Александр Игнатенко

Как жить и властвовать

© Игнатенко А.А., наследники, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Александр Александрович Игнатенко (1947–2021) – выдающийся советский и российский исламовед, специалист но истории средневековой и современной арабской мусульманской философско-политической мысли. Открыл современному миру жанр средневековых арабо-мусульманеких «поучений владыкам».

Доктор философских наук, профессор.

Автор книг, среди которых: «Ибн-Хальдун». «Халифы без халифата», «Ислам на пороге XXI века» (в соавторстве), «В поисках счастьям», «Зеркало ислама», «Ислам и политика», «Зенит исламской мысли».

Сооснователь и первый президент (2004–2021) Института религии и политики (ИРП) в Москве.

Введение

Книга, обошедшаяся в девять центнеров золота

Главе одного государства стало известно, что руководитель соседней державы располагает бесценной информацией, способной повлиять на судьбы двух стран и народов. Для добычи сведений он направляет в столицу другой страны опытного шпиона, хорошо владеющего языком тамошних жителей и знающего их обычаи. Его снабжают громадными финансовыми средствами. Шпион отправляется за границу, где, выдавая себя за путешественника-исследователя, внедряется в круг влиятельных людей. Он рассчитывает, что они могли бы способствовать выполнению возложенного на него задания. Среди них он вербует агента – руководителя финансовой службы. Благодаря этому высокопоставленному чиновнику он получает доступ к искомым сведениям. С риском для собственной жизни местный агент доставляет требуемые источники информации, которые иностранец в спешке и при большом нервном напряжении копирует и переводит в течение нескольких дней. Тем временем через связника ему передаётся приказ возвращаться на родину. Иностранный шпион, хотя и имеет возможность заполучить новые сведения, вынужден прервать свою миссию в чужой столице. По возвращении глава государства награждает его за отличное выполнение задания.

Именно эти события происходили примерно полторы тысячи лет назад. Знаменитый персидский царь Ануширван (531–579)[1] прознал, что в Индии есть некая книга, настолько высоко ценимая тамошним царём, что она находится в сокровищнице, охраняется пуще зеницы ока и никому не выдаётся, кроме самого властелина. Считалась та книга «основой всех знаний и началом всех наук, путеводителем к благу, ключом к слову и делу, коими достигается счастье в жизни будущей, и средством спасения от её ужасов, уроком для царей и руководством к управлению державой» [1][2].

Задание во что бы то ни стало добыть эту книгу было поручено придворному лекарю Бурзое, который знал как пехлевийский, на котором тогда говорили персы, так и хинди. В его распоряжение была предоставлена баснословная сумма – «двадцать мешков денег, и в каждом мешке было десять тысяч динаров». Простейший перерасчёт показывает, что речь идёт о девятистах килограммах золота. «Прибыв в Индию, Бурзое посещал и площадь у ворот царского дворца, и рынки, где собирается простонародье. Он расспрашивал о приближённых царя и прочих вельможах, о философах и учёных, обращался к именитым мужам со словами привета и посещал их дома, всюду говоря, что он чужестранец, прибывший в Индию, чтобы научиться всевозможным наукам и искусствам, нуждающийся в покровительстве, помощи и руководстве». Так он познакомился с неким человеком, который по счастливой случайности оказался царским казначеем. Между Бурзое и Адое (так звали казначея) возникла симпатия, и индиец согласился помочь персу. Тайком он вынес из сокровищницы эту книгу, а Бурзое стал денно и нощно работать над её переводом и комментариями. Он готов был скопировать и другие книги, но от Ануширвана поступило послание с приказом возвращаться. Он доставил книгу ко двору персидского царя. Когда Ануширван предложил лекарю Бурзое выбрать для себя любую награду, какую он захочет, тот попросил, чтобы книга была предварена историей его деяний и рассказом о том, как он добыл это сочинение в стране индийцев. «Если царь выполнит мою просьбу, – сказал он, – то вознесёт меня и весь мой род на вершину чести, о нас на веки веков останется добрая слава и обо мне будут помнить всюду, где прочтут эту книгу». Так и произошло.

Пора сказать, что же это была за книга. Её название – «Калила и Димна». Представляет она собой собрание притч о людях и разумных животных, а также афоризмов, назидательных изречений, пословиц и поговорок. Рассказанная выше история не поддаётся точной проверке, но она соответствует действительности в основных чертах. Царь Ануширван – историческое лицо. И была в Индии книга – сокровищница житейской и политической мудрости под названием «Панчатантра». Трудно сказать, действительно ли посланец Ануширвана истратил, чтобы её добыть, примерно тонну золота. Но то, что это сообщение никогда не подвергалось сомнению в средневековых источниках, свидетельствует по меньшей мере о той высочайшей оценке, которую имела эта книга у всех, кто её знал.

Пехлевийский текст книги, тот, который составил лекарь Бурзое, не сохранился. «Калила и Димна» приобрела мировую известность в переложении на арабский язык, осуществлённом Ибн-аль-Мукаффой (VIII век). Пожалуй, мало осталось языков, на которые бы не переводилась эта книга.

Существовал и старинный русский перевод под названием «Стефанит и Ихнилат» – такие имена получили два шакала, главные герои книги. Есть и хороший современный перевод на русский язык. Если не читали, обязательно это сделайте!

Трактаты для одного читателя, ставшие средневековыми бестселлерами

«Калила и Димна» является родоначальницей арабских «княжьих зерцал» – книг, предназначавшихся для правителей и содержащих правила житейской мудрости и политического искусства[3]. Трудно переоценить значимость произведений этого жанра для средневековой арабо-исламской культуры. Такие имена, как Ибн-аль-Мукаффа, Джахиз, аль-Газали, аль-Маварди, Ибн-аль-Хатиб, Ибн-Арабшах – цвет литературы, поэзии, философии, права, истории. О том месте, которое отводилось некоторым произведениям этого жанра в воспитании высшего сословия, свидетельствует факт, приведённый средневековым автором аль-Мубаррадом в его «Книге Добродетельного». Знаменитый аббасидский халиф аль-Мамун (813–833) приказал воспитателю своего сына Васика, чтобы тот учил будущего наследника престола трём книгам – Корану, «Завету Ардашира», «Калиле и Димне» [2], подняв тем самым два «зерцала» до уровня Священного Писания мусульман. «Книга политики» псевдо-Аристотеля, притом что аутентичная «Политика» этого великого философа осталась средневековым арабам неизвестна, была едва ли не самой популярной книгой всего арабо-исламского Средневековья и оставалась таковой и в Европе (в переводах с арабского) вплоть до конца XIV века.

Каждое произведение было посвящено конкретному правителю: «Трактат о приближённых» Ибн-аль-Мукаффы был адресован аббасидскому халифу аль-Мансуру (754–775), «Завет» Тахира Ибн-аль-Хусайна – Абдаллаху Ибн-Тахиру, третьему из династии Тахиридов, правившему в Хорасане (828–844), «Поучение владыкам» аль-Газали – сельджукскому султану Мухаммаду, сыну Малик-шаха (1104–1117), «Светильник владык» ат-Тартуши – фатимидскому визирю аль-Мамуну. Известный литератор ас-Саалиби посвятил одному из хорезмшахов – Мамунидов Гурганджа Абу-ль-Аббасу Мамуну II (1009–1017) «зерцало» – «Владыческую книгу». Его министру Абу-Абдаллаху аль-Хамдуни была адресована им книга – «зерцало» «Подарок визирям». «Жемчужина на пути» Абу-Хамму адресовалась абдельвадидскому султану Абу-Ташфину II (1389–1393). Книга «Аль-Фахри» и названа даже по имени того, кому её посвятил Ибн-ат-Тиктаки, – мосульского правителя Фахр-ад-Дина. «Проторённый путь в политике владык» Ибн-Насра предназначался для знаменитого Саладина (Салах-ад-Дина, 1168–1193), победителя крестоносцев, а «Афоризмы мудрецов в назидание халифам и владыкам» – его потомку аль-Малику ан-Насиру II (1237–1260), правившему в Сирии.

