойно вздохнули, но, посудите сами, уважаемый читатель, понять их недоумение можно: ведь сколько собственных героев взрастил Безславинск за время своего существования, даже сама средняя общеобразовательная школа №13 славилась учениками-спортсменами, особенно боксёрами. Учителями славилась, один военрук чего стоил! Во время Великой Отечественной войны он был легендарным лётчиком-истребителем — героем Советского Союза! А тут, понимаешь, какой-то двадцатишестилетний Джузеппе…

С другой стороны, радуйтесь, жители Безславинска, что школа №13 не была официально переименована в честь главного героя американского фильма ужасов «Пятница 13» Джейсона Вурхиза — кровожадного маньяка в хоккейной маске, вооруженного мачете.

Когда поздней весной на заброшенный местечковый аэродром соседнего городишки в новенькой черной форме без каких-либо знаков отличия высадился десант карателей и началась атака Безславинска бэтээрами, тогда войскам нацгвардии Украины, на тот момент уже три раза входившим на окраины города, но постоянно отступавшим назад, удалось разбомбить много домов и школу.

Один из снарядов попал в крышу здания, пробив кровлю, и разорвался в актовом зале второго этажа, в котором всего за несколько минут до этого преподаватели с учениками закончили подготовку к выпускному вечеру. Раздался жуткий взрыв, все вокруг сразу окутало пылью, посыпались стекла, педагоги и дети кинулись в подвал. По наружным стенам не раз прошлись пулеметной очередью с бэтээра. Другой снаряд разнёс класс физики и химии, вспыхнули реактивы. У входных дверей дежурили вооруженные казаки-ополченцы, которые быстро заняли оборонительную позицию внутри школы у окон первого этажа.

Тот казак, что был с черной бородой-лопатой, припал на колено и повел стволом. Его нахмуренные смоляные брови, красивое загорелое лицо, искаженное злобой, стало целью для десантника-карателя, который нажал на спуск. Бородатый казак взмахнул руками, откинулся назад, упал навзничь с пулевым отверстием у переносицы.

Второй ополченец отстреливался ещё пару минут, пока в окно не влетела осколочная граната дистанционного действия. Последнее, что он успел почувствовать, был огненный ливень, обдавший всю его спину и правый бок.

Подоспевший отряд казаков отбил школу, отбросил в поля отряд карателей, помог затушить пылавшие классы и библиотеку. Чудом спасли любимую школу от изуверского нападения.

Хотя из многих сгоревших книг были и такие, которым огонь пошёл лишь на пользу. Например, учебник по истории Украины для пятого класса, где в разделе о первобытнообщинном строе сказано: «В то время как другие народы охотились на мамонтов и жили в пещерах, украинцы жили в аккуратных двухэтажных домиках»…

Отступая, на территории школьного двора каратели оставили в брошенном автомобиле своих двух тяжелораненых солдат, умышленно заминировав их тела и корпус авто большим количеством взрывчатки. Когда казаки попытались вытащить из останков машины украинских бойцов, прогремел тяжёлый, содрогнувший землю взрыв. Скелет машины разорвало на части, подбросило, осколки хаотично разлетелись по сторонам, убив и изувечив нескольких казаков. Страшное зрелище предстало тогда взору десятков учеников — в школьном дворе были разбросаны изуродованные раненные, дымящиеся трупы и фрагменты человеческих тел.

Именно после этих мрачных событий молодежь, а затем и вся округа так «юмористически» окрестила это учебное заведение в честь главного героя фильма ужасов «Пятница 13» Джейсона Вурхиза. Оно и впрямь напоминало заброшенный дом из американского триллера со своими заколоченными окнами, выгоревшей библиотекой и некоторыми классами.

На левой от входа стене кто-то из горожан написал белой краской: «Кто победит в борьбе за Украину: Евро-майданский Союз или Россия?»

Одним словом, нелегко стало школьникам всей Украины. Одних обстреливают снарядами, других по указу премьера-министра Украины пичкают уроками информационной войны: не могут рыть окопы — так пусть слушают идеологические бредни и превращаются в агрессоров!

Вот и теперь директор школы, очень грузный мужчина пенсионного возраста с огромными кустистыми бровями и низким лбом, придававшем ему необычайно угрюмый вид, сидел на стуле в помещении небольшого холла около раздевалки и, предположительно, думал о возможности переименования школы, хотя переименовать следовало его самого. Ведь звали директора Изиль Лелюдович Огрызко. Расшифровка имени и отчества была проста: Изиль — исполняй заветы Ильича, Лелюд — Ленин любит детей. Слишком уж дед и отец нынешнего директора школы верили в светлое коммунистическое будущее. Ну а фамилию его даже и расшифровывать не приходится, настолько она самодостаточна.

Своим гигантским носом, обворожительной улыбкой и чрезмерной полнотой директор был похож на известного французского киноактера Жерара Депардье. Зная это, он даже прическу носил такую же, отрастив жидкие седые волосы по плечи.

Должность директора досталась Изилю Лелюдовичу, бывшему завучу, совсем недавно — прошлогодней осенью, когда прежний директор уехал на семинар в Киев и по неизвестным причинам обратно не вернулся.

Рядом с задумавшимся Изилем Лелюдовичем стояла его жена, Лана Дмитрина, только что присоединившаяся к готовившейся церемонии поощрения выпускников и много лет назад отказавшаяся брать «такую паскудную фамилию» мужа.

Кроме того, она была крайне сексуально неудовлетворенной. Достаточно было окинуть взглядом ее мужа, «Жерара Депардье», её саму, бывшую балерину борцовского телосложения, оценить их «трогательные» отношения — и всё становилось ясным. Секс, Изиль Лелюдович и Лана Дмитрина были сторонами треугольника, разбросанными по галактике в неизвестном направлении, и для воссоединения этих сторон уже давно не было никакой возможности.

Окружала их группа разновозрастных учеников, состоявшая из сорока или чуть более подростков.

— И особенно, — опомнившись, начал взволнованно директор школы, — я бы хотел отметить вашего отважного иностранного соученика, который проучился с вами совсем недолго. Спасибо тебе, МарТин! Большое спасибо за разрисованную стену нашей школы.

Заговорил Изиль Лелюдович без особого ораторского жара. Но каждое его слово, казалось, было давно и заботливо им выращено, обдумано. Потому ложилось оно в души ребят глубоко и запоминалось надолго.

— Столько краски дорогой напрасно перевели… — негромко вставила Лана Дмитрина. Ей хотелось тоже «поблагодарить» МарТина, только, может быть, другими, не такими гладкими и умными словами.

— М-да, — согласился Изиль Лелюдович, — Ну да ладно теперь.

Кто-то подтолкнул МарТина в спину, и он вышел в центр холла, оказавшись ровно в пяти шагах от директорского стула.

МарТин… Странный юноша, непохожий на всех, толком не понимающий по-русски и тем более по-украински. Черные волосы на его голове были забавно взъерошены, как прическа его любимого мультипликационного героя Барта Симпсона.

МарТин… Он стоял и широко, и искренне улыбался, приподымаясь на мыски, стараясь скрыть свой маленький рост. Но у него это плохо получалось, совсем уж наивно. Слабые мышцы и словно разболтанные суставы не слушались своего хозяина. Косой разрез глаз, маленькие рот и нос, поперечная ладонная складка и немного плоская форма головы делали МарТина и правда похожим на инопланетянина.

У МарТина был синдром Дауна.

В руках он держал англо-русский и русско-английский словарик — вечный свой спутник, подаренный любимой мамой, по которой МарТин так часто скучал.

Немного покачавшись на мысках, МарТин радостно обратился на своём родном языке к долговязому Шарипу Ахмедовичу — учителю английского:

— Шэрьеп Ахметоч, я и ещё могу разрисовать! Только скажите! Будет красиво!

Кто-то из грамотных учеников, опередив Шарипа Ахмедовича, выкрикнул:

— Он еще может намалюкать!

Изиль Лелюдович скрипнул лошадиными челюстями, почесал шею, внимательно посмотрел на МарТина, затем отрезал:

— Нет-нет! Не трэбо! Нам хватит и этого зарубежного творчества. Так… о чем это я? А! Вот тебе и подарок, — директор подмигнул Лане Дмитрине и, неуклюже протянув руку, взял со стола видеокамеру, после продолжил: — Видеокамера, так сказать! И не просто подарок, а некий инструмент для нового творческого задания. К нам в Безславинск через три дня приезжают журналисты с иностранного телевидения. Сними маленький фильм, МарТин, типа репортажа о мирных людях, пострадавших во время перестрелок, сними для… — здесь он задумался, загибая пальцы на левой руке, словно что-то считая. — Вот! Вспомнил — «Рашша Тудэй» называется, а через пару недель его покажут по английскому телевидению… Прославишься, заработаешь деньжат, сделаешь маме подарок, а ещё слетаешь на родину в Лондон…

Шарип Ахмедович старался переводить слово в слово, к слову, его знания английского языка заметно улучшились после появления МарТина в Безславинске.

Причиной обсуждения было незамысловатое панно на стене. Панно создавалась с привлечением различной техники: были здесь и нити, и краски, и кусочки разноцветной бумаги, ставшие воплощением индивидуального видения МарТина. В центре композиции на фоне российской деревни был изображен стойкий оловянный солдатик, держащий за руку танцовщицу. Лицо у героя сказки Ганса Христиана Андерсена было схоже с лицом самого МарТина.

— Ну, Монголу подфартило… — брякнул чей-то голос из кучки учеников, и прямо вдогонку кто-то из той же кучки добавил:

— Дырку над тобой в небе!

— Так! А ну-ка там, потише! — приструнила Лана Дмитрина.

— И ещё, дети, радостная новость: около полусотни солдат Национальной гвардии Украины, принимавших участие в атаке нашего города, отказались дальше сражаться в знак протеста против проведения силовой операции! Война скоро закончится! — резюмировал своё выступление Изиль Лелюдович.

— Внимание сюда, — обратился к ученикам Шарип Ахмедович, — скажите своим родителям, чтобы они обязательно заклеивали окна скотчем крест-накрест: если всё-таки и выбьет стекла, не будет мелких осколков! А сейчас идите по домам группами.

Ученики начали расходиться, Лана Дмитрина шепнула что-то на ухо учителю английского, и тот смущенно улыбнулся. Кроме пристрастия к алкоголю и лицемерию, физрук Верходурова имела ещё один недостаток — врать для неё было так же просто, как дышать! Вот и теперь, обманув мужа и коллег, присвоив себе деньги от махинации с видеокамерой, Лана Дмитрина чувствовала великий душевный подъем. А тут ещё и свадьба на носу! Гулянка!

— Да! МарТин! — воскликнул директор, будто забыл сказать самое главное, — Когда будешь снимать свой репортаж, не вздумай лезть под пули. Только про мирное население!

МарТин, получив видеокамеру, кинулся по коридору к лестнице, взлетел на второй этаж и завалился в миниатюрный спортзал. Часто дыша, он нажал на красную кнопку, и камера заработала, пошла запись. Первая, кто попала в его объектив, была Анна, его одноклассница, девушка с разноцветными глазами. Ах, сколько шарма придавали Анне её левый зелёный глаз и правый голубой! Бывало, стрельнёт ими в кого-нибудь — и пиши пропало.

МарТин звал её на свой английский манер — Энни, что ей лично не нравилось, поскольку она с детства представлялась всем не как Аня, Анечка или Анюта, а именно Анна. Так звали великую, легендарную русскую балерину Анну Павлову, которую все знатоки балета запомнили как ожившее вдохновение или как танцующий бриллиант. И наша героиня, подражая самоотверженному служению искусству Павловой, хотела быть русской Анной, а не заморской Энни. Хотя, что поделаешь с этим чудаком МарТином, который и по-английски-то говорит смешно, с ошибками, порой произнося самые обычные слова так, что замучаешься их угадывать. Поэтому Анна сделала исключение для иностранного одноклассника и без обиняков откликалась на Энни.

Девушка заканчивала каждодневные упражнения у шведской стенки под ритмичную музыку Селены Гомез. Песня звучала из портативных колонок, присоединенных к ноутбуку. Её виртуальным педагогом был москвич-хореограф, проводивший индивидуальные занятия через Интернет с использованием всемирно известной программы Skype. И, несмотря на то, что стаж работы московского педагога составлял двадцать лет, его практика преподавания с использованием интернет-видеосвязи находилась на начальной стадии, а потому он очень старался, и у него это весьма неплохо получалось. Причем за эти уроки он не брал со старательной девушки из Безславинска никакой платы.

Благодаря усердным стараниям москвича, Анна в последнее время много и упорно тренировалась: слишком высоки были требования к поступающим в Академию танца Санкт-Петербурга. Анна во что бы то ни стало хотела учиться в Академии, ведь танец превратился в смысл её жизни. Во время занятий она полностью погружалась в атмосферу танца, забывала обо всех проблемах, обо всём негативе, оставляя в душе только свет, движение и музыку.

Краем зеленого глаза Анна увидела МарТина, но не обратила на него должного внимания и продолжала, двигая телом, тихо подпевать:

I, I love you like a love song, baby

And I keep hittin’ repeat-peat-peat-peat-peat-peat…

МарТин же, напротив, смотрел на девушку, но видел только ее большие глаза. Порою они исчезали во время очередного поворота головы, но он снова и снова ловил их взгляд при первой возможности. В плохо освещенном зале они казались ему больше и темнее, а прекрасное лицо — бледней и тоньше.

Первая любовь сделала неискушенного, застенчивого парня еще более робким: он ни за что не отважился бы сказать Анне о своей тайне и лишь только смотрел и смотрел на нее. Но Анна и без слов понимала, что творится в сердце МарТина. И было бы неправдой сказать, что ей это нравилось. Иногда девушку это даже раздражало.

МарТин, улыбаясь, подошёл ещё ближе к Анне, которая неожиданно и даже немного резко спросила по-английски:

— Что тебе нужно? И не надо меня снимать на камеру!

— Мне от школы подарили эту камеру и дали задание снять репортаж о военных событиях в нашем городке, ну и вообще…

Анна на секунду задумалась и, не останавливая разминку, продолжила,

— Причем здесь я?

— Ведь ты же часть жизни и событий, — и совсем тихо добавил: — часть моей жизни.

Анна говорила по-английски весьма бегло, в отличие не только от всех своих сверстников, но и многих жителей Безславинска. Низкий тому поклон вышеупомянутому Skype, поскольку именно через Интернет два года назад она нашла себе единомышленницу из Брёкелена (самое населённое боро Нью-Йорка), которая взамен на уроки русского языка учила нашу героиню английскому.

Анна замерла, внимательно посмотрела на МарТина и, как ей самой показалось, в голове у неё родилась «бредовая» идея:

— МарТин, приходи сегодня вечером на свадьбу к Вике с Генкой. Снимать жениха с невестой! Come on, Martin!

МарТин почувствовал, как задрожала камера в руках, от нахлынувшего волнения, как застучало сердце. «Энни зовёт меня!»

Анна засмеялась, закрыла крышку ноутбука и выбежала из зала, а МарТин выключил камеру, прижал её к груди и прошептал:

— Я такой счастливый!

К слову, танцовщица на панно была так сильно похожа на Анну, будто та позировала МарТину во время его работы.

Последние месяцы он все чаще и чаще думал об Анне, каждую ночь видел ее во сне — тонкую, гибкую, с жаркими губами, подобными спелой вишне. МарТин просыпался и подолгу не мог заснуть, вспоминал её глаза, голос, милый грудной смех.

Целые дни, когда МарТин не видел Анны, её образ не покидал его, неожиданно возникая то из кустов цветущей сирени, то на кипенно-белой рубашке берёз, то в компании старшеклассников.

А вечером, снова сидя с дедом и бабушкой перед телевизором в уютной хате-мазанке, МарТин подолгу глядел на экран… Приподняв руки, Анна поправляла темно-ореховые волосы, игриво смотрела на мир своими разноцветными глазами и беззвучно смеялась…

* * *

Анна зашла в класс русского языка и литературы, который по совместительству был классом пения. У школьной доски, над которой по центру висели пожелтевшие от времени традиционные портреты Н. В. Гоголя, А. С. Пушкина, Т. Г. Шевченко (портрет великого и, наверное кто-нибудь другой написал бы в этом месте: «одновременно с тем „нетрадиционного“ П. И. Чайковского», но я этого делать не стану, а просто сообщу, что портрет Петра Ильича по иронии судьбы-злодейки притулился с правого края от всех остальных и висел как-то криво), стоял учительский стол с наваленной на него кучей тетрадок и учебников. Рядом с окном пристроилось чёрное пианино, за которым сидела бабушка Анны — Александра Петровна. Статная красивая женщина в облегающем зеленом платье выглядела гораздо моложе своего пенсионного возраста. Ухоженными пальцами с красивым маникюром она играла гаммы, а рядом с пианино, плотно прижав согнутые в локтях руки к округлым бокам, стояла смешная упитанная девушка. Толстуха — по-другому её и не назовёшь — «пела» низким голосом.

— Пой кругло и тяни на задницу! — учила Александра Петровна, — А теперь фальцет, хватит басить! Пой, Дуняша, как будто ты блюёшь! Развивай слух и память, в конце-то концов!

Назвать заунывное мычание пением было сложно, ведь Дуняша была не просто кривая толстуха, но ещё и немая с детства. Своеобразным пением занималась она у Александры Петровны по настоятельному и беспрекословному желанию её старшей сестры — прокурорши Ромаковой. Та считала, что во время пения человек задействует иную область мозга, чем во время речи, а значит — пение может помочь Дуняше, перенесшей глубокую душевную травму, восстановить и речь, и мозговую деятельность.

На странице блокнота — вечном своём спутнике, Дуняша быстро и коряво написала:

«Как это, Александра Петровна? Вот так что ли?»

И сразу же выдала следующий звук:

— Уээээ…

— Как будто, а не реально! Господи! Рот шире! Натягивай, чтобы зубы были видны! Челюсть вниз! Не бойся, не поджимайся!

Анна постучала о косяк двери костяшкой пальца, а Александра Петровна, испугавшись, что её «спалили», загасила сигарету прямо о собственную ладонь. Увидев в дверях родную внучку, выдохнула, успокоилась. Анна подошла к бабушке, повисла на шее, упрекнула:

— Ты же обещала во время уроков не курить…

— Тут с этими оглоедами не то что закуришь, а горькую пить с утра до ночи будешь. Пять минут перерыв, — указала она на стрелку наручных часов упитанной ученице.

— Бабуля, моя любимая!

— Что, лиса? Опять будешь цыганить?

— Бабулечка, сегодня я иду на свадьбу к Генке и Вике! Помнишь?

Александра Петровна встала, деловито подошла к учительскому столу, села в офисное кожаное кресло с протёртыми подлокотниками — один из немногих подарков от спонсоров — и молча принялась перебирать тетрадки. Да-да, она преподавала литературу, русский язык и пение «по совместительству». Не для одной тысячи безславинцев Александра Петровна стала «учительницей первой моей». На её уроках было слышно, как муха пролетит: ее боялись, любили, уважали, в общем — обожали! Она никогда не повышала голос, и даже если кто-то не был готов к уроку, она, чуть прикрыв глаза и иронически улыбаясь, пронзительно смотрела на провинившегося и говорила: «Эх, деточка, и кому только такое счастье необразованное в будущем достанется…»

Александра Петровна была настоящим педагогом, умела найти подход к каждому ученику — она не просто вела уроки, она прививала любовь к русскому языку и литературе, к музыке, наконец, к самой Родине. Вот только личная жизнь её не сложилась: рано потеряла мужа — он, будучи офицером советской армии, геройски погиб в Афганистане при исполнении интернационального долга. Одна растила дочь, одна растила внучку…

— Александра Петровна! Баба Шура! Что затаилась?

Тем временем упитанная ученица достала из сумки пачку печенья, зашуршала оберточной бумагой и принялась наворачивать за обе щеки. Александра Петровна встрепенулась:

— Конечно, помню, а ещё я помню, что сейчас идёт самая настоящая война! И эти ироды свадьбу придумали играть! — покосившись на кривую Дуняшу, перешла на шепот, — Такое впечатление, что эта прокурорша Ромакова издевается над нами…

— Перестань! Ты преувеличиваешь — про войну, прокуроршу и иродов.

— Забыла, как позавчера мы у соседей всю ночь в погребе просидели? Какой страшный был артобстрел!

— Ну пожалуйста! Бабэля, жизнь-то продолжается! А если начнут стрелять — спрячемся в подвале у Генки. В их подвале и поживиться чем-нибудь можно, — шутила Анна, изображая вампирчика.

«Господи! Защити Ты её Христа ради! Я уже не в силах что-либо изменить», — подумала Александра Петровна и добавила:

— Почему ты у меня такая непослушная и неблагодарная?

— Баба Шура, прежде чем ругать — похвали!

— Ладно… Бог с тобой! Оденься поприличнее, а не как обычно…

— Когда вернусь — не знаю, может, даже утром.

— Мне не нравится эта идея про ночевку по двум причинам: во-первых, я не хочу, чтобы ты была до утра в этой, — переходя на шёпот и косясь на Дуняшу, — подозрительной компании — вдруг начнут бомбить, куда вы там все денетесь? Сто человек в подвальчик заберется? И, во-вторых, — она взяла паузу, — ведь завтра же возвращается твой отец, с которым ты так давно не виделась…

— Бабэля, всё будет хорошо! Я тебе обещаю! А подвал у прокурорши огромный! Туда при желании весь Донбасс поместится! Правда, Дуняша?

— Эээээ… ммммм… — закивала та в ответ, кроша на пол печеньем.

Не хотела говорить Анна своей бабушке истинной причины её неистового желания попасть на свадьбу к сынку прокурорши, а причина на то была, но об этом чуть-чуть позже…

* * *

Несмотря на то, что Анна росла спокойным и молчаливым ребёнком, Александру Петровну смущала быстрота, с какой внучка её входила в самостоятельную вольную жизнь. Что и говорить, девушка умна не по годам, ладная, даже больше — красавица, с характером, но ум её был не по душе ей. Порой не понять было, откуда ветер дует под её крылья, поднимая всё выше. Высота та не во внешней привлекательности, а во властной уверенности, с которой Анна идёт к своей цели — стать известной балериной, причём не на родине, а в далёком зарубежье, в Америке. Случись с другой горе великое (в шесть лет внучка Александры Петровны трагически и навсегда лишилась матери, надолго потеряла отца), руки бы опустила, замкнулась. А Анна перенесла эту беду как взрослая, с пониманием.

Когда упитанная ученица, эдакая весёлая хрюшка, тихонько закашляла, стряхивая крошки от печенья с юбки, Александра Петровна очнулась от своих мыслей и продолжила занятие по сольфеджио для немых.

Глава 4

Дорога домой

Родившийся в центре Лондона, проживший всю жизнь в городских джунглях, в глаза не видавший коровы или козы и уж тем более не представлявший себе славянской провинции, МарТин не переставал восхищаться даже осадкам в виде дождя и снега, мол, как они здесь вообще выпадают и почему? Часто ловил он себя на мысли, что самая обычная стрекоза, лихо лавирующая между рогозом, представляет из себя куда больший интерес, чем современный сверхмощный вертолёт. Именно здесь, в Безславинске, далёком от Лондона и всей его мегаполисной суеты, для МарТина стало очевидно, что земля и всё живое на ней — гречиха, полюбившаяся ему с первого раза, клевер, трава, лес, животные, птицы, рыбы и сами местные жители, почти поголовно рыжие люди, являющиеся неотъемлемой частью этой природы, — всё это и есть самое главное в жизни.

«Люди…» — подумал МарТин, но уже через мгновенье в его голове кружилось и порхало только одно имя — Энни. И еще он думал, что Энни не могут ранить или убить люди в черных униформах, просто не могут, и всё!

Несмотря на то, что у МарТина никогда не было подобной устаревшей модели видеокамеры, он очень быстро разобрался, как она работает. Тем более, у него появилось такое важное задание — снимать репортаж для английского телевидения! Не было предела счастью в его наивной и чистой душе, ведь светило солнце, пели птицы, всё вокруг благоухало живым, неподдельным проявлением природы-матушки. И даже тот факт, что видеокамера работала исключительно в черно-белом режиме — это явно было заметно на её крохотном квадратном мониторе — не омрачало настроения нашего героя, а даже напротив, придавало его репортажу некую оригинальную целостность или, если пожелаете, изюминку. Просто фотографировать и снимать кино в ЧБ — модно!

Ведь сама действительность, попадая через объектив внутрь старой, державшейся на честном слове видеокамеры, трансформировалась, принимая причудливые формы (монитор был тоже поврежден, изображение вытягивалось в левый верхний угол). Явь превращалась в фантастику ночного сказочного леса: колодец становился похож на избушку Бабы-яги, покосившийся забор — на ряды орлесианских копьеносцев, а полностью сгоревший автобус напоминал цитадель, служащую домом Оркам, кровожадным дикарям, уничтожающим всё на своём пути. Люди же вообще смахивали на каких-то странных пришельцев из далёких галактик и с разных планет, а потому не понимали друг друга, очевидно, были воинственно настроены, и чем больше МарТин глядел на монитор, тем больше он понимал, что реальная действительность — там, в видеокамере, но не вокруг него.

Вдруг, раздался гулкий хлопок и неприятная боль пронзила затылок МарТина. Вслед за хлопком послышался заливистый мальчишеский хохот — это развлекался Рыжий жох. МарТин чуть не выронил камеру из рук. Последовал ещё один хлопок и Рыжий жох крикнул:

— Монгол, меня сними в кино! Я Дрантаньян!

МарТин повернулся, потёр затылок и увидел в руках пацана недавно изданную, но уже сильно потрепанную детскую книжку, которой он и огрел МарТина, со странным названием «Дрантаньян и тры мушкетёры». Помимо названия, прочитать которое МарТин естественно не смог, на обложке был изображен не менее странный персонаж, напоминавший скорее запорожского казака с длинным чубом, нежели героя-гасконца описанного некогда Александром Дюма.

МарТину понравилась и широкая улыбка Дрантаньяна-украинца, и его длинная шашка, и мундир! И как-то само по себе вспомнилось приключение его любимого сказочного героя, про которого МарТину часто рассказывал отец, ставя в пример стойкость и мужество маленького оловянного солдатика. Вновь, как и много раз раньше, закружилась история в мыслях МарТина с самого начала, причем историю эту он помнил именно в исполнении отца, который с чувством и выражением читал каждое предложение:

— «Было когда-то на свете двадцать пять оловянных солдатиков, все братья, потому что родились от старой оловянной ложки. Ружье на плече, смотрят прямо перед собой, а мундир-то какой великолепный — красный с синим! Лежали они в коробке, и когда крышку сняли, первое, что они услышали, было: — Ой, оловянные солдатики! Это закричал маленький мальчик и захлопал в ладоши. Их подарили ему на день рождения, и он сейчас же расставил их на столе. Все Солдатики оказались совершенно одинаковые, и только один-единственный был немножко не такой, как все: у него была только одна нога, потому что отливали его последним, и олова не хватило. Но и на одной ноге он стоял так же твердо, как остальные на двух, и вот с ним-то и приключится замечательная история».

— Ти що заснув? — крикнул в ухо МарТину Рыжий жох и пару раз шлёпнул ладонью по затылку новоявленного кинокорреспондента.

Очухавшись от оплеух, МарТин продолжил съёмку. В объектив видеокамеры попадало всё подряд, будто само пыталось забраться в это маленькое устройство через стеклянный глазок: и дурацкая улыбка Рыжего жоха, и будка с привязанной к ней лающей собакой, и дразнившие МарТина мальчишки-сорванцы: «Эге-гей! Монгол-монгол, в штаны накакол!». Мужик на телеге, перевозивший старые шины от автомобилей для строительства баррикад, помахал ему рукой, и даже тетка с авоськой, удручённо качавшая головой, тоже забралась в видеокамеру. Вот только какой-то старенький дед с перевязанной окровавленным бинтом головой не стал забираться в видеокамеру. МарТин отвел ее в сторону, а дед так и остался сидеть на поваленном фонарном столбе возле трупа коровы, безмолвно плакать и сминать трясущимися руками камуфляжную куртку.

— Sorry, — тихо произнес МарТин и засеменил прочь: он очень не любил слезы, не терпел кровь и не принимал смерть.

Вдруг на лицо, на руки стали накрапывать тяжёлые капли. Начался грибной дождь — первый за последний месяц засухи.

Солнечные лучи резвились между длинными серебряными нитями дождя и, ударяясь обо всё, что попадалось на их пути, рассыпались на тысячи мелких солнечных зайчиков. МарТин прислонил видеокамеру к пеньку, да так, чтобы объектив был направлен прямо на большую лужу в центре дороги, где уже плескались мальчишки во главе с рыжим пронырой.

Эта никогда не пересыхающая глубокая лужа была брендом Отрежки да и самого Безславинска! Возможно, что когда-то она образовалась из-за неисправной водоразборной колонки, стоявшей неподалёку, возможно, из-за крохотного восходящего родника, а может, это было просто необъяснимое чудо, которых на земле украинской и русской — хоть отбавляй.

Недолго думая, МарТин разбежался и плюхнулся в самую необыкновенную лужу в мире, которую не сравнишь ни с одним из лучших существующих аквапарков. Отрыв по полной! Грязь! Смех! Толчея! Визг! Лето! Счастье!

Вдоволь накувыркавшись, МарТин вылез и подбежал к видеокамере, чтобы посмотреть получившуюся запись, но только он взял её в руки, как услышал за спиной голос отца:

— Martin! Hey, Martin!

МарТин резко повернулся, но, кроме мальчишек, на улице никого не было. «Послышалось опять», — подумал он и переключил видеокамеру на режим просмотра.

— МарТин!

Снова раздался знакомый голос. И тогда МарТин принялся внимательно всматриваться в густой ряд ветёл по окоёму пожарного пруда, и ему уже явно показалось, будто в полуденном зное шевельнулась как-то по-особенному верба, вроде передвинулась на шаг, сгустив зеленые ветви. И из этой зелени вроде бы самосоздался его отец. Настоящий ирландец Гаррет Маккарти, в дорогом домашнем халате и тапочках. Правда, халат его давно потерял изначальную яркость, приблизился по цвету к коре молодой ветлы. Отец МарТина держал в левой руке большой белый зонт, пальцы правой руки элегантно поигрывали эбонитовым мундштуком курительной трубки. Он широко улыбался, клубами выпускал дым изо рта и носа, медленно шёл навстречу своему любимому сыну. Отец был первый, кто убеждённо сказал МарТину о том, что он красавчик! Он считал красивыми даже все его недостатки. Рассыпанные по лицу и шее родинки ласково называл «шоколадными крошками», которые оставались после очередной съеденной МарТином шоколадки, чуть писклявый тембр голоса — вызовом на дуэль назойливого комарика, ни на шаг не отлетавшего от своих родителей.

И, конечно, отец учил МарТина рисовать и любить литературу. Именно он перед сном читал своему единственному сыну сначала сказки, потом рассказы о путешественниках, а когда МарТину стукнуло тринадцать, он стал знакомить его с настоящими героями романов Джека Лондона и даже украинских и русских классиков, считая, что его сын обязан знать максимально много о своей второй родине — Украине! Один Николай Васильевич Гоголь чего стоил со своими «Мертвыми Душами»! Или «Вий», например, бррр — мурашки по коже! А на подробное изучение сборника «Кобзаря» Тараса Шевченко, состоявшего аж из семнадцати произведений, ушло более трех лет!

Хотя «Кобзарь» Тараса Шевченко не очень талантливое произведение, важно лишь то, что любой Русский человек может прочитать его без использования словаря. Выходит, что в девятнадцатом столетии никакого украинского языка не существовало…

Но единственным творением, которым больше всего дорожил МарТин в исполнении своего отца, был «Стойкий оловянный солдатик».

— Привет, па! Почти неделю не виделись! Ты где пропадал?

— Здравствуй, сынок! Закрутился, извини, не я, а ты… Как твои дела?

— Все удивительно! Я получил задание! Теперь снимаю кинорепортаж про войну, возможно, его покажут по телевидению! — фонтанировал МарТин.

— Прекрасно! Творить, МарТин, и созидать всегда лучше, чем разрушать! Я рад за тебя! И помни: успех сам никогда не приходит к тебе… Ты идешь к нему. Но будь крайне осторожен, ведь если тебя ранят, то ты не сможешь закончить свой репортаж, и задание провалится.

— Меня не ранят! Я это знаю.

— Супер, такая уверенность мне нравится.

— Но я знаю, что тебе вряд ли во мне понравится…

— Что же, МарТин?

— Знаешь, вокруг идёт настоящая война. Ты превратился в какой-то призрак и приходишь ко мне редко. Маму я совсем не вижу, будто умерла она, а не ты. За последнее время я видел столько человеческого горя и смертей, что становится жутко. Но я не чувствую себя несчастным. Скорее, даже наоборот, я чувствую себя бесконечно счастливым. Сам не пойму почему…

— Не лукавь, сынок! Ты очень даже хорошо знаешь, почему ты такой счастливый.

— Ты считаешь, что это из-за…

— Именно из-за неё. Любовь и война, МарТин, два понятия, неразделимые между собой.

— Как же такое возможно?

— В этих незамысловатых словах кроется глубокое понятие о самом важном. Кто-то воюет из-за любви к Родине, кто-то из-за любви к деньгам, кто-то готов отдать жизнь на фронте из-за любви к семье, а кто-то, как ты, например, просто любит и не может противиться этому прекрасному чувству.

— То есть, ты считаешь, что мне нечего стыдиться? Это нормально?

— Я думаю, что это удивительно! Я так хотел видеть тебя счастливым, и вот — ты им стал. И, главное, я не сомневаюсь, что ты пойдёшь воевать с любым врагом, чтобы защитить свою любовь.

— Кажется, мне всё понятно, — облегченно сказал МарТин, широко улыбнулся и выпустил газы с сильным трубным звуком. Нет-нет, он сделал это не специально, просто так получилось: за завтраком на пару со своим дедом съел много горохового крема с гренками, чесночком и сальцем, и теперь эти «пуки» выходили самопроизвольно, без его желания и контроля.

— О! Это был салют? — пошутил Гаррет и его сын от души рассмеялся. Дальше Гаррет вспомнил, как несколько лет назад взял на пару недель у своей сестры Линды взрослого немецкого боксера по кличке Дюк. И когда Дюк так же, как и МарТин, непроизвольно выпускал газы, он смотрел на всех эдакими жалостными глазами невольного проказника, что неудержимо хотелось смеяться. И все — Гаррет, Ализа и МарТин, конечно же, ухахатывались от души. А потом всей компанией вместе с Дюком шли гулять в Финсбери-парк, где носились друг за дружкой быстрее ветра, быстрее смеха, быстрее самой жизни, поскольку они не замечали ничего и никого вокруг. Были только Гаррет, Ализа, МарТин и Дюк!

МарТин с отцом зашагали дальше по пыльной дороге, весело болтая о всякой ерунде, но в какой-то момент МарТин остался один, а его отец растворился так же неожиданно, как и появился, будто его и вовсе не было. Скорее всего, столь неожиданное появление почившего отца МарТина было очевидно исключительно самому МарТину.

Тогда юный лондонский художник побежал вперед быстро-быстро, изо всех сил, едва касаясь ногами земли, и громко-громко, прямо-таки ангельским голосом запел, по его мнению, самую весёлую песню на свете!

На самом деле быстро-быстро бежало только доброе его сердце, а громко-громко пела его славная душа. Сам же МарТин шел так же, как обычно возвращался домой из школы, ну может быть, лишь чуточку быстрее. Но почему-то ему казалось, что если прежде никто из встречных прохожих не обращал внимания на его состояние и на то, как поет его душа и бежит его сердце, то теперь все только и делают, что глазеют на него!

Глава 5

I love You

Наконец он дошёл до хаты бабушки и дедушки. Напротив хаты возвышалась небольшая церквушка — гордость микрорайона Отрежка. Она была самой удалённой от центра Безславинска и самой последней освященной церковью. Сделанная из красного кирпича, увенчанная невысоким куполом и четырьмя декоративными главками, с разноцветным фасадом, на фоне окружающей ее безликой архитектуры она была похожа на теремок из русской сказки.

В начале минувшего столетия отреженцы решились на строительство собственного прихода во имя Всевеликого Войска Донского. Ещё до окончания строительства церкви местные жители обустроили примыкавшее к ней кладбище, действующее и сейчас — за последний месяц убиенных хоронили каждый день, не по одному разу.

МарТин не любил это место, хотя кладбище в Отрежке — единственное в Безславинске, сохранившееся со столь давних времен. Ему казалось, что по ночам там бродят привидения священнослужителей, жестоко репрессированных в далёком 1936 году органами местного управления НКВД. Со слов Натаныча и Шарипа Ахмедовича, учителя английского, МарТин сделал вывод, что неповинные казненные священники, так и не дождавшись реабилитации, пытаются теперь сами наказать потомство НКВДшников, для чего рыщут по Отрежке и всему Безславинску, особенно во время полнолуния.

В церкви служил отец Григорий. Он был родом из Безславинска, а потому его любили как-то особенно, по-родственному. Когда ему исполнилось 14 лет, пришел он на богослужение в эту же церковь — тогда она вся была в лесах, ремонтировалась после пожара, учиненного оголтелыми комсомольцами под предводительством их вожака — Володьки Романова, к которому мы ещё не раз вернемся.

Настоятель церкви — протоиерей Анисим. Он и архитектор, и строитель, и просто очень талантливый батюшка, впоследствии стал одним из ярких наставников отца Григория. Вот и теперь священник и его жена, матушка Анисия, возились у ограды, где в ряд в пыли лежали девять фанерных гробов, обтянутых дешевой тканью. Небольшой экскаватор заканчивал свою работу — вдоль дороги копал ров, предназначавшийся для захоронения ополченцев.

— Зряще мя безгласна, и бездыханна предле жаща, восплачите о мне братие и друзи, сродницы и знаемии: вчерашний бо день бесёдовах с вами, и внезапу найде на мя страшный час смертный… — читал отпевальную стихиру отец Григорий. Шестеро мужчин в комуфляжной форме склонились над простыми деревянными крестами — черной краской писали имена погибших.

Матушка Анисия прикрепляла к входной калитке фанерки с надписями: «Женщинам разрешен вход в храм в платке и юбке» и «Не благословляется у ворот храма подавать милостыню цыганам», хотя сами цыгане давно не появлялись в осажденном городишке, да и людей, имевших возможность подавать милостыню, стало куда меньше.

— Thanks to God! — крикнул им МарТин и помахал рукой.

— Спаси Бог! — отвечали ему православные. — Спаси Христос!

МарТин не совсем понимал, почему в одной и той же жизненной ситуации русские говорят «Спаси Бог», а англичане «Thanks to God», что означает — Спасибо Богу. Он просто делал так, как учил его отец — благодарил Создателя за жизнь, а вот о том, чтобы просить о спасении, он ещё не задумывался.

Во дворе старой, кособокой и давно некрашеной украинской хаты-мазанки меж боковых дорожек разбиты прямоугольные грядки, напоминавшие свежесооруженные могилы, с перьевым луком и чесноком, обсаженные щавелем, петрушкой и редисом, а по углам их стоят совсем неухоженные плодовые деревья. Крыша хаты была покрыта не традиционной соломой или камышом, а осиновой дранкой, которая из года в год меняла свой цвет и обрастала слоем зеленого, пушистого и ворсистого мха. С одной стороны крыши, вцепившись тонкими корнями в мох, росла маленькая берёзка. Дедушка подумывал срубить её, но МарТин умолял его не делать этого!

МарТин обожал хату бабушки и дедушки, поскольку она — непонятно, правда, чем — напоминала ему домик хоббита из его любимого фильма «Властелин колец». Ни большой и круглой деревянной двери, украшенной массивными коваными петлями, ни ослепительной средиземноморской зелени, окружавшей миниатюрный каменный домик, ни забавных окошек и высокой каменной трубы не было во дворе бабушки и дедушки. Но каждый раз МарТин, открывая калитку, прищуривался, улыбался и говорил: «Бильбо Бэггинс, это ведь ты нашел кольцо, принадлежавшее темному властелителю Средиземья Саурону! Теперь Саурон хочет вернуть себе власть над Средиземьем. Я твой племянник Фродо, которому ты должен отдать кольцо на хранение! Впусти меня в свой дом хоббита!».

Под сенью двух берез врыт в землю овальный стол, выкрашенный в противный болотный цвет, и вокруг него поставлены самодельные скамейки. В самый разгар лета, когда бывает такое жарило, что в пору выводить цыплят без помощи наседки, здесь распивают чай или что покрепче — те из соседей, кто достаточно близок с хозяином дома Натанычем, чтобы позволить себе эту роскошь.

Вот и теперь за круглым столом расположился дед Кузьма, явно претендовавший на звание друга Натаныча. Кузьма был в опрятной праздничной украинской рубахе-косоворотке, окантовка воротника, размашистых рукавов и подола которой вышита синими нитками. На нем были заношенные синие брюки, сандалии и кепка-хулиганка набекрень. Он сидел, выгнув спину, скрестив на груди руки, на его медном от загара лице светился только один правый глаз навыкате — следствие Базедовой болезни. Левый глаз Кузьма потерял по молодости, на танцах заступился за дивчину, был сильно избит инородцами, вот и остался инвалидом. Тридцать с лишним лет, словно одноглазый пират Флинт, он проходил с черной «пиратской» повязкой на глазе.

К слову, дождавшись выхода на заслуженную пенсию, Натаныч собирался после работы агрономом стать гипнотизером, пойти по стопам своего младшего брата — артиста областной филармонии, давно эмигрировавшего с семьёй в Израиль. И он осуществил свою мечту — став пенсионером, он стал гипнотизером.

И как раз успел, кстати, поскольку не только в Новороссии, но и во всей Украине с недавних пор стали особенно активно верить в гипнотизеров, в ясновидящих, колдунов и всевозможных ведьм, поголовно наряжаясь в национальные костюмы без всякого на то повода. Видимо не читали украинцы «Странника и его тень», в котором Ницше четко определил: «Везде, где ещё процветает невежество, грубость нравов и суеверие, где торговля хромает, земледелие влачит жалкое существование, а мистика могущественна, там встречаем мы и национальный костюм»…

Натаныч перегипнотизировал почти всех близживущих селян, особенно успешно — одиноких старух, искренне поверивших в его неординарную практику гипноза. Так что теперь они даже откровенно побаивались его, а тётка Василиса, издали завидев Натаныча, принималась натужено кашлять — тот отучивал её от курения.

Вот с дедом Кузьмой ничего не получалось. И нельзя сказать, чтобы он относился к очень уж волевым, самостоятельным натурам, скорее был просто упрямым и хитрым. Из тех, что прикидываются. Да и дедом-то его звали непонятно почему, поскольку Кузьме пятьдесят стукнуло только в прошлом году. Такие обычно выходят на сцену, делают вид, будто уснули и подпали под власть гипнотизера, а потом «мочат корки», от которых всё представление летит в тартарары. Брат называл таких «психами-провокаторами».

— Раз… два… три… четыре… — ласковым, томным голосом считал Натаныч, вперив в деда Кузьму «сосредоточенный» взгляд. — Чувствуешь, как постепенно расслабляются мышцы… Тело наливается усталостью, приятным теплом… Следи за мыслью! Тяжелеют, медленно закрываются веки… И ты засыпаешь, засыпаешь…

Натаныч сделал паузу, прищурился, присмотрелся: кажется, засыпает — начал глубоко и ровно дышать через огромный сизый нос. Однако не мешает проверить. Чуть-чуть, лёгким прикосновением пальца он дотронулся до выглядывавшей из-под кепки-хулиганки лысины Кузьмы — если не спит, притворяется, то непременно моргнёт. Не моргнул!

— Ты спишь, крепко спишь и с этой минуты выполняешь мои приказания… Только мои приказы…

Дед Кузьма неожиданно открыл глаз, почесал за ухом, будто шелудивый пёс, и сказал совершенно бодрым голосом:

— Не буду!

— Шо не буду?! — Натаныч с трудом сдерживал ярость (при сеансе никаких эмоций, боже упаси!).

— Не буду выполнять твоих наказив. Теж мени ослозавод, понимаешь! Покемарить — ради Бога! А що до наказив — видпочивай от этой мысли! Начальник знайшовся, едри его в гойдалку!

— Но мы жеш договаривались.

— Що до сну — домовлялися, — фыркнул дед Кузьма, — Це вирно. Мени перед свадьбой циею полоумной жуть як отдохнуть треба. А подчиняться — у мене тут и без тебе командирив видимо-невидимо!

Натаныч в изнеможении опустился рядом на лавку. Ну что ты поделаешь с этими сельскими жителями! И это уже пятая неудачная попытка. Тоскливо подумал: «А не разыгрывает ли он меня? Может, придуривается, чтобы я ему перцовой самогонки налил на халяву?»

На краю стола стояла непочатая бутылка горилки, приобретенная недавно в долг у Людон.

— Еще зроби так, щоб свадьба весела вийшла и сегодни, и завтра не обстрилювали нас, и нихто щоб про войну не згадував! Понял?

— Понял. Давай попробуем ещё раз?

— Давай, — сразу согласился дед Кузьма, снова поудобнее устраиваясь на скамейке. — Только ти, Натанич, давай чаклуй шанобливо, — Натаныч не понял, он совершенно не знал украинского языка, и дед Кузьма пояснил, — колдуй поуважительнее, повежливее, так сказать. Тоди я, може, и засну.

— Это, братец, не колдовство, а наука целая.

— Ну, хоч наука, хоч чаклунство, а уважуху прояви.

— Проявлю-проявлю, — вздохнул Натаныч, опять приладил на столе никелированный бильярдный шарик для привлечения внимания пациента и начал монотонно считать:

— Раз… два… три… четыре…

Кузьма задумался. Костистая худоба плеч выпирала из-под праздничной косоворотки. Большой одинокий глаз был сосредоточен.

Вскоре он задремал, но и на этот раз сорвалось, поскольку дед Кузьма резко дёрнулся, открыл глаз и затараторил:

— Овва, ось що вспомнил! Пробуджуюся сьогодни у себе на пасеки, бошка трискотить! В рот, будто кошаки насрали! Самогонка вчора була з курячого помета штоли… — кроме прочих профессий Кузьма самостоятельно освоил пчеловодство и стал пасечником-самоучкой. — Хотел похмелиться, йду до будки сабачачей, ну я в ний обычно опохмел тримаю, глянь, а пес разом з будкою втик, убёг, понимаешь. Жуть и только! Натанич, дай похмелиться!

Сын древнего народа тяжело выдохнул, немного подумал, после закурил свою любимую козью ножку и недружелюбно посмотрел на своего несознательного пациента, который не мог угомониться.

— А? Натанич! Опохмели по-соседски.

— Послушайте, Кузьма, шоб ви здохли со своим опохмелом! — Натаныч неожиданно перешел на «Ви» и одесскую манеру разговора, — Ви мне нравитесь! Но, шоб вас козёл понюхал, разве ж это был жуткий рассказ? Простите, но это жэш просто история за кобеля дэбила! Зачем ему было сбегать-таки с будкой? И кудой здесь можно вообще сдрапать? Тем более, ваша жена прокурорша мало того, шо погрязла во взятничестве, она ещё-таки тоннами гонит горилку и торгует ею ночами напролёт, а ви трезвый ферментируете! И вообще, верните мне мою кепи! Шо ви её натянули на свою пустую голову?

— Зараз обижусь и пийду до хаты!

— Идите, обижайтесь и кидайтесь хоть головой в навоз! А мне больше не интэрэсно ходить с вами по Отрежке!

В этот самый момент калитка распахнулась, и во двор зашёл МарТин, державший на вытянутых руках важный подарок — видеокамеру. Он выглядел потешно: грязный, растрёпанный, как забавный чёртик из табакерки. По-русски МарТин говорил плохо и несвязанно, но некоторые слова ему удавались легко и даже непринуждённо.

— Хорошьо презент! — отчеканил он, делая акцент на «шьо» и «пре». — I love You, Дэд-Натан!

Именно так звал МарТин своего родного дедушку по матери. Не задерживаясь, МарТин прошел мимо мужиков прямо в хату.

Внутри пахло кислыми щами, к вкусу и запаху которых МарТин, как, впрочем, и его дед, никак не мог привыкнуть. Его вообще напрягала русско-украинская стряпня бабушки, словно та готовила исключительно назло — всё было с каким-то странным привкусом кисломолочных продуктов. Но это не мешало МарТину любить свою бабушку той настоящей неподдельной внучатой любовью, которую мы впитываем в себя с молоком матери, которая прививает нам самые главные принципы жизни — любить легче, чем ненавидеть! В Отрежке звали бабушку просто — баба Зоя, но МарТин со своим видением русских словосочетаний называл её ласково: Бэб-Зая.

Что-то в ней, в бабушке, было примечательное, неброское, такое, в чем хотелось разобраться поглубже. Несуетливая аккуратность, присущая в общем-то многим женщинам? Пожалуй, да. Она сидела у окна, свежая, собранная, с безукоризненно отглаженным белым воротничком на кримпленовой синей кофте. Опрятно уложены седые волосы, плотная цветастая юбка, из-под которой выступала только одна нога, вторую бабушка потеряла давно, упав с лесов во время покраски безславинского клуба имени Павлика Морозова. Бабушка пела немного грустную русскую песню и гладила дешевым старым утюгом любимую футболку МарТина с изображениями мультгероев Симпсонов. Рядом с ней, у подоконника, аккуратно стояли костыли, чьей-то бережной рукой перемотанные цветной изолентой в области предплечья. «Конечно, — подумаете Вы, — именно эта её основательность и ясный спокойный взгляд создают общее впечатление: перед тобой человек набожный, привычный к труду, порядку и постоянному общению с людьми».

— Господи! Где ж ты так измазюкалси-то?! — не столько строго, а скорее с сожалением вскрикнула бабушка Зоя.

— How is the kitten? — поинтересовался МарТин, указывая на коробку из-под обуви, стоявшую на полу рядом с костылями. В ней на мягком лоскутковом подстиле лежал малюсенький слепой котёнок четырёх дней от роду. Рядом сидела его мать — пятнадцатилетняя кошка Маруся. У неё был рак молочных желёз, и потому на Марусю надели попону, чтобы малыш не мог тыкаться в её больные соски. Бэб-Зая трогательно кормила котёнка каждые три часа из бутылочки с соской. Давала она и МарТину покормить малыша, приговаривая: «Ишь ты, какой малой, а уже соображает, — и, переводя глаза на Марусю, продолжала, — Шож ты нам на старости лет притащила этого мальца? Шож ты натворила-то, проказница?».

— Киттен твой в порядке, — успокоила Бэб-Зая, не останавливая глажку футболки.

— Бэб-Зая, please, — заглядывая в словарь и переходя к главной теме, взмолился внучок, — трэбо ходьить швадба — wedding! Бэб-Зая, там Энни! Вместе to celebrate a wedding! Кино дельать, — хвалясь видеокамерой, продолжал он свой чудной лепет, — Reporting! Бэб-Зая, ходьить Please!

— Я всё поняла. Знаю я про эту свадьбу полоумную. Нечего тебе там делать. Нет. Не пойдешь! Да и война кругом! Стреляют ведь, окаянные, без разбора! Пойми ты!

— Бэб-Зая! Please!

И вдруг МарТин неожиданно упал на колени перед бабушкой и посмотрел на неё такими глазами, что она, забыв про утюг, рванулась к нему, наклонилась, обвила его шею своими тёплыми заботливыми руками.

— Да ты што? Мартынушка ты мой дорогой! Ты што ж это творишь? Встань немедля! Встань, мой хороший!

МарТин встал, обнял бабушку, после посмотрел ей прямо в глаза, и в его глазах она прочла одно огромное «пожалуйста».

— Господи, пойми же ты, наконец, боюсь я за тебя, напьются ведь они тама, окаянные, начнуть хулиганить, не дай Бог, чего с тобой сотворят. Тебя ещё напоят… Или не приведи Господь взрывы начнутся!

— Бэб-Зая, please!

Вдруг запахло горелым и из-под утюга повалил дым.

— Бэб-Зая! — вскрикнул МарТин, и они оба бросились к столу, но было поздно, поскольку футболка с Симпсонами была сожжена и восстановлению не подлежала. МарТин натянул свою футболку на бабушку, улыбнулся и прошептал:

— Бэб-Зая, Энни! I have to go!

— Господи, далась тебе эта Анька. Не мог никакую другую себе придумать. Забудь ты про неё. Греха ж не оберемся…

— Please…

— Людям жрать толком нечево, время-то щас тяжолое какое, а эти спенкулянты свадьбу затеяли.

— Please!

— Ладно, Бог с тобой. Иди ты на эту свадьбу. Отправлю деда, штобы приглядел за тобой. Я бы и сама пошла, да на кого этого Киттена твоего оставлю… Только помойся сначала и переоденься. Не принято у нас так на люди ходить.

Не найти счастливее человека — в этот момент даже маленькая победа казалась МарТину огромной.

Выдувая губами мотив задорной английской песенки, он принялся угловато и одновременно очень трогательно вальсировать по комнате, держа перед собой видеокамеру. Бабушка смотрела на своего странного внука, не похожего ни на кого на свете и, наверное, думала, что он подобен барону Мюнхгаузену, воображавшему себя кем угодно, но только не тем, кем он был на самом деле. Конечно же, её внук был чужд и одинок в провинциальном Безславинске, но сколько гармонии и света было в его одиночестве, сколько добра и надежды исходило из его глаз…

— Я придумал оригинальный подарок на свадьбу! — затараторил МарТин по-английски, — Я сделаю его своими руками. Ты мне поможешь?

— Хватит лепетать уже. Все равно не пойму ничего, — отговаривалась она, немного подумала и организованно продолжила, — Сейчас деда до Ощадбанка отправлю, пущай с моей карточки деньжат сымет, а то без конверта на свадьбу ходить негоже, а ты иди мыться.

Слово «мыться» МарТин знал и любил. Ведь это означало не поход в ванную комнату в Лондоне, которая была для МарТина оазисом комфорта, образцом современного дизайна, уединения и даже творчества — там он любил сидеть в пенной воде и придумывать новые образы для своих картин. То было самое настоящее приключение, поскольку под словом «мыться» в деревенском смысле слова подразумевалось пойти в сарай, где в небольшой, покосившейся от времени пристройке, весьма отдалённо напоминавшей душевую кабину, не было даже дверцы. Зимой от сильного ветра дверцу сорвало с петель, а Натаныч так и не приладил её на место.

На крыше пристройки на весьма хлипкой конструкции из досок едва держалась проржавевшая от времени бочка, служившая естественным приспособлением для подогрева воды, правда вода могла в ней нагреваться исключительно летом и только в солнечные дни, поскольку никаких других агрегатов, кроме солнца, изобретателем столь лаконичной конструкции не предполагалось. Внутри самой пристройки, кроме лейки, трубы и крана, был ещё скользкий дощатый пол, именно по этой причине во время мытья рекомендовалось одной рукой держаться за косяк отсутствовавшей дверцы. Зато какой вид открывался из этой «душевой кабины»! На самый настоящий огород с фруктовыми деревьями! По дорожкам между грядок, потряхивая длинными хвостиками, все время прыгают, бегают и перелетают веселые трясогузки. Человека они почти не боятся, и МарТин всегда пытался заигрывать с этими доверчивыми птичками — брызгал на них водой во время мытья, а после подкармливал хлебушком. А ещё МарТину нравилось, когда за процессом его омовения подглядывал соседский толстый кот. Причем его не сразу заметишь, эдакую хитрую морду, сядет под лопухом и смотрит…

МарТин подошёл к пристройке, разделся и вдруг снова начал накрапывать недавно закончившийся грибной дождь, а голос отца выразительно зазвучал в ушах:

— «Начал накрапывать дождь, капли падали все чаще, и наконец хлынул настоящий ливень. Когда он кончился, пришли двое уличных мальчишек. — Гляди-ка! — сказал один. — Вон оловянный солдатик! Давай отправим его в плаванье! И они сделали из газетной бумаги кораблик, посадили в него оловянного солдатика, и он поплыл по водосточной канаве. Мальчишки бежали рядом и хлопали в ладоши. Батюшки, какие волны ходили по канаве, какое стремительное было течение! Еще бы, после такого ливня! Кораблик бросало то вверх, то вниз, и вертело так, что оловянный солдатик весь дрожал, но держался стойко — ружье на плече, голова прямо, грудь вперед».

Прохладная вода весело лилась из лейки на голову МарТина, а он взял швабру и, подобно оловянному солдатику, держался стойко — швабра на плече, голова прямо, грудь вперёд и чуть-чуть растопырены ноги, чтобы не упасть. Но вдруг послышался треск кустов и тихие мальчишеские голоса, минуту спустя конструкция пошатнулась, заскрипела и, едва МарТин успел выскочить наружу, с грохотом повалилась наземь. Голый МарТин стоял не шелохнувшись, а хулиганы-сорванцы под предводительством Рыжего жоха с громким хохотом кинулись врассыпную. Почему-то именно Рыжий жох ассоциировался у МарТина с маленьким мальчиком из сказки, который радостно кричал и хлопал в ладоши, когда ему на день рождения подарили оловянных солдатиков.

По дорожкам между грядок побежали ручейки, спугнув стрекоз и бабочек, прятавшихся от дождика под огуречными листьями. Юные подсолнухи удивленно смотрели на МарТина, закрывшегося шваброй, их янтарные лица не могли оторваться от такого зрелища. Они будто ждали: что же случится дальше? Поначалу струхнувший МарТин настороженно озирался по сторонам и чувствовал себя несколько неуютно, стоя голышом среди бела дня, но потом его настроение сменилось на игривое и он с громким смехом принялся скакать по огороду, оседлав швабру, гоняясь за бабочками. Именно в таком виде его застали Кузьма и Натаныч; заслышали грохот падающей бочки и прибежали в огород с нескрываемым интересом в глазах. Они напоминали двух старых мокрых петухов, удивлённо разглядывавших «невидаль заморскую», голого подростка, забравшегося на территорию их родного курятника. Вот действительно любопытный зверь!

— Дывися, Натанич, твий монгол всю омивальню розколошматив!

Глава 6

Безславинск городишко!

Вы говорите: «Що питимете?»

Приблизительно так рассуждал о попойке мой товарищ и соратник по перу Олег Суворов, кстати сказать, преждевременно почивший в самом расцвете сил именно от этой нескончаемой российско-украинской попойки. Земля ему пухом!

Итак, российско-украинская попойка имеет удивительное сходство с пожаром. Подобно тому, как пожар, раз начавшись, не успокаивается до тех пор, пока не переварит в своем огненном нутре все то, что попадется ему на пути, так и попойка будет неуклонно стремиться к расширению и продолжению в пространстве и времени. Это не западный способ пития, где каждый деловой разговор начинается с неизменного вопроса: «Что будете пить?». На Украине и в России пьют все, что пьется, и отнюдь не для того, чтобы можно было занять руки бокалом во время деловой беседы, а для того, чтобы отвлечься — и от всех дел, и от всей смертельно надоевшей бестолковой обыденности. А потому алкоголь на Украине — это не вспомогательное средство, это образ жизни, противоположный работе — недаром же слова «пить» и «гулять» стали почти синонимами. Однажды знаменитый атаман Платов, отвечая на вопрос императрицы, гулял ли он в Царском Селе, сказал, что особой гульбы не вышло, «а так, всего по три бутылки на брата».

И в этом главная особенность российско-украинской попойки, вполне отражающая основные свойства раздольной славянской души — ведь гуляют здесь так, чтобы не только собственную душу вывернуть наизнанку, извергая обратно остатки немудреной закуски, но и так, чтобы чертям стало тошно.

«То ль раздолье удалое, то ли смертная тоска» — вот два знаменитых полюса, между которыми мечется все разнообразие русской и украинской духовной жизни.

После первого тоста, когда впереди еще много блаженных минут, участники попойки впадают в «раздолье удалое», которое постепенно, по мере убывания «огненной влаги», сменяется тоской, грозящей стать совсем «смертной», если не удастся восполнить естественную убыль того, что питает славянские духовные силы. С наступлением этого рокового момента ощупываются карманы и пересчитывается наличность, нетвердой рукой тыкаются в губы последние сигареты и, гонимые сладкой надеждой, участники попойки отправляются «добавлять», при этом непременно так громко хлопая всеми попадающимися по пути дверьми, словно это является составной частью ритуала.

Именно в таком виде и с таким же шумом в один из жарких военных июньских дней из дверей местной гостиницы «Бунтарик» славного городишки Безславинск, ужасно гордящегося тем, что упоминается в летописях на 3 года раньше Киева и тем, что в Безславинском районе найдены курганные могильники древних кочевников и места поселений эпохи бронзы, вывалились два недавних собутыльника. Более молодой из них, высокий и смуглый, с копной темных вьющихся волос, делавших его похожим на нестриженого пуделя, с веселым и крайне нагловатым взглядом, выйдя на свежий воздух, с шумом выдохнул струю сигаретного дыма в направлении белеющего через дорогу постамента, символично водруженного между Районным Домом Культуры «Вековой» и Храмом Рождества Пресвятой Богородицы. По сей день давно не крашенный постамент служит пристанищем языческому идолу нашего века, непременному атрибуту почти всех российских и украинских городов.

И если можно предположить, какие чувства испытывали безславинцы, выходя из Дома культуры и глядя на этот памятник, то с трудом представляются ощущения прихожан, которые крестятся при входе в православный храм рядом с пролетарским постаментом.

Однако вышеупомянутый памятник В. И. Ленину отличался от всех его ныне существующих собратьев весьма странной позой. Слегка отогнувшись назад, бетонный Ильич в расклешенном пальто словно призывал своей чрезмерно длинной правой рукой к весёлой российско-украинской попойке: «Чего, мол, ждёшь? Наливай!».

Левой же рукой Ильич что-то почесывал себе сзади или прятал что-либо под пальто — задумка давно почившего скульптора так и останется загадкой для потомков.

Кроме всего прочего, на голове, лице и груди Ильича проступали следы от красной краски. Кто-то ночью обильно измазюкал Ленина после указа бывшего президента Украины Виктора Ющенко о полном демонтаже оставшихся в стране памятников коммунистического режима: «Украина должна наконец окончательно очиститься от символов режима, который уничтожил миллионы невинных людей». И как ни старались местные власти отреставрировать памятник, революционер и создатель партии большевиков по-прежнему стоит с пятнами, словно напившийся крови из утробы убиенного младенца.

Молодой человек, весело засвистев и поправив вертикальный бейдж журналиста, болтавшийся на шнурке вокруг жилистой шеи, повернулся к своему спутнику:

— Ех, Безславинськ мистечко! Видпочинок для души. Чистисиньке повитря, чистисиньки продукти, дуже смачний самогон!

— М-да, — по-кошачьи протянул собеседник. — Весылый городок рыжих людей! И что их здесь так много?..

— Кстати, а Безславинськ — це що означаэ? — поднял бровь молодой человек.

— М-м-м, Безславинськ или Безславиньск, может быть, «Безс» значит «чёрт», а «лавинськ» — «ловить». Поймать Дьявола или Дьяволом пойман… — рассуждал собеседник с едва улавлиевым акцентом. Из нагрудного кармана его голубой рубашки торчала темно-серая международная профессиональная карточка журналиста.

— Интересний ход думки. А вот и дидусь Ленин нас закликаэ, а, Олежа Валерич? А, господин пригожий? — продолжал веселиться молодой человек. — Не хочете чи взобраться и застыть поряд з ним навики в бронзи або гранити?

— Что ж, предложение неплохое, — рассудительно отвечал его собеседник, весьма высокий и крупный мужчина лет пятидесяти пяти с женскими чертами лица — приподнятые изогнутые брови, сдобные губы, небольшой гладковыбритый подбородок и выразительные глаза, словом, он выглядел так, будто над ним поработал пластический хирург. Волнистые волосы аккуратно уложены, слегка прилачены и явно покрашены в каштановый цвет. Ухоженными пухлыми руками с бесцветным лаком на ногтях он придерживал лямку небольшого рюкзака за плечами и фотоаппарат на груди,

— Но, я думаю, нас в данный момент интересуют несколько другие вещи.

— И состоять они в удовлетворении все зростаючих духовних потреб? А тому путь наш…

— На свадьбу! И говори там только по-русски.

— Да знаю я, — на чистом русском подтвердил молодой человек.

— И не пей много, а то развезёт на жаре.

— Головне, щоб хохлы ж або кацапы не пидстрилили, поки йти будемо, — совсем тихо добавил «нестриженный пудель» и надолго притих. Их путь лежал через славный городишко, изуродованный артиллерийскими обстрелами и превратившийся в эдакое сплошное поле боя, состоявшее из тотальных руин.

Кто-то гордо сравнивал Безславинск с осажденной крепостью — на каждом перекрестке оборудованы баррикады, центр городка перекрыт бетонными арками и мешками с песком. На улицах хаотично разбросаны засады ополченцев, где дежурят бойцы с винтовками. Безславинск круглосуточно патрулировался людьми с автоматами и гранатами…

А кто-то стыдливо называл Безславинск городом-призраком, ожидающим трагедии и гуманитарной катастрофы: запасы продуктов заканчиваются, ограничено электроснабжение, скудеет запас топлива всех видов, энтузиазм и желание бороться улетучиваются…

Первое, на что обратили внимание собутыльники, был флаг Народного ополчения Донбасса, поднятый над зданием облуправления внутренних дел Безславинска. Олежа Валерич щелкнул его на фотоаппарат, протер влажной салфеткой шею, руки, мыски дорогих кожаных лоферов — его любимые пунцовые ботинки, купленные недавно в «Washington Redskins», — и собутыльники отправились дальше.

Глава 7

Свадьба

Время давно перевалило за полдень. Некоторые районы Безславинска остались без воды — в результате ночного артобстрела повреждения получил городской водопровод. Кроме того, отдельные части городка оказались обесточены, были оборваны линии электропередачи — это нацгвардия начала массированные удары по Безславинску и окрестностям. А обстрел продолжался, и к Отрежке, по словам ополченцев, стягивалась бронетехника, но уже всё было готово к тому, чтобы праздновать свадьбу по-домашнему, по-славянски.

Кстати, а что бы это значило: деревенская свадьба по-славянски? У большинства людей деревенская свадьба ассоциируется с убогой традиционностью, массой суеверий и морем горилки. И, возвращаясь к рассуждению о русско-украинской попойке, хочется сказать, что и поныне хватает не только на Украине, в Новороссии, но и в России таких свадеб. И особенно печально, когда гулянье превращается в обычную свадьбу-попойку со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но мы будем надеяться, что бракосочетание Геннадия и Виктории не превратится в жуткую бухую вакханалию на фоне братоубийственной войны.

Хотя кто знает, недаром эту тему затрагивал сам Александр Сергеевич в своём бессмертном произведении «Пир во время чумы».

Ведь чума, как и война, — стихийное бедствие, угрожающее жизни мирных людей.

В своей трагедии Пушкин прямо поставил задачу разрешения проблемы смысла жизни, личного достоинства и трагической необходимости выбора.

В «Пире во время чумы» люди не в силах ни бороться со стихией, ни спастись от неё. Кроме чревоугодия и пьянства, их не интересует ничего. Они обречены и знают, что неминуемо погибнут. Александр Сергеевич не фокусировал внимания на социально-исторических событиях, но для него было важно то, как ведут себя его герои при трагических обстоятельствах, что именно они противопоставляют страху смерти. Всплывут ли низменные, варварские инстинкты, охватит ли их паника, смиренно ли склонят они голову, или встретят «одиночества верховный час» мужественно и благородно?

«Избави нас, Господи, от чумы, голода и войны» — и если этими словами начиналась молитва французских крестьян в XVII веке, то как же надо было начинать свою молитву безславинцам в те страшные дни, когда штурмовая авиация ВВС Украины наносила удар за ударом? А снайперы национальной гвардии отстреливали мирных жителей по принципу «подобається — не подобається».

Итак, во дворе добротного двухэтажного особняка под навесом от солнца или дождя, сооруженным на скорую руку из жердей, верёвок и плёнки для парников, стоял длинный стол. Яркая красная скатерть лежала на нем, а по центру стоял здоровенный медный самовар, окруженный кучей баранок и леденцов — настоящая традиция! Украинские деревенские разносолы уютно разместились на широком столе, украшенном вышитыми носовыми платочками и вязаными салфетками. Крученики из сала, колбаса домашняя свиная, холодец домашний, сельдь с луком и картофелем, овощи с грядки, сало копченое, утки жареные, капуста квашеная со свеклой, всевозможные салаты и солянки — чего только не было на праздничном столе!

На столе, кроме яств и винно-водочных изделий, стояли садовые цветы в трёхлитровых банках и крынках, бережно обмотанных цветастой клеёнкой — эта идея пришла в голову высоченной бабище с бородавкой на подбородке, Степаниде Владимировне, матери жениха.

Личностью она была известной, и не только в Безславинске, но и во всей округе, поскольку когда-то работала судьей, а теперь занимала место прокурора. Правда, слава её была не как у поп-звезды или всенародно любимого писателя: знали Степаниду Владимировну, как взяточницу и человеконенавистницу, по непонятным причинам преисполненную злобой к людям.

У ее поросячьих глазок был стеклянный взгляд, сама она имела безгрешный вид тюремной надзирательницы, готовой вдруг взорваться, наказать построже. Да и вообще было видно, что ради облегчения своей судьбы она пойдет на все: предаст и Иисуса Христа, и Николая II, если бы Христа и Царя можно было предать повторно.

Сколько человеческих судеб загубила она за время своей судебной практики, сколько ещё предстояло загубить на должности прокурора — одному только Господу Богу известно. Всё-то у неё было схвачено ещё с советских времен! Отец Степаниды Владимировны всю свою жалкую жизнь посвятил пропагандистской партийной работе, тонко разбирался кому, где и что сказать, как правильно «подмазать», сколько именно денег дать в качестве взятки, чтобы достигнуть поставленной цели. Вот и дочь свою единственную, от природы страшную, как ядерная война, научил товарищ Ромаков всем тонкостям судебной и прокурорской карьеры.

Единственным слабым местом железной прокурорши Ромаковой был ее сын, унаследовавший, к счастью, гены отца. Ради него она готова была пойти на всё! Исполняла любой его детский каприз! А сколько раз она «отмазывала» своё детище от уголовных статей! Любил сынок кулаки почесать, всё правды искал да, по его мнению, мерзавцев наказывал.

Вот и свадьбу сыночку закатила совсем не под стать военному положению осажденного города, когда во многих дворах не было ни света, ни газа, ни воды, даже крупа у многих закончилась. А на свадьбе у Ромаковых столы ломились от яств.

Было у Ромаковой еще одно потаённое увлечение — она души не чаяла в своем мраморном доге по кличке Айдар, который лежал на крыльце парадного входа в особняк, приняв грациозную позу. Но об этом пристрастии прокурорши я расскажу чуть позже…

По каким-то своим бабьим соображениям Степанида Владимировна на 8 марта покрасила свои сильные густые волосы, и они приобрели игривый рыжеватый цвет. Теперь волосы отросли, и от корней как бы запенилась седина белоснежной выделки. Она носила очки в позолоченной оправе — нервная жизнь совсем посадила ей зрение.

По обеим сторонам вдоль стола вперемешку стояли короткие лавки и стулья, спинки последних были трогательно обвязаны разноцветными ситцевыми лентами. Недалеко от калитки, на месте, предназначенном для парковки автомобиля, организовали небольшую танцплощадку, в углу которой виднелся из-под покрывала большой письменный стол, державший на своих мощных деревянных плечах высококлассную английскую аудиоаппаратуру.

Главной декорацией свадьбы во дворе стал, конечно же, сам двор — хозяева и их помощники на славу постарались, чтобы подчеркнуть его «очарование»: на высокий забор прикрепили большие искусственные цветы и букеты живых полевых ромашек, ствол высокого пирамидального тополя, стоявшего у крыльца, украсили воздушными шариками, прямо на землю настелили яркие ковры и половики, а поперек всего двора повесели гирлянды из отрезков ткани, бумажных жёлтых помпонов и даже из новогодних елочных игрушек — эта идея пришла в голову Рыжему жоху. На стене особняка на самом видном месте висела бечёвка с разными фотографиями молодоженов, которые крепились бельевыми прищепками — дань современной моде. А что вы думали, только в столице себе такое могут позволить?

На гвозде притаилась отполированная подкова на удачу. Не забыли и про фуршет — за клёном на трёх журнальных столиках лежали домашние пироги на подносах, печенья, ягоды и фрукты в вазах, компоты и домашнее фруктовое вино в пятилитровых банках. Но основной гордостью свадебного двора стала арка, сделанная отцом жениха — Кузьмой. Стояла она прямо у калитки и являлась пределом фантазии современного дизайна, поскольку была выполнена из металлической арматуры и обильно обвешана стеклянными баночками разного калибра, в которых сидело по нескольку десятку живых пчёл. Кроме пчёл, в баночках находились небольшие записки с пожеланиями на украинском и русском языке: «Сладкой жизни», «Медовой любви», «Пчелиного трудолюбия» и так далее. Уж больно любил одноглазый Кузьма пчёл и ставил их во всём примером: «Бджоли і джмелі — це наші кращі друзі, вони ж всі обпилюють. І годують нас, і лікують і розуму учать!»

К тому времени много гостей пришло: сидели за столом, стояли во дворе и курили, помогали прокурорше Ромаковой хозяйничать, выпивали и слегка закусывали, но в основном ждали приезда молодых. Как будто от их приезда что-то зависело, могло произойти некое чудо или таинство невиданное.

Физрук Лана Дмитрина была к тому времени уже навеселе.

— Выпивайте, гости дорогие, закусывайте, а то этих молодых век не дождешься! — говорила она громко, широко разводя перед собой руками, украшенными в честь праздника дешевой китайской бижутерией.

— А ты, Светлячок, смотри не налегай на горькую, — на правах «любящего» мужа, советовал ей директор Огрызко, — а то так гляди и сама никого не дождешься.

— Я в норме, Изильчик Лелюдовичечик. Я сегодня тамада! Поэтому всем руковожу! Ятидрёшкина коть! Ну-ка, дай сюда! — и бесцеремонная Лана Дмитрина резко вырвала из рук у мужичонки баян, приладилась к нему и запела:

Мы сидели вечерком,

Пивом забавлялися,

Вот бы свадебки такие

Каждый день справлялися!

Тут Лана Дмитрина сорвалась с места и пошла в пляс, свистнув и топнув пару раз по-мужицки, она продолжила:

Этой свадьбы окаянной

Я, признаюсь, жду давно.

Потому напилась пьяной

И пою на все село!

— Дмитрина, ти що таке буробишь? Яка це в мого Генке свадьба окаянная? — возмутился дед Кузьма, привстав со стула. — Фіг знаэ шо несёт!

— Да ладно тебе, Кузьма! Подпевай, давай! — успокаивала распоясавшаяся Лана Дмитрина. — Радуйся, что они вообще жениться-то порешили!

— Лана Дмитрина, ты, как грится, особо не разводи тута басни, и так вся Отрежка не пойми чево про маво Генку собирает, — выкладывая на стол нарезку и домашнее сало со смалецом, посоветовала Степанида Владимировна, подразумевавшая: «Если бы ты не была женой Лелюдыча — в жизни бы здесь не оказалась! Думаешь, я дура? Думаешь, не знаю, что ты с моим мужем-придурком уже три года шуры-муры крутишь?».

А Отрежка про Генку «собирала» следующее: «Вот дуралей! Своих девиц бездетных на выданье — хоть отбавляй! А он себе пришлую выбрал, старше себя, да ещё и с „прицепом“ полоумным!»

— Ты, Кузьма, когда свою будку с кобелем назад на пасеку оттащишь? — опомнился мужчина в парадной форме милиционера.

Административный участок Отрежка обслуживал участковый инспектор милиции, старлей Ябунин Иван Геннадьевич. Он был устрашающе огромен и толст. Выхоленное, тяжелое тело его было бело-розового цвета — вылитый свинтус. Ширина спины, плеч, объем опустившегося живота так велики, что казалось, никакие женские руки на свете не в состоянии даже и обхватить его. Ябунин был в фуражке, белой рубашке с длинным рукавом (тщательно скрывал обильные псориазные бляшки по всему телу), в широченных брюках и в шлепанцах, потрескавшиеся ступни его ног быстро уставали, а потому он не любил носить полагающуюся по уставу милиционерам тесную обувь. С высоты своего роста он смотрел на деда Кузьму, как на подростка.

— Сам сдрапал, Иван Геныч, сам нехай и назад вертается! — отрапортовал Кузьма и опрокинул рюмку горилки, смачно занюхав её жареным солёным огурцом, фирменным блюдом прокурорши Ромаковой.

— Да не мог, кобелюка, сам уйти! — вмешалась продавщица Людон. — Небось, Кузьма пучеглазый по пьяни выставил его на дорогу для хохмы, а теперь отпирается!

Перед тем как заговорить, размалеванная безславинская «франтиха-продавщица» жеманно подбирала пухлые губы, потом складывала их в трубочку и закатывала под лоб глаза.

— И то верно. Права Люсяня! Начудил — признавайся! — допытывался участковый инспектор.

— Да я в жизти на таке не способен, укуси тебе цеглина! Делать мени нечохо — з будками по селу скакати!

— Короче, Кузьма, так: чтобы завтра у меня этой будки здесь не было! Кудой хош — тудой и девай её! — приказал старлей Ябунин, затем жестом попросил Кузьму наполнить его стакан. Когда Кузьма налил горилки чуть больше половины стакана, участковый инспектор другим, не менее понятным жестом остановил его. Выпив холодной горилки, Ябунин сразу подобрел, причем именно сразу, моментально.

Во двор богатого особняка забежал Рыжий жох и громко заголосил:

— Урааааа! Жених и невеста едут! Мамка и Генка! Жених и наречена! Встречайте!

— Ну, наконец-то! Слышь, ты, — толкнув локтём в бок своего мужа, распоряжалась Степанида Владимировна, — свекор хренов, тащи быстрее каравай!

Одноглазый Кузьма, смешной и добрый мужичок, беспрекословно засеменил в особняк, а жена его, прокурорша, поправив обеими руками бюст, словно готовясь к встрече с любовником, а не с сыном, взяла зеркало в красивой резной рамке и направилась к воротам. Из-за забора послышались продолжительные гудки трактора, и все гости, последовав примеру Степаниды Владимировны (но не тому, о котором вы сейчас подумали, дорогой читатель), засуетились, встали из-за стола и направились к воротам. Образовав некое подобие шеренги, гости выстроились от калитки и арки с пчёлами до самого стола.

Лишь немецкий мраморный дог прокурорши оставался невозмутимым — с поднятой головой Айдар грациозно лежал на крыльце, периодически зевал во всю пасть, обнажая страшные зубы и длинный розовый язык, и с высоты взирал прищуренными глазами на суетившийся во дворе люд.

В этот же момент к воротам особняка подъехал самый обычный сельскохозяйственный трактор, на капоте которого восседал игрушечный медведь в обнимку с сердцем. Единственная особенность трактора заключалась в том, что в кабине кроме тракториста восседали священнослужитель отец Григорий со своей женой Анисией. Ну, а в прицепе вместо сена или навоза находилась разнопёстрая компания молодых людей, улюлюкавших на всю округу, и жених с невестой — Генка и уже знакомая нам суетливая Вика, которая утром отказалась купить себе и своему сыну женскую шляпу.

Генка совсем недавно демобилизовался из военно-морских сил Украины и в подтверждение того решил не менять форму моряка на традиционный свадебный костюм-тройку. В белой бескозырке с надписью «Черноморский флот», задвинутой на затылок, он смотрелся залихватски! При первом взгляде на Генку бросалась в глаза необычайная прочность его фигуры. Морячок среднего роста имел такую широкую и высокую грудь, что, казалось, не сгибая шеи, не наклоняя головы, мог видеть, как при дыхании поднимаются нагрудные карманы белой сорочки. Плечи, руки, туловище, ноги — все прочно, словно выковано из железа. И при всем том легкость, собранность и подвижность чувствовались во всем его теле.

И, кстати, кататься по Отрежке на тракторе, а не на мамином дорогущем Мерседесе, была именно Генкиной идеей, поскольку он всегда претендовал на неординарность.

В противовес странной идеи жениха не надевать традиционный костюм-тройку, невеста вырядилась в пышное свадебное платье, напоминающее цветастую занавеску с линейными вставками из тюли. В фате, в букете невесты и бутоньерке жениха были странные цветочки, напоминавшие своими бутонами обычный репейник. По Вике было видно, что она безумно счастлива — отхватила молодого морячка-женишка, сына прокурорши-богатейки.

— Ну вот и всё! — вылезая из кабины, констатировала невеста. Жених Геннадий, следуя всем правилам свадебного этикета, взял невесту Викторию на руки и понёс к роскошному особняку.

Конечно, по сюжету юмористического рассказа, он должен был уронить свою ношу прямо в грязную лужу, но этого, к радости, не произошло, и Генка донёс дорогую и тяжелую ношу до пункта назначения — калитки отеческого дома, кряхтя себе под нос: «Ну, чумадей… ну, анчоус пушистый, не посрамись…».

За молодоженами гуськом выстроилась молодёжь, среди которой была и Анна, ставшая в ЗАГСе свидетельницей невесты, несмотря на своё несовершеннолетие. Свежий венок из полевых цветов на голове Анны и укороченный белый сарафан делали из неё не простую провинциальную девушку, а скорее нимфу, сошедшую с Олимпа. Так она была естественна и божественно красива.

Яркая красота радостно-оживленной Анны поражала сегодня даже и прокуроршу Ромакову, недолюбливающую столь неординарную девушку. Она видела, как появление Анны во дворе притягивало к ней взгляды гостей, особенно мужского пола.

Одни только супруги Огрызко и Верходурова спорили, не замечая никого:

— Светлячок, не гони лошадей! Что ж ты пьёшь, будто тебя в карты проиграли?

— Отвяжись, упырь! Свадьба сегодня или что?

— У тебя каждый день то свадьба, то поминки… — сетовал директор школы.

— Так, прекращайте вашу грызню, — встала между ними прокурорша, — молодоженов встречать полагается!

Молодые вошли во двор особняка, гости встретили их, кидая мелочь и конфеты под ноги, а Лана Дмитрина растолкнув народ и, выйдя вперёд, взяла аккорд на баяне и заявила:

— Встречаем молодоженов — Геннадия и Валеру!

Возникла непредвиденная пауза, после которой Генка удивленно поинтересовался:

— Ты чо, Дмитрина? Какого на хрен Валеру?

— Тьфу ты! Гену и Вику! — опомнилась физрук.

— Ну и приколы. Вообще не по понятиям, — подметил участковый инспектор, прибегнув к зоновской терминологии. Следующими стали Степанида Владимировна с Кузьмой, они вышли вместе, держа на красивом расшитом полотенце зеркало и каравай с солью. Но Лана Дмитрина никак не могла угомониться, уж больно самогонка весело бурлила в её крови:

— Дайте мне! Мне каравай! — кричала она, протягивая руки. И каравай чуть было не упал на землю, но его вовремя подхватила прокурорша-свекровь, отдав зеркало Кузьме. Неожиданно Рыжий жох в прямом смысле слова звонко заорал в ухо деду Кузьме,

— Я тоже хочу каравай! Дед, мне дай!

— Гляньте, невеста-то — прямо прынцесса! — послышалось из толпы гостей.

— Дмитрина, да погодь ты! И ты, малой, погоди. Невоспитанный какой! — косясь на Вику, упрекнула прокурорша Ромакова. — Молодые, по старому обычаю полагается посмотреться вместе в зеркало и понадкусить от каравая поболее!

— Морди як у клоунив! — крикнул Рыжий жох, заглянувший в зеркало вместе с молодоженами.

— Я тебе ща покажу, как у клоунов! — возмутился Генка.

— Та хлопчак прав! Що це у тебе така морда червона? — подколол дед Кузьма.

— Бать, ты ещё будешь подкалывать! Хорош уже! Ну а ты, жена, давай! Кусай! Ма, а ты держи покрепче! — попросил Генка, ухмыльнулся и встал в странную позу прямо под самодельной аркой с пчёлами, широко расставив ноги, словно представил себя вратарём футбольной команды.

Вика разинула рот, стараясь откусить кусок побольше. Кузьма решил открыть шампанское. Такое дело — свадьба! Следом за Викой принялся кусать хлеб жених, он так старался, что солонка осталась у него на носу. Невеста закатисто рассмеялась, но сразу получила по лбу — запотелая бутылка с посеребренным горлом в руках Кузьмы шарахнула пробкой, ясно-золотистое шампанское закипело в фужерах. Гости веселились, откровенно покатываясь со смеху. А сама Вика так испугалась неожиданного бутылочного хлопка, что даже отказалась комментировать исполненный свекром номер.

— Бать, ты оборзел что ли с перепою? Как я теперь с ней фотографироваться буду?! — возмутился Генка, указывая на лоб невесты, где практически сразу образовалась огромная шишка.

Полюбила водолаза,

С ним мучение одно:

Приглашает на свиданье

То на берег, то на дно,

— веселилась Лана Дмитрина, тишком подмигивая Кузьме.

— Да не нарошно я! — оправдывался Кузьма. — Айда за стол, а то вже чекати замучилися! Нутро горить, а тоби б токма фотиться!

Прокурорша Ромакова, наклонившись к оглушенному свадьбой, войной и недавней демобилизацией Генке, шептала:

— А ты, сынок, не серчай на отца-то: как ты ушел в армию, как вернулся в самую войну, он извёлся по тебе ночами, остарел шибко да поглупел малька.

Народ весело засуетился, рассаживаясь поплотнее, чтоб быть поближе к молодожёнам и не пропустить самого интересного, а интересного предполагалось много. Участковый Ябунин, ухлестывая за продавщицей Людон, проявлял немереное желание отличиться и говорил-то он не по-простецски, а как в телевизионном сериале, и стул придвигал, потрясывая плечами, и даже слово употреблял иностранное — «пардоньте». «Люсяня» — ласково обращался он к Людон, «Королевишна»…

Почетных гостей — отца Григория с матушкой Анисией — усадили между директором Огрызко и главой городского совета, мужчиной сорока лет, черноволосым, широкоплечим, в костюме, с красивым гладковыбритым лицом. Степанида Владимировна, ставшая с недавних пор, по её собственному мнению, крайне воцерковлённой персоной, кинулась ухаживать за ними, подливая шампанского в бокалы:

— Пригубите Бога для, отец Григорий, матушка Анисия!

Помимо духовной четы, в поле её зрения попали и участковый инспектор с Людон. Их она тоже не обделила вниманием и шампанским. Среди почетных гостей были работники прокуратуры, суда и городской администрации, все те, кто не успел сбежать из города после начала военных действий.

Молодых разместили во главе стола, и Анна села рядом с невестой прямо перед здоровенным блюдом — на нём возлежал жирный ароматный гусь с яблоками. А вот на стуле рядом с женихом уже сидел кто-то, накрытый белой простыней. Генка недоуменно глянул на своего необычного соседа и глупо спросил свою мать:

— Ма, а это ещё что за псяка-кобяка такеная?

Но подскочившая Лана Дмитрина к ним взяла на себя ответ:

— А это вам от нас с Изильчиком оригинальный подарок на свадьбу! — она резко сдёрнула простыню, и гостям предстал Кролик DurenBell. — Пусть Генка свою Валерку без остановки гоняет днем и ночью, как этот заяц в рекламе!

— Да ни Валерка я, а Вика! И що означаэ, ганяэ без зупинка?

— Не знаю, а мне нравится подарок, — заявил Генка. — Прикольно. Как за границей!

Поправив свою бескозырку, которой он очень гордился и говаривал про неё: «Эт тебе не как у американских моряков — на панамы похожие, или как у французов — белые фуражки с красным помпоном сверху, как у гомиков…», Генка откинулся на стуле и принялся качаться на нём, словно на кресле-качалке.

— Та цей дарунок только вместо пугало в огороде ставити! — возмутился Кузьма, вращая единственным глазом и хлопая кролика по ушам. — Тоже мне заграница!

Участковый Ябунин отвлекся от ухаживаний за Людон и подозрительно посмотрел на здоровенную игрушку. Задумался. Людон ткнула его локтем, налей мол, винца и добавила:

— А по-моему, Кузьма прав, ни хрена прикольного тут нет. Чо вы с этим подарком делать-то будете?

— Разберемся шо делать, — встала на защиту подарка Вика. — Не перживайте, титка Люда!

— Нифиртити себе! Какая я тебе тётя Люда? Ты, небось, старше меня будешь! Невеста фиго…

Вдруг за забором послышался громкий треск двигателя внутреннего сгорания, и в калитку, приковав к себе внимание всех гостей и самих виновников торжества, на стильном гоночном мотоцикле заехал молодой человек. Дог Айдар встал на передние лапы и вытянул морду вперед, на расстоянии обнюхивая вновь прибывшего гостя.

Запылившийся мотоциклист не справился с управлением, врезался в арку с пчёлами, повалил её, заглушил двигатель, снял шлем и заявил:

— Диздец пизайна!

Генка аж подпрыгнул, обрадовался, как ребенок долгожданному подарку,

— Во-о-о!!!!! Братан из Питера прирулил!

Прируливший из Питера братан ростом был ниже среднего, щуплый, с бледным лицом и пивным животиком, лет двадцати двух от роду.

Некоторые банки разбились, из них повылетали лютые пчёлы-затворницы. Звон пчелиных крыльев угнетал гостей, словно они сидели под пулями. Каждому с детства были памятны обжигающие уколы пчелиных жал. Народ всполошился и забухтел. Кому хотелось быть ужаленным в самом начале праздника?

— Внимание все! — будто не замечая казус с пчёлами, продолжал Генка. — Мой двоюродный Ванька-братик прямо из Северной столицы прикатил! Поняли? А это почти две тысячи километров!

— Гендос, не зови ты меня Ванькой! — тихо зашипел двоюродный братик. — Знаешь же, мне так не нравится. Вахлон я уже давно…

Обеспокоенные злые пчелы закружились над праздничным столом.

— Ёптить! — вырвалось у Кузьмы. — Ти що натворив-то, Ванёк?

Первая, кто получил пчелиный укус, была Людон. Она заверещала так, будто её без парашюта выкинули из самолёта с высоты десять тысяч метров.

— Да ладно ты, батя, с этими пчёлами, — хорохорился жених. — Уважает меня братан! Вахлон-Буравцон! Вахлонище, давай сюда! А фамилию-то ещё не сменил?

— Неа, та же…

— Правильно! Фамилия у тебя знатная! Не Овцов, а Буравцов! Буравчик, значит! В любую щель, в любой зад без мыла залезешь! Ха-ха-ха!

Следующим объектом нападения пчел стал неказистый бородатый мужичок-баянист, сидевший с краю от стола — он получил жалом в локоть. Тот на глазах опух и сделал своего хозяина, который молча выдержал пчелиное нападение, ещё более непрезентабельным и расстроенным. Ведь мало того, что физрук Верходурова гармонь отняла, да ещё пчела проклятущая ужалила. Что за напасть?

Одна из пчелок запуталась в волосах Ланы Дмитрины, у самого уха, и она замахала рукой. На испуганный зудящий вопль труженицы бросились на выручку десятки пчел, с разлету втыкая жгучие жала.

— Спасайся кто может! — загорланила басом Лана Дмитрина и, отчаянно отбиваясь, кинулась в ближайший кустарник черной смородины. На бегу она повалила фуршетные журнальные столики — наземь хором повалились домашние пироги с подносами, печенья, ягоды, фрукты с вазами, компоты, домашнее фруктовое вино в пятилитровых банках тоже грохнулось, но банки чудом не разбились.

Дог Айдар не любил пчел, поэтому он решил удалиться внутрь особняка, где в каминном зале его ждал любимый кожаный диван расцветки «Долматинец», купленный прокуроршей Ромаковой специально для своего огромного любимца.

Кузьма метнулся в сарай за пасечным дымарём — устройством для отпугивания пчёл, а толстозадая прокурорша, причитая: «Говорила дураку — не городи ты этого мудизма тута!», принялась размахивать полотенцем в надежде разогнать остервенелых насекомых.

Пчелы облепили Степаниде Владимировне спину, шею, руки.

Прокурорша бросилась к воротам, упала на кучу гравия в углу забора и начала кататься по ней. Сообразительные бабы накрыли её покрывалом, взятым с лавки. Другие бабы, менее сообразительные бегали по двору, верещали и размахивали руками.

Над поваленной аркой звенящим вихрем негодующе гудели и кружились пчелы.

Вахлон попытался поднять уроненную наземь арку и водрузить её на прежнее место, но из этой затеи не вышло ничего хорошего, поскольку конструкция перекособочилась и, как пьяная, заваливалась на танцплощадку. Плюнув на эту затею, Вахлон прислонил арку к забору, там же припарковал своего железного коня и, отмахиваясь от пчёл, с выдохом заявил:

— Всем узникам замка Иф салют!

Не к месту пошутил питерский гость, чем вызвал, мягко выражаясь, недоумение на лицах многих безславинцев.

— Какие это мы тебе узники, москаль? — послышалось из толпы гостей, но Вахлон, не обращая ни на кого внимания, схватил на руки подбежавшего к нему Рыжего жоха,

— Здорово, племяш!

— Дядько Ваня! Чого мени з города привёз? — хотел знать племяш.

— Людон! Да хватит тебе уже орать! — наехала на продавщицу прокурорша Ромакова, пострадавшая от пчелиных укусов в гораздо большей степени.

— Это оправданно! — встал на защиту участковый инспектор Ябунин, — И даже небезопасно! Люсяня потерпевшая…

— Я думал, ты прикололся, что на мотике прикатишь! — не переставал восторгаться Генка, — Прямо из Питера! Надо ж!

— Я, вообще-то, за свои слова отвечаю обычно, — с расстановкой заявил Вахлон. — Ты же знаешь, братик.

— Знаю. А у нас тут такое творится! Война, в натуре! Я после свадьбы сразу в ополченцы подамся! Эти бандэровцы поперёк горла мне стоят. Может, и ты у нас тормознёшься? Тут ведь сейчас судьба русского народа решается…

После этого неожиданного предложения Вахлон задумался, опустил племянника на седло мотоцикла и достал из небольшого рюкзака рулон туалетной бумаги, целиком исписанный комплиментами. — Поглядим, — и продолжил копаться в вещах. Следующее, что появилось из рюкзака, была упаковка с петардами, которые Вахлон вручил своему «племяшу»,

— Это тебе, пацан, жги по полной! Вот и вам, молодожены, из Питера, так сказать, неординарный и реально прикольный подарок. Мой подарок называется «54 метра нашей любви». Здесь на каждом метре разные комплименты написаны, три дня писал, старался.

Генка с Викой переглянулись, и в их глазах повис один и тот же неразрешимый вопрос: «Едрён-батон! И шо нам с этим делать? Даже жопу не утрёшь…». Тут появился Кузьма с дымарём и ведром воды. Он начал активно окуривать своё произведение — арку — и обрызгивать её водой. В Лану Дмитрину, показавшуюся из кустов смородины, одноглазый Кузьма пустил из дымаря устрашающую струю.

Такую же струю пустил он в неё прошлым августом, когда отсверкал жаркий июль, отцвели пахучие кустарники, но по теплым долинам доцветали ещё цветы. Воздух был густ и пьян.

Лана Дмитрина, подстать воздуху — густа в чувствах и пьяна разумом — пришла на пасеку Кузьмы, расположенную за его большим сараем, стоявшим в нескольких дворах от особняка прокурорши.

Кузьма снял крышку с улья, чтоб вставить добавочную рамку. Обеспокоенные пчелы закружились над одноглазым «пиратом».

— Дурні, ось я вас димком! Дим-то вам не за смаком!

В глубины медвяного царства Кузьма пустил из дымаря едкую струю. Одна из пчелок залетела под футболку Ланы Дмитрины, под мышкой зажужжала, и боломутная женщина заорала, замахала руками. На предсмертное жужжание пчелки рванулись десятки её сородичей, с ходу жаля. Отчаянно отбиваясь, Верходурова кинулась к сараю. На бегу повалила улей.

Пчелы вместе с Кузьмой преследовали её, не отставая.

Лана Дмитрина упала на солому и начала крутиться на ней. Кузьма захлопнул ворота и хорошенько окурил из дымаря кричавшую без умолка физручку.

— Та хватіт кричати вже!

— Так больно ж до одури!

— А все від того, що поводження з нею тобі незнайоме! Ходити біля бджіл треба з чистою душею, і поту твого смердючого вона, упоси Бог, не виносить. І на пасіку п'яної не з'являйся!

— Да хватит уже нравоучать! И пахну я не так, и пьяная… Тоже мне пасечник нашёлся!

— Звичайно пасічник! Я ось, наприклад, про себе скажу: кожну весну бджолиними укусами цироз печінки лікую, а Натаничу ревматизм в ногах видаляю. Справедлива тваринна моя бджола!

— Будь она проклята, твоя справедливая животная! Может быть, и правда она лучше козы или коровы, потому что медом доится. Но вот жало у неё… Били меня, Кузьма, по-всякому: и крапивой в детстве драли, и бабы ревнивые космы мне выдирали, и любовники ревнивые морду сворачивали, но этакого изгальства в жизни не испытывала!

— Не можна їй без жала! Светлячок! Зброя це её!

— Лучше бы приласкал, чем запугивать… — резко сменила тон бывшая балерина. Затем встала перед Кузьмой на колени, прислонилась лицом к его ширинке.

— Ти що придумала?

— А сейчас сам увидишь, пчеловод неугомонный…

Лана Дмитрина ловким движением левой руки оттянула молнию брюк, правой расстегнула её.

— Раптом хто увійде! — шугался дед Кузьма, обнимаясь с дымарём.

— Ну, хватит уже стрематься, пчеловодушка мой…

Ремень и пуговица на брюках были расстегнуты еще быстрее молнии, и Кузьма уже стоял посреди сарая со спущенными штанами в заношенных трусах. И училка физры, жена директора школы, бывшая балерина в одном лице начала делать именно то, что вы сейчас и подумали…

И делала она это настолько увлеченно, что Кузьма моментально забыл и о нежданных посетителях его сарая, и о пчелах, и вообще обо всем на свете. Создавалось впечатление, что Лана Дмитрина поклонялась этому занятию и, собственно, самому мужскому члену. Причем в её поклонении не было ничего постыдного или предосудительного — настолько естественно она относилась к минету. Девиз Верходуровой был таков: «В момент, когда я делаю минет, мы оба оказываемся почетными рабами члена! Только я при этом еще и его госпожа, и только я контролирую, сколько удовольствия ты получишь!»

Экспрессивные ласки физручки возымели ожидаемый эффект, и стремительно приблизилась точка невозврата. Кузьма прижался к Лане Дмитрине и в исступлении застонал. Верходурова ответила ему не менее громкими и томными стонами.

— О-о-о! Божа мати! Як же добре-е! — завыл Кузьма и кончил…

Не прошло и минуты, как в соседнем дворе послышался голос старой бабки: «Молодёш совсим ополоумела! Ужо среди бела дня стонуть, як кобели недобитыя!»

«Що за дела? Жинка страшна, як ядерна війна, а коханка ще страшніша…» — думал Кузьма, глядя мутным взглядом единственного выпученного глаза на облизывающуюся подобно толстому коту Лану Дмитрину.

Но это было год назад, а теперь выскочившая из кустов смородины Лана Дмитрина недолго думая плюхнулась рядом с Генкой и запела:

Говорят, жена — красотка

Только в Сочи не зовут!

У неё круиз недолгий:

Из коровника — на пруд.

— Хрюня-Светуня, откуда ти цих дебильних частивок набрала? — возмутилась Вика. — Хватит вже, дай людям поспилкуватися!

— Пообщаются ещё, до отрыжки, — послышался чей-то женский голос с другого конца стола.

Дед Кузьма уже заботился о своей супруге, смачивал травмированную спину водой, приговаривая:

— Схлинет опухлина. Давай-кось ми ще холодненькой водичкой и юшки и шию змочим… Тож не шкідливо, тож божьи угодницы тебя помітили…

— Тётя Света, здрасьте! — обнимая прокуроршу, приветствовал Вахлон, — Вам от мамы привет огромадный!

— Спасибо, племянничек! Располагайся давай. М-м-м, паскуды… — прокурорша стонала и поносила «божьих угодниц» блатной бранью. Беспокойство и чрезмерное внимание неугомонного Кузьмы злили ещё больше. При мысли, что это развлечение мужа в виде дурацкой пасеки на задворках сарая обходится ей в круглую копеечку, и то, что она может быть вновь не раз искусана, Ромакова приходила в ярость.

Народ искренне матерился, не было предела их возмущению! Особенно одна бабуля, получившая жало в бровь, так прохаживалась по «матери», что даже некоторые закоренелые знатоки красных словцов удивленно пооткрывали свои рты.

— Православныя! — успокаивал всех матершинников отец Григорий, — Мат это хула на приснодевство пресвятой Богородицы! А разве православный может хулить Богородицу?! Это не что иное, как призвание ада! Опомнитесь!

— Батюшка, что ты еще, ей Богу, несешь? — возмутился участковый, в лексиконе которого каждым третьим словом был мат. — При чем здесь Богородица?

— Ох, урядник! В нецензурной брани нет ни грамма любви! А Бог наш, наша Богородица — и есть само воплощение любви!

— Какая тут, к ебеням, любовь?! — вклинился в диалог подвыпивший мужичок, недавно потерявший брата и сына. — У нас война вовсю!

— Устами нечестивых разрушается град, а устами праведных возвышается… — тихо добавил священник и надолго умолк.

Наконец пчёлы разлетелись, люд «опомнился», практически перестал материться, и к праздничному столу возвратилось прежнее радостное настроение.

— А, чо, Ванёк… То есть Вахлон, в натуре классный подарок! — опомнился от шока Генка. — Мы бы здесь до такого никогда б не додумались! Слушай! А ведь у тебя раньше волосы были по плечи! Чего оболванился-то?

— Пацан должен быть либо почти лысым, либо длинноволосым, а что-то между — это петушня какая-то!

— Факт, братан! Не мужское это дело — о красоте своей заботиться! Разве что о красоте своего оружия или коня! Ну, а ты теперь прямо лысый ёжик! Остограмься с дороги-то!

Вахлон охотно принял предложение брата, запрокинул стакашку, смачно откусил полбока у аргентинского яблока. Сладкий сок обдал ему нёбо, брызнул на губы, на пальцы, державшие большое зеленое яблоко. М-м-м…

«Хорошо-то как! Не зря трясся целые сутки! Сейчас наемся, напьюсь и с какой-нить хохлушечкой „поженюсь“ на пару ночей, хмы!»

Участковый Ябунин, сидевший напротив главы горсовета, вытянул по-гусиному шею и тихо спросил главу под общий шумок:

— А вы не боитесь, шо когда правильная власть вернётся, то она «отблагодарит» вас за сотрудничество с ополченцами?

— А сам-то ты не боишься? — самоуверенно ответил вопросом на вопрос красивый мужчина в костюме.

— Если честно, то меня настораживают обещания Киева.

— Это какие же?

— Говорят, что все должностные лица, тем или иным образом способствовавшие «террористам и сепаратистами», потеряют свои должности и будут сурово наказаны, — уже перейдя на шепот, вещал Ябунин.

— Ты, Иван Геныч, так уж сильно не переживай, тебя-то точно никто не накажет и не лишит должности. Почему-то я в этом уверен на все сто процентов!

Гости снова расселись по прежним местам, и всё пошло своим чередом, пока калитка не отворилась и во двор не зашли незнакомцы.

— Здравствуйте, люди добрые! — вкрадчиво начал свою речь Олежа Валерич, из-за плеча которого выглядывал «нестриженный пудель».

— Здоровеньки булы! — поприветствовал их Кузьма, — Хто ви таки будете и звидки до нас подарували?

— Мы корреспонденты из Донецка. Прибыли для освещения событий в вашем городе, — пояснил Олежа Валерич, демонстрируя журналистское удостоверение, и сфотографировал молодожёнов. — Не против будете, если мы присоединимся к вашему столу?

— Конечно! Проходите, сидайте! — подоспела Степанида Владимировна со стульями.

Гости оживились и, хотя все еще помнили о настоятельной просьбе деда Кузьмы и его жены прокурорши — не обсуждать за свадебным столом политику и войну, каждому хотелось высказаться, каждому хотелось поделиться наболевшим с «донецкими корреспондентами». И посыпались реплики с разных концов стола: «Эти фашисты обстреляли позавчера похоронную процессию», «Украинська армия на межи розвалу», «Каратели в тотальном окружении», «Украину ждет реституция, а Львов возможно станет Лембергом», «Гирши часи ще не настали — в США є план»…

Участковый инспектор Ябунин внимательно рассматривал «донецких корреспондентов». Особенно странным ему показался смуглый «нестриженный пудель» в белой футболке, плотно облегавшей его рельефный торс. При высоком росте он был так широк в груди и в плечах, что тянул на сто двадцать килограмм. Но при этом был подвижен и ловок: лихо уселся на стуле, перекинув в мгновение ока ногу через спинку, быстро и четко накладывал закуску, наливал горилку, оценивающе резво рассматривал гостей. В плотно сжатой линии приподнятого в уголках рта чувствовались одновременно и веселость, и воля.

Директор Огрызко тоже сконцентрировал своё внимание на незнакомцах.

«Ну и журналист, ну и корреспондент, — думал Изиль Лелюдович, — прямо атлет с необыкновенно объёмной даже для борцов-профессионалов грудью и эдаким классически отработанным телом, кажись, весь сплетен из одних только мускулов и сухожилий. Тебе, твою мать, не статьи писать, а в боях без правил выступать!»

Оценив господина корреспондента постарше, представившегося просто «Олежа», что было странно для его возраста, директор школы сделал вывод: «С этим жеманным Олежей всё ясно — латентный педераст!»

— Вы, господа корреспонденты, в своих журналах напишите, что город наш изначально назывался Цеславинск, — информировал бровястый Изиль Лелюдович, — и жили здесь тогда смелые и непокорные люди, а уже потом начались войны и сражения. Когда Екатерина II приказала расформировать Запорожскую Сечь и в 1775 году усмирили запорожских казаков и создали Новороссию, тогда, после неоднократных побед, и присвоили имя Бейцславинск, ну а по приходу власти советской, когда казачков непокорных повыселяли да поперебили, стали наш город называть Безславинск, — здесь он повернулся к участковому Ябунину и совсем тихо сказал: — Не нравятся мне эти двое…

— Мне тоже, — согласился милиционер, — один бугай здоровущий, прямо медведь-бодун, а второй петух дырявый — странные журналюги…

— Хоть Цеславинск, хоть Безславинск, главное, шобы Киев перестал бомбить Донбасс, и пусть не будет войны! — выкрикнула женщина в черном платке, носившая траур по погибшему недавно мужу. Она пришла на свадьбу, чтобы напиться и забыться в общей гулянке.

— Вы, уважаемый директор, я вижу, один из немногих, с кем есть о чем поговорить, — лицемерил Олежа Валерич, хитровато сощурившись. Он элегантно откинулся назад, как бы разглядывая собеседника от сандалий, надетых на носки, до длинных седых волос.

— Завтра же приду к вам в школу, чтобы взять индивидуальное интервью! — сказал он.

Во всем облике нового своего знакомого Изиль Лелюдович сразу же почувствовал пытливый ум, неукротимую энергию и расчетливость в каждом слове и движении. Через полчаса директор Огрызко забыл об окружающих его людях и веселье и тихо говорил о самом главном — о войне, о России, об Америке и Европе. О продавшихся украинцах, отрабатывающих свои тридцать серебряников перед пришедшей к власти «хунтой» Яценюка—Турчинова и неонацистами из «Правого сектора».

— Внимание! Хватит уже про войну! Первый тост по обычаю за… — взяв на себя обязанности тамады, начала Лана Дмитрина, но её прервал Рыжий жох,

— Во! Гляньте! Чучело огородное идёт!

У калитки появился МарТин в сопровождении своего Дэд-Натана. На МарТине был свадебный, сильно изъеденный молью полосатый костюм Натаныча. Не совсем ясна международная традиция — годами беречь свои свадебные наряды, изредка доставая их из шкафа или сундука, любоваться и даже примерять их перед зеркалом, если они остаются впору… Вот и веселый костюм Натаныча, состоящий из расклешенных брюк и пиджака с большим треугольным воротником, явно великоватый для МарТина, не был исключением. Превратившись в некий раритет, он провисел на вешалке более сорока лет!

Сам Натаныч постарался вырядиться «элегантно», по-жигански, что ли, правда, у него это не очень получилось. Опираясь на батожок (ревматизм суставов не давал покоя), поджарый, с кепкой-хулиганкой на макушке, в цветастой рубашке с короткими рукавами, в синих спортивных штанах с тремя полосками по бокам и в мягких шевровых сапогах, он выглядел несуразно. МарТин держал в руках большую, как он её сам называл — весёлую — метлу, к хворостинкам которой он приклеил много разноцветных бантиков и цветочков, вырезанных из бумаги. Выглядело это крайне трогательно.

— У монгола зовсим крыша поехала… — констатировала Вика.

— Только все пчелы разлетелись, и они нарисовались, хрен сотрёшь, — с досадой в голосе заявила Людон, прикладывая к опухшей шее мокрое полотенце, — Эти жиды знают, когда трэбо приходить.

— А его-то нафига позвали?! — поинтересовалась прокурорша Ромакова. — Да еще дед этот его, алконафт-гинпотизёр! У маво сына свадьба здесь, а не одесские маски-шоу!

— Да ладно тоби! — успокоил Кузьма, окурив на всякий случай МарТина с Натанычем. — Вспомни нашу свадьбу! Юродивых всегда на праздники звали.

— Да прекратите вы уже! — не стерпел Шарип Ахмедович, — Что набросились на людей? Чем они вас-то хуже?

— Это я позвала, — заявила Анна. — Он будет все на видеокамеру снимать! Понятно? И не обижайте его и его деда! МарТин, иди сюда!

— Только рядом з нами йэтих чучел не сажайте! — взмолилась травмированная невеста и, злобно глянув на Шарипа Ахмедовича, подумала: «Йшов би ти краще зі своїми Кадыровскями чеченцями на барикади воювати, а не всяких тут чучел захищати!»

Словно прочитав мысленное послание Вики, учитель английского ответил ей взглядом, означавшим: «Тут и без меня чеченский спецназ может объявиться на каждом клочке земли, а я свою работу в другом деле вижу».

Натаныч протянул подарочный конверт с деньгами жениху:

— Эх, Гена, всё что нам даётся даром, лучше-таки брать деньгами.

Генка заглянул в конверт, радостно улыбнулся и передал его Вике. Та, в свою очередь, тоже посмотрела на содержимое конверта и быстренько, свернув его пополам, засунула в бюстгальтер.

Кстати, деньги, собранные Натанычем для подарка, были сняты не с Ощадбанковской карточки бабы Зои: на тот момент в Безславинске были закрыты все банки и ювелирные магазины — «до урегулирования ситуации», да и мародеры бесчинствовали, грабили всё что ни попадя. Натанычу пришлось обойти не один двор с просьбой одолжить хоть сколько-нибудь, дабы не упасть в грязь лицом перед молодоженами. Вот такой был человек Натаныч.

— А чо? Пусть кино снимает, заодно деньжат сэкономим. Сколько нам в ЗАГСе за съёмку предлагали? — напряг память Генка, — Три косаря?

МарТин с широкой улыбкой на лице подошел к молодоженам, вручил метлу жениху и сказал по-английски:

— May every day of your life together be worse than the next!

На лицах многих присутствующих появилась большая печать непонимания.

— Слышь, Вахлон, а ты не понял, чо он проболакал щас? — спросил Генка.

— Ммм… Тугева форева! — недолго думая выдал Вахлон и опрокинул рюмку.

— Вообще-то, он пожелал: пусть каждый день вашей совместной жизни будет хуже, чем следующий, — перевела Анна, которую тут же заметил Вахлон. Тонкая, гибкая, разряженная по-журнальному, русая, она не походила ни на одну из рыжих «толстопятых» безславинских девок. Большие разноцветные глаза, обрамленные длинными черными ресницами. Взглянет — и, кажется, брызнут из них голубые и зеленые лучи. Он не мог отвести взгляда. И в его хитрых глазах читалось: «Тебя-то, хохлушечка, я сегодня и отымею»!

Анна тоже заметила его и не удержалась от улыбки, ещё больше подзадорив Вахлона.

Отложив в сторону аудиоаппаратуры дымарь, Кузьма налил себе самогонки и поинтересовался:

— Чогось я не зрозумів в натурі. Ти, МарТын, моєму синуле, що там побажав-то?

— Кузьма, от вашей пошлости со мной оргазм случится! Шо бы мне такое пожелали на свадьбе, то сейчас я бы загорал на Майяме! — не сдержался Натаныч, выбирая себе место поудобнее.

— А ты, швондер психический, воще пей вон и помалкивай! — грубила Степанида Владимировна.

— Шо за манэры? Мадам, ви где воспитывались? И, кстати: «Из праха создан сын человеческий, и в прах он обратится». Отчего же, в таком случае, нам-таки не пить в промежутке? — спокойно ретировался Натаныч и, увидев участкового, поздоровался:

— Доброго вам дня, Ван Геныч! Шо свеженького в уголовном кодэксэ?

Тот лишь кивнул в ответ, скорчив недовольную рожу.

— Да нормуль всё! Спасибо тебе, монгол. Давай свой веник и иди, садись вон туда со своим дедом, — распоряжался Генка на правах виновника сего торжества. — Мы тебя не обидим. Натаныч, веди своего монгола туда вон…

У забора в темном месте

Раз лишили бабку чести.

Каждый вечер у забора

Бабка ждет теперь повтора,

— заливалась Лана Дмитрина.

— Короче, подарок лично от меня такой… — неожиданно громко прервал всех Изиль Лелюдович.

— За молодых!!! Горько!!! — не дав директору Огрызко презентовать подарок, крикнул Вахлон, выпил и стал дирижировать, призывая гостей присоединиться к его традиционному тосту. Призыв сработал, и все хором подхватили «Горько! Горько! Горько!».

Кузьма захмелел от горилки, от радости, переполнявшей отцовское его сердце. Нарядный, в новеньком бежевом английском пиджаке поверх праздничной украинской рубахи-косоворотки, в наутюженных кофейных брюках и крокодиловых ботинках «инспектор» — подарок жены на пятидесятилетие — он тоже был красив сегодня. И кричал вместе со всеми «Гірко! Гірко! Гірко!»

Молодые сцепились в объятиях, МарТин включил видеокамеру, а Рыжий жох взорвал петарду. Грохот от взрыва принёс неожиданный эффект: Вика укусила Генку за язык, да так сильно, что тот подпрыгнул стрекозлом и завыл белугой, а прокурорша Степанида Владимировна поперхнулась горилкой, и Кузьма принялся стучать ей по спине. Начался всеобщий переполох. Первыми под стол кинулись «донецкие корреспонденты», кто-то закричал: «Нацгвардия атакует!», «Караул!», «Мама!», «Бандеровцы!», «Тикай!»

— Та хватит вам паникувати! Це Рудий жох петарду висадив! — утихомиривала народ Вика. На пороге особняка появилась удивленная морда Айдара. «Что они здесь вытворяют?! Не дадут спокойно покемарить на любимом диване…» — подумал дог и улегся на прежнее место у ступенек, чтобы не пропустить очередного значимого события.

Наконец разобрались, что к чему, выдохнули, расселись по местам и продолжили свой местечковый «Пир во время чумы».

— Внимание! — не мог угомониться директор школы и грозно продолжил: — Вот лично мой подарок! Получите!

На этот раз все притихли, и он вручил Генке красиво упакованный свёрток. Жених принялся разворачивать с веселыми словами:

— Тяжеленькое что-то. Золотой слиток, поди?

— Почти угадал! — съехидничал Изиль Лелюдович.

У Гены в руках оказался обычный кирпич с надписью «Дорогой мой бывший ученик Гена и дорогая Вика, с Бракосочетанием!», с другого бока было сказано: «Первый кирпич семейного счастья, в фундамент ячейки общества». Генка в недоумении брякнул:

— Гвоздец и вообще полный здынк.

— Храните его до золотой свадьбы, и он превратится в слиток золота! — посоветовал директор и уселся обратно на стул.

— Лучше бы он уже прям щас превратился, — пожелала прокурорша.

— Надеюсь, це був последний оригинальний подарок, — предположила сквозь зубы невеста. В тот же миг старлей Ябунин тяжело встал, подмигнул Людону и сказал:

— А вот и нет! Не последний. У меня, к примеру, есть подарок лично для невесты! Для тебя, Викуся!

— Господи Исусови! А це що таке?! — изумилась Вика, увидев в руках представителя закона «ежовые рукавицы».

— Держи, Виктория, будущего мужа в ежовых рукавицах! — напутствовал он её. Сами же «ежовые рукавицы» представляли из себя обычные строительные рукавицы, проколотые изнутри мебельными гвоздями со шляпкой, а снаружи выглядели как пародия на ёжика. Вике подарок явно не понравился, но намек пришёлся по вкусу:

— Я з ним разберусь, ежели що!

— А что ежели що? — не понял Генка.

— А вот когда що будет — тогда и узнаешь що! Понял у меня, що?!

— А теперь букет кидай! — отвлекая от сына невестку, распорядилась прокурорша Ромакова. — По обычаю полагается!

Тут опять началась сутолока, поднялся галдёж, девушек оттеснили от Вики, и они пёстрой нарядной стайкой метались вокруг праздничного стола. Лана Дмитрина второпях вразумляла Анну: растягивала меха гармошки и кричала на ухо про какой-то древний обычай, который, дескать, заключается в том, что если первой поймаешь букет, то удачно выйдешь замуж за хорошего парня, причём именно тогда, когда сама пожелаешь.

— Смерть как жить-то страшно! Смерть как хочется выпить сегодня с вами! — неожиданно прорвало худую, костлявую бабёнку, хранившую до этого момента долгое молчание. Её поддержал работник прокуратуры, бабенка осушила стакан до дна.

— Ты бы шел лучше в школу, Шарип Ахмедович, — тихо обратился к учителю английского языка Изиль Лелюдович, — подежурь сегодня, а то мало ли что эти ополченцы начудят там у нас. Без присмотра им никак нельзя…

Шарип Ахмедович дожевал куриный пирожок, остограмился и, не привлекая внимания к своей скромной персоне, ретировался.

Вика повернулась спиной к столу, присела и со всей дури через спину запулила букет, который, пролетев совсем немного, застрял над столом в сетке для украшений. Подпитые претендентки на букет полезли за ним прямо по столу, задевая ногами выпивку и разносолы. Анна тоже вскочила на стол и приняла участие в погоне за букетом, но было очевидно, что делала она это скорее ради смеха, ради забавы и дурачества, а не из-за самого букета. Она хулиганила, подталкивая разновозрастных претенденток за заветным букетом невесты. Неожиданно для всех на стол взгромоздилась Лана Дмитрина, за которой запрыгнул и дог Айдар, а вслед за ним полез и МарТин, не до конца понимавший сути этой кутерьмы. Физручка поскользнулась на чьём-то недоеденном помидоре и полетела со стола прямо на невесту, сшибла ту с ног, и в результате их общего падения у Вики оказался разбит нос и порвано свадебное платье. МарТин в восторге! Он оседлал Айдара и почувствовал себя ковбоем на родео! Это просто триллер или вестерн, а не репортаж о тихой деревенской жизни.

— Караул! — сиреной завыла прокурорша Ромакова. — Монгол, слезь немедля с моего Айдара! Генка, сними монгола!

Рыжий жох схватил чей-то бокал, глотнул, шампанское дерзко защипало в носу, слезой ударило в глаза, и он откинул в сторону бокал, да так, что тот угодил прямо в трёхъярусную вазу с фруктами, повалив ее набок — фрукты весело рассыпались по столу и по земле.

— Квиздипец сука какой-то! А не свадьба!

Вот так грубо выражаясь, Вика вскочила, пнула Лану Дмитрину и, озверев от злости, яростно забралась на стол, растолкала всех соискательниц, подпрыгнула и сама сорвала букет. Анна заливисто смеялась и прятала лицо в ладонях, тщетно стараясь скрыть своё веселье, а МарТин верхом на доге хохотал не прячась, не стесняясь! Ведь где ещё такое увидишь? И Анна, ох, эта Анна, как же сильно она ему нравилась, буквально светилась — в отличие ото всех, кто её окружал на тот момент. МарТин явно видел свет, исходивший от неё, и быстро начали всплывать в памяти его любимые слова:

— «Вечером всех остальных оловянных солдатиков, кроме него одного, водворили в коробку, и люди в доме легли спать. А игрушки сами стали играть — и в гости, и в войну, и в бал. Оловянные солдатики ворошились в коробке — ведь им тоже хотелось играть, — да не могли поднять крышку. Щелкунчик кувыркался, грифель плясал по доске. Поднялся такой шум и гам, что канарейка проснулась да как засвистит, и не просто, а стихами! Не трогались с места только оловянный солдатик да танцовщица. Она по-прежнему стояла на одном носке, протянув руки вперед, а он браво стоял на своей единственной ноге и не сводил с нее глаз».

Все гости перевоплотились в воображении МарТина в сказочных персонажей, и даже пасхальный кролик DurenBell, показывавший миру свои два здоровенных зуба, исключительно подходил на роль щелкунчика. Ему только не хватало красной униформы и нижнего ряда зубов!

Вдруг послышался нарастающий гул вертолетного двигателя. Гости и хозяева разом притихли, глядя в небо, затаились в ожидании. Некоторые предпочли спрятаться туда, куда интуиция подсказывала да глаза глядели. Айдар выскочил из-под МарТина и забрался под стол.

И вот над крышами домов появился военный вертолёт, из окошка которого попеременно вылетали пачки белых листовок, которые мгновенно превращались в стаи белокрылых птиц, разлетавшихся по округе Безславинска и медленно садящихся куда придётся. Люди облегченно выдохнули, дед Кузьма неудачно пошутил:

— Всё веселье мы с жинкой для вас организовали, шановний гости, и этот листопад тоже!

Во двор попадали несколько листовок с разным содержанием и на двух языках — русском и украинском. Например, на одних листовках красовался текст Женевских соглашений от 17 апреля. Другие были с яростными призывами разжигания межнациональной, межконфессиональной и межродовой розни.

— Вылезай оттуда, мой хороший, мой люби-имый, — нежно говорила с догом Степанида Владимировна, за ошейник вытягивая кобеля из-под стола, — Пойдем, я тебе бабочку на шею надену, наряжу тебя тоже.

Айдар повиновался и отправился вслед за хозяйкой. Они вместе вошли в дом, подошли к камину, на котором лежала приготовленная черная бабочка, и точно так же, как тогда, пять лет назад в поздний зимний вечер, Айдар посмотрел на прокуроршу страстными глазами…

* * *

В огромном особняке Ромакова была наедине с годовалым Айдаром — муж, сын и сестра уехали на побывку к родственникам в деревню. Приняв ванну, она подошла к камину, чтобы зажечь свечи — хотелось устроить себе романтический вечер с задёрнутыми шторами, с бутылкой подарочного коньяка напротив домашнего кинотеатра. На Ромаковой был только укороченный шелковый халат.

Виляя жестким хвостом, Айдар подошел совсем близко и обнюхал немолодую женщину, давно не имевшую секса. Затем посмотрел в глаза хозяйке своим страстным взглядом, демонстрировавшим не только преданность, но и желание…

— Ты что это? — слегка возмутилась прокурорша.

Кобель ещё сильнее замахал хвостом, принялся заигрывать с хозяйкой, причём эта новая «игра» сильно отличалась от обычной, типа «Апорт, Айдарчик!» или «Барьер!» через лежачего во дворе Кузьму…

— Ах! — испуганно шарахнулась в сторону Ромакова. — Ну ты даёшь… Так разрыв сердца получить можно! Совсем сдурел?

Затем взбудораженная непристойным поведением дога прокурорша налила себе две полных рюмки коньяка и выпила их залпом одну за другой. Уселась в кресло, включила плазменный телевизор, положила нога на ногу и покосилась на Айдара, грациозно возлегшего прямо у кресла.

Дог неотрывно смотрел на хозяйку, она же делала вид, что глядит на большущий экран, хотя сама то и дело косилась на кобеля. Рядом с креслом на журнальном столике стоял коньяк и всё те же две рюмки, которые прокурорша наполнила еще раз и так же скоро опорожнила.

«Так вот что она имела в виду, когда говорила, что полгода приручала Айдарчика к шалостям…» — думала Ромакова, вспоминая слова бывшей хозяйки дога, которая славилась всевозможными похабными похождениями и на несколько лет была осуждена Степанидой Владимировной за изнасилование несовершеннолетнего цыганёнка.

Странное чувство овладевало женщиной, давно лишенной мужского внимания — хотелось попробовать то, о чем она знала только понаслышке. Пришлось налить и выпить в третий раз! И ещё, как назло, по телевизору шел какой-то эротический фильм о влюбленной паре на необитаемом острове.

«Да черт с ним! Все равно никто не узнает!» — подумала прокурорша и расставила ноги.

— Айдар! Айдарчик, иди ко мне…

И дог повиновался, втянул носом аромат хозяйки и от восторга сладко рыкнул. Резко встал, сделал два шага…

Ромакова от наслаждения извивалась, как беременная ящерица на сковородке. Глаза Ромаковой были полны страха и безграничного желания: «Боже, что я творю?.. Но и, Боже, как же приятно!».

Так продолжалось недолго, пока сексуально-голодная женщина не взвыла подобно белуге.

Коньяк бурлил в крови, желания извращений принимали реальные воплощения.

Прокурорша подумала: «Господи, я трахаюсь с собакой…»

Её осоловевшие глаза поднялись вверх и уперлись в свет горящей лампадки иконостаса, много лет назад организованного ею в красном углу каминного зала.

В отличие от домашнего кинотеатра домашний иконостас прокурорши Ромаковой был ручной работы, из драгоценных металлов. Пространство дома позволяло установить большие иконы. Деисусный чин состоял из отдельных икон, выполненных в одном стиле, образовывавших вместе триптих.

Одноглазый Кузьма не раз возмущался: «Що ти городиш тут свої ікони золоті та діамантові? Думаєш, врятуєшся так? Думаєш, що місце собі в раю купиш? Храм треба в душі будувати, а у тебе там порожнеча!».

Его всевластная жена отвечала, переиначивая на свой лад слова священника: «Дом является продолжением храма! Дом — это прежде всего Храм, а потом уже семейный очаг! В доме звучит молитва, спасающая семью! В доме существует Церковь! Моя церковь! Семейная! И не богохуль мне тут! Не мешай молиться!».

Итак, голая, стоя на четвереньках с огромным догом на спине, Степанида Владимировна или «Ваша честь», как к ней обращались последние пятнадцать лет, мутным взглядом посмотрела на центральную икону триптиха Святая Троица, прошептала: «Прости, Господи»… И опустила голову вниз, закрыла сумасброженные глаза.

«М-м-м! Любимый! Мне так хорошо с тобой…» — донеслось из динамиков плазменного телевизора, «О-о-х! А-а-а! Мать моя женщина…» — вторила Ромакова признаниям главной героини фильма.

От избытка чувств бывшая судья потеряла сознание…

Когда она очнулась, то её голова уже лежала на полу, хотя ноги были по-прежнему согнуты в коленях и она стояла на них с высоко задранным задом…

Эх, посмотрела бы на эту сцену управа Безславинска, милиционеры, осужденные Ромаковой граждане, соседи, да и просто ротозеи.

Степанида Владимировна и Айдар… Спонтанно-двусмысленная «шалость»… Страсть… Прокурорша отлично понимала, что всё случившееся, без чего она уже не могла обходиться, это «дело», которое полюбила она — держать в себе напряженные, ежечасные тайные мысли от каждого живого существа, — самое важное, самое радостное и самое трепетное из всех дел, какие могут быть на свете. И у неё это отлично получалось! В течение пяти лет никто даже не догадывался обо всех её «шалостях»…

* * *

Фотографироваться будем?! — пробасила припудренная прокурорша, появившись на пороге своего особняка вместе с Айдаром, шею которого украшала размашистая черная бабочка.

Тем временем, пока народ был увлечен изучением пропагандистского содержания листовок и обсуждением вопросов насущных, Вахлон пропел: «Листья смутные над городом кружатся…» — и подсел к Анне. Подсел совсем близко, не скрывая своего намерения, и, попросту говоря, начал её кадрить.

Всех своих поклонников — а их было немало — Анна будто окатывала ледяным душем: играла с ними, как кошка с мышкой, оставаясь при этом неприступной и деликатной. Это непростая задача, особенно при общении с подростками-сверстниками, но Анне это удавалось так легко, словно она окончила какие-то специальные курсы по правильному обращению с противоположным полом.

Кроме всего прочего Анна, делала всё возможное, чтобы ни в чём не походить на своих подружек и просто местных девиц. Даже чисто внешне. Ходила с художественным беспорядком на голове, или, как говорила её бабушка, как «лохмушка растрепанная», не красилась, не пользовалась духами, передвигалась по Отрежке и всей округе на мужском велосипеде в длинных черных или белых платьях, носила странные ботинки Dr.Martens. Гордо оглядывала всех своими разноцветными глазами. Короче, была инопланетянкой Энни в обычном провинциальном городишке Безславинск.

Так вот, эта особенность Анны вдобавок к её неприступности вызвала у мотоциклиста Вахлона двойной интерес, и он реально начал её кадрить. Кадрить — слово-то какое, резкое, будто выстрел. Чудён жаргон русского языка, всем нам известно, что «кадрить» — значит ухаживать за девушкой с явным расчётом на интимные отношения, но, судя по жёсткости слова, можно предположить, что и ухаживание само будет не трогательным и романтичным, а скорее резким и крайне напористым.

Предположим, что слово «кадрить» произошло от названия танца — кадриль, то есть — приглашать на танец, а уже потом — в значении «ухаживать». Но сколько бы мы не использовали вариантов данного значения: клеить, кадрить, снимать, завлекать, цеплять, увлекать, кружить голову и так далее, смысл останется всегда одним — пришёл, увидел, совратил. Вот и озабоченного Вахлона не покидала мысль о совращении провинциальной простушки, каковой ему поначалу показалась Анна.

— Чем увлекаешься? Какие планы на будущее? — интересовался Вахлон, изображая из себя «центрового мачо».

— Увлекаюсь танцами, хочу поступить в питерскую Академию танца.

— В питерскую? — удивился Вахлон. — Да ладно!

— А что? Что в этом особенного?

— Ничего. Я думал, у вас и свои академии имеются.

— Имеются, но я хочу уехать в Россию, а после — в Америку. Тебе это тоже странным кажется?

— Неа, вовсе не кажется. Круто как бы, вот и всё. Правильный выбор. Значит, ты любительница подрыгаться под гликодин?

— Извини, под что? — не поняла Анна и нахмурила брови — ей не понравилось слово «подрыгаться», оно как-то оскверняло её любовь к самому танцу. Кроме прочего, Анне не понравились отёчные глаза Вахлона. «Он точно на чём-то сидит», — подумала она, подразумевая не крепкий чай или пиво, а нечто «помоднее», от чего обычно у людей начинаются галлюцинации.

— Ну, гликодин — это лекарство такое… Короче, не важно. А когда поступать-то собираешься?

— Этим летом. Ну а если не получится, то в следующем году.

— А чем весь этот год заниматься думаешь?

— Буду готовиться к поступлению.

— Класс! Слушай, а давай за знакомство накатим чуток, — предложил Вахлон и, не дожидаясь ответа девушки, наполнил её бокал домашним вином из графина, а себе налил горилки з перцем. Анна пригубила, сделала пару глотков, ведь она пришла на свадьбу не только с потаенной целью, но и повеселиться, почему бы и не выпить вина?

МарТин, не спускавший мечтательных глаз с Анны, вдруг помрачнел. Причиной беспокойства стал её новоиспеченный ухажер. МарТин почувствовал, что незнакомый донжуан опасен. Принято считать, что там, где есть парень и девушка, непременно будет и ревность. Только сама ревность, как и причины, её вызываемые, не всегда носят один и тот же характер. В случае с МарТином можно было сказать, что он ревновал, но причина возникновения его ревности была несколько иная. Не чувство собственности по отношению к Анне, не неуверенность в собственных силах или неверное толкование сложившихся обстоятельств, и даже не боязнь перейти в разряд брошенных не служили основанием для его страха.

Анна, его дорогая и любимая всем сердцем Энни, может пострадать. Именно это необъяснимое предчувствие МарТина заставило его волноваться и пробудило в нём сильную затаённую ревность, готовую превратиться в цунами и разрушить всё на своём пути.

— Хлеб на ноги ставит, а вино — валит, — перегнувшись через стол, МарТин чётко по-русски отчеканил любимую бабушкину поговорку и погрозил кулаком Вахлону. И в этот момент Анне показалось, что она никогда не видела его таким раньше.

— Эй, МарТин! Ты что? С тобой всё в порядке? — поинтересовалась она по-английски.

— А это ещё что за сопля противотанковая? — ухмыльнулся Вахлон.

— Всё нормально, — пояснила Анна, — это мой одноклассник, он англичанин и по-русски практически не понимает. Он не принесёт никому никакого вреда.

— Я чувствую себя прекрасно! — отвечал по-английски МарТин. — Но я переживаю за тебя! Не надо пить вино — это вредно.

— МарТин, я сама знаю, что мне делать и что мне пить. Тебя позвали снимать на видеокамеру свадьбу, вот и занимайся этим, — указала МарТину Анна и продолжила уже по-русски, обращаясь к Вахлону: — Он переживает, что я пью вино. Не обращай внимания.

— Да было бы на кого обращать. Просто не по-кайфу, что какой-то деблан в рожу кулаки суёт.

— Он не деблан, — встала на защиту Анна, — просто он немного не такой как мы, вот и всё.

— Ну, тогда тысячу вурдалаков ему под одеяло! — съязвил Вахлон, налил себе ещё горилки, чокнулся о бокал Анны и выпил, резко откинув назад голову.

— Сам-то ты чем занимаешься? — спросила Анна, разглядывая то Вахлонину татуировку на предплечье в виде грубой надписи «Fuck Them All», к тому моменту он уже снял с себя мотоциклетную куртку и сидел в одной майке, то ярко мелированные, подстриженные ёжиком волосы.

— Я это… — он побренчал в воздухе пятерней. — Диджею в ночном клубе! «Дикий F» называется, в общем.

— Понятно, — сказала она, уловив нотку лукавства.

— Короче, Анюта, следующая будет на… — обнажая кипенно-белые зубы, Вахлон собрался уже было предложить выпить на брудершафт, как вдруг МарТин, всё время ревниво ловивший взгляд Анны, бросился вокруг стола и, в мгновение ока оказавшись рядом с девушкой своей мечты, схватил графин с вином и плотно прижал его к своей груди.

Вахлон оборвал предложение на полуслове и встал из-за стола. Подойдя впритык к МарТину, он злобно посмотрел на него из-под бровей, затем грозно приказал:

— Слышь ты, долбоящер, поставь обратно!

МарТин съежился — с ним редко так разговаривали и он, естественно, не знал, как реагировать на поведение чужака.

— Поставь на стол и не мешай нам, — по-английски попросила Анна, и МарТин повиновался, но тут же замкнулся и подумал: «Если Энни просит не мешать ей, то значит, что ей хорошо с этим парнем. Значит, что ей нравится сидеть и пить с ним вино. А я-то подумал, что он, как тот злой тролль из табакерки, может причинить Энни вред…». Затем МарТин отошел в сторону и, чтобы немного отвлечься от своих тяжёлых мыслей, принялся снимать на видеокамеру Лану Дмитрину, которая обняла молодого стеснительного парня и пела свои любимые частушки:

Ой, как косточки хрустели,

Когда милый обнимал!..

До сих пор следы в постели —

Хоть бы валенки снимал!

На мониторе видеокамеры Лана Дмитрина походила на Фрекен Бок — «домомучительницу» из советского мультфильма «Малыш и Карлсон». МарТин очень любил этот мультик, который ему частенько показывала мама в детстве, и сейчас он, глядя на физрука Верходурову, подумал: «Вот сниму смешной фильм про этот городок, и покажут его по телевизору, и Энни увидит его и будет мною гордиться, а не стесняться меня!»

— Вот он-то нам и понадобится, — тихо произнёс Олежа Валерич, обращаясь к «нестриженому пуделю», и указал глазами на МарТина так, словно он собирался устроить групповую оргию грядущей ночью. Не сговариваясь, «донецкие корреспонденты» одновременно посмотрели с загадочным видом на подарочного кролика DurenBell. В их глазах читалось ожидание чего-то очень важного для них самих и, возможно, для всех жителей округи. Они оба походили скорее на охотников, поджидавших свою жертву в засаде, чем на журналистов, рвущихся в центр боевых действий.

— Давайте выпьем за Украинский Черноморский флот! — предложил Генка, встал по стойке смирно и поднял рюмку выше головы. Изрядно потрепанная Вика, потирая багровый фингал на лбу, упрекнула:

— Ти б ще тост за коровник на нашей свадьбе предложил! Кстати, а от тебя-то я подарочка так и не бачила! Помнишь, що я у тебя на свадьбу просила?

— Ну, помню. Сапоги зимние…

— Итальяньски! — вызывающе и одновременно гордо, освежила память своего мужа модница Вика. — Червони! Високи!

— Тоже мне, нашла чего просить! Лучше бы для дома чего… — посетовала Степанида Владимировна, набивая свой ненасытный рот квашеной капустой.

— Батя! Нукась! Тащи коромбель! — распорядился Генка. Кузьма ухмыльнулся, поднял палец, встряхнул хмельной головой и, балансируя на мысках, будто боясь разбудить кого-то чутко спавшего, засеменил в особняк, задев локтём по уху Вахлона.

— Мазафака, — выругался тот и потёр ухо.

— Вот клоуны! — Вика щурилась на них, горя кошачьими глазами.

— Племяш! — извинился Кузьма. — Не со зла!

— Да, ладно, дядь Кузьма, всё нормуль, — после Вахлон повернулся к Анне и продолжил:

— На чём это я? А! Вот! Короче, иду по Невскому и вижу — мне навстречу слон рулит!

— Живой слон? — удивилась Анна.

— Ну да…

— И что этот слон — был сам по себе или ведомый кем-то?

— Ну, не знаю, ведомый или нет, но он был в памперсах! Огромных таких! Прикинь! Там у нас круто! Столица, однако! Не то что здесь…

Анна улыбнулась, промолчала и, опустив ресницы, принялась катать на столе хлебный мякиш. Думать о том, что будет «там», в Питере, она не могла, но мысль о северной столице зажигала её…

Вахлон увлёкся, увидев интерес девушки к его, мягко выражаясь, брехне, и уже почувствовал себя коварным обольстителем, когда его брат Генка громогласно обратился к гостям:

— А сейчас будет для хлопцев соревнование! Готовы ловить подвязку моей невесты?

Особенно оживились холостые парни. Сама невеста, будучи хоть и нагловатой, но в глубине души по-девичьи застенчивой, приятно смутилась. Ведь её подвязка была декорирована красным бантиком из атласа и сердечком с надписью Love. Все, конечно же, знали про известную традицию, когда муж снимает кружевную свадебную подвязку с ноги своей новоиспеченной супруги и кидает её в толпу парней. Естественно, каждый холостяк хотел заполучить самую соблазнительную деталь свадебного наряда невесты.

Генка залез под платье, под общее улюлюканье повозился там некоторое время и наконец появился, держа в зубах не всеми ожидаемую подвязку, а женские кружевные трусики красного цвета. Те гости, что были постарше, возмутились, а те, кто помоложе, пришли в восторг!

— Вот я конь педальный! Перепутал, — извиняющимся голосом сказал жених. — Там у неё под юбкой такая темнотища и страшища — жуть! Ничего не видно!

— Генка з мамочки труси зняв! Дивитеся! Мамочка без трусив! — восторгался Рыжий жох. Вика схватилась руками за низ живота, пощупала — слава Богу, трусы на месте.

— Зовсим дурень! Суслик, а не мужик! — не могла успокоиться невеста, а её жених, оказывается, зажулил трусики невесты заранее и держал их в кармане брюк, а когда настал торжественный момент, он залез под платье и достал их из кармана. Вот такой шутник оказался Генка! Получив пистон от невесты, он огрёб следующий от матери:

— Этож где это тебя, сынок, такой хрени-то научили? В Морфлоте, штоли? Ты шутковать-то шуткуй, да меру знай!

Да кидай их уже! — крикнул Вахлон и присвистнул. Генка повиновался совету брата и запустил трусы вверх. И, конечно, они зацепились за навес в том же месте, где висел букет невесты. Теперь на стол кинулись парни, пытаясь заполучить оригинальный приз. Вот только сам Вахлон проигнорировал этот конкурс — он плотно занимался Анной, на плечо которой уже положил руку и весело щебетал ей на ухо всякую северностоличную дребедень.

— На стол больше не пущууууу!! — взвыла прокурорша и схватила за штаны одного из молодых парней.

Олежа Валерич взглянул на падающее за горизонт солнце, обернулся в сторону горланившей прокурорши и в мыслях стал яростно избивать её плетью. Он затащил здоровенную бабищу в подвал и, обзывая «тварью двужопой», бил её там до тех пор, пока она не превратилась в окровавленную тушу. А после уставший и вспотевший «корреспондент» поднялся на второй этаж, где в спальне его уже поджидал морячок Генка.

Запрокинув за голову руки, он лежал на широкой кровати поверх бархатного покрывала — абсолютно голый, в одной только бескозырке, — и безучастно смотрел в окно. Мысли его были где-то далеко. Глаза, устремленные на расплавленные солнцем крыши домов, тлевших, как большие костры, ничего там не видели. Казалось, он думал о несчастной безответной любви, сломавшей всю его жизнь…

Солнце уже зашло, когда Олежа Валерич тешил себя похотными думами о гомосексуальном совокуплении с Генкой.

— За Гену и Валеру… — заплетающимся языком декламировала Лана Дмитрина. Казалось, что она совершенно обезумела от самогонки, у многих гостей от её поведения уже трещала голова, особенно когда она подсаживалась к какому-нибудь мужичку и под баян орала свои частушки.

— Да Вика она, блин! Викой мою невесту звать! Бать, коромбель уже где?

Веселье начало принимать разгульный характер. Растроганно-счастливый дед Кузьма из большой бутыли подливал в стаканы, угощал жеманившихся женщин. Народ явно захмелел. Подвыпивший Изиль Лелюдович и его жена кричали молодым «горько». За столом сидела и младшая сестра прокурорши Ромаковой, кривая и немая Дуняша, сиявшая от праздничного возбуждения.

Отец Григорий, не спав всю ночь, отслужив утреннюю службу и прочитав отпевальную стихиру над погибшими, не отходил от Генки и всё нашептывал на ухо о сладости покаяния, о блудном сыне, кающемся грешнике…

Молодая черноглазая женщина из родни деда Кузьмы после первой же рюмки горилки затянула свадебную:

Хороши цветы весной, я люблю их день деньской.

Я смотрю во все глаза, ах, какая красота!

Ромашка белая, лепесточки нежные

Мне дороже всех цветов, ведь она — моя любовь!

Вика, а за ней девушки и женщины голосисто подхватили.

Степанида Владимировна, исполняя роль заботливой хозяйки, особенно ухаживала за «донецкими корреспондентами»:

— А вот окрошка моя, на всю округу славится! Я вместо кваса бражку лью, а вместо колбасы сало копченое добавляю и чесночка побольше, да сметанки, сметанки з перцем. Народ её «Пэрдунэц» прозвал! Уж очень хорошо кишки она чистит! Попробуйте, гости дорогие!

— Я окрошку не шибко люблю, она мне блевотину напоминает, — кривя лицо, пояснил «нестриженный пудель».

— Не поняла юмора, — удивилась прокурорша, услышав такое странное сравнение.

— А может, ему организьма не позволяет твоим Пэрдунэцом баловаться, — предположил находчивый дед Кузьма.

— Да это он пошутил! — вклинился Олежа Валерич. — Наливайте, хозяйка, свой Пэрдунэц! Наливайте до краёв! Прочистимся с удовольствием!

И уже шепотом, чтобы никто не слышал, добавил в ухо своему соседу:

— Совсем оху@л? Какая ещё блевотина? Русские и хохлы обожают окрошку! Болван!

Наконец Кузьма притащил под мышкой красную коробку, перевязанную бантом. Генка взял коробку у отца, подмигнул ему и вручил свой подарок невесте. Вика тотчас же вскрыла ленту, сняла крышку и достала высокий ботинок с каблуком для фигурного катания. И конечно, к ботинку было надёжно прикреплено лезвие конька — всё как полагается!

— А вот и мой подарок! — обратился Генка к гостям. — Я подумал: ну подарю ей сапоги, сносит их — и забудет, а это на всю жизнь останется! Память о свадьбе!

— Та ти що, идиот зовсим? — возмутилась шокированная Вика. — Я ж и кататися-те не умию!

— Не можешь — научим! Не хочешь — заставим! А будешь просто так ходить, без железяк, — век не сносишь!

— Та пишов ти! Козёл кривоногий! — не сдержалась Вика и со всей силы шибанула Генку бутылкой по лбу. Жених рухнул без сознания. Повезло Вике, что в тот момент её свекровь Степанида Владимировна отправилась на кухню за новой порцией своего фирменного «Пэрдунца», в противном случае невестка бы пала рядом с Генкой с как минимум выбитой челюстью — кулаки у прокурорши были подстать мужицким.

— Украинский черноморский флот медленно пошёл ко дну, — съязвил Вахлон.

Глава 8

Церковь в Отрежке

Заметно завечерело. Нагретое днем краснокирпичное здание прихода во имя Всевеликого Войска Донского остывало. Прохладой обдавало и невысокий купол с четырьмя декоративными главками, и колокольню, и могильные кресты, жавшиеся друг к другу на примыкавшем к церкви кладбище.

Служка Илия был человеком чрезмерно набожным, избегающим социальных инстинктов, и благоговейно, со страхом почитал Бога и боялся Его обидеть. В свои семьдесят лет старик выглядел несокрушимо здоровым. В Отрежке его считали блаженным.

Был он кудряв, пышноволос, розовощёк, имел высокий лоб, серебряную бороду во всю грудь, и лишь под ясными светлыми глазами лучились морщинки.

Среднего роста, слегка сутуловатый, широкий в талии, он сумел сохранить гибкость и ловкость движений.

Бросалась в глаза и привычка служки Илии ходить босиком. Носил он старенький черный пиджак, невыгодно подчеркивающий его полноватую, сутулую фигуру, и такого же цвета брюки, завернутые по щиколотку.

Летом и зимой, в любую погоду старик ходил без шапки и босиком — всё какой-то грех давнишний замаливал, самоистязал себя.

Поседел Илия в тридцать лет. Отец его поседел еще раньше. К сорока годам волосы Илии из седых стали снежно-белыми. Лицо же осталось гладким и свежим, как спелое яблоко.

В Безславинск из российского города Рикша Илия прибыл со своей единственной дочерью — тоже чрезмерно набожной особой, ставшей впоследствии певчей в церковном хоре и неустанной помощницей матушки Анисии.

Служка Илия был вдов. Дочь его Милуша, часто повторявшая: «Пойте Богу нашему пойте, пойте Цареви нашему пойте. Яко Царь всей земли Бог, пойте разумно», тоже потеряла мужа и всю нежность души отдала своему батюшке. Как и отец, она была полновата и сутула, но её пышные вьющиеся волосы снежно-белого цвета, обрамлявшие свежее и круглое лицо, освещенное грустными голубыми глазами, делали свою хозяйку похожей на Рапунцель — девушку с длинными золотыми волосами из немецкой сказки.

Дочь не разрешала отцу перетруждать себя работой, но Илия, ревниво взяв под контроль не только весь храм, но и всю его территорию, от солнцевосхода до темноты возился не покладая рук.

Жили они на пару в сторожке у задней пристройки к храму.

Вот и теперь, в поздний час, когда все уже давно разошлись, отец с дочерью, наведя порядок внутри церкви, готовились к трапезе.

— Милуша-а! — кричал Илия из сада дочери. — Ми-илу-оша-а!..

— Что? — отозвалась она чрез окно.

— Кобза ранняя подоспела! Накопать?

— Что накопать?

— Картошка, говорю, ранняя уже созрела! Накопать чуток?

— Давай!

Спустя некоторое время, когда за окном стало уже совсем темно, они сидели за столом и гремели ложками — ели солянку. Вдруг Илия насторожился, затих, прислушиваясь.

— Слышала?

— Неа. А что?

— Может, почудилось. Вроде двери в храм запер.

— Вечно тебе что-то чудится! На свадьбе орут да грохочут…

— Нет уж. Как будто прямо за стенкой громыхнуло. Пойду, проверю, вдруг что не так.

Обходя церковь сбоку, служка увидел в окнах церквушки свет. При всей своей набожности и приписываемой ему блаженности, Илия понял, что это светятся не чудотворные иконы, а обычные фонари — внутри церкви кто-то орудовал.

Входные двери были заперты, замок висел на месте. Служка обошел церковь с другой стороны и обнаружил, что стекло бокового окна разбито.

— Что ж вы творите? Ироды! — вырвалось у Илии, он кинулся к дверям, отпер замок и уже через минуту зажег свет внутри церкви.

Его взору предстала группа из шести человек в камуфляжной форме, с фонарями и с мешками в руках, причем двое из них были служке хорошо знакомы. Эти два парня несколько раз заходили на службу, а однажды даже разговаривали с отцом Григорием — просили благословления на правое дело, поскольку прибыли на Донбасс добровольцами из Ростова-на-Дону и нуждались в духовной поддержке.

— Господи! Люди добрые! Братия! Чтож вы делаете?

Рассредоточившись по храму, «люди добрые» попросту сгребали всё подряд в свои мешки.

Неожиданное появление служки повергло грабителей в некоторое замешательство, которое весьма быстро сменилось агрессией и решительными действиями.

Был среди них главарь — средней плотности, средних лет, короткостриженный чернобровый кавказец-бородач с широким, подковообразным шрамом через всю щеку. Его любимая поговорка была: «Сын Кавказа бьёт сразу!».

Пристально всматриваясь в лицо служки, резко сказал он властным голосом:

— Он нас спалил! Держите его!

Илия не сводил глаз со страшного кавказца. Ему казалось, что они стоят друг против друга совсем одни. Кровь ударила в виски с такой силой, что у служки зазвенело в ушах, лицо вспыхнуло, сердце замерло в страхе и горечи.

«Один не справлюсь! Бежать! Звать на помощь людей!» — молнией мелькнула мысль у старика-служки, но тут же родилась новая: «Так сбегут же, ироды! Сбегут с награбленным!» — и он кинулся на страшного кавказца с криком:

— Не позволю храм Божий осквернять!

Уже перед самым прыжком на врага Илия почувствовал резкий удар в затылок, затем головокружение, в глазах всё поплыло и сразу же потемнело…

Не ожидая от себя такой меткости, один из ростовских добровольцев со всей силы метнул тяжелый медный крест в сторону нападавшего старика и сразил его на ходу, словно в американском фильме-вестерне о диком западе, где индейцы точно сбивают на бегу бледнолицых своими томагавками.

Илия завалился вниз лицом прямо у напольного подсвечника. На затылке сквозь белоснежные волосы проступило кровавое пятно.

— Тикай, братва! Асусенчик, ноги надо делать! — вырвалось у самого юного грабителя, засовывавшего в мешок старинную икону Николая Угодника.

— Заткнись, сопляк! — зарычал кавказец-бородач на белобрысого пацана. — Слушайте сюда все! Быстро всё сгребайте, старика грузим в багажник и валим отсюда!

«Добровольцы» забирали всё, что блестит. Их главарь разбил стекло чудотворной иконы и сгрёб золотые и серебряные украшения, которые с чистыми помыслами приносили прихожане к этой иконе, прося о скорейшем окончании войны.

В дверях появилась Милуша. Грабёж запомнился ей на всю жизнь в мельчайших подробностях. И мужчины в униформе, торопливо срывающие со стен иконы, и тело отца, неподвижно лежащее лицом вниз, и лужа крови около его головы…

— Помогите-е! Храм грабя-ат! Помоги… — завыла Милуша, но рот её заткнул широкой ладонью бородатый Асусен Акаков.

Глава 9

Ночное попоище

Над танцевавшими в обнимку Вахлоном и Анной горел самодельный оригинальный светильник, который напоминал небольшой воздушный шарик молочного цвета, — давнишний подарок Генке от местного художника. Вокруг светильника весело кружила мошкара и ночные мотыльки. Играл слезливый шлягер малоизвестного русского исполнителя, напоминавшего на своих концертных плакатах потрепанного кота Базилио из сказки про Буратино.

— Что у тебя за имя такое — «Вахлон»? — поинтересовалась Анна.

— Валон — это самый крупный пляж сейшельского острова Маэ, — высокомерно пояснил Вахлон, — Там тусят вахлоны, то есть сибариты.

— Ничего не поняла. Кто такой сибарит?

— Праздный, избалованный роскошью человек.

— Ты избалован роскошью? — удивилась Анна.

— Типа того… А ты пробовала танцевать стриптиз? — резко сменил тему разговора Вахлон.

— Какой ещё стриптиз? — удивилась Анна, причём её вопрос звучал скорее как: «Где бы и кому я его могла танцевать?».

— Ну, медленный такой, как в ночных клубах девчули выдают, — пояснил Вахлон, облизав потрескавшиеся губы.

— Во-первых, мне не интересно танцевать стриптиз, а во-вторых, я никогда не бывала в ночных клубах.

— Это поправимо. Кстати, слушай-ка, я ведь могу поспособствовать твоему поступлению в балет.

— Ты хочешь сказать, в Академию танца?

— Ну, да, да, в академию. У меня завязки и там имеются. Да и вообще, когда приедешь в Питер, можешь прямо у меня зависнуть на какое-то время.

— Давай не будем забегать так далеко вперёд. А вот по поводу помощи при поступлении — я была бы признательна тебе. Это действительно моя самая большая мечта — посвятить себя танцу. Я без этого не могу жить.

— Значит, замётано. Приедешь в Питер — я тебе помогу! А для начала махнём перед Питером на моём байке в европейскую столицу проституции! До сентября я абсолютно свободен!

— Куда-а?

— В Одессу! Так её теперь все называют. Готова? Хотя там, правда, тоже иногда постреливают, но вроде бы не так, как здесь.

— Иногда постреливают?! Да там совсем недавно три сотни людей заживо сожгли вместе с домом профсоюзов! Чистый фашизм! И Одесса сдалась, пала перед Киевом на колени! Нечего мне там делать…

— Ну, и чёрт с ней с этой проституткой-Одессой! Можем и здесь тусануть не кисло… И вообще, я даже не ожидал, что у вас тут реально воюют! Круто!

— Вообще-то у нас гибнут и пропадают люди, и ничего крутого в этом нет!

Анна попыталась высвободиться из «танцевальных» объятий Вахлона, но тот взял ее руку,

— Перестань! Я же просто прикалываюсь! Ну, характер у меня такой, юморной, как у солдата Швейка. Он же тоже во время войны юморил, а ты сразу всё в штыки воспринимаешь.

— Две недели назад укрофашисты у меня на глазах изнасиловали и похитили одноклассницу, с которой я дружила. А ведь мы просто возвращались домой, шли по лесу из деревни, где живёт её тётка. Надеялись разжиться продуктами… Я чудом спаслась. Убежала под свист пуль. Её не могут найти до сих пор, только вещи сыскали…

— Прости, не хотел делать тебе больно, — остановившийся Вахлон почувствовал, как задрожала нежная, мягкая рука девушки, пытаясь высвободиться, но этого не произошло, и пальцы Анны покорно легли меж его пальцев. Они продолжили свой медленный танец.

* * *

Ожившие воспоминания перенесли Анну на ту лесную поляну, освещенную вечерним солнцем, где она с подружкой была захвачена врасплох четырьмя бойцами нацгвардии. Онемевшие девушки, прижавшись спинами к широкому стволу векового дуба, стояли не шелохнувшись, неотрывно смотрели на распоясавшихся солдат. Те, словно одурманенные своей властью и силовым преимуществом, глумились, как могли.

Особенно их привлекала своей скороспелой зрелостью прижимавшая к груди сумку с продуктами Танька Сметанкина, рыжая, косастая да губастая, с ямочками на розовых щеках — ну прямо Марфушенька-душенька из фильма «Морозко», требовавшая: «Хочу жениха! Хочу богатство! Хочу! Хочу! Хочу!»

В свои юные годы она казалась гораздо взрослее сверстников и даже Анны, которая всегда выглядела старше своих лет. И звать её могли как-то иначе, например Юлия Тифошенко или Надежда Сравченко, но больше всего ей подходило быть Танькой Сметанкиной! Прапорщик — здоровенный детина под два метра ростом, носивший пышные пшеничные усы под горбатым грузинским носом, — вырвал из рук Сметанкиной сумку.

— О! Хавчик! Это очень кстати!

Прапорщик Терехов хорошо говорил по-русски, поскольку грузином он был только по матери, но умудрился взять как и от отца, так и от матери-грузинки самые худшие их национальные качества. Он был «солдатом удачи», то есть наёмником. Имел богатый опыт боевых операций, но не имел ни грамма сострадания к человеческому существу. Проще говоря, Терехов стал зависимыми от своей «работы» и видел в убийстве людей лишь заработок денег и самореализацию. Любил частенько упоминать, что состоит в близком родстве с самим Саакашвили! И, дескать, когда вышеупомянутый вороватый политик был президентом Грузии, то у семьи самого прапорщика была не жизнь, а малина!

Итак, прапорщик резко рванул за Танькин топик, одновременно с тем зацепив и бюстгальтер.

— Вот это сиськи!

Обрадовались бойцы, увидев конопатую крупную грудь с большими сосками и радужной ареолой.

— Мамочка! Спасите! — вырвалось у Таньки, и она разрыдалась, упала на колени, согнулась, чтобы прикрыть свою наготу.

— Тепер ти свої показуй! — прикрикнул на Анну самый молодой из солдат. Он был мал ростом, тщедушен и остролиц. Длинной, тонкой шеей и подбородком, покрытым рыжеватым пушком, солдат напоминал неоперившегося гусенка.

— Я тебе щас всё показую! — сквозь зубы процедила Анна и кинулась на «гусенка». Никто не ожидал такой прыти от девушки, и когда она завалила наземь солдата и у того хлынула кровь из перегрызенной сонной артерии, было уже поздно.

Руками как у подростка «гусенок» схватился за тонкую свою шею и заверещал:

— Допоможіть! Хлопці! Вмираю!

— Беги, Танёк! — крикнула подружке Анна и дикой кошкой кинулась напролом через ближайший кустарник. Танька Сметанкина попыталась последовать примеру Анны, но была сшиблена с ног сильным ударом приклада по голове. Двое солдат рванули было за Анной, но, запутавшись в кустах, сразу сбились с пути. Единственное, что им оставалось — это хаотично палить из штурмовых винтовок вслед ускользающей девушке с окровавленным ртом и подбородком. Анна дикой кошкой бежала по лесу. На секунду замерла, прислонилась к стволу сухой лиственницы — пуля впилась в дерево в вершке от её головы — и стремглав кинулась дальше.

Так, путая следы, через непролазный колодник и чащуру уходит раненый зверь, делает «сметки» в воду, прыгает по вершинам пней, чтобы в конце концов издохнуть в недоступной, темной расселине обомлевшего утеса.

Как ни старались помочь солдаты «гусенку», он, захлёбываясь слезами и проклятиями в адрес кацапов да маскалей, скоро преставился и «присоединился к большинству».

Усатый прапорщик разорвал всю одежду на Сметанкиной, которая с трудом пришла в себя после оглушительного удара, затем снял с «гусенка» ремень, петлёй накинул его на шею абсолютно голой девушки и потащил её за конец ремня в сторону заброшенного амбара, будто необъезженную кобылицу.

— В немецких сказках добро всегда в конце грубо и извращенно насилует зло! — приговаривал на ходу прапорщик.

Двое других солдат по-очереди понесли быстро остывающее тело «гусенка».

— Господи! Дяденьки, миленькие! Не надо! Отпустите вы меня! Я ж ни в чем не виновата! — рыдала всю дорогу Танька, за что периодически получала мощные оплеухи и пинки.

Добравшись до амбара, прапорщик Терехов распорядился:

— Оттащите его до дислокации и возвращайтесь назад. И прихватите мой фотик, педальный насос, фонарь, литруху горилки, веревку и… — здесь он задумался, посмотрел в заплаканные глаза девушки, добавил: — и зеркало побольше.

К тому времени, когда солдаты с точностью до мелочей исполнили указания прапорщика-полукровки и вернулись в амбар, Танька уже лежала в углу на сене с окровавленными ногами и низом живота. Амбал-прапорщик лишил девственности все имеющиеся отверстия на её девичьем теле, исключая уши и нос.

В вечернем смертно-сонном лесу, окружавшим ангар, было тихо, как в колодце, только далеко чуть слышно выколачивал дробь неутомимый плотник — дятел, да тяжелый стон исходил из грудной клетки осрамленной девушки, шею которой по-прежнему сдавливал ремень «гусенка».

С широко расставленными ногами прапорщик Терехов сидел в одной тельняшке-майке рядом с Танькой. Его ляжки и гениталии были тоже в девственной крови. Сложно себе представить, но на его левом плече была татуировка свастики, означавшая явное сочувствие Третьему Рейху. Он курил, смачно сплёвывая на пол, и вспоминал, как совсем недавно распивал горилку в Костополи у «памятника» Путину, выполненному в виде мраморной надгробной плиты. Там вместе со своими многонациональными дружками — такими же наёмниками, как и сам он, Терехов громче всех выкрикивал антироссийские лозунги, как мог надругался над «памятником», делая на память вульгарные сэлфи.

Терехов и его друзья так сильно негодовали, что в какой-то момент разошлись во мнениях и своих антироссийских выпадах, что дело чуть не дошло до самой настоящей драки. Хотя, пару носов они успели свернуть друг другу.

Жаль, что они не понимают элементарного — некто просто-напросто жаждет отвлечь их внимание от истинной проблемы, избрав для этого вымышленную угрозу в виде президента Российского. Ведь русские, украинцы и белорусы — один язык, один род, одна кровь!

Достаточно задать себе всего один вопрос: как легче всего обескровить народ, лишить его сил? Ответ крайне прост.

Чтобы уничтожить народ, его надо раздробить, раскроить на части и убедить образовавшиеся группы в том, что они есть отдельные, самостийные, сами по себе существующие — даже враждебные — национальные кучки.

И многие в мире действительно верят в то, что им вдалбливают в голову западные политики: «Украинская нация — это реальность, которая имеет под собой, по крайней мере, тысячу лет аутентичной истории. Ни один народ не боролся так тяжело, как украинцы, чтобы утвердить свою независимость; украинская земля насквозь пропитана кровью». Вот вам и «незалежная»…

«Погуляли круто тогда! Почудили по полной! Коксом ещё вечером закинулись, шмар местных оттянули! Кайф!» — думал Терехов.

— Ну, чо, Богдан, всё принесли?

— Типа того, — отвечал солдат плотного телосложения с квадратным куском зеркала под мышкой.

— Ну, и кто из вас первым оприходует эту сучку, пока она ещё дергается? — спросил прапорщик и надменно ухмыльнулся.

— Не надо, ради Бога, не надо! — взмолилась Танька, вскочила и кинулась к выходу, качаясь от сильного головокружения.

— Стоять, падла! — грубо ругаясь, усатый прапорщик быстро нагнал её, сильно шибанул коленом в поясницу и потащил уже упавшую на пол девушку за растрепавшиеся волосы обратно в угол — на кучу соломы.

Второй из солдат, который стоял с вещмешком, снял свой черный берет и набожно перекрестился. На белый лоб парня волной падал черный чуб. Над губой резался первый ус.

— Остап, ти що молишся? — удивленно спросил Богдан, устанавливая зеркало подальше от сопротивляющейся Таньки.

— Та не по-людськи якось… — ответил тихо Остап.

— Давай сюда мешок, и поменьше пиздежа, — приказал прапорщик.

Вывалив на пол содержимое вещмешка, прапорщик схватил в руки бутылку горилки, распечатал её, сделал несколько больших глотков и передал плотному солдату. Тот, в свою очередь, присосался к бутылке и, слегка поперхнувшись, выпил почти половину содержимого.

— Тепер ти, Остап, пий!

Остап, пару раз глотнув, вернул бутылку прапорщику. Усатый вояка поднял пустой вещмешок, побрызгал на него горилкой и кинул в лицо Таньке.

— Вытирай давай от крови свои ляжки и мохнатку! Быстро!

Трясущаяся от страха и боли Сметанкина повиновалась.

Солнце уже село, и амбар погрузился в сумерки, заметно потемнело, похолодало.

Когда прапорщик Терехов увидел, что девушка закончила вытираться, он ткнул ей бутылку в лицо:

— Пей, стерва!

— Я не буду, я не могу…

— Допьешь всю горилку до конца — пощадим… А не допьёшь, сиськи отрежу. Выбирай! — губы прапорщика скривились в дьявольской улыбке, он был решителен и непреклонен.

Слово «выбирай» он сказал совсем тихо, почти шепотом, но отдалось оно в Танькиной голове громче других слов.

Прапорщик включил свой «фотик» в режим видеозаписи и направил объектив на Сметанкину.

Девушка, словно позабыв, что она абсолютно нагая, взяла бутылку и, уже не прикрываясь руками, начала медленно пить горилку. Она допила все содержимое, ни разу не поперхнувшись, как будто пила не горилку, а просто воду. Затем легла на сено и замерла.

— Рядовой Буткевич! Раздеться догола! — дурашливым голосом приказал Терехов.

— Що, прямо зараз? — слегка смутился Богдан.

— Нет, блин! Через неделю! Пойдём повоюем, а она нас здесь полежит да подождёт!

— Ладно-ладно… — стягивая с себя форму, неуверенно произнес рядовой. Остап стоял по стойке смирно, как окаменевший идол. Тем временем прапорщик присел на корточки рядом с Танькой и, насвистывая, принялся снимать крупные планы ее тела.

Наконец Богдан разделся, лёг рядом с девушкой и попросил:

— Михаил, может без видео… а то у мене так не встане.

— Встанет! Она сейчас его подымет! — и, правой рукой схватив Таньку за волосы, подтащил её лицо к гениталиям солдата, не выпуская из левой руки свой фотоаппарат.

— Солдатики! Миленькие! — завыла она, — Что угодно для вас сделаю, только не мучайте вы меня! Хотите, я вам эту сучку Аньку, которая вашего друга убила, как на тарелочке доставлю? Приведу сюда! Честное слово!

— Ты кому тут мозги втираешь?

— Правда-правда! Только не мучайте!

— Посмотрим на твоё поведение, — рассуждал прапорщик, — А сейчас соси, давай, тварь!

Богдан откинулся на спину, а Сметанкина молча приступила к исполнению требований прапорщика.

Через короткое время, на радость «оператора» Терехова, Богдан уже вовсю дергался на Таньке, всё глубже и глубже заходя в неё своим разгоряченным членом.

Так продолжалось недолго, минут пять-шесть, пока достигший оргазма Богдан не завалился на девушку в блаженном изнеможении.

— Теперь ты! — рявкнул на Остапа прапорщик.

Послышался тихий Танькин плачь, после слова: «Я больше не могу, не могу…». Она встала на четвереньки, руки и ноги дрожали, подламывались в суставах, девушка поползла к выходу. Её сильно качало, поскольку впервые в жизни она была так сильно пьяна — горилка всё-таки дошла до мозга.

— Пан прапорщик, давайте відпустимо цю дівчину, — взмолился Остап, но Михаил Терехов был непреклонен:

— Что?! Что ты сказал?! Да у тебя же на глазах твоего друга только что эти сучки убили! А ты её отпустить хочешь? Может, ты ещё на их сторону переметнешься?

— Нет. Але вона ж нікого не вбивала…

— Короче, рядовой, держи мой фотик и всё снимай, что я буду делать! Понял?

Прапорщик сунул в руки Остапа фотоаппарат, сам надел ботинки, нагнал доползшую до порога Сметанкину и принялся жестоко избивать её ногами. После каждого нанесенного с большого размаха удара слышался тяжелый стон девушки.

— Снимаешь? — отрывисто дыша, спросил Терехов.

— Дай сюди, — выхватив фотоаппарат, сказал Богдан, — Хто так знімає?

Затем он подошел поближе, протянул руку с «фотиком» прямо к искаженному от боли лицу девушки и добавил:

— Правильно пан прапорщик говорить, знатимеш, як наших парубків вбивати!

Когда экзекуция закончилась, подползла, крадучись, ночь, в амбаре стало совсем темно — можно было лишь угадывать силуэты людей. Прапорщик зажёг фонарь и в который раз, цепко вцепившись в Танькины слипшиеся от крови волосы, оттащил её в дальний угол. Мукам и страданиям девушки не было видно конца. Учитывая её трусливую и лицемерную натуру, переносить пытки и издевательства приходилось вдвойне тяжелее.

— В последний раз спрашиваю: будешь её драть?! — накинулся на Остапа прапорщик, но тот лишь молча помотал головой в разные стороны.

— Черт с тобой! Придурок недоделанный! Я сам тогда её оприходую напоследок! И ей понравится… — уже не говорил, не кричал, а по-змеиному, скорее даже по-шакальи, шипел Терехов. Он взял веревку, перекинул её через перекладину и одним концом крепко связал запястья обеих рук девушки. Дальше начал усиленно тянуть за другой конец — до тех пор, пока стонущая Танька не повисла руками вверх, едва касаясь пола пальцами ног.