Нередко книги эти существовали первоначально в единственном экземпляре, хранились в халифских или султанских сокровищницах. Например, анонимная книга «Канон политики и правило предводительства», адресованная музаффаридскому правителю Южного Ирана Джаляль-ад-Дину Шах-Шудже (1364–1384), тщательно охранялась и имела специально скрытый под краской знак – личную печать правителя, которая становилась видна, если краску смыть. (Исследователи обнаружили оттиск печати в инфракрасном излучении.) Призыв аль-Муради хранить его «Книгу указания» так, как хранят злато-серебро, можно было бы рассматривать как поэтический оборот [3]. Но Ибн-аль-Хаддад, автор «Бесценной драгоценности, или Политики предводителя» сообщает в предисловии как о чём-то совершенно естественном, что он после завершения своего сочинения обязательно сдаст его в государственную сокровищницу, где она и будет храниться «наравне с жемчугами и златом» [4].

Можно вообразить, какое наказание ожидало бы того, кто посмел покуситься на «зерцало», адресованное конкретному властелину и хранящееся в его сокровищнице. Это сейчас некоторые из приведённых выше имён, если не все, мало что говорят. Но их носители обладали реальной и очень большой властью в своих государствах: сначала в могущественном Арабском халифате, потом в самостоятельных государствах, на которые распался халифат, – княжествах-эмиратах. О том влиянии, которым обладал, например, фатимидский визирь аль-Мамун (не путать с аббасидским халифом аль-Мамуном), может косвенно свидетельствовать то официальное имя, которое он носил, и я не могу удержаться, чтобы его здесь не привести. Его звали Наивеликолепнейший, Надёжный, Корона Халифата, Гордость Всего Живого, Основа Религии, Драгоценность Повелителя Правоверных.

Но ценнейшее содержание этих книг заставляло смельчаков преодолевать преграды и завладевать этими сочинениями. Некоторые из «зерцал» расходились во многих экземплярах, переписываясь от руки. Но ещё больше оставалось в сокровищницах, и только в последние годы эти книги стали публиковаться. А некоторые остаются неопубликованными до сих пор – не в сокровищницах, а в библиотеках Парижа, Лондона, Ватикана, других городов, куда они перекочевали в результате купли-продажи или как-то еще. Эти источники, включая и часть неопубликованных, использованы для написания книги, которую Читатель держит в руках.

Почему же эти трактаты так охранялись и пользовались такой популярностью? Да именно потому, что они содержали ценнейшие советы о том, как жить и властвовать, были своего рода инструкциями о том, как достичь успеха, стать счастливым, прожить жизнь со смыслом.

Не сегодня появились сочинения о том, как оказывать влияние на людей и завоевывать друзей, как вести дела и одолевать врагов. «Княжьи зерцала» составляли часть широко распространённой в средневековом арабо-исламском мире жизненаучительной литературы – так называемогоа́даба. Адаб означает «правила», и эти правила могли касаться всего того, что и составляет содержание человеческой жизни – от любви до войны, от правописания до властвования. Их отличие от современных книг подобного рода – выверенность многовековым опытом. Вот образец адабного наставления.

Это – трактат первого арабо-исламского философа Юсуфа Ибн-Исхака аль-Кинди (IX век) «Как уберечься от печалей». Отмечу кстати, что высокий интеллектуальный ранг автора свидетельствует: к составлению жизненаучительных трактатов обращались мощнейшие личности, которым было что сказать о жизни.

Как избавиться от печалей

Советам предпослано введение, из которого следует, что приятные и неприятные вещи являются таковыми не по своей природе, а в силу нашей привычки, возникающей от частого повторения действий или состояний. Разбойник считает приятной разбойную жизнь, хотя она сопряжена с множеством опасностей. Человеку испорченному кажется приятным то, что отвергают другие. Азартный игрок, попусту тратя время, готов проиграть всё своё состояние. А кто-то превыше всего ставит чувственное наслаждение.

Если любое отношение к вещам есть результат привычки, то можно приучить себя к вещам достохвальным. Начинать нужно с простого и подыматься постепенно ко всё более сложному и трудному в исполнении. Водителем человека в этом деле должен быть разум.

Что касается конкретных рекомендаций, то они следующие. Во-первых, всякая печаль не возникает без того, чтобы не быть следствием чьего-то действия – либо нашего, либо чужого. Если это действие зависит от нас, то мы ничего не должны делать такого, что могло бы нас опечалить. Ведь хотеть сделать то, что тебя опечалит, – это значит хотеть того, чего не хочешь, а так может вести себя только безумный. Что касается чужих действий, приносящих печали, то мы либо в состоянии уберечься от них, либо нет. В первом случае мы должны сделать всё, чтобы помешать тем людям, которые желают нам зла. Если же мы ничего не можем сделать, то прежде всего мы не должны печалиться заранее: ведь что-то и без нашего противодействия может помешать осуществлению действия, которое может нас огорчить. Огорчаться заранее бессмысленно, так как в этом случае причиной нашего огорчения стали бы мы сами. Если уж чьё-то действие, ввергающее нас в печаль, совершилось, то тогда нужно прибегнуть к приёмам, которые сделают печаль наименее продолжительной. Для этого, во-вторых, – и это следующий совет – необходимо вспомнить те огорчения, которые были у нас когда-то и после которых мы утешились, а также печали и огорчения других. Окажется, что все они в конечном счёте предаются забвению.

В-третьих, нужно помнить о том, что у всех есть потери и утраты и нет человека, которого бы вовсе обошла беда. А ведь все люди радуются и веселятся. Так происходит потому, что печаль есть состояние человека, а не что-то постоянно присущее его природе. Горюет человек, у которого украли какую-то вещь. Но не печалится тот, у кого этой вещи вообще не было.

В-четвёртых, человек, который хочет прожить жизнь без бед, уподобляется тому, кто вовсе не хотел бы жить. Ведь беды и невзгоды неотделимы от жизни. Жить с ними или не жить вовсе – так стоит вопрос. Третьего не дано. Желать же это «третье» – значит умножать страдания, так как это желание неосуществимо и, следовательно, неразумно.

В-пятых, мы не должны упускать из виду, что на вещи, попавшие нам в руки, все люди имеют право в той же степени, что и мы. И если у кого-то есть нечто большее, чем то, чем владеем мы, то с этим нужно примириться, не отравляя себя завистью. Только нам и никому более принадлежит неделимое богатство нашей души.

В-шестых, наша доля в «совместном прибытке» – в той части всеобщего богатства, которой мы владеем, – дана нам в долг Великим Заимодавцем – «Творцом прибытка». И он может в любой момент изъять эту долю и передать её другому. Если бы не происходило вечного движения, перераспределения богатства, этого «совместного прибытка» между людьми, то и нам ничего бы не досталось. И если, упуская что-то из рук, приходится возвращать свою долю во всеобщее и постоянно перераспределяющееся богатство, то не стоит печалиться и грустить. Да и то сказать: возвращаем мы мелочи, а сохраняем великий дар – душу.