— Держи веревку за этот конец, — обратился прапорщик к Остапу.

— Не буду.

— Что?! Что ты сказал, солдат?

— Я не садист. Я не буду цього робити.

— Значит, я, по-твоему, садист? Или Буткевич садист? Или наши братья, которых вот эти падлы убивают, тоже садисты? А? — Терехов настолько близко подошел к Остапу, что говорил ему уже прямо в лицо. — Нет в наших действиях никакого садизма. Садомазохизм присутствует, но не более того. А то что эта сучка по заслугам сейчас получает, так ей самой это нравится. Она вспоминать такой секс всю оставшуюся жизнь будет, как фейерверк… Держи, сволочь, веревку, иначе я тебя самого в предатели запишу!

— Дяденьки, люди добрые… Не надо… Я вам всех сдам, про всех расскажу, только отпустите… Я даже бомбу могу отнести в Отрежку и в школе взорвать… Только отпустите…

Остап взял веревку и отвернулся в сторону.

— А ты говоришь, она хорошая! Террористка хренова! Снимай, Буткевич, кино! — гикнул прапорщик, принявшись боксировать Танькины груди. Он бил по ним кулаками с такой мощью, что уже через минуту они побагровели и покрылись лиловыми пятнами. Сильно набухшие соски кровоточили, Сметанкина была на грани потери сознания, но продолжала молить:

— Ради Бога… Отпустите… Что угодно сделаю…

— Сейчас мы тебя приведём в чувства! Сейчас ты реально что угодно сделаешь! — шипел уставший от молотиловки Терехов. Он смачно облизал кулак, наигранно позируя перед фотоаппаратом, резко вставил его между Танькиных ног, начал с силой заталкивать руку в её влагалище. Сметанкина закричала так громко, что у всех заложило уши…

В полночь небо очистилось от туч, ветер спал. Над лесом и амбаром воцарилась тишина, лишь изредка доносились Танькины стоны и приглушенно разговаривали бойцы нацгвардии.

— Михаил, слухай, а ми не переборщили? — спрашивал Богдан у прапорщика, указывая на Остапа, лежавшего на полу амбара с пробитой головой.

— Сам виноват. Нечего было за эту паскуду заступаться, — скрежетал зубами Терехов, который совсем недавно прошиб прикладом затылок молодого солдата. Остап не выдержал происходящего и с криком «Мене обдурили! я приїхав сюди воювати з російською армією, а тут иё немає! Тут мирні жителі з одного боку і ви ублюдки з іншого боку!» сильно полосонул спецназовским ножом прапорщика прямо по плечу, раскроив пополам его татуировку свастики. Затем решил покинуть амбар, но не смог сделать и пары шагов…

Рядом с Остапом лежала Сметанкина с сильно опухшими, посиневшими грудями, с отрезанными ушами и небрежно снятым скальпом.

— Живуща, как кошка! Никакой расправы не боится! — пнув ногой девушку, ядовито процедил Терехов. — А ну, давай насос сюда! И воткни ей в пасть кляп, а то уже достала своим мычаньем!

Вместе с Богданом, «оседлавшим» Таньку, прапорщик начал надувать её ножным насосом, словно воздушный шар, вставив шланг в анальное отверстие. Через какое-то время живот девушки стал явно увеличиваться в размерах, что причиняло неимоверную боль практически всем её внутренним органам.

Когда Танька достигла вида беременной женщины на сносях, Терехов перестал качать, забил еще один кляп в её анальный проход, чтобы воздух не смог выйти из тела, и снова подвесил девушку за руки на перекладине.

Затем он установил зеркало таким образом, чтобы она могла видеть свое отражение полностью.

— Ну, вот! — констатировал прапорщик, — Теперь начинается самое интересное! Богдан, вяжи ей копыта и сгребай под неё солому!

— Ти що задумав? — вырвалось у солдата, отлично знавшего ответ на этот вопрос.

— А то ты такой дебил и сам не понял, что мы сейчас будем делать! Ведьму предадим анафеме!!

— Що ми зробимо? — окончательно растерялся Богдан.

— Фильм будем снимать! Ха-ха! Ведьма из Блэр номер ноль!..

Когда Анна добежала до первого железобетонного блокпоста, когда несколько ополченцев отважились пойти с ней обратно в лес на поиски Таньки Сметанкиной, было уже поздно. К своему счастью, они не нашли замученное до смерти тело девушки и труп Остапа, лежавшие вместе в подвале заброшенного дома, куда их оттащили предусмотрительные Богдан и Михаил Терехов, уложив в абсолютно непристойной позе —Танька на спине с широко расставленными обугленными ногами, Остап на ней со спущенными штанами.

Прапорщик добился-таки своего — «акт совокупления» между Сметанкиной и рядовым Остапом состоялся!

* * *

Генка очнулся в объятиях «донецкого корреспондента», пытавшегося усадить первого на стул. При этом объятия Олежи Валерича носили явно двусмысленный характер, поскольку были они чрезмерно трогательными. Причем, будучи злодеем по натуре, господин «корреспондент» не воспринимал свою сексуальную ориентацию как злодейство, скорее, как порок или пагубное пристрастие, которое иные либералы от эроса политкорректно назовут «широтой сексуальных интересов».

— Какой морячок-то тяжеленький у нас, — приговаривал латентный «корреспондент», буквально лапая Генку.

— Чо за херня? — пробубнил жених, приходя в себя.

— Вот что значит состоять в интиме с женщинами — одни страдания, одни муки, — мурлыкал Олежа Валерич. — Получил по лбу?

— Да уж… переборчик явно вышел.

— Давай стряхну с тебя пылищу противную… — Олежа Валерич боялся: не заподозрил бы его преждевременно морячок в похабной хитрости. — С рубашечки беленькой, с плечиков…

— Да ладно уже, я сам, — оттолкнув заботливого «корреспондента», жених покрепче уселся на стуле.

— Я, дорогой Геннадий, — не отставал латентный господин, — хочу взять у тебя… Интервью о службе в ВМС Украины. Это будет опубликовано в ближайшем номере передовых изданий.

— Давайте не сейчас…

— Хорошо-хорошо! Можно чуть позже, — тихо согласился Олежа Валерич и провел языком по своим сдобным губам так, будто облизывался перед трапезой, основным блюдом которой будет Генка.

«Ну почему у нас так мало времени?! Я бы с этим морячком поборолся бы без трусов…».

«Что-то мне не нравится этот корреспондент. Уж больно слащавый. На пидора смахивает. А где, кстати, моя женушка распрекрасная, которая меня же и вырубила?».

Господину «корреспонденту» Генка в своей тельняшке напоминал одного из многочисленных участников гей-парада, состоявшегося в мае прошлого года в Киеве. Тогда Олежа Валерич в привычной ему роли «корреспондента» находился в кругу евродепутатов, гордо шагавших в небольших, но тесных колоннах украинских геев и лесбиянок.

Оглядываясь по сторонам, он услышал вопль из окна жилого здания, обращенный длинноногому «морячку» на шпильках, в чулках и одной тельняшке, заменявшей ему платье: «Эй, ты, полосатенький! Идёшь со всеми вместе в Европу через жопу?».

Из колонны демонстрантов в адрес неизвестного оратора посыпались ругательства и проклятия вперемешку с проклятиями в сторону России.

«Ну наконец-то, — подумал в тот момент господин „корреспондент“, — теперь истинный украинец не только русофоб, но и гомофил!»

* * *

Кроме Вахлона и Анны, на танцплощадке качалось ещё три пары молодых людей, а ближе к столу с аппаратурой танцевали сильно захмелевшие Людон и участковый Ябунин. Людон перетанцевала со всеми. И только к концу вечера пригласила Ивана Геннадьевича. Тот, уже без рубашки, в одной ситцевой майке, потный, лохматый, встал со стула, глупо переступая с пятки на носок, и хотел покружиться, но споткнулся и с грохотом рухнул.

— Я воевал в Чечне! — взревел Иван Геннадьевич, — У меня три ордена Мужества! А вы со мной как со скотиной обращаетесь?! Да я вас всех! Да я! Да мой дед — кавалер трёх орденов Боевой Славы!

— Слышь ты, герой хренов, успокойся уже! — не смогла стерпеть Людон самохвальства и откровенного вранья Ябунина.

Участковому помогли встать, и он повис на Людон, едва удерживающей такого слона в ритме танца. Руки участкового, сплошь покрытые псориазными бляшками, лежали не на пояснице партнёрши, как это обычно принято, а прямо на её ягодицах, что смотрелось весьма неэстетично.

— Ну, шо, научили тебя в столицах жопой-то вилять? — коряво сострил толстяк Ябунин, любитель плоско пошутить с молодыми женщинами.

Людон остановилась, убрала руки участкового со своих ягодиц, широко расставила ноги.

— Что ты имеешь в виду? — злобно спросила она Ябунина.

Участковый инспектор нагнулся к лицу «франтихи-продавщицы» и, оскалив крупные золотые зубы и дыхнув на неё сильнейшим перегаром, сказал:

— Рыло-то раз измажешь, говорю, потом хрен ототрешься!

Людон как-то разом подобралась вся, словно кошка, готовящаяся к прыжку, и, глядя с уничтожающим презрением на жирного, красномордого шутника, не сказала, а, казалось, харкнула ему прямо в рожу:

— Кабан ты осьмипудовый! Хабал ты дряблый! Да ведь о красную твою харю хоть прикуривай! Да я таких, как ты, брюхачей поганых, в упор не вижу! Пошел ты… — плюнула, отвернулась и двинула к столу.

Словно мешок с требухой, установленный на два высоких полена, остался стоять участковый Ябунин в центре танцплощадки, раскачиваясь в разные стороны.

Степанида Владимировна вынесла к столу свадебный торт, изготовленный на заказ соседкой-кулинаршей. Он был трехъярусным, с затейливыми орнаментами из шоколадных разноцветных цветов.

— Це весильни торти на замовлення! — провозгласил дед Кузьма и… Нет-нет, Кузьма не опрокинул торт и не бухнулся в него лицом, споткнувшись о ножку стула. Он выхватил поднос с кулинарным шедевром соседки и со словами «Завтра отведают!» утащил его обратно в дом, или, как он сам любил говаривать, «фортеця, а не хатина».

Лана Дмитрина, едва держась на ногах, «вальсировала» с кроликом DurenBell, таская его за собой по земле. Не хватало ей своей музыки задорной, чтобы в пляс пойти. За физруком и кроликом внимательно, не отводя глаз следили захмелевшие «донецкие корреспонденты» и Изиль Лелюдович. Но если у первых интерес был скрытым, то у директора Огрызко очевиден. «Пьяная баба сама не своя. Пьяная баба свиньям прибава, — твердил он в захмелевшем уме, не спуская со „Светлячка“ взволнованных, злых глаз. — На кой черт я на этой твари женился?.. Вот бы её шальная пуля подкосила… То-то радости бы мне было! Как же она меня достала! Мразь циничная! А может?.. Попросить кого?.. Может, самому её под шумок грохнуть? Время-то сейчас самое подходящее! Кому война, а кому мать родна…».

За столом у противоположного края восседал самодовольный, покусанный пчелами мужичонка-баянист — ему удалось заполучить назад свой музыкальный инструмент, и он то затягивал заунылые песни, выбивая слезу у бабёнок постарше, то играл каждое колено с разными вывертами, вводя в краску девиц нецелованных своими частушками.

МарТин одиноко сидел за праздничным столом, поедая лакомства — пироги с начинкой из вишнёвого конфитюра. Он не мог смотреть в сторону танцплощадки, несмотря на то, что смирился с решением Анны — развлекаться, как ей заблагорассудится. И хотя МарТин контролировал свою ревность, на душе у него по-прежнему скребли кошки: «Ну зачем она танцует с этим парнем? Зачем уделяет ему столько внимания и времени? Может, из-за того, что он приехал на мотоцикле? Или из-за того, что он берёт нахрапом? Хоть он и красив снаружи, мне кажется, что внутри он — злой тролль из табакерки. Скорее бы уже закончилась эта свадьба! Ох, чего мне ещё съесть, чтобы не думать обо всём этом?». Но глаза МарТина, не слушаясь своего хозяина, то и дело косились в сторону Анны. Так могу, думал он, так тоже могу. Так… Смог бы. И смог бы так, как он не может! МарТин представлял, что если вдруг заиграет его любимая импровизация на композицию Эннио Морриконе The Ecstasy Of Gold из классического вестерна «Хороший, плохой, злой», то он встанет в пару с Энни и так станцует, что мотоциклист сдастся и исчезнет.

В финале шлягера Лана Дмитрина закрутилась вместе с игрушечным кроликом, потеряла равновесие и, совсем обезумев от празднования, бубухнулась в кусты малины с «прощальным» воплем:

— Сколько Укры не воюй, победа будет русская!

«Донецкие корреспонденты» кинулись на помощь физруку Верходуровой. И пока «нестриженный пудель» вытаскивал Лану Дмитрину, его старший товарищ занимался кроликом. Вернее, не с самим кроликом, а с камуфляжем батарейки, прикрепленной к спине игрушки. Орудуя выкидным спецназовским ножом, Олежа Валерич лихо извлек странное металлическое устройство, внешне напоминающее массивный электрошокер с выпуклой красной кнопкой сбоку. Кнопку от преждевременного нажатия оберегал некий предохранитель.

— О! Долбоящер! Оператор! Как тебя там, монгол, что ли… — обратился Вахлон к МарТину, когда он один, без Анны, вернулся за стол, — Выпей за молодых, а то не по-русски как-то! И говоришь, и выглядишь, и трезвый…

Воспользовавшись моментом, который Анна ждала не только весь вечер, но и все предыдущие дни, когда прокурорша Ромакова была уже пьяна, но ещё хорошо соображала, наша молодая танцовщица подошла к хозяйке особняка с настойчивым предложением уединиться для конфиденциальной беседы.

— Я не понимай, — отрезал МарТин Вахлона и продолжил по-английски: — Я, к сожалению, очень плохо понимаю по-русски.

— Пей, давай! Не понимай он, понимаешь ли! — злобно рявкнул Вахлон и обратился ко всем присутствующим: — По русскому обычаю на свадьбе не выпить за молодых — все равно что родину предать!

Не совсем понимая, что именно от него требует наглый мотоциклист, МарТин поискал глазами своего деда. Нашёл он его не сразу. Натаныч присутствовал и одновременно с тем отсутствовал на свадьбе.

Натаныч, эх, Натаныч! Не сдержал данное слово жене, набрался лишнего и уже лежал лицом в салате. Его худые жилистые руки торчали, разбросанные по столу, из коротких рукавов рубашки. На шее, напоминавшей джутовую верёвку — настолько она была волосатая и перекрученная — висела потемневшая серебряная цепочка с распятием в память об «искупительной жертве». Кажется, лишь сейчас директор школы разглядел, насколько костляв, жилист и прокален был этот харьковский Натаныч в сравнении с ним и его земляками-мордоворотами. Даже жених Геннадий (культурист-самоучка) блестит, как полнеющий сазан. И он с ревностью самого близкого Натанычу человека осуждал пустую болтовню других, не думающих о жалком финансовом положении и здоровье старого еврея: «Подколоть, съязвить и насмеяться все умеют, а вовремя помочь, понять и пожалеть не догадываются, или, что ещё хуже, не желают. Да ещё вот и внук у него какой-то дебил никудышный…». Посмотрев на МарТина с жалостью, Изиль Лелюдович показал ему жестом — пригуби, мол, и всё. МарТин понял знак директора, оглянулся по сторонам, поймал взгляд Анны — она поднималась по ступенькам в особняк под ручку с прокуроршей Ромаковой. Вспомнил, как она пила вино, вспомнил, как Вахлон запрокидывал горилку, взял в руку стакан и задумался:

— «Пробило двенадцать. И вдруг — щёлк! — раскрылась табакерка. В этой табакерке никогда и не пахло табаком, а сидел в ней маленький злой тролль. Он выскочил из табакерки, как на пружине, и огляделся кругом. — Эй ты, оловянный солдат! — крикнул тролль. — Не больно заглядывайся на плясунью! Она слишком хороша для тебя. Но оловянный солдатик притворился, будто ничего не слышит. — Ах, вот ты как! — сказал тролль. — Ладно же, погоди до утра! Ты меня еще вспомнишь!»

И, тихо сказав вслух «Ты меня еще вспомнишь!», МарТин поднёс к губам стакан, начал пить, но почти все сразу стало выплескиваться назад. Ведь МарТин никогда раньше не пил самодельной горилки и даже не мог себе представить, какая это мощная, ядрёная жидкость! А уж горилка прокурорши Ромаковой соответствовала по всем параметрам настоящему украинскому крепкому напитку, получившему широкое распространение в период становления Запорожской Сечи, то есть в начале XVI века, и по сей день слывущему уникальным напитком земли украинской. Гнала его Степанида Владимировна медленно, не доводя «гонку браги» за половину ее первоначального объема, что давало градус весьма высокий. Настаивала его на травах полевых и ласково называла «пятитравка моя убойная».

На протяжении многих лет ночью и днём прокурорша торговала своей пятитравкой убойной, выдавая через заборную дырку, оснащенную «кормушкой». Кому бутылку, кому банку трехлитровую, а кому и просто в стакан наливала да огурчик солененький подсовывала, чтобы повеселее получалось.

Короче говоря, не бог весть сколько Ромаковской горилки попало внутрь МарТина, правда, того, что он всё-таки успел выпить, вполне хватило: в ушах у него стоял звон, глаза были широко открыты, но он никого не видел. Уже минуту спустя лондонский подросток, закатив глаза, рухнул без сознания наземь рядом с бескозыркой безславинского жениха, которая напоминала ему сказочную двухвостую рыбу, живущую на дне морском.

Вахлон ликовал! Причём его радость была, как у спортсмена, впервые взявшего на олимпиаде золотую медаль.

— Йес! — щёлкнул он языком и задористо подмигнул мужичонке-баянисту.

* * *

Разговор Степаниды Владимировны и Анны поначалу не клеился. Оказавшись на просторной кухне-столовой особняка, Анна неожиданно для себя самой растерялась, стояла под пытливым взглядом грузной, суровой женщины побледневшая, безмолвная.

— Ну, сиротинушка, только не говори, что тебя обидел мой племяш или что тебе нужны деньги! А то я с этой свадьбой поиздержалась шибко…

— Нет-нет, Степанида Владимировна, дело не в деньгах и не в вашем племяннике, — оправдываясь, заговорила Анна, которая терпела и упомянутого Вахлона, и саму свадьбу только ради вот этого доверительного диалога.

— Выпьешь? — перевела с Анны свой взгляд на стол прокурорша, отыскивая на нем бутылку и рюмки.

Анна отрицательно качнула головой.

— И правильно! Тебе ещё рановато этой гадостью травиться! — громко сказала Ромакова и громко, тряся своими обвислыми щеками, засмеялась.

Анна теребила подол сарафана. Она не могла подобрать начальных слов, хотя к встрече с всемогущей прокуроршей давно готовилась. В смехе Степаниды Владимировны, в пытливой устремленности ее взора, в многословии и нарочитой резкости Анна почувствовала и оскорбленную гордость ребенка, выросшего без родителей, и старательно скрываемое их с бабушкой нищенское положение.

Наконец прокурорша нашла бутыль, налила самогонки, выпила, закусила чем попалось и спросила:

— Да что же ты это стоишь, будто лом проглотила?! Я же не крокодил! Не съем тебя! Ты мне со своей бабулей очень нравишься. Мне бы вот такую как ты невестку, а не ту, что мой дурень себе отхватил с перепуга…

Анну поразила быстрая смена настроения у этой большой и ужасной женщины. Она доверчиво улыбнулась прокурорше.

Степанида Владимировна поправила волосы и почесала поясницу. Анна в упор рассматривала ее крупное, перекошенное от самогонки лицо с широким мужским любом.

— Ну, чево уставилась-то? — добродушно спросила прокурорша и опустилась на стул, — Присаживайся, рассказывай.

Анна села напротив.

Собрав всю силу воли, Анна улыбнулась прокурорше губами, но её лицо осталось сосредоточенным.

«Дружбу не планируют, про любовь не кричат, правду не доказывают…», — вспомнила Анна одну из любимых поговорок своей бабушки и сразу перешла к главному:

— Завтра приезжает мой папа. Он отсидел весь свой срок.

— Быстро время пролетело… — вспомнила прокурорша и день суда, и тот безжалостный приговор, вынесенный ею, по сути, невиновному человеку.

Последние месяцы Анна все чаще и чаще думала об отце, почти каждую ночь видела его во сне — то так, то эдак представляла себе их встречу. Анна просыпалась и подолгу не могла заснуть, вспоминала детство, лицо отца, мамино лицо, сотни раз прокручивала в мыслях содержание писем отца, его признания, просьбы о прощении…

— Я хочу попросить, чтобы вы приняли его у себя, спрятали в своём доме на первых порах, а то с ним наверняка случится что-то неладное. Я чувствую это…

— Почему я должна его прятать? — удивилась прокурорша.

— Ну, ведь вы же осудили его за убийство, которого он не совершал. Я тогда была совсем маленькая, ничего не понимала, но прошли годы, и всё встало на свои места. Отец мне всё в подробностях описал, и бабушка всё это подтвердила…

Анна смотрела в проницательные глаза Ромаковой: они были теперь совсем темными и строгими.

— Я подумаю, как правильно поступить в этой ситуации, — с расстановкой заговорила Степанида Владимировна, — а сейчас иди к гостям и давай не будем портить праздник моему сыну печальными воспоминаниями.

— Пообещайте мне, что вы не дадите моему отцу просто вернуться сюда и в первые же дни погибнуть!

— Ишь ты! Напористая какая! Не волнуйся, не погибнет твой отец! — прокурорша схватила Анну за руки и, натянуто улыбаясь, потащила во двор, — А сейчас пойдём к гостям, нехорошо их без присмотра-то оставлять!

И госпожа Ромакова была абсолютно права. Стоило им вернуться к праздничному столу, первое, что увидела Анна, был МарТин, лежавший на земле без сознания.

Анна, перепугавшись за состояние МарТина, кинулась с кувшином к водоразборной колонке, стоявшей недалеко от ворот. Вернувшись, она окатила «обоих», лежавших на боку в позе «ложки» прямо на земле. МарТин зашевелился, застонал и как-то по-утиному закряхтел, а бескозырка не реагировала. Анна снова побежала к колонке за ледяной водой, и пока она приводила в чувство МарТина, к Вахлону подсел Кузьма и поинтересовался:

— А що, Ванёк, Анютка-то подобається тоби? Вирно, краля дивка, а? Хоча ти ешо своевольник, весь в батьку, и в красоте чистой пока не розбираєшся.

Вахлон находился в том возрасте, когда нераскрывшиеся ещё цветы манят к себе, когда предпочитают давать в долг, не становясь должником. Он оказывал большие знаки внимания почти любой смазливой «девчуле» (так он ласково называл девушек), пока в её глазах не появится неосознанная надежда. А как задышит «девчуля» взволнованно, да ещё, не дай Бог, отдастся ему полностью, тогда он ничем уж не выделяет её. И жалел девчонку недолго — любил волю и возможность разбить очередное девичье сердце.

— Значит, дядь Кузьма, считаешь ты, что я в красоте чистой Анютиной разобраться не смогу?

— Нет, племяш, не дорос ты есчо!

— Ну, это мы «есчо» поглядим… — промурлыкал Вахлон, подобно мартовскому коту, готовому всю ночь напролёт озабочено носиться по крышам домов и гаражей в поисках своей очередной жертвы.

Гости уже изрядно подвыпили, когда во двор особняка прокурорши вошла троица в черном. То явился на свадьбу местный криминальный авторитет в сопровождении братвы, состоявшей из двух телохранителей.

«А этих кто позвал?!» — удивилась прокурорша и вопросительно посмотрела на сына, затем на участкового, и после, сменив выражение лица на «извинительную гримасу», уставилась на главу городского совета и его окружение.

— Гендос, здорова, братан! — поприветствовал жениха авторитет по кличке Скворец, образованной от его украинской фамилии Шпак.

— О! Скворец! Бродяга! Заходи! — обрадовался Генка, готовый на тот момент принять у себя на свадьбе хоть Бога, хоть Черта, хоть президента или хоть любого вора в законе. — Падай рядом со мной! И бойцов своих усаживай.

— Да пустяки, пацанчики у фонтана семки полузгают, — своим ответом Скворец указал телохранителям место их наблюдательного пункта. Два амбала послушно присели на край небольшого декоративного фонтана с писающим мальчиком и действительно принялись грызть семечки.

— Слово дается Скворцу! — гаркнул Генка. — Уважаемому пацану!

— Короче, Гендос, уважаю тебя за то, шо ты с моим брательньком младшим в друганах ходил, и никогда я от него за тебя слова поганого не слыхивал. Поэтому я сегодня здесь. Поэтому тебе и твоей невесте презентую вот это, — Скворец достал из кармана две увесистые золотые цепи венецианского плетения.

— Накониц-то, хоч один нормальний чоловік пристойний дарунок зробив! — обрадовалась Вика, пряча в запазуху золотые цепи.

— Вечной воли, фартовой доли! Босяцкого счастья в годы ненастья! Братвы доброй, да жизни долгой! Денег пресс, да в обществе вес! — с хрипотцой в низком голосе произнес уголовник, опрокинул рюмку и уселся рядом с молодоженами.

Наконец МарТин открыл глаза, но перед этим Анне пришлось как следует похлопать его по щекам.

— Что это было? — спросил МарТин и потянулся к Анне, но та отпрыгнула от него как ошпаренная. Сама не понимая, почему, Анна захотела уйти с этой гулянки, с этого «Пира во время чумы», убежать со свадьбы подальше, чтобы никого не видеть, не слышать.

Ах да! Ответ на её мимолётное непонимание возник вдруг, как гром среди ясного неба — во-первых, не поверила Анна словам и обещаниям прожженной прокурорши об обещанной помощи её отцу. Во-вторых, не могла принять юная девушка людского осуждения, видит, мол, впервые парня городского и сразу в объятия к нему кидается! И, наконец, в-третьих, МарТин усугубил картину со своими дурацкими ухаживаниями и глупой ревностью!

Итак, недолго думая, Анна вышла со двора и, ни с кем не попрощавшись, отправилась в сторону дома. Вахлон кинулся вслед за ней — ведь добыча на глазах ускользала из рук, вернее, из лап питерского котяры.

Вслед за ними раскланялись и отец Григорий с матушкой Анисией, сославшись на завтрашнюю утреннюю воскресную службу с причастием, мол, шибко рано вставать им надобно.

Тем временем веселье приобретало вакханальный характер, и приближалась кульминация. Неожиданно, словно черт из табакерки, на танцплощадку выскочил Кузьма, наряженный в костюм «Верки Сердючки» и, изображая сиськастую проводницу спального вагона в своей версии — с черной «пиратской» повязкой на глазу. «Звезда» решила поздравить молодых, исполнив танец и песню:

Мени мой милий изменил,

А я исстрадалася:

Було сорок килограммив,

Пьятьдесят осталося!

— придурошно игогокая и крутя бёдрами, он обогнул стол, вернулся на танцплощадку, потряс «грудями», остановился и объявил: — А таперича тост-рассказ! Муж бранит жинку: «Ти глянь якого розмиру сорочку ти мени купила. Вона якраз двометровому багатиреви». — «Знаю, — говорить жинка, — Але мени не хотелося, шоб продавци здогадалися, за якого коротунку я вийшла замиж». Давайте випьємо за жениха — сина моеного. Природа щедро обдарувала його и ростом, и здоровьем. Жене не доведеться краснеть за нього.

— Ма, скажи бате, чтоб подвязывал, — взмолился недавно оклемавшийся Генка, потирая ушибленный лоб, на котором красовалась шишка не меньше, чем у его невесты, — Нафига мне эти подъебки на своей же свадьбе сдались? И так стыда не оберешься теперь.

Отпил полрюмки, поставил и подвигал челюстями.

— Так, — вклинился директор Огрызко, — ты, женишок, матюкаться уже подвязывай! Мы хоть и сами люди русские, и сами порой можем красным словцом одарить, но такого хулиганства на свадьбе не позволяем не себе, не другим.

— Правильно-правильно! — подзюзюкивала Вика, — А то разъерепенился тут! Крутого, чи розумиєш, з себе мислить!

— Синок, гаразд тоби, — заплетающимся языком успокаивал Кузьма, — Веселися! Часи-то яки настали страшни! Того дивися всих перестриляють! Гуляй — не хочу!

— А, ты Кузьма, и правда, прекращай над сыном издевки чинить! А с тобой, дичь покорябанная, — обратилась прокурорша к Вике, — я потом сама разберуся…

Как лицо у Кузьмича

Явно просит кирпича.

А душа у Кузьмича

Явно просит первача,

— донеслось из-под стола, откуда мгновение спустя появилась самодовольная кривая физиономия Ланы Дмитрины. Именно туда её недавно засунул атлетического сложения «нестриженный пудель», который «по-английски» ретировался со свадьбы вместе со своим чрезмерно виляющим бедрами коллегой «по перу» — Олежей Валеричем.

— Горько! Сидите там, понимаешь ли! Горько! — крикнул директор школы, толкнув плечом участкового. Все выпили. Молодые, как по приказу, исполнили тост — поцеловались крепко. И вдруг, то ли от шума, то ли проспав положенное время (сон алкоголика краток и тревожен), Натаныч очнулся, поднял голову из салата и произнёс:

— Если б молодожены догадывались, шож они теперь думают друг о друге, они-таки перебили бы друг друга задаром.

— А ты помалкивай лучше, злыдень писюкавый, а то я те! — показав кулачище, пригрозила Степанида Владимировна Натанычу.

— Ой, не трэбо меня уговаривать, я и так соглашусь! — отступил Натаныч, деловито смахнул с бородёнки прилипший салат «Оливье», вытер с линзы очков липкий майонез и, раздвинув тарелки, снова улёгся на стол.

* * *

МарТин не скоро пришел в себя, уж слишком мощной оказалась «пятитравка» прокурорши. Он сидел рядом со своим дедом и держал голову обеими руками, закрывая ладонями уши. В висках стучало набатом, глаза слезились, дыхание было прерывистым, и немного знобило. Одежда его была мокрой, даже камера, все ещё висевшая на шее МарТина, получила свою дозу ледяной воды.

За столом вовсю пели, пьяный бабий визг разбавлял хриплые мужские голоса. В освещённых окнах особняка хаотично двигались люди, качались тени. Ещё совсем недавно МарТину казалось, что эта свадьба есть не что иное, как сказочное видение, когда ночью люди-игрушки оживают и сами начинают играть — и в гости, и в войну, и в бал. Когда детвора, подобно оловянным солдатикам, ворошится в коробке — ведь им тоже хочется играть — да не могут поднять крышку, не дают взрослые поозорничать. Когда Генка кувыркается с кроликом-щелкунчиком, а дед Кузьма — как грифель, пляшет по доске. Поднимается такой шум и гам, что учителка по физкультуре, подобно толстой канарейке, проснется да как засвистит, и не просто, а стихами!

Но всё это было раньше, до потери сознания, теперь сказочное веселье закончилось, и даже для МарТина начался «Пир во время чумы».

— Ты Мартын, закусывай, когда выпиваешь, — посоветовал участковый инспектор и продемонстрировал сам процесс: выпил рюмку, смачно икнул, набил рот куском каравая, щедро смазанного сливочной подливкой с грибами, и неразборчиво добавил: — Самогон, Мартын, без закуси — отрава!

МарТин посмотрел на советчика, после на Натаныча, погладил его по плечу, по голове и вспомнил, как совсем недавно, в апреле месяце, Дэд-Натан взял его за руку и повел в поле.

В тот день было тихо и безветренно. Соскучившаяся по теплу земля грелась на весеннем солнышке. Всё вокруг постепенно оживало. Дед Натаныч что-то без умолку рассказывал, но МарТин не всё понимал, скорее, вообще ничего не понимал, лишь чувствовал, что рассказ деда интересен и очень поучителен. Неожиданно они остановились посреди поля и Натаныч сказал:

— Во-о-он! Гляди, Мартын! Видишь?

В чистом, прозрачном небе черной точкой парил жаворонок и беспрестанно звенел.

— Ну-ка, дай сюда свой словарь, — попросил Натаныч и, быстро найдя слово «жаворонок», ткнул пальцем, показывая внуку.

— О! lark! — обрадовался МарТин.

— Жа-во-ро-но-к, — медленно произнес Дэд-Натан по слогам.

— Джаровкон… — повторил МарТин и улыбнулся.

— Жаворонок! Научишься ещё, я тебя многому ещё научу.

— Джакроквконк, — пробовал заучить новое слово МарТин.

— Не мучайся, лучше послушай, люблю я эту птичку. Кажись, таки дунь на неё — и пропала. А ни один человек, даже самый поганый, не обидит жаворонка. Ласковый он, весёлый! Вот гляди, сколько птиц кругом, а поют они — кто утром, кто вечером, или как соловей, тот по ночам-таки заливается. А жаворонок днём, в самое пекло. Божья птичка, одно слово, — нахваливал жаворонка Натаныч, гладя с любовью по голове внука, — Я на этих полях под его песню столько лет проработал, вспомнить-таки — не поверишь. Бывало, стоим с председателем колхоза, ругаемся на чем свет стоит, друг дружку перекрикиваем, а как замолкнем, так эта вот пичужка свою песенку и затянет. Да так затянет, шо душа наружу лезет. Столько разных песен знает, да такие октавы берёт!

МарТин обнял деда Натана, прижался к нему со всех сил и тихо, будто боясь вспугнуть жаворонка, прошептал:

— Я люблю тебя, Дэд-Натан, очень люблю.

У Натаныча то ли от яркого солнца, то ли от нахлынувших чувств, то ли от биения сердца МарТина, гремевшего на всю вселенную, заблестели глаза. Даже дыхание перехватило на какое-то время. Он снял очки, потер глаза тыльной стороной ладони и продолжил:

— А главное, внучек, жаворонок понимает, шо человек его любит и никогда не обидит. Помню, напал на него коршун, таки он думаешь, кудой кинулся? Не поверишь, прямо мне под куртку бросился, забился там и сидел.

Агроному Леониду Натановичу шел двадцать пятый год, когда судьба его забросила в эти края. Принадлежал он к тем беспокойным новым людям, которые перестраивали мир и которым нечеловеческие трудности в их работе не только не были в тягость, наоборот, казалось, что они сами искали новые препятствия и даже не представляли себе никакой иной жизни.

За все эти годы скопил Натаныч имущества, как говорили о нем хорошо знающие его колхозники, — неизменный батожок и козью ножку. Зато друзей у него было немало и землю донецкую он всю прошел — от края до края.

И как-то уж получалось так, что он без зова всегда оказывался там, где было труднее всего. Первый приходил на любую общественную работу, связанную не только с умственным, но и с физическим трудом, а таких в советское время было немало, и, как правило, труд его был волонтерским. И всегда ухитрялся оказаться именно в таких домах колхозников и безславинцев, где люди нуждались в настоящей помощи, и не только финансовой.

Даже выйдя на пенсию, Натаныч, почувствовав, что многие люди не смогут обойтись без его помощи, стал гипнотизером и, как говорилось ранее, задаром перегипнотизировал почти весь Безславинск!

Честность и порядочность Натаныча были очевидны. Он прожил со своей женой Зоей долгую жизнь, вырастил дочь, теперь занимался внуком, в котором души не чаял.

А сейчас МарТин сидел за свадебным столом и гладил по голове своего деда точно так, как тот делал это тогда, на весеннем поле, и как он это делал вечерами, сидя дома перед телевизором — ласково гладил своего внука по макушке.

Глядя на празднующую толпу гостей помутневшими глазами, МарТин размышлял: «Интересно, почему люди так веселы, общительны и добры, когда выпьют этой невкусной жидкости? Почему бы им не быть такими же в своей обычной повседневной жизни? Это же так просто!»

МарТин вдруг подумал: «А где же Энни? Куда она подевалась? И почему не видно мотоциклиста? Неужели они вместе… О, Боже! Только не это! Только не сейчас, когда мне вот так плохо и я ничего не могу поделать».

МарТина сильно расстроила недавняя неприязнь Анны по отношению к нему, и он всё больше и больше беспокоился, что у них затруднения, когда подойдёт время для укрепления их отношений, которые неминуемо должны перерасти в дружбу. Так считал МарТин: он и Энни станут друзьями, которые всегда будут вместе, которые неизменно, не задумываясь, встанут друг за друга, даже если кто-то из них будет не прав.

Натаныч поднял голову, ох, недаром говорят, что краток, краток сон… И, судя по всему, реальность смешалась у него с видениями, поскольку он принялся поучать прокуроршу Ромакову:

— А вы с Кузьмой потакайте ему больше, свадьба — на тебе, дальше вертолёт запросит. Всего месяц-таки как вернулся, а уж разнахальничался… И шо вы все скачите, как скипидарные…

Стало прохладно, заморосило. Шум свадьбы оглушал МарТина всё больше и больше, и он принял решение уединиться. Захотелось побыть вообще одному. Ну или в крайнем случае, с отцом. И здесь он вспомнил одну из любимых отцовских пословиц: «Друг — это тот, кто в большой, шумной компании заметил, что ты ушел».

Глава 10

Паня-ал!

МарТин поднялся. Уже никто и ничто не в состоянии были удержать его. Весь он был теперь во власти злобы и жалости к себе. Он, не теряя последней надежды, беспокойно отыскивал глазами Анну, и когда осознал, что её точно здесь нет, вышел из ворот и побрел как зомби в сторону сарая, где иногда прятался от дождя. Миновав собачью будку, по-прежнему стоявшую посреди дороги, ведь гулялась свадьба и Кузьме было не до своего преданного пса, МарТин прошёл между хатами, пролез сквозь дыру в заборе и оказался прямо у входа в деревянный сарай.

«Пьёсик-то голодный, наверное?» — подумал МарТин и сразу кинулся тем же путём обратно к свадебному столу. С недавних пор всех собак МарТин называл исключительно «пьёсик», подражая Бэб-Зои, которая при виде животных любила приговаривать: «Ах ты, пёсик-балбосик».

Снова окунувшись в шум праздника, он уже не видел раскрасневшихся лиц с блестящими глазами, не слышал песнопений и криков. Он пробирался к заветному гусю с яблоками, по-прежнему стоявшему во главе стола. И хотя гости изрядно пощипали птицу, основная тушка еще возвышалась на блюде, источая заманчивый аромат зажаренной в печи дичи.

«Это очень-очень плохо, когда берешь что-то без разрешения», — крутилось у МарТина в голове, — «Но пёсик тоже хочет отпраздновать свадьбу, ведь он такой же член их семьи, а значит, я всё делаю правильно».

Аккуратно, чтобы не уронить, МарТин поднял блюдо и понёс.

— Э! Монгол! Ти куди гусака потягнув? — поинтересовалась Вика.

— В натуре крысятничает монголушка! — поддержал вику Скворец, к тому моменту уже изрядно захмелев.

— Тебе жалко? — обнимая свою невесту, буркнул Генка, — Пусть дурачок наестся хоть вдоволь, его, поди, бабка с дедом и не кормят толком…

— Вони так напару зжеруть и вип'ють бильше, ниж грошей подарували, — сетовала Вика, ощупывая грудь — все ли подарочные пакеты и дорогие цепи золотые на месте?

«Однако…» — подумал участковый инспектор Ябунин, заприметив, как МарТин целеустремленно вышел со двора, унося с собой ароматного гуся. После он перевел грозный взгляд на Скворца — эдакого разгульного беспредельщика, которому всё сходит с рук. Вспомнил, какой щедрый подарок тот презентовал новобрачным. Нахмурился… Запрокинул рюмку и не сдержался:

— Шо гражданин Шпак, всё блатуем? Крутого даём? А обещанного слова воровского не держим?

— Слышь ты, мусор, перекинемся за твои проблемы позже! И воще я на свадьбе, не дергай мне нервы, их есть где ещё испортить.

— Короче, за базар не отвечаешь, — не на шутку разошелся участковый, который выступил пару недель назад в качестве наводчика на особняк у военкомата, в котором после ограбления нашли хозяина с выпущенными на пол кишками и пустым сейфом.

— Ты чо несешь? — взорвался авторитет, пояснивший Ябунину сразу после ограбления особняка, что это не его бригады рук дело. Но недоверчивый и крайне пьяный участковый стоял на своём, будто не видел вокруг никого, кроме Скворца.

— А ведь ты мамой клялся при свидетелях, шо всё по уму будет!

— А я сирота, и моя мама встретит тебя на том свете вилами в бочину! И подвязывай на людях разборы чинить!

— Шо ты мне истерику мастеришь? Где моя десятина?

— Ты чо, мент, в натуре все рамсы попутал? — распустил пальцы веером Скворец, и его телохранители подтянулись к участковому с тыла. — Я за свои слова отвечаю! Сказал: не моих рук дело, значит, так и есть! Паня-ал?

— Ты не гони, ведь тут не баня! Нема ни голых, ни дурных! А я про твои делишки всем могу…

— Сиди не гавкай! — резко, словно выстрелил из ружья, крикнул Скворец, дал знак братве, и участковый моментально получил кулаком в затылок. Ябунин тут же вырубился, обмяк, завалился на землю, словно мешок с навозом.

Народ, сидевший рядом, моментально попритих, но остальная масса гостей даже не обратила внимания на произошедший инцидент.

— Ладно, братва, валим! — распорядился поддатый Скворец и обратился к жениху: — Слышь, Гендос! Мы порулили! Ещё раз с праздничком, а этому мусору Ябунину скажи, шобы пасть свою не раззивал лишний раз! Панял?

— Панял! — кивнул Генка и упал в прощальные объятия авторитета местного уголовного мира.

— Внимание! — сразу же после ухода Скворца объявила прокурорша Ромакова повеселевшим голосом. — У меня, в смысле у нас с Кузьмой, тоже для сына подарок имеется!

Викины глаза загорелись так, что при их свете можно было читать в подполе!

— Вот! — прокурорша подняла над головой конверт. — Здесь месячная путевка на трёх человек в один из самых лучших одесских домов отдыха! Он сделан в стиле английского загородного клуба! Через три дня отъезд! И ещё я положила в конверт столько денег, чтобы мой сынуля любимый ни в чем себе не отказывал!

— Ура-а-а! — придурышными голосами закричала парочка гостей, а другие поддержали воплями: «Горько»!

Вика засунула самый главный подарок себе за пазуху, а Степанида Владимировна подумала: «Главное — набраться сил! Сейчас я его на месяц спроважу, пока здесь всё не утихнет, пусть в море покупается, а когда вернётся — я от этой невесты-коровы в два счёта избавлюсь. Сыночек мой родной! Всё для тебя!».

Глава 11

Любовь и зло —

понятия несовместимые

При виде лакомства пёс так сильно закрутил хвостом, что МарТин подумал: «Сейчас пьёсик полетит вверх ногами, но цепь не даст ему далеко улететь, будка-то тяжелая. И тогда я отвяжу цепь, и он улетит в небо к звездам. Ему оттуда всё будет видно. И где сейчас Энни, пьёсик тоже увидит».

Пока благодарный пёс расправлялся с гусём, МарТин отстегнул цепь от ошейника, погладил пса по спине и направился к сараю. По-прежнему хотелось побыть одному, подальше от суеты и людских глаз.

Построен сарай был много лет назад и представлял собой многофункциональное сооружение. Пахло свежескошенным сеном, двери были распахнуты настежь, внутри стоял тракторный прицеп, и в ночи сарай напоминал не примитивный убогий хлев, каким он и был изначально, а скандинавскую конюшню девятого века с повозкой викингов. МарТин зашёл внутрь, осмотрелся. Наваленное кругом сено смахивало на морских разбойников или сказочных злых персонажей, притаившихся в ожидании очередной наивной жертвы. Он забрался в тракторный прицеп, увешанный лентами и цветами — молодожены попросили не снимать украшения ещё пару дней, хотели и завтра покататься по округе. Там в углу уже кто-то сидел, но это был не свирепый викинг или злой тролль, а скорее самый обычный человек. Загорелся огонёк курительной трубки, осветил нос, щёки, глаза, лоб, и МарТин узнал любимый облик отца.

У Гаррета, отца МарТина, была способность, которую сам он особенно ценил: он мог, как на киноплёнку, отчетливо фиксировать в памяти целые временные отрезки, запечатлевая всю картину в целом и в отдельности каждую деталь. Вряд ли это было врожденной способностью (детство, например, он помнил довольно смутно), скорее, это было профессиональным приобретением, ежедневной потребностью — четко помнить каждый пройденный шаг своей жизни. Ведь он рисовал Лондон по памяти, никогда не останавливаясь с мольбертом напротив старинного здания или парка, которые он особенно любил. Поздними вечерами, оставшись в своей мастерской один, он заваривал кофе, закуривал и, расположившись в кресле-качалке, начинал очередной «сеанс памяти», прокручивая события дня, предыдущие прогулки по городу, совершенные за несколько дней. Так он качался до тех пор, пока не останавливал свой «фильм» на каком-нибудь определённом здании или целой улице, и тогда приступал к наброскам.

В эти моменты МарТин любил подсматривать за своим отцом, который казался ему волшебником и великим мастером своего дела. «Ну почему я больше не могу подсматривать за папой? Почему не могу покачаться вместе с ним в его кресле?» — часто спрашивал сам себя МарТин. И сейчас, оказавшись в прицепе на сеновале, он имел массу вопросов, но начал с главного, который больше всего тревожил его на тот момент:

— Па, почему они так со мной? Я ведь такой же, как и все люди, только внешне чуть-чуть отличаюсь и родился в Лондоне. А то, что я никак не могу выучить русский язык… За это же нельзя меня ненавидеть! И Энни от меня убежала. Может, я просто неудачник?

Гаррет погладил сына по голове и сказал,

— Неудача не означает, что ты неудачник. Она означает, что успех еще впереди.

— Ты всегда меня успокаиваешь. Папочка, ты такой добрый.

— Я хочу видеть тебя сильным. Никогда не сдавайся и не предавай своих идеалов. Тогда все будет хорошо.

Помимо любви к творчеству, МарТин унаследовал и другую отцовскую черту — он не терпел предательство в любой, даже незначительной форме.

— Знаешь, пап, у меня такое ощущение, что я слишком сильно влюбился в Энни и предал вас всех.

— Как понять «предал»?

— Я думаю только о ней, готов бежать за ней куда угодно, она меня отвергает, а я ещё больше хочу её видеть. И я ничего не могу с этим поделать. Я даже не помню, когда писал и звонил тёте Линде в последний раз. Я ведь мог, мог найти возможность связаться с ней, но я этого не делал, думал только об Энни — днём и ночью. Теперь я понимаю, почему и ты ко мне так давно не приходил… Я прав? Вспомнил о тебе только тогда, когда мне подарили видеокамеру. Я как тот парень, который предал отца и брата из-за девушки.

— Какой парень?

— Ты же сам читал мне книжку про отца, который убил сына за то, что тот влюбился и предал всех-всех на свете. Не помнишь?

— Ах, это! Тарас Бульба звали того человека. Но, сынок, там было все иначе. Сын Тараса, молодой казак, полюбил дочь своего врага, врага своего отечества. Ради этой любви он был готов на все: скакал в бой против своих же, готов был убить брата, товарищей, отца. Ему нет оправдания. Твоя же любовь не такая.

— Я не знаю, какая моя любовь, но мне кажется, что я могу пойти на всё ради Энни. Даже на преступление. Даже на…

— Знаю, насколько это непростое чувство. Насколько оно затмевает сознание. И ты уже видишь мир совсем по-другому.

— Но я не хочу, как тот молодой казак, стать трусливым предателем или преступником из-за своей любви.

— МарТин, если любовь настоящая, она не делает человека трусом, предателем или коварным преступником. Она делает его выше всей этой низости. Что же касается молодого казака, то пойми, что и такую всепоглощающую любовь, которая обрушилась на него, тоже нельзя не уважать. Надо иметь огромное мужество, чтобы ради любви согласиться оставить все: дом, родных, друзей, отчизну. В финале он поступил как настоящий мужчина, погиб за любимую женщину. Осознавая свою вину, он умер молча, прошептав лишь имя любимой. И Тарас Бульба убил его не за любовь. Так что не сравнивай себя с тем литературным героем. Просто оставайся тем, кто ты есть на самом деле. Главное в любви — это не сама любовь, а то, на что ты можешь пойти ради этой любви, не причиняя никому никакого зла, конечно же. Ведь любовь и зло — понятия несовместимые.

— Спасибо тебе, — прошептал МарТин, который постоянно путался в своих новых чувствах. — Мне так нравится этот твой халат.

— Я являюсь тебе таким, каким ты хочешь меня видеть. Так что можешь мои наряды выбирать сам! И даже образы!

— Как это?

— А вот так, — подморгнув, сказал Гаррет и перевоплотился в образ самого МарТина. Сам же МарТин так удивился, что потерял дар речи. Ему не нравилась своя внешность, а тут на тебе! Ещё один!

— Я живу не в физическом земном мире, а в мире параллельном, где отсутствует материя, и поэтому могу являться в твоё подсознание кем захочу, ну или кем ты захочешь меня видеть.

— Тогда, приходи ко мне лучше в образе папы, в потрепанном халате, а то мне так сильно его не хватает, — совсем тихо прошептал охваченный тоскливыми воспоминаниями МарТин. Он не мог говорить больше. До боли закусив губу, он закрыл лицо руками и так сидел не менее минуты, потом лёг на замызганный пол прицепа. И без видимой для себя самого связи со всем, что происходило недавно в его жизни, не открывая глаз, сказал:

— Хороший фрукт арбуз. Ты ешь, ты пьешь и умываешь лицо…

* * *

Громко пели полуночные петухи. Капли дождя всё напористее барабанили по рубероидной крыше сарая. Становилось ветрено, ворота сарая заскрипели, задвигались. Тяжело, медленно раскатился гром над слиянием двух рек, Собачеевкой и Татаркой. За кустами смородины послышались голоса, немного погодя в сарай заскочили беззаботные, слегка пьяные и мокрые Анна и Вахлон. Последнему удалось развеселить девушку и упросить её «просто прогуляться по деревне». МарТин замер, притаился, будто его застигли за каким-то очень противозаконным действием. Повернувшись в сторону угла, где сидел его отец, МарТин обнаружил, что его и след простыл. Ни Вахлон, ни Анна не заметили в полумраке ночи присутствия МарТина, о котором говорили перед тем, как зайти в сарай.

— Даже не верится, что этот долбоящер нарисовал картину во всю стену.

— Что ты его все время каким-то долбоящером обзываешь?

— Эт я так, любя, хотя не понимаю тех мамаш, которые оставляют таких детей. Они ж не живут, а только мучаются да всех вокруг напрягают.

— А что бы ты сделал, если бы узнал, что у твоей жены должен родиться ребенок-Даун?

— Аборт и никаких соплей!

— Ну а если бы она уже родила ребенка с этим синдромом, что тогда?

— Тогда отдал бы его в специнтернат какой-нибудь, пусть там с такими же, как сам, и живет.

— Как у тебя всё просто…

— Хорошо, а ты бы как поступила?

Анна хотела было ответить, но передумала. Она уже задавала себе этот вопрос раньше, когда МарТина привели в их класс и он стал учиться вместе со всеми. Но, ни тогда, ни сейчас у неё не было однозначного ответа. Слишком сложно говорить о том, чего сам не пережил. Чего сам никогда не касался.

— Давай сменим тему, — предложила она и передернула плечами, мурашки пробежали по ее влажной спине.

Выходец из северной столицы наигранно глубоко вздохнул и начал форсировать свои отношения с объектом вожделения. Вахлон пару раз крутанулся вокруг собственной оси, подошёл сзади, обнял девушку и томно замурлыкал:

— Анюсь, замерзла? Иди ко мне, я тебя согрею…

У МарТина перехватило дыхание, он забился в угол прицепа и смотрел беспомощно, как птица с перебитыми крыльями, а Вахлон принялся прижиматься к груди Анны и даже попытался дотронуться до неё.

— Эй! Ты что это? — резко высвободившись из объятий, возмутилась наша героиня.

— Анюсь, ну ты чего? Я же просто приласкать тебя хотел. Что здесь особенного? Давай, иди ко мне!

— Прости, но я так не хочу и не нужны мне никакие ласки, — пятясь к стене сарая, отчеканила Анна.

— Ну, ты чего, Анюсик? Я же реально влюбился в тебя с первого взгляда! Отвечаю! Ты не такая дебилка, как все здесь!

— Ты тоже не такой, как все здесь, но давай не будем… И не трожь меня больше, пожалуйста.

Возникла пауза. Вахлон задумался, закурил, сделал несколько глубоких затяжек, потушил сигарету о край прицепа, затем зло спросил:

— Ты что, думаешь, я загибаю, что влюбился? Наврал, что помогу? Я же сказал, что помогу тебе поступить в эту Академию танцев, помогу устроиться в Питере — значит, так и будет. Ты что, не веришь? Я за свои слова отвечаю!

— Да нет, верю, но… Не могу.

— Слышь, да хорош из себя целку ломать! Я знаю, что вы здесь на Украине все, как кошки, с двенадцати лет трахаетесь!

Анну такое заявление словно громом поразило:

— Да ты что несешь?! Ты просто пьяный! Это же безбожно!

— Да ладно тебе понтоваться! Божно-безбожно… И никакой я не пьяный! Иди сюда, красотка!

Его домогательства приняли грубые, неоправданно низкие и во многом пошлые формы. Вахлон бесцеремонно притянул к себе Анну за руку и попытался залезть под юбку. Анна, стиснув зубы, оттолкнула городского «ухажера». Тогда тот с ещё большей яростью набросился на девушку, пытаясь насильным путём получить то, что обычно дают исключительно при взаимной симпатии и страсти по отношению друг к другу. С её головы слетел венок из полевых цветов. Анна не поддалась, он рванул за лямку — бюстгальтер порвался, жадным ртом вцепился в шею и, поставив засосы, попытался завалить молча и отчаянно сопротивлявшуюся девушку! Господи, как же стыдно в тот момент было Анне, именно стыдно: за себя, за этого пьяного петербуржца, за этот сарай, за Отрежку, за Безславинск и за всю Вселенную сразу. МарТин впал в оцепенение. Его словно загипнотизировали — хотел пошевелить рукой, ногой или пальцем, но не мог, будто внутри образовался некий жесткий каркас, а снаружи его покрыли ледяной оболочкой, не дававшей возможности даже вздохнуть. Только глаза могли двигаться, наблюдать весь этот ужас, ведь прямо в нескольких шагах от него насиловали Анну, и он ничего не мог поделать. Даже представить себе такое страшно, не то что оказаться на месте нашего героя.

«Что же я такой трус?! Ведь только что сказал папе, что готов пойти ради своей любви на любой поступок, а сам даже пошелохнуться не могу! Почему я такой урод?!»

Вдруг внутри Анны сработала какая-то внутренняя пружина самозащиты, и она со всей мощью своих натренированных танцами ног шибанула Вахлона коленом по, прошу прощения, яйцам! Он сразу обмяк и свернулся в клубок, прошипев: «Плоскодонка факова». Боль была настолько сильной, что теперь он, как и МарТин, пришедший в ещё большее изумление от увиденного, даже не мог пошевелиться.

Анна стремительно выскочила из сарая и убежала прочь.

Так прошла минута или три, точно не известно, и Вахлон с трудом поднялся на ноги. Закурил. Выдохнул едкий дым и сказал в пустоту:

— Целка хренова! Мотоболезнь страшножопая…

Не докурив сигарету до конца, Вахлон бросил бычок в сено и ушел. Сено начало тлеть, после раздался тихий хлопок, и оно вспыхнуло желтым пламенем, начался пожар. Пламя прыгало и перекидывалось с одной соломинки на другую с такой скоростью, что МарТин не успевал следить. Уже по всем углам бешено закрутились языки пламени, взлетали к крыше яркие вспышки, будто огненные голуби. МарТину показалось, что огонь охватил весь мир, всю вселенную. Стало очень страшно и тяжко дышать.

Из угла прицепа, где совсем недавно сидел отец МарТина, послышался его тихий, но очень разборчивый голос:

— Беги, МарТин! Беги!

Превозмогая себя, МарТин спрыгнул с прицепа, уронил видеокамеру, подскочил к венку Анны, схватил его и бросился наружу. Оказавшись на расстоянии метров десяти, он остановился, повернулся и уверенно сказал:

— Нет, я тебя там не брошу.

К сараю было уже опасно даже подходить. Внутри бушевал самый настоящий пожар. Пробившись сквозь рубероид, яркие языки пламени взлетали к ночному небу. МарТин кинулся внутрь, упал на четвереньки, заполз под прицеп и схватил видеокамеру, крышка от объектива, пристегнутая к ручке шнурком, загорелась и быстро превратилась в съежившийся кусок пластмассы. Было очень жарко и очень страшно.

— «Вдруг, по милости ли тролля, или от сквозняка, окно как распахнется, и солдатик как полетит вниз головой с третьего этажа! Это был ужасный полет», — крутилось в голове нашего героя.

Пламя уже гудело, завывало раскаленной дымной метелицей. В углу с шипением горели мешки с комбикормом, наваленные кучей, горел дощатый пол, огонь неумолимо приближался к прицепу. МарТин, подобно затравленному зверю, рванул обратно к выходу, огонь уже захватил всё вокруг, и с крыши пошел едкий запах горящего рубероида, закапали черные капли смолы. Выскочив из сарая, МарТин упал на сырую землю и пополз прочь, плотно прижимая к груди спасенную видеокамеру и увядающий венок. Из-за забора высунулась взъерошенная голова Рыжего жоха, юрким взглядом оценив обстановку, голова громко и пронзительно закричала, повторяя одно и то же по нескольку раз:

— Монгол сарай пидпалив! Монгол сарай пидпалив!..

В Безславинске ударили в набат по двум причинам — воровство и пожар. Черно-багровое пламя полыхало в Отрежке. Отцу Григорию показалось, будто огонь сразу охватил несколько домов и подбирается к его приходу.

— Пожар! Прихожане! Пожарище!

Впотьмах какой-то здоровенный мужик ударился о воротину и что есть силы заревел:

— Спасайте храм Божий!

Из хаты напротив церкви выскочили двое с вёдрами, свадебные гости, те, что были ещё на ногах, кинулись к сараю первыми. Кузьма с баянистом наперегонки бежали к колодцу. Кто-то уже снимал с пожарного щита, расположенного на пересечении двух улиц, багор и лопату, а после сыпал в конусное красное ведро песок.

Жена священника Анисия с неприбранными волосами, в домашних тапочках и халате, с иконой Божьей матери бежала к пожарищу и все время твердила:

— Матушка неопалимая, спаси, сохрани…

В отличие от своего мужа, она ещё не знала о пропаже икон, церковной утвари и служке Илии с дочерью.

Вокруг сарая было светло как днём. Блестела от огня новёхонькая сетка рабицы на заборе вокруг теплицы. Четко вырисовывались знакомые контуры трактора, стоявшего недалеко от сарая, угадывался цвет металлочерепицы на крыше соседнего кирпичного дома.

Баба Зоя только было собралась идти на свадьбу за внуком и мужем, как в хату с расширенными от испуга глазами вбежала Степанида Владимировна:

— Беги! Твой Мартын пожар учинил!

Сильно перепугавшаяся баба Зоя, с трудом передвигаясь на костылях, крестясь и заикаясь, спросила:

— К-какой пожар? Что с-случилось? П-помилуй Господи!

Она набросила на голову платок и всунула ногу в короткий резиновый сапог.

— Сарай он поджёг наш! Трактор участкового тама! Да бежим уже!

От волнения баба Зоя споткнулась о порог и едва не упала с крыльца — её вовремя поддержала прокурорша. После, вцепившись друг в дружку, они кинулись к пылавшему вовсю сараю.

На недавно заклеенных скотчем стеклах окон вспыхивали грозные отблески пожарища.

Держась за ушибленный затылок, участковый инспектор Ябунин бежал огородами, чтобы срезать путь. Не успел он с великим трудом перелезть через очередной забор, как услышал частые удары колокола на звонище.

Ябунин И. Г. понял, что это звонил отец Григорий, и облегченно вздохнул. Он ждал, что сейчас из домов будут выскакивать полуодетые люди и побегут на пожар. Но Отрежка, как и весь Безславинск, точно вымерла. И даже светившиеся до этого окна во многих домах вдруг потемнели: казалось, хозяева, услышав тревожный набатный зов, нарочно потушили огни и притаились.

Продираясь сквозь кусты, выйдя на улицу Скотобазная, участковый инспектор подошёл к большому кирпичному дому с высоким фундаментом и, с трудом дотянувшись до рамы, застучал по ней кулаком.

За высоким забором двора залилась хриплым лаем, заходила на дыбах, звеня цепью, собака.

— Пожа-а-ар! — не переставая стучать, прокричал старлей Ябунин.

Но дом не подавал никаких признаков жизни, хотя обостренное чутьё представителя власти подсказывало, что его слышат.

Участковый инспектор, держась за сердце и дыша со свистом, бросился к хате напротив, но и там повторилось то же самое. Еле мерцавший в глубине хаты огонек ночника погас, лишь только Ябунин застучал в оконное стекло.

А набатный колокол всё захлебывался и захлебывался медным призывным воплем.

— Да чтоб вы все передохли, буржуи недобитые! — участковый инспектор не выдержал и снова побежал.

У одного из домов он услышал голоса нескольких человек, прижавшихся к калитке ворот. Участковый подался к ним. Но люди тотчас же пропали, а калитка захлопнулась. И во дворе стало до жути тихо.

— Пожар… Выходи… — Ябунин не докончил фразы, как над его головой просвистело полено и запуталось в кустах у дороги. В два прыжка участковый подскочил к воротам и надавил на калитку плечом. Но, закрытая на засов, она не поддалась.

Стиснув зубы, старлей забарабанил в полотнище ворот:

— А ну, отворяй!

За воротами он услышал поспешный топот ног, хруст плетня, чье-то приглушенное ругательство, и потом всё смолкло. Ябунин, трясясь от гнева и ярости, снова побежал, но теперь он уже не кричал и не стучал в окна.

Лишь только увидел он горящий сарай, осевший одним углом, будто вросший в землю, и стоящий рядом целый и невредимый трактор, как возбуждённое состояние его прошло. Всё в нем пришло в равновесие, в спокойную уверенность. Поскольку ни к сараю, ни к прицепу, горевшему внутри, он не имел ровно никакого отношения. А вот трактор, купленный им два года назад и исправно приносящий ежемесячный доход (участковый инспектор сдавал его в аренду безславинцам для личных нужд), был цел и невредим.

Всем в Отрежке было ясно, что горит сарай деда Кузьмы, в котором участковый Ябунин хранит свой трактор. Прицеп принадлежал Кузьме, и они на пару с участковым занимались столь простым, но, относительно безславинских мерок, выгодным бизнесом — сдачей в аренду сельхозтехники. Вот и прибежали на тушение пожара лишь гости со свадьбы да ещё несколько случайных жителей, а остальные затаились и равнодушно ждали, когда рухнет сарай Кузьмы и одновременно с ним его бизнес на пару с местным участковым. Да и потом, за последнее время после постоянных артобстрелов уже столько было этих пожаров, что хотелось не пойти хотя бы на один из них.

Замученный изжогой участковый инспектор многое видел за годы службы в Безславинске, видел чужое горя, чужие проблемы, к которым он, как правило, относился с должностным безразличием, а иногда и с умышленным злорадством, но страшное показное презрение к нему самому и к его имуществу возмущало его до глубины души.

— Я вам теперь устрою весёлую жизнь! Падлы! — пообещал он неизвестно кому неизвестно какую жизнь и смачно выругался, да так, что чуть не поперхнулся от собственной злобы и желчи.

И будто услышав угрозу участкового, словно испугавшись его возмездия, безславинцы поочередно начали выходить из своих домов. Наконец к сараю Кузьмы побежали люди. Но, конечно, не страх перед представителем закона стал причиной людского участия — это набатный звон срывал их с постели и гнал на тушение пожара. Это страх перед всепожирающим огнём, готовым вот-вот перекинуться на соседние дома и превратить их за считанные часы в обугленные останки, вынудил людей выскочить из домов.

— Гори-и-им! — вырвался чей-то голос в дальнем конце улицы.

Сам Кузьма со своим сыном давно уже работал, обнаженный по пояс, от жара и дымовой копоти пот заливал ему лицо. Генка, весь измазанный в саже, от лакированных ботинок до опаленных волос, кому-то что-то кричал, сверкал белыми зубами. В возбуждении они словно протрезвели и не чувствовали усталости — ведь спасали своё имущество.

Кто-то из мужиков приказал рубить смежные с сараем заборы и раскидывать их на стороны. Народ кинулся за топорами. Женщин с ведрами и молодых парней заставили лезть на крыши близстоящих домов и заливать сыпавшиеся искры. От пожарища люди казались расплавленными, готовыми вспыхнуть каждую минуту.

Улии деда Кузьмы, его миниатюрная пасека, стоявшая вплотную к сараю, была полностью разорена и затоптана. Пчелы, напуганные огнём, хаотично разлетелись кто куда…

Матушка Анисия опустилась на обочину дороги и молила, чтобы огонь не пошел в ширину, не перекинулся на соседние постройки.

— Монгол жгёт зажиточных! Кого следующего подпалит? — раздавались чьи-то пьяные возгласы. Кому-то было жутко, кому-то весело в ту июньскую жаркую ночь.

У пожарища шумел народ. Но, несмотря на то, что в конечном итоге тушить пожар прибежала чуть ли не вся Отрежка, сарай вместе с прицепом сгорел дотла. Сам же виновник вышеописанной трагедии полулежал на втором этаже особняка прокурорши Ромаковой в «местечковом джакузи», поливал свои гениталии прохладной водой, то и дело повторял: «Вот овца-то целкообразная, ну и трахайся со своим долбоящером, а не с таким пацаном, как я!».

МарТин так и просидел всё время на земле, глядя на то, как люди борются со стихией. В глазах его метались отблески пожарища. В какой-то момент он хотел заснять это на видеокамеру, но почему-то передумал, о чём после не раз пожалел. Он очнулся только тогда, когда баба Зоя с широко открытым ртом, задохнувшаяся от бега на костылях, крепко обняла его:

— Мартынушка мой! Живой!

Последним прибежал на пожар хмельной Натаныч, мокрый от пота, с прилипшими ко лбу волосами и заляпанными очками. Он кинулся к МарТину и жене, крикнул им одно только слово: «Господя!», и, задохнувшись от быстрого бега, бессильно сел рядом с ними на землю.

Ночь окончательно заглушила мычание коров, ржание жеребят, крики жителей Безславинска, тушивших пожар. Низкий туман, перемешавшись с едким дымом, окутал реку и приречные луга. Золотой бровью изогнулся ущербный месяц. Желтые звезды на небе, как высыпавшие на луговину пушистые гусята, теплились далеким светом. В глубине черного леса таинственно и жутко кричала неведомая одинокая ночная птица.

Выдоенные коровы разбрелись в разные стороны. Некоторые из них паслись рядом с Анной, а она всё ещё лежала в сырой траве на лугу, подрагивая не то от холода, не то от рыданий. Одна из нетелей совсем близко подошла к ней, жадно хватая сочную траву. Учуяв девушку, телка, фыркнув, отпрянула в сторону. Анна ещё плотнее прижалась к земле.

— А ну, пошла! Разфыркалась тут, окаянная!

Сама не зная, сколько времени прошло, она, окончательно продрогнув и наплакавшись, встала и побрела домой. Бабушка, наверняка, прослышав про пожар, переволновалась до чёртиков.

Глава 12

Гора Кобачун

Газель, груженная награбленным добром, с выключенными фарами медленно ехала по пустынному шоссе, освещенному светом Млечного пути. За рулём сидел кавказец-бородач. Рядом с ним пристроился белобрысый пацан, которого знобило — скорее не от ночной прохлады и ветра, трепавшего его волосы, а от нахлынувшего волнения и тревоги. Все-таки впервые в жизни он ограбил церковь и пробил голову старику-служке.

— Не ссы, сопляк, — успокаивал его главарь Аваков, — Прорвемся!

— Трэбо валить… Не к добру это всё. Ладно магазин или лавку ювелирную накрыть, а вот церковь… Зря мы туда пошли! Видит Бог, зря… Слышь, старшой, давай заберем из тайника всё добро, что уже награбили, и свалим до дома! А?

— Ты догоняешь или повторить? Не ной! Ещё денька три похуевертим и в Ростов дунем!

Прежде чем направиться к своему логову, банда «добровольцев» уничтожила все следы кровавой расправы в церкви, обчистила ещё четыре жилых дома, хозяева которых тушили пожар в Отрежке. В кузове лежали мешки, набитые награбленным, и связанная Милуша со своим бессознательным отцом, который, к счастью, был ещё жив. На мешках сидели и курили ростовские «добровольцы».

Газель приближалась к горе Кобачун, у подножия которой раскинулись разнообразные хозяйственные постройки, склады и гаражи. Свой контейнер нашли быстро.

Кавказец-бородач отпер здоровенный амбарный замок широким ключом, второй — меньший размером — был кодовым. «Добровольцы» начали затаскивать внутрь награбленное добро и незапланированных пленников.

Изнутри контейнер был оборудован как временное жилье для строителей-гастарбайтеров: стол, лавки, двухъярусные нары, тумбочки. Но для отвода глаз «добровольцы» здесь не жили, они разместились в здании городского военкомата вместе с другими ополченцами. Когда пленники и награбленное были помещены в тайный подпол контейнера, банда грабителей приступила к раннему завтраку.

Несмотря на то, что старик был жив, белобрысому пацану кусок не лез в рот. Недолго посидев с подельниками за столом, он вышел покурить. Стоять на одном месте не хотелось, решил немного пройтись. Обойдя Кобачун с западной стороны, он стал свидетелем страшной картины. У подножия горы украинские каратели скидывали в меловой карьер трупы военных Министерства обороны «Незалежной». По приказу украинских верхов, пытавшихся любыми способами не допустить проведение опознания погибших, трупы силовиков засыпали известковой смесью, которая разъедала любые биологические покровы.

Белобрысый пацан окаменел, стоя за кустарником отцветшего жасмина.

«Если они со своими так поступают, что же они с нами-то сделают?» — появилась в его голове тревожная мысль, затмившая беспокойство об ограблении церкви.

«Бежать! Бежать ко всем чертям из этой Новороссии! На кой ляд я подписался под эту вербовку?! Срал я на этот Киев и Донецк! Бежать!» — думал он и, перед тем как ломануться к секретному контейнеру, услышал иностранную речь наёмников, обсуждавших вчерашнюю казнь. К счастью, белобрысый не понимал ломаного английского языка и не знал, что намедни Нацгвардией были расстреляны двадцать четыре украинских военнослужащих, отказавшихся воевать против ополченцев и мирных граждан Донбасса.

Глава 13

Молния

Безудержно, будто ругаясь друг с дружкой, брехали собаки на разных концах Отрежки. С реки вязко тянуло мягким ветром. А в хате около шорной Натаныч, его супруга, их полукровка-внук и участковый только что приступили к чаю, неторопливо намётывали на живушку свою жизнь в прогоркшей степной полынью ночи.

Натаныч трясущейся рукой налил в стакан густой, как сусло, чай, подал участковому, после МарТину, за женой ухаживать не стал — сама пусть о себе позаботится. Уж больно взгляд у неё был тяжёлый в тот момент.

На столе прямо перед блюстителем порядка лежала видеокамера, которую он периодически трогал указательными пальцами обеих рук, словно неумело печатая на клавиатуре компьютера. Участковый инспектор уже просмотрел весь отснятый материал на видеокамере, пытаясь разобраться в ходе событий, но «видеорепортаж» МарТина заканчивался ровно в тот момент, когда он потерял сознание от выпитого самогона, сидя за столом на свадьбе.

Вдруг бабушка Зоя, будто очнувшись от продолжительного сна, спросила дрожащим голосом:

— Мартынушка, ну скажи, внучек, кто сарай-то поджег?

МарТин, уперевшись взглядом в кружку с чаем, молчал, но было видно, что он страдает, что душевная боль не даёт разуму покоя.

— Мартын, я тебе обещаю, что если ты скажешь мне имя того, кто поджег сарай, то тебя не отправят в больницу, и в тюрьму не отправят! Ведь это не просто поджог! Это диверсия вражеская! — добавил старлей Ябунин и щёлкнул пальцем по тому, что осталось от крышки объектива видеокамеры — так, что та отлетела и покатилась по столу. Натаныч остановил её своей закорюзлой ручищей, сурово глянул на милиционера и заявил:

— Товарищ следователь, я всё понимаю, сам не пальцем делан. Вы такой обаятельный, ну не до такой же степени! За шож его-то в тюрьму? Шож он там делать-то будет?

— Здрасьте вам через окно! Очнулся! Ты, пропойца, помалкивай. Я для чего тебя на свадьбу отправила? Я с тобой опосля разберусь-таки…

— Ох, Бэб-Зая-Бэб-Зая! Тут немнажэчко за серьезное спрашивают!.. — Натаныч с недавних пор начал звать жену исключительно так же, как это делал МарТин. Уж больно нравилось ему это её новое прозвище.

— За поджог сарая точно посадят в тюрягу! — подмигнув Натанычу, продолжил участковый инспектор. — «Немнажэчко»…

— Господи помилуй! — взмолилась баба Зоя, размашисто крестясь.

— Кстати, где гусь свадебный? — повышая голос, спросил участковый.

— Какой ещё гусь? — не понял Натаныч.

— Вы мне дурочку тут не валяйте! Ваш Мартын ещё и вор!

— Да што вы такое наговариваете, товарищ милиционер? — чуть не плача, тараторила баба Зоя.

— Со свадьбы, прямо со стола, под общий шумок ваш внучок блюдо с гусём вынес и больше не возвращался. Вот вам и дурачок! Это как объясните?

Ещё одна неприятная новость освежила головы деда с бабкой.

— Мартын, гуся-то кудой дел? — спрашивал Натаныч, одновременно листая словарь. Найдя нужное слово, ткнул пальцем.

— Goose? — не сразу сообразил МарТин, о чем идет речь и как связан гусь с поджогом сарая.

— Гуз-гуз! Куда гуся дел? — был неугомонен Ябунин. Он постоянно вытирал пот со лба: горячий чай и алкоголь в крови делали своё дело.

— Oh! Goose! — вспомнил МарТин, — Я давать goose пьёсик ням-ням.

— Пьёсик ням-ням? — не совсем понял участковый инспектор.

— Дак четвероногому верному другу он скормил гуся твоего! — не сдержался Натаныч и чуть тише добавил, — Наиболее подозреваемый человек, как правило, таки невиновен…

— Ладно, черт с ним, с этим гусём, — выдохнул старлей милиции как после погони, — Тебя не посадят в тюрьму и у тебя, Мартын, не отберут видеокамеру, и ты продолжишь снимать свой репортаж. Просто скажи имя! Кто поджег?

— Да шож ты с этим сараем вцепився, как лишай до пионэрки? — хлопнув себя по коленям, возмутился Натаныч.

— Ну, не ведает он, — вставила баба Зоя, — и потом, может, это нацгвардия свой очередной снаряд запулила.

— Что ты его выгораживаешь, мамаша? Не было в те часы ни одного выстрела! Он же преступник! Я же знаю! — наехал участковый инспектор и снова подмигнул Натанычу.

— Бэб-Зая, закрой уже рот! Дай милиционэру спокойно сделать себе мнение! — возмутился Натаныч и, повернувшись к участковому, продолжил, размахивая руками:

— Интерэсно знать, аж позвоночник ходуном ходит, шо вы уже такое знаете, чего он вам ещё не рассказал?

— Мне этот преступник щас всё выложит!

— И шо вы всё этим страшным словом «преступник» нам нервы причёсываете? — невзирая на подмигивания милиционера, глаголил Натаныч, периодически поправляя очки своим неизменным волосатым пальцем, — Уже сил нет на это-таки глядеть! Идрит-ангидрит! Голова раскалывается просто пополам…

— Пить самогонку потомушто надо меньше по вечерам! — подкольнула баба Зоя своего мужа.

— Плохая привычка употреблять самогонку по вечерам вырабатывает-таки хорошую привычку по утрам пить полезное: рассол, кефир, минералочку. Диалектика, однако, — нашёлся Натаныч.

Тем временем старлей Ябунин уже листал словарь МарТина, указывая ему на такие слова, как «тюрьма», «правда», «поджог» и так далее. В какой-то момент МарТин начал доверять участковому и уже хотел все рассказать, ведь он не хотел в тюрьму. «За что!? Ведь я действительно не сделал ничего плохого!»

— Хорошо, — начал по-английски МарТин, — Только не отбирайте видеокамеру. Сарай поджег… — и тут он запнулся, порылся в словарике, сказал по-русски: — Делать огонь…

— Говори! Быстрее! Имя говори! — надавил участковый инспектор!

— Это бил… била… — МарТин уткнулся в словарь с головой.

— Не тяни, внучок, кота за все подробности! — вставил Натаныч.

— Тhunder and Lightning! Молния!

— Шо? — не сразу понял Ябунин и тут же переспросил, — Молния?!

МарТин закивал головой.

— Тhunder and Lightning!

— Молния? — одновременно повторили вопрос бабушка с Натанычем, и МарТин кивнул им тоже.

— Подождите, а разве был дождь? Или гром? — напрягся участковый и между присутствующими, за исключением МарТина, началась перебранка. Они активно выясняли, была ли гроза прошлой ночью, шёл ли дождь, и вообще кто где был в тот злосчастный час…

Сложнее всего спорить приходилось Натанычу, поскольку, когда он очнулся от пьяного забытья, оторвал голову от праздничного стола, сарай уже был потушен, закончился дождь, а если и был гром с молнией, то лишь в его сумбурном сне о каких-то лилипутах, дергавших его за жидкую бородёнку. Во время жаркой дискуссии участкового, бабушки и дедушки МарТин призадумался, уткнулся в чашку с чаем, пальцами теребил цветочки, вплетенные в венок Анны, что лежал у него на коленях, и шёпотом разговаривал с самим собой:

— Как же ты мог, МарТин? Ты чуть не предал свою единственную любовь — свою Энни… Ведь она же не просто девушка твоей мечты, а ещё и твой друг, а ты хотел раскрыть её тайну! Ах, МарТин-МарТин, измена другу — преступление без оправдания, а главное, без прощенья…

— «Вдруг кораблик нырнул под длинные мостки через канаву. Стало так темно, будто солдатик опять попал в коробку. „Куда меня несет? — думал он. — Да, да, все это проделки тролля! Ах, если бы со мною в лодке сидела та барышня, тогда будь хоть вдвое темнее, и то ничего!“ Тут появилась большая водяная крыса, жившая под мостками. — Паспорт есть? — Спросила она. — Предъяви паспорт! Но оловянный солдатик как воды в рот набрал и только еще крепче сжимал ружье. Кораблик несло все вперед и вперед, а крыса плыла за ним вдогонку. У! Как скрежетала она зубами, как кричала плывущим навстречу щепкам и соломинам: — Держите его! Держите! Он не уплатил пошлины! Он беспаспортный!»

МарТин аккуратно прикрепил к видеокамере съежившийся кусок пластмассы, напоминавший о том страшном пожаре, который явился последствием еще более ужасных событий. Мысли МарТина были прерваны стуком в дверь. Натаныч резко встал, касаясь головой потолочного горбыльника, сделал шаг в сторону печки и гаркнул:

— Я интересуюсь знать, кто там ещё?

В проёме низкой двери показалась узкая фигура учителя английского языка:

— Здрасьте вам! Ну что, общаетесь?

— Да уж, Шарип Ахмедович, без тебя во всём разобрались, — констатировал участковый инспектор, — Молния, говорит, сарай подожгла…

Казалось, старлей Ябунин пил не чай, а уксус, так перекосилось от злости его огромное рыхлое лицо.

Все поняли, что упорство МарТина не побороть, и раздосадованный милиционер удалился, не попрощавшись. Угрозы Ябунина сильно взволновали Натаныча, грудь его ходила ходуном под рубахой. На грязном от салата лбу выступил пот, а в коньячно-карих глазах такая появилась решимость, словно он готовился спрыгнуть с утёса.

Шарип Ахмедович тяжело вздохнул и только теперь заметил, что и сам он, как Натаныч, весь в поту, что и его грудь и плечи тоже ходят под рубахой. Учитель английского сбросил пиджак, расстегнул воротник и обтер платком красную, покрытую сажей от пожара шею.

Чтобы сменить тему разговора, Натаныч задал вопрос учителю, грызший своей злободневностью чуть ли не каждого первого украинского и каждого третьего русского поданного:

— Ты, Шарип Ахмедович, человек грамотный, в тонкостях политики разбираешься как-никак. Ты мне вот шо скажи: ежели всё-таки случится война между Украиной и Россией, кто-таки победит?

Взглянув на грустное, обескровленное от постоянного напряжения и алкоголя лицо Натаныча, учитель английского языка понял, что старый еврей задал этот вопрос не от праздного интереса, а, видимо, для него сейчас это было жизненно важно. И, конечно же, он сам знал ответ на поставленный вопрос, но его интересовала позиция учителя, позиция человека, которого он искренне уважал.

— Россия победит. Однозначно, Россия!

— Твоими бы молитвами… Хотя, мне кажется, шо победителя не будет. Проиграют все. Ведь, если они начнут воевать, то и Америка вклиниться и Европа подключится и начнётся Третья мировая…

— Хорошо, Леонид Натанович, давайте я вам сейчас мотивирую свой ответ и популярно объясню, почему Россия победит даже в Третьей мировой. Итак, во-первых, у России военный потенциал во много раз сильнее украинского и европейского, во-вторых, население России превосходит население Украины в три раза — численность солдат в десятки раз больше, ну а самое главное — это ВВП, у России бабла настолько больше, что даже сложно сопоставить. Ну а бабло, дорогой вы мой, решает в деле современной войны все!

— Ты хочешь сказать, шо будет точно такой же сценарий, как было с армией США против армии Саддама Хусейна?

— Скорее да, чем нет… — кивнул головой учитель, ухмыльнулся и добавил: — Вот только разница в том, что армия США подлая, трусливая и абсолютно небоеспособная, в отличие от армии российской, в которой один боевой дух чего стоит.

— А говорят, шо Америка будет воевать до последнего украинца…

— Да уж, смешно… Но Москва этого не допустит.

— Я был озабочен, но при таком раскладе мой следующий вопрос таки теряет свою актуальность, — без сожаления констатировал Натаныч.

— Надеюсь, это не был вопрос о том, кто победит, если начнётся война России со штатами?..

— Войны не трэбо, но научить Европу и Америку куртуазности не помешает-таки, не помешает! Одно обидно, у меня такое впечатление создается, шо мы России-то и не нужны вовсе. Они нас оттяпать хотят только потому, шо им в Крым дорога прямая нужна, а не в объезд через пролив…

— Можно чайку? — словно не обратив внимания на последние слова Натаныча, учитель обратился к бабе Зое. Она наполнила чашку одной заваркой до самых краёв — любил Шарип Ахмедович крепкий чай.

Затем он сделал несколько глотков, подержал себя за щеки ладонями и тихо заговорил:

— России не нужна Украина… России наплевать на Новороссию… Странно такое слышать. Ведь Россия создала это государство, собрав его по кусочкам — как разбросанный по тёмной комнате пазл. Одарила Украину землями, раздольями, сформировала и укрепила. Россия обустраивала здесь всё, вкладывала сердце и душу, не говоря уже об огромных деньгах. А кто отстроил украинские города после столь любимого ныне многими хохлами «Гитлера-освободителя», который от неньки камня на камне не оставил? Кто? Россия! И ведь русские всегда чтили и уважали Украину, называли её житницей, здравницей, матушкой… А когда Украина захотела самостоятельности — Россия приняла на себя все её долги. И продолжала содержать на своей шее, — здесь Шарип Ахмедович глубоко вздохнул, немного подумал и продолжил: — Когда украинцам стало негде работать, кто принимала их у себя, отдавая им рабочие места и зарплаты своих граждан? Запад? Америка? Россия! И когда вся Украина майданила — Россия призывала опомниться, продолжая содержать и кормить всю эту шайку-лейку неблагодарную. А им всё было мало. Жадная свора всё не унималась и всё прибеднялась. А Россия давала ещё и ещё — как в прорву ненасытную. Теперь, когда Украина христопродалась и начала давить своих же детей с криками «Москаляку на гиляку!», Россия принимает беженцев, лечит военных, кормит украинский народ, расхлёбывает всё и везде, где хохлы накосячили. А конца и края этому не видно!.. А жадная свора гиен и шакалов лишь побрёхивает: «Газа! Сала! Денег! Дайте! Сволочи! Дайте! Да на халяву! Сволочи! Мало дали! Мало! Всё давайте!».

На минуту все утихли. Задумались. Политические разговоры, будоражащие сердца жителей Безславинска, не давали никому покоя, то и дело врываясь вихрем в их тревожную жизнь. Но в то же время, осознавая свою беспомощность, гражданский люд сводил все эти дискуссии к банальному «русскому авосю».

Вот и Натаныч, почесав затылок, поправив очки, поднялся со стула и дружески положил руку на плечо учителя. После услышанного монолога желание продолжать болезненную дискуссию прошло.

Натаныч улыбнулся, сверкнул глазами и пропел:

Не пора ли мне с измученной душою

На минуточку прилечь и отдохнуть?

Глава 14

Там сейчас зима?

Линда собирала свои вещи, исходя из принципа первой необходимости, то есть взяла всего по минимуму: кое-что для личной гигиены, пару футболок, пару бюстгальтеров, «недельку» трусов, «недельку» носков, кофту, джинсы, шорты и на всякий случай брючный костюм с туфлями — вдруг придется посещать должностных лиц. Ещё она накупила всевозможных британских сувениров для украинских друзей и предполагаемых бюрократов. Всё вышеперечисленное было плотно сложено в небольшой походный рюкзак.

В предвкушении скорой встречи с МарТином, Линда суетилась и думала: «Я ничего важного не забыла?».

Звонок домофона прервал ее мысли. Линда нажала на кнопку, не глядя и не спрашивая, кто именно стоит внизу у входной двери. На лестнице послышались тяжелые шаги, в коридор с картинами на стенах вошёл забавный молодой человек. Он был полноват и одет не по погоде: зеленая клеенчатая куртка с капюшоном, черная рубашка на молнии, плотные широкие джинсы, высокие кроссовки. Под мышкой молодой человек нес картину без рамки.

— А, это ты… Заходи, располагайся. Твоя очередная картина?

Художник пришёл в условленный срок, сел на большой красный диван, ногой подвинул журнальный столик с пепельницей, его широкое доброе лицо и гладкая лысина, до горячей красноты опалённые зноем — в Лондоне стояла жара, — принесли, казалось, на себе отсветы заката. Догорающая заря проливалась из высокого окна на его плечи и грудь.

— Привет! Ты куда-то сваливаешь?

— Представь, лечу на Украину.

— Забавное совпадение. Вчера вечером рылся в Инете и случайно наткнулся на рассказ о смелом девятнадцатилетнем немце, который в 1987-м году умудрился посадить свой маленький спортивный самолет на Красной площади. Он вылетел из Хельсинки и на низкой высоте, минуя всю противовоздушную оборону СССР, так раньше называлась Россия, добрался до Москвы.

— При чём здесь немец и я?

— Ты ведь тоже летишь в Россию.

— Во-первых, я не собираюсь приземляться на Красной площади, а во-вторых, я лечу не в Россию, а на Украину.

— Разве это не одно и то же?

— Последние двадцать лет нет. И вообще, я лечу туда не как туристка. Я за МарТином — своим племянником.

— В любом случае, это круто. Там сейчас зима?

— Сейчас там война! — Линда ответила резко, будто жалея, что война идёт «там», а не в Лондоне. Ей хотелось, чтобы этот беззаботный мазила ощутил весь ужас, который ей предстоит испытать в недалёком будущем. Затем она побарабанила пальцами обеих рук по собственному лбу и хладнокровно добавила, — Надеюсь, зимы нет. Хотя прошлый раз я была там именно зимой, но это было слишком давно…

Он снял куртку, оставшись в одной рубашке с длинными рукавами. Но и без куртки художнику было жарко, он расстегнул молнию, обнажив плотную белую шею и гладко выбритую грудь.

— Линда, по поводу зимы я пошутил. А что там делает твой племянник?

— Он уже почти два года как в России. Помнишь моего брата Гаррета, ну, бывшего хозяина этой галереи? Так вот, когда он внезапно умер, его жена-украинка уехала вместе с МарТином на родину, а там она нашла себе нового мужа, и МарТин стал ей мешать. Вот я и решила оформить над ним опекунство. Документы готовы, теперь я лечу за ним.

— Значит, водка, наркотики, секс и ночные тусовки — по боку?

— По боку? Да я ради этого туда только и лечу! — подыграла Линда очередной шутке своего недавнего знакомого.

— О-ля-ля! — пропел художник в восторге.

— Перестань, — остановила его Линда, — Ты же знаешь, что я давно завязала с наркотиками и тусовками.

— Кстати, я слышал, что половина русских никогда не читала газет, а другая половина не участвовали в выборах президента.

— Остается только надеяться, что это одна и та же половина.

— Я тебе новую картину принес. Небольшой натюрморт…

— Хорошо, оставь на столе. Когда вернусь, выставлю её на продажу.

Художник аккуратно положил свёрток на журнальный столик, поднял глаза, остановил свой взгляд на стойком оловянном солдатике на фоне замка. Лицо солдатика было копией лица МарТина.

— Эту картину нарисовал мой покойный брат. И посвятил её — своему сыну. Любимая сказка МарТина! Он знает её наизусть.

— Круто. Я имя-то свое иногда забываю, а тут целая сказка…

— Кстати, а что было дальше с этим немцем?

— С каким ещё немцем? Я зависал всю ночь с итальянцами.

— Который на Красной площади приземлился.

— Ах, этот немец! Ну, поставили ему в Москве памятник и то место, где он сел, называют теперь Шереметьево-3.

— Серьезно?

— Нет, конечно. Его посадили в тюрьму, дали четыре года, он, кажется, отсидел месяцев пятнадцать и вернулся к себе в Германию. На родине вместо триумфальной славы испытал горечь поражения — его лишили лицензии пилота, обвинив в легкомыслии, поставившем под угрозу не только свою, но и другие жизни. Так что есть о чём задуматься и тебе.

— О чём?

— Стоит ли лететь туда, где идёт война, чтобы забрать сына у матери? В новостях такое показывают про эту Украину! Там реальная резня идёт!

— У МарТина синдром Дауна. Если я не заберу его, то он там пропадёт! Погибнет… Уж больно легкомысленна всегда была его мать.

— А она сама согласна отдать тебе его?

Линда задумалась, ведь знакомый художник был далеко не первым, кто задавал ей этот вопрос за последнее время. Она повернула ладони своих рук к лицу, посмотрела, словно пытаясь предсказать будущее по линиям жизни, и тихо произнесла:

— Вот этот момент самый сложный. Она ещё не дала своего согласия. Но я пойду на всё. В крайнем случае, зная о её сложной финансовой ситуации, предложу много денег. Продам галерею и квартиру, возьму кредит, если это понадобится, но МарТина я привезу сюда и сделаю из него настоящего художника. Понимаю, что не смогу заменить ему мать и отца, но точно знаю, что буду ему настоящим, преданным другом до последнего своего дыхания.

Глава 15

Америке достанется Камчатка…

На центральной площади Безславинска стояло два автобуса, по бокам которых висели белые простыни с алыми надписями «Дети». Желающих увезти детей из Украины в Россию становилось всё больше и больше. Но эвакуироваться было сложно — Безславинск окружили снайперы, въезд и выезд из города стали практически невозможны. Рискуя собственными жизнями, организаторы «бегства во имя спасения» нашли обходные пути из города, а потому торопились, чтобы реализовать задуманное.

Вокруг автобусов суетились люди — прощались со своими детьми. Этим рейсом отправляли только детей возрастом от семи лет и старше, места были крайне ограничены.

Материнский надрывистый плач, скупые отцовские слезы, испуганные лица детей, крики организаторов, проклятия в адрес киевской хунты — всё смешалось в те утренние часы на площади. У одной из женщин, потерявшей на днях мужа, началась истерика, она упала на асфальт, схватила себя за волосы и кричала:

— Будь ты проклят, Турчинов, мудак лысый! Пусть твоя команда и твои дети всю жизнь испытывают то, шо сейчас испытываем мы! А тебя, эссэсовка Тимошенко, шоб парализовало! И шоб ты ещё лет сто промучилась в инвалидной коляске!

В тот прощальный момент многие ещё не знали, что расстаются навсегда, поскольку уже менее чем через час под Безславинском неизвестные люди в черном — эдакие укро-ниндзя обстреляли автобус с белым флагом и сопроводительный автомобиль, двигавшиеся по так называемому «анонсированному киевскими властями гуманитарному коридору».

Первые пули прошили лобовые стекла легковушки и автобуса, водители и пассажиры, сидевшие рядом, скончались на месте. Легковушка врезалась в столб, а автобус съехал в кювет и перевернулся. Дети громко заголосили, перекрикивая автоматные очереди, но присевший на колено укро-ниндзя многим из них закрыл рты реактивной противотанковой гранатой, выпущенной из Базуки точно в салон автобуса.

Жуткое было зрелище, хорошо, что родители тех детей не видели всей этой тщательно запланированной провокационной расправы.

Но, мы вернёмся назад на площадь, где только дидусь Ленин, к постаменту которого прикрепили плакат с надписью «Украинские летчики — фашисты и убийцы!», невозмутимо призывал своей чрезмерно длинной правой рукой к весёлой российско-украинской попойке: «Чего, мол, ждёшь? Наливай!»

Кстати, мог ли себе представить Ильич в те далекие послереволюционные годы, чем обернётся его историческое вмешательство в судьбу Донбасса? Ведь в какой-то степени именно ему должны были быть «благодарны» жители Безславинска, да и всей Донецкой области за страшные события, происходившие в те весенне-летние месяцы 2014 года. Представьте себе, что Донбасс, Харьковская и Днепропетровская области в 1918 году, создав Донецко-Криворожскую республику, объявили о выходе из состава Украины и вхождении в состав Российской Федерации. Но дидусь Ленин выступил категорически против этого, заявив, что без Донбасса Украина не может стать самостоятельным государством. Таким образом, нынешняя соборная Украина с существующими сегодня границами — ленинское наследие…

Неподалеку от автобусов в гостинице «Бунтарик» жизнь шла своим загадочным чередом.

— Ну, що ж пол дила зроблено. Прилад у нас. Що дали?

— А дальше будем искать контакт с этим дауном, — ответил Олежа Валерич «нестриженному пуделю», взлохмаченная черная голова которого склонилась над столом гостиничного номера. Наполовину опустошенная бутылка горилки, кока-кола, с которой компаньоны мешали горилку, мутили «лонг-дринк», кровяная колбаса, цибуля для Олежи Валерича, чеснок для «пуделя», чипсы и шматок копченого сала с белым хлебом стали легким завтраком партнеров.

— Почекай, але нам же наказали самим натискувати на кнопку.

— Планы изменились, — заговорил тихо Олежа Валерич, стоявший около окна в красных боксерах и ситцевой майке с широкими лямками. «Жаль, что детей увозят… Накрыть бы их всех вместе, прости Господи!» — подумал он и продолжил: — Я не такой дурак, чтобы рисковать собственным здоровьем. Понял?

— Зрозумив. А якщо цей дебил не натискуватиме на кнопку?

— Нажмёт. Куда денется? Да ещё потом спасибо нам скажет. Главное, ты подготовь прибор к работе, а дауна я беру на себя… — выпятив вперед свои сдобные губы, господин «корреспондент» посмотрел на прибор, ухмыльнулся и добавил: — Ну просто фаллоимитатор!

«Нестриженный пудель» засмеялся, изобразил рукой онанирующего человека, после перешел на чистый, грамотно поставленный иврит и, сменив интонацию и тембр голоса, серьёзно спросил:

— Вы верите в прогнозы вашего шефа, что в европейской части России в скором времени непременно должны появиться «мусульманский анклав и Северо-Западное образование», а сама Россия в скором будущем превратится в «зону кризиса и нестабильности»?

Под «вашим шефом» он подразумевал руководителя оперативного директората ЦРУ США.

— Пошли на балкон, покурим, — предложил заметно погрустневший господин «корреспондент», не любивший подобные темы разговоров и говоривший на иврите с заметным акцентом.

Щелкнув кремнем зажигалки, Олежа Валерич, убежденный холостяк и женоненавистник, дал прикурить напарнику и закурил сам.

— Мы с тобой работаем в разных организациях разных стран, но подразделения у нас одинаковые — диверсионно-разведывательные, — совсем тихо заговорил ухоженный агент, — и наша с тобой задача — создание условий для утраты жизненной активности значительной части населения постсоветского пространства, особенно среди женщин. И нам за это хорошо платят. Что будет дальше? Не знает ни моё ЦРУ, ни твой Моссад, вообще никто…

— Мой шеф сказал, что под давлением запада через 10—15 лет Россия будет представлять собой 5—8 отдельных государств. Америке достанется Камчатка, Чукотка и Сибирь, а Израилю — Украина и Поволжье. Кавказ и центральная часть России отойдут Турции, поскольку там возникнут мощные мусульманские анклавы. Вообще именно руками недалёких и злых турков мы сможем развязать самую настоящую войну на ближнем востоке, которая впоследствии и приведёт к распаду государства Российского.

— Ну, а тебе-то какая разница?

— Как же? Мы же с вами работаем вместе, так как относимся к отделу России и Европы!

— Знаешь, дружок, я уже давно отношусь к отделу «не суй свой нос туда, куда совать не надо», и потому прекрасно себя чувствую, чего и тебе желаю!

— Я так не могу. Хочу знать, к чему готовиться и на что рассчитывать. Тем более, что нас с вами осенью хотят отправить в Москву — шефы между собой уже договариваются.

— И к чему ты готовишься? — с ноткой лёгкого сарказма спросил Олежа Валерич.

— Поясню. Вот, к примеру, тридцать лет назад у вас в ЦРУ при нашей поддержке разработали секретную программу по технологической дезинформации Советского Союза. Также был введен эмбарго на продажу стратегических технологий. Помните, что другим странам запрещалось продавать Москве новейшие компьютеры, электронное оборудование, полупроводники, технологию металлургических процессов? Вот… — здесь «нестриженный пудель» несколько раз затянулся и увлеченно продолжил, — Кроме того, штаты ограничили строительство промышленных предприятий западными компаниями на территории советского блока. А ещё, не без подачи Моссада, Вашингтон возложил вето на все европейские торговые соглашения с Москвой. И это сработало. Это было частью программы, но союз развалился!

— Ещё и про гвоздь программы вспомни, когда в 85-м году штаты увеличили военный бюджет и началась гонка вооружений, — съехидничал Олежа Валерич.

— Неужели вам все равно, что будет дальше? Мы просто обязаны и дальше действовать по принципу кагала, создавая «государство в государстве»!

— Какая разница? Хоть Чукотка, хоть Находка, хоть война, хоть мир, мы с тобой птицы подневольные, куда дядя Сэм прикажет — туда и полетим. Да и потом, на наш с тобой век работы еще хватит — наубиваемся ещё вдоволь. Главное — чтобы не приняли! В тюрьме жуть как не охота гнить…

— Нас вытащат из любой тюрьмы! — не сомневался «нестриженный пудель», — Так что чем больше душ присоединится к большинству, чем больше крови будет пролито, тем лучше! С нами Бог!

— Признайся, ты за каждого убиенного просишь прощения у Бога или только за сионистов? — решил пошутить латентный «корреспондент», но его собеседник ответил вопросом на вопрос крайне серьёзно, не поведя бровью:

— Если Бог по своему выбору ежечасно убивает людей тысячами, то почему мы, созданные по его образу и подобию, не можем себе позволить того же?

Глава 16

Опохмел

Опохмеляться к свадебному столу гости собрались чуть свет. Женщины, побледневшие с перегулу, шептались с прокуроршей и разрядившейся в лазоревый сарафан Викой. «Молодуха» до глянца вымазала жидкие волосы репейным маслом, гладко зачесала их, приспустив на «височки». Усеянное веснушками лицо она докрасна растерла махровым полотенцем и на «отделку» провела по щекам яркими китайскими румянами. Для маскировки шишки на лбу пришлось использовать специальные румяна-бронзатор и тон, одолженные накануне у Людон.

Генка, сменивший свой вчерашний парадный наряд на тельняшку с трениками и заскорузлые шлёпки, с тревогой взглядывал на красное, точно из бани, лицо Вики и стыдливо опускал глаза: «Не простит она мне эти долбанные коньки фигурные вместо сапог итальянских…».

Отец ещё в постели опохмелил его, нацедив половину литровой банки пшеничной бражки, но голова по-прежнему трещала, не столько от похмелья, сколько от полученного накануне удара бутылкой по лбу.

Женщины дёргали Степаниду Владимировну и, утащив в огород, шушукались о чём-то. Кузьма, то и дело сетовавший по разоренной намедни пасеке, своим одиноким глазом выжидательно посматривал то на Вику, то на Вахлона, вышедшего во двор по пояс голым, то на трясущуюся с бодуна Лану Дмитрину. Гостей, как и накануне, набилось до отказа. Судачили о вчерашнем пожаре, вспоминали пожары недельной давности, минувших лет. Сочувствовали Кузьме, успокаивали: ничего, мол, со временем новый сарай построишь да другой прицеп прикупишь, ульи свои восстановишь, пчелы вернутся… Поздравляли Геннадия Кузьмича с дембелем и с новой счастливой семейной жизнью. Участковый инспектор интересовался у каждого поочерёдно:

— А где те двое с Донецка? И где этот заяц розовый?

Отец Григорий, не спав очередную ночь подряд и обегав по раннему утру всю Отрежку, подходил к каждому гостю и спрашивал, не видал ли тот служку Илию с его дочкой Милушей, не слыхал ли о воровстве в храме… Он был потерян, тревожен, лицо осунулось, в глазах читались безысходность и отчаяние.

Генка пил, но хмель не одолевал головы. Бабьий шепот, настороженные взгляды Вахлона, укорительные реплики директора Огрызко, красное лицо Вики, громкие разговоры Ланы Дмитрины кидали его то в жар, то в холод. Да ещё этот старлей со своими дурацкими вопросами! «А кстати, — подумал Генка, — где и вправду этот кролик розовый?». Затем громко добавил:

— Ну и времена наступили! Церкву вон обчистили! Свадебшные подарки прямо со свадьбы пиздить начали! Что творится?

— Опять материшься, — упрекнула сына Степанида Владимировна. — Ты шо? Вспомни, шо отец Григорий говорил про хулу Богородицы!

— Да как же тут не материться, маманя, ежели самый приличный подарок — и тот уже сперли! И вон батюшка себе места не находит! Что за люди? Найду воров — лично рога поотшибаю!

«Нарумянившийся», наевшийся «гетманской» закуски, отяжелевший старлей Ябунин с трудом вылез из-за стола, подобно цирковому бегемоту прошелся вдоль стульев и уселся рядом с отцом Григорием.

— А ведь народец-то у нас в Безславинске гниловатый будет, с душком, очков не носит.

— Уймись ты уже, урядник, не гневи Бога!

— Чуть не пришибли меня давеча, когда я на пожар людей звал. И твой блаженный обычным прощелыгой оказался. Ты хоть данные-то его знаешь? Паспорт видел?

— Не он это сделал. Илия не мог. Вот так. Он и его дочь рядом со мной уже пять лет. А ты Бога не гневи и народ не гневи!

— Тёмные люди! Подлые мужики наши Безславинские похожи один на другого, как пни в лесу. Только один потолще, другой потоньше, а умом — и тот осиновый пень, и этот — березовый чурбень! По совести тебе скажу, отец Григорий, политически грамотных и порядочных людей у нас в городишке — ты да я… Ну, вот и тянет к тебе.

— Что же ты это такое наговариваешь на моих прихожан?

— А ну их, этих прихожан! Дебил на дебиле сидит и дебилом погоняет! Да ещё и воры! Рожденный быдлом летать не сможет! Вот поэтому меня и тянет к тебе… Скажем, взять события последних месяцев на Донбассе. Ну, кто со мной об них, кроме тебя, поговорить может… Что всё-таки творится в стране? А?

— Ты, урядник, знаешь мою правду. У нас на Донбассе идёт национально-освободительная война русского народа. Потому что Украина последние двадцать три года проводила политику культурного геноцида русских, называя это борьбой за независимую национальную гордость. А гордость у независимой Украины больше похожа на заносчивую гордыню, а она, как говорится, есть начало отдаления от Бога и грех великий. А уж как и когда эта война закончится — одному Господу Богу известно! И давай эту тему закроем…

«Ах ты, служитель опиумного культа! Вот рожа поповская! Строит тут из себя грамотея, ну, я тебе это всё припомню! Наступит время, и ты у меня по-другому запоёшь! И, кстати, может ты сам свою церковь и ограбил?»

— И вместо того, чтобы праздники праздновать, занялся бы делом уже! Сыщи мне Илию и Милушу! Христом Богом прошу!

— Сыщу-сыщу… Вот только мне кажется, что они уже давно пересекли границу и ищи их теперь свищи! — отбрил отчаявшегося священника участковый Ябунин.

«Неужели и правда никого не заботит судьба Илии с Милушей, неужели и правда никому нет дела до воровства в храме? Неужели этот заблудший урядник прав?» — терзал себя мыслями отец Григорий и тут же успокаивался: «Да нет! Конечно же, нет! Слишком войной все напуганы, духом слабы прихожане, вот и боятся совершать поступки, достойные своей веры!»

— Да погодь ты, — успокоил Генку учитель английского, — кажется, я знаю, где твой заяц сидит.

И после этих слов Шарип Ахмедович направился к кустам малины, откуда торчали уши розового кролика.

— Ну-ка, вылезай, ушастый! — передав жениху подарок учительницы физкультуры, Шарип Ахмедович окинул печальным взором собравшихся безславинцев, словно он знал некую тайну, позволяющую сокрушаться над окружающим миром. На его добром лице мелькнула грустная, преисполненная сожаления улыбка, в уголках карих глаз затаились подозрительные смешинки. В его взоре читались сила и любовь, которых сполна хватит, чтобы не озлобиться на этот ужасный мир, а напротив, оберечь своих сограждан.

— А чой-то у него с батарейкой-то? Вся раскурёжена! Гляньте! — и Генка, держа кролика на руках как перепившего младшего товарища, обратился к гостям.

— Не делай горя с пустяка! — засмеялась Людон.

— Теперь всё понятно! — подоспел старлей Ябунин. — Это дело рук «донецких корресподетов»! Тайник тут был! Кстати, где они? Кто их видел в последний раз? Ох, сразу они мне не понравились! Один педик, другой медведик! Но никак не корресподеты!

На этот вопрос никто вразумительно ответить не смог. Да и потом, опохмелявшимся гостям было не до «корреспондентов» и не до распотрошенного кролика DurenBell, а вот нам, дорогой читатель, стоит узнать, каким образом кролик оказался в руках Ланы Дмитрины.

Итак, два дня назад в Безславинск пришла фура из России. Неравнодушные люди из Москвы и Санкт-Петербурга собрали для жителей Безславинска гуманитарную помощь. Две тонны груза доставили, минуя основные дороги и блокпосты, которые находятся под контролем украинской армии, активно препятствующей ввозу в город медикаментов, в которых так нуждается мирное население.

Кроме инсулина, адреналина, медикаментов и перевязочных средств, в состав груза входили еще и фонарики, палатки, еда, одежда и детские игрушки. Одной из детских игрушек был розовый кролик DurenBell, прибывший пару недель назад из Соединённых Штатов Америки.

После справедливого распределения гуманитарной помощи часть игрушек попала в детские сады, часть — в школы. Розовый кролик оказался в школе №13, и Лана Дмитрина, заприметив его, выкупила столь необычную игрушку у завхоза по весьма низкой и сходной цене. Ну а дальше, дорогой читатель, Вы и сами знаете о судьбе американского ушастого непоседы и об удачной сделке с совестью физрука Верходуровой.

Вот только Вика расстроилась больше всех, поскольку при слове «тайник» она представила себе, что внутри батарейки лежали драгоценности и доллары, припрятанные каким-нибудь очкастым российским олигархом, который находится сейчас в международном розыске.

Вахлон пил самостоятельно, не дожидаясь тостов. Мысли об Анне и сгоревшем сарае не оставляли его ни на миг. «Вот ведь стерва малолетняя! Как саданула! Аж ссать больно и все яйца опухли! Ещё сарай этот сгорел… Только бы не пронюхали, что это я его подпалил. А может, его и правда этот монгол поджёг, а не я вовсе?»

— Слухай, Вахлон, а куды ты вчера со свадьбы-то делся? — будто читая мысли брата, ехидно поинтересовался Генка.

— Да рассказывать тошно…

— Шо такое, братик? Мы же с тобой родня, пусть даже двоюродная!

— Да пошёл прогуляться с этой Анькой и не смог я трахнуть её, строила из себя целку-невидимку. Балерина хренова!

Неожиданно один из гостей вскочил из-за стола, кинулся к кустам и смачно проблевался — плохо пошёл утренний самогон. Братья переглянулись, Генка пренебрежительно сплюнул и продолжил:

— Не понял. Какую невидимку? Ты прикалываешься, что ли?

— Да какой там «прикалываешься»? Так все и есть. Знаю я всех этих ваших баб деревенских. Они здесь все за пузырь самогона ноги раздвигают, а я этой овце Питерскую жизнь предлагал!

— Да ты чо, Вахлон? Она ж сирота! Она ж ни с кем и не встречалась ни разу! Мы всё про всех знаем.

— Да хорош, Гендос! Ты чо, свечку держал, что ли? Но я эту потаскушку не прощу теперь. Я ваших же местных козлов бесловёвских подговорю, и они за ящик водяры всем кагалом через себя эту хренову балерину пропустят. Вспомнит тогда меня! Гнида!

Генка, сам не ожидая от себя того, резко сунул кулаком в челюсть Вахлона. Тот, не предполагая такой реакции брата, опрокинулся назад и завалился со стула. Немного погодя над столом появилось негодующее лицо Вахлона:

— Ах ты, гад! Ты что себе позволяешь?! Вы вообще что здесь все о себе думаете? Тоже мне — Донецкая Народная Республика! Самый обычный сброд проходимцев, которые взяли в заложники весь Донбасс и терроризируют его!

— Я тебе советую закрыть свою пасть! — взревел Генка.

— Когда человек советует кому-то, то он разговаривает сам с собой! Понял?! И что, правда-матка глаза режет? Что вы все на меня пялитесь? Боитесь правды? Да все нормальные люди бегут отсюда! А ваши ополченцы — это самая обычная кучка быдлокласса или мошенники, желающие нажиться на чужой слабости! Вы ещё к России хотите присоединиться?! Да на хрен вы нам усрались?! Ваш Донбасс отбросит Россию минимум на десять, а то и двадцать лет назад!

— Да не мы нужны, а наш уголь Москве нужен! — раздалась чья-то реплика из толпы.

— Чего?! — ещё сильнее возмутился Вахлон. — Стоимость добычи угля в Кузбассе в три раза меньше, чем если его добывать на Донбассе! И вы считаете, что России нужен ваш уголь по цене золота?! Засуньте себе в жопу всю вашу угольную промышленность!

Здесь Вахлон показал обеими руками выставленные вверх средние пальцы, прижав все остальные к ладони. В народе этот жест называется «фак». После он придурошным голосом заявил:

— А у нас — Владимир Путин! А у Вас?

Генка вскочил, нанёс ещё один удар в челюсть Вахлона, вновь повергший того наземь, и принялся ногами метелить своего питерского родственника.

— Ну, наконец-то! А то шо это за свадьба да без драки? — раздался чей-то не протрезвевший со вчерашнего дня мужской голос.

Гости повскакивали со своих мест и плотным кольцом окружили братьев. По непонятной причине никто не пытался их остановить, люди лишь напряженно ожидали конца схватки. Ябунин с интересом болельщика делал ставку — спорил с баянистом, кто одержит победу! Даже дед Кузьма не встрял, а прокурорша находилась на тот момент в доме и вовсе не знала о побоище. Зато Вика явно злорадствовала: «Це тоби за твойх „54 метри нашой любови“. Знатимеш, що дарувати наступного разу!».

Вахлон яростно сопротивлялся, но получалось у него это плохо, ведь морячок Гена явно превосходил его в физической силе и в знании единоборств.

— Чтоб тебя в место, откуда является неусвоенное, разымело из ракетницы так, чтоб тебе вечно тридолбополосатый лингамомет снился! — причитал Вахлон, крутясь на земле как ящерица.

— Я тебе, гадёныш, покажу щас сам наших местных козлов «бесловёвских», ты у меня узнаешь про быдлокласс, — приговаривал Генка, пиная брата. Неожиданно Генка в один миг упал на Вахлона, схватил его длинными толстыми руками и сжал его точно в железные клещи. Вахлон безуспешно пытался освободиться от вцепившегося в него родственника. Впечатление было такое, что он попал в стальной капкан, неумолимо сжимающий ему руки, бока, грудь.

— Вы здесь только со стаканами в руках смелые… А как нацгвардия войдёт в город, так сразу обосретесь все…

Под ярким солнечным светом лицо шипевшего Вахлона стало угрожающе пунцовым, бело-розовое тело покрылось испариной и заблестело, будто его окатили водой.

Вдруг Вахлон захрипел так, что хрип его услышали во всех соседних дворах.

Неизвестно, чем бы кончилось всё это, если бы Генка не разомкнул рук и не встал на ноги. Обозленный на весь Безславинск Вахлон вскочил, опустив голову для удара, бросился на подвижного, как ртуть, Генку и моментально попал в тот же стальной капкан. Но теперь Генка продержал своего городского брата «в родственных объятиях» еще дольше. Вахлон хрипел, качался из стороны в сторону, его ноги начали дрожать. Наконец Генка вновь отпустил Вахлона, угрожающе матернулся и нанес ему поражающий удар в бровь. Вахлон рухнул, Генка снова принялся пинать его ногами, приговаривая:

— Я те покажу балерину хренову, ты у меня узнаешь козлов безсловёвских… Тоже мне, Вахлон нашелся! Вафлон ты самый натуральный!

— Хватит, Гена! Мы ж родня! — взмолился Вахлон, которому наконец удалось забраться под стол.

Генка запыхался, остановился, вытер вспотевший лоб, выпил домашнего холодного квасу прямо из большого графина.

— Ладно, черт с тобой, вылезай, больше не буду, — пообещал Генка, отодвинул стул и помог Вахлону встать. Братья обнялись:

— В кого же ты, Вахлонище, такой гад уродился? Нету же у нас в роду таких… И где таких, как ты, только роют? — сетовал Генка, — Какие же вы там пидорцы в своём Питере, ну просто генетический мусор…

Насмотревшись на ночное попоище, пожарище, грабёж храма и на утреннее побоище, отец Григорий шумно поднялся из-за стола, зацепившись за соседний стул рясой, схватил Вику за руку, подтащил её к Генке и проголосил:

— Бухайтесь к отцу и матери в ноги! А ты, Кузьма, подойди поближе! И пусть Степаниду Владимировну позовут!

Гости замерли. Прибежала прокурорша.

Генка грохнулся на колени. Рядом с ним, шурша шелковым сарафаном, опустилась Вика.

— Ох, видит Бог, насмотрелся я на этой свадьбе за два дня богохульства! Просите прощения, идолы! — указал отец Григорий.

— Батюшка Кузьма Кузьмич, матушка Степанида Владимировна, — театрально ударившись лбом оземь, в один голос заговорили молодожены, — простите!

Отец Григорий выступил вперёд.

— Кузьма Кузьмич, Степанида Владимировна, как говорится, детей простины — Богу именины. Геннадий Кузьмич выбирает правильный путь. С проклятой иноверкой господь его не соединял. Купно замолим грех его. Не томите немилостью. Бог не отвратит лица от кающихся, а ни бесстыдия, ни бесчестия в плотском естестве нет: был бы птичий грех прикрыт уставным староотеческим браком…

Гордая, заносчивая взяточница-прокурорша вспыхнула и поджала бескровные, тонкие губы. Одноглазый Кузьма поломался немного для приличия, потом подсунутой кем-то в руки ему плёткой три раза легко ударил по плечам Генку и Вику.

— Твоя правда, отец Григорий: прощать детей — богоугодное дело. Христос простит, а я питимию в сотню поклонов накладаю, — и, подняв, трижды поцеловал обоих.

— Ты тоже сюды подь, — обратился Кузьма к Вахлону и тоже трижды поцеловал его в щеки.

— Я чо-то не понял, — шепотом спросил Вахлон у Кузьмы, нос и губы первого так вспухли, что ему трудно стало выговаривать слова, — про какую ещё иноверку поп балакал?

— До армий ще. Китайци у нас тут артиль свою видкрили, ось Генка и запав на одну косооку, та швидко у нього все це и закинчилося. Як китаёзам дали трандюлей, як вони сдрапали звидси, так и любов Генкина прошла. Правда, хороша була косоока, красива дівчина, розумна, не то що його жинка теперішня…

Отец Григорий тем временем все поучал Генку:

— Всем сердцем почитай отца своего и не забывай родильных болезней матери своей. Помни, что ты рожден от них, и что можешь ты воздать им, как они тебе?

— Атаманом бы тебе быть, Степанида Владимировна! — восторгался подхалим Ябунин. — Не по купцу товар, не по боярину говядина, — взглянув в сторону одноглазого Кузьмы, тихо сказал участковый и жадно посмотрел в маленькие поросячьи глазки прокурорши, но крупная женщина с бородавкой на подбородке с презрением отвернулась от него.

Скрипнула калитка, во двор по очереди стали заходить донские казаки, прибывшие месяц назад на помощь батальонам народного ополчения. Тогда казаки появились в нужное время и в нужном месте, поскольку народному гневу уже не было предела, а без «инструментов» противостоять незаконным банд-группировкам, сформированным из предателей собственного народа, мясников и душегубов, казалось жителям Безславинска крайне нецелесообразным действием.

Уставшие после очередной бессонной ночи, в камуфляжной форме, все с оружием, некоторые в бронежилетах — казаки смотрелись настоящими воинами. Их пришло восемь человек, с ними притопали и два ополченца. Один из ополченцев прибыл в лохматом маскировочном костюме «Кикимора» расцветки «Зеленый лес», чем вызвал бурю эмоций у детворы и юных девиц. Особенно заливался смехом Рыжий жох, когда ополченец надевал капюшон маскхалата, стращал кустистыми руками и делал губами: «Брррррр!».

— О! Хлопцы! Спасители наши! — приветствовал дед Кузьма, поправляя свою черную «пиратскую» повязку, — А що вы вчера не пожаловали?

— Не получилось, — отвечал тот, который был первым.

— Ну, так розсаджуйтеся! Ну-ка, раздвиньтесь, уступите место воинам! — командовал «пират» Кузьма.

Среди пришедших был и бородач Асусен Акаков. Узнав, что казаки собрались на свадьбу к сыну прокурорши, он посчитал, что ему непременно надо отправиться на разведку — слишком уж особняк у неё был броским…

— Здорово, братва! — выскочил им навстречу Генка, — Вставай Донбасс! Порвем бандеровскую мразь!

По очереди он принялся обниматься с казаками и ополченцами.

— Штрафную! Штрафную полагается! — суетилась лицемерная Степанида Владимировна, думающая про себя: «Вас мне ещё здесь не хватало! Господи, скорее бы уже всё устаканилось и прежняя власть вернулась. А то я уже и по работе соскучилась…».

Усадив новых гостей поближе к жениху с невестой, дед Кузьма провозгласил свой тост, резанувший уши прокурорши:

— Будь проклята украинська армия и армия Коломойського!

Вся толпа дружно поддержала тостующего, а трясущаяся за собственную и сыновью жизнь Ромакова упрекнула:

— Ты ж говорил, штоб не было политики за свадебным столом, а сам шо вытворяешь? Сволочь такая! Муж называется!

Но, несмотря на упреки прокурорши Ромаковой, под хмельком потекли разговоры о политике, о наболевшем.

Изиль Лелюдович цитировал Достоевского:

— «Если кто погубит Россию, то это будут не коммунисты, не анархисты, а проклятые либералы». То же самое можно сказать и про нашу Новороссию. И, кстати, я думаю, что название «Новороссия» более жизнеспособно, чем «Донецкая народная республика» или «Луганская народная республика».

— Это шо за новое словечко такое? Новороссия! — удивилась Людон, пытавшаяся быть в каждой бочке затычкой.

— Понятие «Новороссия» совсем не новое, оно на долгие десятилетия советских времен официально было забыто…

Учитель английского возмущался:

— Никто не вспомнил, что двадцать лет тому назад в Донецке и Луганске уже был референдум! Никаких результатов! Сейчас — логическое продолжение. Почему о нем забыли?

Неподалеку от Генки сидел пожилой казак. Худое бледное лицо. Лысый череп. Тонкие бескровные губы. Бородка клинышком неопределенного цвета. Колючие жесткие глаза. «Сколько ему лет? Может быть, за сорок, а может, и за шестьдесят?» — думал Генка. Вояка был из той породы людей, чей возраст точно известен только им самим. Он не пил, только иногда ел и, положив ладони на колени, равнодушно смотрел на веселившуюся рать. Перехватив Генкин взгляд, умильно улыбнулся, однако глаза его по-прежнему оставались холодными и уставшими, спросил:

— Ну что, морячок? Когда к нам присоединишься?

— Так прямо завтра с утреца и ждите! Я готов сражаться за свободу!

— Похвально.

— Я вот что хотел спросить: допустим, нацгвардия возьмёт Безславинск, что тогда делать будем? — крайне вежливо поинтересовался Генка.

— В подполье уйдём. Развяжем против украинской армии самую настоящую партизанскую войну. Донбасс просто так не отдадим!

Пожилой казак отчеканил каждое слово, будто монеты в кузнице выковал, а после подумал: «Надо же, довели-таки народ до создания партизанского движения в центре Европы! И это в стране, где экономический потенциал был на одном уровне с Францией, Германией, Польшей, где производили ракеты, космическое оборудование…».

Гулянка разгорелась с новой силой.

— Выпьем за родителей! — раздалось громогласное предложение от сильно подпитой Ланы Дмитрины, после чего отец Григорий тихо произнес:

— За родителей не пить надо, а молиться…

Кузьма не видел, как и откуда появился его друг Натаныч, но услышал, как какой-то недоброжелатель брякнул:

— Пришлёндал этот подс…

Натаныч, незаслуженно названный «подсом», встал по стойке смирно у края стола, звонко постучал вилкой о ребристые бока стакана, привлекая внимание гостей:

— А ведь я шо-то имею сказать! — начал он свой тост, как обычно изображая одесскую манеру разговора. — Приходит-таки еврейская молодуха к раввину: — Ребе, я хочу замужь! — Ну таки шо? Не за мэня жеш? — Ребе, двое мужчин одновременно просят моей руки. — Так это жеш хорошо! Тыж не понимаешь своего счастья! — Но вот проблема, ребе, один из них — вор, а другой — насильник. Кого посоветуете выбрать? Тогда раввин говорит, шо для правильного ответа он должен таки посоветоваться с Богом, уединиться, помолиться и тому подобное. Подожди, дескать. И уходит в другую комнату. С кухни нарисовывается жена раввина и шепчет молодухе: — Я не знаю, шо таки Вам насоветует мой ученый муж, но шо до меня, так пусть меня лучше два раза изнасилуют, чем один раз обворуют!

После таких слов невозможно спакэйно смотреть на нашу мадам Викторию: она таки сделала правильный выбор! За невесту!

Места у основного стола не хватало, создалось впечатление, что на второй день гостей собралось ещё больше. Из особняка во двор вынесли два дополнительно стола.

— Ты, Натаныч, вместо тостов своих иудейско-подковыристых, решай прямо сегодня, как нам от Мартына твоего избавиться, — распорядился участковый инспектор, — иначе я его и вправду за поджёг сарая упеку.

— Так не он жеш поджёг, а молния! Он жеш добрый как теляк, — воспротивился Натаныч.

— Не было никакой молнии! И никакого грома! Я узнавал, в управление звонил. Понятно? — стоял на своём представитель закона, лишившийся спокойствия — где теперь взять прицеп, где хранить сено, где прятать трактор?

— И то правда, — вклинился в разговор Изиль Лелюдович, — а кто нам потоп в школе устроил перед Новым Годом? Тоже, скажешь, не он?

— Потоп! — возмутился Натаныч, — Ну развеж виноват мой внучок, шо в вашей школе всё на соплях держится? И вам за то известно!

— А зачем ломать было?

— Таки такое сколопуцить мог бы каждый ваш пионэр своими юными пакшами!

— Но сломал именно ваш МарТин, а не наш «пионэр»!

— Да не сломал! Ну, повернул он кран не в ту сторону, так мы ж с бабкой моей три месяца по полпенсии отдавали! Полгода мучились, аж зуб крошился!

— Дело не в деньгах, Леонид Натанович, а в непредсказуемом поведения вашего внука, мягко выражаясь, не совсем здорового подростка, — аккуратно пояснил Изиль Лелюдович.

— Во-во! — закивал старлей Ябунин, — совсем нездоровый подросток! А помнишь, Натаныч, как твой монгол осенью клетки пооткрывал и соболей с лисицами пораспускал? Звероводы их два дня поймать не могли, по всему Безславинску носились, назад еле посадили.

— Да я жеш писал тогда в объяснительной, словно прокурору, — оправдывался дед за внука, — шо как он узнал про этих соболей, узнал шо их для шкурок разводят и молотками по башкам тюкают, переживал ходил несколько дней, а потом и выпустил их на волю. Животину шибко любит… Он жеш не как все, он жеш немнажэчко особенный.

— Вот и пусть этот «немнажэчко особенный» со своей любовью к животине у себя за границей распоряжается, а у нас тут свои порядки! Ещё гусей начал тырить! Дальше он что, банк обчистит? А деньги этим перешлёт, ну тем, что китов и макак всё защищают?

— Гринпис называется, — вставил директор.

— Во-во! Так что, Натаныч, прямо сегодня определяй своего монгола кудой хочешь! А то приму меры! Пожалеете!

— Весь мир — пиндосы, пшеки, укры, бульбаши, НАТО, исламисты, чурки, косоглазые. И все хотят уничтожить Россию и Новороссию, поднимающуюся с колен, — громогласно пролетело над праздничным столом. То горланил ополченец в лохматом маскхалате «Кикимора».

— Товарищ милиционэр! Шо вы кипятитесь, как дореволюционный паровоз? Нельзя жеш так безбожно с блаженным поступать! И потом, шо вы его постоянно монголом кличете? У него имя, между прочим, имеется, — разволновался Натаныч, не обращая внимания на политические призывы.

— Блаженный? Монгол почему? Я сейчас вам, Леонид Натанович, кое-что зачту, — педагогическим тоном сказал Изиль Лелюдович. Он достал из заднего кармана брюк небольшой блокнот, полистал и продолжил:

— Специально для вас выписал, между прочим. Итак, этот синдром неизлечимого генетического нарушения впервые был описан английским врачом Лэнгдоном Дауном: «Количество идиотов, которые группируются в Монголоидный тип, настолько велико, и они так похожи друг на друга по способностям мышления, что я буду рассматривать всех идиотов /этой группы/ в этом расовом подразделении, из всех и многих других, состоявшим под моим наблюдением». Понятно теперь?

— Понятно всё… — густым басом, как в бочку, рявкнул Натаныч.

— Ты, дед, не ерепенься, — осадил участковый инспектор, — против науки не попрешь! Сказано — идиот, значит, идиот.

— Да и потом, мы уже неоднократно созванивались с вашей дочерью Ализой, — не меняя тона и ритма беседы, продолжил директор Огрызко, — и она клятвенно обещала, что в феврале заберёт МарТина к себе, но вместо этого просто прислала деньги и попросила купить краску для его художеств и видеокамеру. Дотянула до момента, когда у нас тут настоящая война началась!

— Подожди-подожди! У меня на бороде аж волос стынет! — остановил Натаныч директора школы, — Так получается, шо видеокамера не подарок от школы?

— Нет, конечно же! — подтвердил Изиль Лелюдович, выковыривая зубочисткой застрявшую куриную жилку из зуба мудрости, — Вы же взрослый человек, Леонид Натанович, а ведёте себя, как дитя малое.

— И то, шо с английского телевидения к нам в Безславинск приедут — тоже неправда? — совсем пришибленным голосом спросил Натаныч.

Но Изиль Лелюдович не счёл нужным вдаваться в такие незначительные, по его мнению, подробности и сразу перешёл к главному:

— Я и так пошёл на многое, взяв вашего внука-инвалида в обычную школу, где учатся нормальные дети. И сделал я это исключительно из уважения к вам, Леонид Натанович. Но теперь мне, как директору школы и как коренному безславинцу, придётся содействовать правоохранительным органам в организации изоляции вашего внука и помещения его в дом-интернат для умственно отсталых детей для его же собственной безопасности, — круто повернулся Изиль Лелюдович к участковому. — Ну и для нашей тоже…

— Мы ж, дедуля, твою проблему решить хочем!

— Забудь рыдать за мои проблемы, гражданин милиционэр, а то у меня с твоего голоса понос может случиться!

Ябунин сурово сдвинул брови, но директор Огрызко, предугадав его намерения, остановил участкового жестом руки.

Гордый, любящий пошутить Натаныч, и на этот раз державшийся непоколебимо, потупился. Кровь от лица его отхлынула.

Неприятная новость озадачила Натаныча, мысли потекли ровнее, но и тревожнее.

«А не запугивают ли они меня просто? Дом-интернат для умственно отсталых детей? Может, и не сделают они ничего с моим Мартыном?.. Ну, Натаныч, ну, старый дурень, теперь ты это счастье будешь хлебать ситечком…» — подступило сомнение. Но злоба, охватившая его, как огонь сухое дерево, нашептывала ему: «Ну, Ализка! Ну, доченька! Ну, гадюка…».

Натаныч, не говоря ни слова, резко встал и ушёл прочь.

Шарип Ахмедович сказал ему вслед:

— Удачи!.. — и, сам не зная почему, вспомнил день, когда этот добродушный еврей впервые привел в школу своего внука.

Вершина горы Кобачун пылала золотой пыльцой заката, осеннее солнце покидало безславинскую землю в торжественном великолепии победных красок. Шарип Ахмедович, при галстуке, выбритый досиза, стоял у окна учительской, любовался многообразием оттенков — пурпура, киновари, янтаря, — и по указанию директора школы ждал прихода иностранца…

МарТина учитель распознал ещё за дверью — по забавному голосу, хотя никогда до этого голоса его не слыхал.

В кабинет вошел Натаныч, весь при параде и в своей любимой кепке-хулиганке. Одной рукой он опирался на батожок, другой держал за руку своего внука. В левом уголке рта дымилась козья ножка.

Натаныч глубоко вобрал в себя воздух, жадно затягиваясь козьей ножкой, и выпустил клуб дыма, на мгновение скрыв в нем взволнованное свое лицо, и, снова затянувшись, сказал:

— Ну вот, привел, давайте знакомьтесь!

— Hello! — сказал юноша. Он покраснел и растерялся под любопытным взглядом.

— Здравствуй! — перейдя на английский, протянул руку МарТину учитель. — Меня зовут Шарип Ахмедович. Как тебя зовут?

— МарТин.

Маленькая, узкая рука Мартина утонула в крупной, сильной ладони учителя.

— Главная наша заморочка, — поторопился выдать всё сразу Натаныч, — шо мы с бабкой не бельмеса его не понимаем! Как дочка уехала, так мы только на пальцах, типа глухонемых, и общаемся.

— Не волнуйтесь, Леонид Натанович, сейчас всё уладим.

Жестом пригласив внука с дедом занять места на угловом диване, учитель английского уселся на стул прямо перед ними.

— Итак, МарТин, ты хочешь попробовать поучиться в нашей школе?

— Конечно же, хочу! Ведь я не закончил обучение в Лондоне, и мы с мамой прилетели сюда в надежде, что я смогу доучиться и ещё выучить русский язык. А уже прошло много времени, и я до сих пор не нигде не учусь и совсем не понимаю вашего языка. Он для меня как китайский!

МарТин неестественно громко засмеялся.

Шарип Ахмедович сразу почувствовал эту неестественность, а вдобавок и свою некомпетентность в преподавании английского языка, поскольку из всего сказанного МарТином он понял лишь «Конечно же, хочу» и «не понимаю вашего… китайского языка».

Но главным было то, что и сам учитель остро ощущал ненатуральность своего поведения, и так ему было неудобно и больно за себя, что он тоже зарделся.

Ситуация была неловкой, потому что Шарип Ахмедович впервые за свою учительскую практику растерялся при встрече с подростком, а неординарный МарТин, тараторивший на лондонском сленге, ещё больше ввел преподавателя английского в состояние замешательства.

Учитель и Натаныч задумчиво посмотрели друг на друга. Наконец Натаныч бросил потухшую козью ножку в пепельницу, стоявшую на журнальном столике и, догадавшись обо всём, сказал:

— Мы и головная боль, это-таки да!

— В смысле? — не понял учитель.

— В смысле, шо и мы с бабкой ни бельмеса, ни ку-ку, ни му-му…

— Куришь? — неожиданно для самого себя спросил МарТина учитель, отыскивая на столе сигареты и зажигалку.

Подросток отрицательно качнул головой.

— А я вот курю и бросить не могу, — зачем-то признался Шарип Ахмедович и закурил.

Учитель крутил в пальцах зажигалку. Он не мог отыскать подходящих слов, хотя к встрече с англичанином подготовился с самого утра.

— Бросить курить очень просто! Нужно лишь одно — желание! И у вас всё обязательно получится! — в волнении сказал МарТин и бросился в объятия к учителю! Он прижал его ненадолго к себе, поцеловал в щеку, широко улыбнулся и вернулся на диван к деду.

Шарипа Ахмедовича поразила быстрая смена настроения и поведения этого непохожего на обычных подростков юноши. Он доверчиво улыбнулся ему в ответ.

Натаныч снял с головы кепку-хулиганку и радостно сказал:

— Ну, вот и подружились!..

С того самого вечера между интеллигентным учителем английского языка и добродушным лондонским подростком завязались трогательные отношения, которые не походили не на что иное, как на интуитивную дружбу, в каковой нет и малейшего намека даже на самую мизерную выгоду.

Шарип Ахмедович отвлекся от воспоминаний и подумал про Мартина и его родню: «Нет уж, я в обиду этих людей не дам никому!»

Всё предыдущее время он сидел молча, потупив взгляд, лишь слушал, о чем говорили участковый и директор с Натанычем. Возможно, что он ничего бы так и не сказал, если бы эти две лоснящиеся хари после ухода старика Натаныча не подняли тост:

— Ну шож, надеюсь, одним дебилом в Отрежке меньше станет!

— Все мы созданы по образу и подобию Божьему, — тихо и с лёгкой улыбкой на лице заговорил учитель Шарип Ахмедович, — в нас нет ничего низкосортного. Мы — произведение искусства. Мы — Божий шедевр, имеющий наравне со всеми право на выбор своего пути, право на любовь, право на жизнь и право на бессмертие. И неважно, что все мы выглядим по-разному, важно, что в каждом из нас дух Божий, созданный Им по своему подобию. Надеюсь, с этим вы согласны?

— Эт ты к чему, Шарип? — чуть не поперхнувшись, поинтересовался Ябунин, шамкавший прошлогодний соленый огурец.

— Знаете, вот удивительное дело: я наблюдаю за Мартином уже больше полугода, — продолжал с той же интонацией Шарип Ахмедович, — сверстники над ним постоянно смеются и издеваются, многие взрослые считают дебилом, другим его просто жалко, но никто не хочет увидеть в нём человека.

— Может быть, хватит уже о нём? — с кислой миной спросил Изиль Лелюдович, которому явно не нравился Мартин.

— Нет. Не хватит, — стоял на своём сын чеченского народа, — я ещё до главного не дошёл. А главное вот что: я ни разу не видел, чтобы он проявил хоть малейшую агрессию в ответ на все унижения, через которые незаслуженно прошел.

— Может, он просто не догоняет? Дураки же не считают себя дураками! Да и потом, он по-русски-то не фурычит! — заявил Ябунин и широко улыбнулся, но глаза его остались по-прежнему хитрыми и злыми.

— Не догоняет… А почему же он тогда на любое доброе слово сразу реагирует, почему он исполняет всё, о чём его ни попросишь, почему он с таким усердием разрисовал стены в школе, почему он помогает бабушке с дедушкой, и, наконец, почему он так сильно любит своих родителей и уважает всех взрослых? А?

— Шарип Ахмедович, ну хватит уже! Печенки проело! Лучше выпьем за всё хорошее, — в который раз директор Огрызко попытался перевести тему разговора в другое русло.

— За хорошее? За хорошее выпить можно, — согласился учитель.

Инспектор Ябунин наполнил рюмки.

— Быть добру! — сказал тост учитель английского, и выпили, и к этому тосту присоединились и некоторые другие участники торжества.

Вдруг прямо над столом раздались оглушительные залпы охотничьего дробовика — это салютовал пьяный Генка и орал:

— Даёшь свадьбу! Даёшь любовь! Даёшь свободу!

Народ испугался и загудел. Да мало ли что в голове у жениха!

— Совсем ошалел?! — осадила его мать. — А ну, прекращай!

— Кто за отделение от Украины?! Поднимай руку! — крикнул Генка и снова: Ба-бах! Ба-бах!

Почти все мужики и бабы подняли руки и держали их упорно и грозно, как выломанные из забора колья.

— Дай сюда! — попыталась вырвать прокурорша у сына дробовик.

— Отцепись ты от меня! Дай хоть раз в жизни чертей погонять!

— Генка! Дай и мне пальнуть разок! — подоспел Рыжий жох.

— Що ж ти твориш? Ганьбиш нас лише? Що народ про нас подумає? Зовсім від горілки здурів? — накинулась на Генку Вика, повиснув на дробовике. И пока успокаивали любителя пострелять на собственной свадьбе, между гостями завязался спор, который дошёл аж до драки:

— Ты шо не поднял руку?!

— Так не хочу, чтоб к нам сюда москали заявились управлять!

— Правильно! Лучше с Киевом, чем с Москвой!

— Ах ты, рожа бандеровская!

— Да ты сам за шмат сала с цыбулей да з горилкой и родину, и батьку с мамкой продашь!

— Держи в харю!..

— А-а-а! Наших бьют!..

И завязалась потасовка, в которой пострадала не одна челюсть и не один глаз. Хорошо, что ополченцы были на свадьбе — они быстро утихомирили толпу взбесившихся местных политиканов.

Гул окончательно стих. Шарип Ахмедович налил себе полную рюмку горилки, выпил её молча, закурил и обратился к участковому и директору:

— Знаете, что я вам скажу? Знаете? То-то!!! Не хватает вашему славянскому народу уважения к предкам, к родителям своим, к детям своим. Отсюда все ваши беды!

— Что значит «не хватает уважения»? — возмущенно поинтересовался Изиль Лелюдович.

— Вы хоть раз слышали, чтобы на Кавказе своих детей убивали, а их органами торговали? Нет, не слышали! А вот когда в Днепродзержинске из роддома пропали почти сорок малышей и родителям сказали, что их дети умерли от эпидемии и они похоронены на местном кладбище, то ваша общественность даже не чухнулась! А ведь потом выяснилось, что в могилах вместо детских останков оказались мешки с мусором…

Ябунин с директором сконфузились и вначале не нашлись что ответить, а Шарип Ахмедович продолжил:

— Война эта вся! Кто её замутил? Сплошное сборище ублюдков, желающих разбогатеть на чужой крови и человеческих органах! — мысли его бежали наперегонки, хотелось сказать всё и сразу. — Все знают, что государственные долги легко списываются войнами! И чтобы сдуть охрененный долг, администрации Барана Обамы необходимо было втянуть Россию с Украиной в военный конфликт! Да ёще все эти наёмники! Ни офицерской чести, ни регулярной армии, ничего нет! И корень в этом один — нет уважения к предкам и потомству… — он снова налил и выпил, словно от переполнявших учителя эмоций был только один выход — алкоголь.

— Как же тогда назвать тех чехов и дагов, которые прибыли из диверсионных русских спецподразделений и воюют здесь за бабло? — опомнился наконец инспектор Ябунин.

— Они, по крайней мере, мирный народ защищают от солдафонов, которыми америкосы управляют и еще бендеровцы из западной Украины.

— Короче, понятно, — сделал едкий вывод Ябунин, — все славяне — козлы и ублюдки, а все кавказцы — джигиты и герои! Особенно чехи! Даешь западну хохлэнд в состав Ичкерии!

— Я такого не говорил. Да и потом среди кавказцев тоже негодяев и подлецов хвататет, но вот то, что вам всё-таки надо бы поучиться у Кавказа уважению к предкам и отечеству — это факт.

Учитель английского налил себе последнюю в тот день рюмку горилки, залихватски опрокинул её и со словами «Ладно, пойду я, празднуйте уже без меня», не глядя ни на кого, он поднялся и, качаясь, пошел к воротам, но у калитки остановился, повернулся, постоял, подумал и крикнул по-английски в сторону гостей:

— Быть иль не быть — вот в чем вопрос… — после, перейдя на русский язык, добавил: — а кто-нибудь из вас знает продолжение?

Едва удержавшись на ногах, Шарип Ахмедович поднял вверх указательный палец и, сказав: «Достойно ли смиряться под ударами судьбы, иль нужно оказать сопротивление?», он отправился восвояси.

— Вроде бы нормальный мужик, а как выпьет лишнего, начинает всякую муть нести, — встряхнув своей седой гривой, констатировал директор Огрызко и как-то извиняющеся-глупо улыбнулся Ябунину.

— Запомни, Лелюдыч, — с трудом выговаривая слова, серьёзно заговорил участковый инспектор, — Хороший чеченец — мертвый чеченец, даже если он обычный учитель, а не боевик…

— Ну, теперь и ты дурку включил! Давай лучше напьёмся до чертиков, может, в пьяном угаре не заметим, как вся эта хрень и закончится? Уж больно жизни мирной охота!

Пожилой казак-ополченец, внимательно наблюдавший за диалогом хмельной троицы, после ухода Шарипа Ахмедовича обратился к батюшке с поклоном:

— Честный отче, тут такое дело, на куполе вашей церкви нам трэбо поместить огневую точку. Вы не против?

— Храм наш строился не только для того, чтобы в нем молиться, крещаться, венчаться или отпеваться, он еще и для спасения служить готов. С Божьей силой ставьте все, что вам надо, а я помогу.

— Спасибо, честный отче. Простите и благословите.

Отец Григорий сложил пальцы так, что они изобразили буквы: Iс. Хс., то есть Иисус Христос, и это значило, что через него благославил казака-ополченца Сам Господь наш Иисус Христос.

Тем временем Генку и Вику усадили рядом. Справляли уже не только свадьбу, но и удачное тушение пожара: «Слава Богу! Не дали огню ешо чего погубить!», и примирение двух братьев тоже справляли. По Отрежке разнеслось быстро: «Драка! Драка на свадьбе! Москаля мочат!». Смотреть на драку сбежалась вся округа — от мала до велика. Охмелевшие бабы одна перед другой бились в пляске, хрипли от крика. Красный от жары, от самогонки, обливаясь потом, плясал попеременно со всеми бабами неутомимый дед Кузьма. Он плясал и пел с залихватскими выкриками:

Свёкром я сьогодни став,

Повезло невесте.

Дуже багато хто хотив

На её быть мисци…

В конце каждого куплета одноглазый «пират» искусно приспускал штаны и крутил наполовину оголённым задом, что вызывало у гостей непомерный смех и веселье. И даже Вахлон, прикладывая мокрое полотенце к кровоточащей брови и к разбитым губам, весело выкрикивал:

— Давай-давай! Дядь Кузьма! Давай, пират! Жги по-полной!

Степанида Владимировна вовсю нравоучала невестку:

— Если до замужества ты ходила с непокрытой головой, то теперь должна собирать волосы в узел и покрывать голову платком!

— Ещё чего! — возражала Вика, строившая абсолютно иные планы на своё замужество.

Отец Григорий истово крестился и собрался идти ко двору. Дрожание его рук выдавало волнение, он бормотал:

— Рано, рано венчаться таким супругам. Года два-три, а то и пять, пусть сперва поживут, помыкаются, попритираются, а там уже и видно будет… Там уже и поглядим, совершать ли таинство брака…

Вдруг его лицо побагровело, кулаки налились кровью, он вернулся к столу от калитки, с высоким размахом ударил кулаками по столу и закричал:

— Прихожане! Православныя!

Шеи у гостей вытянулись, в глазах поселилось нетерпение, отец Григорий продолжил надрывисто:

«Я заклинаю вас святою кровью

Спасителя, распятого за нас:

Прервите пир чудовищный, когда

Желаете вы встретить в небесах

Утраченных возлюбленные души.

Ступайте по своим домам!»

— Вы гляньте! — обратилась Людон к Изилю Лелюдовичу, — Батюшка-то наш хорилки перепил никак…

От недавней потерянности и глубокого отчаяния ничего не осталось — отец Григорий не терпел уныния, любил иметь дело с трудностями, любил и умел наступать, бороться за правду, за справедливость, и такое состояние давно стало естественным для него. Если судьба-злодейка делает ему вызов — отлично! Он его принимает!

Гости уже не разговаривали, а кричали друг другу, словно они стояли на разных берегах реки. Практически никто не услышал призывы священника. Мозги гостей и хозяев были отравлены самой жизнью, отплясывавшей в Безславинске свой танец безумия.

Прокуроршу будто прорвало, и она начала «признаваться» гостям:

— Я из шкуры своей вылезаю, ночи в справедливом труде недосыпаю, кусок недоедаю, а вкалываю, штоб народу своему приятность доставить, а вы — все меня оговорить желаете, очернить, завидуете непонятно чему! Кровопивцы!

Как казалось Ябунину, учитель Шарип Ахмедович в присутствии отца Григория вел только духовные разговоры, но сейчас самогонка осилила и его — указывая глазами на Людон, он спросил участкового:

— Хороша бабёнка-то сиськастая?

Тот даже обиделся.

— А то я со всяким отрепьем путаться стану… — и, повернувшись к Вахлону, поинтересовался: — Ты вообше-то с какой целью к нам прибыл, молодой человек?

— С какой целью прибыл — уже не знаю, зато с какой целью смоюсь отсюда — знаю наверняка! — ответил питерец и размашисто засадил стакан горилки.

«Стоп! Стоп! Стоп!» — подумал Ябунин, — «Но ведь этот чечен уже ушел со свадьбы! Он шо, назад вернулся?»

Тогда, немного пристав со стула, он принялся оглядывать гостей, искать учителя английского, но того и след простыл.

«Ерунда какая-то! Померещилось, что ль…»

— А ты уже присадил ей на полшишечки али как? — в другое ухо прошептал Шарип Ахмедович и уселся прямо на стол перед участковым, причем вместо ступней у него были копыта, а на голове виднелись маленькие рожки в виде короны — их было шесть штук!

Лицо Ябунина помертвело. От духоты, от самогонки, от людского шума, от страшного явления учителя-черта, от сознания полной беспомощности в глазах у него помутилось, в горле застрял ком. Он вскочил со стула и попятился назад.

— Может, твоя шишечка и не стоит давно? Признавайся, урядник! — страшно скалясь, говорил учитель и шел прямо на Ябунина. Каждым своим словом Шарип Ахмедович точно закапывал его в могилу.

О, как же ненавидел и одновременно с тем боялся участковый образа учителя. Ябунин смотрел окаменевшим взглядом и сжимал кулаки, ему хотелось броситься на Шарипа Ахмедовича и вцепиться в глотку. Но силы изменили участковому, по ногам ручьями побежала горячая моча. Он уткнулся спиной в стену особняка и скользнул по ней, точно в омут.

Среди звучащих криков и протестов, поднявшихся вслед за «признанием» и обвинением прокурорши Ромаковой, среди общей суматохи никто, кроме Людон, не заметил, как обмочился и упал без сознания участковый Ябунин.

Кузьма Кузьмич и Степанида Владимировна второй день свадьбы справляли с размахом, с самого утра и на всю Отрежку.

— Запьем и ворота замкнемо на весь тиждень. Довкола вийна йде, а хай люди добри знають, як Кузьма з прокуроршей сина пропивають!

Глава 17

А у тебя есть мечта?

Наступила непривычная для Безславинска и округи тишина. Во время любой войны такое случается, когда обе стороны резко перестают вести любые боевые действия.

При выходе из леса на косогор гляделась в реку Татарка плакучая ива с блестящими коричневыми стеблями. На поляне справа млела на солнцепеке красная земляника. Домики Безславинска, как птицы на роздыхе, разместились на вогнутом лукой берегу. Когда-то река тут текла, но постепенно отступила к левому высокому берегу, оставив старицы, озерца, поросшие кувшинками, осокой, камышом. Малая река, впадающая в Собачеевку, разбилась на рукава в низменности, заросла по берегам ивами, осокорем. Луга пахли клевером. Кони паслись за бродом, четко выделялись их спины и головы в лившейся над лугами дневной неге.

Наискось по изумрудному берегу от старицы белела цепочка гусей — шли искупаться с гусаком впереди мимо пасущихся овец.

По дощатому мостку через речку МарТин прошел тяжело, ноги не радовались непрочности скрипучих досок. Не хотелось попрыгать на них, как обычно, вытягивая забавную пищащую мелодию.

Приторно-горький ветерок подул рядом с сердцем, и подумалось МарТину, что, наверное, он поступил прошлой ночью, как трус, как подлец…

— Почему я не защитил Энни? Я должен был заступиться за неё, а я просто сидел и смотрел… Она теперь никогда не простит мне этого поступка. Мне очень стыдно. Я хочу сквозь землю провалиться. Что же теперь делать? — говорил он тихо, делая большие паузы между предложениями, крутя в пальцах остатки крышки от объектива, по-прежнему пристегнутую шнурком к ручке видеокамеры, напоминавшую теперь сжавшийся комочек гудрона

В думах этих была и обида, и растерянность, и самоуничижение, но не было мыслей о том, как решить проблему. МарТин понимал, что жить ещё было чем, ещё была надежда на исправление всех ранее совершенных ошибок, ведь, как говорил Гаррет, цитировавший Конфуция, «Единственная настоящая ошибка — не исправлять своих прошлых ошибок».

Была лучшая пора июня. На полях зеленели сильные всходы пшеницы, рожь упругими волнами ходила под легким ветром, непаханые всхолмленные пастбища были сочны, и лишь едва-едва серебрилась ковыль, крепко пахло кочетками и дремой, отарой овец, рекой снизу.

МарТин, с увядшим венком из полевых цветов на голове и в своих мягких, сильно стоптанных красных кроссовках, подошел к старой ветле. Совсем недавно в её листве, обнажающей на ветру серебристую изнанку, отпели свою весеннюю серенаду соловьи. Ишь, как развалило по стволу надвое — огненной крестовиной ударила гроза, расщепило белую иву. Вдруг он услышал чьё-то тихое печальное пение, заглянул за широкий ствол и — о, Боже! Там сидела Анна. Девушка тут же заметила его, вытирая слезы, спросила:

— Ты что, следишь за мной? — и дальше она перешла на английский язык: — You are a spy?

— Нет! Нет! Я не шпионю за тобой! Я здесь случайно, просто решил поснимать на видео… Дерево. Я не знал, что ты здесь…

— А что же ты прячешься? Ну-ка, выходи, давай!

МарТин неуклюже попытался обойти иву, но споткнулся о корень и потешно завалился в осоку. Анна улыбнулась сквозь слезы и отвернулась. МарТин неожиданно для самого себя пошел в атаку:

— Энни, можно я поснимаю тебя для репортажа о деревне? Прямо сейчас! Пожалуйста.

— Можно. Только не прямо сейчас. Я… Очень плохо выгляжу.

— Ты прекрасно выглядишь! Ты выглядишь лучше всех на свете! Это будет самая лучшая часть моего фильма!

— Эй, а что это у тебя на голове?

— Твой венок.

— А где ты его взял?

— Ну… — МарТин не мог врать, но и всей правды говорить не хотелось. — В сарае нашёл, когда пожар тушил вместе со всеми.

Анне хотелось похоронить воспоминания как о самом сарае, так и о событиях, намедни произошедших в нём. Она встряхнула своей взлохмаченной головой, посмотрела разноцветными глазами на потешного МарТина и сказала себе: «Хватит ныть! Возьми себя в руки!».

— Я просто подобрал его с пола… — МарТин поправился: — Спас его из огня.

Он посмотрел на Анну, пытливо рассматривавшую его, и понял: «Она догадывается, что я не договариваю…» Ему стало стыдно: «Как же совестно врать!».

МарТин умолк. В висках отбивало мчавшиеся секунды. Сколько времени прошло, как повисла безмолвная пауза? Миг? Больше? Сколько?

— Ты в нём смешной. А давай лучше я тебя поснимаю! — неожиданно предложила Анна. МарТин, словно находясь под гипнозом, отдал видеокамеру.

— Ой, какой ты забавный на мониторе! Как в кривом зеркале! — девушка рассмеялась, после направила объектив на пасущихся неподалёку овец. — Смотри, а барашки вообще как из комиксов! Ха-ха-ха!

Уверенность и бодрость пришли к МарТину после слов Анны, взглянул на неё светлым взглядом быстро и пронзительно. Снял с себя венок и протянул его девушке, но она возразила:

— Повесь его на сучок, а я лучше сплету новый.

— Я очень люблю цветы, — МарТин приблизился к Анне, сел на траву, по-татарски подобрав ноги. Пахло от девушки ягодами и свежей травой, как от лесной нимфы.

— МарТин, а скажи по-русски «цветы».

— Свэути.

— А скажи «солнце».

— Соулшнэ.

Оба засмеялись.

— Теперь «ромашка».

— Роумьяшча.

— Кукушка!

— Кьюкшакья.

Теперь уже смеялись наперегонки. Слова путались, уже было непонятно, кто что сказал и кто за кем повторил. Анна снимала МарТина на видео, а тот, изображая забавного мультяшного персонажа, скакал по поляне на палке, словно на удалом жеребце. И как ярко и тепло хлестали их ветры, вся природа будто ожила картавыми ручьями, взыгравшим светом солнца вдохнула беспокойство во все живое на земле. Взревел бугай, подняв морду с кольцом в ноздре, дружным мыком и ревом ответил ему весь рогатый скот. Кони метнули рассыпчатое могучее ржание до чреватых дождями туч. Густой сенной аромат распахнул двери и ворота сараев, всё живое вдыхало полной грудью одурь свежескошенного сена. Табунясь, повалили в нетерпении овцы, сощипывая травку до влажной земли.

— Ну-ка, посмотри на меня и не моргай! — распорядилась Анна.

МарТин подчинился и замер.

— У тебя такие необычные глаза!

И девушка была права, поскольку глаза его были с пятнистой радужной оболочкой, как и у многих людей с синдромом Дауна.

МарТин застеснялся и не нашёл ничего лучше, чем показать Анне свой широкий плоский язык с глубокой продольной бороздой на нем.

— Ой! И язык у тебя такой смешной, как у марсианина! Даже нет, как у МарТисианина! Ты прилетел к нам с планеты МарТисиана!

МарТин перемотал пленку на камере, включил воспроизведение на том месте, где Рыжий жох во время свадьбы взорвал петарду. Грохот взрыва принёс неожиданный эффект, и МарТин с Анной снова увидели, как Вика укусила Генку за язык, да так сильно, что тот подпрыгнул стрекозлом и завыл белугой, а прокурорша Ромакова поперхнулась горилкой, и Кузьма принялся стучать ей по спине. Начался всеобщий переполох. Гости кинулись под стол, кто-то кричал: «Нацгвардия атакует!», «Караул!», «Мама!», «Тикай!»

В тот момент, когда на весь монитор вытянулась забавная моська Вики и крикнула: «Та хватит вам паникувати! Це Рудий жох петарду висадив!», МарТин с Анной залились таким смехом, что попадали навзничь. У МарТина даже разболелся живот до коликов, но никогда раньше он еще не испытывал такого удовольствия от боли в животе!

Неожиданно Анна остановила МарТина:

— Так! Ты в этом году купался уже?

— Нет. Я и в том году не купался.

— Тогда полезай в речку, вода шикарная!

Блаженный и ослепленный то ли от жаркого солнца, то ли от улыбки Анны, он стянул с себя футболку, джинсы, сбросил кроссовки и съехал по скользкой траве на спине прямо в воду. Купался МарТин на мели под ветлой, смешил Анну, нырял чудно: зажмёт большими пальцами свои забавные маленькие уши, указательными — ноздри, и ныряет раз за разом, будто не сам себя, а новорожденного младенца окунает в купель. Наберёт полный рот воды, нажмёт кулаками на щёки — и обрызгает Анну, а та знай себе заливается от хохота. На его мокром весело-диком лице щурились счастливые «МарТисианские» глаза.

— Хватит хулиганить, МарТин! И вылезай давай, а то утонешь!

Выбравшись на четвереньках, он, не обсохнув, надел вещи на своё белое тело с забавно выпиравшим животом и кинулся за Анной, которая дала от него стрекача. По скользкому суглинистому пригорку она взлетела к берёзам, а оттуда кинулась в длинный овраг. Из кустов вылетел напуганный серый журавль, захлопал крыльями с черными концами, а МарТин захлопал в ладоши — никогда раньше он не видел так близко красавцев-журавлей.

— Видел, какая у журавки красная шапочка на темени? — спросила Анна, запыхавшись от бега.

— Это же перья такого цвета!

— Нет, шапочка! — крикнула она и побежала обратно к берёзам на пригорок, а оттуда вниз к речке.

Бегали долго, пока не завалились в клевер. Вокруг было тихо, безветренно, а к лугу, клубясь, подбиралась туча.

— А у тебя есть мечта?

— Мечта?

— Мечта-мечта! Есть?

— М-м-м…

— Ну, МарТин, скажи! Не стесняйся!!!

Он немного растерялся и после паузы признался:

— Я хочу, чтобы перестали стрелять и убивать людей.

— Это понятно. Все сейчас этого хотят. Скажи про что-нибудь другое. Скажи, не стесняйся. Пожалуйста! Скажи правду!

— Каким бы я был, если бы… Если бы, наверное… Я хочу сделать пластику. Пластическую операцию на лице.

— Зачем!? Ты в международном розыске, что ли? Ты точно шпион!

— Нет, не шпион. Я не нравлюсь себе. Кому же не хочется быть красивым!?.. Как ты, например…

— А я бы не стала делать пластику, какой бы я ни была. Ну, хорошо, лицо изменишь. А остальное? Вот голова, сердце, душа… Внутри все — это как? Нутро-то куда денешь?..

— Ты не понимаешь, Энни. Я не хочу лицо Дауна. Я хочу лицо, как у оловянного солдатика. Вот и всё…

— Как у кого?

— Ну, как у стойкого оловянного солдатика из сказки.

— Перестань. Ты видел мультик? У него там такой вытянутый нос, такие здоровущие глазищи и уши, как у пришельца.

— Лучше как у пришельца, чем как у меня.

— А моя мечта — слетать на Луну и оказаться в невесомости!

Осознав, что затронула больную для МарТина тему, Анна переключилась, показала язык трубочкой и отдала ему видеокамеру.

— Теперь ты меня снимай! Я самая лучшая танцовщица в мире! Эх, жаль, что сейчас нет той метлы, которую ты подарил Генке на свадьбу! А то бы я на ней полетала!

— Она понравилась тебе?

— Ещё как! Особенно идея с разноцветными бантиками и цветочками на хворостинках. Я тоже такую хочу-у-у!!!

Она кинулась в полевые цветы, закружилась в танце, оторвалась в прыжке от земли…

— «На столе, где очутились солдатики, стояло много других игрушек, но самым приметным был красивый дворец из картона. Сквозь маленькие окна можно было заглянуть прямо в залы. Перед дворцом, вокруг маленького зеркальца, которое изображало озеро, стояли деревца, а по озеру плавали восковые лебеди и гляделись в него. Все это было куда как мило, но милее всего была девушка, стоявшая в дверях замка. Она тоже была вырезана из бумаги, но юбочка на ней была из тончайшего батиста; через плечо у нее шла узенькая голубая ленточка, будто шарф, а на груди сверкала блестка не меньше головы самой девушки. Девушка стояла на одной ноге, вытянув перед собой руки, — она была танцовщица, — а другую вскинула так высоко, что оловянный солдатик и не видел ее, а потому решил, что она тоже одноногая, как и он. «Вот бы мне такую жену! — подумал он.»

— Монгол! Монгол! До тебе мамка приихала!

Как громом пораженный, МарТин очнулся от эйфории — это вопил Рыжий жох. Он прыгал на дощатом мостке, размахивая руками.

Глава 18

Потреблядство

Беременная, явно предрасположенная к полноте Ализа, прислонившись лбом к прохладной стене мазанки, отодвинув ажурную занавеску, тревожно смотрела в окно — ждала своего МарТина. И то ли от гробового молчания стариков-родителей, то ли от предстоящей встречи с сыном на ресницах Ализы дрожали слезы, и она не смахивала их, не поправляла съехавшую на предплечье лямку от сарафана.

Она, как говорят итальянцы, уже переступила порог: славянские девушки, будучи молоды и красивы, тщательно ухаживают за своим телом и выглядят ошеломляюще, но стоит им только выскочить замуж, они становятся похожи на облупившийся шкаф, с отбеленными волосами и макияжем за тридцать секунд… Вот и Ализа, пошедшая больше в мать, нежели в отца, успела выйти замуж, родить, похоронить мужа, повторно побывать на собственной свадьбе и снова забеременеть. Результатом чего в наличии имелись: выжженные, неестественно белые волосы, наскоро сделанный макияж, расползшаяся фигура и безрадостное выражение лица…

Но это сейчас, а тогда, много лет назад, когда она, будучи еще молода и красива, познакомилась с британским художником ирландского происхождения, всё было иначе. Казалось, только вчера они сидели на берегу Собачеевки и смотрели на плавленую гладь реки с опрокинувшимися на неё облаками и звездами. Облака плыли против течения. Черные провалы неба были похожи то на глубокие озера в лугах, то на дымящиеся туманами ущелья. Безславинск засыпал. Где-то на окраине Отрежки визгливо, одиноко лаял щенок.

Звезды мерцали в воде, словно диковинные золотые цветы. И глаза Ализы в темноте тоже походили на сказочные цветы, выросшие в зачарованном лесу и открывшиеся только ему, Гаррету.

Той далёкой весной у Гаррета и Ализы установились те особенные отношения, которые бывают между чистым юношей и такой же чистой девушкой, неудержимо тянущимися друг к другу. Несмотря на то, что Гаррет был на двадцать с лишним лет старше Ализы, рядом с ней он чувствовал себя юношей, её ровесником. Некоторые завистливые безславинцы называли Гаррета «заграничным папиком», но Ализа не обращала на это внимания, поскольку была искренне влюблена в талантливого художника с туманного Альбиона.

Он мог не видеть ее, но все время ощущал, что она есть на земле. Когда они встречались, лицо Гаррета разом вспыхивало, словно освещенное солнцем. Трава казалась ему зеленее, вода прозрачнее, а сама жизнь насыщеннее и ярче во сто крат. Такие же чувства переполняли и Ализу, она не переставала думать о своем избраннике ни на секунду.

Тот год, когда он впервые приехал на Украину, сначала в Киев, потом в Донецк, где Гаррет занимался реставрационными работами над старыми полотнами картин и где он познакомился с Ализой, год горячей работы, напряженного и даже изнурительного труда был также самым полным, радостным годом в жизни Гаррета.

Он все время ощущал какое-то восторженное состояние души, острое желание сделать что-то такое, что не в силах сделать никто другой, кроме него, влюбленного художника.

И родителям её Гаррет тоже пришелся по нраву. Его смешной, полный ошибок русско-украинский язык особенно забавлял Натаныча. Одно только огорчало стариков — уедет их дочка единственная за тридевять земель и не смогут они видеться с ней годами…

Но самое главное — Гаррет впервые по-настоящему глубоко почувствовал всю красоту жизни, ощутил смысл своего существования, когда перед самым их отъездом в Великобританию Ализа призналась: «Я беременна! Я люблю тебя больше жизни! Я рожу тебе сына!».

И она почувствовала его состояние всем сердцем, всеми фибрами своей души, отдалась ему полностью, ничего не требуя взамен. По сути, Ализе на тот момент было всё равно где жить: в Лондоне, в Донецке, в Безславинске, да хоть на Луне, главное — чтобы с ним, с Гарретом. И больше уже никогда не расставаться.

Глава 19

Неправда! Неправда! Неправда!

Натаныч сидел за столом, на котором стояли неразобранные пакеты с гостинцами, привезенными из Харькова Ализой и её новым шестидесятилетним мужем, носившим весьма распространенную фамилию в определенных кругах — Григорьян. Последний не стал заходить в хату тестя и тещи, остался ждать свою беременную жену в машине у ворот. В какой-то момент ему стало жарко и, выйдя наружу, он оголился по пояс. Носатый, большеухий, в темных чирьях на белой волосатой пояснице, Дмитрий Львович Григорьян стоял, потягиваясь, и широко зевал.

Натаныч с первого дня невзлюбил новоиспечённого сожителя дочери — «киевлянина-москвича», любившего повторять: «Не знаю, как украинец, но любой нормальный армянин с молоком матери получает простую мысль: сперва думай о России, а уже потом о себе и Украине».

Как только он не называл этого ушастого армянина: и своим любимым ругательством «фуфел мохнокрылый», и «хрюндель», и «чухоблох», и даже «шустрый аки понос»…

А после их первого совместного визита в Безславинск, когда дочь привезла МарТина на длительную побывку, Натаныч категорически отказывался даже слышать об этом, по его мнению (а мнение его было основано и на неординарных гипнотических способностях в том числе), прощелыге. Натаныч искренне не верил в их союз, считая, что жалкий великовозрастный неудачник попросту сбежал из Москвы в Киев, а после в Харьков, бездельничает и сначала бесцеремонно залез под юбку, а после уселся на шею его глупой овдовевшей дочери.

Тем более что ходили упорные слухи о брошенной Григорьяном в Москве великовозрастной дочери-инвалиде. Дарьяша, как ласково называл её сам Дмитрий Львович, была с детства натурой подлой и низкой — вся в отца. Воровала деньги у родителей, врала налево и направо, желала смерти своим бабушке с дедушкой и была абсолютно бесчестна по отношению к противоположному полу, за что и пострадала, достигнув своего тридцатилетия.

Войдя в доверие к одному молодому человеку, она женила его на себе, бесцеремонно завладела его квартирой, машиной и дачей, усадив надолго несчастного москвича в тюрьму по подложной статье за распространение наркотиков. И всё бы и дальше было хорошо и чудесненько, если бы не отец того парня. Он не простил, наказал сурово Дарьяшу Григорьян.

Будучи хирургом по профессии, он подговорил своего брата, они тщательно подготовились, тайно вывезли Дарьяшу на подставную дачу, причем сама она была в таком состоянии, что ничего не понимала и не помнила. И уже там, в импровизированной операционной было совершено возмездие — хирург аккуратно ампутировал мерзавке руки по локоть, ноги по колена и обе груди. Также ей вырезали язык, сохранив глотательные функции.

Спустя два месяца, когда руки и ноги зажили, Дарьяшу обрили наголо, выжгли корни волос, вывезли к дальнему родственнику в калужскую область и поселили в свинарник. Там, вместе со свиньями, голая, мычащая, передвигающаяся исключительно на культях, Дарьяша прожила ровно шесть месяцев. Питалась она теми же помоями, что давались хрюшкам. Один здоровый щетинистый свин положил глаз на странную, по его мнению, «хрюню», чего практически не случается в жизни свиней, и частенько совокуплялся с нею, несмотря на её активное сопротивление. В итоге Дарьяша Григорьян потеряла рассудок, сошла сума, помешалась, тронулась, свихнулась, спятила, сбрендила, чокнулась, сошла с резьбы, съехала с катушек, вольтанулась, долбанулась, ошизела, ну и так далее, и тому подобное. В одном повезло Дарьяше — пришлись эти шесть месяцев на лето и осень, а так от холода околела бы она в том свинарнике.

Как туши хавроний доставляют к заказчику на дом, так же и Дарьяша была привезена на инвалидной коляске к двери квартиры своих родителей. Из сочной, высокой, полногрудой женщины с большими изжелта-серыми глазами, Дарьяша за восемь месяцев превратилась в бабку-инвалидку, узнать которую было просто невозможно. Узнаваемы были только все те же большие изжелта-серые глаза, но если раньше они были обворожительными, то теперь стали полоумными.

Испугавшись подобного возмездия над собой и не желая содержать изуродованную дочь, трусливый Дмитрий Львович кинулся в бега. Сначала в Воронеж, затем в Киев, после в Харьков, ну а дальше вы и сами знаете, что было. Хотя для многих так и останется непонятен поступок Ализы, прожившей много лет в Лондоне в среде художников: почему она вдруг согласилась на брак с аферистом-армянином в чирьях?..

Кстати, сам Натаныч был родом из Харькова, где за ним сохранилась малогабаритная двухкомнатная квартира в пятиэтажке. Эту квартиру получали ещё его родители-фронтовики в давние хрущёвские времена! За судьбу этой квартиры Натаныч переживал даже больше, чем за судьбу собственной дочери, поскольку он хотел, чтобы квартира досталась в конечном итоге МарТину, а не какому-то там альфонсу-проходимцу Григорьяну! Итак, подавляя своё тоскливое раздражение, Натаныч старался оставаться весёлым и деятельным. Он заговорил первым после явно затянувшейся паузы:

— Ну, шо, женушка дорогая, дождались-таки блудной дочери?