В-седьмых, если уж печалиться, то печаль должна быть абсолютной – полной и вечной. Но мы уже установили, что печалиться не стоит вообще. Здесь противоречие, которое должно разрешаться в пользу второго требования. Для того же, чтобы вообще не знать печалей, нужно ничего не иметь, не стремиться к прибытку. Все поистине необходимое будет человеку дано: даже кит не остаётся без пропитания, а ему вон сколько нужно… Человек же стремится к обладанию многими ненужными вещами, которые ему только в тягость и мешают жить.

В-восьмых, мы должны разобраться в истинном значении вещей и всего происходящего и ненавидеть действительно дурное, а не ненавидеть таковым не являющееся. Уж, казалось бы, что может быть хуже смерти. Но она неотъемлема от жизни человека – разумного и смертного живого существа. И если представить, что он может выбирать между тем, чтобы быть, каков он есть, и не быть вообще, то выбрать нужно более предпочтительное – быть, существовать. К тому же в смерти есть и то положительное, что, умерев, человек покидает юдоль скорби и попадает в интеллигибельный мир, где нет ни бед, ни страданий.

В-девятых, утрачивая что-то, мы должны вспоминать о том вещественном и духовном богатстве, которое у нас ещё остаётся. Это послужит утешением в беде.

Наконец, в-десятых, всякая утрата – благо, так как она уменьшает количество ждущих нас потерь, утрат и огорчений [5].

«Зерцала» концентрировались на тех советах, которые могли понадобиться либо человеку, который стремится обрести власть, либо правителю, который ею уже обладал, но мог нуждаться в её сохранении и правильном использовании. Попутно рассматривались многие вопросы адаба.

Аргументы и факты

Способы доведения до читателя идей, содержащихся в «зерцалах», могут показаться нам непривычными. Поэтому необходим краткий обзор их внутренней логики, обоснования истинности многочисленных правил и рекомендаций, придания им убедительности. «Княжьи зерцала» редко напоминали серьёзные научные трактаты. Сочинители-жизненаучители прекрасно понимали проблему формы, которая способна передать определённое содержание. Во введении к «Правилам дольней жизни и религии» аль-Маварди пишет, что «сердца́ находят отдохновение в разнообразии искусств, но скукой наполняются от повторения одного и того же» [6]. Этим он объясняет использование в «зерцалах» «точности законоведов и тонкости литераторов, притч мудрецов-философов и назиданий красноустов, речений стихотворцев».

В предисловии к «Приятному плоду для халифов» Ибн-Арабшах сетует, что люди не прислушиваются к тем назиданиям, с которыми обращаются к ним мудрецы, если их не заинтересует форма проповеди. Поэтому мудрецы (на то они и мудрецы!) стали вкладывать свои слова в «уста диких зверей, обитающих на горах и в лесах, неприручённых животных и скотов, разных птиц, морских китов и других водных обитателей». Тут-то, по мысли Ибн-Арабшаха, и срабатывает механизм привлечения читателя. Ведь животным не присущи ни мудрость, ни воспитанность, ни догадливость, ни проницательность, ни речь. А если они проявляют все эти свойства, то читающий человек удивляется и, задерживаясь на словах бессловесных тварей, воспринимает поучение. Иной и задумается: если уж звери ведут себя таким достойным образом, то человеку тем более пристало так поступать [7].

И, конечно же, авторы «княжьих зерцал» были правы, когда считали, вслед за одним из средневековых арабских теоретиков стихосложения, что разум бывает очарован «одобряемыми странностями» и «великолепными диковинками, которые сочтут необычными». К подобного рода «странностям» вполне могут быть отнесены и сыплющие афоризмами животные и птицы из «Калилы и Димны», «Тигра и Лиса», «Льва и Шакала» – из всех тех произведений, которые предвосхитили «Басни» Лафонтена. К возбуждающим интерес «странностям» и «диковинкам» я бы отнёс и парадоксальные афоризмы типа: «Незначительное значительно: огонь, болезнь, враждебность», т. е. любое количество перечисленных вещей опасно, ибо может умножиться и привести к печальному концу. Или ещё: «Люди более похожи на своё время, чем на своих отцов».

Важное место в «зерцалах» занимают притчи и во многом родственные им исторические и псевдоисторические анекдоты. Притча, как и играющий ту же роль вымышленный рассказ об исторической личности, чудесна тем, что, оперируя с виду обычными и случайными фактами, становится воплощением идеи, упорядочивающей мир или вскрывающей его сущность.

Авторы «княжьих зерцал» (или их читатели?), кажется, не могли обойтись без авторитетов. Прежде всего, это авторитеты, естественно, исламские: Коран (как считалось, зафиксированное Божье Слово), Сунна (корпус высказываний пророка Мухаммада и преданий о его действиях и поступках), высказывания и деяния сподвижников Пророка, среди которых особенно выделялись Праведные халифы (VII век), при которых, как полагают мусульмане, исполнялись заветы истинного ислама, а также толкования Корана.

Для многих авторов авторитетными представлялись (и очень часто не без оснований) и последующие правители Мира ислама. Некоторые из них так или иначе знакомы читателю. Это Харун (Гарун) ар-Рашид (вспомним «Тысячу и одну ночь»!), аль-Мамун (ему посвятил специальный раздел своих «Арабесок» Николай Васильевич Гоголь). Иные знакомы меньше, а то и вовсе известны только специалистам. Пусть это не обескураживает читателя. Наша цель состоит не в том, чтобы дать исторический обзор политической системы арабо-исламского Средневековья. Необходимые минимальные разъяснения я буду давать по ходу изложения. А если кто-то заинтересуется какой-то деталью, выходящей за рамки нашей темы – правила житейской мудрости и политического искусства, он может обратиться к справочникам, многочисленным трудам по истории ислама и арабов. Исламоведение и арабистика развиты у нас в стране очень хорошо – на мировом уровне, а часто и выше. С появлением интернета массу фактологического материала можно найти там.

Авторитеты, к которым обращались авторы «зерцал», никоим образом не исчерпываются приведённым выше списком. Их очень привлекало персидское наследие. И если «Завет Ардашира» трудно признать произведением Сасанидского царя Ардашира I (227–241), то показательны исключительная популярность этого сочинения на протяжении всего Средневековья, тот пиетет, с которым авторы «зерцал» относились к этому «неверному» персу, наконец, обилие наверняка апокрифических высказываний, ему приписывавшихся. В несколько меньшей степени это относится ко всем Сасанидам – притом, что с Ардаширом I как авторитетом конкурировал в «зерцалах» Хосров I Ануширван (531–579), бывший в произведениях данного жанра воплощением справедливости. Персидские мотивы в «зерцалах» выражали реальные заимствования из политического опыта Древнего Ирана.

По степени авторитетности в произведениях жанра с предыдущими двумя группами соперничали корифеи древнегреческого и эллинистического наследия. Гомер и Платон, Сократ и Аристотель, Солон и Фемистий – эти и многие, многие другие подобные имена присутствуют в качестве непререкаемых авторитетов в произведениях жанра «зерцал».