— Да подожди ты! — остудила его баба Зоя, после обратилась к Ализе. — Я тебе и в сотый раз скажу, што ты Мартына должна забрать к себе. Понимаешь?

— Мам, я не могу забрать его в Харьков, там тоже бунтуют и стреляют, — тихо убеждала Ализа.

— А у нас шо здесь, по-твоему? Тихая поляна с лебедями? — даже подпрыгнул на стуле Натаныч, который едва сдерживал свои эмоции.

— Доченька, я умоляю тебя! Христа ради, забери ты Мартына с собой. Он тута не сможет жить. Его вона чуть не отравили уже, потом говорят, што он сарай с прицепом и с сеном подпалил. Не дойдет это все до добра. Посодют в тюрьму или забьют до смерти! Упаси Бог! А когда у него нотебук сломался и как назло манбильник егоный украли, так он так сердешный переживал, што не может с тобой и с теткой своей переписываться… Видела бы ты. И ведь здесь стреляют каждый день! Бомбят нас, окаянные!

— Привезла я ему другой мобильник, новый. Кстати, я и сама жизнью рисковала, когда ехала. Ма, пойми же ты наконец, я на седьмом месяце, мой муж категорически против МарТина, а я не могу на этом этапе рушить свою новую семью… Я сильно и искренне любила отца МарТина, и когда он умер, мне было очень тяжко. Все отвернулись, я осталась в этом Лондоне совсем одна… И это после пятнадцати лет жизни за границей. Даже квартира с галереей — и та его сестре досталась. Да вы же все и так знаете. Я МарТина люблю, но сейчас так надо… И потом, мы же сдаём харьковскую квартиру, а сами живём в малюсенькой комнатке, копим деньги на будущее.

— Едрёна копоть! — не сдержался Натаныч, — Ты только себя и любишь. Ты с детства только о себе всегда и думала, мышь волосатая! Жаль, шо из-за болезней твоей матери у нас более детей не появилось. Жаль-таки, шо мне за собственную дочь так стыдно, шо в зеркало глядеть тошно.

— Папа, ну ты чего такое несешь?

— Ну, тошно тебе к примеру не из-за энтого. Рожа-то от самогона вона какая! За неделю не обсерешь! — упрекала Натаныча его жена в отместку за пьянку на свадьбе.

— Это ты, дочка, шо несешь?! — возмутился Натаныч, — И ты шо несешь, похабница? Тоже мне, жена!

— А ты — старый алкаш!

Бэб-Зая плюнула в желто-рыжую бородку Натаныча.

— Закройте-таки отверстие в черепе закрытием нижней челюсти!

— Чего? Я не поняла.

— Рот закрой, вот чего! — кипел Натаныч, и, повернувшись к дочери, продолжил: — И не мастери мне невинность на лице! Ты и в заграницы-то подалась не по чувствам, а в поисках легкой жизни! Твоё главное занятие — это потреблядство!

— Прекратите вы оба чушь нести! — возмутилась Ализа.

— Дед, хватит балагурить. Не об энтом щас говорить трэбо. А ты, дочка, знай, забьют его здесь, точно забьют! И погубят…

— Да кто его здесь тронет? — возразила Ализа, — У кого рука-то на него подымется?

Резко открылась дверь, и в хату заскочил запыхавшийся МарТин. Увидев маму, он кинулся ей в объятия:

— Мамочка, любимая!

Но Ализа аккуратно отстранила его, защищая своего нерождённого ребенка, заговорила по-английски:

— Да, мой любимый МарТин. Ты правильно подумал. У тебя скоро родится младший братик.

У МарТина перехватило дыхание — сразу столько радостных событий и новостей обрушилось на него:

— Ура! Мама! Ура! — но вдруг он резко разволновался: — Он будет такой же, как я?

— Нет-нет. Твой брат будет обычный. И, чтобы он спокойно родился, меня должны положить в больницу на несколько месяцев. Поэтому мы с тобой не сможем видеться это время.

— Я понимаю. Просто я очень сильно соскучился по тебе.

— Я знаю. И вот еще что, у бабушки с дедушкой ты тоже не можешь оставаться. Здесь все против твоего присутствия. Здесь идёт война. Я привезла документы на разрешение поместить тебя в специальное место, похожее на бойскаутский лагерь или санаторий. И завтра ты туда поедешь. А потом я тебя оттуда заберу, и ты будешь жить вместе с нами, с моим новым мужем и с твоим младшим братиком.

— Мама, а как же репортаж?! Мне же дали задание снять фильм про деревню! Вот видеокамера!

— Не переживай. Ты же ведь уже что-то отснял?

— Да, конечно! Я много снял!

— Вот я и передам сама журналистам твои записи. Или можно попросить директора школы, чтобы он передал.

Радостный крик его тут же замер. У МарТина забилось сердце, он почувствовал что-то неладное. Взволнованные, наполненные тревогой глаза бабушки Зои, угрюмое лицо Натаныча не предвещали ничего хорошего. Создавалось впечатление, что ему собираются сообщить нечто ужасное. Так же тревожно было тогда, когда мама сообщила МарТину о смерти отца.

— Мамочка! Ты правда заберешь меня? А где этот лагерь?

— Не очень далеко отсюда…

В этот момент раздался сигнал клаксона автомобиля — гудел новый Ализин муж. Она выглянула в окно и крикнула по-русски:

— Да, сейчас! Иду уже!

— Мир исчезнет не оттого, что много людей, а оттого, что много нелюдей… — сказал Натаныч, который, к его сожалению, не понял диалога между его дочерью и внуком. А Ализа снова перешла на английский:

— МарТин, я тебя обязательно заберу! Просто сейчас так будет лучше! Лучше для всех нас!

И она обняла сына, прижала к своему боку, голову повернула в сторону иконы, висевшей между посудным шкафом и кроватью. Икона была старого письма, большая, с Богородицей в центре, а по бокам ангелы и звери держали свитки грамот, которые свернулись от вековой тайны, в них написанной.

— Мамочка не уезжай, я хочу показать тебе речку, косогор, церковь, церковь обязательно! Там внутри так красиво… И Энни! Обязательно Энни! Она очень хорошая! Мамочка, просто побудь со мной чуть-чуть! Мама, чуть-чуть! Я так люблю тебя, мама!

Ализа с пересохшим от сильного волнения горлом достала из бокового кармана своей ветровки небольшую рамку в виде сердца, в которой была фотография. На фото были запечатлены она и отец МарТина перед самым отъездом в Англию.

— Здесь, сынок, ты, я и твой отец. Мы сфотографировались на память в аэропорту. Ты сидишь у меня в животе, точно так же, как и твой братик, который скоро родится. Береги эту фотографию, твой отец очень сильно любил тебя.

МарТин всё понял. Это было прощание. Возможно, навсегда. Мама больше не приедет. Впервые в жизни он почувствовал себя взрослым. Бабушка сидела на кровати с опущенной вниз головой. Дед, подперев щеку рукой, низко склонившись над каким-то исписанным листком бумаги, шевеля губами и постоянно поправляя очки, внимательно читал и хмурился. МарТин набрался сил, глубоко вдохнул, включил видеокамеру и попросил:

— Мамочка, скажи что-нибудь на память в объектив. Я буду смотреть на тебя там… В бойскаутовском лагере.

У Ализы затряслись руки, кровь хлынула в затылок, колени ослабли и онемели губы. Она не выдержала, сорвалась и разрыдалась. Закрыв лицо руками, она облокотилась о печку, чтобы не упасть. Бабушка Зоя не выдержала этой картины, встала и, опираясь на костыли, заковыляла во двор. Будто оправдываясь перед своей матерью, Ализа по-русски крикнула ей вдогонку:

— Я больше не могу, у меня сейчас сердце остановится, — и сразу посмотрев на МарТина, в объектив его включенной видеокамеры продолжила по-английски: — Я люблю тебя, МарТин… Люблю сильно, — затем снова по-русски: — Сынок! Прости ты меня, Господи! Если сможешь, прости!

— Да шож ты творишь!? Сына родного на армяшку променяла! — Натаныч побагровел от злости. — Шож вы с меня делаете? Не мучай ты его! Этож не по-человечьи, сволота ты эдакая!

Карие, выпуклые глаза Натаныча стали вдруг злыми, красными, сочные губы сжались, потвердели. Он вытянулся и, словно проклиная, громко и грубо закричал:

— Залупадрянь ты, а не дочь мне! Проваливай отсюда к своему хачику Григобяну! И шоб я твоей ноги здесь больше никогда не видел! Во-о-он!

Ализа кинулась прочь из хаты. Натаныч с такой силой саданул кулаком по столу, что с него слетела ваза с сильно пахучими цветами лилий, привезёнными его дочерью для МарТина, и разбилась об пол. Рассвирепевший, потерявший в гневе свое лицо, Дэд-Натан крутил козью ножку, бурча себе под нос матерные слова. МарТин оцепенел. Он не понимал, сколько прошло времени с того момента, как мама выбежала на улицу — секунда или вечность? Словно сквозь сон почувствовал МарТин, будто чьи-то сильные руки схватили его за плечи, выволокли на крыльцо и столкнули вниз по ступенькам. На лавочке у калитки сидела бабушка Зоя и шептала:

— Господи, спаси рабу Твою Ализу… Святыми молитвами прости моя прегрешения.

За невысоким забором тронулась с места незнакомая старенькая машина российского производства, на заднем сиденье которой МарТин увидел заплаканное лицо мамы.

— Мама, мамочка любимая, я буду тебя ждать, я всё понимаю…

Вдруг руки МарТина, словно не повинуясь, схватили его за голову, по щекам сползли вниз, зажали рот, и уже пришлось кричать сквозь пальцы:

— Неправда! Неправда! Неправда!

Поверить в то, что его бросила мама, было сложно, скорее, невозможно. Ведь он не сделал ничего такого, чтобы с ним так поступила родная мать. Сердце МарТина сильно забилось, в груди запылал огонь, всё тело затряслось, словно в лихорадке и, превозмогая страх и тревогу, он побежал за удаляющимся по пыльной дороге автомобилем.

«Мама, мама! Дай я просто обниму тебя ещё раз на прощание! Ну, почему ты так мало побыла со мной? Мама!..» — крутилось одно и то же в мыслях нашего необыкновенно сердечного МарТина. Добежав до окраины Отрежки, он остановился недалеко от самодельного блокпоста, силы покидали его слабое тело, машины уже не было видно на горизонте, и МарТин упал на колени прямо посреди дороги. Ополченцы в камуфляжной форме, которые готовились перейти от обороны к наступлению, угрюмо смотрели на странного подростка, лопочущего на непонятном языке. Небо потемнело, налилось свинцом. В чреве тучи змеисто взблеснуло, и гром развалился над Безславинском. МарТин поднял мокрые глаза вверх:

— Я люблю тебя, мама!

Через всю тучу хлестнула гроза, с ветром хлынул косой холодный дождь. Как заклинания, маршировали в уме МарТина слова, но даже внутренний голос его дрожал:

— «Но течение становилось все сильнее и сильнее, и оловянный солдатик уже видел впереди свет, как вдруг раздался такой шум, что испугался бы любой храбрец. Представьте себе, у конца мостика водосточная канава впадала в большой канал. Для солдатика это было так же опасно, как для нас нестись в лодке к большому водопаду. Вот канал уже совсем близко, остановиться невозможно. Кораблик вынесло из-под мостка, бедняга держался, как только мог, и даже глазом не моргнул. Кораблик развернуло три, четыре раза, залило водой до краев, и он стал тонуть. Солдатик оказался по шею в воде, а кораблик погружался все глубже и глубже, бумага размокала. Вот вода покрыла солдатика с головой, и тут он подумал о прелестной маленькой танцовщице — не видать ему ее больше. В ушах у него зазвучало: Вперед стремись, воитель, Тебя настигнет смерть! Тут бумага окончательно расползлась, и солдатик пошел ко дну, но в ту же минуту его проглотила большая рыба».

Глава 20

…Видит Бог, не хотел…

Любовь Димоши и Анташи, казалось, росла с каждым днём. Он просыпался всегда раньше её и ждал, когда Анташа откроет свои большие, удивительные глаза. Близко они казались ещё больше и прекрасней. Полуприкрытые густыми черными ресницами, они походили на глубокие омуты, открывшиеся весеннему небу. Лежал он не шевелясь: ждал так, словно не видел ее многие годы. Он ждал, когда она проснется, а потом, наглядевшись друг на друга, они начинали говорить, как перед долгой разлукой.

Потом Димоша уезжал в краткосрочные командировки, перевозил грузы между городами, и все время видел, ощущал рядом с собой свою Анташу. Казалось, что-то оставшееся от близости с нею всё время звенело в нем, веяло вокруг него, будоражило пьяное, счастливое сердце.

Всё это было так чудесно, так ново!..

И, словно вдобавок к безудержной радости, стоило Анташе окончить университет и получить диплом педагога, как она забеременела. А когда родилась дочка, у Димоши выросли крылья, ведь он впервые в жизни ощутил себя по-настоящему полноценным семейным человеком. Полетели годы, Анечка росла на радость родителям и бабушке, полюбившей её больше жизни. Жили они все вместе небогато, но дружно. Анташа устроилась работать в школу, а Димоша так и мотался по своим командировкам.

Но после появления в Безславинске Вадима Шульги, первого школьного воздыхателя Анташи, Димоша стал тревожен и задумчив. Как-то в разговоре своей тещи с соседкой он случайно услышал одну фразу: «Ох, не к добру этот Шульга с путешествий своеных вернулси, он же теперя покою не даст твоей Анташке, шибко сильно хочет её…».

И оттого, что соседка говорила Александре Петровне вполголоса, а когда говорила, то взглянула опасливо и как-то даже жалостливо на Димошу, он потерял покой, замкнулся в себе и всё словно ждал чего-то.

И вот это «что-то» случилось. Однажды зимним вечером, проезжая мимо школы на служебной машине, Димоша увидел, как на ступеньках стояли и весело разговаривали двое — его жена и Шульга. Тогда Димоша окончательно потерялся.

«Проблемы на работе», — решила Анташа и не приставала к мужу с расспросами, а лишь удвоила заботу о нём да дольше обыкновенного смотрела ему в глаза. А то не выдержит, подкрадётся сзади и взлохматит ему густые, иссиня черные, «цыганские», как говорила она, волосы.

— Посмотри, какая дочка у нас растёт красавица, а ты будто и не радуешься даже… Очнись! — смеясь, приказывала она ему.

Каждый раз, уезжая в командировку, Щербатый, исключительно так звали теперь Димошу сослуживцы и соседи, представлял себе страшную картину измены во время его отсутствия. Его любимая жена, его Анташечка падает в объятия своей первой любви и предаётся похотливому разврату. Так он и мучился, и терзал себя до 8 марта, когда кроме букетов цветов, подаренных школьниками, на прикроватной тумбочке появился новенький, только что распечатанный флакон с французскими духами.

— Кто подарил? — резко и нервно спросил он Анташу.

— Ты будешь смеяться, но это презент от одного моего бывшего воздыхателя. Столько лет прошло, а он всё успокоиться не может.

— Буду смеяться?! — взорвался Димоша.

— Да ты что? Родной мой! Мы же с ним просто товарищи.

— Ещё раз услышу об этом товарище, и вам обоим не поздоровится! — сурово пригрозил Димоша, после чего схватил флакон и разбил его о печку. В хате ароматно запахло фиалками, а на душе у обоих супругов тоскливо заскрежетали все винтики, если там таковые имеются. Причем Анташа сказала правду — на тот момент она с Шульгой состояла исключительно в дружеских отношениях, но сам Шульга считал совершенно по-другому.

Он вообще был чрезмерно уверен в себе и своих способностях «великого соблазнителя», и это при росте ниже среднего, с признаками кавказского происхождения на лице, доставшимися ему от бабушки-дагестанки, и неизменной прической а-ля попугай, за что местные девчата прозвали его «петух гамбургский». Да и одевался он как-то странно, по мнению местной молодежи, — напялит клетчатый отцовский пиджак 70-х, брюки полосатые, лобастые ботинки на высоком скошенном каблуке, а на шее яркий шарф шелковый. И так, бывало, завяжет его, стоя перед зеркалом, и эдак, но больше всего безславинскому моднику нравилось накинуть шарф на шею, причем один конец должен быть длиннее другого, затем длинный конец шарфа обернёт вокруг шеи один раз или дважды, завяжет спереди и расправит. После ходит гоголем по Безславинску, лузгает семечки да девкам подмигивает.

Не прошло и двух месяцев, как «великий прелестник» решил сделать Анташе ещё один подарок. Воспользовавшись отсутствием Димоши, бывшего в очередной, на этот раз длительной командировке, Шульга подкараулил Анташу у дома, презентовал золотую цепочку с кулоном в виде ангела и признался в любви.

Анташа была тронута таким упорным и настойчивым вниманием со стороны давнишнего поклонника и, сама не понимая почему, сразу сдалась. Позволила обнимать себя, говорить нежные слова, целовать…

Случайным свидетелем этого признания стал толстый Юрка — давнишний друг Димоши. Хотя Юрка и не видел последующих встреч Анташи и Шульги, но можно было догадаться, что они носили явно не невинный характер. Парочка будто с цепи сорвалась — придавались плотским утехам, где придётся, а однажды они даже совокупились в свинарнике под веселые аплодисменты поросячьих хлопающих ушей.

— Я всё организую! Анташечка ты моя! — шептал на ухо Шульга, — Мы с тобой грамотно избавимся от этого придурка Димоши, упрячем его надолго в тюрягу, я знаю как это замутить, и заживём лучше всех!

Возвратившись из командировки и тут же узнав о домогательствах Шульги, Димоша выпил с Юркой бутылку самогона на лавочке у памятника Ленину.

Димоша сидел бледный, безмолвный, лишь слушал. Пил он не закусывая. Но градус не мутил сознания. Злоба, клокотавшая в нем, казалось, тушила крепость напитка. И думать ни о чем другом не мог тогда: «он», «она», «паскуды», разбившие его представления о супружеской верности стояли перед ним — веселые, развратные. «Его» видел Димоша в стакане самогона, в зрачках Юрки. «Она» пряталась за кустами с подарком от любовника. С пронзительной яркостью воображение Димоши рисовало сцену за сценой. «Он» целует «её». «Она» сидит у него на коленях. «Они» смеются над ним. Смеются так, что дрожат звезды на небе. «Выходит, что вся эта взаимная любовь мною была надумана! Выходит, что это я видел её порядочной и преданной! А она-то змеёй подколодной оказалась!»

Димоша схватил стакан и шарахнул его об асфальт. Губы его стали меловыми.

Через площадь в сторону Дома культуры шли двое, под руку — парень и девушка. Юрка тихонько толкнул Димошу:

— Смотри, Щербатый! Также и твоя Анташка раньше по этой площади с Шульгой в ДК ходила. А ещё учителка… Чему такая детей-то научит? — Юрка задумался, прищурился, продолжил с расстановкой, — Говорил я тебе, предупреждал ведь, не связывайся ты с этой бесовской бабой! Сатана в ней с самого рождения!

— Это-то откуда ты знаешь?

— Сам считай. Она родилась 17 января, а значит, была зачата как раз во время Великого поста, что является большим грехом. Дети, зачатые в этот период, живут с бесом в душе и творят несусветное…

Димоше казалось, что ему в рот забили клубок шерсти и он не может продохнуть, не может удержать трясущихся губ, и он решил побыть наедине с самим собой. Перейдя по мостку через Собачеевку, он оказался на небольшом пригорке, там и остановился под большим дубом и двумя соснами.

Было сумеречно и тихо, пахло землёй и прелью. Сквозь желтые иглы хвои, сквозь черный, наполовину истлевший прошлогодний лист пробивалась зелень. В долине лежал залитый вечерним солнцем Безславинск. Опоясав городишко голубыми кушаками, шумели Собачеевка и Татарка. Виднелись малые, как пеньки в лесу, дома, и высоко над ними три перста вонзившихся в небо колоколен. Жестяная крыша под высокой берёзой безошибочно выделялась из десятка других таких же — под ней его ждали жена, дочь и теща.

Достав пачку сигарет, Димоша закурил и, измученный ревностью, страхом и сомнениями, опустился на мшистое подножие.

Чем больше он думал, издали глядя на дом, ставший ему родным, тем лицо его становилось темнее, руки глубже уходили в сырую, пухлую мякоть мха. Перед затуманенными глазами его бешеным хороводом проносились мучительные картины: Анташка и Шульга… Признаётся в любви… Что-то дарит… Целует её…. Димоше казалось, что он никогда ещё не любил ее так страстно, всей силой своей души, со всей страшною печалью и мукой.

Димоша уткнулся лицом в удушающую прель мха. Кислый запах ударил в ноздри, мысли заскакали, как бешеные.

«А что, если Анташка говорит правду и у них просто дружба? И ничего нет!» — подступило сомнение. Но ревность, пронзившая его, как молния небо, нашептывала ему: «Есть-есть…»

«Юрка толстый, соседка, вся Отрежка да и весь Безславинск…» Весь Безславинск смеется над ним, над его позором! Рогоносец!..

«Ну, Шульга, ну, жаба дырявая! Капец тебе, „петух гамбургский“!»

Пробирался задворками, вздрагивая от шорохов во дворах, от пьяных выкриков на улице. На открытых местах пригибался, словно крался к сторожкому зверю. Казалось, вся жизнь зависела сейчас от того, чтобы подойти, подкрасться к дому Шульги как можно незаметнее.

Громко залаял соседский пёс. Димоша, ступая на мыски, подошел к окну и прижался к простенку. Кровь била в виски, ослабевшие колени подгибались… Распластав по стене руки, он повернул шею и, скашивая глаза на освещенное окно, стал подтягиваться к косяку.

В комнате тускло горел торшер, в кресле перед телевизором сидел отец Вадима Шульги, а в углу хозяйничала его сестра. Димоша припал к стеклу окна и долго не мог оторвать глаз. Надеялся, вот-вот появится и сам мерзавец Шульга. После он спрыгнул, подошёл к двери, громко постучал.

— Тебе чего? — спросила сестра, нескоро открывшая дверь.

— Позови брата.

— Нет его. В город сегодня укатил.

— В какой ещё город? — не понял Димоша.

— В Донецк. «Дон и ёбцк» расшифровывается. Теперь понял? — пошутила девка и весело щелкнула языком.

«Дон и ёбцк! Значит, там её будешь ждать?!». Димоша кинулся домой. Бежал на одном дыхании. Горилка кипела в крови буйной смесью. Долетев до крыльца, он сжал пальцы до хруста в суставах и в бешенстве рванул за знакомую витую ручку двери.

Посреди хаты на полу играла с куклами Анечка, а около письменного стола, за которым сидела обеспокоенная Александра Петровна, с цепочкой в руках стояла бледная, трепещущая, полная смятения и радости Анташа. У них явно состоялся разговор матери и дочери, в котором первая советовала быть мудрой и не ставить в известность ревнивого мужа, сохраняя тем самым всеобщее спокойствие.

«Трахалась Анташка с Шульгой? Да или нет? Изменяла мне? Вы знаете! Знаете, но молчите!..» — Димоша обернулся к дочери и тёще, словно ждал от них подтверждения.

Лицо Димоши было мрачным. По напряженной его фигуре было понятно, какую ярость несет он в себе.

— Убью, сучка похотливая! — громом вырвалось у Димоши.

Радостный вскрик её тут же замер. Черные впадины глаз на бескровном лице Димоши, трясущиеся губы и весь он, точно огромный кулак, занесенный над головой…

Анташа сжалась и стала отодвигаться к стене. Пятясь, она задела настольную лампу. Моргнув огненным глазком, лампа со звоном упала на пол и разбилась.

В этот короткий миг Димоша успел охватить диким взором и широкую, с высоко взбитыми подушками кровать, и пестрые квадраты покрывала, и зажатую в правой руке Анташи цепочку.

«На этом самом покрывале, подаренном мною же, ты с ним…» — окончательно теряя разум, подумал он.

Всё это промелькнуло с той быстротой, с какой молния рассекает грозовые облака, выхватывая из тьмы ночи и мокрые, трепещущие листья на деревьях, и согнувшегося под дождём путника. Димоша кинулся, перепрыгивая через дочь, прямо к жене. Анташа пронзительно вскрикнула и тотчас же умолкла, точно ее накрыло подушкой.

Поднятые руки ее скользнули по плечам Димоши и опустились. Из правой выпала цепочка с кулоном. Димоша на лету подхватил ее, гадливо разорвал на части, раскидал по комнате и, размахнувшись, ударил по лицу. Анечка закричала, Александра Петровна кинулась к внучке, а напружиненное тело Анташи потеряло опору и грохнулось на стену. Оборвалась тонкая бечевка на оригинале картины Владислава Ерко — любимого современного художника Анташи, полотно бабахнулось на пол, разлетелась хлипкая рамка. Спасаясь от возмездия, Анташа метнулась в сторону кухни, споткнулась о ножку кресла, завалилась вниз.

— Куда?! — взревел Димоша. — Стоять!

По злой иронии судьбы она ударилась лицом об острый край радиатора, установленный в углу гостиной, вскрикнула, и послышался неприятный хруст. Изменщица разорвала губу, щёку, глаз и сломала себе шею. «Неужели мимолетная страсть с этим попугаем Шульгой стоила того?» — мелькнуло в её сознании и ровным рядом пошли яркие картины из прошлого…

Смерть наступила практически мгновенно. Тело Анташи лежало изуродованным лицом вниз. Со стороны казалось, что она не умерла, а притаилась и внимательно слушает — нет ли кого в подполе.

…Ползли тихие сумерки. На вершине сухого тополя заворочалась какая-то большая птица и взлетела, роняя ветки.

— Да не хотел я, видит Бог, не хотел, — громко клялся Димоша со слезами на глазах, когда его вели под конвоем по Отрежке. Несмотря на то, что было уже давно за полночь, из домов выскакивали люди и шли следом. У отделения милиции стоял отец Вадима Шульги и толстый Юрка, а заплаканная Александра Петровна уже сидела в кабинете у следователя — в ту роковую ночь подняли всех.

Глава 21

Возвращение

Дом Александры Петровны был небольшой, но уютный. Он по-прежнему, как и десять лет назад, стоял под высокой березой, рядом с которой появилось еще одно деревце — рябина, посаженная Анной и Александрой Петровной в память об Анташе. Правда, теперь его наружные стены были обиты евро-вагонкой, а жестяную крышу сменили на андулиновое красное покрытие — благотворительная помощь повзрослевших выпускников Александры Петровны. Два окна выходили на дорогу, два других — на огород и вниз на речку.

В бабушкиной комнате Анна тяжело опустилась в кресло у письменного стола и прижала к лицу руки. Сердце билось редко и болело. Все события того дня пронеслись перед её глазами. И как отец шибанул маму, и бригада скорой помощи, приехавшая за ней, и наряд милиции, забиравший отца, и публичный суд, где она с бабушкой выступала свидетельницей — доказывали на пару, что убийство было не случайным, а запланированным, умышленным и преднамеренным, затем долгие годы переписок с отцом. Анна бессильно уронила голову на стол — она не могла освободиться от мучительных воспоминаний.

— Как ты мог? Зачем ты это сделал? — заговорила она сдавленным полушепотом, дрожа от сиротской обиды и долгих лет страданий, еле сдерживая жгучие слёзы. — Да, я писала тебе, что прощаю убийство мамы, но как мы с тобой оба забудем это? И вообще, можно ли такое забыть? Что будет дальше? Как нам жить, когда ты вернёшься?

Как всегда в критические моменты жизни, мозг Анны лихорадочно работал. Она замечала это не раз на уроках или в напряженные и ответственейшие минуты споров с бабушкой об отце, когда мгновенно всё вдруг становилось отчётливо ясным.

«Но остановись, Анна! Ведь ты же его единственная дочь. У него же нет никого, кроме тебя, на всём белом свете. Смирись и прими его таким, какой он есть! А мама… Моя любимая мама…»

Губы её жалко задрожали. Анна подняла голову и сквозь навернувшиеся слёзы увидела в дверном проёме сервированный обеденный стол. Но в доме совсем не прибрано, а на подоконнике стоит вонючая пепельница с бабушкиными окурками.

«Господи! Он совсем скоро приедет!..»

Она подбежала к окнам и одно за другим распахнула их. Волны прохладного воздуха освежили разгоряченную голову.

«Всё, всё прибрать!»

Анна схватила веник и стала мести пол. Опорожнила пепельницу и тщательно промыла её с шампунем. Никогда она так не волновалась, как сейчас. Казалось, вся жизнь её зависит от того, успеет ли она привести в порядок комнату до возвращения отца.

Она умылась холодной колодезной водой, тщательно протёрла лицо, руки, виски вьетнамским бальзамом, но запах табака всё ещё преследовал её.

«Бабуля, когда же ты бросишь курить?»

Анна почувствовала, что запах табака впитался в материю бабушкиных вещей. Она торопливо собрала их с вешалки у печки и оттащила в бабушкину комнату, засунула всё в шкаф. В том шкафу висели мамины платья.

«Надену какое-нибудь из них», — подумала Анна, и вдруг тревога охватила её: «Но ведь он подумает, что я хочу напомнить о его страшной ошибке…».

Анна замаскировала засосы Вахлона тональным кремом, надела свою любимую рубашку в клеточку и белые джинсы, закрыла окна и тяжелой, усталой походкой подошла к письменному столу, на котором лежал её мобильный телефон с недавно пришедшим СМС-сообщением: «Еду на грузовике из Донецка. Скоро буду в Безславинске на остановке у ДК. Встречай!»

Глава 22

Настоящий Hugo Boss!

С нависшего над оврагом камня слетел орлан-белохвост и, набирая высоту, потянулся к долине. Из-за реки по дороге, рассекавшей поля с гречихой, готовящейся к обильному цветению, выехали грузовики с гуманитарной помощью, сопровождаемые легковушкой, в которой сидели четыре российских представителя Международного Комитета Красного Креста. При въезде в Безславинск стояли местные жители, возглавляемые отцом Григорием, с иконами и транспарантами в руках. Они блокировали въезд для украинских силовых структур. Два парня в камуфляжной форме держали плакат-растяжку с надписью «Военных преступников ждет возмездие».

На крыше УАЗика, припаркованного за блокпостом, был установлен мощный металлический рупор, направленный в сторону врага, из недр его трубы конической формы то и дело мужской голос зачитывал призывы и предупреждения:

«Если твой командир подчиняется незаконной киевской хунте, то ты обязан арестовать его, так как он нарушил военную присягу!»

«Подчинение преступным приказам хунты Турчинова есть военное преступление, которое будет караться по закону!»

«Украинский офицер, если у тебя осталась честь, то ты должен приказать своему подразделению арестовать пособников киевской хунты!»

В Отрежке как-то резко замолкли свадебные песни, точно в каждом доме был покойник. Но «Пир во время чумы» продолжался.

До остановки оставалось совсем немного, и уже через минуту из кабины грузовика вышло три человека. Самым последним, словно остерегаясь кого-то или чего-то, показался Димоша. В руках, на безымянных пальцах которых виднелись зоновские татуировки, он держал подарочный пакет и небольшую дорожную сумку, между ручками которой была просунута ветровка. Светлая рубашка и белые брюки демонстрировали его негативное отношение к черной зоновской робе, обрыдла она ему за долгий срок. У него грудь и торс, как у манекена крупного размера, — всё обтянуто, без единой морщинки, без складочек. И вообще, в осанке было нечто гордое, монументальное. Такой человек вскинет голову, расправит плечи, ногу особым, боксерским образом выставит, глянет по-волчьи — и почувствуешь себя перед ним слабым, хилым, маленьким, незначительным, словно перед гранитным монументом.

На узкое, сухощавом лице Димоши невольно появилась улыбка. Лицо Анны, переминавшейся от волнения с ноги на ногу, засияло от радости. Она подошла к отцу и, привстав на носки, обняла его, замерев на секунду, и тут же оттолкнула, опустила глаза, тихо сказала, протягивая букет полевых цветов:

— Это тебе.

— А это тебе, — в ответ отдал отец подарочный пакет. Анна достала из пакета куклу и, не сразу сообразив, как реагировать на такой подарок, решила снова обнять его и поцеловать в колючую щеку.

Не отважилась Анна назвать своего отца «папой» из-за его странного, неловкого поведения. «Димошей» тоже было называть неловко да и глупо как-то. Так они и стояли еще какое-то время, искоса разглядывая и оценивая друг друга, пока Димоша не заговорил:

— Это… Ты возьми пока цветы… Ну, до дома донеси их, а там я уже их у тебя заберу, а то как-то не по понятиям мне с букетиком по деревне шариться. Догоняешь?

— Конечно-конечно.

И снова узкое, суховатое, обросшее за дорогу лицо его осветилось улыбкой. Карие, с искринкой, глубоко посаженные глаза под широким лбом глядели дружелюбно, по-родственному. Даже заметный темный шрам над левой бровью не делал лицо его хмурым — радость, веселье и радушие светились на нём.

Они шли рядом до самого дома, боясь не то что бы взяться за руки, а даже обмолвиться лишним словом. Оба понимали, что надо идти на встречу друг другу, искать некое понимание, компромисс, ведь это не письма писать. Димоша кашлянул пару раз, спросил:

— Как учеба? К экзаменам-то подготовилась?

— С учебой всё в порядке. И к экзаменам готова.

— Ну, и ладно… Поди и парень уже есть? — поинтересовался Димоша, усмотрев сквозь тональный крем свежие засосы и ссадины на шее дочери.

— Нет. Никакого парня у меня нет.

«Врёт, писючка. Ну ничего-ничего. Пройдёт время, задружимся, и будет всё мне рассказывать».

«Неужели он разглядел эти чертовы засосы и ссадины!? О Боже, ну почему это случилось именно вчера?! Почему я не послушала бабушку и поперлась на эту фигову свадьбу?! Дура! Дура! И ещё раз дура в квадрате!»

Так и добрели они до своего дома, напоминая случайных попутчиков, вынужденных терпеть общество друг друга до конечной точки назначения. Лишь обмолвились парой фраз по пути:

— В Безславинске-то всё как изменилось, не признать его теперь…

— Наверное, я слишком мала была, чтобы помнить, как тут раньше всё было.

Но, зайдя в дом, Анна неожиданно для себя самой переменилась в настроении и, резво подбежав к обеденному столу, усадила на стул подаренную куклу, после лёгким движением руки сдернула со стола тонкую ткань, под которой притаились разнообразные яства.

— Вуаля! — заявила она. — Всё сама приготовила!

— Спасибо. Очень приятно.

— А хочешь, покажу, как умею? — спросила она, кладя руку на большой полосатый арбуз — дорогой деликатес из Ирана.

— Давай, — кивнул Димоша.

Придерживая рукой вершок, Анна ловко хватила арбуз вдоль полосок так, что он при этом не развалился, а только пустил розоватые слезки по надрезам. Но, когда она убрала руку, иранское чудо мгновенно раскрылось алым цветком на серебряном подносе.

— Но, ты это… Вот что, погоди со жратвой. Давай, пока тещи нет, поговорим чуток.

Анна снова напряглась, села на стул, её отец устроился напротив и попросил,

— Короче, так, ты попробуй понять меня правильно…

— Я все простила. Я очень ждала тебя, папочка. Давай не будем сейчас об этом. И, кстати, ты тоже прости меня, что наговаривала на суде про тебя всякие гадости и неправду. Маленькая была, говорила под руководством бабушки.

— Я понимаю. А теща? В смысле бабушка твоя…

— Она тоже почти все простила. Кстати, у меня для тебя есть небольшой подарок! — воскликнула Анна и кинулась к шкафу, а уже через мгновение вернулась с новеньким галстуком в руках.

— Вот. Это тебе. Настоящий Hugo Boss!

— Спасибо… — и Димоша, чтобы разрядить обстановку и отвлечься от щепетильной темы, решил надеть новый немецкий галстук. Все шло хорошо, пока он распечатывал красивую упаковку, но как только он принялся завязывать стильный галстук, ничего не вышло. Как ни завертывал, как ни перекладывал он из руки в руку плывущий меж пальцев галстук, непременно получался простой узел.

— Егучие рога! Да что такое?! — обозлился Димоша и в десятый раз стал складывать на щепоти новую комбинацию.

Анна рассмеялась:

— Чего ругаешься? Не умеешь, что ли?

Ее отец, наклонив голову набок, обмотал по белому воротнику сорочки галстук и, замерев, держал его под подбородком, не зная, в какую сторону и как наложить одну половинку галстука на другую.

— Давай помогу, — продолжая смеяться, она отобрала у смущенного Димоши галстук, переложила его с ладони на ладонь и, перекинув концы, неуловимо быстро затянула элегантный продолговатый узел.

— Хоть на витрину становись! — оправляя воротник сорочки, подмигнув, сказала Анна.

Настроение у отца явно улучшилось:

— А что это мы, всухую будем праздновать? Я щас по-шурику до магаза и обратно… — Димоша встал, направился к двери, задумался, побарабанил пальцами о дверной косяк и пояснил: — Надо бы мне помыться-побриться с дороги и это… Короче, вот только с баблом напряг, всё на мобильник и куклу потратил.

Анна подумала: «Не буду сейчас говорить о разговоре с прокуроршей. Вот вернётся из магазина, и попрошу его пойти вместе со мной прямо к ней домой. Уговорю его схорониться на время в её особняке…».

Анна, не говоря ни слова, достала из серванта шкатулку. В ней лежали деньги, накопленные ею за долгие годы на оплату обучения в Академии танца. Затем она подошла к отцу и вручила ему своё состояние.

— Вот. Возьми сколько надо.

— Тещины, что ли?

— Да нет, мои. Почти десять лет копила. Экономила на всем, на чем могла… Вот и скопила.

— На платье свадебшное что ль?

— Нет. Не на платье. На учебу…

Глава 23

Ах, черт бы тебя подрал!

Всё в том же сельмаге, по-прежнему расположенном на улице Крематорской, у прилавка стояла неизменная Людон с «тяжелой головой» и перебинтованной шеей. И если первая раскалывалась после свадебного гулянья, то вторая жутко ныла после пчелиной атаки. Единственным спасением была третья банка холодного пива и сигарета, уже восьмая за сегодняшний день. Дверь открылась, и на пороге появился гладковыбритый Димоша. Он немного постоял, сделал пару шагов в сторону прилавка и сказал:

— Здорова, барышня-хозяюшка!

— Здорово, коль не шутишь.

Потом посетитель подошёл совсем вплотную к прилавку, пристально разглядывая продавщицу, и поинтересовался:

— Погодь-погодь, Людка, ты, что ли?

На опухшем с похмелья лице Людон малиновел напомаженный рот. Брови её были неузнаваемо черны, от уголков глаз тянулись к вискам широкие полоски, замалёванные чем-то синим, а над зелёной банданой торчала копна ярко-красных, тоже не Людониных волос — перестаралась с цветом, готовясь к свадьбе. Всё на её лице было неприятно-чужое, и только глаза, зелененькие пуговки с удивленно расширенными зрачками, оставались прежними. «Людкиными зеньками»!

— Ну, допустим, я. А ты Димоша… Щербатый! Я тебя узнала!

— Он самый.

— С зоны, что ли, сбежал?

— Откинулся я по закону. И справка при мне.

— Нашёл время-то — самое «подходящее» для откидки.

— В смысле?

— В том смысле, что делать здесь сейчас совсем нечего. Палят кругом без остановки.

— Понятно. Боишься, поди, меня-то?

— Чего мне бояться, ты не медведь…

«Хороша бабец, нечего сказать. Кабы так начать, чтобы не спугнуть. Уж больно хочется эти сиськи помять, как раньше…»

Димоша прищурился, поводил плечами, Людон игриво приподняла правую бровь.

«Ох, Щербатый! Так и кинулась бы на тебя сейчас! Чего же ты тянешь? Али забыл, как мы с тобой до твоей свадьбы проклятущей кувыркались? Али забыл, как я ласкала тебя?»

— Горилка хорошая имеется? — спросил Димоша.

— Имеется…

Людон ответила томно, провела языком по верхней губе и глубоко затянулась сигаретой.

Десять лет сексуального воздержания, именно такой срок отсидел Димоша в далёкой колонии строгого режима на Львовщине, приносили свои плоды. Контролировать страсть не представлялось возможным, а потому, чувствуя крайнее обострение сексуального аппетита, Димоша повёл себя несдержанно и вызывающе. Единственной целью такого поведения было удовлетворение физической потребности. Он, не церемонясь и не растрачиваясь на прелюдии, с ходу взял на абордаж все «снасти», хранившиеся под сарафаном его давнишней знакомой. Причем последняя была абсолютно не против подобного нападения, и сама оттащила своего неожиданного воздыхателя в подсобку. Возня, смахивавшая на хаотичные обнимания, внезапно закончилась прямо на полу узкого помещения между длинными полками, так что Людон едва успела расстелить на прохладном цементном полу висевшую на гвозде телогрейку.

— Ах, черт бы тебя подрал! Щербатый! — вздохнула Людон, пылко обнимая его за голову и жадно целуя в губы. — Давай же скорее, что ты там возишься?

Но Димоша вовсе не возился — напротив, он на редкость проворно задрал на ней юбку. Расстегивать бюстгальтер времени уже не было, поэтому он торопливо задрал его вверх и встал перед Людон на колени. Черные чулки, пояс для резинок, тонкие, ажурные трусики — всё то, что она не успела переодеть после свадебного гулянья, к которому готовилась подстать столичной моднице… Он так и не стянул их до конца, оставив на белой босоножке правой ноги.

Несколько мгновений Димоша жадно ласкал продавщицу горячим и влажным языком, добиваясь давно забытых сладострастных стонов, а затем приподнялся и вошел в нее, поразившись упругой силе своего возбуждения.

«Ну и хрен с ним, что куни западло, — подумал Димоша о своих ласках, — а мне нравится!»

Задыхаясь и неистовствуя, он то прижимался раскаленной щекой к прохладно-гладкому чулку ее правой ноги, то кусал губы, стараясь передать ей рвущуюся наружу энергию.

Прервав череду сдержанных стонов, Людон вскрикнула так громко, что вчерашний зэк очнулся. Он сделал еще несколько резких и сильных толчков, но она уже обмякла и перестала подаваться им навстречу, принимая их покорно и расслабленно. Димоша содрогнулся, выгнулся и, заскрежетав зубами, изо всех сил прижал ее пышные груди к своему лицу…

— Ты живой там? — спросила Людон, пока он еще задыхался, не разжимая объятий и мечтая совершить нечто такое для того, чтобы эта чудная женщина, умеющая дарить такие мгновения, на ближайшее время сделалась его собственностью.

— Да… да… А ты? Жива? — с трудом приходя в себя, пробормотал он.

— Ну, ты монстр…

— Типа того. Бухнуть охота.

— Не вопрос.

Через несколько минут, приведя себя в порядок, они молча вышли из подсобки и направились к покинутому ими прилавку. Там Людон, используя одно из её любимых выражений — «по-шурику», накрепко закрыла изнутри входную дверь магазина и организовала импровизированное застолье.

Димоша, держа в руке стакан с горилкой, заявил с некоторой ноткой сарказма:

— Вот я откинулся, какой базар-вокзал… За свободу, Людон!

— Будь здоров!

Выпили, закусили, закурили, помолчали, после, будто оправдываясь, Димоша пояснил:

— Прикинь, Людон, десять лет без бабы… Охереть можно.

Глаза Димоши и Людон пылали пьяным возбуждением.

— Ну, теперь всё на свои места встанет. Ща я колбаски ещё настругаю и баночку с корнишончиками организую.

Димоша был старым лагерником, поэтому «не знал слов любви» и не стал дожидаться никаких «корнишончиков». Вместо этого он снова схватил женщину в объятия и принялся целовать в губы, шею, плечи, одновременно с этим стягивая сарафан. Людон, в свою очередь, не менее проворно стянула с него джинсы.

Второй раз они «скоитусились» прямо на полу магазина, после чего перешли в подсобку, затем вернулись к скромному застолью, выпили, закусили, покурили, и последнего на этот день оргазма достигли прямо на прилавке, лихо разбросав по сторонам весь товар.

Обнявшись, они постепенно приходили в себя, словно спускаясь с неба на землю.

Этот разговор без трусов продолжался два часа кряду и был прерван только приходом случайного посетителя, громко барабанившего в дверь магазина.

— Закрыто на санитарный час! — крикнула Людон, и стук прекратился. Словно придя в себя после долгого наваждения, Людон поправила красную прическу и распорядилась: — Так, ну хватит, маньяк щербатый. Одевайся давай, а то устроил мне тут погром и срамоту какую-то, не дай Бог, кто увидит — работы из-за тебя ещё лишусь.

Димоша подчинился, и уже через пять минут они сидели на лавочке у магазина, курили и разговаривали:

— А я вот что спросить хочу — тебя совесть не мучает, что ты свою женушку невинную прибил?

— Да не невинную. Потаскуха она была, — пояснил Димоша, смачно сплюнув наземь, — это доказано четко!

— Так ведь и не скажешь. Всегда такая вежливая, учтивая да кулютурная была.

— Потенциальный предатель всегда вежлив и чрезмерно приветлив. Кроме этого она ещё и лицимерка была подлючая. Все чувства всегда только изображала, клятвы навеки давала. Змеюка короче.

— Ну, не убивать же за это.

— Да не убивал же я её! Реально не убивал. Все же знают, что я просто шибанул её за измену, а она потом споткнулась, грохнулась башкой и сразу кони двинула, даже до больнички не довезли. Меня, кстати, дочура моя Анюха простила за всё!

— То, что дочь простила — это хорошо… Хотя знаешь, Щербатый, никто никогда никого не прощает, просто у кого-то память короче, чем у другого. Вот и всё.

— Наверное, ты права. Буду надеяться, что память у моей Анюхи совсем короткая.

— Я её, кстати, вчера на свадьбе видела. Красавица. Говорят, балериной стать хочет.

— Ну да. В Россию, в Питер собралась ехать. У меня ведь, кроме неё, никого и нет в этой жизни. Я ж детдомовский, если помнишь…

— Да ладно! А я думала, ты сибиряк и у тебя там родня.

— Сибиряк, но родни нет. Один как волчара. Меня на омском вокзале нашли, когда мне всего три года было, вот в детдом и определили. Подкидышем много лет звали, пока на место всех не поставил…

В слове «поставил» читалась чуть ли не вся жизнь Димоши, начавшаяся с трёх лет на омском вокзале. Людон это понимала и смотрела на своего желанного мужчину с восторгом. В сильном, смелом его лице, во всей геркулесовски-могучей фигуре чувствовалась холодная внутренняя уверенность, которая покоряет не только женщин, но и многих мужчин. Ловкость, удаль, бесстрашие Димоши навсегда запомнились Людон ещё с давних пор.

— К нам-то сюда как тебя занесло?

— После армии не хотелось вертаться в этот поганый Омск, вот с Юркой сюда и прирулил. У него здесь сестра жила, она замуж за хохла выскочила и с Воронежа сюда перебралась.

— Так ты с Юркой толстым вместе в армии служил?

— Ну да. И дембельнулись вместе. Вот. Потом с Анташкой познакомился, она как раз на побывку из Донецка приехала, училась там в педагогическом колледже. Как и её мамаша, хотела учителкой стать. По музыке… Потом поженились. Я её фамилию взял, чтобы своё детдомовское прошлое пореже вспоминать. Хотя моя фамилия красивая была — Коршунов, а её какая-то петушиная… Надуйкина, бля!

— Помню. Молодые мы тогда все были, — посетовала Людон. — Странно только, шо меня ты вычеркнул из своих воспоминаний. Помнишь, как ещё до Анташки твоей зажигали?

— Помню, но смутно…

— А я вот тебя часто вспоминала…

— Ну, а ты-то как жила все эти годы?

— Я-то… Помотало меня по белу свету. Как только ты женился, я в Киев подалась за «лёгкой жизнью». Устроилась сначала уборщицей в большом торгово-развлекательном центре, а больше никем и не брали, ведь образования-то у меня не было никакого. Я ж даже школу восьмилетнюю не закончила, после седьмого класса плюнула на образование. Короче, народа тьмуща в этом киевском центре работало. Задружилась с охранником одним, он, кстати, с Донецка был, земляк наш. Жить стала с ним в его комнате. Всё экономила. Потом он меня в офис секретаршей пристроил, до сих пор понять не могу, как ему это удалось. Вот. Хозяин там был — наивный мужик, хотя уже и взрослый. Я ему всякие басни рассказывала про свою жизнь никудышнюю, про моих «родственников-погорельцев», а он и верил. Деньгами помогал, вещи сумками таскал для меня и моей родни. И так два года продолжалось, подоила я его по полной программе! Даже с женой его умудрилась развести. Всё ради меня бросил. Продал бизнес, уехали мы с ним в Одессу, а одним осенним утром я собрала вещички да смылась от него. А он, дурак, взял да повесился в гостиничном номере. Тогда я в Донецк и подалась, всё ж поближе к дому. Там меня закрутило по полной программе, вспоминать стыдно…

— По рукам пошла?

— Типа того. Молодая была — глупая. Парней поменяла уйму. Да остановилась на одном мудаке, наш, кстати, из Безславинска.

Неожиданно Димоша рассмеялся. Но не от рассказа продавщицы, а скорее от своего непривычного состояния — быть на свободе, сидеть после ошеломительного секса с женщиной (а не с каким-нибудь зоновским омерзительным, опущенным петухом!), быть пьяным и ни от кого не прятаться! Действительно, смешно! От смеха карие глаза Димоши увлажнились и заблестели, лицо залучилось веселыми морщинками. Казалось, что и темная подкова шрама над левой бровью тоже засмеялась.

— Ты чего ржешь как мерин? — нахмурилась Людон.

— Не над тобой, не дрейфь, над собой.

— Понятно…

— Ну, и? Кто таков был тот мудак из Безславинска?

— Ты его не знаешь.

— А мудак почему?

— Да пил, бил меня и не работал. А я его содержала на свою зарплату мизерную. Устроилась в столовку посудомойкой и спину там гнула с утра до ночи. Хорошо хоть пожрать удавалось каждый день приносить, а то бы так с голоду с ним подохли. Так и промучилась несколько лет. Затем залетела от него, а на пятом месяце выкидыш был, врачи сказали — преждевременные роды, и спасти ребёночка не смогли. Девочка была…

Людон замолкла, всплакнула, вспомнив то тяжелое время.

— Это тебе обратка случилась за то, что ты босса своего наивного на бабло разводила на доверии, с женой разлучила и до смерти предательством своим паршивым довела. Да и за жизнь распутную тоже ответку держишь. Уж поверь мне, за всё платить приходится.

— Наверное, ты прав, — согласилась Людон, покорно проглотив все оскорбления Димоши, вытерла ладонью щеку от слезы и продолжила: — Короче, когда всё это случилось, решила вернуться домой в Отрежку. Как ни крути, а здесь всё родное. Устроилась сюда в магазин. Хозяин хоть и жадный хохол, но порядочный.

— Его, поди, тоже на доверии разводишь?

— Неа, хватит, наразводилась уже.

— А шуры-муры крутишь с ним?

— По началу было чутка, но сейчас всё, довольно этих шур-мур.

— Хочешь сказать, что мужика вообще никакого нет?

— Почему нет, клеится ко мне инспектор Ябунин, но я этого хряка не подпускаю. Да теперь и не нужно совсем.

— Это почему же? — ухмыльнулся Димоша.

— Ты ж вернулся. Вона как я тебя встретила, Димон…

— Да уж. Раньше были Димоша да Анташа, а теперь Димон да Людон! Встреча удалась. Неизвестно, как меня тёща примет…

— Ну, а ты, на чьей стороне быть собираешься?

— В смысле тёщи?

— Да какой нафиг тёщи?! Я по поводу войны!

«Шли бы вы все с этой войной к ебени-фени! — подумал Димоша, прищурено глядя вдаль. — Мне бы главное до осени дотянуть, до холодов, кое-какие вопросы здесь порешать, а там уже к другану в Сочи подамся. И пусть эта Украина со своей Новороссией катятся куда подальше! Пусть тут без меня мерзнут…»

Находясь в заключении, Димоша активно следил за прогнозами международных политиков и знал, что до конца года на Донбассе прекратят существование 22 угольных шахты. Он понимал, что ситуация на шахтах Донбасса обострена до предела. Ведь в Донецкой и Луганской областях, где добыча угля еще не так давно была основной статьей доходов, поступающих в местные бюджеты, на момент освобождения Димоши не было средств даже на то, чтобы законсервировать нерентабельные шахты. Предвидеть страшную для всей Украины и Новороссии грядущую зиму было несложно даже школьнику.

— Давай еще водовки накатим, и после разберемся, на чьей стороне я буду!

— Ты мужик храбрый! Будь осторожнее с выбором…

«Храбрость — это когда только ты знаешь, как ты боишься…» — пораскинул мозгами Димоша и протянул руку к бутылке…

Глава 24

С Богом!

Самолёт приземлился в аэропорту Киева «Жуляны». В это позднее, ближущееся к полуночи время аэропорт принимал и отправлял международные и местные рейсы из Запорожья, Москвы, Лондона, Одессы и Барселоны. Но, несмотря на многолюдность, Линда быстро прошла пограничный контроль и так же быстро получила багаж. Среди встречающих и таксистов, навязчиво предлагающих свои услуги, Линда не нашла знакомого лица и, чтобы как-то скоротать время, уселась в зале ожидания, подключила планшет к интернету, задвигала пальцами по монитору.

В последнее время, когда МарТин оказался за пределами Великобритании, она интересовалась всеми событиями, происходившими в России и Украине. Да ещё этот неординарный художник со своим рассказом о смелом 19-летнем немце, который в 1987 году умудрился посадить свой маленький спортивный самолет на Красной площади.

В ее голове, ранее не обремененной политическими мыслями, вопросов, как всегда, было больше, чем ответов. Исследуя исторические факты, Линда не могла понять, почему сегодня многие свято верят в якобы непреложную истину, в то, что крах СССР был неминуем? Что отделение Украины пошло ей на пользу, а не во вред? Не понимала Линда и почему подобные пылкие заверения напоминали ей крики профашистских политиков, восславляющих банальный геноцид.

На мониторе мелькала статистика:

СССР, 1985 год:

— объём ВВП составлял 3494 млрд. рублей и был в 2,9 раза больше, чем в 1964 г., и в 1,4 раза больше, чем в 1977 г.;

— вторая экономика мира — примерно четыре Китая и 60% США по объему ВВП;

— 2-е место в мире по объёму промышленной продукции;

— 3-е месте в мире по выпуску продукции машиностроения;

— промышленной продукции производилось больше, чем во всём мире в 1950 году;

— СССР добывал примерно 625 млн. тонн нефти;

— выпускал цемента в 1,7 раз больше, чем США;

— занимал 2-е место в мире по площади виноградников и 3-е — по объёмам производства вин;

— экспортировал 10,7% добываемого газа и 19,7% нефти.

В голове мельтешили вопросы. Неужели мощному Советскому Союзу грозила скорая и безоговорочная смерть?..

Высокоразвитая тяжелая и легкая промышленность, лидерство в области космонавтики и ракетостроения, атомной энергетики, в военных технологиях… Да и мощная научная база: советская система образования, особенно в инженерно-технических специальностях, занимала лидирующее место в мире. В 1975 году в СССР насчитывалось более 1,2 млн. научных работников… И так далее, и тому подобное.

«А быть может, тогда кто-то просто очень сильно захотел развалить эту державу? — появились у неё сомнения. — Быть может, тот же кто-то сейчас пытается добить разваленный СССР?»

Как было не запутаться художнице-ирландке во всех событиях последних лет, громивших вековые славянские узы, если сами славяне, сами православные творили несусветное.

Вся обстановка вокруг была накалена до предела. Рядом с Линдой сидели двое и тихо говорили между собой. Неожиданно тот, кто был помоложе, возмущенно обратился к своему собеседнику:

— Мне кажется, что всех нас просто используют, сначала стравливали с Беркутом и правоохранителями, потом — с крымчанами, после — с Россией, теперь пытаются стравить с юго-востоком Украины. И всё, что я сейчас говорю, попадает под статью сепаратизма и терроризма. Кому это выгодно? Кому это нужно, чтобы славяне убивали друг друга? И почему киевская власть боится референдума?

Почувствовав нарастающую гневную нотку в разговоре соседей, Линда встала и пошла к выходу из аэропорта, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

Вдруг художница услышала обращение на английском языке:

— Линда, привет! Извини, что задержался!

Диакон Сергий, бывший когда-то в миру Сергеем Дацюком, выглядел далеко не старым мужчиной. Породистое лицо с красивой черной бородой, украшенной живописным орнаментом из многочисленных серебристо-седых волосков, было весьма свежим, ухоженным и даже покрытым ровным золотистым загаром, словно у какой-нибудь фотомодели. Обычный пиджак песочного цвета и джинсы не выдавали в своём хозяине принадлежность к духовному сану, скорее, создавали самый обычный повседневный образ. Однако живые и умные глаза таили в себе нечто затаенное, что в народе называется «себе на уме».

Увидев Линду, он не стал разыгрывать из себя церковного служителя, а встретил её самым светским образом — то есть вышел навстречу, приветливо обнял, перехватил ручку её чемодана и пригласил следовать за ним. Буквально через пятнадцать минут они уже сидели в машине диакона Сергия, и Линда быстро тараторила по-английски:

— Я очень волнуюсь, поскольку уже месяц никак не могу дозвониться до матери МарТина и она не отвечает на мои электронные письма. Я и правда сильно переживаю, ведь у МарТина больное сердце, не дай Бог с ним что-то случилось.

— Линда, успокойся, пожалуйста. Адрес, где находится МарТин, у нас есть, так что мы сделаем ему сюрприз своим приездом.

— Спасибо, Серж, я никогда не сомневалась в тебе.

— Сейчас поедем ко мне домой. Там нас ждет праздничный ужин и моя супруга с детьми.

Линда не хотела ехать в дом диакона Сергия по двум причинам: первой, самая веская, был МарТин, к которому следовало ехать без промедлений, второй — пикантные обстоятельства прошлых лет, по-прежнему висевшие тяжелым камнем на её сердце, поскольку она осознавала свою непосредственную причастность, некую вину и обиду, основанную на самой банальной женской ревности.

Много лет назад, уже будучи женатым, сей пастырь духовный был пойман с поличным — оказался блудник. Воспылав страстью к необыкновенно душевному и красивому британскому существу, близкой подруге Линды, он будто потерял голову. В ту пору Линда приехала на Украину не одна и не с братом, как она это обычно делала, а со своей подругой, едва достигшей совершеннолетия, фотомоделью и гитаристкой Эммой, частенько позировавшей ей для неординарно продвинутых ню-работ. Диакон Сергий радушно принял их у себя в квартире под Киевом, а после предложил всем вместе перебраться на его дачу в Козине. С первых дней он, не скрывая своих чувств, ухаживал за странной Эммой, пленявшей его не только своеобразными внешними данными, но и песнями собственного сочинения, которые она исполняла своим бархатистым по-мужски низким голосом. Сложно понять, чем могла так сильно приглянуться диакону чрезмерно худая, долговязая, короткостриженная, с наполовину выбритой головой и с пацанскими чертами лица британка. Её тело было испещрено татуировками и пирсингом. Всей своей внешностью она скорее походила на неопрятного юношу-панка, нежели на безукоризненную модель красотку с пуританскими взглядами. Единственное, что выдавало в ней принадлежность к женскому полу — так это большая грудь. Дальше было больше.

После недельного обхаживания диакон вломился к ней в баню и поначалу чуть не лишился дара речи, увидев, что Эмма — это парень с сиськами и членом! Причем, сиськи и член были довольно таки внушительных рамеров! Одним словом, самый настоящий трансвестит с гладковыбритыми гениталиями, позиционирующий себя как стопроцентная девушка с «прибамбасиком»! Придя в себя, диакон резко крикнул: «Вылупок злодний!», неестественно засмеялся, перешел на гогот и в истерике выскочил прочь. Поведение священника и смех его точно кнутом ожгли Эмму. Фотомодель сразу же начала испытывать к Сергию крайнюю неприязнь. Он же, напротив, закончив биться в истерическом смехе, задумался и глубоко ушёл в себя.

Странные, неведомые ранее чувства и желания сковали мозг и волю диакона. Неожиданно для себя самого он ощутил невероятную потребность в этом существе, бывшем снизу наполовину стройным юношей, сверху наполовину милой девушкой.

Два дня прошли как в бреду, похожий на зомби диакон накинулся на Эмму у кухонной плиты, когда та в мини-халате готовила кофе, и чуть не изнасиловал, она его кипятком обварила. Эмма (всё-таки, по её нестерпимому желанию, отнесём это существо к женскому роду) поначалу делилась всем с Линдой, после рассказала и жене священника. Диакон все отрицал. Хорошая мудрая жена диакона Сергия не стала устраивать семейных сцен из-за события на кухне и всего того, что ему предшествовало, не мудрствуя лукаво, свела ситуацию на нет.

Диакон же просто ослеп от страсти и опять пристал к Эмме — как-то утром они случайно остались дома одни, все разбежались по делам. Во время чаепития на террасе снова принялся домогаться, а фотомодель Эмма, которая не была дурой, схватила его за бороду да клок волос и вырвала.

Тут уже и жена не стерпела. А узнав от Линды, что Эмма трансвестит, собирающийся полностью сменить пол — помутнела в рассудке. Очухавшись, призвала в дом священников — протоиерея Андрония, протоиерея Митрофана и отца Афанасия Бечавского, с которыми ее муж вел службу в храме. Разбирательство специальное по этому блудному делу потребовала. Поп хотел было вывернуться: «Клевета! Видит Бог, по ошибке, а может, и по злобе брата вашего во Христе эти фурии очерняют!», указывал он на жену и Линду. Но ошпаренное тело, клок волос и соседка по участку, через окно видевшая всё, — улики неопровержимые. Жена поповская, Линда и сама Эмма позорили диакона Сергия на чем свет стоит, обращаясь к нему не как к священнослужителю, но попросту по фамилии — Дацюк, обещая ему адские муки еще при жизни. «Это ж надо! На мужика с сиськами позарился! От СПИДа или ещё от какой гадости заживо сгниешь!» «Господи! И на кого я запала? — мысленно буйствовала ревнивая Линда, — Гомосек в рясе!» Старики-священники сидели за столом, словно свинцом налитые.

Бурное получилось разбирательство. Много чего диакону припомнили, чрезмерно частое винопитие, например. И даже близкий по духу товарищ диакона Сергия, красивый прямоносый протоиерей Митрофан с лоснящимися от поддельного тайского кокосового масла черными, подрубленными в скобку волосами, тоже укоризненно качал головой.

Не выдержал диакон, сбежал. Жил какое-то время у брата в Житомере. Каялся потом долго, все прощения вымаливал, чтобы остаться при церкви. Простили…

— Нет, Серж, извини, но я прошу тебя, поехали сразу за МарТином, а потом уже будут и ужины, и всё остальное.

— Но отсюда почти семьсот километров!

— Неважно! Хоть семь тысяч! Пожалуйста! Я умоляю тебя!

Диакон Сергий задумался и не нашелся что возразить. Линда смотрела на него так, словно от его решения зависела жизнь всего человечества сразу. Затем он сказал отрывисто и уверенно:

— Хорошо. Будь по-твоему. Но только сначала мы всё же заедем ко мне, и я переоденусь в рясу. Одежда духовника поможет нам во время пути. Террористы в Безславинске продолжают провокации против украинских силовиков с целью их дискредитации, страдают и мирные жители. И нам с тобой надо быть очень осторожными. С Богом!

Вот это его «С Богом!» родило у Линды ощущение первой одержанной победы, теперь она не сомневалась ни на минуту, что нашла на Украине единомышленника и друга, готового реабилитироваться в её глазах и разделить с ней трудности и, быть может, даже опасности, неминуемо грядущие впереди. Забрезжила ещё и надежда, что всё-таки Сергий обратит на неё внимание не только как на знакомую иностранку, но и как на женщину, по-прежнему горящую плотским желанием.

Глава 25

Лучше уходи!

В дом учительницы литературы и русского языка ворвался вихрь. Дверь в комнату открылась резко. На пороге стояли двое: Димон и Людон, оба изрядно пьяные. Конечно же, им было бы куда лучше пойти домой к Людон, но там, кроме ее стариков, родителей и брата с сестрой, жило столько родственников, оставшихся после бомбежек без крова, что у Людон даже не было своей отдельной комнаты.

Димоша начал говорить, снимая на ходу ботинки и двигаясь в сторону дальней комнаты, приготовленной для него дочерью. Ему хотелось матернуться, крикнуть, что он плевал на всех в Безславинске и на свою тещу в частности, на то, что она думает о нем и его поступках, он плевал втройне, но он сказал:

— Здрасьте вам с веничком! Ждете? Ах ты бздюлина моя от будильника! — обратился он непосредственно к Анне, сидевшей с бабушкой за обеденным столом, — А я не один! Это Людон! Моя новая жена, а тебе, дочурка, твоя новая мать. Ща мы с Людоном перетрем кое-что и к столу похавать выйдем.

Александра Петровна потеряла дар речи, сидела и нервно теребила конец скатерти. Она не могла найти ни единого слова, хотя к встрече с Димошей давно готовилась. Бесстыдством отца её внучки, наглой устремленностью Димошиных черных глаз, его пошлостью и нарочитой резкостью материнская гордость Александры Петровны была оскорблена, и она почувствовала страшную обиду за убиенную дочь.

Анна хотела было что-то сказать, но, взглянув на бабушку, промолчала. Димоша прошел мимо стола, казалось, не замечая Александры Петровны, таща за руку глупо улыбавшуюся, тихо здоровавшуюся Людон, и заперся в маленькой комнате Анны.

Усадив на кровать продавщицу, Димоша сказал:

— Вот здесь и будем жить первое время.

— Неудобно как-то…

— Неудобно спать на потолке и хезать в почтовый ящик! — острил он, снимая рубашку, затем желтую майку. — Да и потом, не у твоих же стариков на печке кувыркаться. Анька скоро в Питер подастся, а с тещей я уж как-нибудь добазарюсь, чтобы до октября дала нам тут зависнуть. Ну а потом в Сочи рванем к моему корешку, он как раз к тому времени откинуться должен…

Димоша говорил, и речь его вместе с мыслями путались все сильнее и сильнее. Отвык он от такого количества спиртного, которое быстрыми ручьями растекалось по венам и будоражило мозг.

Вдруг в дверь постучали, раздался грозный голос Александры Петровны:

— Так, Дмитрий, открывай дверь. Надо поговорить.

— Обождите…

— Нечего ждать! Открывай!

— Неясно сказано? — грубо спросил Димоша.

— Хорош ты быковать, — шепотом попросила Людон.

— А ты не лезь, жаба потная! Это наши тёрки! Я их тут всех построю!

— Так, я тебе сейчас «построю»! — еще более угрожающе донеслось из-за двери. — Немедленно оба выходите из комнаты!

Щелкнул засов, дверь резко открылась. Димоша смотрел в глаза Александры Петровны, комкал свою засаленную майку и скрипел зубами: «Убить тебя мало, старая корова! Это из-за тебя всё тогда случилось! Это ты прикрывала Анташкино блядство! Это ты всегда была против нашего с ней брака! Это ты на суде давала такие показания, чтобы меня упекли за мокруху, хотя я своей жены не убивал!».

— Чо тебе надо? Ведьма старая! — вслух спросил он.

— Прекрати немедленно. Ты что творишь? Дочери постыдись!

— Идите лучше обе, потусуйтесь во дворе! Чо уши сидите греете? Может, у меня бабы десять лет не было! Дай расслабиться!

Лицо Александры Петровны налилось кровью, прокуренный голос сипел от напряжения:

— Я тебе сейчас расслаблюсь! Сейчас устрою тебе избу-ебальню!

Она схватила за руку по пояс обнаженного Димошу и потащила к выходу, но он вырвался, споткнулся и завалился на сервант, а после на пол. Разбилось стекло, посыпалась посуда и фарфоровые статуэтки, хрустальные рюмки покатились по полу. Не замечая сильно порезанного локтя и крови, обильно льющейся по руке, Димоша с трудом крайне пьяного человека встал на ноги и облокотился на стену. Нежданный приход Димоши вместе с продавщицей разбудил в Александре Петровне затаенную нескончаемую боль по утрате невинно убиенной дочери.

— Пошла вон из моего дома! Потаскуха! — кричала уже на Людон школьная учительница. Та, с заплетающимися ногами, придерживая свою пышную грудь, словно она могла отстегнуться ненароком, кинулась прочь из комнаты. За закрывшейся за ней дверью послышался грохот падающей утвари и матюкания Людон.

Теперь в комнате с празднично накрытым столом остались исключительно родные друг другу люди.

— Спасибо за ужин! Наелся до сыта! Сучки! — взвыл Димоша, а Александра Петровна схватила со стола миску с салатом и надела её на голову убийцы её дочери со словами:

— Кушай на здоровье! А теперь проваливай!

В наступившей тишине с грохотом упала миска и покатилась по окропленному кровью полу. Ни до этого, ни после Анна и Александра Петровна не видели таким страшным Димошу. На побледневшем, как платок, лице его выступали вишневые пятна. Почерневшие губы тряслись, крылья ноздрей раздувались, глаза метали искры, как у вставшего на дыбы медведя.

«Ненавидите меня?.. Шлюхи конченные!..»

В горячей его голове было столько мыслей, родившихся в самую последнюю минуту, столько ненависти ко всему женскому полу сразу, что он не говорил, а выкрикивал фразу за фразой, словно всаживал нож в грудь схваченного им наконец врага.

Димоша шагнул к Александре Петровне, замахнулся, но между ними встала Анна:

— Не надо! Лучше уходи!

— Отвали! — грубо рявкнул он. — У меня с ней свои счеты! Она мне за все ответит! — оттолкнул дочь и резко саданул тещу по лицу. Та споткнулась, точно слепая, сделала несколько неуверенных шагов к окну и, обессиленная, рухнула спиной вниз и ударилась затылком об острый край стола, почти также, как её дочь десять лет назад, затем упала боком на пол и затихла без сознания в позе задумавшегося читателя. Из-под головы выступила кровь, медленно потекла по полу тонким ручейком.

* * *

Не до конца понимая, что происходит на самом деле, МарТин бежал к Анне, жадно хватая воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. К единственной на свете родственной и любимой душе стремилось его доброе, открытое каждому сердце. МарТин хотел рассказать всё, успеть рассказать.

«Я скажу Энни так: У меня скоро будет братик, а мою маму злой человек заставил подписать страшную бумагу и увез на машине. Бэб-Зая и Дэд-Натан не могут держать меня у себя, мама, наверное, не знает, а я чувствую, что завтра меня отправят далеко-далеко! Зачем они так? Что я им сделал плохого? Я пришел проститься с тобой и сказать тебе что-то очень важное…»

МарТин не знал, какие важные слова скажет ей, но это не тяготило его. Он чувствовал, что нужные слова возникнут неожиданно, сами по себе. Остановившись перед порогом, он решил отдышаться. Когда сердцебиение стало приходить в норму, МарТин прошептал:

— Говори человеку всё, что ты чувствуешь, иначе потом будет поздно.

Он потянул дверь за ручку и увидел жуткую картину. На полу, обильно забрызганном кровью, рядом с Александрой Петровной сидела Анна, пыталась поднять её. Какой-то незнакомый мужчина, сильно ругаясь, впопыхах перевязывал рану на своей руке. Свежие кровяные пятна покрывали его белые брюки и светлую рубашку. МарТин замер в дверях как вкопанный, он не переносил вида крови. Ах, как же он ненавидел это состояние, когда в самый ответственный момент не мог ничего сделать, даже пошевелить мизинцем. Онемевший, он неотрывно смотрел в лицо Анны. И туманен и далёк был взор МарТина. Сохло во рту. Гулко стучало сердце. Томительная, ненавистная с детства дрожь подступала к ногам. Он был близок к потери сознания. И уже в помутившемся разуме завертелось:

— «Ах, как темно было внутри, еще хуже, чем под мостком через водосточную канаву, да еще и тесно в придачу! Но оловянный солдатик не потерял мужества и лежал растянувшись во весь рост, не выпуская из рук ружья… Рыба заходила кругами, стала выделывать самые диковинные скачки. Вдруг она замерла, в нее точно молния ударила. Блеснул свет, и кто-то крикнул: „Оловянный солдатик!“ Оказывается, рыбу поймали, привезли на рынок, продали, принесли на кухню, и кухарка распорола ей брюхо большим ножом. Затем кухарка взяла солдатика двумя пальцами за поясницу и принесла в комнату. Всем хотелось посмотреть на такого замечательного человечка — еще бы, он проделал путешествие в брюхе рыбы! Но оловянный солдатик ничуть не загордился. Его поставили на стол, и — каких только чудес не бывает на свете! — он оказался в той же самой комнате, увидал тех же детей, на столе стояли те же игрушки и чудесный дворец с прелестной маленькой танцовщицей. Она по-прежнему стояла на одной ноге, высоко вскинув другую, — она тоже была стойкая».

— Вот гниды казематные! Всю жизнь мне изуродовали! — не мог успокоиться Димоша, натягивая рубашку на свое «островками» покрытое зоновскими наколками тело.

Внезапно МарТина отпустило, и он бросился к Энни, ухватился за плечи учительницы и потащил её к дивану. Вместе с Анной им удалось затащить стонущую Александру Петровну на диван, она начала приходить в себя. Димоша протянул руку к шкатулке.

— Не тронь! Это деньги на учебу! — остановила его Анна.

Бледный, то с пропадающим, то с вновь выступающими пятнами на лице, Димоша крикнул:

— А ты оказалась такая же дура и проблядь, как и твоя мамаша, — вздувшиеся багровые жилы на его висках заметно пульсировали, он забрал шкатулку и добавил: — В свои-то юные годы уже вся в засосах и ссадинах. И потом, шлюхам, чтобы танцевать в борделе у шеста, учеба не нужна!

И хотя Анне было уже трудно воспринимать разъяренного мужчину, как своего родного отца, услышав жесткие, безжалостно-чужие и явно незаслуженные оскорбления, она съёжилась, как скомканная бумажка, пульс застучал часто-часто, и ей показалось, что любое возражение грозит ей чуть ли не смертной казнью. Но, несмотря на весь страх, из глубины её груди в сердцах вырвалось страшное заклинание:

— Я хочу, чтобы тебя не стало! Чтобы тебя не было! Чтобы ты просто сдох! Лучше бы мама жила, а ты бы гнил в земле! Я тебя ненавижу! Умри! Умри! Умри!

Отец же, недолго думая, тихо произнес: — Эх, дочка-дочка… — после сплюнул под ноги своей единственной дочери, громко вышел, оставив после себя сильный запах перегара и дешевого одеколона. Анна автоматически, будто запрограммированный робот, помогла бабушке сесть на диван, замерла на минуту, после повернулась к МарТину и с бойким вызовом в голосе спросила:

— Тебе ещё что надо?! Зачем приперся?!

Затем Анну всю передёрнуло, словно от прикосновения к оголенному электрическому проводу, и она бросилась вслед за отцом, вслед за деньгами, вслед за будущим, громко хлопнув дверью. Она хотела догнать, остановить отца, поскольку и вправду не могла поверить в произошедшее. Неужели он действительно мерзавец, убийца и вор?!

МарТин не успел выбежать вслед за Анной на улицу из комнаты, забрызганной кровью и пропахшей сильным перегаром, его вырвало чем-то темно-зеленым прямо на пороге. Скрючившись от спазмов, он пошел на свежий воздух, держась за стену.

Анна выскочила во двор. Поднялся сильный ветер, так что тонкий ствол рябины тревожно застонал, будто душа её убиенной матери вселилась в это дерево и теперь дрожала, выла в его ажурной кроне. Сделав несколько стремительных шагов, Анна резко остановилась около березы, казалось, что внутри у неё что-то оборвалось, лицо сильно побледнело, ноги подкосились, и она прислонилась к холодному стволу дерева. Удар прожег ее от головы до ног. Падая на колени, Анна выхватила глазами затылок уходящего отца, и кусок летнего, прозрачного неба, и кудрявую рябину. Затем её потянуло куда-то назад, и вот, прошептав: «Умри! Умри! Умри!», она уже сидит посреди двора, упираясь руками в пыльную землю, и дышит часто-часто, не чувствуя своих ног.

МарТин, частично придя в себя, передвигался так, будто опасался вспугнуть раненного зверя, но хотел максимально близко приблизиться к нему, чтобы помочь. Он обошел Анну и сел прямо перед ней. Больше всего он боялся выдать Анне хотя бы одним звуком охватившую его тревогу. Во рту у МарТина стоял омерзительно-горький вкус рвоты. Глядя в стеклянные глаза её, он почувствовал кромешный страх, но не подал виду, а включил видеокамеру в режим записи и протянул её к руке Анны, сказав по-английски:

— Это тебе, я не возьму камеру с собой в интернат, потому что тебе она нужнее. Здесь твоя бабушка и школа. Здесь все твои друзья, твой город и твоя жизнь…

Перед глазами Анны в это мгновение пролетела вся ее жизнь! Разве такое может быть? Да, может, если, говоря «вся жизнь», иметь в виду самые важные, самые ключевые её моменты, которые мы называем страшной болью или великим счастьем.

Анна резко отшвырнула камеру в сторону, та покатилась, перевернулась несколько раз, ударилась о ствол березы, и произошло то ли замыкание, то ли ещё что-то, теперь уже необъяснимое, но камера начала работать в цветном режиме. Причем получилось так, что в ракурс её объектива точно попали МарТин и Анна.

— Я ненавижу тебя и твою долбанную видеокамеру! Оставь меня!

Девушка оттолкнула МарТина, и тот упал навзничь. Но, превозмогая себя и все свои чувства, МарТин поднялся, встал перед Анной на колени и посмотрел ей прямо в глаза. Вдруг Анна сорвалась, разрыдалась и закрыла лицо руками, чтобы не видеть этого страшного мира. МарТин сжал зубы и обнял её. Обнял самую красивую девушку в мире. Сделал то, о чем он даже не мог мечтать — прикоснулся к самому дорогому и любимому человеку на свете.

Неожиданно ветер затих одним махом, так же, как и начался совсем недавно. Деревья больше не качались, и наступила какая-то странная гробовая тишина — не было слышно птиц, лая собак, дворовой живности, словно кто-то всемогущий выключил тумблер звука. Анна, немного погодя, высвободилась из объятий МарТина, посмотрела на небо и замерла, точно в ожидании явления некоего чуда.

У МарТина быстро пронеслось в голове:

— «Оловянный солдатик так растрогался, что из глаз у него чуть не покатились оловянные слезы, но он вовремя вспомнил, что солдату плакать не полагается. Не мигая, смотрел он на танцовщицу, танцовщица смотрела на него, и оба молчали».

МарТин в душе ругал себя за нерешительность и внезапно выдал:

— У меня есть тайна, о которой не знает никто, даже моя мама. Я хочу рассказать только тебе об этом. Ко мне иногда приходит мой отец, хотя все говорят, что он умер.

Анна посмотрела на МарТина недоверчиво, а тот продолжил:

— Я не шучу. Он приходит в разное время и его никто не видит, кроме меня. Мы разговариваем с ним. Разговариваем обо всем. О тебе, Энни, тоже говорили не раз. И сейчас, когда я услышал, что ты пожелала смерти своему папе, я ужаснулся. Ужаснулся, потому что отдал бы все на свете, чтобы воскресить своего папу, а ты хочешь, чтобы твой умер… Или, быть может, я не понял? Я ошибся?

Анна задумалась: «Почему моя мама никогда не приходила ко мне вот так?». Опустила лицо вниз, ее волосы упали с плеч, замерла и вспомнила, как ее бабушка иногда говорила на школьных собраниях про МарТина: «Поймите, он особый ребёнок, но, независимо от состояния здоровья, все люди рождаются свободными и равными в своих правах, в своем достоинстве и ценности своей личности». Не поднимая головы, Анна сказала:

— Прости, я разбила твою камеру.

— Камера… Не волнуйся.

И здесь МарТин напрягся, сжал до синевы губы и кулаки, затем тяжко выдохнул и заговорил, как ему казалось, отчеканивая каждое слово:

— Все, что там было, я сохраню в своем сердце. В сердце, которое будет любить тебя до последнего своего удара. Ты будешь теперь всегда со мной, прямо вот здесь, — он руками дотронулся до груди, — потому что… Я люблю тебя, Энни!

Анна поняла всё сказанное, несмотря на то, что МарТин постоянно запинался. Затем она тихо зашептала по-русски, по-прежнему глядя в землю:

— Почему? Почему ты не такой, как все? Почему именно ты полюбил меня так, как никто не умеет и не может уметь? Почему? За что мне эта боль? За что меня судьба так наказала?… За что тебе это страдание до конца твоей убогой жизни? Ведь ты же такой хороший человек… — здесь Анна подняла голову и, глядя МарТину прямо в глаза, продолжила, перейдя на английский: — Ты… Ты самый лучший… И не нужна тебе никакая пластическая операция! Оставайся таким, какой есть — непохожим на всех этих страшных уродливых людей! И прости, главное — прости, — на этом месте она запнулась и снова вернулась к родному языку, — что я никогда не смогу ответить тебе тем же…

Горькие слёзы помимо её воли навернулись на глаза. Стало как-то невыносимо тяжко после всего случившегося с отцом. Ведь всё могло быть иначе, не так, по-хорошему, по-любви… Ведь она могла бы ему помочь, он мог бы просто пойти ей на встречу. А что теперь будет?

У Анны задрожало все тело, она прижалась к МарТину и поцеловала его в лоб, глаза, щеки и в губы, затем отвернулась в сторону. У МарТина потекли слезы счастья. Анна снова повернулась к нему и улыбнулась, вытирая слезы МарТина, сказала очень уверенно:

— Но знай и верь, МарТин, обязательно верь! В следующей жизни мы будем с тобой другими и непременно будем вместе, будем любить друг друга, будем самыми-самыми счастливыми людьми на земле!

МарТин, ничего не говоря в ответ, закрыл лицо руками. Он не всё понял по-русски и подумал, что Анна призналась ему в любви.

В тот вечер впервые узнал он волнующую терпкость сухих, горячих девичьих губ. И точно весеннее солнце взошло в его душе тогда…

Глава 26

Особняк прокурорши

Окончательно стемнело, когда грозный кортеж из ГАЗели и древней немецкой легковушки въехал на улицу Скотобазная. Единственным шикарным коттеджем, обнесенным высоким забором, способным выдержать удары средневековых стенобитных орудий, был дом прокурорши Ромаковой. Возле её замка-коттеджа обе машины и остановились. На всех автомобилях отсутствовали номерные знаки.

Первым вышел ростовский «доброволец», сидевший на переднем сиденье легковушки рядом с водителем. С розовым лицом, не обремененным интеллектом, он был наименее ценным членом всего «экипажа», поэтому кавказец-бородач бесцеремонно послал его на разведку, дополнив свое приказание своеобразной шуткой-прибауткой:

— Сходи, дружок, провентилируй лужок.

Оказавшись возле железной калитки, бандит по кличке Дружок несколько раз оглянулся по сторонам, при этом каждый раз поворачиваясь всем телом, словно его могучая шея уже не способна была управлять головой. Затем бросил беглый взгляд на покинутую им «аудюху», словно бы прикидывая путь к отступлению, и, наконец, нажал толстым пальцем кнопку переговорного устройства.

— Кого принесло в таку годину? — неприветливо спросил незримый страж ворот.

— Открывай, дед, к морячку мы.

— Так гуляє він с жинкой и с малым!

— Тогда посылку для него прими.

— Кидай через забір.

— Ты охренел? Она полтонны весит! В газели лежит, выгружать трэбо.

Железные ворота медленно поползли в сторону. Обе машины оказались на территории двора и, мягко шурша шинами, подкатили к центральному входу в особняк.

Пока ворота закрывались, из кузова газели выскочило четыре человека в униформах и масках на лицах. Асусен Акаков тоже натянул маску и жестом указал «дружку» с розовым лицом последовать его примеру.

Дверь отворилась, и на пороге показался дед Кузьма, к голове которого тут же был приставлен ствол пистолета.

— Тихо, дед, ежели жить хочешь…

Как во сне, возвращался домой МарТин, прижимая к окровавленной груди видеокамеру. Рваными отрывками в его голове всплывали фрагменты недавних событий: вот он бежит к Энни, чтобы рассказать о своей маме, вот он видит много крови и бушующего отца Энни, вот он уже с Энни во дворе, дальше откровение, признание, поцелуй… Затем с соседкой он тащит беспомощную Энни в дом, там опять этот запах рвоты, свежей крови, он теряет сознание и падает на пол, словно в безмолвную трясину…

Проходя мимо освещенного особняка прокурорши, МарТин вдруг вспомнил их недавний разговор с Энни:

«Я самая лучшая танцовщица в мире! Эх, жаль, что сейчас нет той метлы, которую ты подарил Генке на свадьбу! А то бы я на ней полетала!

— Она понравилась тебе?

— Ещё как! Особенно идея с разноцветными бантиками и цветочками на хворостинках. Я тоже такую хочу-у-у!!!»

Он остановился, посмотрел на окна, в которых горел тусклый свет. Внутри дома двигались тени людей.

— Очень плохо просить подарок обратно, но для Энни метла сейчас важнее, чем для жениха и невесты, — тихо сказал МарТин, подошел к воротам и толкнул калитку. Она открылась.

Тем временем в особняке никто не ждал гостей, а Степанида Владимировна, уютно расположившись в огромном кабинете с сигаретой в руках, отходила от «Пира во время чумы». Несмотря на всю торжественность момента, одета эта грузная женщина с вальяжно-покровительственными манерами была весьма по-домашнему — в короткую рубашку красного цвета, подпоясанную поясничным корсетом — остеохондроз замучил, светлые спортивные брюки и мягкие домашние мокасины. Если бы на ногах у Ромаковой были красные шаровары и сапожки, она бы была похожа на казака из Запорожской сечи. Сидя в кресле, прокурорша свободной рукой поглаживала лежавшего у её ног огромного мраморного дога, своего любимого Айдара, который, как обычно, периодически зевал во всю пасть, обнажая страшные зубы и длинный розовый язык. Другой рукой она почесывала свою огромную грушевидную грудь.

Во время одного из таких зевков в кабинете появился «дружок» с розовым лицом, спрятанным за черной маской. Как только он вошел, вальяжность прокурорши мгновенно улетучилась. Она порывисто поднялась с кресла и кинулась к письменному столу. Выдвинув верхний ящик, Ромакова достала оттуда пистолет, передернула ствол и навела его на чужака:

— Ты ещё кто такой?

Айдар грозно зарычал и сделал несколько шагов в сторону ростовского «добровольца».

Из-за спины «дружка» выглянула голова деда Кузьмы с приставленным к виску дулом пистолета.

— Ось и до нас дісталися… — печально констатировал Кузьма, которого, толкая в спину, завел в центр кабинета кавказец-бородач.

— Айдар! Сидеть! — приказала прокурорша.

— Правильно, Айдар, посиди, покамест мы с твоей хозяюшкой все вопросы порешаем, — угрожающе вкрадчиво заговорил Асусен. — Настало время, тётя, по счетам платить…

Кавказец-бородач внимательно посмотрел на висевший на стене короб, обрамленный красивой резной рамкой, в котором под стеклом красовался дореволюционный золотой кортик с надписью «За храбрость». Эта награда, приравнивавшаяся когда-то к ордену, была приобретена прокуроршей Ромаковой много лет назад у перекупщика краденного, и все эти годы она выдавала неизвестно чей кортик за семейную реликвию. Дескать, во времена правления Александра I её прапрадед, боевой офицер, получил золотое оружие за совершенный подвиг перед отечеством! В эту легенду верил даже Генка…

Разговор главаря банды Акакова и прокурорши Ромаковой, моментально уловившей кавказский акцент собеседника, с самого начала пошел тяжело. В воздухе повисла опасность. И даже уютная обстановка кабинета, сделанного в помпезном турецком стиле, — то есть для неспешной беседы двух деловых людей за бокалом старого армянского коньяка или, на крайний случай, Ромаковской убойной «пятитравки», — не смогла тут помочь.

— Вы, бандюганы, давайте не тупите, — держа пистолет на вытянутых руках, резко заявила Ромакова. — За мной такие люди стоят, шо вам не поздоровится!

— Это ты, овца полоумная, не тупи! Давай бабло и драгоценности, иначе порешим вас всех тут!

— Ты, бля, вонючий таракан нерусский, которого я могу раздавить в любую минуту!

После столь радикального оскорбления воцарилась небольшая пауза, которую нарушил Акаков:

— Слышь, ты, корова безумная! Это не мы «нерусские»! Это вы не кавказцы!

— Утухни, в натуре! — цыкнул «дружок» и сделал шаг вперед.

Айдар, почувствовав явную угрозу со стороны незваных гостей, кинулся на «дружка», оскалил огнедышащую пасть и завалил того на пол. Дог мгновенно оказался на груди своей добычи, мертвой хваткой вцепившись огромными зубами в горло бандита и грозно рыча, моментально продырявил кожу и мышцы своими клыками. «Дружок» захрипел и забился в конвульсиях. Зрелище оказалось настолько впечатляющим, что не на шутку перепуганный главарь Акаков, прячась за Кузьмой, выстрелил в собаку несколько раз подряд, прекратив жать на курок лишь тогда, когда дог затих на своей жертве, заливая ее собственной кровью. Всего одна пуля случайно угодила прямо в глаз верного «пса» главаря — «дружка», но этого было достаточно, чтобы тот замер под Айдаром навеки.

— А-а-а-а! Падла-а-а! — взвыла прокурорша, выстрелила в сторону Акакова, выронила пистолет и кинулась к любимому догу. Она обняла Айдара за шею, прижала к себе и тут же получила по затылку мощный удар.

Кстати, пуля прокурорши, предназначавшаяся главарю, досталась деду Кузьме — отстрелила левое ухо.

— Ах вы, суки беспредельные… — досадуя на собственную беспомощность и оплошность, проскрежетала зубами Степанида Владимировна, пришедшая в себя некоторое время спустя. На тот момент она, связанная скотчем, лежала вместе со своим мужем на полу. Рядом остывала туша ненаглядного Айдара и труп «дружка», а у её головы валялся пустой короб из-под кортика с разбитым стеклом.

Пока прокурорша, скорчившись на полу, орала от душевной и физической боли и материлась на чем свет стоит, кавказец-бородач, разгневанный неожиданной потерей в своих рядах, избивал Вахлона, который в одних трусах вышел из гостевой комнаты с вопросом: « Чо за стрельба-то?!».

К немалому разочарованию главаря ростовских «добровольцев», поверхностный обыск особняка не дал положительных результатов.

— Искать! Искать! — прорычал Акаков, обматывая скотчем обнаженное туловище Вахлона. — Должен быть сейф…

Когда МарТин вошел в гостиную, находившуюся прямо за входной дверью, и уже собрался сказать: «Извините! Кто дома?», со второго этажа раздались крики, собачий лай и выстрелы.

Интуитивно, как это делают детективы в американских триллерах, МарТин спрятался за статую Фемиды, стоявшую в углу гостиной и выполненную по заказу Степаниды Владимировны с точной копией её собственной физиономии.

Буквально через мгновение появились люди в черных масках и камуфляжной форме, все были вооружены, возбуждены и явно опасны.

У МарТина перехватило дыхание, загорелись уши, скрутило живот. Он вспомнил стойкого оловянного солдатика, подумал: «Я же не трус! Я, как и он, храбрый и стойкий!». И он нажал на кнопку видеокамеры, пошла запись. МарТин аккуратно просунул руку с видеокамерой между чашами весов статуи и замер.

Бандиты начали рыскать по полутемным комнатам, освещенным лишь неяркими бра да лунным светом из окон. Подобно привидению, из своей комнаты вышла младшая сестра прокурорши Ромаковой — кривая и немая Дуняша, но была молниеносно уложена на пол мощным ударом приклада по носу. Меньше всего из них повезло тому, кто вздумал сунуться за тяжелую бархатную портьеру. Здесь он тут же уткнулся лбом в холодное дуло восьмипатронного охотничьего дробовика, который держал прятавшийся за занавесью Генка. Он минуту назад тайно проник в дом и, оценив обстановку, начал действовать.

— Подохни, гнида! — быстро произнес Генка, нажимая на курок.

Забрызгав всю стену тем, что при жизни заменяло ему мозги, «доброволец» тяжело рухнул на пол. Что касается Генки, то он, поневоле вспомнив лихую молодость и службу в армии, проявил недюжинное проворство. Для начала, он, лихо перезаряжая дробовик, выстрелил наугад несколько раз подряд, чем заставил нападающих прижаться к полу и даже отползти назад. Затем, отступив на шаг от окна, резко бросился на него всей своей тушей и под оглушительный звон стекол тяжело вывалился наружу на задний двор.

Когда кавказец-бородач опомнился и подбежал к разбитому окну, Генки рядом не оказалось.

— О, сука, куда он мог деться?!

Ответа, разумеется, не последовало, зато в этот момент из задней части дома донеслось несколько выстрелов, и послышался истеричный вопль водителя. Его явно кто-то преследовал, поскольку крики о помощи быстро приближались, и был слышен топот бегущих ног. Акаков насторожился — и вовремя! В каминный зал ввалился один из его подручных с окровавленными после дробового выстрела Генки руками и лицом, он кричал:

— Асусенчик! Валим отсюда! Атас!

Главарь банды стоял совсем рядом с МарТином, но не видел его, хотя сам МарТин не только видел, но, казалось, чувствовал каждый вздох, каждое движение этого далеко не мультяшного злодея.

«Только бы всё записалось, — думал, трепеща от страха, МарТин, — Мне же никто в Лондоне не поверит, если я такое расскажу! Да и здесь-то не все поверят… Видеокамера, пожалуйста, всё-всё засними!»

Где-то в глубинах анфилады раздался выстрел из помпового дробовика, после которого бандит замертво свалился прямо к ногам своего главаря.

— Братва, вы где?!

Встревоженный стрельбой, ещё один «доброволец» вбежал в комнату, держа наперевес штурмовую винтовку, и был тут же сражен ружейным выстрелом, выпущенным прямо в его грудь.

Для оставшихся в живых бойцов покинуть особняк прокурорши, залитый свежей кровью и напоминавший поле битвы, оказалось более сложным делом, чем туда ворваться. Во-первых, они лишились главаря — кавказец-бородач оказался самым обычным трусом, а потому под шумок выскочил из окна, разбитого Генкой, и был таков, во-вторых, — и это было гораздо хуже! — им пришлось с боем пробиваться к автотранспорту, так как Генка палил без остановки, то и дело перезаряжая охотничий дробовик.

Один из выстрелов пришелся в красный угол каминного зала, центральная икона триптиха — Святая Троица — раскололась на части, а вся композиция разлетелась в разные стороны.

Пока шла отчаянная, хорошо слышимая на всю округу перестрелка в доме, к воротам подъехал УАЗик. Оттуда выскочило пятеро бойцов из банды Скворца, вызванных Викой на подмогу. Сама она вместе с сыном пряталась за стволом высокого дуба. Несмотря на безнадежные сигналы клаксона, ворота местной братве так никто и не открыл, и они, словно ниндзя, лихо перемахнули через забор.

Все это случилось как раз в тот момент, когда отряд Асусена Акакова начал покидать особняк. Поскольку Скворцовские бандиты оказались в тени забора, а ростовские «добровольцы» — на фоне освещенного дома, то они сразу же понесли потери. Раненому, которого волокли на себе двое соратников, досталось никак не меньше шести пуль, так что в медицинской помощи он уже больше не нуждался. Из трёх оставшихся в живых бойцов один был тяжело ранен. А нападавших было пятеро — здоровых, озлобленных, снаряженных полными обоймами, умело прячущихся и перебегающих с места на место. Кто-то из бандитов, возможно, и сам Скворец, кинул гранату, она ударилась о косяк двери, отскочила и разорвалась прямо под мотоциклом Вахлона, припаркованным у ступенек.

Несладко пришлось бы «неустрашимому» кавказцу-бородачу, если бы ему не удалось скрыться в глубине сада и перелезть через высокий забор — зол был Скворец на всех этих «пришлых ополченцев».

Добить оставшихся оказалось делом техники, да и Генка тоже принял участие, палил наугад из своего дробовика. Причем ему повезло меньше, чем его отцу: один из «добровольцев» успел продырявить его левую руку не совсем метким выстрелом — метился-то он явно в сердце.

Кроме Айдара, над тушей которого до утра рыдала прокурорша, всем членам ее семьи удалось выжить. Сейф, вмонтированный в подвальную стену за бойлером и содержащий в себе накопленные годами богатства, так и не был обнаружен «силовиками».

Несмотря на радостный факт, что сильно отдубашенному Вахлону удалось выжить, — он скулил шакалом, — мотоцикл, взятый напрокат у питерского друга, не подлежал восстановлению…

Все трупы «добровольцев» покидали в кузов ГАЗели.

Спустя какое-то время, когда внутри особняка Ромаковой вовсю полыхала радость от победы местных бандюков, после того, как УАЗик с братвой укатил восвояси, оставив за собой легкий привкус выхлопных газов, откуда-то из кустов, расположенных возле реки Собачеевки, с трудом выбрался бородатый человек с пистолетом в руке и сильно разодранной ногой чуть выше колена. Первым делом он, превозмогая жуткую боль, доковылял до берега, лёг на живот и принялся по-собачьи лакать речную воду. После перевернулся на спину, отчаянно крикнул прямо в черное звездное небо: «Сука!..» — и завыл. Затем, услышав вдали людские крики: «Прокуроршу ограбили!..», «Бандиты в Отрежке!..», направился прочь, к своему логову, в сторону горы Кобачун, то и дело падая и сильно хромая на раненную ногу.

«Очухаюсь, окрепну силами и вернусь! Всех вас, паскуды, порешу!» — думал главарь банды, от которой остался лишь белобрысый пацан, стороживший в логове награбленное.

Вдруг за спиной послышались странные звуки, и Акаков резко повернулся.

— Пуцит кунем! — крайне грязно матернулся бородач, упомянув задний проход чьего-то папы. В полутьме, буквально в паре метров от себя, он увидел странное существо, измазанное запекшейся кровью, с лицом пришельца и с видеокамерой в руках, объектив которой был четко направлен ему в глаза. Бородач не на шутку струхнул и даже на какой-то момент растерялся, но, оценив ситуацию, оглядевшись по сторонам, он спросил МарТина:

— Ты откуда нарисовался и чё ты удумал? Ну-ка, дай сюда!

Акаков попытался вырвать из рук юного кинокорреспондента камеру, но МарТин отпрянул назад и, поскользнувшись на сырой от росы траве, упал навзничь. Кавказец-бородач накинулся на подростка подобно коршуну, атаковавшего беззащитного цыпленка.

— Слышь ты, Квазимодо! Дай камеру! — рычал и скрежетал зубами главарь.

— Ньет! Ньет! Ньельзья! Мой видео! — закричал МарТин и приготовился к самому худшему, когда страшный человек занёс над его головой свой огромный кулак.

— Аа-аа-аа! — вдруг заорал бородатый Акаков, и вслед за его воплем послышалось грозное рычание собаки.

В его рваную рану на ноге вонзились зубы благодарного «пьёсика». За сотню с лишним метров он учуял запах МарТина и кинулся в надежде полакомиться ещё чем-нибудь необыкновенно вкусным, но увидев, как пахнущий запахом вражды и опасности человек трясет за грудки его недавнего кормилица и освободителя, пёс вцепился в кровоточащую ногу недруга.

Несколько раз кавказец-бородач ударил пса по голове, но это лишь принесло обратный эффект. Все мышцы и жилы животного налились силой, холодная ярость закипела в крови. Ещё сильнее сдавив челюсти, пес почувствовал под зубами берцовую человеческую кость.

«Черт, да где же мой пистолет?!» — мелькнуло в голове Акакова, ощупывавшего свои бока.

— Вот он! — найдя оружие под ремнем на пояснице, воскликнул он и трясущимися от невероятной боли в ноге руками направил дуло в шею пса.

— Ноу! — закричал МарТин и толкнул бородатого монстра в плечо. Как это произошло, теперь уже не ясно, но последняя пуля, вылетевшая из дула в струе пламени, отстрелила МарТину самый кончик его забавного острого носа.

Боль и страх смешались воедино. Два мрачных по своей природе чувства сковали МарТину руки и ноги в тяжелые невидимые кандалы.

А грохот от выстрела так перепугал его, что он буквально потерял дар речи и не мог вымолвить ни единого слова.

И когда МарТин приготовился к худшему, из-за кустов появился Гаррет. Со словами «Иногда, МарТин, нужно и побороться за справедливость!» он набросился на страшного кавказца-бородача, обхватил его обеими руками за шею, потянул назад и добавил: — Действуй, сынок!

Набрав побольше воздуха в лёгкие, МарТин слегка наклонился вперёд и закричал прямо в бороду Акакова по-английски:

— Я МарТин! Стойкий солдатик МарТин! И это моя война и любовь!

Сразу после этого МарТин, уподобившись «пьёсику», вцепился зубами в ещё не травмированную ногу кавказца-бородача и по-собачьи зарычал. Когда МарТин и «пьёсик» встретились взглядами, терзая зубами конечности бандита, то они улыбнулись друг другу глазами и, словно игривые щенята, принялись ещё сильнее трепать Акакова. Из-за пазухи рубашки главаря чуть было не вывалился золотой кортик.

«Ну, уж эту игрушку я никому не отдам»!

— Ах вы, поросята! — скрежеща зубами, обратился Акаков к МарТину и псу. — Да я вас сейчас обоих и без ствола заломаю…

Всегда матовое лицо Акакова теперь было красным, точно его вымазали свеклой. Заплывшие, сонные от постоянного курения анаши глазки теперь, распаленные ненавистью, казались огненными, как у поднявшегося на дыбки медведя.

Неизвестно, чем бы закончилась эта схватка, если бы на помощь не подоспел Натаныч.

Он уже который час носился по Отрежке, по Безславинску в поисках пропавшего внука. Окончательно выбившись из сил, побрел старый еврей к дому прокурорши, к своему закадычному товарищу Кузьме Кузьмичу, и уже на подходе к забору услышал, как у реки хлопнул выстрел, гулко отдавшийся эхом, и вслед за выстрелом — отчаянный крик МарТина.

«Бэтажок-таки» Натаныча пришелся как нельзя кстати — именно им, своим верным костылём он оглоушил кавказца-бородача и сопроводил своё действие словами:

— Ви-таки не поверите, руки сами тянутся набить вам морду…

Прошло больше часа, когда МарТина уже отмыли от крови и грязи в джакузи Ромаковского особняка, кривая и немая Дуняша наложила ему на раненый нос повязку с мазью и крепко обмотала своё произведение лейкопластырем. Натаныча с его внуком напоили чаем — особенно суетилась Вика, которая, в отличие от своего недавнего отношения к «чучелу огородному», как к дебилу, теперь увидела в МарТине просто-таки героя! А в «поханом еврее» — уважаемого старца! «Пьесику» по просьбе МарТина навалили глубокую миску холодца. Даже сильно побитый Вахлон дружески обнял «долбоящера» со словами:

— Ну ты, блин, в натуре, тугева форэва!

Генка, получивший назад «семейную реликвию» — кортик прапрадеда, тотчас по первой же просьбе МарТина вернул ему его же свадебный подарок — весёлую метлу и пообещал МарТину полное покровительство со своей стороны, после сопроводил его и Натаныча до хаты, где их поджидала с заплаканными глазами и несчастным лицом баба Зоя.

— Я чуть сума не сошла! Господи! Не знала, што и думать!

— Шо ты круглыми сутками себе думаешь да накручиваешь? — принялся успокаивать жену Натаныч. — Наш МарТын такого бандюка перемартынил, шо ты не поверишь!

«Что я не послушал этого белобрысого сопляка? Почему вчера не свалил с добром до дома? А-а-а! Как же больно…» — крутилось в уме главаря банды, так и не раскаявшегося за содеянное зло, которому он уже и со счета сбился. Акаков лежал, крепко связанный, рядом со всеми своими верноподданными в кузове ГАЗели. Вот только все члены банды, в отличие от своего главаря, молчали, а он выл как жалкий шакал — ждал заслуженной расправы.

Трус и воин одновременно жили в этом существе.

Глава 27

Пионер-герой №001

Безславинск медленно просыпался. Уже прокричали вторые петухи. Медленно поворачивались на рассвете молодые подсолнухи, проводившие вечером солнышко к западу и готовые встречать его с востока.

Баба Зоя, спешно и твердо упираясь костылями в землю, подошла к порогу церкви. Анисия выметала пыль. Увидела бабу Зою:

— Храни тебя Бог! Чего так запыхалась?

— Хочу, — взмолилась она, заглядывая внутрь, — Мартына окрестить. Срочно хочу.

— Подожди-подожди, сестрица. Хочу — это понятно. А сам-то он верующий? Ведь вера является важным условием для принятия таинства Крещения, а не дань моде, как сичас в городах принято.

— Да погодь ты, матушка Анисия, — остановила баба Зоя их диалог, перешагнула, переставляя костыли, своей единственной ногой через веник за порог. По рябому от брызг воды полу она прошла к алтарю. Отца Григория не было. Баба Зоя огляделась по сторонам.

— Вот упертая, — констатировала Анисия, подходя к ней сзади.

— Так, где ж батюшка-то?

— Отец Григорий! Гриша! — заголосила Анисия, подняв глаза наверх.

— Что-о? — донеслось из-под купола с эхом, словно ответил не священник, а сам Господь Бог.

— Спускайся, к тебе пришли.

Баба Зоя задумалась, вспомнила, как много лет назад стояла на этом же месте, в этой же самой церкви, но только тогда здесь был устроен клуб имени Павлика Морозова, доносчика на отца, пионера-героя №001 в СССР. Теперь уже только люди старшего поколения смутно помнят, кто такой был Павлик Морозов, в чем заключается его подвиг и как он «геройски» погиб вместе с младшим братом. Но их воспоминания основываются исключительно на советском агитационном материале — фильмах, книгах, статьях…

Отец Григорий посвятил не один год расследованию и вот что выяснил: «подвиг» заключался в том, что Павлик Морозов с подачи родной матери, решившей отомстить своему бывшему мужу, донес на своего отца-кулака в «соответствующие органы», а именно в ГПУ, что тот прятал собственный хлеб от советской власти. В следственном деле №374 об убийстве братьев Морозовых записано, что «25 ноября 1931 года Павел Трофимович Морозов подал заявление следственным органам и выказал своего родного отца». Отцу дали 10 лет.

Через некоторое время тринадцатилетнего Павлика и его девятилетнего братишку Федю нашли мертвыми в лесу. В убийстве обвинили родственников мальчиков: деда, бабку и двоюродного брата. Их расстреляли, а Павлика Морозова — вероломного предателя — сделали пионером-героем. В своих исследованиях отец Григорий дошел до того, что обнаружил, будто убийцами мальчишек были сотрудники НКВД. Пошли они на такое страшное преступление, чтобы развязать себе руки в борьбе с кулаками, а заодно представить подрастающему поколению героя-мученика.

Зимой в 1936 НКВДшники вывели трёх священников в одних рубахах, поставили перед безславинской церковью на колени, собрали всю Отрежку и обливали батюшек водой до тех пор, пока те не превратились в ледяные статуи. Той же зимой храм во имя Всевеликого Войска Донского был безбожно разорен и по приказу советской власти переоборудован в клуб. А спустя пару лет клубу присвоили имя пионера-героя №001.

Отцу Григорию особенно тяжело было осознавать, что именно в той церкви, где его крестили, где он фактически вырос как человек и личность, происходили все эти изуверства. Пятая заповедь гласит: «Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет, и да долголетен будеши на земли». Наверное, именно поэтому при входе в помещение храма в притворе висела написанная большими буквами «Молитва о родителях». Ведь родителя нельзя предавать. Тот, кто предает родителя своего, предаст все: и родину, и народ, и семью, и своих детей…

«Купол церкви символизирует пылающую свечу, пламенность молитвы и наше устремление к Богу», — баба Зоя вспомнила слова отца Григория и ещё глубже погрузилась в воспоминания.

На колокольне в то давнее время сидел ободранный купол без креста, а в клетке его выгнутых ребер гнездилось вороньё. Вдоль наскоро закрашенных стен стояли стулья, на месте икон висели агитационные плакаты, прямо перед алтарем, задрапированным кумачом, соорудили высокую сцену, на которой во время танцев сидел на стуле гармонист. По выходным в клубе крутили отечественные и даже иностранные фильмы.

Вспомнила баба Зоя и тот вечер, когда она, гордо стоя на сцене еще на своих двух ногах, восьмиклассница, в светлой блузке, алой косынке и короткой юбчонке задорно пела, звонко стуча каблуками:

Дороги широкие в нашей стране.

И станешь кем только захочешь!

А знаешь, особенно нравится мне

Высокое звание «рабочий»!

Гармонист наяривал, комсомольцы, притоптывая, стояли в кругу, образованном безславинской молодежью. Дойдя до куплета, все вместе хором подхватывали:

Мы — молодой рабочий класс, нам в жизнь открыты двери!

Народ надеется на нас и в наши силы верит!

Пускай мы юнцами казались вчера,

Сегодня мы все — мастера!

Громогласное пение летело, подымалось лавиной вверх, наполняло широкий колокол, разлеталось по всей Отрежке, по Безславинску, по полям и лесам…

Вспомнился и то злосчастное время, когда в весенний полдень комсомольцы закрашивали настенные фрески, и баба Зоя вместе с ними, уже будучи замужней женщиной, сорвалась с высокой лестницы, упала на пол, сломала ногу в двух местах. Местные врачи занесли какую-то инфекцию, нога распухла, посинела, образовались язвы, началась гангрена. Прошло время, безславинские доктора не справлялись, и Зою отправили в Донецк, где ногу в конечном итоге пришлось ампутировать выше колена.

Больше Зоя не плясала и не пела в клубе имени Павлика Морозова. Да и вообще перестала туда ходить, и только много лет спустя, когда она уже стала бабой Зоей, а храму вернули его былое предназначение, она пришла на Пасху, через неделю окрестилась по совету тогда еще молодого кудрявого и черноглазого отца Григория, и стала с того дня послушной прихожанкой.

Через какое-то время по винтовой лестнице в измазанной краской рубахе спустился отец Григорий. Годы изменили священника. Кудри поредели и завяли. Борода сильно поседела. Две глубокие морщины пролегли на пожелтевшем лбу. Но прежними остались большие черные глаза — ясность решительного ума и доброта светились в них. Неизменной осталась и любовь к своему приходу и прихожанам. Отец Григорий поприветствовал:

— Христос посреди нас!

— И есть, и будет! Батюшка! И есть, и будет! — отвечала баба Зоя, вернувшись из далекого прошлого и приближаясь к отцу Григорию, чтобы поцеловать его руку. — Помоги, Христа ради.

— Что стряслось, сестра?

— Мартына мне окрестить шибко нужно.

— Разве он не был крещен в Англии?

— Хоть был, хоть не был — не важно это. У них там всё не по-нашему, не по-людски, а я хочу его в нашей родной церкви окрестить. Понимаете?

— Понимаю… Хорошее дело удумала. Крещение — это духовное рождение, которое, как и рождение плотское, не может повториться.

— Знаю-знаю, батюшка, — целуя руку священника, тараторила запыхавшаяся баба Зоя. — Так прямо сегодня и окрестим! Хорошо?

— Что за спешка?

— Ох, батюшка, спешка! Ох, как срочно трэбо! Спасай нас всех, Христа ради!

— В таинстве Крещения человеку дается благодать Святого Духа, помогающая ему возрастать духовно, укрепляться в любви к Богу и ближним. Не стоит так торопиться, приведи его ко мне сначала, я с ним поговорю по душам.

— Да как же ты с ним поговоришь, ежели он ни бельмеса не понимает, прости Господи, — со слезами на глазах, убеждала баба Зоя священника, — и помочь ему теперя может только Господь Бог наш всемогущий. Отец у Мартынушки помер, мать от него отказалась, участковый в тюрьму запрятать хочет, сегодня ночью чуть не пристрелили его, а этот Азиль Лялядувич в дурдом его отправляет! Мы со стариком ничего сделать-то и не можем…

Отец Григорий медленно сошел с алтаря, перекрестился перед иконой Николая Угодника, подумал и тихо сказал:

— Веди своего Мартына. Через три часа всё будет готово. И пусть не ест ничего.

— Да как же? — удивилась матушка Анисия.

— А вот так. На всё воля божья, — ответил священник и поспешил готовиться к крещению, а баба Зоя заковыляла домой.

«Сичас возьму словарь евойный, — думала она, — и всё сама ему объясню. С Господом Богом в сердце ему горемышному легче будет».

* * *

Во дворе на завалинке сидел угрюмый Натаныч, курил, кашлял и поправлял очки.

— Только и время, чтоб подумать — никто не мешает, — сказал он. — А ты где была спозаранку?

— В церковь бегала, к отцу Григорию. Договорилась, штобы Мартынушку окрестили.

— Шо? Покрестили?

— Совсем глухой стал? — подсаживаясь к Натанычу, ответила вопросом на вопрос баба Зоя.

— Глухой. Но пока ещё слышу малёк. И даже если совсем оглохну, таки не загорюю. Вот ослепнуть, к примеру, капец полный. Ведь представь: глухонемой сам за собой ухаживает и ходит где угодно, а слепому поводырь нужен. Намаешься ты со мной, ежели я ослепну.

Натаныч потушил бычок и следом закрутил новую козью ножку. Повисла долгая пауза. Оба думали об одном и том же — о судьбе МарТина.

По щекам бабы Зои потекли слезы. Натаныч заметил это:

— Ну-ну, Бэб-Зая, хватит-таки сырость разводить.

Тыльной стороной ладони Натаныч смахнул слезу жены, едва коснувшись маленькой, но очень приметной родинки, расположенной над левым уголком губ. Эта родинка означала для него почти всю его долгую жизнь: и учебу в Харьковском сельскохозяйственном институте, и любовь к Зое, их первую встречу, когда он, будучи студентом, был «на картошке» в колхозе «Звезда», а она, только закончившая школу, подошла вместе с подружкой и села рядом на лавке в клубе; и даже то помнилось Натанычу, что он был кудряв, что Зоя звала его негритёнком; и помнил разговоры с её родителями, и то, о чем были разговоры; и их весёлая свадьба в Харькове, а потом ещё и в Безславинске; и тяжелое заболевание Зои по женской линии, благодаря которому она много лет не могла забеременеть; и ампутация Зоиной ноги; и, наконец, слава Всевышнему, как у них родилась дочка Ализанька, за которую они так радовались — словом, все то, что при жизни человека следует за ним, как полоса за самолётом, и на этой полосе остается все, что человек видел и слышал, все, что человек говорил, все, что он делал, — всё это будто сконцентрировалось в одной маленькой родинке над губой.

— Раз… два… три… четыре… — с наигранной серьезностью начал считать Натаныч.

— Эт шой-то ты удумал?

— А загипнотизировать тебя хочу! Пусть всё плохое и тревожное оставит тебя!

— Я о серьезном, о крещении, а ты всё шутки свои идиотские вворачиваешь.

— Трэбо покрестить, значит, покрестим. Ты только, Бэб-Зая, не убивайся так.

Натаныч обнял жену, пощекотал ее шею бородёнкой и шепнул на ухо что-то такое, от чего она заулыбалась и пообещала:

— Ладноть, не буду. Как Мартын-то?

— Как привел я его, так, почитай, и не спал, шо-то балакал по-англицки, только недавно прикимарил кажись. Хотя и сейчас, вроде, ворочается. Тяжко ему.

— Ох, горемышный, ох, внучек… Может и правда, ему лучше в энтом пансионате побыть, пока тут вся эта неразбериха творится?

— Может, ты и права. Уж лучше, чем с этим армяном на одном унитазе сидеть!

— Ты-то пойдешь с нами в храм?

Натаныч хотел ответить очередной шуткой: вопрос напомнил ему один еврейский анекдот про крещение, но раздумал. Лишь кивнул головой, подтянул ноги в мягких шевровых сапогах, освещенных первыми лучами солнца, к себе, в тень. Колени хрустнули.

— На старости лет трудно обойтись без женщин и без ревматизма, — всё-таки пошутил Натаныч.

— Какие тебе ешо женщины? Только не пей сегодня!

Баба Зоя поправила косынку на голове, с трудом поднялась и пошла в хату. Там было тихо, точно в хате был покойник, и только старые настенные часы с кукушкой, подаренные её родителям на свадьбу, размеренно и четко разрезали безмолвие своим «тик-так, тик-так, тик-так».

Неожиданно она вспомнила, как много лет назад, в морозную зимнюю пору, будучи ещё совсем девчонкой, бежала вечером домой по только что выпавшему снегу, что искрился под полной луной.

Пронизывающий ветер выл тогда в проводах, в трубе, но в хате-мазанке, саманно-литой, то есть глинобитной, толстостенной, с камышовой крышей, было тепло и уютно. Между двойными рамами окон понизу был проложен слой ваты, посыпанный чьей-то доброй рукой новогодними блестками, а сбоку от ваты стоял стаканчик, наполненный крупной солью, служивший средством против запотевания стекол. Между новеньким, ещё полупустым посудным шкафом и железной кроватью висела знакомая нам икона старого письма, большая, с Богородицей в центре, а по бокам ангелы и звери держали свитки грамот, которые свернулись от вековой тайны, в них написанной.

За столом, в центре которого слегка коптила керосиновая лампа, сидели озабоченные родители и самодовольный тогдашний комсорг Володька Романов, возглавлявший комсомольскую организацию Безславинска, — они пили чай.

— Заходи-заходи, Зайка-красавица! — приветствовал комсорг. — Ишь, как разрумянилась. А мы тебя ждём, между прочим.

— Это зачем? — удивилась Зайка, так все звали её тогда.

— Комсомолкой в будущем стать хочешь?

— Хочу.

— Во-о-от. А для этого, как думаешь, надо к попам в церковь ходить и их галиматью про боженьку слушать? — язвил комсорг Романов.

— Нет, не надо.

— Правильно. Странно, что твои родители по-другому считают. Хотят отвезти тебя на Новый год в деревню к родственникам и в тамошней церкви окрестить, понимаешь!

Зайка посмотрела на родителей и вспомнила, что мама действительно говорила ей о деревне, о крещении, и после она всё это рассказала своей подружке — младшей сестре комсорга. И то ли чтобы защитить своих родителей, то ли чтобы не быть высмеянной в школе и в дальнейшем стать комсомолкой, Зайка сказала:

— Товарищ комсорг, к попам я не пойду и креститься не стану, честно пионерское!

— Вот и хорошо, — самодовольно заключил комсорг Романов, шумно хлебнул из стакана горячего чая и добавил: — А вы, уважаемые родители, прежде чем что-либо задумывать, прикиньте, чем это для вас может закончиться. А то так можно и до антисоветчины докатиться, и поедете вы тогда не в деревню к родственникам, а с полной конфискацией на Колыму…

— Из родного, любимого моего дома, построенного моим отцом, меня вынесут только ногами вперед, — сказал как отрезал отец Зайки, после встал, накинул на плечи телогрейку, взял с печки папиросы и вышел во двор.

Там он стоял, курил и думал об отце. Когда фашист вперся на Украину, Василий Крючков, герой гражданской войны, возглавил партизанский отряд, созданный из шахтеров Донбасса. В сентябре 1941-го этот отряд переправился через Днепр и развернул активные действия в Винницкой области. В конце декабря враг выследил партизан. Спасаясь от преследования, Крючков вывел отряд в Курский лес, а сам геройски пал во время очередного сражения.

«Тик-так, тик-так, тик-так», — отмеряли время часы с кукушкой, возвращая бабу Зою из далекого прошлого. Только теперь, когда минуло столько лет и в Безславинске началась война, она осознала значение сказанных её отцом слов. И теперь сама прошептала, как заклинание:

— Из родного, любимого моего дома, построенного моим дедом, сохраненного моим отцом, меня вынесут только ногами вперед…

Хорошо, что Натаныч не слышал этого заклинания, иначе он бы поправил свою жену, чёрно пошутив: «Ну-таки не ногами вперёд, а нагою…», имея в виду не конечности своей супруги, а намекая на её наготу.

Она, осторожно ступая, чтобы стуком костылей не потревожить тишину, подошла к комнате МарТина, тихо надавила на ручку, дверь открылась.

МарТин слонялся по комнате — молчаливый, с запавшими, замученными глазами, словно снятый с дыбы. Он прокручивал в голове по тысячу раз увиденное накануне: «Маму увез злой дядька, похожий на цыгана… Учительница лежит в крови на полу… Другой злой дядька — отец Энни — обижает её… Я обнимаю Энни, и она говорит, что любит меня!.. Мы вместе с соседкой тащим Энни в дом… Энни не может сама идти, что-то случилось с её ногами… Везде кровь… Добрая учительница стонет, она тоже в крови… Мне снова плохо, меня опять тошнит, и я теряю сознание… Очнулся уже в этой комнате… И так сильно болит нос, голова и вот здесь, в груди…».

Здесь он увидел большую метлу, на хворостинках которой по-прежнему висели бумажные разноцветные бантики и цветочки.

«Метла! Как я мог такое забыть?! Стрельба! Бандиты! Жених! Джакузи!»

— Мартынушка, как ты? — спросила Бэб-Зая и протянула руку к словарю. Затем они на пару искали подходящие слова, чтобы объясниться. МарТин всё понял и согласился. Он был готов принять православие. Он осознал, что теперь нельзя тянуть с Крещением во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

— Дьелать кино мошно? — спросил МарТин, указывая на видеокамеру.

— Упаси Бог, Мартынушка! Нельзя, это ж таинство!

Глава 28

Крещение МарТина

В крещальне при храме, именно так называл крестильную комнату отец Григорий, было светло от восковых свечей и утреннего солнечного света, янтарными лучами упиравшегося в чистый пол и деревянную восьмидесятиведерную купель с прохладной водой. Несмотря на начинающийся солнцепёк и веселое щебетание птиц, в крещальне было прохладно и тихо.

Крещение МарТина совпало с Днём Святой Троицы — большой православный праздник, на который собралось много людей. Отец Григорий в старенькой изумрудно-золотистой ризе. Матушка Анисия в темно-коричневом платье до пят, сшитом из китайского шелка, и зелёном платке на голове. Кузьма с прокуроршей Ромаковой, Натаныч, Генка и Шарип Ахмедович стояли строго по стойке смирно.

Учителя английского позвала матушка Анисия по просьбе отца Григория — уж больно ему, сердечному, хотелось донести до МарТина всю суть происходящего во время православного крещения.

Все мужики, исключая Генку, — он был по-прежнему в парадной морской форме, — были в наутюженных костюмах поверх чистого белья. Позади них толкались бабы, торопливо крестя лбы и шепчась друг с дружкой. Вика цыкала на своего сына, не желавшего сохранять подобающее спокойствие.

Вопреки правилам таинства крещения, с позволения батюшки в крещальне собралось много народу — всем хотелось посмотреть, как «монгола крещать да купать будут».

Генке, который вызвался быть крестным МарТина, полагалось читать молитву «Символ веры», и читал он её скромно и тихо, с листа:

— Верую в единого Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…

Баба Зоя пристроилась рядом с МарТином, стоявшим в одних трусах посреди крещальни с опущенной вниз головой. Он не мог объяснить нахлынувшего на него чувства, но было почему-то страшно. МарТину, ставшему центром внимания для всех присутствовавших, казалось, что сейчас произойдёт нечто непонятное, накладывающее на него печать ответственности, разоблачающее все ранее совершенные им грехи. Он стоял и напряженно вспоминал, какие именно проступки он совершил за свою непродолжительную жизнь. Унёс гуся со свадьбы, не заступился за Энни в сарае, перед Новым Годом выкурил с одноклассниками сигарету — не понравилось, не поздравил тётю Линду с днём рождения, но это не специально, просто он не помнил номера её сотового телефона, а его мобильник украли… Ещё не понятно, почему все были такие серьёзные и даже печальные, ведь Бэб-Зая сказала, что крещение — это праздник и второе рождение.

Позади отца Григория у окна стоял церковный хор: две взрослые тётки с серыми лицами да коротконогий, толстогрудый, сливочно-желтый, паренёк.

— Ты, Шарип Ахмедович, слово в слово переводи всё, — указал отец Григорий, — важно, чтобы раб божий понимал происходящее.

— Хорошо-хорошо, батюшка, по-возможности постараюсь.

После отец Григорий трижды благословил МарТина и, возложив руку на его голову, начал чтение молитвы на наречение имени.

Перед чтением огласительных молитв отец Григорий три раза дунул в лицо МарТину и сказал Шарипу Ахмедовичу:

— Это священнодействие символически связано с моментом творение человека, когда Бог взял созданного из праха земного человека и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою! Переводи.

Учитель английского языка напряженно вытянулся — никогда в жизни он не был на крещении и никогда не переводил православных молитв. Обратившись к МарТину, он выдал приблизительно следующее:

— Это есть святое дело. Момент создания человека. Бог берёт мертвую землю и дышит в это. Человек становится жив. Дышит — и душа жива. Понятно?

МарТин утвердительно закивал головой, хотя из нарисованной Шарипом Ахмедовичем картины не понял ничего. Оставалось надеяться лишь на то, что когда-нибудь он доберётся до Интернета и внимательно почитает о сути и содержании православного крещения.

— Помолимся, братие…

Блестит потная лысина деда Кузьмы, мечутся по ней отблески свечей. Шумно вскидывает он короткие руки над головой, бьётся лбом о кафельный пол.

Натаныч и крестный Генка молятся беззвучно, и во время молитвы лица их суровы, не как в жизни, словно они молча переругиваются друг с другом.

Хотя в этом и не было нужды, но все бабы встали на колени, зашевелили губами, зажужжали. Только Бэб-Зая стояла рядом с купелью, устало опираясь на свои костыли. МарТин покосился на неё, на деда Кузьму с его неизменной «пиратской» повязкой, закрыл глаза и, словно в кинематографе, увидел, что это не его бабушка, а Джон Сильвер — одноногий главарь пиратов из «Острова сокровищ». Бэб-Зае не хватало только попугая на плече и пиратской шляпы-треуголки, чтобы повернуться и, ударяя протезом по полу, заковылять к выходу, уже на пороге сказать: «МарТин Маккарти, если ты хочешь узнать правду о том, кто, когда и где зарыл на острове Сокровищ пиастры капитана Флинта — путь указан на карте Билли Бонса, а карта у меня за пазухой. Жду тебя на выходе в течение пяти минут. Мой экипаж ты узнаешь по двум вороным жеребцам».

И вот МарТин выходит из крещальни, которая уже трансформировалась в прибрежный трактир «Адмирала Бенбоу», и он оказывается не в Отрежке, а на юго-западе родной Англии, недалеко от города Бристоль.

Пахнет приключениями. Среди множества повозок и экипажей он находит тот, что с двумя вороными, принадлежащий Джону Сильверу, и они вместе с командой пиратов, набившихся в экипаж до отказа, отправляются на шхуну «Испаньола»…

— МарТин, очнись, — слегка потряс его учитель английского.

Для того, чтобы МарТин отказался от зла и сатаны, Генка развернул его на запад, и отец Григорий трижды спросил:

— Отрекаешься ли ты от сатаны, и от всех дел его, и всех его ангелов, и от всякого служения ему, и от всякой гордыни его?

— Отрекаюсь, — сказал Генка, а Шарип Ахмедович добавил по-английски:

— Повторяй за ним.

— Отресшкас, — с трудом выговорил МарТин.

Отец Григорий застегнул медные застежки на сафьяновых корках, перекрестил книгу, троекратно поцеловал и положил на полку. Бабы и мужики, кряхтя, поднялись с колен.

— Прости, Господи! — тихим баском причитала старуха. — Совсем разум потеряли, на крещение иноверца позвали!

Но ни на подобные реплики, ни на косые взгляды прихожан учитель английского языка не обращал внимания. Он всегда считал, что религий может быть бесконечное количество, однако люди всегда будут делиться только на две категории — верующие и неверующие. Хотя, и самих верующих Шарип Ахмедович делил на две категории — на тех, кто верит в Бога и на тех, кто любит нашего Всевышнего. Любит так, как любит свою кровь, своего новорожденного ребенка, своих родителей, свою жизнь, наконец. Ведь верить в Бога вовсе не значит регулярно исполнять церковные обряды, «просчитывая» что Ему от нас нужно, смысл веры строится на искренней, обоюдной любви с нашим Создателем, которая и творит чудеса, которая и является смыслом нашего существования.

— Держи, потом ему ещё раз почитаешь, — протягивая Шарипу Ахмедовичу блокнот с молитвой «Символ веры», прошептал Генка.

После этого батюшка прочел молитву на освящение воды в купели, трижды окропил воду кисточкой с елеем и осуществил помазание МарТину — намазал лоб, грудь, уши, плечи, кисти рук и ноги елеем.

— Полезай в купель, — распорядился отец Григорий, указывая МарТину на кадушку. Тот повиновался. Батюшка пригнул его голову и троекратно окунул МарТина в купеле, приговаривая:

— Крещается раб Божий Мартын, во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь!

На пояснице, на бедрах юноши появились серебряные пузырьки, кожа порозовела от холодной воды.

— Крещается раб божий МарТин Маккарти, отныне нарекаемый Мартыном!

— Мартыном! — повторили мужики и бабы в один голос. Мокрого «Мартына» под руки вынули из кадушки и, обернув в большое льняное полотенце, начали растирать под пение священных стихов.

После батюшка надел на МарТина, у которого зуб на зуб не попадал от холода, освященный крестик и совершил миропомазание — помазал лоб миррой, особым маслом, которое раз в год освещается Патриархом и считается великой святыней.

— Ты крестился, просветился, миропомазался, освятился, омылся, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь… — проговорил над МарТином отец Григорий.

— Слава тебе, Господи! — шептала Бэб-Зая.

— Храни тебя Бог, Мартын! Храни тебя Бог! — подхватывал Натаныч.

Затем крестный Генка надел на МарТина белую крестильную рубашку и, взяв его за руку, трижды обошел с ним вокруг купели, а батюшка пропел: «Елицы во Христа креститеся…»

Вот и хор запел стихиру за отцом Григорием. Пели приглушенно, в один тон, на старый дониконовский лад. Через минуту тенорок паренька выделился средь сдавленного гудения:

Во Христа облекостеся…

Отец Григорий осуждающе взглянул на паренька, но глаза его были закрыты.

— Аллилуйя, — все выше надрывался неугомонный певец. Но за рукав его дернула подоспевшая матушка Анисия:

— Утихомирься ты! Чего раструбился?

В завершение батюшка крестообразно выстриг ему волосы на голове со словами: «Постригается раб Божий Мартын во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь».

— Целуй крест, раб Божий Мартын! — отец Григорий снял с аналоя медное распятие.

МарТин прислонился губами к ногам Иисуса Христа, за ним последовали и все присутствовавшие, кроме Шарипа Ахмедовича, кланялись батюшке в ноги и целовали крест.

— Крепок ли дух в тебе? — спрашивал он каждого по очереди.

— К-креп-пок! — отвечали прихожане.

Завершался обряд крещения, МарТина повели в алтарь. И уже там, в храме, он увидел своего отца. Гаррет стоял с закрытыми глазами напротив иконы Божьей Матери и что-то тихо шептал. На нем была точно такая же рубаха, какую надели после крещения на МарТина.

— Па! Ты здесь? — обрадовался МарТин, но отец Григорий осёк его:

— Тихо, Мартын, не кричи так громко, мы в храме Господнем.

Гаррет открыл глаза, повернулся и широко улыбнулся.

— Иди-иди, сынок. Я буду неподалёку. И я поздравляю тебя с крещением. Теперь твой дух будет крепнуть изо дня в день, и ты сможешь творить чудеса!

МарТин заулыбался. Вдруг стало легко и очень тепло. Отец Григорий говорил:

— Крещение — это только начало спасительного пути. Нужно помнить то, что с Крещением смываются с человека первородный грех и вина за все проступки и грехопадения, совершенные до Крещения. Но зародыш греха — греховные привычки и влечение ко греху — остаются в человеке, и преодолеваются они усилиями самого человека, путем ПОДВИГА всей его жизни, ибо Царствие Божие, по словам Господа, приобретается усилием…

Слова священника лились потоком непонятных для МарТина звуков, но ему казалось, что он их видит, именно видит — своим сердцем, своей душой, поскольку было очевидно, что отец Григорий говорит о чём-то очень важном и правильном.

— И запомни, Мартын, нет на земле ни силы, ни оружия, ни мощи, которая сможет победить Дух! — сказал в конце батюшка и поцеловал МарТина в лоб, затем по-отечески погладил его по голове.

А МарТин стоял и думал: «Если мой дух будет крепнуть и я смогу творить чудеса, то это значит, что я помогу Энни! Я сделаю так, что она снова будет ходить и танцевать! Ещё я помогу маме и Бэб-Зае, может, у неё вырастет новая нога, и Дэд-Натану помогу! Я буду помогать всем-всем! Пусть в этом мире все будут здоровы и счастливы! Но прости, Боженька, сначала я помогу Энни…»

У него появилась надежда, а порой это самое необходимое чувство, когда душа стремится убедить тебя в том, что желаемое обязательно сбудется, чтобы, превозмогая любые преграды, любую боль, любое отчаяние, ты мог идти дальше. Ведь жизнь так прекрасна!

Глава 29

«Символ веры»

Быстрее ветра МарТин кинулся к дому Энни.

— Мартынушка! Куда ты? — послышалось сзади, это кричала Бэб-Зая, стоя на выходе из храма. Но МарТину было не до объяснений.

Он бежал в одной крестильной рубахе, босиком, не чувствуя ног. Скорее, скорее! Ведь Энни нужна его помощь! Ведь теперь, если очень сильно захотеть, можно сотворить чудо! А Энни как никто другой нуждалась сейчас именно в чуде!

Через площадь, к реке, к известному каждому в Безславинске дому учительницы под большой берёзой бежал МарТин, задыхаясь. Лицо у него было мокро от слёз. Они лились сами по себе. В руке он сжимал серебряный крестик.

И только когда он добежал до порога и увидел, что дверь заперта и никого нет дома, силы его оставили. МарТин сел на крыльце, и обида, переполнявшая его, прорвалась, он закричал так пронзительно, точно над его головою занесли топор.

МарТин кричал долго. Всё звал:

— Энни! Энни! Любимая моя, единственная! Где же ты? Куда тебя забрали? Я же могу помочь тебе! Я могу сотворить чудо!

Над крышей дома учительницы засвистели пули, на соседней улице прогремел взрыв, вероятно, началось наступление, за забором послышались тревожные людские голоса:

— Убили!

— Ранили!

— Доктора!

— Скорую вызванивай, черт тебя побери!..

Голоса старались перекричать шум ветра и грохот орудий:

— Кого убили?

— Учителя английского — Шарипа Ахмедовича…

— Ещё кого?

— Я должен сотворить чудо… — твердил безустанно МарТин, глотая слезы, кусая рукав рубахи. МарТин не знал, что учитель английского языка ещё накануне, сразу же после свадьбы, принял решение забрать его в школу, в кабинет завуча по учебной части, где он сам жил на тот момент. В свою двухкомнатную квартиру в трехэтажке Шарип Ахмедович впустил большую многодетную семью, оставшуюся без крова после очередной бомбежки.

Одинокий учитель был категорически против отправки МарТина в интернат и хотел спрятать его у себя до окончания военных действий и выяснения всех нюансов. Но шальная пуля остановила биение доброго сердца наивного долговязого чеченского учителя английского языка. Не добежав до дома Александры Петровны каких-то тридцать шагов, он мгновенно остановился, изогнулся, как ветка на жарком огне, и упал, уронив наземь блокнот с молитвой «Символ веры»…

Послышался гул летевшего на низком расстоянии от земли военного самолета, он сбросил бомбу в микрорайоне Отрежка. Сильный взрыв со звуковой волной тряхнул весь городок. Пронзительно завыла сирена — воздушная тревога: людей оповещали о начале бомбардировки Безславинска.

Во двор дома резко зашли «донецкие корреспонденты». Их неожиданное появление испугало МарТина, он перестал кричать и выть. Оба были в касках и голубых бронежилетах, укомплектованных защитным воротом и паховой бронепанелью, на груди горела белая надпись «PRESS». Не знали наивные агенты, что украинские снайперы особенное предпочтение по отстреливанию противника отдают именно вот таким людям в касках с надписью «PRESS» и с фото-видеотехникой вместо оружия. Затихла и стрельба.

— Здравствуй, молодой человек! — на чистом английском заговорил Олежа Валерич, и МарТин кивнул в ответ. Незнакомцы окружили его, встав таким образом, что МарТину некуда было деться.

— Я знаю про твоё горе и готов тебе помочь, — продолжил Олежа Валерич вкрадчивым «материнским» голосом профессионального психотерапевта. — Скажу больше, я могу помочь не только тебе, но и твоим близким.

— А Энни? Энни вы можете помочь? — с надеждой спросил МарТин.

— Безусловно!

МарТин искренне обрадовался и подумал: «Началось! Ведь это же настоящее чудо, что появился дяденька, говорящий по-английски и готовый помочь Энни! Значит, я могу творить чудеса!»

— Тебя как зовут?

— МарТин.

— Меня зовут Фрэнк Баум.

— Так же, как американского писателя? — удивился МарТин.

— Да. Того, который написал сказку «Удивительный Волшебник из Страны Оз». И он был моим прапрадедушкой, — не поведя бровью, начал завоевывать доверие ласковый Олежа Валерич. — Но это не главное. Главное, что я хочу помочь тебе. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда смотри мне прямо в глаза — это важно для тебя, будь внимателен, сосредоточься. Итак, главное — это моя миссия помогать людям. Сейчас в помощи нуждаешься ты и твои близкие. Я дам тебе особый прибор, с помощью которого ты сможешь изменить реальность, и всё пойдёт так, как ты пожелаешь. Как в сказке.

— Такое разве бывает? — ещё больше удивился МарТин.

— Такое есть. Но единственный недостаток прибора заключается в том, что использовать его можно только после захода солнца и только один раз. Понимаешь?

— Конечно! — обрадовался МарТин, в глазах которого загорелась надежда. Олежа Валерич достал из рюкзака продолговатую подарочную коробку, затем извлек из неё прибор с красной кнопкой.

— Значит, тебе, МарТин, нужно будет сказать своё желание и нажать на эту кнопку. Ты же ведь запомнил, когда можно нажимать кнопку?

— После захода солнца.

— Молодец. Мы тебе верим, — деланно добрым, вкрадчивым голосом волшебника говорил «писатель-сказочник», убирая прибор обратно в коробку, — не подведи нас, МарТин.

— Я сделаю всё как надо! Обещаю! А вы тоже пишите книги? Сказки? Ну, как ваш дедушка…

— Ты любишь сказки, МарТин?

— Да. И моя любимая — «Стойкий оловянный солдатик»!

— Чудесно! Я тоже люблю эту сказку и её главного героя. Какое невероятное совпадение — теперь ты, как и оловянный солдатик, имеешь своё ружьё в виде этого прибора. Неси его гордо, никому не отдавай и докажи всем, что ты можешь сотворить чудо.

— Клянусь своей жизнью, я сделаю всё как надо!

— И ещё, МарТин, скажи, где твоя видеокамера?

— Она дома.

— Хорошо. Ты снимал меня и моего товарища во время свадьбы?

— Снимал.

— Ты покажешь нам эту видеозапись? Нам очень интересно, как у тебя получилось.

— Конечно, покажу. Я очень старался и заснял всех-всех, но в основном Энни.

— Прекрасно! Ты славный малый, МарТин!

В этот момент на служебной машине к дому учительницы подъехал участковый инспектор с сержантом-водителем, лицо которого напоминало печального Пьеро.

— Вот вас-то всех я и разыскиваю! — обрадовался старлей Ябунин при виде МарТина и «донецких корреспондентов». — Ну-ка, живо полезайте все в машину! Педики-медведики!

«Нестриженный пудель» напряг мышцы рук и с каменным выражением лица приготовился к чему-то непредсказуемому, но Олежа Валерич остановил его прищуренным взглядом и едва заметным движением руки.

Глава 30

Все средства хороши

Несмотря на то, что машина пару раз останавливалась у группировавшихся в кучки ополченцев, а участковый инспектор спрашивал имена пострадавших после обстрела, добрались быстро.

Всю дорогу МарТин прижимал к груди коробку с прибором, и твердил, как заклинание, одно и то же: «Я сделаю всё как надо! Обещаю!», к сожалению или к счастью, участковый не понимал по-английски, иначе у него бы родилась масса разных дополнительных вопросов, кроме уже имеющихся, ко всей троице, сидевшей на заднем сиденье. «Донецкие корреспонденты» молчали, как статуи!

— Совсем монгол кукнулся, — констатировал Ябунин И. Г., вытаскивая МарТина из сине-белого жигуленка. — Этих вези в отдел, я позже подойду, и во всём разберемся.

«Лицо печального Пьеро» надавило на газ и оперативная машина скрылась за углом, увозя в своей утробе «сказочника» и «нестриженного пуделя», но отправились они не в отделение милиции и даже не в Страну Оз, а до первого безлюдного перекрестка, на котором Олежа Валерич отдал распоряжение и шея сержанта, как у курёнка, моментально оказалась переломлена сильными руками профессионального убийцы.

— «Хто хоче житии, той повинен боротися, а хто не захоче чинити опир у цьому свити вичной боротьби-той не заслуговує права на життя», — вдохновлено процитировав известнейшее высказывание Адольфа Гитлера, «нестриженный пудель» уселся за руль милицейской машины и взял курс на окрестности Отрежки.

Завладев табельным оружием милиционера, «корреспонденты» припарковали оперативный жигулёнок во дворе брошенного дома, труп сержанта скинули в колодец и быстрым шагом направились в сторону реки, где, перейдя её вброд, собирались покинуть Безславинск на долгое время, быть может, навсегда.

— Я так сподівався побачити тут російську військову техніку, а все виявилося вигадкою. Немає ні танків, ні БТРов, ні вертольотів, ні солдатів… Коротше, глава держави українського виявився плюгавеньким і паршивим брехунцем! — тихо констатировал «нестриженный пудель».

— Что ты надеялся увидеть? Российскую действующую армию?

— Він сказав, що тут воює ціла дивізія!

— Кто сказал?

— Дмитро Тимчук заявив офіційно, та і моє начальство запевняло мене в цьому. І представники НАТО підтверджували…

— Нашел кого слушать… Своей головы нет, что ли? Или у тебя весь ум в боевые единоборства уперся? Ты что, не знаешь, что дивизия — это две-три бригады? В каждой бригаде три с половиной тысячи солдат, до сорока танков Т-72 или Т-80, двадцать установок «Град», самоходные артиллерийские и зенитные установки, а суммарно в бригаде почти семьдесят чисто артиллерийских стволов калибра от ста миллиметров. Это не считая ПТУР и всяческих средств ПВО. Количество БМП и БТР сильно варьируется, но можно представить, что несколько тысяч вооруженных мужиков не пешком ходят, а ездят хотя бы на грузовиках. Вообрази себе эту колонну!

— Та ось і я думаю, що при тисячах космічних супутниках на орбітах, при технічних можливостях бачити з космосу сірникову коробку, просто смішні ці укропськие заяви. Челябінський метеорит світив всього декілька секунд, але його зняли на десятки пристроїв, — не на шутку разошелся здоровенный детина, словно в дезинформации обвиняли не украинское правительство и СМИ, а его лично. — Де фотки хоч би одного знищеного Т-90, де уламки літаків з червоними зірками на крилах? Ось і говорю, що немає тут жодної російської армії і техніки. А шкода…

— Ладно, черт с ними со всеми! — уставшим голосом сказал Олежа Валерич. — Пусть сами тут разбираются. Наша с тобой задача — побольше заработать на этом «донецком сафари»!

Пригнувшись, «Донецкие корреспонденты» бежали в сторону лесопосадки, в сторону российско-украинской границы, до которой был не один десяток километров. И это было так же естественно, как естественно было их стремление попасть в Безславинск, когда перед ними стояла цель выполнить секретное задание.

— А чому ти цьому дебилови про якийсь захид сонця говорив? — тихо спросил «нестриженный пудель».

— Просто хотел, чтобы у нас с тобой побольше времени было для исчезновения. Шеф сказал, что для активизации прибора потребуется три часа после нажатия кнопки, — женоподобно жестикулируя, так же тихо отвечал Олежа Валерич, обладавший исключительно обостренным инстинктом разведчика и отдававший предпочтение силовым методам. — Так вот, во-первых, я не очень-то доверяю технике и самому шефу, а во-вторых, боялся, что за это время не успеем удалиться на десять километров от точки активации.

— Хитрий ти лис!

— Что ты всё по-укрански балаболишь?

— Практикуюся! Раптом яке ще завдання на захидний Украини отримаємо.

Но ни Олежа Валерич, ни его спутник даже не подозревали, что, получив новое задание от своих шефов, уже через полгода вернутся на Украину, в Киев, с гуманитарной миссией, сопровождая огромную фуру с рождественскими подарками из Соединенных Штатов Америки, в состав которых будет входить сто розовых кроликов DurenBell.

Буквально за пару недель они распространят 99 приборов по агентурной сети, опутавшей всю страну.

И, конечно, Олежа Валерич не мог предположить, что накануне его возвращения в штаты, во время соблазнения им очередного харного украинского хлопца, «нестриженный пудель», употребивший лишнюю дозу кокаина, находясь на балконе соседнего номера гостиницы «Хренщатик», с громогласным криком на всю округу: «Супер, Україна в сраці!», преждевременно нажмёт красную кнопку последнего прибора «Duren-1», и тот сработает ровно через час…

Господин «корреспондент» и его убийца-напарник будут помещены в жуткий украинский «желтый дом» с диагнозами: шизофрения, паранойя, биполярное аффективное расстройство, — как и тысячи других сошедших с ума украинцев.

Обнародовав свои гомосексуальные наклонности, Олежа Валерич найдёт себе в «психушке» нескончаемый поток шизофреников, желающих удовлетворить свою плотскую нужду. Поначалу «корреспондент» будет наслаждаться извращенными совокуплениями, подобно наркоману, дорвавшемуся до неограниченного потока героина, пока тот не превратит его жизнь в страшный кошмар. И тогда Олежа Валерич решит раскрыться, признаться в том, что он и его напарник состоят на службе в ЦРУ и Моссад, и, соответственно, являются гражданами США и Израиля!

— Я американец! Меня зовут Джон Маккейн! Позвоните в моё посольство! My name is Haase John McCain! I’m American citizen! We’re CIA and Mossad agents! Мой напарник — Бен Шалом! Он агент Моссада! Позвоните в Израильское посольство!

— Во как горилка и паскудный блуд на людей действует, — будет сетовать медбрат, вкалывая лошадиную дозу успокоительного американскому агенту…

— Ради Бога! — молил «корреспондент», — Я вам всё расскажу! Мой напарник — законченный сионист! Он считает, что русские и украинцы рождены, чтобы служить евреям!

В конечном итоге, Олежу Валерича, или Джона Маккейна, или неважно как его вообще зовут, попросту затрахают до смерти в пропахшем мочой туалете.

Наверное, в последнюю минуту, когда за окном с решеткой будет выть ночная февральская метель, в помутневшем разуме агента ЦРУ мелькнёт мысль: « Это был ультразвуковой фаллоимитатор! Теперь в Украине все еб@т друг друга без разбора и до потери пульса!»

Что же касается сиониста по имени Бен Шалом, так его участь сложится ещё более печально. Поскольку после его откровений типа «Единственной причиной, по которой вы все, неевреи, ещё существуете — это служение евреям!» или «Мне, как ультра ортодоксальному еврею, дано право убить любого не еврея и изъять у него сердце или печень, если они мне понадобятся!», и его любимого высказывания «Нам, евреям, с рук сходит всё что угодно! Мы Богом избранные!», — его попытаются наказать физически, а именно отколошматить резиновыми дубинками. В ответ на это Бен сломает руку одному медбрату, другому выбьет челюсть со всеми зубами, третьему переломит коленный сустав, сделав его на всю жизнь инвалидом.

После чего агента Моссада «придадут изоляции» — в скрюченном виде затолкают в железную бочку вместе с шестью крысами, запаяют крышку и скатят в подвал. Предстоящие страдания «Богом избранного» описывать не стану, слишком жуткими они будут. Скажу лишь одно — так тяжко уходить из жизни, как придётся это сделать Бену, не пожелаешь и злейшему врагу…

Правительство США во главе со своим черным президентом окончательно утвердит «черный проект» с грифом повышенной секретности о «Массовой дезорганизации населения стран третьего мира», который, прежде всего, необходимо опробовать на территории всей Украины.

Руководителю оперативного директората ЦРУ США и его единоверцу-единомышленнику из Моссада придется отправлять новую совместную группу агентов для завершения проваленной секретной миссии «донецкими корреспондентами», о которых в штаб-квартире, находящейся в Лэнгли, и в израильском «Ведомстве разведки и специальных операций» даже никто и не вспомнит…

Спецслужбы США и Моссада должны быть уверены на сто процентов, что в их руках имеется серьезное оружие массового воздействия, поскольку к 2050-му году латиноамериканцы однозначно станут этническим большинством в США и к тому времени Америка получит нового опасного противника — Мексику, а также её «пятую колонну» внутри Америки. На юге и западе Соединенные штаты обретут вялотекущий военно-полицейский конфликт, эффективно бороться с которым будет возможно только при помощи прибора «Duren-1».

Ближайшее будущее Израиля тоже не безоблачно — без вмешательства воздействующего оружия массового поражения.

Агрессивная политика израильского стратегически некомпетентного правительства еще глубже втянет Израиль в международную изоляцию и, вдобавок, потянет за собой Америку.

Разрушение ключевых опор безопасности, — мира с Египтом, стабильности в Сирии и дружбы с Турцией и Иорданией, — поставит еврейское государство в очень опасное положение, спасти которое сможет только «Duren-1».

Одним словом, знакомая ситуация, не правда ли? Для того, чтобы добиться мирового превосходства и «порядка» внутри страны, для Америки и Израиля все средства хороши.

Глава 31

Goodbye, Kitty

Около хаты-мазанки Бэб-Заи и Дэд-Натана уже стояла интернатская машина, прибывшая за МарТином. Во дворе хаты под сенью двух берез по-прежнему был врыт в землю круглый стол, выкрашенный в противный зеленый цвет, и вокруг него по-прежнему, как и в начале нашей истории, стояли самодельные скамейки. На одной из тех скамеек сидел Изиль Лелюдович, на другой — Натаныч. Оба молчали.

Завидев МарТина, Натаныч вскочил и бросился к внуку с горестными словами:

— Мартынушка, приехали за тобой. Приехали…

Они обнялись, и дед поцеловал внука в заплаканное лицо.

— Ты не убивайся уж так сильно. Всё будет хорошо, вот увидишь. Пошли в хату, там Бэб-Зая ждёт.

В сопровождении участкового Ябунина и директора школы Натаныч с МарТином зашли внутрь.

В хате было тихо. Ни звука, словно вымерла хата от чумы, даже часы с кукушкой молчали — забыла или намеренно не завела их Бэб-Зая.

Уткнувшись глазами в какую-то бумагу с печатями, она сидела за столом вместе с крепко сложенным мужчиной, у которого было длинное красное лицо и короткостриженная яйцевидная голова. Это был врач из дома-интерната с весьма подходящей его внешности фамилией — Яйценюк. Плечи и спина его зеленой рубашки были обильно усыпаны белыми хлопьями перхоти. В глубине его близко посаженных глаз читалось: «Я импотент и горжусь этим!». Врач крутил в руках красный паспорт МарТина — подданного Великобритании.

Рядом со столом стоял рюкзак МарТина, упакованный доверху. На нём лежала видеокамера. На стуле висели постиранные и отутюженные вещи — рубашка, джинсы и белые носки, их бабушка тоже прогладила.

— Здравствуйте, — вежливо поприветствовал вошедших Яйценюк.

Ему ответили тем же.

— Ты внучок, одевайся покамест, — сказала баба Зоя тихо. Необычно бледная, волнующаяся за МарТина, она изучала документ умными, печальными глазами и держалась что было сил, дабы не сорваться или, что ещё хуже, не упасть в обморок.

— Давай я тебе помогу, — суетился Натаныч вокруг внука.

МарТин переоделся, огляделся по сторонам, словно ища нечто очень значимое, но так и не нашёл, сел рядом с бабушкой на стул. Коробку с важным «прибором желаний» МарТин не выпускал из рук.

Дрожащими пальцами Бэб-Зая подписала бумагу передачи МарТина дому-интернату.

— Не пейте крови, кудой вы его определяете-то? — не сдержался Натаныч.

— Да не волнуйтесь вы, дедуля и бабуля! Недалеко, в Плутавской области ваш внучок обитать будет.

— Кудой?! Под Плутавой?! Да ви шо? Там же ш укропы! Враги наши! Они ж его там запинают!

— Погодь, дед! Хватит атмосферу нагонять! Что решено, то решено, — вклинилась Бэб-Зая. — А где именно-то?

— В Едькино повезём. Читайте внимательно, — тыкая пальцем в бумагу, говорил краснолицый врач.

«Ух, вы! Шакалы с лисьими хвостами, а не люди!» — окинув прищуренным взглядом директора, участкового и врача, подумал Натаныч. И, быть может, он был прав.

— Тут и правда всё написано, — пояснила мужу баба Зоя и приложила к губам уголок косынки.

— И, кстати, дедуля, зря вы на нас наезжаете, очень даже зря… — как-то угрожающе предупредил краснолицый Яйценюк.

— Да простите, простите вы нас, стариков! — взмолилась Бэб-Зая, затем взглянув на иконы, добавила, — И ты прости нас, Христа ради, прости, матушка царица небесная.

— А что это у него с носопыркой-то? — поинтересовался Изиль Лелюдович, уставившись на забавно перемотанный лейкопластырем нос МарТина.

— Сунул кудой не надо, вот и пришмякнуло, — пояснил Натаныч.

— Дирьектор! — встрепенулся МарТин, — Камьера давать Энни, плиз! Камьера мой давать ту Энни!

— Что? — не сразу смекнул Изиль Лелюдович.

— Видеокамеру просит штоб Аньке отдали, ну, внучке учительницы по-русскому, — пояснила Бэб-Зоя, а МарТин тем временем снял с видеокамеры шнурок с маленьким комочком обгорелой крышки от объектива и повесил его себе на запястье.

— Ах вот оно что, — уразумел директор Огрызко. — Знаешь, МарТин, оставь ты себе это барахло. Будет хоть чем скоротать время долгими зимними вечерами в интернате.

— Стоп-стоп-стоп! — не вклинился, но ворвался в разговор Ябунин Иван Геннадьевич. — Что значит «скоротать»? Это ж оперативный материал, так сказать. Поясните монголу, что камеру передадим хоть Аньке, хоть Фиганьке, а сами её — на отработку в отдел милиции. Поняли все?

— Логично, — беря в руки видеокамеру, согласился директор школы. — Хорошо, МарТин, передам обязательно.

Мартин вспомнил ещё кое-что! Он бросился в свою комнату и сразу же вернулся, держа в руках метлу с бумажными цветочками.

— Давать ту Энни! Это есть давать ту Энни!

— Господи, а это-то ещё зачем? — искренне удивился директор Огрызко.

— Плиз! давать ту Энни!

— Ладно… Давать так давать, — нехотя Изиль Лелюдович взял метлу в правую руку, уперся черенком в пол, выставил вперед громадный живот и сразу преобразился в сказочного персонажа.

«Ну, прямо-таки Морской царь Тритон!» — подумал МарТин.

Или, если бы МарТин был русским подростком, он бы подумал так: «Дядька Черномор! Вылитый!».

Но, если славянский Бог морей, персонаж русских сказок, представляется нам обычно как хозяин дна морского, повелитель всех вод, как владыка подводных обитателей и владелец несметных сокровищ, то Изиль Лелюдович, хоть и чувствовал себя хозяином школы, то таковым никогда не был. Хоть и хотел стать владыкой всех обитателей своего учреждения, но у него это крайне плохо получалось. А из всех сокровищ он имел только увесистый золотой перстень в виде оскалившейся львиной головы, купленный им когда-то у цыган на вокзале в Киеве, что, естественно, ставило под сомнение драгоценность данного ювелирного изделия.

Ещё дядька Черномор изображается царём, живущим во дворце со своей подданной, царицей Водяницей, и окружен он толпой морских девиц. В отличие от шикарного общества Морского царя, из всего женского окружения директора Огрызко была, как нам уже известно, только жена его — страшнющая аки жаба…

В дополнение ко всем изобилиям, дворец Морского царя сделан из хрусталя, серебра, золота и драгоценных камней, и располагается в синем море. Даже если гипотетически себе представить, что безславинская школа номер 13 была бы украшена подобными драгоценностями, то за какой период времени местные жители растащили бы её до последнего ценного камешка?

Дальше: Морской царь «имеет венец из морского папоротника; разъезжает по морям в раковине везомой морскими псами: в одной его руке весло — знак укрощения волне, в другой же острога — знак их возбуждения». Изиля Лелюдовича, как и дядьку Черномора, частенько возила жена в мотоциклетной коляске, в которую он помещался с великим трудом. И бывало, что в руках своих он держал и вилы, и лопату, и ещё какую-нибудь садовую утварь или инструмент. Ну чем не владыка?!

Но вот в чем было их явное сходство, так это в способности создавать шторм!

Когда дядька Черномор пляшет и развлекается — на море шторм и буря поднимается. То же самое, когда Изиль Лелюдович носится по школе, подобно слону, и кричит на всех подряд без разбору, а особенно на свою жену, — тогда начинается ураган и поднимается буря.

Несмотря на все вышеперечисленные сравнения, МарТин думал: «Сейчас как стукнет по полу своим трезубцем, как проголосит заклинание, и примчится за ним раковина с запряженными морскими псами, и скажет он так:

— Залезай, МарТин! Поедем ко мне во дворец изумрудный да бриллиантовый! Ждёт нас там моя жена верноподданная да мои дочери красавицы!

Я заберусь в раковину, помчусь вместе с царем Тритоном быстрее ветра, нырнем мы с ним на дно морское, а там чудеса невиданные! Звери да рыбы диковинные! И все нас приветствуют. А во дворце ещё больше чудес, ещё больше сказочных персонажей, но самое главное, что за праздничным столом среди множества дочерей Тритона сидит на самом видном месте одна единственная, самая красивая, и это — Энни…»

— А я вот тебе провиант-таки с собой собрал, ты главное крепись, — голос Натаныча был таким обреченным, что все надолго замолкли.

— Давайте посидим на дорожку, — предложила Бэб-Зая и все по очереди расселись.

МарТин посмотрел на Дэд-Натана, сидевшего на стуле прямо в центре комнаты. Он поправлял очки и не поднимал головы, но чувствовал, как жарко багровеют его уши, как тугие желваки бегают на скулах под кожей.

МарТин погладил по голове старенькую кошку Марусю, словно часовая, она сидела у коробки из-под обуви. Дотронулся до крохотной головки котёнка и беззвучно пошевелил губами:

— Goodbye, Kitty.

Уходя из хаты, МарТин посмотрел в маленькое и круглое, как бычий глаз, зеркальце, висевшее у печки. Оттуда глянуло бледное, полное решимости монгольское лицо. Ведь скоро зайдет солнце! Скоро придёт время для его миссии!

Уже во дворе хаты, когда МарТина вели к машине, участковый инспектор тихо проинформировал Изиля Лелюдовича, несшего на плече весёлую метлу:

— Упрячем это чучело в Нижнечебатуринский дом-интернат для умственно отсталых дебилов. Там ему самое место. Будет знать, как имущество портить. Тут и без него диверсантов хватает.

— Это точно.

— И, кстати, Изиль Лелюдович, дайте-ка сюда видеокамеру, а то мало ли что наснимал там этот дебил. Не ровен час, в бедовые руки информация попадёт, проблем не оберёмся!

Глава 32

Я не брошу тебя никогда

Через решетчатое окно специализированного автомобиля МарТин смотрел на хату Бэб-Заи и Дэд-Натана. Как и прежде, она напоминала ему домик хоббита. МарТин подумал: «Бильбо Бэггинс, я, твой племянник Фродо Бэггинс, вместе с кольцом отправляюсь в путешествие до горы Ородруин с целью уничтожения Кольца Всевластья. Прощай, Бильбо…».

Натаныч и Баба Зоя, опираясь на свои неизменные костыли, стояли около калитки вместе с директором Огрызко — дядькой Черномором. Натаныч нервно курил, от боли, от бессильной злобы ему хотелось плакать. На прощанье он крикнул:

— Мартын! Главное, всегда помни, что разумный человек и с сатаной поладит. Две же бараньи головы и в котел не влезут…

На глазах старого еврея всё-таки выступили слёзы, они торопливо стекали по щекам, как падающая с навеса капель.

— Если хотите, то я заберу видеокамеру у урядника и потом перешлю ему в интернат, — предложил Натанычу Изиль Лелюдович.

— От тебя даже спирта на морозе не хочу! В горло не полезет! — резко ответил Дэд-Натан и ушел в глубину двора.

Бэб-Зая осеняла крестным знамением автомобиль с красным крестом и улыбалась, и было в её улыбке что-то трагическое, но МарТин не хотел этого видеть.

С литровой банкой, полной гречишного мёда, преследуемый Рыжим жохом, прибежал проститься с МарТином дед Кузьма. Второпях, спотыкаясь, приблизился он к машине и через водительское окно передал банку со словами:

— Це для хлопца, мед гречаний! Хай поїсть там в дурдомі…

— Монгол! Монгол! Не уезжай! — кричал Рыжий жох, заглядывая в окна и барабаня ладонями по стеклу.

— I love you, Red! Well done! — тихо сказал МарТин и отвел глаза в сторону, ему так сильно захотелось разбить стекло, выскочить наружу и, недолго думая, разбежаться, кинуться вместе с Рыжим жохом в самую необыкновенную лужу в мире, которую не сравнишь ни с одним из лучших существующих аквапарков. И снова отрыв по полной! Грязь! Смех! Толчея! Визг! Лето! Счастье!..

Машина дернулась, заглохла, снова завелась и поехала. За рулём сидел задорный санитар-водитель, насвистывающий мелодии из кинофильмов, рядом с ним расположился врач, ему было тесновато — крупный мужчина.

Объехали будку с собакой, вокруг которой суетились Генка с Ланой Дмитриной и питерским Вахлоном. Собрались поставить будку, подумал МарТин, на мотоцикл учительницы физкультуры. И он был прав, они действительно собирались транспортировать собачью будку таким образом. Генка помахал МарТину рукой, тот ответил ему тем же. Вокруг будки скакал радостный, как его ласково называл МарТин, «пьёсик». Несмотря на то, что его больше не держала цепь, он всё равно не отходил далеко от будки. МарТин и «пьёсику» помахал рукой — ведь теперь они напарники в борьбе с бандитами! Затем к будке подоспел и дед Кузьма, он наклонился и достал из тайника свою верную заначку — бутылку самогона.

— Глянь, чо чудят местные, — указал врач Яйценюк санитару-водителю.

— Да уж, тема непонятная. Будка посреди дороги, в ней пузырь с мутным пойлом, мотоцикл неандертальский, да и мент с видеокамерой зачем-то подтягивается…

МарТин находился в заднем отсеке машины, предназначенном для перевозки душевнобольных, а потому был отделён специальной стенкой. Рядом с ним на полу лежал походный рюкзак с его вещами и пакет с продуктами, в руках МарТин держал рамку с фотографией, отданной ему мамой во время их последней встречи. Коробка с «прибором желания» лежала на коленях — мало ли, вдруг закат солнца сегодня наступит раньше…

Он смотрел в окно и впервые в жизни видел мир через решетку.

Какое-то время Рыжий жох бежал за машиной, но отстал на первом же перекрестке — водитель поддал газу.

Проехали мимо бренда Отрежки, никогда не пересыхающей глубокой лужи, — МарТин помахал ей рукой, мимо пожарного пруда, окруженного густым рядом вётел, — и пруду помахал МарТин, мимо пасущихся овец, мимо сельмага, на пороге которого стояла и курила одинокая, нефартовая Людон, поправляя повязку на шее, мимо школы — ей тоже помахал, проехали… Проехали… Проехали…

Почти также мелькали за окном витрины магазинов, ухоженные деревца в дубовых кадушках, фонтаны, цветники, памятники, а иногда и пальмы юкка, когда три года назад МарТин сидел на заднем сиденье отцовского джипа и разглядывал полупустынные улицы Лондона — было раннее весеннее утро. Вместе с родителями он ехал на вокзал St.Pancras для того, чтобы отправиться в Париж.

В скоростном поезде МарТин уселся у окна. Родители тихо болтали, строили планы на путешествие по Франции. МарТину купили его любимое швейцарское ванильное мороженое с шоколадной крошкой. Дорога была недолгой, часа два с половиной, и очень комфортной. Проносились дома, станции, мосты и речки, огромные складские хранилища. Скоростной экспресс «Евростар» проглатывал перегон за перегоном.

Вырвавшись за пределы Лондона и его окрестностей, замелькали Холлингборнские, Хотфилдские и Ашфордские луга, поля и леса.

Волчьей шерстью дыбились камыши вокруг застывших чаш озер со следами кроличьих «путиков», заметных из окна вагона.

Когда добрались до Дувра, началась самая волнительная часть путешествия для МарТина — экспресс въехал в туннель под проливом Ла-Манш. Прошла минута, две, пять, но не было видно ни рыб, ни морского дна, ни водорослей, ни китов — ровным счетом ничего, только зеленоватые стены и тусклые мелькания туннельных светильников.

— Па, почему не видно рыб? Мама сказала, что мы будем ехать по морскому дну.

— МарТин, мама не знала, что туннель лежит не на морском дне, а далеко под ним. Так что рыб мы с тобой увидим в следующем году, когда полетим в Таиланд и там спустимся на морское дно с аквалангами.

— Что ты такое говоришь? — возмутилась Ализа. — С какими ещё аквалангами?

Но, несмотря на возмущения мамы, МарТин до самого прибытия на Северный вокзал Парижа фантазировал и представлял, как спускается с Гарретом на морское дно, как любуется разноцветными кораллами и кормит весёлых рыб прямо из рук.

Гаррет кивнул на кирпичные красные дома и сказал:

— Париж!

У МарТина мгновенно разгорелись уши и участилось дыхание.

— Париж! Париж! — вторил он отцу, подразумевая под этим «Диснейлэнд! Диснейлэнд!». Конечно же, МарТин ехал во Францию в основном из-за непреодолимого желания побывать в Парижском Диснейленде.

По прибытии на Северный вокзал семью Гаррета встретил его давнишний друг — французский художник Жан. Целый день он катал их на своём кабриолете по Парижу. МарТин впервые в жизни увидел и Триумфальную арку, и Елисейские поля, и Площадь Согласия, и, конечно же, Лувр, Оперу Гарнье… И другие знаменитые места города! Под вечер они остановились возле Эйфелевой башни, поднялись наверх на почти трёхсотметровую высоту, чтобы полюбоваться видом Парижа, и у МарТина просто дух захватило! Какая красота! Всё как на ладони! И Знаменитый парижский деловой центр — Дефанс, и Дворец Шайо с его фонтанами, и Великолепнейший Мост Александра III, заложенный в ознаменование франко-русского союза императором Николаем II в 1896 году и названный в честь его отца русского царя — императора Александра III, и где-то там Диснейлэнд, куда они пойдут завтра…

— Martin… — послышалось из-за плеча. МарТин повернулся и очень обрадовался — напротив него, на откидной банкетке интернатской машины, сидел Гаррет.

— Знаешь, па, я только сейчас понял, как сильно я всех люблю. Но главное даже не это, главное, что я простил всем-всем их ошибки. Мне так хотелось сделать какое-нибудь доброе дело…

— Доброта, даже самая маленькая, никогда не пропадает даром.

— Единственное, что я могу сделать, так это включить после заката солнца «прибор желаний»…

— Поверь, порой остаться тем, кто ты есть на самом деле, не предавая своих идеалов — куда важнее, чем совершить некий подвиг. И то, что ты осознал значение своей любви, и есть твой подвиг. Ведь любовь побеждает любой, даже самый жуткий страх.

— Но особенно… Наверное, очень особенно, не так, как всех, я люблю Энни, и она, кажется, тоже меня теперь любит, но ей нельзя туда, куда я сейчас еду. Туда вообще никому нельзя.

— Я буду с тобой, — пообещал Гаррет. — Я не брошу тебя никогда.

— Ты только почаще приходи ко мне, ведь тебя же нет в видеокамере, ты только на этой фотографии, а все остальные у меня там, на кассете, и теперь я могу пересматривать записи со всеми дорогими мне людьми… Жаль, тетя Линда не попала в этот репортаж.

— Я тоже соскучился по Линде. Она славная, но видеть меня не может. Не всем дан такой дар — видеть образы из параллельного мира.

— У меня есть какой-то дар? — удивился МарТин.

— Разве ты сам не замечал? Ты помнишь практически всё в тончайших деталях с самого своего рождения. Ты запоминаешь наизусть целые книги, все фрагменты любого фильма, каждое увиденное лицо, каждое сказанное кем-то слово…

— Это правда. Порой мне кажется, что мои мозги распирает от информации.

— Но ты не можешь этим пользоваться в полной мере, так как родился с лишней хромосомой и стал лишним даже среди себе подобных.

— Тётя Линда тоже так считает.

— Линда… Наша славная Линда. Печально, что у неё нет своих детей. Она бы была хорошей матерью.