Важную роль в становлении жанра «зерцал» сыграло иудео-христианское наследие. Оно представлено на страницах этих трактатов «Израилиадами» (Аль-Исраилийят) – так назывались назидательные повествования, притчи, философские сентенции, морализаторские поучения, которые связывались с именами еврейско-арабского праотца Ибрахима (Авраама) и проповедника истинного единобожия Мусы (Моисея), знаменитого своим умом Суляймана (Соломона) и его доблестного родителя Давуда (Давида), а также Иисуса и его товарищей-апостолов. «Израилиады» демонстрируют несомненную зависимость от Аггады – иудейского собрания изустно передававшихся легенд, размышлений, иносказательных толкований текста Библии (мидрашей). Христианские сюжеты, часто неортодоксальные и неканонические, также составили часть «Израилиад», а затем оставили свой след в «княжьих зерцалах».

И иудеи, и христиане жили на Аравийском полуострове во время возникновения ислама, как, впрочем, и после – на территории всего Мира ислама. Хорошо были известны рассказы из их Священных книг, предания, которые часто теряли свой чисто религиозный смысл, приобретали аравийский колорит, наполнялись местными реалиями, становились общеизвестными историко-эпическими сюжетами или жизненаучительными наставлениями. Немалая их часть и вошла, таким образом, в «зерцала».

Несомненны индийские истоки многих идей, встречающихся в «зерцалах». Достаточно напомнить здесь, что «Калила и Димна» – переложение «Панчатантры». «Индийским мудрецам» приписывались афористические высказывания, об «индийских царях» рассказывались занимательные и поучительные притчи.

Сосуществование на одной странице цитаты из Корана, исторического или (значительно чаще) псевдоисторического предания о каком-нибудь персидском царе, например Сасаниде Шапуре II, афоризма, приписываемого, скажем, Платону, – особая примета «зерцал», отличающая их, пожалуй, от любого другого жанра средневековой словесности (положим, теологических или законоведческих сочинений). Но это – о жанре в целом. Существовали же произведения, которые вполне обходились без авторитета Корана и Сунны. Это, например, «Тайна тайн» псевдо-Аристотеля, «Греческие заветы» Ибн-ад-Дая, подавляющее большинство произведений Ибн-аль-Мукаффы, тяготевшего к персидскому наследию. Как были и такие, в которых к греческому или эллинистическому наследию авторы совершенно не обращались (например, «Сокровище владык» Ибн-аль-Джавзи). Иные темы (к примеру, бренность власти) не могли обойтись без «Израилиад» (вспомним автора библейской Книги Екклесиаста – «царя в Иерусалиме»).

Культурный контекст эпохи во многом определялся терпимостью, открытостью внешним влияниям. И выбор авторитета не был заранее задан жёстко и однозначно. Любая идея могла обосновываться едва ли не любым авторитетом. Приведу два примера. Так, аль-Маварди авторитетом Пророка, приписав его Мухаммаду, подкрепил афоризм: «Создал Бог сей мир для меча и пера. И возвысил перо над мечом» [8]. Не менее влиятельный законовед аль-Газали автором афоризма, обосновывающего главенство в обществе науки и учёных, указал… Александра Македонского [9]. Ещё более показателен разброс авторитетов, которыми обосновывается истинность другого афоризма: «Следите за делами подданных, удовлетворяйте нужды свободных, оберегайтесь от недовольства злых. Ведь благородный восстаёт, когда голоден, а подлый – когда сыт». Среди авторов этого завета в разных «зерцалах» фигурируют Платон [10], Ардашир [11], Ануширван [12], Праведный халиф Али Ибн-Аби-Талиб [13], Ибн-аль-Мукаффа [14].

Но возможность обосновать всякое положение обращением к любому авторитету выводит проблему авторитета за круг реальных, сущностных обоснований истинности, правильности, обязательности той или иной идеи в «зерцалах».

Реальным авторитетом оказывается сама истинность того или иного положения – истинность, понимаемая как соответствие действительности, как разумность, как практическая полезность. Если подойти к проблеме с иной стороны, то придется констатировать, что авторитетами, реальными или выдуманными, нельзя было бы обосновать неистинное положение. Ну, например, приписать великому полководцу Александру Македонскому рекомендацию вступать в бой в такой ситуации, чтобы солнце светило твоим воинам в глаза да ещё ветром несло пыль навстречу. Со ссылкой на него приводится совет противоположного содержания.

И всё-таки авторитет играл свою роль. Он либо устанавливал, либо подтверждал традицию – всё ту же истинность, но понимаемую на этот раз как проверенность длительным и успешным применением в политической практике. С другой стороны, парадоксальным образом обращение – с основанием и без оного – к авторитету, равно как и наделение даром речи (авторской) невинных и идеологически безответственных зверей, – всё это давало достаточно большой простор для того, чтобы вести напряжённый самостоятельный поиск в области практической политики, выступать с новыми или непривычными идеями. Я сам, быть может, не рискнул бы выступить с некоторыми мыслями, которые читатель встретит на страницах этой книги. Но ссылка на авторитетный источник облегчает дело…

Поэтому ошибётся тот, кто представит себе «зерцала» в виде унифицированных и повторяющихся формул. Стремление дать рекомендации в части безостановочно меняющихся жизненных обстоятельств и разных политических целей приводило к тому, что в этих трактатах постоянно ощущалось биение живой мысли – спорящей сама с собой из-за стремления выразить многоцветье мира, переливчатость его красок. Нечасто встретишь на страницах «зерцал» унылую однозначность: мол, поступай всегда таким-то образом и никак не иначе. На одной странице – «Утро вечера мудренее», на другой – «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня». Эти и подобные максимы соотносятся – иногда в одном произведении, чаще в разных – не как взаимно противопоставленные и отрицающие одна другую, а как взаимодополняющие, комплементарные одна относительно другой. Диалогичность приводимых в «зерцалах» притч, историй, легенд, рассказов, целых повестей («Калила и Димна», «Тигр и Лис», «Лев и Шакал») – не что иное, как отражение внутренней противоречивости и неоднозначности мира. И признание читателем-учеником правильности той или иной идеи зависит от того, с кем мы себя идентифицируем – с сильным Львом или хитрым Шакалом, с услужливым придворным или с отважным военачальником. Да ещё не забыть, что наши ролевые установки меняются в этом беспрестанно обновляющемся мире. Поэтому альтернативность и взаимодополнительность рекомендаций, приводимых в «зерцалах», – великое благо для научающегося жить и властвовать. Настойчиво и неустанно мыслить, полагать себе достойные цели и, наконец, действовать, избрав подходящий образ действия, – этому в первую очередь учили и учат «княжьи зерцала».

Особо нужно выделить такие способы обоснования истинности, как использование формально-языковых средств. Обращалось большое внимание на однокоренные или близкие по звучанию слова. И затем эти формально-языковые связи проецировались на окружающую действительность, организовывая и упорядочивая её, задавая определённое миросозерцание. Например, мало какой автор мог удержаться от того, чтобы не сообщить, что слово «визирь» (министр) происходит от слова визр (тяжесть, бремя). Следовательно – сколько таких «следовательно» встречается не там, где надо! – министр есть тот, кто призван нести на себе основное бремя властвования, сняв его с властелина. Если слово сийя́са обозначает не только «политика», но и, исходно, «уход за скотом», то, следовательно, политик есть пастырь. Ну а подданные – понятно кто.