— Па, скажи, а от поцелуя могут родиться дети?

— Нет, конечно же. А что?

— Я очень переживал, что вдруг у Энни родится ребенок. Ведь мы же поцеловались.

— Что же в этом плохого? Когда рождаются дети — это чудо!

— Вдруг он родится такой же, как я? С таким же страшным лицом. Я так не хочу. Я хочу, чтобы у Энни был такой же красивый ребенок, как и она сама.

— Сынок, Творец не совершает ошибок. Мы все такие, какими и должны быть. Ведь все мы созданы по образу и подобию Творца нашего. Но в тоже время мы все разные и у каждого из нас свой неповторимый путь на этой планете и в этом измерении.

— Значит, Творец это человек, если мы созданы по его образу?

— Это греки придумали, что Бог похож на человека или наоборот. Когда мы говорим так, мы имеем в виду не плоть человека, не руки с ногами и вены с сухожилиями, а нашу вечную душу, наше сознание, неразрывно связанное с этой душой. И именно в этом есть наше сходство и наша индивидуальность. Именно такую нетленную искру порождает Творец, уподобляя её самому себе.

— Я, кажется, понимаю. Скажи, у нашей мамы тоже родится красивый ребенок, как она? Да?

— Конечно, сынок, так и будет.

— Я даже мотоциклиста простил, который устроил пожар. Он тоже очень красивый парень…

— Иногда, МарТин, к великому сожалению, за прекрасной внешностью может скрываться поганая душа.

— Это так плохо. Хочется, чтобы все люди были красивыми снаружи и внутри. И ещё хочется, чтобы все люди любили друг друга. Ведь это же просто!

— Для большинства людей эта простота слишком сложна.

— Знаешь, я так переживаю за Энни! Она поругалась со своим папой и пожелала ему смерти. Сказала: «Умри! Умри! Умри!».

— Что он ответил ей на это?

— Ничего. Просто ушел, и всё.

— Хорошо, что он оказался мудрым в такой жуткий момент. Ведь если бы он ответил тем же, если бы он отказался от неё и проклял, то жизнь Энни превратилась бы в адские пытки.

— Мне очень жалко Энни, — тихонько шепнул МарТин.

— Возжелать смерти родителю своему — один из самых страшных грехов на свете. Возжелав гибели отца, Энни себе пожелала смерти, сама не подозревая того, обрекла себя на тяжкие душевные страдания. Какая кара ждёт её за это — одному Творцу нашему известно, а ты, МарТин, должен молиться за неё. Ведь в молитве кроется невиданная сила. Сила, данная нам самим Творцом нашим.

— А кто наш Творец? Какой он?

— Тот, на кого мы похожи, как я говорил ранее, но с высочайшими способностями, и с возможностями, несопоставимыми с человеческим воображением. Люди называют его Богом. Ты тоже можешь звать Творца нашего Богом. Так будет для тебя проще. Но, это не старец с длинной бородой, который восседает на облаке и подглядывает за нами с небес. У Творца нет плоти и тела в нашем понимании, и похожи мы на него своей душой бессмертной, а не пальцами, носами и ушами.

— Я немного запутался. Тетя Линда говорила, что сама библия и легенды о сотворении Богом мира и человека за семь дней — это религиозный миф, который можно толковать лишь с точки зрения художественного произведения. Потом она отвела меня в музей Естествознания, и там мы с ней увидели, как создавалась наша Вселенная и наша Земля. Там нам рассказали, как появилась жизнь на Земле и откуда взялись люди. А ты говоришь, всё создал Творец без пальцев и ушей…

— Узнаю в твоих словах Линду, но, МарТин, она заблуждается, если думает, что человек произошел от обезьяны.

— А от кого?

— В отличие от всех животных, человек лишён врожденных инстинктов, даже так называемый инстинкт самосохранения развивается с годами и осознанием опасности за жизнь, но в тоже время мы наделены способностью учиться чему угодно и использовать свои знания без каких бы то ни было ограничений, в том числе и неординарных, для осознания. Предела, МарТин, нет ничему. Такое же существо и наш Творец, наш Бог, если хочешь. Он может создавать и изменять практически всё во Вселенной, используя законы физики, химии, математики, но не волшебства или магии.

— Получается, наш Бог просто очень хороший учёный? Как адемик?

— Скорее да, чем нет.

— Раньше ты говорил мне совсем другие слова. Раньше ты всё время ссылался на библию и священные писания. Такая неразбериха в голове. Но, главное, я всё равно не знаю, как молиться за Энни…

Гаррет пристально, не моргая, смотрел на сына, и так же, как ясен был взгляд его, поплыли и светлые слова:

— Отче наш! Прости и сохрани душу грешную рабы божьей Энни. Прости ей согрешения вольные и невольные. Прости ей проклятия её на смерть отцу сказанные. Убереги ее от смерти случайной без покаяния. Избавь ее от искушений лукавого. Попали, Господи, терние всех согрешений её, и да вселится в неё благодать Твоя, опаляющая, очищающая, освящающая всякого человека во Имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

МарТин поглядел в отцовские глаза и увидел в них необычайное свечение, подобно утренней заре, когда солнце ещё не появилось на горизонте, но его розовые лучи уже видны на небосклоне, — так же и из глаз Гаррета лился во все стороны нежнейший голубой свет.

— Я запомню эту молитву.

— Читай её почаще. Она непременно будет услышана.

— Па, скажи, что такое Рай?

— Как ты сам думаешь?

— Я слышал ещё в Лондоне от одного мальчика из старших классов, что Рай — это огромный гипермаркет, в котором есть все, что изобрело человечество за своё существование, и ты ходишь по нему с райской пластиковой картой, на которой нет никаких ограничений.

— Забавное представление о Рае.

«Интересно, — подумал вдруг МарТин, — почему папа не спрашивает меня о повязке на носу? Разве он её не видит?»

— Вижу-вижу… И знаю, как всё произошло, — моментально прочитав мысли сына, сказал с улыбкой Гаррет.

МарТин покраснел от смущения: «Значит, ты всё-всё обо мне знаешь? И видишь всё, что я делаю? И слышишь, что я думаю?»

«Конечно, я всегда оказываюсь рядом с тобой, когда тебе нужна моя помощь».

МарТину вспомнилась схватка с бородатым монстром, повторился в голове выстрел из пистолета, и он тихо спросил:

— И ещё, па, смерть — это страшно?

— Со смертью неизбежно встретится каждый человек. Получается, что смерть — это часть жизни, а жизнь страшной быть не может, поскольку жизнь — это чудо! После смерти будет другая явь, которую ты пока даже не можешь представить. Эта реальность, МарТин, будет у каждого своя, поскольку неизвестно, в какую именно параллель попадёт тот или иной человек, но иметь эта явь будет только две формы: блаженство или мучение.

— Рай и Ад?

— Можешь называть и так. Но, в любом случае, Рай — это не гипермаркет, не новые вещи и места, а новые отношения. Это место, которое можно назвать семьёй Творца нашего.

— Там у меня будет новая семья?

— Не совсем так. Некоторые считают, что попадают в Рай благодаря добрым делам и вере в Бога, или, что ещё хуже, благодаря тяжелым страданиям. Но в этом есть небольшое заблуждение. Рай начинается не после смерти, а ещё при жизни, как, впрочем, и Ад.

— Я не совсем понимаю. Как это возможно?

— Знаю, понять такое не просто. Начни осознавать то, что наш Творец не создавал ни Ад, ни Рай, в нашем понимание. И Ад и Рай создаёт сам человек, находясь в параллели земной жизни. Если при жизни ты искренне любишь кого-то, творишь добро, живёшь с Богом в сердце, то и после смерти тела в ауре твоего сознания сохранятся и даже умножатся эти необыкновенные чувства взаимной любви, а взаимной она будет обязательно, поскольку рядом с тобой будет ещё и любящий тебя Господь Бог — твой Творец.

— Па, а ты в какой параллели?

— Сам ты как думаешь?

— Прости. Я знаю, что ты в Раю. Просто хотел, чтобы ты сам это сказал.

— Вариаций параллельного Рая и Ада несчетное количество. Ну а я всё время в своём Раю, даже когда сейчас разговариваю с тобой.

— Получается, моя новая семья в иной параллели — это ты, мама, мой ещё не родившийся братик, Бэб-Зая, Дэд-Натан, тетя Линда, Энни и Творец?

Гаррет улыбнулся, обнял МарТина, погладил его по спине, тихо сказал:

— Приблизительно так. Некоторых Творец забирает к себе.

— Скажи, па, только честно, всё-таки я попаду в Рай или в Ад?

— МарТин, мой любимый сын, Рай и Ад — это не то, что ты привык понимать под этими словами. Это реальность, ждущая тебя после смерти, после перехода в иной мир, но начинающаяся уже здесь, в твоей земной жизни. Уже здесь ты творишь свою следующую жизнь. И это означает, что ты уже в Раю.

— Кажется, я всё понял. Твой Рай — это когда любишь ты и любят тебя, даже несмотря на то, что иногда кто-то этому очень мешает, а эти кто-то находятся уже при жизни в своём Аду.

— Вот видишь, как все просто. Главное вовремя успеть сделать правильный выбор. Что легче, МарТин, любить или ненавидеть?

Хорошо, что ни МарТин, ни Дэд-Натан, ни Бэб-Зоя, ни даже участковый Ябунин не видели, как дядька Черномор избавился от весёлой метлы. Директор Огрызко, отойдя на полсотни метров от хаты Натаныча, попросту перекинул драгоценное для МарТина рукоделие через кладбищенскую ограду. И то ли по иронии судьбы, а то ли по умыслу злого рока, весёлая метла упала прямо на могилу Анташи Надуйкиной — матери Анны.

Глава 33

Пятнадцать суток…

Заморенный вид мужика-простолюдина, костистая худоба его плеч, деревянная жесткость натруженных ладоней, дебиловатая ухмылка кого-то напоминали Димоше, но кого — он никак не мог вспомнить.

— Ты по жизни-то кто будешь?

— Я-то?

— Глухой что ли или тупорылый? Ты-то!!

— Так это… Тракторист… — будто извиняясь, изрыгнул из себя мужик и по-идиотски захохотал, задёргав костистыми плечами. От него сильно пахло перегаром и потом. Лицо его было в ссадинах и темно от пыли.

— Звать как?

— Меня-то?

— Ты чо? В натуре бычара? Тебя-то!!

— Так это Колян Коляныч. А тебя?

— Меня-то… Щербатый.

Немного задумавшись, напрягшись, словно сидя над дыркой зловонного деревенского нужника, Колян отважился и спросил:

— Слышь, Щербатый, ты чо думаешь дальше-то будет с этой всей возней у нас да на Украине?

Димоша бросил очередной оценивающий взгляд на глуповатого сокамерника и ответил, скорее всего, не ему, а куда-то сквозь стены, сквозь потолок, в надежде, что его предсказания непременно свершатся:

— Просто всё будет. Донбасс к России отойдёт по-любасу, ну или получит суверенитет, а это для укропов даже хорошо! В смыслях, что с такими раскладами, которые сейчас творятся, всякое там падение уровня производства, ей придёт кердык. Не за год, конечно, а за три-четыре, максимум пять. Но кердык Укропии стопудово гарантирован!

— Это как?

— Перестанет существовать как отдельное государство! Вот как!

— Ну и правильно! А то от них один только вред! Да, Щербатый?

— За что закрыли, тракторист? И чей-то ты покоцанный весь такой? — сменил осточертевшую тему разговора Димоша, которому не раз приходилось доказывать в местах лишения свободы свою точку зрения среди толпы фашиствующих западноукраинских зэков.

— Стыдобища… Рассказывать-то стремно…

— Да ладно тебе, колись уже, Коляныч! — успокоил Димоша и вспомнил: тракторист напоминал ему шныря Пашку, который отбывал свой очередной срок за «кулак и бакланство», то есть за избиение потерпевшего и неудачное воровство.

— Да, короче, по пьяни всё начудил… Короче, земляк, хош верь, хош нет, позавчера ночью, как говорится, самогонки напилися с товарищем моиным Лёхой, ну и решили на пасеку за медом слазить. Да ещё вся закуска кончилася, как раз… Двинули на пасеку, пришли и давай ульи трясти. Повылетали пчелы окаянные, забрехала собака… где-то в сарае заматюкался сторож. Мы дали деру. И это… я с перепугу, што ли, решил целый улей спиздануть! Бежим, а за нами собака увязалася! Я её и ногами лупил, и каменюку раз в неё швырнул — ноль реакции. Псина не отставала и всё тута! Товарища моеного Лёху тоже покусала… Побегали так с минут шешнадцать…

— А ты что, чудило, время засекал? — перебил его Димоша.

— Так это ж приблизительно, как говорится. Короче, плюнул я на всю эту херню и выкинул улей. Утром проснулись все пчелами покусанные, собрались и давай вспоминать вчерашнее. Ржем, аж пупки развязываются… А товарищ Лёха и говорит: «Иди, глянь, где он, улей-то!? Ты ж его там, на дороге бросил, недалече от дома…». Пошел проверить, а там будка вверх тормашками, а к ней на цепи кобель привязан! И никакого улея… Вот там-то меня и приняли. Хулиганку теперь шьют. Пятнадцать суток светит…

Качая в разные стороны головой, рассказывал тракторист, а сам угрюмо думал: «Только бы ничего про магазин, который мы неделю назад ограбили, не пронюхали и про особняк у военкомата, в котором пришлось хозяину кишки выпустить, потому что цацки отдавать не хотел, тоже бы ничего не узнали. Да и про лавку с драгоценностями не расколоться бы, а то там мы без масок всех на уши поставили, не дай Бог, продавщицы меня опознают…». Думал-думал да и перекрестился трижды.

— А товарищ твой Лёха где?

— Хуй его знает… Но я все на себя взял, чего ж обоим-то париться?… А ты, земляк, за что?

Недавние события так явно ожили перед глазами Димоши, что он заново прочувствовал все произошедшее в тончайших деталях и подробностях.

Жадно глотая воздух, со шкатулкой в руках, бежал он по улице к дому ненавистного козла — Вадима Шульги. У Отрежского кладбища он остановился, немного отдышался, там опять кого-то хоронили, но уже без гробов. Трупы просто складывали в яму, на краю которой стоял угрюмый отец Григорий.

— Это… Я извиняюсь, — обратился Димоша к священнику, — святой отец, подскажи, где могила Анташки Надуйкиной?

— Так во-он там. Почти в самом углу. Храни тебя Бог! — напутствовал отец Григорий удалявшегося Димошу.

Он быстро нашел ухоженную могилу своей жены. Всё было скромно, но до боли в сердце аккуратно. Видимо кто-то постоянно навещал это место на погосте. Сама же Анташа весело улыбалась с мраморного надгробия. Будто её лицо было выгравировано не на могильной плите, а на городской доске почета. Димоша присел на корточки, положил рядом шкатулку. «Безвременно ушедшей дочери от любящей мамы, Безвременно ушедшей маме от любящей дочери»… — прочитал Димоша. Что происходило в его голове на тот момент, одному Господу Богу известно. Но, он словно пчелой ужаленный, начал крушить все подряд, сопровождая свои действия страшными проклятиями: «Чтоб вы все в аду горели! Пусть будет всё ваше блядское племя проклято! Уж лучше бы я на Людон женился! Она бы мне сына родила, и прожили бы мы с ней вместе прекрасную жизнь!».

В итоге, когда мраморная плита была завалена, хлипкая оградка разорена, могила и цветник истоптаны, Димоша справил нужду на результаты своего буйства, обильно обдав мочой и улыбающееся изображение лица погибшей жены, и сам холм могилы.

Конечно же, после смерти человека сложно что-либо говорить о его дальнейшей несостоявшейся жизни, но в случае с Анташей Надуйкиной можно предположить, что она не была преждевременной. Ведь если бы она осталась жива и продолжила бы свои похождения налево в том же духе, то сколько бы ещё судеб она погубила?

Димоша прихватил шкатулку и продолжил свой путь. «Ну, Шульга, ну, скотопёс! Держись!» — заевшей пластинкой крутилось одно и то же в его голове. На подходе Димошу удивило, что рядом с домом стоял человек, необычайно тонкий, высокий. И только поравнявшись с ним, он понял, что это столб. Рядом со столбом возвышалась песочная куча с воткнутой в неё сбоку штыковой лопатой. Димоша пристроил на песок шкатулку, обеими руками выдернул лопату и подошел к крыльцу.

— Тебе чего, мужик?

Услышал Димоша сзади мужской голос и повернулся. Такое совпадение бывает не часто в жизни людей, поскольку перед Димошей стоял сам Вадим Шульга со своей сестрой, державшей в руке большую сумку. Шульга только что приехал из Донецка навестить родню, после длительного отсутствия привез им провиант. Его сестра сразу признала Димошу и, сделав вперед два шага, нервозно спросила:

— Ты шо удумал, рожа уголовная?!

Сжимая в руках черенок лопаты, Димоша ударил ею женщину. Пальцы её разжались, обмякли, сумка хлопнулась наземь, и она не упала, а, подогнув колени, словно поклонилась до земли Димоше.

Вадим Шульга оцепенел. От охватившего его ужаса не мог ни крикнуть, ни тронуться с места. А поскольку он был ещё человеком и малодушным, то чувство страха усилилось в нём вдвойне.

— Ну, здравствуй, Вадик, — грозно процедил Димоша и его глаза налились кровью. Шульга лишь кивнул в ответ, предчувствуя что-то жуткое, а Димоша продолжил так же угрожающе:

— Знаешь, у меня для тебя две новости.

— Начни с хорошей, — выдавил из себя трясущийся от страха Шульга.

— А почему ты решил, что одна из них хорошая? — спросил Димоша и, не раздумывая, не дав ответить, лопатой шибанул его в грудь. Шульга схватился за лопату, покачнулся, но не упал. Димоша вторым, более мощным ударом повалил ненавистного гада на землю. И, уже падая, он сиплым от испуга голосом с хрипотцой, точно во сне, закричал:

— О-о-о-ох!

Димоша прижал ему к горлу острое лезвие лопаты и, нажимая на приступ ногой, с силой стал давить. Руки Шульги взметнулись к черенку и застыли на нём. В подошву ботинка, на белые запачканные брюки, на светлую рубашку Димоши ударила струя крови, а он всё давил и давил на лопату, пока лезвие не вошло в землю.

Вся жизнь последних лет вихрем пронеслась перед Вадимом.

В помутневших, полуоткрытых глазах Шульги читалось: «Не надо, пощади! Мне твоя Анташка и даром была не нужна, я себе уже давно другую нашёл! Димоша, прошу…».

Из дома повыскакивали родители Шульги, кинулись к рыдающей дочери и навсегда замолкшему сыну. Димоша выпустил из рук лопату, взял шкатулку с кучи и пошел вдоль забора к реке, шатаясь и придерживаясь руками за штакетник.

В воду он забрел по пояс и, наклонившись, по-лошадиному долго и жадно глотал. Услышав вой милицейской сирены, он открыл шкатулку и пустил её содержимое вниз по течению…

Это уже следующим днём, после крещения МарТина, директор Огрызко перекинул через ограду весёлую метлу, и она упала прямо на развороченную могилу Анташи. И это уже спустя неделю какой-то шутник из украинской нацгвардии штык-ножом заострил черенок метлы и воткнул забавное художественное произведение в холмик могилы. С тех пор стали поговаривать, что на Отрежском кладбище захоронена ведьма Анташа Надуйкина, привидение которой разворотило собственную могилу и по ночам летает над Безславинском в поисках невинных душ девственных парубков…

— Башку отрубил одному пидору. Теперь опять на зону. Надолго… Это тебе не будки с собаками пиздить, — объяснил Димоша трактористу и улегся на нарах в камере предварительного заключения отрежского отделения милиции.

С противным лязгом отворилась тяжелая металлическая дверь, на пороге появился милиционер с багровым от ожогов лицом.

— Смирнов, на выход! — скомандовал резким голосом милиционер. Колян Коляныч взволнованно засуетился, кивнул авторитетному сокамернику и засеменил к двери.

Оказавшись в кабинете следователя, простолюдина Колян Коляныча обдало сверху жаром и одновременно снизу стынью, после услышанного: « — А ты, гнида поскудная, оказывается за мокруху в федеральном розыске находишься!»

И если, как казалось самому Димоше, его судьба предопределена и абсолютно прозрачна, то будущее тракториста Смирнова вырисовывалось крайне в расплывчатых перспективах. Ведь он действительно находился в федеральном розыске за совершение тяжкого преступления: под вымышленным именем и фамилией вошёл в доверие к одинокой вдове-харьковчанке, начал с ней сожительствовать, а спустя несколько месяцев подвёрг слабую женщину страшным пыткам, чтобы получить код к её банковской карточке. Причем, пытал он вдову в глухом подвале частного дома на глазах у её десятилетнего сына, привязанного к опорному столбу. Вдова оказалась крепкой духом и упёртой по нраву. Держалась почти сутки, ни избиения, ни ломания пальцев, ни выдергивание волос на голове, ни пытки утюгом и кусачками не давали никаких результатов. Но, когда тракторист Смирнов разрезал живот её сыну и принялся медленно вытаскивать наружу кишки, несчастная вдова не выдержала, рассказала всё и про запрятанные под ванной драгоценности, и про все свои коды от банковских карт, и даже про антикварные книги своего почившего мужа.

Смирнову пришлось убить обоих — размозжил головы молотком. Ну, в конце концов, не оставлять же таких потерпевших свидетелей в живых!

Это случилось почти три года назад. Все деньги уже давно были истрачены, драгоценности поменяны на автомобиль, книги раздарены, а воспоминания о доверчивой вдове и её малолетнем сыне превратились в какой-то мрачный, канувший в небытие сон.

Колян Коляныч под пристальным взглядом следователя менялся в лице: заскорузлые пальцы его то комкали концы подола засаленной рубахи, то взлетали к вороту и нервно расстегивали пуговицы.

— Что, мразь? Трясёшься от страха? А когда беззащитную женщину пытал, страшно не было? Когда кишки пацанёнка на тёрку наматывал, не дрожал?

Молодой следователь готов был растерзать тракториста-душегуба прямо в своём кабинете. А тот стоял и молчал, прислонившись к стене спиной, будто проглотив кол.

Единственным неразрешенным вопросом для тракториста Смирнова оставалось только одно: «Как эти менты поганые смогли вычислить, шо именно я порешил ту бабу и её высерка?»

Когда Колян Коляныча с выбитыми зубами, похожего на кусок окровавленного отбивного мяса с переломанными ребрами, размозженными молотком коленями и с куском фарша между ног вместо гениталий затащили в камеру и бросили у параши, Димоша лежал и блаженно смотрел в серый потолок. Он даже не посмотрел в сторону скулящего тракториста, вспоминал слова одного близко-знакомого сибиряка, организовавшего жестокое возмездие — его жену облили серной кислотой за низкую измену и подлое предательство: «Месть — это древняя и благородная традиция, которая помогает снять стресс и восстановить душевное равновесие! Но, истинная месть не должна быть публичной…».

Страшный образ застывших на черенке лопаты желтых пальцев Шульги с синими ногтями, отрезанная голова, валявшаяся в пыли, преследовал Димошу ещё многие годы…

Но куда страшнее для него было вспоминать проклятие собственной дочери, которая, не разобравшись в обстоятельствах всего произошедшего, прокричала страшное заклинание:

— Я хочу, чтобы тебя не стало! Чтобы тебя не было! Чтобы ты просто сдох! Лучше бы мама жила, а ты бы гнил в земле! Я тебя ненавижу! Умри! Умри! Умри!.

Глава 34

Что-о?

Лишь только взяли Анну у неё с рук и санитарка закрыла перед ней дверцу машины скорой помощи, мир умер для Александры Петровны. Без плаща или куртки, не чувствуя усиливающегося ветра и холодного дождя, она смотрела на выезжавший из двора УАЗ — «Буханку» с красным крестом на боковой стороне, пытаясь уловить хотя бы один звук за его окошками и дверцами.

Участковый Ябунин И. Г., внимательно наблюдавший за «проводами» Анны, указывая глазами на перебинтованную голову учительницы, спросил:

— И всё же, что случилось?

— Как я уже говорила тебе, силы не те, ноги плохо держат меня, вот и упала на сервант…

Странное чувство вины перед Димошей сдавливало горло, не давало сказать всей правды. Ощущение того, что именно она засадила его безвинного в тюрьму на столь длительный срок, сковывало всё её тело и даже мысли.

— Ладно, я всё понял. Не буду больше изводить вас своими допросами.

— Спасибо тебе за понимание.

После долгих бесплодных попыток разобраться в случившемся накануне инциденте, участковому инспектору так и не удалось узнать даже толику правды. Блюститель порядка ушел восвояси, и Александра Петровна осталась стоять во дворе собственного дома совсем одна.

За одну ночь изменилось лицо учительницы. Налитые непомерной болью глаза под сдвинутыми бровями смотрели отчужденно, строго. Казалось, она не видела никого, а о чем-то глубоко задумалась или мучительно пытается вспомнить что-то — и не может.

Ныла перевязанная голова. Бледнолицая, с перекошенным от горя ртом, она зашла в комнату Анны. В опустевшей горнице, так называла свою комнатку Анна, с расшитыми ею занавесками всё напоминало внучку — веселую, быструю, полную волнующей юной прелести. И когда она первый раз увидела её на руках у дочери на пороге роддома, и когда первоклассницей она вошла в школу, и когда после великой трагедии они остались вдвоем совсем одни в целом мире, живя друг ради друга…

«Бабэля! Баба Шура! Ну ты что?» — послышалось учительнице.

— И во всем, во всем виновата я! Как я могла допустить такое? Господи! Помоги ты уже нам, наконец!

Александра Петровна стала нервно теребить повязку на голове. Сколько прошло времени, она не осознавала, потом она вскочила и с трудом побежала по улице, не отдавая себе в этом отчета.

Летнее светлое утро медленно расползалось над Отрежкой. Кое-где во дворах домов жгли мусор. Сквозь заборную сетку рабицы видны были чьи-то склоненные головы, слезы и улыбки — живой, трепетный мир, полный движения, радости и горя, войны и мира. Мимо, мимо… Пыль клубилась под ногами.

Как очутилась во дворе областной больницы Безславинска, она и сама бы не сумела объяснить, ведь располагалось здание на другом краю широко раскинувшегося городка.

В полдень Александра Петровна сидела в приемной больницы, ожидая выхода невропатолога. В раскрытую дверь ей было видно, как немолодая уборщица спокойно мыла пол в коридоре, спокойно выжимала воду из тряпки досуха и протирала кафельную плитку. По коридору сновали озабоченные жизненно важными проблемами люди в штатском, военные в форме и люди в белых халатах.

Уборщица даже не смотрела на дверь, откуда должен был выйти врач, казалось, не видела снующих людей.

«В этом мире никому ни до кого нет дела!..»

— После очередного артобстрела в нашу больницу поступают пострадавшие с симптомами отравления хлором. Хунта применила неизвестное химическое оружие… — говорил по мобильному телефону высокий, с блестящей, гладко выбритой головой человек в черных роговых очках и белоснежном халате. От бесконечных разговоров и криков он охрип, а впереди — новые встречи с родственниками раненых, больных, впереди — новые беседы с самими больными и бессонные ночи, ночи, ночи…

— Ради Бога! — Александра Петровна кинулась к нему.

Всемогущий врач, в руках которого была её судьба, как ей казалось тогда, снял очки, и Александра Петровна увидела усталые кофейные глаза.

— Только об эмоциях придётся забыть. — Металлически твердым голосом заговорил невропатолог. И эти первые слова невропатолога будто обварили её от головы до ног. — Александра Петровна, возьмите себя в руки и наберитесь сил. Дела плохи. Я думаю, что у вашей внучки случился истерический паралич. Одним словом, Аню частично парализовало. Нижние конечности… И, скорее всего, она больше никогда не сможет ходить сама. Слишком тяжелая форма. Вот так.

В страшный этот момент Александре Петровне захотелось только одно — обнять Анну, крепко-крепко прижать к себе. И она сделала шаг в сторону палаты, где находилась её внучка, но врач её остановил.

— Подождите. Главное, что сейчас волнует меня, так это непреодолимое желание вашей Ани покончить жизнь самоубийством.

— Что-о?

— Она постоянно твердит одно и то же, что так жить не сможет и хочет умереть. Скажите, Александра Петровна, а Аня не склонна к суициду? А то в их возрасте случается такое…

— После гибели матери больше всего на свете она ценит жизнь, — и после небольшой паузы добавила: — А еще Анечка так сильно хотела стать танцовщицей, так сильно хотела…

Александра Петровна не докончила, закрыла рукавом кофты глаза и отвернулась.

Кроме бритоголового невропатолога никто не заметил, как затряслась спина учительницы от удушающих рыданий.

Глава 35

Где же ты, МарТин?

На самом подъезде к Безславинску на небольшом пригорке разместилась бензозаправка. На ее территории круглогодично пахло машинным маслом и бензином. Работала автозаправочная станция от случая к случаю — владелец боялся взлететь на небо вместе со всем горючим во время очередного обстрела окрестностей городка.

— Трэбо заправиться, а то эдак не доедем, — оповестил своего сослуживца санитар-водитель интернатской машины. Затем лихо выкрутил руль, остановился у бензоколонки, вышел наружу.

МарТин, за всё время пути внимательно всматривавшийся в каждый фрагмент картинки, мелькавшей за окошком, искал глазами Энни. Энни нигде не было, МарТин отвернулся от окошка.

Сколько тревожных дум проносилось в голове на фоне волнующего ожидания прибытия в интернат! Сколько образов рисовалось ему! Что его там ждёт? Когда он теперь увидит Энни? Когда увидит Бэб-Заю и Дэд-Натана? Когда увидит маму?

— Кстати, она же привезла новый мобильник! — вскрикнул МарТин. — Я ведь могу позвонить ей! Я теперь всем могу позвонить! И тёте Линде! Как она там поживает в Лондоне?

МарТин принялся рыться в рюкзаке. Он быстро нашел коробку с новым телефоном. Включил: «Класс! Работает! Но где же сим-карта? Эх, мама-мама! Забыла купить самое главное. Ну, ничего, мне бы теперь только до интерната добраться, и я всем сразу же позвоню! Скорее бы уже наступил заход солнца!».

Тем временем на бензоколонку заехал автомобиль, внутри которого находились Линда и диакон Сергий. Они проделали долгий путь, остановившись всего три раза: первый, чтобы справить нужду, второй, чтобы перекусить в придорожном кафе, третий, чтобы диакон смог пару-тройку часов поспать на заднем сидении.

Священник остановил свою машину прямо напротив интернатского автомобиля, глубоко выдохнул со словами:

— Слава Богу! Добрались, наконец-то.

Линда и диакон вышли вместе на улицу, он отправился оплачивать бензин, она отошла немного в сторону, начала делать круговые движения руками и приседать, уж больно затекло все тело от многочасового неподвижного сидения в кресле.

Линда приседала, и странное ощущение овладевало ею всё больше и больше. С высоты пригорка смотрела она на полуденный Безславинск, опоясанный блокпостами, с дымящимися крышами нескольких домов, думала: «Неужели Киев действительно применяет запрещенное оружие против мирных жителей? Неужели журналисты говорят правду об использовании фосфорных боеприпасов, заражающих местность и вызывающих тяжкие заболевания? Скорее бы забрать МарТина из этого ада! Где ты сейчас, МарТин? В каком именно доме? А может, прячешься на речке вон у той излучины? Или вон в том лесочке? Где же ты, МарТин?»

— Господи, дай мне силы утешать, а не быть утешаемой, понимать, а не быть понятой, любить, а не быть любимой. Ибо когда отдаем — получаем мы и, прощая, обретаем себе прощение, — тихо сказала Линда и неожиданно для себя самой вспомнила один из самых трагичных дней в её жизни — день смерти брата.

Тогда, осенним солнечным днём, МарТин пришел раньше из школы и застал её и Ализу, только что вернувшихся из госпиталя, с очень печальными и заплаканными лицами.

— Мамочка, что случилось? Почему вы такие грустные?

— МарТин, — опередила Ализу тетя Линда, — твоя мама расстроена, потому что Гаррет был вынужден уехать в длительную командировку на…

— Южный полюс. Папа улетел в Антарктиду, — подсказала Ализа и все ненадолго замерли. Первым очнулся МарТин:

— Ух ты! Клёво! — он достал мобильный телефон и попытался позвонить отцу, но автоматический оператор сотовой связи сообщил ему, что номер вызываемого абонента временно недоступен.

Линда, смиренная женщина, сдержанная, как и многие британцы, во многом и даже в том, что касалось смерти родного брата, обняла своего племянника, прижала к себе и через его голову смотрела в погасшие глаза Ализы. Их поведение было хладнокровным, распускать нюни и лить слезы на виду у МарТина, было категорически запрещено, поскольку его слабое сердце, безумно любившее отца, могло не перенести такого неожиданного удара.

Ализа так же, как и ее свояченица, держалась стойко и невозмутимо, и только когда пришла ночь, она уткнулась в подушку и по-настоящему разрыдалась.

Только на следующее утро она смогла как-то объяснить своему сыну «непредвиденную командировку» её почившего от обширного инфаркта мужа.

— Так вот, представь себе, что там, где на Южном полюсе летают всякие самолёты-вертолёты, пингвины так сильно задирают голову на звук, что некоторые из них возьмут да и брякнутся на спину, без надежды встать самостоятельно.

— Что же делать? — искренне разволновался Мартин.

— Их надо переворачивать, иначе они умрут. И вот для этих целей существуют переворачиватели пингвинов! Представь себе! После каждого взлёта или посадки они ходят вокруг аэродрома и ставят бедных пингвинов на ноги. Очень редкая и вместе с тем одна из самых-самых добрых профессий в мире. Согласен?

— То есть, ты хочешь сказать, что папа полетел на Южный полюс, чтобы переворачивать пингвинов?

— Ну да, и у него будет самая распрекрасная работа на свете.

— А мы сможем полететь к нему, чтобы помогать? — хотел знать доверчивый МарТин.

— В принципе, можно, только ты же знаешь, что я не переношу холод… — сказав единственную правдивую фразу за то утро, Ализа уединилась в ванной комнате, откуда не выходила до самого вечера.

Похороны Линда устроила по самым настоящим английским традициям. Всё было на высоком уровне — кроме убивавшейся от невосполнимой потери Ализы, никто лишний раз не нервничал, не переживал и тем более не видел самого покойника после смерти. Линда всё организовала таким образом, чтобы скоропостижный уход Гаррета из жизни не был для родственников и друзей столь ужасным, а осталось впечатление, что любимый многими художник просто уехал и больше не вернется, потому что его никто не видел мертвым. Благодаря Линде он остался в памяти живым и здоровым.

Море открыток с соболезнованиями и не меньшее море цветов пришло ото всех, кто когда-либо знал Гаррета. На саму церемонию похорон, проходившую в тихой обстановке в специальном траурном зале при закрытых дверях и закрытом гробе, увешанном цветами, пришло немного народу, и Ализу, оставившую МарТина у соседей, это даже порадовало — меньше разговоров и соболезнований. Священник прочел молебен, огласил желание покойного и некролог. Потом он объявил, что по ирландской традиции тело будет похоронено, а не сожжено, согласно канонам англиканской церкви. Так же по прижизненному оригинальному желанию Гаррета вместе с его телом в гроб положили дорогую бутылку ирландского виски Jameson Rarest Vintage Reserve и его мобильный телефон — «Вдруг очнусь в гробу и сразу позвоню жене и сыну, а пока они будут добираться до кладбища, выпью хорошего виски!».

Собравшиеся почтили память минутой молчания и спели христианскую песню. Затем все отправились обедать в паб, предварительно заказанный Линдой для этой церемонии. Уже там, в пабе, вокруг шведского стола, состоявшего из легкой закуски и выпивки, собралось много разных людей, пришедших почтить память Гаррета. Друзья и родственники умершего делились воспоминаниями, припоминали забавные истории из жизни Гаррета. Толька Ализа сторонилась всех и раньше всех собравшихся уехала домой, где, усевшись в кресло с поджатыми ногами, тихо плакала, плакала, плакала…

Прошло немало времени, прежде чем МарТину рассказали всю правду о смерти его отца, а до того момента Линда ежедневно и по нескольку раз переписывалась с ним через Интернет от имени Гаррета. И даже смонтировала несколько снимков, на которых её почивший брат поднимает арктических пингвинов…

Узнав истинную причину исчезновения отца, МарТин сильно разволновался, упал в обморок и долгое время не мог оставаться наедине с самим собой. И всё время лились безудержные слёзы…

Ализа пыталась успокаивать его, но у неё это плохо получалось, поскольку она и сама нестерпимо скучала по Гаррету.

Тогда Линда, на тот момент серьезно увлекавшаяся биоцентризмом (доказательством существования жизни после смерти), объяснила МарТину, что смерть является иллюзией, которую создает наше сознание.

— Видишь ли, МарТин, смерти как таковой нет. Просто после того, что мы называем «смертью», человек переходит в параллельный мир. Наша жизнь похожа на многолетнее растение, которое всегда возвращается, чтобы снова зацвести в мультивселенной.

— Как это — «зацвести»? Я не совсем понимаю.

— В физике давно существует теория о бесконечном числе Вселенных с различными вариациями ситуаций и людей. Все, что может случиться у нас на Земле и на других планетах, уже где-то происходит, а значит, смерть не может существовать в принципе.

— Всё, что было, будет снова? А всё, что будет, уже было?

— Ты прав, МарТин. Так что твой папа по-прежнему жив, но только живет он теперь не в Лондоне, и не в Антарктиде, а на какой-нибудь другой планете.

— На какой? Как она называется? И её видно на небе?

— Этого не знает никто из землян, поскольку это и есть самая великая тайна нашего существования.

— А мой папа сможет хотя бы ненадолго вернуться из другого параллельного мира обратно сюда?

— Этого я не знаю. Быть может, когда-то и сможет. Почему нет?

Не прошло и месяца после этого задушевного разговора, как к МарТину пришел его отец и с тех пор уже никогда не покидал его, являлся к своему сыну чаще, чем многие живые родители приходят к своим чадам.

* * *

Громко завелась машина с красным крестом на боковой дверце. Дернувшись пару раз, выехала с бензозаправки, кренясь на правый бок. Под колесами упруго зашуршал бетон шоссе, набирая скорость, машина дрожала, ввинчивалась в сиреневый воздушный поток. Позади на весь горизонт раскинулась необъятная, задымленная, угловато-ломанная панорама Безславинска. Ничего не подозревающая Линда, сама того не зная, проводила уставшим взглядом интернатский автомобиль, увозивший в своей утробе её племянника.

Ну почему МарТин ни разу так и не посмотрел в окошко? Почему не почувствовал, что в нескольких шагах от него в лице его тётки находится всеобщее спасение, спасение для всего того, что так ему дорого и даже священно? И почему именно теперь к нему не пришел его отец? Где же в этот момент был Гаррет, так сильно любивший своего сына и свою единственную сестру? На все эти вопросы не будет ответа. Ответа не знает никто из живых людей.

Поскольку это и был тот самый случай, когда самым обидным было осознание того, что человеку явно не под силу бороться с её величеством Судьбой.

— Донецкие степи — приволье ветрам.

Ковыль серебрится волной по холмам.

У речки камыш свою песню шуршит,

Ручей торопливо к той речке спешит…

Как ты? —

спросил диакон Линду, «любовавшуюся» Безславинском, над которым наперекор всем последним событиям выгнулась красивая радуга.

— Серж, я думаю, что это, наверное, тот храм, про который мне рассказывал МарТин, когда у нас была возможность созваниваться, — сказала она, указав на возвышавшуюся колокольню в центре Безславинска. Но её предположение было ошибочным, МарТин писал о церкви в Отрежке.

— Давай заберём МарТина, зайдем все вместе, и попросим благословения у Господа Бога на наше правое дело, и поставим свечи за здравие всех близких и родных ныне живущих и за упокой всех почивших. Обычай у нас такой…

— Была ведь когда-то Великая Российская империя, а что стало? — посетовала Линда, плохо разбиравшаяся в политике.

— Империя?! — возмутился диакон, которому будто наступили на больную мозоль. — Какие у варваров империи? Кацапская Орда! Империи имели просвещенные народы, несущие свет знаний! Как, например, Великобритания! Или Франция! А что могла Московия, в которой первый университет-то появился на два века позже после учреждения Киево-Могилянской и Острожской академий! Мы уже тогда готовили национальные кадры! А они… — и, перейдя с английского языка на украинский, добавил зло, перекрестившись три раза: — з своєю великою и могутньою пидоРашскою мовою, хай здохнуть вси, як собаки погани!

Несколько удивлённо Линда посмотрела на буквально взорвавшегося диакона и подумала: «Правильно говорят в Индии: хочешь узнать человека — тогда задень его. Человек — это сосуд. Чем наполнен, то и начнет выплескиваться из него, когда его заденешь…», затем вслух добавила:

— Знаешь, Серж, я за последний год пересмотрела столько всякой информации о событиях в Украине, особенно здесь, на Донбассе, что уже не знаю, кому и верить. Каждая сторона по-своему права, и каждая пытается чего-то добиться любой ценой. Но не слишком ли дорога эта цена?

Диакон повернул к Линде пылающее лицо, внимательно посмотрел в её проницательные серые глаза и всё понял:

«Знает, сучка, что во мне кипит всё сейчас… И как же она мне омерзительна со своими бабскими домогательствами!»

— Цена не важна! Важен результат!

— Ты священник, Божий человек, а говоришь, будто об игре на рулетке. Люди гибнут сотнями, тысячами!

С трудом сдерживая свой гнев, диакон напрягся и покраснел.

Покраснел пунцово и жарко, как никогда не краснел: ему невыносимо стало, что не может он изменить ход истории, стоя вот здесь перед сумасбродной ирландкой у вонючей бензоколонки.

— Мы не можем просчитать нашего Господа Бога и что ему реально от нас нужно! И если он забирает людей каждую секунду тысячами, то значит мы, созданные по образу и подобию Его лишь помогаем Ему в его провидение! — был неумолим «сердобольный» диакон, совсем недавно дравший свою глотку на митинге в Киеве нацистскими лозунгами в компании невменяемых бандеровцев: «Москаляку на гиляку!», «Ввести санкции против России!» или «Россия должна стать кладбищем…».

Наверное, когда-то такие же лозунги выкрикивали священники Униатской церкви, созданной поляками в 1596 году на основании так называемой Брестской Унии, для окатоличивания русского населения на оккупированных Западнорусских землях.

Прошло время, поляки и австрийцы, старавшиеся заставить русских людей считать себя украинцами, решили навязать вместо русского языка искусственный язык и искусственную письменность. Изобретателем этого был Кулиш, но даже он возмущался действиями австрийских властей, которые изо всех сил пытались навязать украинский сепаратизм. Русским людям вбивали в голову, что они не русские, а украинцы, и что Россия и русские им, украинцам, — враги…

Выходит, что украинский народ был сформирован поляками, венграми и австрийцами из русского населения путём навязывания русским людям католичества и нового, украинского языка.

И как бы не заблуждался в своих агрессивных взглядах диакон Сергий, желающий отправить «Москаляку на гиляку!», и как бы сильно он не размахивал факелом в числе многотысячного сброда украинских националистов, которые подобно сатанистам шатались по улицам Киева в честь дня рождения Бандеры, но русское население — это коренные земли русского народа!

Придется диакону, постоянно цитировавшему, как и многие украинцы, фашиста Бандеру: «Жизнь надо прожить так, чтобы москали боялись тебя еще несколько поколений», откровенно признать и то, что «украинский вопрос» и сама украинская нация специально созданы западом, Ватиканом, Польшей, Австро-Венгрией с целью отколоть от России большую часть русского народа и русской земли. Для киевского священнослужителя и его соратников важно уяснить, что мы, — Русские, Украинцы, Белорусы, — есть ОДИН РАЗДЕЛЕННЫЙ РУССКИЙ НАРОД.

Так и хочется крикнуть: «Эх, Серега Дацюк, где ж твоя вера? Что ж ты с этими выродками связался да против веры нашей пошел?».

Глава 36

Илия, Милуша

и Николай Чудотворец

В погребе было темно и сыро. Слышались выстрелы, взрывы. Сколько прошло времени в заточении, Милуша понять не могла. С неё сняли путы, теперь она могла свободно двигаться, если такое вообще было возможно в тесном погребе. Милуша разорвала на себе платье, на ощупь перебинтовала голову Илии.

Некоторые считают, что свобода — это наличие у человека возможности выбора. Милуша же, лишенная элементарной свободы передвижения, в тот момент впервые в жизни осознала, насколько дорога она эта свобода, даже в самых её мельчайших проявлениях. И ещё ей было страшно, чрезвычайно страшно находиться в неведении.

Начала читать «Отче Наш», но неожиданно остановилась, вспомнила давнишний рассказ своего отца и тихо, едва шевеля губами, начала воспроизводить его по памяти:

— Да, братья мои, народ наш страшно изуродован духовно из-за утех да празднований личного мирского лицемерия. Помнится, молодой я тогда был и к вере имел отношение косвенное, зато и грехами был неискушен. Старший брат мой, дай Бог ему здоровья, взял меня с собой по осени на охоту. Выехали мы большим количеством народа и намного дней. Брат по дороге всё время говаривал: «Завалить зверя — половина дела. Вторая половина — грамотно его разделать и правильно съесть». Не думал я в пути об ужасах, меня поджидающих. Смотрел на лес осенний да нарадоваться красоте нашей российской не мог. По приезду на место мужики быстро распределились, кому куда встать, а кому кого гнать. Мы-то с братом на дичь пошли, а остальные на кабана. Метким стрелком мой брат оказался. Сразу селезня подстрелил, да не насмерть, а ранил лишь. И птица несмышлёная упала на землю рядом с нами, но вместо того, чтобы спасаться бегством от убивцев своих, она к ногам нашим бросилась, крылья растопырив и защиты ища. Здесь-то брат мой и прикончил селезня прикладом ружейным. Тяжело мне стало от такой охоты, а он оборачивается да говорит: «Потроха, брат, от дичи — самый ценный продукт», — после чего, держа селезня за голову, пошёл в камыши улыбаясь.

Весь вечер тогда у меня перед глазами птица несмышлёная стояла, и лишь пред рассветом я заснуть сподобился. А на следующий день на лося пошли мужики, ну и мы с братом тоже. Не хотел я с ними идти, видит Бог, не хотел, да делать было нечего — молодой потому что, вот и боялся, что засмеять могут. Лосей тогда по лесам много водилось, поэтому не пришлось долго ждать. Почти сразу одного здоровенного и двух поменьше с карабинов подстрелили. Потом и лосиху с лосёнком кончили, но лосёнка-то мой брат ранил сперва, а когда остальные догнали его, хроменького, то уже и добили. Он несмышлёный ещё совсем был: всё от матери отходить не хотел, за что жизнию и поплатился. А я стоял к дереву прислонившись, и чувствовал как рассудка от жалости лишаюсь. Словно кару Божью тогда принял. Лосей-то в одном месте обычно разделывают, вот и принялись мужики подтягивать их туда, где самый здоровенный самец лежал. И когда мимо меня УАЗ проезжал, то гляжу, а сзади лосиху с её лосёнком верёвкой за задние ноги к бамперу привязали. Они горемыки по земле волочатся, и так получилось, что обнялись ногами передними, словно от страха прячась или прощаясь навсегда, а мужики-то, Богом забытые, идут рядом и похваляются, кто кого подстрелил. Не сдержался я в тот час грешный от картины такой, и полились у меня слёзы градом. И показалось мне тогда, что ушла благодать Божия, вконец людей покинула…

В какой-то момент Милуше показалось, что отец перестал дышать и сердце его не бьется, тогда она стала судорожно рыться в мешках, лежавших повсюду. Казалось, вот-вот — и её собственное сердце остановится… Извлекла икону Николая Угодника Чудотворца, узнала её по окладу, поскольку часто к ней подходила в церкви, молилась перед ней, прикладывалась губами, протирала каждый день…

Поставив икону прямо на голову отца, со слезами на глазах она зашептала:

— О всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, тёплый наш заступниче, и везде в скорбех помощниче, помози отцу моему, грешному и унылому, в настощем житии, умоли Господа Бога…

Так читала она снова и снова, прося Николая Чудотворца об исцелении своего отца горемычного.

Вдруг он вздрогнул, задышал, откинул в сторону руку и, по-прежнему находясь в бессознательном состоянии, застонал от боли. Рука его была сильно повреждена, когда Илию спускали в подпол, в районе предплечья рука зацепила сильно выступающий из доски гвоздь, получилась глубокая рваная рана.

Милуша упала на грудь отца и зарыдала. Хотелось ей отдать в тот момент все, чтобы прекратить страдания, ниспосланные на их головы.

Единственное, что радовало — отец был жив, но состояние его оставляло желать лучшего. Он так ни разу и не пришел в себя после травмы головы. Сверху послышалась возня. Крышка медленно, пару раз падая, отворилась.

— Вылезайте… И тикайте отсюда… — послышался хриплый голос.

Милуша, сильно щурясь, выглянула. Это был белобрысый пацан, которого главарь банды оставил дежурить в контейнере с пистолетом Макарова в кобуре и мобильным телефоном в кармане.

Он слышал, как молилась Милуша, и по спине его бегали мурашки, а матушкин подарочный крестик дрожал на груди — жутко и страшно становилось за всё содеянное в последнее время. В какие-то моменты пацану казалось, что он вторит тихому голосу из погреба: «…Избавити нас воздушных мытарств и вечнаго мучения, да всегда прославляю Отца и Сына, и Святаго Духа, и твоё милостивное предстательство, ныне и присно, и во веки веков. Аминь…».

Когда пацан отправился за ближайший сарай справить нужду, его подстрелил меткий украинский снайпер, лихо прикончивший корову в самом начале этой истории.

Пуля, предназначавшаяся гениталиям, попала в живот. Рана была смертельной и, понимая это, пацан решил совершить напоследок благородный поступок — отпустить пленников.

Превозмогая себя и свои силы, Милуша вытащила из погреба бессознательного отца. К тому времени белобрысый пацан отдал концы со словами «Простите вы меня, Христа ради…», он лежал в луже крови у открытого подпола в позе эмбриона.

Милуша нашла среди вороха вещей плащ-палатку, перекатила на неё отца и по полю потащила его прочь от горы Кобачун. Прошло немало времени, прежде чем они достигли первых зданий Безславинска. Милуша дышала так, что легкие разрывались, были готовы выскочить наружу. Все колени и локти её кровоточили от множества ссадин и царапин. Когда тащила она отца своего, то было две цели: первая — добраться до города, до первой живой души, вторая — не забыть дорогу до тайника бандитов, чтобы вернуть назад всю церковную утварь и по-человечески похоронить белобрысого пацана…

Наконец она села на землю рядом с отцом, взяла его руку в свою и сказала:

— Ничего-ничего, папуль… Прорвемся… Уже самую малость осталось. Потерпи, родной!

И будто услышав единственную дочь, Илия прошептал, не открывая глаз: « Он простил меня… Простил за всё… Я видел своего отца, и он мне всё простил…».

Затем прибежали какие-то малознакомые люди, с криками «Служка! Служка с дочкой нашлися!» они потащили Илию в больницу, Милуша поплелась вслед за ними, держа под руку какую-то женщину, что-то бубня себе под нос.

Но отдельные её фразы слышались четко: «Только выживи… Только не умирай… Николай Чудотворец помоги ему…».

Глава 37

Он по-русски ни бум-бум

Посёлок Едькино не славился какими-нибудь особенными достопримечательностями, но в округе, во всех деревнях народ был в курсе — там, за высоким бетонным забором, находился Нижнечебатуринский дом-интернат для умственно отсталых детей.

Приезд театральной труппы или шефов тут — целое событие, вековые корпуса угрюмы, от глухих, десятками лет не ремонтированных стен веет тюрьмой.

Настоящий украинский «желтый дом», лишенный необходимого финансирования… Страшные вещи рассказывают больные, побывавшие в застенках подобных заведений: «Там ты увидишь больных и со вшами, и с чесоткой. О лекарствах и говорить-то не приходится, поскольку их просто нет!».

Лишенные должного внимания персонала больные начинают делиться на группы, как в тюрьме: кто-то крутой, кто-то не очень, а кто-то готов на всё, на любое унижение ради печенья или сигареты. В отделениях присутствует не только табак, но и алкоголь, и наркотики, что несопоставимо с состоянием душевнобольных людей.

А пинки, пощечины и издевательства давно стали нормой в украинских психиатрических больницах и домах-интернатах для умственно отсталых детей.

Врачи… А что врачи? Их лозунг таков: «Как вы нам платите — так мы и работаем».

Машина миновала ворота, обогнув на территории две скудные клумбы, остановилась у входа в приемный покой.

— Ну, вылезай, англичанин Питер Пэн, — с явной иронией в голосе приказал краснолицый врач, открывая заднюю дверцу автомобиля. МарТин повиновался, дальше побрёл за врачом, стараясь не оглядываться по сторонам. Почему-то не было охоты разглядывать убогую территорию интерната. Единственным объектом, на который МарТин сразу обратил внимание, была небольшая часовенка, стоявшая напротив главного двухэтажного корпуса. И тогда он подумал: «Даже если прибор по какой-то причине не сработает, то здесь я тоже смогу творить чудеса. Если очень захочу…».

Чуть слышно, едва шевеля губами, МарТин заговорил:

— Отче наш! Прости и сохрани душу грешную рабы божьей Энни. Прости ей согрешения вольные и невольные. Прости ей проклятия её на смерть отцу сказанные. Убереги ее…

В приемном покое сильно пахло хлоркой. Стены кофейного цвета были покрашены давно, местами краска потемнела и облупилась. В аскетичном кабинете врача стоял письменный стол, стул, банкетка, шкафчик для вещей и тумбочка с магнитолой. На решетчатом окне висели весёлые занавески с изображением мультяшных зверушек.

МарТин устал, его клонило в сон. Тяжелая дорога в душной кабине, насыщенное событиями утро — всё давало о себе знать. Глаза неуклонно слипались, сердце билось тяжко и надрывисто.

Он сидел на кушетке, прислонившись спиной и затылком к прохладной стене. В изголовье кушетки лежала его новая одежда — интернатская пижама, в которую он должен был переодеться во время дезинфекции его собственной одежды.

За столом сидела и что-то писала врач — женщина с мышиным лицом. Ее худоба была чрезмерной, казалось, дунь на неё чуть сильнее — и она рассыплется, будто спичечный каркас игрушечного колодца. Жидкие, редкие волосы она заплела в косичку, которую закрутила в пучок. Злые губы беззвучно то оголяли, то прятали желто-коричневые от курения её лошадиные зубы.

— Так, — посмотрев на МарТина и отглотнув минеральной воды из бутылки, начала она своё холодное приветствие. — Ну всё. Добро пожаловать. Переодевайся и бегом в палату!

— Ирин Анреена, он по-русски ни бум-бум, — пояснил доктор с вытянутым красным лицом.

— Коля! Никола-ай! — позвала она и через минуту появился медбрат. — Помоги новенькому переодеться. Он по-русски не понимает.

МарТину врач-мышь напоминала большую водяную крысу из сказки, живущую под мостками. Ему казалось, что сейчас у врачихи резко вырастут крысиные усы, выдвинутся вперед зубы, покраснеют глаза, она ощетинится и начнет кричать: «Паспорт есть? Предъяви паспорт!».

Но он будет стойко стоять, как воды в рот набрал и еще крепче сжимать своё оружие — «прибор желания».

Медбрат привычными движениями рук принялся снимать с МарТина одежду. МарТин удивился, но не сопротивлялся — надо раздеться, значит, надо. Затем помог ему с пижамой. Сложив все вещи МарТина в мешок с биркой, медбрат принялся сортировать его багаж. Продукты питания — в одну сторону, рюкзак с подарочной коробкой — в другую. Взяв МарТина за руку, медбрат потянул его к выходу из кабинета, но в этот момент МарТин вспомнил слова «Фрэнка Баума»: «После заката…» — и кинулся к коробке.

— С собой ничего брать нельзя! — запищала врач-мышь.

— Надо! Есть надо жать для Энни! — попытался объяснить МарТин.

— Так, ну-ка прекращай бузить, — встрял в перебранку врач с красным лицом. Медбрат подошел к МарТину и попытался выдернуть из его рук коробку, но та упала, открылась, и на пол выкатился «прибор желания».

— Нет! Please! Нет! Leave it for me, please! — взмолился МарТин, поднимая с пола заветный прибор.

— Глянь, это у него что? Электрошокер, что ли? — удивился краснолицый Яйценюк.

— Ща разберёмся, — успокоил медбрат и вырвал у МарТина странное приспособление, которое положил на стол перед врачом-мышью, а МарТина снова взял за руку и потянул в коридор.

— MarTin! — послышался голос отца.

— Ты где, папа? Я тебя не вижу!

— MarTin! — донеслось сверху, МарТин поднял голову, над ним беззвучно кружил Гаррет.

— Па, ты умеешь летать?

— Конечно, я же твой ангел хранитель. А ангел умеет всё, в том числе и летать.

— Я так рад, что ты здесь, что ты не покидаешь меня. Помоги мне, пожалуйста!

Гаррет делал плавные виражи под потолком и, как всегда, в лицах и с расстановкой заговорил:

— «Вдруг один из малышей схватил оловянного солдатика и швырнул в печку, хотя солдатик ничем не провинился. Это, конечно, подстроил тролль, что сидел в табакерке. Оловянный солдатик стоял в пламени, его охватил ужасный жар, но был ли то огонь или любовь — он не знал. Краска с него совсем сошла, никто не мог бы сказать, отчего — от путешествия или от горя. Он смотрел на маленькую танцовщицу, она на него, и он чувствовал, что тает, но по-прежнему держался стойко, не выпуская из рук ружья».

«Может быть, они все обманули меня тогда, когда сказали, что мой папа умер… Ведь я же не видел его мертвым! Может, он и правда улетел в Антарктиду по крайне важным делам, а теперь приходит ко мне, используя какую-нибудь засекреченную технологию? Приходит да ещё летает и шутит, что он мой ангел хранитель!» — думал МарТин, вспоминая события прошлых лет.

В коридорное окно было видно, как багряный солнечный диск садился за крышу соседнего одноэтажного здания котельни. Никогда раньше в своей жизни МарТин не ощущал такой силы, которая пришла к нему теперь. В нём проснулся неистовый зверь, готовый крушить всё и всех на своём пути во имя спасения любимого человека. Он толкнул санитара с такой силой, что тот загремел на пол, затем он ворвался обратно в кабинет, сбив с ног стоявшего у стола врача с красным лицом. Стремительно схватив «прибор желания», он поднял его над своей головой и по-английски крикнул:

— Хочу, чтобы Энни выздоровела! Хочу, чтобы мама вернулась! Хочу, чтобы кончилась война! Хочу, чтобы все были счастливы!

И с силой надавил на заветную красную кнопку.

— Тревогааа! — взвыла врач-мышь.

Взбунтовавшийся МарТин потерял равновесие и грохнулся на пол: сзади на голову ему обрушился страшный отработанный удар.

Словно сквозь сон слышал и чувствовал МарТин, как кто-то грубо ругался, как чьи-то цепкие пальцы схватили его за шиворот, поволокли по коридору и затащили в странную темную комнату. Затем с него стянули всю одежду. В памяти сохранился чей-то озлобленный, унизительный голос:

— Дебил!.. Рожа монгольская! Посиди в резинке!..

Глава 38

Здесь я её и поцелую!

Прокурорша Ромакова стояла на коленях перед тем, что осталось от расстрелянных образов её «домашней церкви» и широко крестилась. По выражению лица, освещенным тусклым светом бра, сложно было понять, то ли благодарит она Господа Бога за что-то, то ли просит у Создателя что-либо, то ли проклинает…

Наконец, поднявшись на ноги, она подошла к журнальному столику, на котором стояла початая бутылка ее «убойной пятитравки». С улицы послышался приближающийся треск мотоциклетного двигателя. Степанида Владимировна взглянула в окно.

К воротам подъехала Лана Дмитрина на своем мотоцикле, в коляске сидел Кузьма с перевязанным ухом. На улице было темно, но фонарь, освещавший ворота особняка, захватил и подъехавший мотоцикл, и пассажиров. О чем весело говорили оба, не было слышно прокурорше, зато как они обнялись и поцеловались на прощание, она разглядела очень хорошо.

Прокурорша Ромакова схватила дорогущую китайскую вазу с подоконника и расшибла ее об пол. Губы ее стали мертвенно-бледными. Замерев на некоторое время, она думала, сведя к переносице широкие мужицкие брови. После достала из кармана мобильный телефон, набрала нужный ей номер, деланным спокойным голосом заговорила:

— Ало! Изиль Лелюдыч, ты чем сейчас занят?.. Ах, ты у брата находишься! Понятно. Когда в Отрежку вернешься?.. Завтра. Хорошо… Да нет, ничего срочного. Хотела, чтобы ты заглянул ко мне, думала поговорить о размещении вновь прибывающих добровольцев в школе, но это терпит… Да. Не буду мешать тебе. До завтра.

Закончив разговор, невидящим взглядом прокурорша обвела каминный зал. На настенном турецком ковре красовались подарки «клиентов» Степаниды Владимировны. Были там и копья, и шашки, и древние шлемы с мечами, и старый кавказский нож. Костяная рукоятка, вдоль обуха продольные долы, а конец клинка немного загнут вверх.

Степанида Дмитриевна схватила его и спрятала под кофту.

В каминный зал зашла немая Дуняша. Её кривое, толстое от природы лицо, разбитое прикладом, — последствие недавнего ограбления особняка прокурорши, — сильно опухло и посизело. Руками и жестами пояснила Дуняша сестре, что готов поздний ужин, но та угрюмо отказалась.

— После, Дуняша, после…

Кривая, но внимательная Дуняша заметила что-то неладное в поведении старшей сестры, но не подала вида, лишь промычала небольшой кусок из сольфеджио, разученного накануне. Степанида Владимировна вышла из зала, немая сестра ее окинула помещение заботливым взглядом домохозяйки и заметила пропажу кавказского ножа.

— Ти куди зібралася в таку темряву? — спросил дед Кузьма свою жену, столкнувшись с ней лбами на пороге входной двери.

— Дело у меня одно есть, важное… — проговорила прокурорша, не останавливаясь, и, придерживая рукой длинный нож, исчезла за калиткой.

Как быстрым шагом шла по улице, как споткнулась и упала у пожарного пруда, она не помнила. У ворот сгоревшего на днях дома столкнулась с проходившим мимо потерянным Натанычем, но не узнала его, несмотря на его реплику:

— Не цацкайся с ним и немнажэчко наплюй ему в рот!

Последнее, что запомнилось ей, когда пошла она мимо своего забора, была стоявшая у окна сестра Дуняша. Широким, размашистым крестом она перекрестила ее трижды.

На улице прокурорша Ромакова переложила нож из запотевшей левой руки в правую. Покуда шла по Отрежке, была наигранно спокойна. Казалось, что она просто идет домой с работы, как много раз ходила, чтобы поразмять ноги после долгого сидения в кресле.

«Ну, физручка! Ну, стерва! Не уйдешь теперь!» — подбадривала себя бывшая судья.

Чем ближе подходила к дому директора школы, тем отчетливее представляла себе страшное действие, к которому она готовилась, внимательно обдумывая, как ей остаться незамеченной, как обойти дом сзади, чтоб выйти с задков к самому крыльцу, закрытому от внешних взоров кронами яблонь.

Сбиваясь в темноте с тропинки, цепляясь за колкие ветки ежевики, прокурорша побежала.

— Господи, помоги! Поддержи! — шептали мертвенно-бледные её губы.

Оглушающе стучали молотки в висках, сердце выпрыгивало наружу, в большом животе сводило кишки.

Вот и хлипкий забор на задках сада директора Огрызко. Она прислонилась к стволу дерева.

— Ежели перелезть забор вон в том участке — будет самое оно… — Степанида Владимировна хорошо знала эти места — не раз гуляла со своим любимым Айдаром по задворкам, дабы никто не видел их ласк.

Проникнув на территорию сада, тихо подойдя к крыльцу, Ромакова почувствовала жар от двигателя мотоцикла, припаркованного прямо у ступенек. И словно напившись горячего воздуха, лицо её вспыхнуло, побагровело ещё больше.

«Здесь я её и поцелую!» — до боли в руке стиснула рукоятку ножа Степанида Владимировна.

И стоило ей только ступить на первую, на вторую ступень, как дверь отворилась и на пороге появилась Лана Дмитрина, успевшая нацепить на себя домашний халат. Физрук Верходурова могла бы захлопнуть дверь, запереться изнутри, но что-то словно сковало ее. Она сделала по инерции шаг вперед и остановилась.

Из открытой двери были слышны громкие голоса репортеров — работал телевизор, шли новости, но Лана Дмитрина воспринимала их как что-то постороннее, не касающееся её. Все внимание некрасивой женщины было сосредоточено на мертвых, трясущихся губах прокурорши и на поднятой на уровне плеч руке, в которой она держала нож.

С лицом, побелевшим как снег, физручка стояла перед прокуроршей, стиснув зубы. Больше всего она боялась выдать хотя бы одним звуком охвативший ее страх.

— Попалась, наконец! — придушенно сказала Степанида Владимировна.

Лана Дмитрина не спускала глаз с лица прокурорши: на нем были и ужас, и ненависть, и мучительная радость. По этим глазам хмельная физручка угадала, что сейчас бывшая судья ударит ее ножом в левый бок, под грудь.

— Караул! Спасите! Убивают!

Лана Дмитрина инстинктивно заслонилась рукой и в тот же момент услышала:

— Получай, паскуда!

Удар прожег её от макушки до пяток. Падая навзничь, физрук Верходурова охватила глазами и зардевшую как свекла физиономию Ромаковой, и грязный, загаженный мухами потолок крыльца, и громкие голоса репортеров, и шум ветра в кронах ветвистых яблонь.

Тяжело и глубоко дыша, прокурорша стояла на крыльце несколько минут. Затем тихо положила нож на пол, схватила ненавистную физручку за руки и потащила ее отяжелевшее тело в дом. Кровь непрерывным родником била из-под крохотной груди Ланы Дмитрины, обильно орошая ночнушку и пол. Прокурорша Ромакова была сосредоточена только на одном: успеть сымитировать ограбление с последующим убийством до прихода директора школы или ещё не дай Бог кого.

Глава 39

Вдруг дверь в комнату дверь

распахнулась…

МарТин нескоро пришел в себя. В соседних палатах слышались голоса детей, громко работал телевизор, хриплый мужской голос отдавал распоряжения.

Долго не мог понять, где он и почему голым лежит на мягком полу. Он стал припоминать всё по порядку, начиная со своего крещения, и все-таки не мог понять, где он. Отяжелевшая голова бесплодно силилась собрать в порядок события минувшего дня. На запястье висел шнурок с кусочком черной обгорелой пластмассы: «Я отдал видеокамеру и взял с собой прибор желания!». Отчетливо вспомнилась только красная кнопка на «приборе желания», как давил на неё, как кричала врач-мышь и как кто-то оглушил его сзади страшным ударом по голове.

«Да где это я? — и, с трудом приподнявшись, стал всматриваться в полутьме. — Господи! Да ведь это же камера пыток!» — подумал он почему-то, ощупывая пол и стены «резиновой» камеры.

В голове эхом, какими-то обрывками стремительно закрутились клочки отцовского чтения:

«Стало так темно, будто солдатик опять попал в коробку. «Куда меня несет? — думал он. — Да, да, все это проделки тролля! Ах, если бы со мною в лодке сидела та барышня, тогда будь хоть вдвое темнее, и то ничего!».

Над дверью камеры, все стены, полы и сама дверь которой были обиты матами, виднелся вмонтированный тусклый светильник, служивший не для освещения помещения, а для ориентира на дверь и «кормушку». Из-за отсутствия какой бы то ни было вентиляции, в камере стоял устойчивый запах резины и человеческого пота. Естественно, что там не было никакой мебели и никаких приспособлений для личной гигиены и нужд.

МарТин попытался встать, позвать кого-нибудь, но со стоном упал навзничь. Перед глазами залетали белые мухи, стало подташнивать, и закружилась голова. И вдруг мозг словно сжали в тиски, резкая боль в висках, глаза готовы были взорваться, и МарТин отключился.

Прошло ещё какое-то время, прежде чем МарТин пришел в себя, и тогда в углу «резиновой» камеры нарисовался силуэт Гаррета.

— Па… Это ты?

— Да, МарТин.

— Здесь очень плохо. У меня все болит. Они избили меня просто так! Я ничего не сделал плохо! Просто нажал кнопку. Кстати, ты не знаешь, этот прибор желания сработал? Всё получилось?

— Сработал. Но это не прибор желаний и поэтому то, что ты пожелал не исполнилось, а случилось совсем другое. Что-то ужасное…

— Почему я такой горемыка? Почему идёт всё против меня?

МарТин готов был расплакаться от обиды и чувства собственной неполноценности. Ему казалось, что все, почти все как сговорились против него. И никто теперь не только не поверит его благим намерениям, но и обвинят во всех своих бедах. И уж никогда больше не примут его как человека честного и порядочного, не говоря уже о его физических недостатках.

— Ты хочешь, чтобы я пожалел тебя? — был вкрадчив Гаррет.

МарТин задумался, в который раз внимательно оглядел «резиновую» камеру и вдруг, неожиданно для самого себя, сказал гордо, глядя прямо в глаза отцу:

— Мне себя не жалко, и я не хочу, чтобы кто-то относился ко мне с жалостью. Я получаю удовольствие от жизни, так что меня незачем жалеть. Хотел бы я, чтобы те врачи, кто предсказывал мое будущее, посмотрели, какого счастья я достиг. Я познал, что такое настоящая ЛЮБОВЬ, разве может быть что-то в жизни выше этого?

— Нет ничего выше Любви, МарТин. Любовь отдает только себя и ничего не берет взамен. Любовь ничем не владеет, и ею нельзя обладать, поскольку Любви нужна только Любовь. Твоя Любовь пришла к тебе с неба, а это значит, что она тебя уже не оставит никогда.

— Па, я ничего теперь не боюсь. Я готов сражаться со всем злом в мире, чтобы защитить маму, бабушку и дедушку, тебя… А главное, Энни!

— Вот это мой сын! Я горжусь тобой, МарТин!

— Спасибо, па. Я так сильно люблю тебя! Ты самый лучший папа в мире.

— Смотри, что я принес тебе! Мундир стойкого оловянного солдатика. Надевай!

МарТин встал на колени, затем на ноги, уперся спиной в угол и принялся натягивать на себя великолепный наряд: мундир красный с обшлагами, украшенными позолоченными пуговицами, с белыми панталерами, перекрещенными на груди, желтые эполеты и ремень, синие брюки, высокий кивер с белым украшением в виде султана и с позолоченной кокардой, черные лакированные ботики со шпорами и даже ружье! Гаррет принес всё!

Когда МарТин полностью оделся и вытянулся по стойке смирно, отец обнял его и заговорил:

— Мой единственный МарТин, вот ты и стал воплощением несгибаемого мужества, стойкости и упорства. Помнишь, как ты называл себя неудачником? Ты считал, что если ты родился не таким, как все вокруг тебя, то это ужасно, но это не так. Ведь главная черта твоей натуры — необычайная твердость духа. Солдатику тоже не повезло во время рождения — на его отливку не хватило олова и он получился одноногий, но вспомни, МарТин, как твердо и уверенно он простоял свою короткую жизнь на одной ноге! Многие на двух так не умеют… Ты, как и он, ни разу не предал своих близких, никогда не боялся трудностей. До последнего дыхания был верен своей любви.

— Почему ты говоришь так, словно мы расстаёмся навсегда? Ты что, уходишь от меня?

— Нет, МарТин, теперь я всегда буду рядом с тобой.

МарТин облегченно вздохнул, после немного помялся, опустил глаза и тихо сказал:

— Тем не менее, я очень сильно хочу уйти отсюда. Мне здесь совсем не нравится. Забери меня к себе, в свой параллельный мир. Это возможно?

— Возможно. Для тех кто заслужил и достоин. Но, ты должен понимать, что никогда не сможешь вернуться в своем обличие в этот мир, поскольку твоё тело будет деформировано и изменится до неузнаваемости. Процесс необратим. Готов ли ты к таким изменениям?

МарТин задумался, опасливо вскинув глаза на дверь, прижал к себе ещё крепче ружьё и закрыл веки.

«Если я останусь здесь в собственном теле, то смогу ли я помочь Энни? — судорожно думал он. — И вообще кому я смогу помочь, если я даже за себя не могу постоять? Но, что самое ужасное — я причинил людям зло, нажав кнопку на приборе…»

— Помнишь, ты как то сказал, что мы все разные и у каждого из нас свой неповторимый путь на этой планете и в этом измерении? — не открывая глаз, спрашивал и спрашивал он, — Значит, мой путь закончен? Я улечу на другую планету, в другое измерение? А сколько их вообще этих планет и измерений? И это далеко отсюда?

Даже от самих вопросов у МарТина начало сосать под ложечкой, не говоря о том, что он собирался услышать в ответ. Причём ему так отчётливо показалось, что он заранее знает все ответы сам, что у него едва не вырвалось: «Я читал в интернете! Всего во вселенной одиннадцать измерений!»

— Во-первых, нас разделяет не пространство, а время. Сейчас ты общаешься не с тем, какой я есть в своём измерении, а с тем, какой я был в земной параллели. Таков принцип временного порядка в пределах нашего мироздания. Теперь об измерениях, я знаю про число одиннадцать, но не хочу углубляться в их количество, поскольку их гораздо больше, чем мы себе можем даже вообразить. А чтобы тебе стало понятнее, представь себе вселенную хотя бы из шести измерений. Про первые четыре ты узнал в школе: это длина, высота, ширина и фактор времени, с двумя остальными сложнее. Они являются сферой энергетически-информативного воздействия и сферой воображения, в которой скорость мысли не имеет числовых измерений. Отталкиваясь от шестимерности пространства, а не четырехмерности, как ошибочно утверждал Эйнштейн со своей теорией относительности, ты можешь себе представить, что всё созданное нашим воображением уже существовало, существует или будет существовать в других параллелях во вселенной.

— Получается, ты заберешь меня туда, где я уже существую другим человеком?

— Да. Но, как я уже говорил, в момент скачка через временной барьер тело твоё распадётся на атомы, собрать его обратно и вернуться сюда будет невозможно.

— Я готов. Готов как никогда! — открыв глаза, решительно сказал МарТин, прямо в грудь образа своего отца.

— Если так, то пошли, — Гаррет легким движением руки открыл дверь, запертую снаружи, и мрачное помещение «резиновой» камеры заполнилось теплым светом. МарТин взял отца за руку и сделал первый шаг, идти оказалось совсем легко. Он улыбнулся, потому что никогда раньше не чувствовал такой уверенности в себе и своих силах. Удивительным было ещё и то, что за дверью оказался не коридор интерната, а знакомый пейзаж Отрежки. После жуткой, тесной «резинки» свобода казалась ему Божественной. Вот и дощатый мосток через речку, невесомый МарТин прошелся по нему, ноги радовались скрипучей непрочности досок. На двух последних досках он попрыгал, как обычно, вытянул из них забавную пищащую мелодию. Облокотился на перила, увидел свое отражение в воде и очень удивился — монгольское лицо куда-то подевалось, все недостатки исчезли, из речной глади на МарТина смотрел очень красивый юноша в великолепном сине-красном мундире. И только маленький шрамик на кончике носа, похожий больше на родимое пятнышко, напоминал ему очень далёкое, словно во сне увиденное приключение.

МарТин снова огляделся по сторонам. На выходе из леса на залитым солнечным светом косогоре в большое озеро гляделась плакучая ива с блестящими коричневыми стеблями. Так же, как и в тот счастливейший день в жизни МарТина, когда он нашёл под ивой Энни, наискось по изумрудному берегу от старицы белела цепочка гусей — шли искупаться с гусаком впереди мимо пасущихся овец. И на поляне справа млела на солнцепеке красная-красная земляника.

Странно было лишь то, что над крышами городка возвышались не привычные для взора купола православных церквей и пирамидальные тополя, а будто шпили буддийских монастырей и высоченные пальмы. Да и гора Кобачун стала гораздо выше, скалистее, рядом с ней появилась гряда других гор, кольцом окружающая долину, а на небе рядом с большим солнечным диском висела странная огромная планета, совсем не похожая на Луну.

Гаррет шел по диковинной траве фиолетового цвета босыми ногами, и было необычно, что после него не оставалось никаких следов, даже трава не приминалась, будто он ступал на самые кончики травинок и таким диковинным образом передвигался по земле.

— Пап, расскажи сказку до конца, а то нас все время кто-то да прерывает.

— Хорошо, слушай: «Вдруг дверь в комнату распахнулась, танцовщицу подхватило ветром, и она, как сильфида, порхнула прямо в печку к оловянному солдатику, вспыхнула разом — и нет ее. А оловянный солдатик стаял в комочек, и наутро горничная, выгребая золу, нашла вместо солдатика оловянное сердечко. А от танцовщицы осталась одна только блестка, и была она обгорелая и черная, словно уголь».

* * *

Близилась глубокая ночь. Млечный путь вырисовывал свои дорожки над посёлком Едькино. Заглядевшись на полярную звезду, сторож интерната сидел на табурете посреди двора и пел детскую новогоднюю песню, теребя пальцами мочки своих ушей. Ворота интерната были незаперты, и легковая машина проехала к главному корпусу без препятствий. Во всех окнах горел свет, суетились людские тени, будто с нетерпением готовились к приезду званых визитеров. Машина остановилась у подъезда, из неё вышла беременная Ализа и быстрым шагом направилась к широко распахнутой входной двери.

Её муж остался сидеть в машине. Ох и натерпелся он за последние пару суток: поездка в Безславинск, переполненная рисками для жизни, возвращение в Харьков под бурные рыдания беременной жены, бессонная ночь с разговорами о материнском долге и предательстве, поездка в Едькино, связанная с ещё большим риском быть подстреленными снайпером, поломка автомобиля и так далее…

Ализа зашла внутрь и увидела странную картину: на полу сидел грузный мужчина в докторском халате с красным вытянутым лицом. Он плакал, пускал слюни и просил пристрелить его, а два подростка в пижамах успокаивали его отеческими нравоучениями.

Дальше было больше: в одном из кабинетов другой мужчина бился в истерике, требуя немедленного ввода войск Украинской национальной гвардии на территорию России.

У окна стояла знакомая нам врач-мышь, переминалась с ноги на ногу, будто хотела в туалет, и тихо звала на помощь. Ализа дотронулась до её плеча,

— Простите, можно спросить?

— Вызовите охрану, мне страшно! — ответила та, повернувшись.

— Что случилось?

— Ничего не случилось, просто мне очень-очень страшно, меня хотят изнасиловать и съесть.

— Понятно. Послушайте, я мать МарТина, которого к вам привезли сегодня. У него синдром Дауна и он плохо говорит по-русски. Где он?

— Ах, этот… Который избил всех и угрожал мне электрошокером. Он тоже хотел меня изнасиловать! Возможно, им!

— Что? Каким ещё электрошокером изнасиловать? — удивилась Ализа.

Думаю, именно сейчас стоит объяснить, что за инцидент произошел с «электрошокером».

Итак, «прибор желания» был создан по простому принципу эхоэнцефалографии — неинвазивный метод исследования головного мозга с помощью ультразвуковой эхографии. В обычной медицинской практике при обследовании таких высокочувствительных образований, как мозг, не сообщается о каком-либо вредном воздействии ультразвука. Но любой образованный физик знает, что при повышении мощности ультразвука становятся заметны изменения в структуре биологических объектов, которые возникают при значительных величинах интенсивности колебаний, продолжительности воздействия, направления и фокусировки источника излучения и, наконец, повышенной чувствительности ткани к ультразвуку. То есть импульсный отраженный ультразвук оказывает физико-химическое влияние на биологические ткани.

Основываясь на вышеперечисленных исследованиях, в одной из калифорнийских лабораторий некая группа физиков получила задание создать прибор, с помощью которого можно разрушающе воздействовать на человеческий мозг. Прошло немало времени, прежде чем на свет появился компактный и мощный ультразвуковой прибор «Duren-1» или, как его прозвал МарТин, «прибор желания».

Используя максимальную мощность и продолжительность излучения (воздействия на объект), создается реальная угроза нарушения биологических процессов. Кроме того, как было доказано Андреем Юрьевичем Ильенко, ведущим физиком группы, эмигрантом из Украины, ультразвуковая энергия доходит до мозга и мозжечка, практически полностью поглощается органами центральной нервной системы, расположенной в полости черепа. Практически 90% всей излучаемой энергии прибором «Duren-1» доходит до любого живого существа, находящегося в диаметре 10 километров от точки активации, что гарантирует максимальную возможность биологического действия ультразвука, излучаемого «прибором желания».

Пяти минут работы прибора вполне хватает для того, чтобы лишить ума любого человека и некоторых животных.

Лишь одну ошибку допустил русофоб Андрей Ильенко, во время испытаний прибора, — а испытания проводились локально в неблагонадежных районах Нью-Йорка, после чего там начался полный хаос, — физик не подверг воздействию прибора умалишенных людей.

Зато именно Ильенко Андрею Юрьевичу пришла в голову смелая мысль — транспортировать «Duren-1» в Россию в муляже батарейки розового пасхального кролика! С задачей изготовления материала для муляжной батарейки группа физиков справилась на все сто процентов. Теперь игрушечного кролика можно было просвечивать сколько угодно, но ничего, кроме пустоты, внутри батарейки работники аэропорта и таможни не увидят на своих экранах.

Кстати будет сказать, что в лаборатории, в кабинете физика Ильенко на внутренней стороне двери висел вырезанный из старого журнала кусок страницы, помещенный в рамку. На немецком языке выцветшая от времени бумага несла на себе высказывание Отто фон Бисмарка:

«Нет ничего более гнусного и омерзительного, чем так называемые «укрАинцы»!

Это отребье, взращенное поляками из самых гнусных отбросов русского народа (убийц, карьеристов, пресмыкающейся перед властью интеллигенции), готово за власть и доходное место убить собственных отца и мать! Эти выродки готовы разорвать своих соплеменников, и даже не ради выгоды, а ради удовлетворения своих низменных инстинктов, для них не существует ничего святого, предательство является для них нормой жизни, они убоги умом, злобны, завистливы, хитры особой хитростью. Эти нелюди вобрали в себя все самое плохое и низменное от русских, поляков, и австрийцев, для хороших качеств в душе их не осталось места. Больше всего они ненавидят своих благодетелей, тех кто сделал им добро и готовы всячески пресмыкаться перед сильными мира сего. Они ни к чему не приспособлены и могут исполнять только примитивную работу, они никогда не смогли бы создать своего государства, множество стран гоняли их словно мячик по всей Европе, рабские инстинкты настолько въелась в них, что покрыли омерзительными язвами всю их сущность!»

И когда МарТин пытался «изнасиловать своим электрошокером» психиатора Булсратову и активировал прибор, спустя короткое время «Duren-1» начал излучение — прав был жеманный Олежа Валерич, усомнившись в наказе своего шефа.

Ультразвук ударил по мозгам всех живых существ поселка Едькино с такой силой, что они чуть было не вскипели. Даже старый одноглазый кот Васятка, живший на кухне интерната, взбеленился, набросился на свою кормилицу повариху, сильно исцарапал её лицо и шею, разорвал белок левого глаза и, выскочив в открытую форточку, навсегда убежал в сторону Одессы.

А вот некоторые постояльцы интерната вдруг увидели мир по-новому, будто очнулись от вечного сказочного сна, в котором находились практически с рождения. Мир оказался совсем не таким, каким он представлялся им раньше. Он оказался черно-белым…

— Я вам покажу этот электрошокер, — пищала врач-мышь.

— Не надо! — была резка Ализа. — Где мой сын? Покажите мне его!

Мучительная тоска и боль, сжимавшие материнское сердце, мгновенно переросли в гнев. Покуда Ализа металась по интернату, лицо её покрылось багровыми пятнами, губы тряслись, как на морозе.

— Поймите, мамаша, — уверяла врач-мышь, буквально трясясь от неведомого страха, — мы даже не ожидали, что ваш МарТин настолько буйный и больной, ведь, как правило, дауны неполноценны, конечно, но совсем не агрессивны. А ваш — просто монстр…

Ализа вскипела, приняв позу разъяренной тигрицы, накинулась на сотрудницу интерната, словно та была виновата во всех её горестях:

— Замолчите вы все! Заткнитесь! Вы… Ты, сучка! Мы! Понимаешь? Мы все даже мизинца его не стоим! Просто отдайте мне его назад! Просто отдай мне сына, мразь!