Здесь же отмечу, что для «зерцал» было характерно широкое использование «речений стихотворцев». Создаётся впечатление, что заимствованные или сочинённые поэтические строки обладали для средневекового автора, вкрапляющего их в прозаический текст, самостоятельной и абсолютной доказательной ценностью. Почему? Авторитетность того или иного поэта играла здесь, конечно, свою роль. Но особая убедительность стиха заключалась, возможно, в том, что он своими ритмами и рифмами организовывал действительность, вычленял из неё какой-то аспект и в лапидарном, афористичном виде отдавал в распоряжение человека. Беспорядочному и неуравновешенному миру навязывалась устойчивость стиха (каждая строка в арабской поэзии состоит из двух равновесных полустиший – бейтов). Тем же задачам служил и садж – рифмованная проза[4].

Хочу обратить внимание русскоязычного читателя на то, что и мы с вами находимся под воздействием подобных вещей или даже сознательно ими пользуемся. Согласитесь, что «кормило» («Он стоит у кормила державы…») ассоциируется у нас не с рулём, а с тем, чем или из чего кормятся. Здесь мы устанавливаем ложную этимологию: «кормило – кормить, кормиться». На рифме держится утверждение о том, что в России две напасти: внизу – власть тьмы, вверху – тьма власти. А ведь это – неправда. В России напастей значительно больше, чем две.

Но нельзя не вспомнить и о том, что наряду с этими общими тенденциями мысли есть и несовпадения, различия. Приведу характерный пример. На страницах «зерцал» порой встречаешь такие родные, давно известные афоризмы, о которых и не подумаешь, что они не исконно русские. Например, «Лучше воробей в руке, чем журавль в небе» [15]. Но тут же и неожиданная рекомендация Праведного халифа Омара о том, каким подобает быть наместнику. «Наместник должен быть настолько жестоким, чтобы усекновение чьей-то главы по закону было для него подобно убийству воробья. Но он должен также обладать такими мягкостью, жалостливостью, милосердностью и сострадательностью, чтобы быть не в состоянии решиться даже на убийство воробья» [16].

Если ещё принять во внимание, что в арабском языке эта птичка не отягощена ложной этимологией («Вора бей»), то оказывается, что воробей для арабоязычного читателя находится совсем не в той ассоциативной цепи, что для русскоязычного. Для русского он ассоциируется с необходимостью держать своё при себе («Слово не воробей…»), а для араба он становится своеобразной единицей измерения справедливости. Это – только один пример, но за ним – несовпадение очертаний и внутреннего содержания семантических (смысловых) полей, разные структурные связи в двух языках – грамматика, синонимия, антонимия, стилистическая сочетаемость и т. д. А за всем этим – различающиеся образы мышления.

Существует гипотеза Сепира-Уорфа, гласящая, что разные языки не обладают полным соответствием один относительно другого и каждый из них специфическим образом формирует мировосприятие своих носителей. Это утверждение трудно доказать, поэтому оно существует в ранге гипотезы. Однако на уровне чисто интуитивном мы с ней соглашаемся. И для того, чтобы лучше понять ход мысли наших авторов-жизненаучителей, мы в некоторых, редких и вынужденных случаях будем показывать формально-языковую сторону их рассуждений, давать транслитерацию отдельных арабских слов[5]. Может статься, что некоторые из них когда-нибудь продлят список заимствований из арабского языка, – тот список, в который уже входят и ракетка (отра́хат – раскрытая ладонь), и чек (от сакк – расписка), и алгоритм (от имени математика аль-Хварезми), и Бетельгейзе (искаженное арабское название альфы Ориона – Бейт аль-Джавза́), и Альтаир (альфа созвездия Орла – от арабского Ат-Тайр, вариант прочтения: Аль-Тайр, т. е. птица), и цифра (от сифр – ноль), и адмирал (отами́р аль-бахр, морской командир)…

СКМ – свободно конвертируемая мудрость

В одном из средневековых трактатов есть идея, которая приписывается Платону. Он привлекает внимание своих слушателей (дело происходило во время его проповеди) к тому, что в одних местах люди используют для расчётов между собой золото и серебро. В других ценится слоновая кость. В иных – медь или ракушки. Из этого следует, что все перечисленные вещи не являются ценными сами по себе, не обладают абсолютной и непререкаемой ценностью. Иное дело мудрость. Она желанна и драгоценна повсюду [17].

Даже если это сказал не Платон (кстати, об авторитете), мысль здравая. Несмотря на культурные, временны́е, языковые различия, люди совместно создают фонд, – хотел написать «золотой фонд», но потом передумал, перечитав предыдущий абзац, – итак, фонд представлений, идей, правил, норм человеческого общежития, который доступен каждому человеку.

Уверен, что вам были понятны и интересны приведённые выше советы – «Как избавиться от печалей». Смею надеяться, что с такой же пользой для себя вы прочтёте и всю книгу.

Особая ценность приводимых в этой книге советов, рекомендаций, предупреждений и запретов в том, что они, при относительной экзотичности формы и чуждости имён действующих лиц, очень нам близки. Ведь мы вместе с Харуном ар-Рашидом, аль-Мамуном и массой других героев этой книги принадлежим к одному виду – homo politicus. А этот вид, вопреки Чарлзу Дарвину, мало изменяется, а то и вовсе остаётся неизменным.

Книга построена в виде девяти разделов, в каждом из которых подробно и всесторонне рассматриваются правила, гарантирующие житейский и политический успех, —

беречься;

определиться;

оснаститься;

осведомляться;

советоваться;

совершенствоваться;

миротворствовать-враждовать;

хитрить;

уточнить свои жизненные цели

(жить и властвовать? или просто жить?).

Соответствующие разделы можно читать в любой последовательности – как справочник, но лучше следовать заданной композиции.

Беречься

Мир – обитель опасностей

Беречься. Опасаться излишней опасливости. Рисковать

Первейшее условие успеха – самосохранение. Недаром охранники опережают правителя. Так и с любой деятельностью. Прежде чем совершить какое бы то ни было действие, нужно гарантировать собственную безопасность. А безопасность – это и сохранение жизни, и поддержание нормального функционирования сложнейшего инструмента – человеческого тела, и обеспечение свободы поступать тем или иным образом без навязанных соперниками ограничений. Ведь мёртвый не способен действовать вообще, ограничен в совершении поступков калека, не может осуществлять свои цели тот, кто лишён свободы. И о душе не забыть. Грош цена тому успеху, из-за которого нужно предать себя, растранжирить бесценный дар, подвергнуть опасности собственную самость – уникальную духовную неповторимость.

Поэтому, пожалуй, императив «Беречься» достоин того, чтобы именно им заняться в первую очередь. В своих «Законах визирьской власти» аль-Маварди предупреждает: «Кто действует неосмотрительно и неопасливо и строит своё дело, не подведя под него фундамента осторожности, тот обречён на неустойчивость и поражение» [18]. Даже если человек верит во всесилие Бога или в непреодолимость судьбы, нельзя отказываться от осторожности, предусмотрительности, обезопасивания себя. И доблестному человеку должны быть присущи опаска, осторожность, – считает тот же аль-Маварди [19]. У одного мудреца спросили: «В чём заключается предусмотрительность доблестного мужа?» «В том, – ответил он, – чтобы опасаться того, что может произойти». «А в чём немощь?» Он ответил: «В том, чтобы с доверчивостью встречать всё могущее произойти». В Коране есть прямая рекомендация опасаться, остерегаться, беречься: «О вы, которые уверовали! Соблюдайте осторожность…» (4:73)[6]. Приводится по этому случаю авторами «зерцал» и ещё один отрывок из Корана: «Не бросайте себя собственными руками на погибель!» (2:191) [20]. Но если хорошо вдуматься в проблему, то оказывается, что излишняя опасливость может привести к нежелательным последствиям – робости, пассивности и в конечном счёте к неуспеху и поражению. Логика здесь та же, что и в определении добродетели: не нужно преступать меру [21]. «У осторожности – свой предел, у которой ей надлежит остановиться. Если преступить его, то она выродится в беспомощность» [22].

«Есть и такая предосторожность – отказ от излишних предосторожностей»; этот афоризм достаточно популярен в «зерцалах» [23]. Поэтому настоятельно рекомендуемая «зерцалами» осторожность не должна превращаться в пугливость. И правило, которое по этому случаю предлагается, заключается в том, чтобы вести себя осторожно, но – смело и дерзко, когда предоставляется самомалейшая возможность [24].

Однако оценка наличия или отсутствия возможности для успешного действия – дело непростое. Здесь вполне возможна ошибка. Естествен поэтому риск – действие в условиях, которые оцениваются как в приемлемой степени благоприятствующие, притом что полного успеха они, эти условия, не гарантируют. Риск неотъемлем от деятельности. «Мир построен на риске». «Без риска не стало бы жизни в дольнем мире». Таковы утверждения, совершенно справедливые, анонимного автора «Льва и Шакала». Живя и действуя в «губительном мире», человек подвержен риску в большом и малом. Достаточно и элементарного примера, – рассуждает тот же сочинитель. Рассмотрим сделку между продавцом и покупателем, т. е. акт купли-продажи. Когда покупатель отдаёт деньги первым, он рискует не получить товар. Когда же первым отдаёт товар продавец, то есть риск, что ему не дадут причитающиеся за купленную вещь деньги [25].

«Кто всего опасается – ничего не добивается», – утверждается в «Калиле и Димне». И ещё. «Человек, желающий добиться высоких степеней, должен заранее примириться с вероятностью одной из трёх вещей: несчастьем, что может случиться с ним, убытком в деньгах либо ущербом в чести» [26]. А рассчитывать на что-то большое и ничем не рисковать – заранее обречь себя на неудачу.

Проблема, конечно, сложна. Необходимо найти некую золотую середину между осторожностью и риском. Речь должна идти о разумном риске или, что то же самое, об умеренной осторожности.

Спор двух слонов о безоглядном риске и предусмотрительной осторожности

В образной форме проблема освещена в «Приятном плоде для халифов» Ибн-Арабшаха. Там в одном из эпизодов спорят два слона – визири слоновьего царя. Дискуссия завязалась вокруг вопроса – стоит ли начинать войну против Льва, а если стоит, то как – приняв меры предосторожности, подготовившись в разных отношениях или без всякой подготовки, рискуя собственным войском и подвергая тем самым опасностям свою державу. Одного из визирей зовут аль-Мудбир – Показывающий спину, Отворачивающийся, и это, данное автором своему герою прозвище, имеющее негативный смысл, сразу должно настораживать читателя в отношении и самого этого министра, и его советов.

Аль-Мудбир считает, что нечего тянуть с началом военных действий против Льва, который царствует над прекрасной, приглянувшейся слонам страной. Вроде бы убедительны его слова: «Существуют, – говорит он, – три вещи, ради которых нужно действовать без раздумий о последствиях. Первая вещь – морская торговля и добывание жемчуга со дна морского. Ни ныряльщика в пучину морскую, ни жаждущего занять достойное место в торговле – ни того ни другого не стесняет риск утонуть, который их объединяет. Один растрачивает свои деньги на закупку товаров, другой страдает от удушья, опускаясь к тинистому дну. Но ни тот ни другой не размышляют при этом о последствиях, о том, к чему это может привести. Вторая вещь относится к идущему на войну – к тому, чьё дело метать, колоть, бить, посрамлять вражеских богатырей, переносить всё то, что происходит в бою. Не тревожат его предупреждения, не размышляет он ни о поражении, ни о ранениях, ни о смерти. Третья вещь касается руководителя, политика, властелина. Он не раздумывает, идя на приступ, не медлит, когда нужно вступить в бой, не предаётся размышлениям о том, что воспоследует, не вертит головой в разные стороны, выискивая обходные пути. Он бросается навстречу опасности, наносит удар в самое сердце вражеской страны; своим высочайшим устремлением делает он достижение поставленных целей… Так что же? Царь оказывается более робким, чем обычный купец?»

Другой визирь, которого зовут аль-Мукбиль, т. е. Повернувшийся лицом (кличка имеет положительный оттенок), призывает царя к более взвешенной позиции. Он отговаривает владыку от того, чтобы начинать военные действия, – ведь война несёт страдания людям. Но если царю слонов неймётся начать войну, то нельзя бросаться в её огонь очертя голову. Аль-Мукбиль нюансирует слишком уж прямолинейную трактовку действия как акта, независимого от обстоятельств и определяемого, в сущности, только целями, которые намечает властелин. Аль-Мукбиль обращает внимание на то, что умный и опытный торговец, даже подвергаясь риску, который в его делах конечно же неизбежен, соотносит прибыль с возможными потерями. Этот визирь прославляет людей умных, различающих между ошибкой и верным действием, тех, которые в начале дела зрят его последствия, тех, которые стремятся увидеть, чем дело кончится, до того, как всё, что произойдёт, уже состоялось, тех, которые «вступают в домы бедствий чрез двери», т. е. видят, что их ждёт и как этому противостоять. Зряшно рисковать не пристало царю: ведь он не знает страну, в которой собирается воевать, ему не известен размер вражеского войска, его военные приёмы, укрепления и многие другие вещи. Без знания всего этого, без подготовки своей армии, без принятия мер предосторожности начинать войну – значит идти на верную гибель [27].

* * *

Итак, будь осторожен и рискуй, будь предусмотрителен и отважен – всё зависит от ситуации, намеченных целей, соотношения между возможным проигрышем и предполагающимся выигрышем. Но всё-таки центр тяжести в рекомендациях «княжьих зерцал» смещён в сторону опасливости, осторожности, бдительности. В этом убеждает, кроме всего прочего, тот плотный перечень опасностей, которые подстерегают властелина и всякого другого человека в этом неуютном мире. Обращу внимание читателя на то, что авторы «зерцал» не ограничиваются предупреждениями типа «берегись того, бойся сего». Они показывают, как беречься.

Нескончаемый злосчастный век

Очень недоверчиво относились авторы «княжьих зерцал» ко времени – к тем условиям, в которых выпало жить как властелину, так и всякому человеку. Время неустойчиво, изменчиво, так и жди от него предательства. Оно «дарит, чтобы потом отнять». Оно буквально «завистливо», «ревниво» по отношению к человеку. Что принесёт, то поменяет и изменит. «Цвета́ времени меняются, оно становится грубым после мягкости, отымает то, что дало, разделяет то, что соединило». «То мир повернётся к тебе, то отвернётся, он не пребывает в одном положении, но находится в изменении, не улучшит что-то, чтобы иное не испортить, не порадует одного, чтобы не огорчить при этом другого» [28].