Врач-мышь съежилась, сгорбилась и засеменила по коридору на тоненьких ножках, бубня себе под нос:

— При доставке нового пациента в Нижнечебатуринский дом-интернат для умственно отсталых детей у него произошел нервный срыв, у него проявлялись признаки суицидального поведения. Поэтому он был помещен в камеру №001 — «резиновую» или «мягкую» камеру для «буйствующих» лиц, переживающих нервный срыв. Перед помещением в камеру он был осмотрен психиатром Булсратовой Ириной Андреевной, то есть мною, запись в журнале произведена и свидетельствует о том, что пациент нуждается в лечении.

Когда они наконец достигли «резиновой камеры», выяснилось, что дверь распахнута, а внутри никого нет. На полу лежал только маленький комочек обгорелой крышки от видеокамеры, причем на комочке виднелись остатки блестящей эмблемки. Возникла непродолжительная немая пауза.

Неожиданно Ализе показалось, что в углу «резиновой камеры» стоит тот самый гинеколог, в кабинете которого она была семнадцать лет назад.

Он выглядел по-прежнему — с недельной щетиной и короткостриженной головой, напоминал скорее уголовника или могильщика, находящегося в длительном запое, нежели английского врача.

Он спокойно, не торопясь, крутил в руке кюретку для вакуумной аспирации (прерывания беременности) и в упор смотрел на Ализу.

Как и тогда, в его глазах не было ничего, ни малейшего намека на эмоции, даже на саму жизнь, будто это были не человеческие глаза, а чёрные стеклянные протезы. Каким-то загробным голосом он произнёс страшные слова:

Hell Is Empty, and All the Devils Are Here…

И, как тогда, Ализа снова прошептала:

— Дай мне силы, Господи…

Но, словно эхом отдалось в голове:

«Вы чертей не ищите в Аду.

Среди нас вся рогатая братия».

И Ализа отчетливо вспомнила произнесенные ею тогда слова: «Зачем они мне это сказали? Лучше бы я ничего не знала…».

«Они» — это были врачи, сообщившие Ализе на третьем месяце беременности о патологии плода — о Синдроме Дауна…

Ализа повернулась к психиатру Булсратовой, сжала кулаки, ногти впились в ладони:

— Где МарТин?! Куда ты его дела?! Мразь!

— Я по-прежнему настаиваю на обязательном использовании «резиновой» камеры с целью лечения вашего сына, его «преследуют голоса», он буйный, — верещала врач Булсратова.

Ализа начала действовать. Наверное, впервые в жизни она ударила человека по лицу, и удар был таким мощным, что Ирина Андреевна залетела в «резиновую камеру» и со сломанным носом растянулась на полу. С грохотом за ней захлопнулась тяжелая дверь, щелкнул мощный засов. Ализа бросилась на поиски МарТина в здании.

Тем временем к двери камеры №001 подобралось абсолютно обезумевшее существо, напоминавшее своими движениями Голума — омерзительного персонажа из фильма «Властелин колец», жадно смотревшего полоумными глазами на кольцо, принадлежащее темному владыке Средиземья Саурону, и приговаривавшего: «Моя прелесть»…

— В каждом человеке волчьей шерсти клок — сытых глаз на свете нет, Ирин Анреена, да и быть их никогда не может, — таинственно шептал медбрат Николай, разглядывая через окошко «кормушки» врача-мышь, забившуюся в угол. Она тряслась и стонала, из сломанного крысиного носа обильно текла кровь по губам, подбородку, шее и груди. В её шепоте угадывалось: «Зачем я стала психиатром? Почему я не стала адвокатом? Почему я не стала прокурором? Там бы я над этими мерзкими людишками поиздевалась бы в волю… Попила бы у них кровушки».

Обежав весь корпус, заглянув в каждую палату, под каждую койку, Ализа выскочила на улицу сама не своя. Она не понимала происходившего вокруг неё, как ей казалось, апокалипсиса.

Словно магнитом потянуло Ализу к обшарпанному зданию с высокой кирпичной трубой. Она понимала — это крематорий, но всё равно шла туда, словно на плаху, боясь увидеть то, о чём даже страшно и подумать.

Уже перед самым входом она остановилась, и не напрасно, поскольку в тот самый момент из двери выскочил здоровенный амбал, неся на руках обнаженный труп женщины! Ализа шарахнулась в сторону.

— Что?! Ещё партию привезли с боевых позиций? — с идиотским смехом спросил амбал. — Мы ещё тех съесть не успели! А эту я себе в женушки оставлю! Уж больно попка у неё хороша!

Чуть не сбив Ализу с ног, здоровенный мужичина побежал прочь. Он держал труп женщины, прижимая к своей груди, крепко обняв её обеими руками за ягодицы. Казалось, что при каждом его прыжке убиенная с чем-то соглашается, усиленно кивая головой и тряся полными грудями.

Превозмогая жгучий страх, Ализа зашла внутрь.

То, что она увидела внутри, повергло её в ещё больший ужас, чем амбал, решивший жениться на трупе женщины — там была настоящая ярмарка человеческих «запчастей», предназначавшихся не только для состоятельных сограждан, но и для иностранцев.

Официально торговля человеческими органами запрещена в большинстве стран мира, однако, если верить статистике Всемирной организации здравоохранения, состоящей из 194 государств-членов, ежегодно производится порядка ста двадцати тысяч как легальных, так и нелегальных операций по их пересадке.

Ализа, конечно же, не знала, что черная трансплантология давно жила на Украине, дышала полной грудью и являлась источником обогащения хунты, ее приспешников и ее инвесторов. Не знала она и того, что теперь многие украинцы добровольно торгуют своими органами, в основном, чтобы быстро найти средства для решения жизненно важных вопросов. Что ещё остается делать некоторым людям, брошенным на произвол судьбы собственным правительством? Хотя, другие граждане решают вопрос иначе — вооружаются и грабят, разбойничают и крадут. Недаром статистика последнего полугодия указывает на трёхкратный рост преступности в Украине…

Но, понять украинское правительство можно, поскольку оно занято решением серьёзных проблем — разбираются с Россией! С москалями! Которые газ Украине бесплатно не дают! И каждый день всю свою армию вводят в «Незалежную». А нацгвардия только и успевает уничтожать российских оккупантов!

Чувствуя своим женским сердцем что-то неладное, что-то жуткое, что происходит здесь ежедневно, Ализа осмотрелась вокруг, не желая видеть ничего, кроме своего сына, и замерла посреди комнаты.

Помещение морга, находившееся за мощной бронированной дверью, превратилось в некую лабораторию, в которой трансплантологи активно извлекали всевозможные органы из «свежих» местных трупов, сердца которых остановились не более двадцати минут назад, а из трупов, привезенных с поля боя, «несвежих», так сказать, останков — гипофиз, твердую мозговую оболочку, костную ткань и сухожилия.

В нос Ализы ударил едкий запах ацетона, в который помещали гипофиз, дабы тот не испортился.

Лысый, с чёрными буденовскими усами потрошитель-трансплантолог засовывал в печь труп грузного мужчины с пулевыми ранениями на груди.

— Пока всех не передушим! Пока все органы не повыдергиваем! Не успокоимся! — не прекращая работы, сказал взбесившийся потрошитель-трансплантолог Ализе, указывая на ещё не разделанные трупы, лежащие на столе.

Ализа слышала голос потрошителя, но плохо воспринимала смысл его слов: куча развороченных трупов, наваленных у кремационной печи, отвлекала её внимание от всего живого. Лицо и шея его были красны, точно ошпарены кипятком.

Почерневшую на спине от пота рубаху потрошителя-трансплантолога обдувал напольный вентилятор, и казалось, что это он кружил разгоряченную голову запахами формалина, гнилья и смерти.

«И почему их в народе называют „коршунами“? Это же самые настоящие шакалы!» — подумала Ализа, стиснула зубы, чтобы не закричать и не впиться ими в шею омерзительного трансплантолога.

Ализа, находясь в состоянии, приближенному к потере пульса, начала осматривать трупы в надежде не найти среди них своего сына. К счастью, МарТина не оказалось в этом страшном помещении.

Глава 40

Сын!.. Сын!.. Сын!..

Ночью над поселком Едькино прокатилась гроза. Намаявшийся, переживающий за судьбу своего автомобиля больше, чем за судьбу жены, Григорьян спал на заднем сиденье родного жигулёнка — хоть самого укради.

Сквозь сон слышал он, будто по капоту, крыше и дверцам машины бьют палками, стучат кулаками и орут какие-то люди. От этих полоумных криков и стуков гудела земля. А он, сжавшись в комок, прячась за сиденья, отстреливался и все силился из автомата Калашникова пристрелить уворачивающихся дебилов.

Тучи уже так громыхали, что Григорьян вздрагивал, на секунду просыпался, садился на сиденье и сквозь полураскрытые веки видел в окошко жигуленка, как в грифельно-черном небе сверкают накаленные до предела молнии, как неистовствует на вершинах склонов горной гряды «Королевские скалы» раскатистая гроза.

Незадолго до рассвета к машине подошла обессиленная Ализа. Она рыдала от злобы, горя и обиды. Ей казалось, что все, решительно все ополоумели и как сговорились против неё. И никто не только не поверит её рассказу, но еще и сочтут за сумасшедшую.

Она прислонилась спиной к жигуленку, сжала на груди кулаки и посмотрела в небо.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери услыши меня, грешную и недостойную рабу Твою. Что же я натворила, Господи? Где же мой сын? Прости меня, никудышную! Господи, в милости Твоей власти чадо моё, мой МарТин, помилуй и спаси его имени Твоего ради. Господи, огради его от видимых и невидимых врагов, от всяких бед, зол, несчастий и от напрасныя смерти. Аминь.

Ализа закрыла глаза и вспомнила тот зимний морозный день, когда родился МарТин. Они с Гарретом и его сестрой Линдой гостили у какого-то дальнего родственника в провинциальной Финляндии.

Запушенный инеем березовый лес был сказочно бел и очаровывал своей тишиной.

Старые толстые стволы казались серебряными. Их длинные хрустальные ветви, сверкая, переливались на солнце.

После оттепели легкий морозец сковал невидимое дыхание деревьев в игольчатый иней.

Ализа и Гаррет стояли на гребне увала. Впереди — насколько хватал глаз — раскинулась финская заснеженная тайга. Справа, у подола, виднелся игрушечный городишко с красными крышами. Слева — крутой обрыв с шумящими, незамерзающими и зимою водопадом и речкой.

— Красота-то какая! — сказала Ализа и плотнее прижалась к мужу. — Я такая с тобой счастливая…

— Люблю тебя больше жизни! — крикнул Гаррет на всю округу. Ализе показалось, у неё выросли вдруг крылья: взмахни ими, и полетишь над заснеженным лесом.

Вдруг малыш толкнулся, заворочался, и начались схватки…

Ализа разродилась тем же вечером.

Гаррет присутствовал при родах, увидев ребенка, сделавшего свой первый вздох, не смог больше сдерживаться, закричал:

— Сын!.. Сын!.. Сын!..

Ослабшая, измученная родами Ализа, будучи не в силах выразить охватившие ее чувства, обняла голову нагнувшегося к ней мужа обеими руками, привлекла ее к своему побледневшему лицу и чуть слышно прошептала ему:

— Я тоже люблю тебя больше жизни!..

Теперь, когда прошли годы и Гаррета не стало, Ализа по-новому начала ощущать свою любовь к нему. Ей казалось, что когда она жила с ним, то не понимала всей ценности любви, а только безрассудно, беспечно, по-девичьи наслаждалась ею.

Ализа начала припоминать самые мелкие подробности их жизни с Гарретом. Как они растили МарТина, как вместе придумывали сюжеты новых картин, как устраивали выставки, как…

Все встало перед ней с необычайной живостью. Новая семейная жизнь с Григорьяном, стремительно мчавшаяся навстречу, внезапно померкла. Ей вдруг стали омерзительны и его «золотые горы», и убогие признания в любви, и постоянное отсутствие денег. Даже его внешность: нос, уши, губы, волосатые плечи, всё-всё вызывало сильное чувство отвращения.

Она почувствовала себя глубоко несчастной.

Под звездной россыпью над украинскими степями, почти невидимые, летели журавли. Их клики показались Ализе прощальными, хватали её за сердце.

«Рлллы-ы… рлллы-ррлллы…» — как задушевные рыдания, как плач по мертвому, роняла стоны улетающая из родных мест птичья стая.

От боли, от бессильной злобы хотелось рыдать.

«Рлл-лы… р-рлл-лы…» — все тише и тише доносился из мглистой, холодной синевы разговор пернатого каравана.

Казалось, вместе с журавлями улетала и её душа…

В черных глазах Ализы вспыхнули огоньки ярости; она трудно дышала, плохо понимала что-либо, кроме своей злобы. Неожиданно для себя самой Ализа повернулась к машине и закричала:

— Как только я найду моего МарТина, то сразу улечу с ним в Лондон! И заберу туда своих родителей! А ты про меня можешь забыть! Ты мне — никто!

Во двор интерната заехал автомобиль диакона Сергия. Взволнованное лицо Линды было видно издалека. Как только машина остановилась, Линда выскочила, словно пробка из бутылки шампанского. Она кинулась к Ализе, та ей навстречу, они сцепились в объятиях и заговорили, перебивая друг друга.

Тем временем на тополе у небольшой часовенки, стоявшей напротив главного двухэтажного корпуса интерната, краснолицый Яйценюк перекинул веревку через сук, соединил оба конца в узел, встал на табурет, соорудил петлю и, забыв перекреститься, удавился.

К тополю подошел сильно уставший диакон Сергий — дорога окончательно лишила его сил. Кроме прочего, все время с момента приезда Линды изнутри точило постоянное желание спросить её: «Как там Эмма? Всё ли у неё в порядке? Сделала ли она себе операцию по смене пола? Не сердится ли она на него? Какой у неё номер телефона?» Печально взглянув на качающееся тело Яйценюка, всегда красное лицо которого теперь было бескровным, точно его выбелили известью, диакон перевел взгляд на часовню, осенил себя крестным знамением и безрадостно констатировал:

— Недаремно Достоєвський сказав, що Росіяни це особливий народ. Нездібний ні на що, окрім молитви і вбивства.

Возможно, тяжко было диакону жить с такими мыслями, с такими «кандалами» бесконечных упрёков к неким абстрактным «русским», якобы причинившим его отчизне несметное горе и вечное страдание.

А ведь ему достаточно было бы сказать, чтобы на душе стало легко и светло, следующее: «Мы должны стремиться к объединению, и нельзя сеять вражду, нельзя обзывать друг друга хохлами и москалями, нельзя стрелять друг в друга на радость врагам России и Украины, жаждущим расколоть нас на части. Люди, живущие в Киеве, ничуть не меньше русские, чем люди, живущие в Москве или Владивостоке!».

Тем временем из разных окон корпусов то и дело доносились чьи-то крики, но один, нескончаемый и самый пронзительный, исходил из «резиновой» камеры №001 — там, на матовом полу, лежала обнаженная врач-мышь. Ее серое костлявое тело покрывали ссадины и кровоточащие укусы. После того, как медбрат Николай изнасиловал её несколько раз в извращенной форме, абсолютно обезумев, он зубами содрал с головы Ирины Андреевны скальп и переломал ей все пальцы на руках. Но этого ему было мало, и, ненадолго оставив свою жертву в «резинке», он направился в подсобку за необходимым для дальнейшего истязания инструментом. «Плоскогубцы! Ими я вырву её зубы. Ножовка! Ею я отпилю её кисти и ступни!» — навязчиво крутилось у медбрата в обезумевшей голове.

Глава 41

Хороший и добрый!

Ранним утром на лугах вокруг Безславинска и горы Кобачун дислоцировались солдаты Национальной гвардии Украины и военная техника.

По приказу сверху основные подразделения спецназа и передовой отряд нацгвардии, сопровождаемые бронетехникой, двинулись в наступление. Весь животный мир засуетился, повзлетали птицы, кинулись врассыпную жители полей, даже насекомые стали прыгать и ползать как-то необычно, только городишко рыжих людей со своими окрестностями, видимый с боевых позиций, не менялся: по-прежнему задернутый сиреневой шторкой, таинственно и маняще поблескивал сотнями утренних «зайчиков», вспыхивающих искрами в разных местах.

Передвигаться в амуниции и с оружием в росную прохладу легко и приятно. Покорно никнет зеленое море под колесами, гусеницами и сапогами. В дымчатом серебре горбится луг. Соревнуются с небом в голубизне луговые озерки, некошеные со всех сторон, словно мохнатые. Оливкового цвета тростник, по колено забежавший в воду, дрожит, как ресницы вокруг светлого детского глаза.

Гремя гусеницами, сверкая на солнце сварно-катаной башней и большими бортовыми экранами, проехала боевая машина «Оплот» — первый танк в этом далеком, глухом углу поля после Великой Отечественной войны. Тогда по этому же полю ползли завоевывать нашу Родину фашистские танки «крестоносцы».

С расстегнутым воротом, в летнем шлеме цвета хаки на голове, наводчик нацгвардии, используя лазерный дальномер, выпустил снаряд из орудия в сторону трехэтажного здания, сопроводив это словами:

— Вот так Безславинск платит за крымский успех москалей!

Снаряд угодил точно в окно второго этажа — именно туда и приказал стрелять командир танка.

Анна не спала в тот момент, когда в окно ее палаты залетел снаряд. В мыслях она была во дворе дома своей бабушки. В мыслях она бежала за отцом, хотела остановить его! Ведь он не такой! Он любит её, но боится признаться в этом чувстве даже самому себе, а она сможет помочь, обнимет, прижмет к своему сердцу и всё-всё ему простит! Ведь, по сути, он ни в чём не виноват! Если бы не мамино предательство и распутство, то всего этого бы не было! Господи, подумать страшно, что её похоть сделала несчастными так много людей на этом свете!

У кровати Анны стоял дежурный врач — высокий, сутуловатый, вялый, сильно уставший, с какими-то сонно-задумчивыми мечтательными глазами неопределенного цвета. Казалось, он только что открыл их и пребывает ещё в полусне. И голос его был тягучий, тихий, унылый и ровный, как бы неспособный ни при каких обстоятельствах подняться ни на одну ноту ни выше, ни ниже…

— Анечка, успокойся и прими лекарство. Истерики и страдания выздороветь не помогут.

— Это неправда! Он просто выпил лишнего! Он не такой! Вы понимаете?! Мой папа не такой! Он настоящий! Хороший и добрый!

Именно в тот момент, когда Анна сказала слово «добрый», врач нагнулся и хотел дотронуться до её плеча, но окно пробил снаряд.

Время словно замедлило свой ход во сто крат.

Анна видела, как разлетались стекла, как горячий снаряд разрезал воздух, пролетел через палату за спиной врача и ударился в стену. Как разорвался на сотни осколков, и как длинные языки желто-красного пламени охватили всю мебель в помещении и закружили её под потолком, где странным образом мелькали лица отца, мамы, бабушки, как падали стены, как стало жарко и очень больно…

Затем чья-то заботливая рука выключила свет, звук и все ощущения. Но перед тем как наступила блаженная легкость и полная тишина, Анна отчетливо увидела залитый солнечным светом косогор, в большое озеро, усыпанное необыкновенными розовыми лилиями, гляделась плакучая ива с блестящими коричневыми стеблями, наискось по изумрудному берегу от старицы белела цепочка гусей — шли искупаться с гусаком впереди мимо пасущихся белых овец. И на поляне справа млела на солнцепеке красная-красная земляника.

«Странно, откуда здесь взялось это фиолетовое озеро?» — подумала Анна. — «И почему вокруг так необычно пахнет пряностями? И что за диковинные птицы поют?»

Анна с удивлением заметила, что у неё черные длинные волосы, прямо как у мамы в молодости, и очень смуглая кожа, не загорелая, а именно смуглая, покрытая причудливым орнаментом разноцветных татуировок. Да и ростом она стала чуть-чуть пониже. А ещё рядом, прислонившись к широкому стволу ивы, стоял красивый незнакомый юноша с утонченными чертами лица, в великолепном сине-красном мундире, он держал в руках венок, улыбался и говорил:

— Привет, Энни!

Глава 42

Нехай святиться Имя Твоє!

Никто Вахлона не будил, никто не толкал в бок, как в кино не кричал «Рота подъём!». Но вдруг за окном раздался отчаянные вопли Генки:

— Тревога! Артобстрел! Атакуют!..

А затем оглушительные, частые удары по подвешенному на дереве рельсу, за последний месяц ставшие для Безславинска прелюдией похоронного марша. Традиционно с потолков посыпалась штукатурка в жилищах безславинцев…

Вахлон сбросил простыню. Чертыхаясь, с трудом натянул на себя одежду — после двойного избиения, сначала на свадьбе, затем во время ночного ограбления особняка, все внутренние органы нестерпимо болели. Где-то неподалеку послышалась длинная очередь с перебоями. «Кто атакует? В кого стреляют?» — думал бросившийся к двери Вахлон, и — замер. От взрыва в соседнем дворе вздрогнула земля. Задребезжали заклеенные скотчем окна. Зазвенела в буфете посуда. Над Отрежкой повисли дымовые облака.

— Вот это приехал на свадьбу к братику! — вырвалось у оглушенного взрывом Вахлона.

— Бежим на баррикады! Чего встал, как неживой? — подоспел Генка, державший в руке автомат Калашникова, вторая рука, простреленная ростовскими «добровольцами», перебинтованная, висела на повязке через шею. Он был в тельняшке и своей неизменной белой бескозырке. — Брат ты мне или нет?

Что-то сломалось внутри Ваньки Буравцова в тот момент, ему вдруг захотелось доказать всему миру, что он не подлец, не жалкий женский угодник и не питерский неудачник, мечтающий эмигрировать в США, а что он человек, способный встать на защиту мирных людей, когда в этом появится необходимость. Он со стонами от боли во всем теле босиком бросился за Генкой, позабыв надеть обувь.

Пламя в больнице выбилось на улицу.

— Пожар!

— Больница горит!

— Бегите больницу тушить! Все бегите!

Изо всех окрестностей Безлавинска доносились голоса.

То тут, то там слышалась стрельба из миномётов.

Бэб-Зая накинула пестрый платок на голову, подвязав концы по-девичьи — под подбородком, а не по-бабски сзади, и сказала Натанычу:

— Настал и наш черед. Что сидеть молча?

— Мне совсем не интэрэсно сидеть здесь, шобы помолчать!

— Тогда переодевайся и беги на пожар. Спасай людей!

— Я этот пожар… Таки загипнотизирую и всё будет в ажуре! У нас бражка осталась?

Бэб-зая достала из-за печи трёхлитровую банку с брагой и поставила на стол со словами:

— Только уж ты там это… Не переусердствуй и береги себя.

Натаныч, стоя перед столом, как перед судьёй во время вынесения приговора, безнадежно махнул рукой, налил до краёв огромную кружку пенной бражки, истово перекрестил её двуперстием и, не отрываясь, выпил. Потом налил ещё кружку и, вновь перекрестясь, выпил. От такой порции браги спиртовой крепости свалился бы и заправский пьяница, а у Натаныча только чуть затуманились глаза да покраснели лицо и шея. Волновался старик…

Уже через пять минут вырядившийся будто на танцы Натаныч, опираясь на неизменный батожок, с трудом бежал по Безславинску. Больные ноги по-прежнему плохо слушались. У памятника Ленину остановился, поправил большим волосатым пальцем очки, отдышался, выговорил:

— Я-таки сказать, ваши шпроты едал! — и неуверенными шагами отправился через центральную площадь, издали обходя убитых сограждан. Потом небыстро потрусил и сдавленным голосом закричал:

— По-жар… По-жар!

К больнице сбегались все. И даже вспыхнувшие разом хата с гаражом на два допотопных, давно не ездивших автомобиля Изиля Лелюдовича и Ланы Дмитрины, стоявшие бок обок и насквозь прошитые пулями, не привлекли людского внимания.

На бегу люди плакали, кричали, стучали в окна соседям, собачий лай, вой, мычание обезумевших коров, детский плач, выстрелы снайперов, рев бронетехники, приближающейся к блокпостам, гул вертолётов и покрывающий всё частый набатный звон колокола вперемешку со звоном подвешенной рельсины окончательно добил Натаныча.

Добежав до больницы, он, не раздумывая, кинулся внутрь. По инерции заковылял по лестнице на второй этаж. По задымленному коридору пробирался в поиске лежачих людей, нуждающихся в помощи. Повсюду стоял крик и гам. И вот — в кабинете какого-то врача, на кушетке, спиной вниз лежала бессознательная учительница по русскому языку и литературе.

— Александра Петров…

В первый момент Натанычу показалось, что над его головой со страшной силой ударил гром и багряной молнией ему прожгло грудь… И вот уже шумит, сечет его со всех сторон неистовый ливень.

«Но почему он-таки жжет?» — Натаныч с трудом приподнялся на локти из-под обрушившегося на него шкафа. Из СМИ и от людей он знал, что нацгвардия использовала фосфорные зажигательные снаряды, но то, что один из них угодил в соседний кабинет, отделенный хлипкой гипсокартоновой стенкой, Натаныч и не предполагал.

Обсыпанный ворохом пылающих бумаг и медкарт больных, преодолевая страшную боль, он пополз к перевернутой кушетке. Под ней в позе Ромберга, но только лежа, затаилась Александра Петровна. Желтые космы пламени с сухим треском метались уже вдоль ножек стола, по стенкам валяющегося на полу шкафа. Потрескавшиеся стекла окон казались расплавленными. Олимпийка на спине Натаныча тоже тлела, расплывался во всю спину золотой круг.

— Алексан-ндра Пет… ров-на! — прохрипел Натаныч и за руку потянул учительницу, но она не реагировала и не поддавалась, словно ее приковали к полу.

— Але-ксандр-ра… Пет-тров… на, — задыхаясь от горячего дыма, чуть слышно прошептал Натаныч спекшимися губами.

Пламя уже стонало, взметалось раскаленным дымным вихрем. Оправа отлетевших в сторону очков Натаныча быстро расплавилась, превратилась в бурлящую коричневую жижу. С шипением горели крашеные стены, пластиковые подоконники, рамы, горел линолеум на полу, огонь неумолимо приближался к перевернутой кушетке, где были два человеческих тела. И если одно уже бездыханно лежало в позе Ромберга, второе ещё извивалось, прижимаясь к учительнице русского языка и литературы.

Не прекращая обстрела, нацгвардия начала обтекать Безславинск, зажимая его в кольцо. Некоторые танки прорвали оборону блокпостов и въехали в Отрежку.

Боевая машина «Оплот» вплотную подошла к баррикаде, расположенной на улице Скотобазная. Из-под гусениц валила клубами пыль. За танком виднелись бойцы украинской армии и наёмники, они, пригнувшись, перебегали от забора к забору, от дерева к дереву.

Донские казаки и ополченцы с винтовками наготове лежали молча, плотно прижавшись к выступам баррикады. Указательные пальцы правых рук, положенные на спусковые крючки винтовок, напряженно сторожили появление противника.

И вот появились первые солдаты нацгвардии.

Генка и четверо других ополченцев открыли прицельный огонь, их примеру последовали и казаки. Двое бойцов нацгвардии упали, словно подкошенные. За ними ещё трое солдат, включая негра-наёмника, по очереди пали и в причудливых позах навсегда застыли на земле Новороссии.

— Здорово хлопцы сработали! — подбодрил усатый ополченец своих товарищей. Вахлон взял бутылку с коктейлем Молотова, поджёг тряпку-фитиль и запустил в танк. После звонкого хлопка башню танка и его левую боковую часть охватило яркое пламя.

— Йес! Йес! Йес! — самодовольно прокричал Вахлон и три раза опустил и поднял кулак правой руки.

В этот момент неожиданно затих колокол на колокольне храма Всевеликого Войска Донского. Снайпер снял отца Григория, угодив ему пулей в ключицу. Священник, потеряв сознание, повис на колокольных веревках, как марионетка, ждущая своего кукольника.

— Слушай, Ген, — неуверенно начал Вахлон, — ты меня прости за вчерашнее, ну, за козлов безславинских, за мочалку эту, ну в смысле, за девчонку-балерину. Лишка я двинул, самогону, видать, перебрал.

— Всё нормуль, братик. Я всё понимаю. Главное — держаться плечом к плечу. Главное — это не быть гондоном по жизни. Друзей не предавай, родителей уважай, врагов не прощай! Вот и всё!

Система дистанционного управления зенитной установкой танка, состоявшая из крупнокалиберного пулемёта, задрожала, и из её дула вырвались огненные струи. Три боекомплекта по сто пятьдесят патронов искрошили баррикаду в хлам. Ополченцы и казаки, разорванные в клочья, лежали в хаотичном беспорядке. Генке размозжило голову, и его бескозырка, наполненная кровавыми мозгами, валялась неподалеку от Вахлона, который полз по дороге с оторванной по локоть левой рукой. Нога его тоже была ранена — раздроблено колено, поэтому он не мог идти.

— Ну що, кацап, видвоювався? — спросил Вахлона подошедший сзади боец нацгвардии и выпустил очередь в его покрытую синяками спину.

— Вас, гадов, туева хуча, а я на свете совсем один… — прошептал перед уходом в небытие Вахлон.

Отовсюду доносились крики о помощи, вопли людей, кто-то ревел и кричал проклятия:

— Каратели! Будьте вы прокляты! Шоб вы живьем позгнивали!

Собачий лай и вой смешался с криками женщин и детей. Кто мог, бросился в лес у Отрежки, но немногие добежали: на гладком лугу люди падали и больше уже сами никогда не поднимались, оставались лежать, уткнувшись лицом в душистый клевер. Из мужчин пробился только один, неказистый мужичонка-баянист с сильно опухшим локтем. На незаседланном гнедом жеребце он, босой и без рубашки, ускакал в самую чащу.

Дважды щелкнул вдогонку курком знакомый нам боец нацгвардии Богдан Буткевич, но оба раза капсюль дал осечку. Ударил о ствол березы штурмовую винтовку и длинно и вычурно выругался.

Через пару часов на высоком полете собралось со всей округи вороньё и коршуны. Соблазнённые свежей кровью, боязливо озираясь, из ближайшего орешника появилась стая диких голодных собак, и началось драчливое пиршество хищников, сухой, злобный клекот и металлический щелк оскаленных зубов.

Во двор особняка прокурорши завалился солдат Богдан, как раз в тот момент, когда из дома с пикой донского казака, — очередным подарком Степаниды Владимировны, — выскочил хмельной одноглазый дед Кузьма. Теперь, босой, в заношенных трениках, голый по пояс, с перевязанным отстреленным ухом и с копьем в руках, он выглядел настоящим пиратом!

Богдан вскинул винтовку и повел стволом. Нахмуренные седые брови, лицо с «пиратской» повязкой, искаженное злобой, качалось на конце мушки. Богдан нажал на курок.

Ощеренные желтые зубы Кузьмы щелкнули, повылетали, щека разорвалась пополам, пуля прошла навылет, отрубив мочку второго, последнего целого уха.

Дед Кузьма взвыл, острой пикой ткнул солдата в плечо. Винтовка выпала у Богдана из рук, но он успел перехватить копье левой рукой, а правой ударил Кузьму по голове. «Пират» упал. Богдан навалился на него грудью и начал душить. Но лишь только он почувствовал, как предсмертный хрип начал доносится из груди старика, подоспевшая прокурорша взмахнула над Богданом топором и с силой опустила его на голову солдата.

Богдан, только что смотревший на Кузьму злобными, воспаленными глазами, повалился как сноп.

Мокрая от пота, взъерошенная Степанида Владимировна выглядела одновременно и победительницей, и женщиной, понесшей тяжелую утрату, — перед глазами её стоял погибший любовник Айдар. С пренебрежением отбросив окровавленный топор («тупой, как баранья башка!»), она, не обращая внимания на свежее ранение мужа, тревожным голосом распорядилась:

— Чего разлёгся? Тащи лопату, засыпем его гравием, а когда стемнеет, отнесем к реке…

Из почти беззубого, полного крови рта Кузьмы донеслось невразумительное:

— Аэ ои плс-оа пхо-а-мо? Дого ін щсв пдалі лжти бде?

Но его жена догадалась, что Кузьма подразумевал следующее:

«А коли пса-то поховаємо? Довго він ще в підвалі лежати буде?», и ответила она крайне резко,

— Айдара не трожь! Сама решу, как и где его похороним…

Почти все безславинские милиционеры сразу перешли на сторону нацгвардии Украины — сработал их неизменный принцип: «И вашим, и нашим — за пятак спляшем». Каратели согнали взятых в плен ополченцев во двор отделения милиции, которое находилось за домом культуры. Полсотни людей осыпали фосфором. В страшных муках ополченцы тлели заживо. Старлей милиции Ябунин И. Г. принимал активное участие в казни тех людей, с которыми совсем недавно сидел за свадебным столом и поднимал стаканы с горилкой за «Независимый Донбасс», желал разгрома «Грязному воровитому сброду померанчевых», кричал «Даёшь Новороссию».

Заложникам из мирного населения сказали: «Смотрите, такая же участь ждет и вас, если не выдадите других ополченцев».

Женщин и детей погнали на площадь Ленина.

Некоторые спасшиеся ополченцы слышали отчаянные крики:

— Папочка, выходи, заявись ихнему командиру, а то всех нас побьют, сожгут на огне… Первой будут жечь маму, потом нас…

Неистово кричала и Вика:

— Генка, дорогою мий, виходь. Врятуй нас! Спаси нас з сином…

На площади стояло два танка и три БТР. Людей подогнали к изрешеченному пулями зданию дома культуры. Командир нацгвардии, которую местные жители называли исключительно «Каратели», взобрался на танк, взял в руки рупор и заговорил:

— Внимание! Жители Безславинска! Вы обязаны немедленно выдать нам всех ополченцев, которые остались в городе, в противном случае…

— Вика! Вика! — послышался надрывный женский крик. То была прокурорша Ромакова. Она бежала к толпе людей, босоногая, с растрепанными волосами, в перемазанном кровью сарафане. В руках у неё была бескозырка, вся в багровых пятнах.

— Мама Света! Мы тута! Мы тута! — отозвалась из толпы Вика, державшая за плечи своего сына.

— Генку, сына моего единственного убили-и! — оказавшись в толпе и встретившись с невесткой, Степанида Владимировна упала на колени.

— Як убили? Коли? — дрожащим голосом спросила Вика.

— Только што, на баррикаде. Голову оторвало моему сыночку единственному-у. И Ваньку, племяша, тоже убил-и! Паразиты! Фашисты! — захлебывалась слезами безразличная к чужому горю прокурорша, упала на асфальт и рыдала громче сирены. К ней поспешила матушка Анисия, принялась успокаивать.

— Что же вы творите? Мы же братья во Христе! — раздался из толпы чей-то старческий голос.

Вике показалось, что в живот ей воткнули граненый штык и стали медленно им вращать. Она, едва передвигая ноги, подошла к танку, положила руки на гусеницы и заговорила с таким презрением в голосе, что даже командиру украинской армии сделалось не по себе.

— Ви не визвольна украинська армия! Ви самая настоящая Дивизия СС «Галичина»! Ви внуки тих ублюдкив, яки були добровольцями пид час вийни з фашистами, яки своих же живцем палили! У тебе ж на лоби свастика з народження у вигляди риднои плями стирчить. А замисть серця диявол в твоий души заправляє!

— Мама, не треба! Перестань! Поглянь, який цей дядько не хороший! Пидемо звидси! Не треба, мама! — кричал Рыжий жох и вис на Викиных руках.

Командир принял решение, рукой поманил убийцу Таньки Сметанкиной — садиста прапорщика Терехова, отдал ему приказ, тот сатанински ухмыльнулся, подозвал солдат и они беспрекословно начали действовать. Трое бросились к близлежащим дворам, четверо подскочили к Вике с сыном. Двое схватили Рыжего жоха, потащили его к большому стенду у входа в дом культуры, двое других поставили Вику на колени неподалёку от этого стенда. Скоро вернулись и те солдаты, которые были посланы во дворы. Они принесли все необходимое для задуманной командиром экзекуции.

Вика начала вырываться из рук бойцов и тут же получила прикладом в грудь. Послышался хруст ломающихся рёбер.

Расправив руки мальчишки, солдаты прислонили его спиной к стенду, прапорщик Терехов повязал ему на голову георгиевскую ленточку, сорвал с пацана футболку и шорты, солдаты приподняли его хрупкое тело повыше. Прапорщик Терехов приладил к запястью Рыжего жоха большой гвоздь и замахнулся молотком.

— Мамуся, врятуй мене! Врятуй! — пронзительно закричал пацан, и следующий крик его был уже от невыносимой боли — здоровенный прапорщик мощно ударил молотком. Следующие удары пришлись на другое запястье, на ступни ног. После Михаил Терехов достал нож и нанес два глубоких надреза под ребрами, потекла кровь, и Рыжий жох умолк — потерял от шока сознание.

Замолкла и Вика, смотревшая на это всё ополоумевшими глазами.

Наступила жуткая тишина, даже собаки перестали лаять, и птицы больше не пели.

Толпа, окруженная дулами штурмовых винтовок, упала на колени. У женщин и детей нестерпимо горели на глазах слезы. Многие начали креститься. Неожиданно послышался дрожащий голос матушки Анисии, сидевшей на асфальте рядом с бессознательной прокуроршей:

— Отче наш, иже еси на небесех!

Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое,

Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь;

И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим,

И не введи нас во искушение,

Но избави нас от лукавого.

Яко Твое есть и Царство, и сила, и слава,

Отца и Сына, и Святаго Духа

И ныне, и присно, и во веки веков.

Аминь!

Командир спрыгнул с танка, подошел к Вике и нагнулся к ее лицу так низко, что черные подковные усы его коснулись Викиных губ.

— А ты что не молишься? Уж тебе-то самое время благоговеть!

Позади командира, притихшие, словно испугавшиеся следующей, ещё более жуткой казни, стояли на коленях безславинцы.

Командир отдал новое распоряжение, и бойцы потащили Вику к танку. Они привязали ее на лобовой броне таким образом, чтобы ноги могли волочиться по земле. Затем мотор танка зарычал, и боевая машина дернулась, стала совершать «почетные» круги по площади вокруг окончательно отчаявшихся людей.

Кто-то из солдат успел взобраться на памятник вождю пролетариата и накинуть на его плечи желто-синий украинский флаг. Казалось, что даже памятник, десятки лет призывавший к весёлой российско-украинской попойке, поник, опустил вниз свои бетонные глаза и начал повторять за матушкой Анисией «Отче наш».

В какой-то миг к прокурорше Ромаковой вернулось сознание, она поднялась на локтях, после села, привстала, огляделась по сторонам и, расталкивая молящихся сограждан, кинулась к танку.

Забегая вперед в надежде снять с брони свою невестку, она споткнулась, упала и обеими ногами попала под гусеницы танка. Хруст ломающихся костей и неестественный для человека вопль раздался над площадью Ленина — то кричала Ромакова Степанида Владимировна.

Много лет назад на этой же площади, в этом же самом месте так же отчаянно кричала мать одного незаконно осужденного парня за несовершенное им преступление, публично облившая себя серной кислотой в качестве протеста. Надо было повесить на кого-то изнасилование и зверское убийство несовершеннолетних сестёр-близняшек, которое совершил сын мэра Безславинска, вот и отправила судья Ромакова за определенное вознаграждение невинного человека на пожизненное заключение.

Танк нарезал круги, но ни нестерпимая боль обдираемых об асфальт до мяса Викиных ног, ни сверлящая боль переломанных рёбер не могли затмить её боли душевной. Вика не отрывала глаз от распятого на стенде сына. Она беззвучно шевелила губами, но казалось, что каждый на площади понимал — Вика читала:

Отче наш, що єси на небесах!

Нехай святиться Имя Твоє,

Нехай прийде Царство Твоє,

Нехай буде воля Твоя,

Як на неби, так и на земли…

Глава 43

Стремилась Украина в Европу, а оказалась в средневековье

Нравилось участковому рано утром, когда на лугу никла еще тяжелая от росы трава, а туман чуть поднимался с речного плеса, высунувшись из-под пятнистого милицейского бушлата, дышать полной широкой грудью.

После вонючей, тесной комнаты в общежитии широта лугов, увалов и разливов казалась ему бескрайней, беспечальной.

В осоке, на ржаной мочажине, сочно крякала дикая утка. В приречных кустах азартно скрипели коростели, придушенно, страстно хрипели, били перепела. Но не отзывались уже на призыв самцов перепелки, обремененные выводками.

Участковый инспектор хорошо умел разбираться в голосах птиц. С детства пристрастился подражать им и не раз без дудочки подманивал самцов-перепелов на сладостное «пить-полоть». Шипом и поскрипыванием напилка по железу выводил на чистые места из дебрей кустарников долгоногих бегунцов-коростелей и, насмеявшись вволю, отпугивал их, хлопнув в ладоши, или отстреливал из рогатки.

Вот только с кряквами было сложнее, без манка не обойтись, уж слишком хитра утка и сразу распознает подражание человека ее кряканью.

Подобно огромному бегемоту-альбиносу, обильно покрытому псориазными бляшками, будто весь в лишаях, старлей Ябунин голяком зашел в воду, раздвинул камыши стволом охотничьего ружья и приложил к губам манок:

— Кря-кря! Кря-кря! — раздалось над рекой. Всем своим существом участковый ощущал присутствие дичи где-то совсем рядом.

— Кря-кря! — выдул он снова из манка и на глади воды появились утки. Одной рукой он держал ружьё, другой нажал красную кнопку видеозаписи на камере — хотелось на память запечатлеть диких уток. Затем, выключив камеру, старлей Ябунин негнущимися толстыми пальцами взвел курок ружья, которое от волнения и похмелья ходило в руках.

Бабах! Бабах! Раздались поочередно выстрелы, словно надвое разорвали и речку, и Отрежку, ломко загромыхали по лугам. Утка с селезнем перекувыркнулись, забились в предсмертной агонии в нескольких метрах от охотника.

В Отрежку участковый инспектор возвращался довольный. Повесив трофеи под огромный живот на ремень, как заправский охотник, он нес ружье на плече.

Дойдя до закрытого и разграбленного сельмага, он остановился, отдышался, подумал и направился к дому Людон.

Минуя обугленные останки выгоревшего дотла сарая деда Кузьмы, старлей Ябунин притормозил, глянул на то, что осталось от его трактора — обгорелый скелет сельскохозяйственной техники печально стоял у поваленного забора. Пару дней спустя после свадьбы, ранним утром, кто-то под шумок обложил трактор соломой и поджёг. На следующий день в рапорте написали: «Причиной пожара стало занесение открытого источника огня неустановленными лицами».

— Пидорасы! — рявкнул Ябунин И. Г. в адрес неустановленных лиц.

После массированного обстрела и атаки Безславинска, случившегося неделю назад, когда разбомбили больницу, проломили крышу легендарного сельмага «ЕПРСТ», сожгли складские помещения, разгромили почти все жилые пятиэтажки, обрушили трехэтажные дома, разнесли немало домов в частном секторе, спалили школу №13, разграбили всё, что можно было разграбить, и постреляли десятки мирных жителей, Людон, как и многие обитатели Отрежки, практически не выходила из дома.

«Трясётся шалава за свою погану шкуру», — так, в том числе, сильно шепелявя и едва ворочая языком, говорил про неё и дед Кузьма, который, не просыхая, допивал прокурорскую «пятитравку» после смерти сына и событий на площади Ленина. Одним из немногих уцелевших домов Безславинска стал особняк прокурорши Ромаковой. В нём было суждено провести унылый остаток своей жалкой жизни безногой Степаниде Владимировне и её одноглазому, беззубому и безухому мужу, пораженному циррозом печени. Ухаживала за супружеской парой инвалидов младшая сестра бывшей судьи и бывшей прокурорши — кривая и немая Дуняша. «Пир во время чумы» закончился, в качестве напоминания о нём на круглом обеденном столе в каминном зале остался стоять так и не начатый свадебный торт, превратившийся со временем в сухарь с заплесневевшими шоколадными цветами.

У крыльца под старым тополем по настоятельному требованию Степаниды Владимировны устроили две могилы, на мраморных плитах которых значилось: «Безвременно ушедшему Любимому Айдару…» и «Безвременно ушедшему Любимому сыну…»

В Безславинске и его окрестностях шли массовые обыски как уцелевших, так и разгромленных домов, облавы превратились в норму. Черные пятна пожарищ уже не дымились едкой гарью, но запах сырости и дыма по-прежнему висел над всеми дворами и районами Безславинска.

Навсегда запомнят люди те дни, когда после вторжения украинской нацгвардии в провинциальный городишко Безславинск, расположенный на Безславинской возвышенности в месте слияния двух рек, Собачеевка и Татарка, окруженный красивыми лесистыми холмами и пахучими зелеными лугами, дымились сожженные руины. На улицах валялись вздувшиеся туши животных, у некоторых вывалились на пыльную землю жирные кишки, густо усыпанные фиолетовыми мухами, на головах навек уснувших людей запеклись черные сгустки крови. На площадь стаскивали на носилках погибших ополченцев, клали штабелями. К трупам с плачем рвались женщины. Мужчины — друзья и родственники погибших — стояли на площади, опустив головы.

Инспектор Ябунин метался около убитых, проводил опознание. Теперь старлей был на стороне украинской нацгвардии и старался выполнять каждое её распоряжение.

Труп Генки лежал вниз тем, что осталось от размозженного лица. Со стороны казалось, что он, оставшись лишь с половиной головы, внимательно слушает асфальт. Из похолодевших его пальцев с трудом вырвали автоматный рожок.

Вахлон-братик притих на правом боку, выставив вверх культю левой руки. Раздробленная нога вывернулась в сторону. Мертвым он выглядел ещё меньше. Ухо Вахлона казалось светло-желтоватым, как однодневный грибок.

Изиль Лелюдович Огрызко валялся, раскинув толстые волосатые руки. Его длинные седые волосы были залиты запекшейся кровью. У правого виска чернела большая рана от осколка, пойманного им во дворе собственного дома. Именно в тот момент, когда директор школы утром вернулся от брата и распахнул калитку, в его дом влетел снаряд. Начался пожар, потушить который никто не торопился…

Обугленные останки Ланы Дмитрины было сложно опознать из-за сильных ожогов на лице, но, по иронии судьбы, она лежала вплотную к трупу директора школы. Можно предположить, что их души кружились в легком полёте над площадью или, что вероятнее, подобно жабам ползали вокруг своих бездыханных тел и беседовали:

— Вот, жирдяй! Хотел моей смерти, а сам тоже подох!

— Ну ты, жаба мезозойская, пасть заткни! Посмотри, какая лежишь, как куча говна, сажей намазанная!

— Заткни хайло! Во всём сплошной обман! — бранилась разъяренная Светлячок. — Говорили же, что после смерти люди делаются снова молодыми и красивыми! А мы с тобой ещё хуже выглядеть стали!

— О Боже! Я думал, что хоть на том свете от тебя избавлюсь, а ты теперь постоянно вокруг меня ползать будешь?!

Другие на их месте побранили бы друг друга да разошлись. Но, видимо, им суждено вечно истязаться! Вечно тиранить друг друга самыми последними словами! Заслужили…

Зато труп Вики, снизу наполовину прикрытый мешковиной, смотрелся совсем свежим. Жидкие, до глянца вымазанные репейным маслом волосы были слегка растрепанны, но по-прежнему приспущены на «височки». Усеянное веснушками лицо было «отделано» на щеках яркими китайскими румянами. Можно было подумать, что Вика спит, если бы у левой груди не чернела маленькая ранка от пули.

С высоты своего двухметрового роста прапорщик Терехов взглянул на изуродованные лики мертвецов, на плачущих женщин, на суровые лица мужиков, на одноглазого Кузьму, подошедшему к распятому Рыжему жоху, и крикнул:

— Руки прочь! Неделю висеть будет, чтоб другим неповадно было против власти идти! — дальше обратился к Ябунину, — Ну-ка, ты, кабан, проучи этого старпера, чтобы самоуправством не занимался!

Голос его был властен, лицо мертвенно-бледно.

Участковый засеменил в сторону деда Кузьмы, лицо которого было наскоро перемотано бинтами, и уже через минуту отчаянно пинал ногами его тело, лежавшее, скорчившись, на асфальте. Городишко рыжих людей превратился в город обугленных душ…

Итак, рявкнув в адрес неустановленных лиц: «Пидорасы!», участковый направился к дому Людон.

Проходя мимо краснокирпичного здания церкви Всевеликого Войска Донского, Ябунин прежде всего обратил внимание на большую кучу трупов, лежавших рядом с глубокой ямой, вырытой для захоронения ополченцев, после — на отца Григория, сидевшего на ступеньках храма. Его пробитая навылет ключица была перевязана и приносила страшную боль при каждом, даже незначительном движении. Правая посиневшая рука висела на косынке.

От потери ли крови, или от душевной трагедии, лицо отца Григория было мраморно-бледно, нос заострился.

Он готовился к чтению отпевальной стихиры. В дверях храма появился служка Илия. Голова и рука перебинтованы, передвигался он с великим трудом — при помощи своей преданной дочери Милуши. Она усадила отца рядом со священником, а сама вернулась внутрь.

«Трэбо было стрелять по центру, прямо в грудь, тоже мне, снайпер… Ну ничего, ты, батюшка хренов, свою пулю еще получишь!», — подумал инспектор Ябунин и тотчас отправился дальше, оставляя позади церковь в Отрежке, спасшую жизнь не одному жителю Безславинска. Многие нашли в её стенах убежище во время тотальной атаки города.

Само здание с разноцветными деталями фасада сильно пострадало. В купол попал снаряд, накрыл огневую точку с тремя ополченцами, стены изрешетили пулями. Но даже меркантильные наемники-циники из разных стран не отважились забросать православный храм гранатами, когда выяснили, что двери церкви плотно закрыты изнутри и за ними прячутся люди. Они попросту заминировали вход и издалека наблюдали, когда откроются двери. «Шутка» наёмников удалась — после мощного взрыва выяснилось, что погибло несколько человек, а сами двери разнесло вдребезги. Дым рассеялся, люди с криками о помощи стали выбегать из храма и сразу попали под прицельный огонь бойцов нацгвардии, которые ощущали себя словно в тире на отработке точности и кучности попадания.

Несмотря на то, что теперь церковь нуждалась в основательном ремонте, она по-прежнему выглядела на фоне окружающей ее безликой порушенной архитектуры как теремок из русской сказки.

И разве могли подумать предки, решившиеся в начале минувшего столетия на строительство собственного прихода во имя Всевеликого Войска Донского, что пройдут годы и их сооружение спасет не только души человеческие, но и жизни…

Сначала — в годы Великой Отечественной войны, когда, прячась от бомбежки, люди сотнями забивались в клуб имени пионера №001 Павлика Морозова и молились, молились, молились, чтобы закончилась проклятая война…

Затем, когда храму вернули его исконное предназначение, и началось противостояние Донбасса Киеву, возникли боевые столкновения между силовыми структурами, подчинёнными властям Украины, и вооружёнными формированиями повстанцев в Донецкой области, и опять, прячась от бомбежки, люди сотнями забивались в церковь и молились, молились, молились, чтобы закончилась проклятая война…

* * *

Дошел Ябунин быстро, стараясь не попадаться на глаза украинским силовикам — устал от их бесконечных заданий, из трех окон выбрал крайнее, относившееся к комнате Людон. Постучал костяшкой указательного пальца в заклеенное скотчем крест-накрест стекло и громко откашлялся.

Через минуту появилось заспанное лицо Людон:

— Чего в такую рань-то?

— Открывай, королевишна, трофей принимай!

Внутри дома стояла мертвая тишина. Людон, накинув на плечи цветастый платок, встретила и провела старлея милиции в свою комнатку с недовольным лицом невыспавшейся женщины. Кроме неё, в комнатах дома никого не было. Ябунин держался наигранно развязано. Положив на стол утку с селезнем, он заявил:

— Люсяня, это тебе грев от силовых структур, так сказать.

— Понятно, — зевая, кивнула Людон.

Непринужденно развалившись на стуле, Ябунин И. Г. пытался обворожительно улыбаться, демонстрируя ряд золотых зубов. Оба присутствующих отлично понимали, что утка и селезень лишь предлог для ранней встречи, а потому старлей милиции повернулся прямо к Людон и устремил на неё поблескивающие от похоти грязно-серые глаза.

— Я так продрог на этой речке, аж кишки смерзлись. У тебя есть чем обогреться?

— Есть.

Людон нехотя, но быстро накрыла на стол. Початая литровая бутылка горилки, деруны картофельные и колбаса куриная, жаренная с луком, оставшиеся со вчерашнего ужина, стали неплохим завтраком для представителя закона.

Несмотря на то, что Людону не лез кусок в горло, они оба выпили. Закусили. Выпили еще раз. Закурили.

— Ну, как жизнь? — поинтересовалась Людон. — Киевская власть тебя не обижает?

— Люсянь, ты же знаешь мою политику — моя хата с краю. Работает на все сто процентов.

— Да уж. Жаль, шо такая политика почти у всех на незалежной… А шо с Щербатым будет? В смысле с Димохой, — спросила слегка захмелевшая Людон, пытаясь скрыть явное волнение. Узнав о случившемся убийстве Шульги, она не могла не думать о судьбе Димона, которого, не успев приобрести, уже потеряла.

— За Надуйкина интересуешься?

— Ну, да. Который Шульгу порешил, — пояснила Людон.

— Забудь про него. Теперь получит по самые помидоры. Сейчас у нас в КПЗ сидит, — и словно в подтверждение вышесказанного, старлей похлопал по карману брюк со связкой ключей, — а завтра или в край послезавтра отправим его в тюрягу. Ты мне вот что лучше скажи… — старлей запнулся.

— Шо?

— У тебя шея-то больше не болит после пчелиного укуса?

— Неа. Не болит.

— Значит, на пользу пошло. Да…

— Типа того.

— Кстати, Люсяня, ты кто по знаку Зодиака?

— Рыба, — отвечала она отрешенно, словно здесь было только её тело, но не мысли, не душа.

— Вот, а я Стрелец! Какое чумовое совпадение! Правда, ведь?! Слушай, давай, лучше за нас с тобой выпьем. Давай, а? И выходи за меня замуж!

Людон, как от удара в лицо, откинулась на стуле, в ее голове загромыхало: «Господи! Шо ж мне так не везёт? Почему ко мне одни только мрази клеятся, а нормальные мужики другим достаются?».

Старлей не сводил глаз с сильно осунувшейся за последнюю неделю Людон.

«Похудела, побледнела… А всё равно аппетитная, сучка!» — подумал Ябунин и решил действовать.

Он положил ладонь на её голое круглое колено и сказал:

— Не волнуйся, Люсянечка, всё будет чики-пуки! Со мной не пропадёшь!

Людон немного подумала, подняла глаза, расправила плечи, выпячивая вперед свои полные груди, и отчеканила:

— Черт с тобой! Наливай!

Не прошло и часа, как захмелевший старлей сидел рядом с Людон на кровати и тискал её. Ни доводы о внезапном возвращении родственников, ни её слова о недомогании, ни разглагольствования о том, что так сразу «не делается любовь» не убедили его. Что ни рассказывала Людон, милиционер только напористее прижимал свою голову к необъятной её груди и лапал за ноги.

— Ну, хватит уже ломаться, королевишна! Шо ты как девочка?..

Людон высвобождала колени, отталкивала голову милиционера и снова говорила и говорила ему прямо в ухо.

— Ах ты, заводная какая! И пахнет-то от тебя сексом! — бубнил Ябунин И. Г. и уже забрался рукой глубоко между ног женщины.

Людон высвободилась наконец из сильных его объятий и, не помня себя, ударила участкового кулаком в лицо… В морду… В харю…

Но милиционера только охватил новый приступ вожделения. Он взял свою ненаглядную за плечи, как ребенка, повалил на кровать, огромную и глубокую, словно омут.

— Не строй мне Клару Целкин!

После сорвал с неё ночнушку, развернул к себе задом, стянул с себя тренировочные штаны, поднял свой огромный живот и на ощупь вставил горячий член в её лоно. Женские угрозы и препирательства погасли свечой на ветру.

— Подмахивай, давай, королевишна! Что ты как мёртвая? — брызгая слюной и тяжело дыша, учил милиционер свою пассию. Его огромные псориазные бляшки побагровели, тело напоминало бесформенный глобус с кровавыми континентами.

Людон сдалась, она больше не сопротивлялась и в какой-то момент закрыла глаза, блаженно застонала. Её могучие груди колыхались, а участковый проникал всё глубже и глубже.

Так продолжалось несколько минут, пока Ябунину, покрывшемуся потом, будто он только что выскочил из парилки, не пришла в голову «оригинальная» идея.

— Ща, Люсяня, кинцо забацаем! Известными станем!

— Иван Геныч, ты шо там удумал? — повернув голову в сторону милиционера, спросила Людон. А тот уже включил видеокамеру в режим записи, поставил её на край стола, направил объектив в сторону кровати и продолжил свои сильные, напористые фрикции.

— Давай-давай, подмахивай, покажи чо умеешь! Сучка драная!

— Да не хочу я голышем сыматься! И какая я тебе сучка драная?!

— Не будь дурой! Сама потом приколешься!

Огонь страсти пожирал старлея изнутри, и он чувствовала себя развратным и раскрепощенным. Перевернув Людон на спину, одним толчком он вогнал в нее весь свой член на полную длину и завалился на ее стройное тело всей своей тушей. В глазах Людон отразилось омерзение. Она уперлась ладонями ему в грудь, стараясь оттолкнуть огромного милиционера и избавиться от боли. Но Ябунин не дал ей этого сделать, зная, что совсем скоро настанут блаженные мгновения — близился момент эякуляции.

— Шо ж ты делаешь? Слоняка! Пердила херова! — возмущалась Людон. Вся её злоба сосредоточилась на милиционере. Ей казалось, что не было бы в Безславинске старлея Ябунина И. Г., не пришлось бы ей маяться, не посадили бы опять в тюрьму Димошу Надуйкина, не было бы сейчас войны, да и вообще, родилась бы она в Австралии, в семье богатого фермера, а не на окраине захолустной Отрежки в многодетной семье украинских алкоголиков.

Их тела были скользкими от соленого пота Ябунина. Наконец участковый инспектор задрожал, достигнув апогея страсти, застонал и изверг сперму, залив лоно Людон мощной струей.

Тяжело дыша, словно загнанный до смерти морж, он в изнеможении упал на Людон, задававшую в своих мыслях вопрос кому-то невидимому: « Почему хороших людей или убивают, или в тюрьмы сажают, а вот такие гниды по белу свету ходят как ни в чем не бывало? Это ж не человек, а боров паскудный! Где же справедливость? Где же кара Божья?».

После не сдержалась, повернувшись лицом к «борову» Ябунину, Людон вдруг по-собачьи злобно ощерила зубы. Казалось, она увидела близко волка и ощетинилась вся.

— Мразь ты, Иван Геныч!.. Шоб ты и тебе подобные укрофашисты заживо сгнили!.. Хотя ты вон уже и так весь гниешь…

— Да ладно тебе ерепениться! Я ж тебе сказал, со мной не пропадёшь! У меня и баблоса в перспективе знаешь сколько?

— Чего? Какого ещё баблоса?!

— У прокурорши в подвале сейф имеется, мне по пьяни всё Кузьма рассказал, так вот в этом сейфе валюты и золотишка столько, шо на всю жизнь хватит. Понятно?

— Да пошёл ты!!

Глава 44

Ну, Людон, ты даёшь!

Солнце село в золу, расщепленные снарядами деревья скрипели, стонали на вечернем ветре, на проводах линии электропередачи раскачивалось изуродованное тело солдата нацгвардии, заброшенное туда мощной взрывной волной, бездомные своры собак грызлись между собой с истошным визгом и лаем, где-то в Отрежке в чьем-то дворе громко работал телевизор — шел фильм «Приключения гипертоника»…

Было уже за полночь, когда участковый инспектор с ружьем под мышкой и бутылкой горилки в руке вернулся в вонючую, тесную комнату в общежитии, пропахшую мышами. Он занимал ее с недавних пор, когда его дом, стоявший у реки на самой окраине Безславинска, обстреляли снайперы и подожгли мародеры, после чего трусливый старлей попросту боялся находиться в его стенах.

Местные жители говаривали, что дом этот достался старлею Ябунину крайне подлым путём — своего родного младшего брата вместе с его женой, которым раньше и принадлежал вышеуказанный дом, он подставил и надолго засадил в тюрьму «за торговлю наркотическими веществами», а сам стал новым постояльцем и владельцем дома в одном лице.

Он сел в углу за маленький кухонный стол. Поставил перед собой бутылку, достал из кармана кусок недоеденной кровяной колбасы. Налил в заляпанный стакан горилки, выпил. Доел колбасу и закурил. В последнее время участковый курил много.

Закончился очередной наполненный опасными и страшными событиями безславинский день. Не всех ополченцев ещё отловили.

«Когда же всё это уже закончится?» — подумал Ябунин, глубоко затягиваясь дешевыми сигаретами. «Короче, валить мне отсюда трэбо. Прямо с утра пораньше заявлюсь к Кузьме, заставлю его сейф вскрыть и сразу же подамся в Киев, а ещё лучше в Москву, там доверчивых лохов много. Есть кого разводить, прогоню там историю, что я в Чечне воевал, что у меня три ордена Мужества, что мой дед был кавалер трёх орденов Боевой Славы, да и война эта мне будет на руку, привру, что возглавлял отряд ополченцев… А тут если тормознусь — стопудово грохнут».

Над кривоногой тумбочкой висело потемневшее от пыли зеркало, Ябунин увидел в нём своё отражение, подумал и громко рявкнул:

— Как же задолбало это блядское безденежье и… Лишний вес!

На столе лежала видеокамера. И то ли машинально, то ли желая освежить в памяти события минувшего развратного утра, старлей милиции включил кнопку «Power». После перемотал пленку назад и только собрался нажать «Play», как в дверь комнаты постучали.

— Кто там ещё?

Дверь отворилась, на пороге стояла Людон.

— Батюшки мои! — чересчур громко вырвалось у старлея, ещё с утра находившегося в состоянии опьянения.

Нежданная гостья поспешно и молча шагнула внутрь. Быстро и плотно закрыла за собою дверь. Села напротив Ябунина и замерла.

Выглядела Людон не как обычно: не было претенциозного макияжа, ярких нарядов, навороченной прически, поддельной жеманности тоже не было. Темно-синий спортивный костюм, кроссовки, походный рюкзак на плече и волосы, забранные в пучок, делали продавщицу моложе, симпатичнее и скромнее.

Самодовольный Ябунин, жадно затягиваясь сигаретой, в упор рассматривал свою полуночную гостью:

— А ты, Люсяня, когда не намалеванная, даже лучше выглядишь!

— Хватит зеньки таращить, наливай давай. Выпить хочу с тобой, — тихо и крайне уверенно сказала Людон.

— Это можно, — разливая горилку по стаканам, охотно согласился Ябунин.

Людон, привыкшая вести себя фривольно, не была расположена ни к лишним словам, ни к привычной жестикуляции — сидела, словно на похоронах близкого человека.

— Ну, королевишна, надо понимать, пьём за наше будущее? Ты, я вижу, уже с вещами пожаловала…

— Так и есть. За будущее.

Чокнулись, опрокинули стаканы, закусили, Людон закурила.

— А я вот тут решил, — постучав по видеокамере указательным пальцем, пояснял инспектор Ябунин, — наш с тобой фильмец глянуть. Затянувшись ещё пару раз, он затушил бычок о край пепельницы, доверху переполненной окурками.

— Составишь компанию? Порнушечку нашу дыбанём?

Лицо Людон резко потемнело, покрылось пятнами, губы сжались, словно под высоким давлением. Маленькие, уставшие, холодные её глазки сощурились, сделались строгими, напряженными, словно она готовился встать на отходную молитву. Людон резко поднялась, вытащила из кармана заточенную отвертку, перегнулась через стол и со всей силы саданула её в горло ненавистного милиционера. Длинный стержень отвертки вошел в кадык, насквозь пробив гортань и голосовую щель, уперся в шейный позвонок.

Руки Ябунина взметнулись к ручке и с силой дернули её. Окровавленная отвертка глухо упала на пол. На могучей щетинистой шее жутко задергалась сонная артерия. На стол, на милицейскую рубашку старлея ударила струя крови, а он вскочил, схватился обеими руками за горло и захрипел.

В страшных, широко открытых глазах Ябунина читалось: «Шо ж ты делаешь? Мразь!..».

Он угрожающе двинулся на Людон, но та успела поднять с пола своё остроконечное оружие и принялась беспорядочно бить отверткой в грудь, в живот Ябунина. Кровь брызгала на безславинскую продавщицу, но ни это, ни то, что участковый пытался схватить её своими огромными окровавленными ручищами, не останавливало её.

На губах его появилась розовая пена, участковый откинулся назад к стене, по которой уже совсем скоро медленно сполз на пол.

Когда тело Ябунина окончательно успокоилось, перестало биться в конвульсиях, когда кровь больше не хлестала из шейного отверстия, Людон начала хладнокровно действовать. В свой рюкзак она сложила: видеокамеру, наручники, связку ключей, извлеченную из кармана брюк Ябунина, табельное оружие, милицейское удостоверение, с вешалки сняла чистую милицейскую форму, аккуратно уложила её поверх всего вышеперечисленного.

Затем огляделась, протерла полотенцем всё, к чему прикасалась руками, забрала отвертку, предварительно завернув её в полотенце, выключила свет и ушла.

Ученые говорят, что после остановки сердца человеческий мозг ещё живет приблизительно шесть-восемь минут. Что происходило в тот момент в мозгу Ивана Геннадьевича Ябунина, быстро остывавшее тело которого сидело на полу с широко расставленными ногами, раскинутыми руками и понуро опущенной головой, теперь можно только предполагать.

И можно представить себе, что, перейдя грань между жизнью и смертью, он встретился с обгоревшими останками Ланы Дмитрины, которая понуро заявила:

— Говорили же, говорили, что после смерти люди делаются снова молодыми и красивыми!..

Но Ябунин не ответил — мешала дырка в кадыке и пробитое горло, лишь шипел, как экран допотопного лампового телевизора.

Зато наверняка стало ясно, что, по крайней мере, на планете Земля этот «боров» больше никогда никому не причинит никакого зла и вреда.

Чтобы успеть до рассвета, Людон шла быстро, выбирая самые темные участки улиц. Дойдя до отделения милиции, она отдышалась, из бокового кармана рюкзака достала черную вязаную шапку с заранее прорезанными отверстиями для глаз, натянула её себе на голову, закрыв верхнюю часть лица. Следующее, что извлекла из рюкзака отчаявшаяся женщина, было табельное оружие участкового инспектора — пистолет.

Через минуту она уже стояла с этим пистолетом в руках и в окровавленном спортивном костюме прямо перед дежурным милиционером. Кинув ему через окошко наручники, Людон потребовала низким, крайне строгим голосом:

— Пристегни себя к батарее и не чуди, иначе пристрелю.

Тот, практически не раздумывая, повиновался. Воспользовавшись ключами участкового Ябунина, Людон прошла все преграды в виде запертых дверей и оказалась в коридоре КПЗ. Там она наткнулась ещё на одного дежурного милиционера, мирно спавшего на своём посту. Действуя так, словно ей уже нечего было терять в этой жизни, продавщица сельмага мощно шибанула дежурного рукояткой пистолета по лбу. Когда милиционер, очнувшийся от сильной головной боли, обнаружил себя на полу с приставленным к глазу дулом пистолета, он сразу подчинился и исполнил все указания неизвестной налетчицы. А именно: отдал ключи от всех камер, в одной из которых находился подозреваемый Надуйкин, и сам себя приковал наручниками к дверной решетке.

— Щербатый, выходи!

Для того, чтобы сбить с толку милиционеров и окончательно запутать следы своих действий, Людон приняла решение выпустить из камер всех ранее задержанных преступников и губной помадой написать на стене «Смерть російським окупантам?! Свободу Україні?! Хер вам!».

Правонарушители с радостью приняли её «политический» поступок, и разбежались по Безславинску и его окрестностям кто куда мог. Повезло, однако, уголовничкам!

Был среди них и кавказец-бородач Акаков. Его сильно травмированную ногу нестерпимо ломило. Несмотря на несносную боль, он активно заковылял в сторону горы Кобачун в надежде застать в своём логове не только белобрысого пацана с пленниками, но и всё награбленное добро, без которого его возвращение домой теряло весь смысл!

Спустя пять минут Людон и Димон, оба в бронежилетах, позаимствованных в милицейской дежурке, спешно и одновременно с тем осторожно подходили к дому прокурорши.

— Ты машину-то не разучился ещё водить? — тихо поинтересовалась Людон.

— По-моему, это единственное, что я не разучился делать.

— Ну, не занижай свою планку. Кое-что ещё ты тоже делаешь отменно, — с хитрицой в голосе сказала Людон и передала пистолет Ябунина своему спутнику.

Как и предсказывала Людон, в особняке прокурорши, кроме кривой Дуняши и находящегося в глубоком запое Кузьмы, никого не было. Добиться что-либо от деда Кузьмы, лопотавшего своим изуродованным ртом: «Якхи йф тощи млери дман… пфю…» и подразумевавшего: «Який сейф? Товариші міліціонери! Які діаманти?.. Я тут сало йм та горилку пью! Моя Светка в лікарні! Їй ноги відірвало!.. Мій син в могилі! А ви мені про діаманти розповідаєте!!!», было практически невозможно. Да и узнать его было крайне сложно, ведь вся голова его, всё лицо было замотано грязными, местами коричневыми бинтами.

— Слышь, ты, пропойца! Нам Степанида Владимировна приказала быстро доставить всё из сейфа в надёжное место! — грозно вещал Димоша, на котором форма урядника Ябунина смотрелась очень забавно, по клоунски.

Зато на немую сестру прокурорши, принявшую ночных визитеров за ОМОНовцев, — особенно молчаливая Людон хорошо смотрелась в вязаной шапке с отверстиями для глаз, в бронижелете с надписью «Міліція» и с окровавленными рукавами, — парочка произвела мощное впечатление. Дуняша показала и сам сейф, и помогла извлечь из него всё содержимое, а содержимое сейфа Ромаковой было роскошным — почти пятьсот тысяч американских долларов, около пяти миллионов гривен и увесистый пакет с драгоценностями.

Глазам сложно было поверить!!!

И то ли ради шутки, то ли в качестве благодарности, а то ли из страха перед карой Божьей, Димоша извлек из пакета толстую золотую цепь с распятием и со словами: «Верить в Бога каждый дурак может, а вот полюбить его, как самого себя единицам дано…» — повесил её на шею кривой Дуняши.

— Вот и заплатила судья Ромакова за мой срок! — констатировал Димоша, когда они с Людон выезжали из двора особняка на мерседесе прокурорши, ключи от которого им так же преданно вручила Дуняша.

— Сквозь блокпосты не проедем, но я знаю дорогу, по которой доберемся до соседней деревушки, а оттуда уже до Васильевки недалеко.

— И что в Васильевке? — поинтересовался Димоша, никогда в жизни не сидевший за рулём такого роскошного мерседеса. Да и вообще на тот момент ему казалось, что он находится в состоянии глубокого сна, когда субъективная реальность сновидений подменяет ощущение реальности объективной и нам уже кажется, что сон — это и есть реальность.

Димоша поддал газу, мерседес рванулся вперед. Качнулись навстречу дома, заборы, прогалы переулков, садов и обгоревшая военная техника.

Людон не сразу ответила на вопрос: она боялась, что машина наскочит на какой-нибудь хлам, на ночные патрули и хаотично брошенные автомобили, заденет бортом фонарный столб…

Одной рукой она указывала дорогу, другая впилась в кожаную обшивку. Ей казалось невероятным, как это можно десять лет не садиться за руль, а затем вот так гнать, да ещё и ночью!

— Щербатый, не гони! Убьёмся!

Мерседес вырвался за город. На темном горизонте толпились табуны пирамидальных тополей. Соскучившийся по рулю Димоша, любитель быстрой езды, открыл окна и дал «полный», насколько это было возможно по проселочной дороге.

— Так что в Васильевке?

— Там мой брат живёт двоюродный. Поменяем этот крутой тарантас на какую-нибудь неприметную колымагу и рванём в Донецк, где оклимаемся, сменим вид и дальше в Киев. Ну а уже в Киеве прикупим себе новые документы и сразу же сдёрнем в Таганрог. Прошу тебя, не гони!

Пошедшей во все тяжкие грехи женщине казалось, что они несутся сквозь ураган. Людон захлебывалась от ветра. Вязаную шапку с отверстиями для глаз сорвало с головы. Радостных слов Димоши она не понимала, лишь догадывалась и вымученно улыбалась.

— Ну, Людон, ты даёшь! — громче обычного вырвалось у Димоши.

— Чему суждено быть, Щербатый, того не миновать!

Глава 45

«Power» & «Play»

Прошло больше месяца и двух недель, прежде чем новоиспеченная парочка — Бонни и Клайд — наконец-то добралась до Таганрога.

Теперь они поменяли образ и выглядели совсем иначе.

Людон — брюнетка со стрижкой боб (каре) в деловом юбочном костюме и в классических туфлях на невысокой шпильке. Ну, просто бизнес-леди с амбициями!

Димоша — в строгих очках в роговой оправе, с короткой бородкой-шведкой, в летнем костюме из хлопка и в белой гангстерской шляпе. Короче, фотомодель для Men’s Time.

Начиналась новая, полная неизведанного, невиданного ранее жизнь. Ведь в планы беглецов входило не только пересечение украинско-русской границы, но и дальнейший отлёт в теплые страны — они нацелились на Мадагаскар, где, по словам Димоши, будет проще всего зацепиться и заняться собственным гостиничным бизнесом. Такими познаниями он располагал благодаря рассказам своего одного лагерного товарища по несчастью, когда-то жившего на этом необыкновенном острове в течение пяти лет.

Людон проснулась рано в уютном номере гостевого дома, стоявшего неподалёку от пристани. Чтобы не разбудить своего возлюбленного, распластавшегося на кровати в позе летящего ворона, она тихо вышла на балкон, закурила. Было прохладно, Людон стояла босиком в одной ажурной комбинации, цена которой равнялась чуть ли не всей коллекции барахла её предыдущего гардероба.

Она не знала, даже не предполагала, что снилось в тот момент Димоше, где именно и с кем он был в своих сновидениях. И хорошо, что не знала, поскольку был он, как и все последние пятнадцать, а то и больше, лет, со своей любимой Анташкой. Всё не мог наглядеться в её большие, удивительные глаза, которые ближе казались ещё больше и прекрасней. Полуприкрытые густыми черными ресницами, они по-прежнему походили на глубокие омуты, открытые весеннему небу.

Бывало, снится Димоше, что стоит он на поляне у березы не шевелясь: ждёт свою Анташу так, словно не видел ее многие годы. А дождавшись, как появится она среди цветов полевых, как улыбнется, как посмотрит, и, наглядевшись друг на друга, они начинают говорить, обниматься, словно перед долгой разлукой…

Хотя кто знает, где бы был теперь Димоша, если бы тогда, в 2004 году, его любимая жена не закрутила бы хвостом с Шульгой, не сломала бы себе шею, не осудила бы его судья Ромакова на десять долгих лет, и он бы не отомстил всем вместе взятым за свои страдания? Лежал бы он сейчас, будучи обеспеченным человеком, в уютном номере таганрогского гостевого дома, готовился бы он отчалить на Мадагаскар в компании стройной преданной казачки с полной грудью и «ласковым» прозвищем Людон или, проработав полжизни водителем, пал бы смертью храбрых на баррикадах безславинских ополченцев…

Сквозь сумрак проступали очертания судов в порту и в отстойных причалах. Город лежал холодной серой глыбой. Огни гасли.

От канатов и складов пахло смолой, соляркой, соленой рыбой. Запахи эти раздражали Людон.

Порт и город просыпались. Грохот погрузчиков, треск мотоциклов на пристани, заводские гудки, журавлиное поскрипывание кранов, крики рабочих слились в один поток звуков.

По морской глади разлилось жидкое золото — это из-за горизонта выкатилось солнце.

Наскоро покурив, Людон вернулась в номер.

Обо всём случившемся за последнее тяжкое время Людон старалась не думать. Но не думать было невозможно: всё время возвращалась мысленно в Безславинск, в Отрежку. Родные края, всегда манившие к себе, заставлявшие её трепетать от счастья, теперь были страшною мукой, тяжкой болью. Дорогой городишко, любимый Безславинск пал. Сломился перед натиском беспощадной украинской нацгвардии. И осознание собственной беспомощности, а где-то и трусости всё больше и больше угнетало Людон.

Мыслями о Мадагаскаре, об Индийском океане, о своей маленькой гостинице, которую они с Щербатым купят исключительно под пальмами и рядом с пляжем, о ребёночке, который у них обязательно родится через пару-тройку лет, старалась отвлечь себя Людон от страшных дум о недавнем прошлом.

На прикроватной тумбочке лежали новенькие украинские загранпаспорта, обошедшиеся нашим авантюристам всего в две тысячи долларов и шикарным застольем в одном из самых дорогих клубов Киева, что на Бессарабке, с чеком на 10.000 гривен. По иронии судьбы, Людон, с детства не любившая собственного имени, приобрела паспорт на имя Людмилы Остаповны Брехуненко, зато Димоша «поменял» не только ФИО, но и национальность — теперь он был Моше Натанович Анакойхер. Но, несмотря на это обстоятельство, Людон по-прежнему называла своего ненаглядного «Щербатым», а иногда с юморком «Натанычем», словно в память о весёлом еврее-гипнотизёре из родной Отрежки. Хотя, в глубине своей души он навсегда останется Димкой Коршуновым. Тем свободолюбивым пацаном, которого не сломили ни детдом, ни тюрьма, ни даже тотальное предательство самых близких людей на свете!

Будет тем вольным душою человеком, считающим, что его можно развести на дружбе и предать, можно подставить и обокрасть, можно закрыть в тюрьму и даже убить, НО нельзя купить и из него невозможно сделать «дрессированного пуделя»!

В обложках паспортов хранились новенькие пластиковые банковские карточки VISA — не весь же налик с собой таскать! Людон умела распорядиться деньгами!

«Господи! Неужели у нас всё получилось? Мы свободны и богаты…» — подумала Людон и неожиданно для себя вспомнила участкового Ябунина, скорее даже не его самого, а тот момент, когда он барабанил пальцем по видеокамере и приговаривал: «Составишь компанию? Порнушечку нашу дыбанём?».

И сразу длинный стержень отвертки входит как по маслу в кадык, насквозь пробивает гортань и голосовую щель, упирается в шейный позвонок…

От этого омерзительного воспоминания в глазах Людон поплыли шафрановые круги.

Переведя дыхание, она осторожно открыла рюкзак, немного покопалась в нём, достала видеокамеру и заперлась с ней в ванной комнате.

Там она села на пол, упершись спиной в кафельную стену.

Открыла монитор видеокамеры, включила кнопку «Power», после нажала «Play». Вспыхнул монитор, несколько раз дернулся, будто в конвульсии, пошел видеоряд. Изображение было цветным, но нечетким, зато звук записался качественно, и, несмотря на то, что говорили далеко не всё по-русски, Людон казалось, будто она разгадывает каждое иностранное слово.

Губы её сжались. По щекам вдруг потекли безудержные слёзы.

«У меня есть тайна, о которой не знает никто, даже моя мама. Я хочу рассказать только тебе об этом. Ко мне иногда приходит мой отец, хотя все говорят, что он умер.

Я не шучу. Он приходит в разное время и его никто не видит, кроме меня. Мы разговариваем с ним. Разговариваем обо всем. О тебе, Энни, тоже говорили не раз.

— Прости, я разбила твою камеру.

— Камера… Не волнуйся. Все, что там было, я сохраню в своем сердце. В сердце, которое будет любить тебя до последнего своего удара. Ты будешь теперь всегда со мной, прямо вот здесь, потому что… Я люблю тебя, Энни!

— Почему? Почему ты не такой, как все? Почему именно ты полюбил меня так, как никто не умеет и не может уметь? Почему? За что мне эта боль? За что меня судьба так наказала?… За что тебе это страдание до конца твоей убогой жизни? Ведь ты же такой хороший человек…

Ты… Ты самый лучший… И не нужна тебе никакая пластическая операция! Оставайся таким, какой есть — непохожим на всех этих страшных уродливых людей! И прости, главное — прости, что я никогда не смогу ответить тебе тем же…

Но знай и верь, МарТин, обязательно верь! В следующей жизни мы будем с тобой другими, и мы непременно будем вместе, будем любить друг друга, будем самыми-самыми счастливыми людьми во вселенной!»

Конец

От автора

Множество людей потрудились, участвуя в создании романа «Безславинск». Пользуясь случаем, я выражаю признательность консультировавшим меня согражданам и иностранным поданным. Ополченцы, беженцы из Новороссии и Украины, жители Донецкой области, журналисты, врачи, военные консультанты из Движения «Новороссия», и просто отзывчивые люди внесли свою лепту в подготовку этой книги

Спасибо неизвестным мне авторам Интернет блогов, выдержки из которых я использовал. К сожалению, мне не известны их реальные имена, в сети они используют ники. Тем не менее, если кто-то узнает цитаты из своих онлайн дневников и захочет под ними подписаться, их желание будет непременно исполнено в следующих переизданиях.

Выражаю свою благодарность Пермитину Ефиму Николаевичу, на творчестве которого я вырос, благодаря которому я и сам стал писателем. Он прожил нелёгкую жизнь, полную суровых испытаний, оставшись при этом Человеком с большой буквы, что является для меня настоящим примером для подражания. В своих книгах я часто использую «акварельно-народный» стиль изложения, которому научился у многих русско-советских писателей и в том числе у Ефима Николаевича.

Но особую благодарность за выход в свет «Безславинска» выражаю моему товарищу и соратнику художнику-дизайнеру Павлу Щербакову, повседневная помощь которого была бесценна.

Отдельная благодарность композитору и музыканту Роману Замалееву.

Огромное спасибо удивительной женщине — настоящей патриотке своего отечества, ставшей спонсором всего проекта «Безславинск» и пожелавшей остаться инкогнито. И, наконец, самое главное: Земной поклон моим любимым родителям, без которых не было бы ни моих книг, ни моих сценариев, да и меня самого.

Мои родители — мои ангелы хранители!

* * *

Наряду с вышедшим романом «Безславинск» имеется готовый одноименный сценарий.

Все кинопродюсеры, заинтересованные в реализации данного проекта, приглашаются к сотрудничеству.

Тел.7 (915+7 (915) 465—98—647 (915) 465—98—64, e-mail: m_bollee@mail.ru

* * *

Книги и сценарии Михаила Болле в электронном и аудиоформате Вы можете найти на сайте mbolle.ru

Заказывайте книги Михаила Болле с персональным автографом с помощью сервиса «Книга почтой» на сайте: mbolle.ru

Курьерская доставка по Москве и ближайшему Подмосковью

Тел.+7 (915) 465—98—64+7 (915) 465—98—64,+7 (964) 597—82—62+7 (964) 597—82—62

Информация по оптовым закупкам

Тел.+7 (915) 465—98—647 (915) 465—98—64, +7 (964) 597—82—62

e-mail: m_bollee@mail.ru

Content

Безславинск
Михаил Болле

Пролог

Глава 1 Прошло 17 лет. Лондон (Великобритания)

Глава 2 Безславинск (Новороссия)

Глава 3 Школа имени ДГ

Глава 4 Дорога домой

Глава 5 I love You

Глава 6 Безславинск городишко!

Глава 7 Свадьба

Глава 8 Церковь в Отрежке

Глава 9 Ночное попоище

Глава 10 Паня-ал!

Глава 11 Любовь и зло — понятия несовместимые

Глава 12 Гора Кобачун

Глава 13 Молния

Глава 14 Там сейчас зима?

Глава 15 Америке достанется Камчатка…

Глава 16 Опохмел

Глава 17 А у тебя есть мечта?

Глава 18 Потреблядство

Глава 19 Неправда! Неправда! Неправда!

Глава 20 …Видит Бог, не хотел…

Глава 21 Возвращение

Глава 22 Настоящий Hugo Boss!

Глава 23 Ах, черт бы тебя подрал!

Глава 24 С Богом!

Глава 25 Лучше уходи!

Глава 26 Особняк прокурорши

Глава 27 Пионер-герой №001

Глава 28 Крещение МарТина

Глава 29 «Символ веры»

Глава 30 Все средства хороши

Глава 31 Goodbye, Kitty

Глава 32 Я не брошу тебя никогда

Глава 33 Пятнадцать суток…

Глава 34 Что-о?

Глава 35 Где же ты, МарТин?

Глава 36 Илия, Милуша и Николай Чудотворец

Глава 37 Он по-русски ни бум-бум

Глава 38 Здесь я её и поцелую!

Глава 39 Вдруг дверь в комнату дверь распахнулась…

Глава 40 Сын!.. Сын!.. Сын!..

Глава 41 Хороший и добрый!

Глава 42 Нехай святиться Имя Твоє!

Глава 43 Стремилась Украина в Европу, а оказалась в средневековье

Глава 44 Ну, Людон, ты даёшь!

Глава 45 «Power» & «Play»

От автора