Прекрасно описывается время в «Калиле и Димне». «Поистине, у людей словно бы отняли возможность творить добро, пропало то, что жаль было терять, и появилось то, что считалось зазорным приобрести; благо точно увяло, а зло расцвело, рассудок сбился с дороги; истина, потерпев поражение, обратилась в бегство, и её преследует по пятам торжествующая ложь; смеётся порок, и плачет добродетель; справедливость обессилела, и насилие берёт верх; благородство погребено во прахе, а низость воскресла; попрано великодушие и ликует скупость; слабеют узы любви и дружбы, и крепче становятся силки ненависти и злобы, унижают праведников и возвеличивают злодеев; пробуждается коварство, и заснула честность; обильно плодоносит ложь, и засыхает правда; униженно опустив голову, влачится справедливость, и горделиво шествует тиранство. Мудрецы будто нарочно совершают деяния, далёкие от мудрости, потворствуя своим страстям, подобно невеждам; обиженный кается в грехах, проявляя покорность и смирение, а обидчик буйствует, не зная преграды своим порокам. Отовсюду грозит нам широко раскрытый зев алчности, что поглощает всё близкое и далёкое, люди забыли то время, когда довольствовались своей долей. Удачливый злодей превознесен выше неба, и добрые люди из страха перед ним желали бы укрыться в земные недра. Благородство швыряют с вершины горы на обочину дороги, и низость попирает его, опьянённая собственной силой. Ушла власть от людей достойных, и её подхватили разбойники и лиходеи. И мирская жизнь ликует, словно наглая блудница, говоря: «Ушли прочь добродетели, и встали на их место пороки!» [29].

Прошло четыре века, и вот ат-Тартуши в своем «Светильнике владык» сетует на время почти теми же словами. «Нынче ушло светлое время, осталось одно тёмное. Стало добро нерадивым, и за людьми присматривает зло. Глупец смеётся, а разумный плачет. Справедливость закатилась, и высоко взошла неправедность. Похоронен разум, а невежество воскресло. Возвысилась подлость, и стала пустым звуком честь. Ушло дружелюбие, и помолодела ненависть. Добродетельные лишились благородства, и стали злые люди его опекунами. Разглашается тайное, и уснула беспробудно верность. Ложь стала обильно плодоносить, а правда усохла. Злые люди вознеслись до небес, а люди добрые повергнуты в земные глубины» [30].

Прошло ещё три века, и вот уже Ибн-аль-Азрак в «Чудесах на пути» подхватывает эстафету. «Время так изменилось к худшему, что и не выскажешь словами. Было оно юным, а стало по-старчески неуклюжим. Сделалось оно злобным, а ведь было таким ласковым. Ссохлось его вымя, бывшее раньше обильным. На нём – усохшие ветви вместо зелени побегов. Превратилось оно, прежде такое упитанное, в худосочное. Было сладким, стало отвратительным на вкус. Опечален проницательный, и даже наивный уже ничему и никому не верит; только невежда провозглашает время своим союзником, и радуется ему только беспечный. От добра осталось только имя, от веры – только след. Вместо скромности – обман, вместо благочестия – беспочвенная горделивость. Вместо доблести – тщеславное хвастовство. Вместо исполнения религиозных наказов и запретов – надменность и злоба» [31].

Что-то здесь не так. Разные авторы пишут о том, что время изменилось к худшему, т. е. предполагается, что оно раньше было лучше. Когда? Ведь первый и последний из приведённых отрывков (а можно процитировать другие) разделяют семь столетий. Быть может, время всегда остаётся одним и тем же, и нечего говорить об ушедшем золотом веке? Наверное, и правда мир остаётся прежним, и время – всё то же. Попробуйте прочитать любой из трёх приведённых отрывков, оглядываясь при этом на наше время. Подходит описание?

Есть у меня ещё соображение на этот счёт. Время остаётся прежним, одним и тем же, в сущности, враждебным человеку. Но меняется человек. Молод он – и время светлое, яркое, сочное, сладкое. Или кажется таким, осиянное Надеждой. А дело к старости – и всё меняется: разочарования, недуги, пугающий конец жизни, что приближается неумолимо. Авторы «зерцал» – люди пожившие. Так, может, оттого и время в их трактатах и тёмное, и неуклюжее, и злобное? Как знать…

Как бы то ни было, времени нужно опасаться. Конечно, речь не идёт о том, чтобы на время смотреть букой: ведь не дано человеку иного времени, кроме того, в котором он живёт. Аль-Маварди предлагает четыре правила опасливого отношения ко времени, в котором выпало родиться, трудиться и властвовать.

Первое правило: не верь в то, что время тебе способствует, не доверяй его мягкому с тобой обращению; постоянно будь настороже. Даже если оно к тебе благосклонно, всё может резко измениться: вот оно ласково с тобой и вдруг – набрасывается, как хищный зверь; вот оно сделало тебе подарок и вдруг – нагло грабит.

Кто средь живых живой, тот не лишён, поверь,

Ни времени превратностей, ни горестных потерь.

Второе правило: поскольку время коварно и переменчиво, то не упусти те возможности, которые оно вдруг тебе предоставило. Делай как бы запас, рассчитанный на худшие времена: совершай побольше добрых дел, начинай какие-то приносящие пользу предприятия, не скупись на подарки друзьям. Ни в коем случае не успокаивайся на достигнутом и, если есть малейшая возможность, обеспечивай своё будущее, помня, что потери неизбежны.

Живёшь лишь раз. И это значит:

Нельзя проспать свою удачу.

Пророк Мухаммад сказал: «Воспользуйся пятью вещами раньше пяти вещей – молодостью, прежде чем наступит старость; здоровьем, прежде чем поразит недуг; богатством, прежде чем подвергнешься лишениям; досугом, прежде чем тебя одолеют заботы; жизнью, прежде чем тебя настигнет смерть».

Третье правило: ты должен удерживаться от совершения дурных поступков и причинения зла людям. Это обезопасит тебя от «демона отмщения», как выражается аль-Маварди, тех бедствий, которые приносят совершаемые оплошности. Смысл здесь такой: время и без того недоброжелательно относится к людям, так не сто́ит увеличивать содержащийся в нём объём зла. Ведь зло может вернуться к тебе. А не к тебе – к твоим детям. «Не буди лихо, пока оно тихо». Если ты будешь так поступать, то тебе гарантирована бо́льшая безопасность, ты будешь меньше подвержен опасностям. Кто-то из древних мудрецов сказал: «Отойди от зла, и оно от тебя отойдёт».

Четвёртое правило: не привязывайся к тому окружению, в котором живёшь. Ведь дольний мир тленен, преходящ. Не завись от него, насколько это возможно. Вообрази себя путником, сделавшим остановку в чужом для него селении, подумай, разумно ли прикипать сердцем к тому, что ты оставишь завтра утром. Не забывай, что мир, при своей бренности и при своей, скажем так, неполной реальности, призрачности по сравнению с жизнью вечной, – при всём этом он может стать препятствием для обретения вечного счастья в мире ином. Следуй словам одного мудреца: «Развод с дольним миром – лучшее приданое для вечного супружества с Раем» [32].

В «Облегчении рассмотрения и ускорении триумфа» аль-Маварди приводит своего рода дополнения к изложенным четырём правилам – ещё три правила воздействия на испорченное время для его улучшения. Рассуждая о том, как «портится» время, он разделяет причины этой порчи на Божественные и человеческие. В сущности, они и в первом, и во втором случае человеческие. Ведь первый вариант «порчи» связан с человеческой неправедностью. Я имею в виду распространённую в «зерцалах» идею о зависимости природного мира от состояния человеческого сообщества – его нравственности (или порочности), справедливости (несправедливости), праведности (неправедности) и т. п. Эта зависимость ассоциировалась, по-видимому, со всемогуществом Аллаха, от воли которого зависит и один мир (природный), и другой (социальный). Ибн-Аббас, дядя Пророка, говорил: «Если распространились в народе пять дел, то падёт на него пять бедствий: если деньги давали в рост ради получения лихвы, то земля затрясётся и провалится; если султан учинит несправедливость, то настанет засуха; если совершит он притеснение покровительствуемых, то держава перейдёт к другому; если растрачена будет собранная в общинную кассу милостыня, скот падёт; если распространится прелюбодеяние, то наступит всеобщая смерть» [33]. Ибн-аль-Азрак всерьёз рассуждает о том, что в Кордове была долгая засуха, вызванная несправедливостями халифа [34]. Ибн-Арабшах считает своим долгом рассказать длинную историю о том, как скот, наоборот, стал тучнеть, оттого что персидский царь Бахрам Гор проникся идеалами справедливости [35].

Сам аль-Маварди приводит по этому случаю слова Пророка, который перефразировал высказывание своего дяди. «Если наместники станут чинить несправедливость, то станет небо бездождным» [36]. И постольку-поскольку «порча» времени зависит не только от главной фигуры в обществе – правителя, но и от всех людей (перечитайте ещё раз слова Ибн-Аббаса, который говорит о народе), то и улучшение времени зависит от людей. И здесь – правило первое: пусть правитель обратится к собственной совести и совести своих подданных и очистит её от порочных нравов, намерений и тем самым исключит такие действия, которые приводят к «порче» времени.

Но было бы абсурдным, с точки зрения мусульманина, ставить действия Аллаха в зависимость от человеческих действий по принципу: человеческие деяния – соответствующая реакция Аллаха. Или, иными словами, нельзя вообразить, чтобы существовала только прямая зависимость между действиями людей и действиями Бога: чинит султан несправедливость – наступает засуха; вернулся он к справедливости – пошёл дождь. Божественная воля ничем не ограничена. Поэтому и есть элемент неопределённости, непредсказуемости и необъяснимости для человека в той «порче» времени, которая может наступить для него. И тут – второе правило: воспринимать удары покорно, склонившись перед ними; именно это и ослабит силу ударов, они как бы скользнут по наклонившемуся, а стоящего во весь рост могут и сломать. Чтобы понапрасну не тратить силы, смиряйся с непреодолимым.

Время может испортиться и, так сказать, напрямую – от действий людей, на которые Бог прямо и непосредственно не реагирует. В этом случае поможет третье правило: установить причины, по которым люди, сами портясь, наводят «порчу» на время. И после этого действовать, устраняя эти причины. Принцип здесь такой: лечить болезнь противоположным. Если «порча» проистекает из мягкости в отношении людей, нужна твердость, если от скупости – потребна щедрость. Множественные, переплетающиеся причины «порчи» устраняются многообразными, дополняющими одна другую противоположностями [37]. Все эти рассуждения и рекомендации в немалой степени годятся и для того, чтобы противостоять ещё одной опасности – самим окружающим людям, от которых, как мы видели, время во многом зависит.

«Не люди, а злюди»

Людям нельзя доверять. Эта идея на всякие лады повторяется, например, у Ибн-аль-Азрака – со ссылкой на самые серьёзные авторитеты. Так, Праведный халиф Омар сказал: «Оберегайтесь от людей – не доверяйте им». Приводится и рассказ о том, как омейядский халиф Абд-аль-Малик Ибн-Марван нашел как-то камень с выбитой на нём надписью по-древнееврейски. Послали за обращённым в ислам иудеем Вахбом Ибн-аль-Мунаббихом. И тот прочитал древний завет: «Поскольку предательство в природе человека, то доверять кому бы то ни было – слабость». Знаменитый своим благочестием халиф Омар Ибн-Абд-аль-Азиз спросил у одного из своих придворных: «Кто наиболее убог?» Тот ответил: «Тот, кто много болтает, выдает собственные тайны и верит всякому». Есть, естественно, и обращение к авторитету Пророка, который сказал: «Люди – как верблюды; и среди сотни не найдешь такого, чтоб был хорош для верховой езды». Комментаторы разъясняют, что и один человек из ста не годится в товарищи, и тем самым истолковывают слова Пророка как призыв поменьше общаться с людьми и беречься их [38].

«Зло – природа людей, стремление всему перечить – привычка, несправедливость в отношении к другим – закон. Поэтому ты видишь, как они причиняют страдания тому, кто не сделал им ничего плохого, притесняют того, кто отнёсся к ним со справедливостью, перечат тому, кто обращается к ним с дружеским советом. У одного человека спросили:

– Почему ты заставляешь мучиться своих соседей?

А тот ответил:

– Кого же мне обижать? Не могу же я обижать тех, с кем не знаком» [39].

Здесь же приводятся и стихи на эту тему:

Ты сын обидчика и сам обидчик.

Не спорь: таков людской обычай.

Как ни крути, ты пленник вечной свары,

Потомок Евы и Адама – согрешившей пары.

Тут и притча. У одного мудреца спросили: «Когда человек бывает в безопасности от людей?» – «Когда не существует для него ни добра, ни зла». – «Когда же это?» – «Когда он мёртв». И разъяснил мудрец: «Ведь когда он жив и добр, то враждебность к нему питают злые, а когда он жив и злой – его ненавидят добрые».

Призывы остерегаться людей усиливаются утверждением о том, что время такое – и людей-то, собственно, не осталось. «Исчезли люди – остались злюди», – сказал как-то один из ближайших сподвижников Пророка – Абу-Хурайра. «Кто ж это такие – злюди?» – спросили у него. «Нелюди, похожие на людей», – ответил Абу-Хурайра. Ведут себя злюди не так, как то ожидается от людей. «Берегись! Берегись людей! – читаем у Ибн-аль-Азрака в «Чудесах на пути». – Пропали люди, остались злюди – волки в человеческих одеяниях. Попроси у них помощи – они отвернутся от тебя. Испроси поддержки – оставят на произвол судьбы. Спроси у них совета – тебя обманут. Соверши с ними сделку – тебя обсчитают. Попрощаешься с ними – сразу станут о тебе злословить. Коли ты благороден – будут тебе завидовать. Коли ты низкого положения – будут презирать. Коли ты учён – обвинят в заблуждениях и объявят еретиком. Коли ты невежда – опозорят и не наставят. Заговори – о тебе скажут, что ты бестолковый болтун. Промолчи – скажут, что ты тугодум, туп и глуп. Начни рассматривать что-то углублённо – скажут, что ты зануда. Скользни по поверхности – скажут, что ты дурак и невежда» [40].

Складывается впечатление, что средневековые авторы совершенно пессимистически относились к вероятности обнаружить в своём окружении добропорядочных людей. Автор «Чудесного ожерелья» в качестве «очень верных» приводит слова одного из мудрецов. «Ты стараешься изо всех сил сохранить друга – проявляешь терпимость, верность и преданность, но проходит время, и ты ничего не сможешь поделать, если друг отвернется при удаче, родич станет злорадствовать, когда ты попадёшь в беду, сосед позавидует удаче, помощник окажется недругом, жена – сварливой, служанка – нерадивой, раб возненавидит тебя, а сын опозорит. Ищи же заранее, куда бежать» [41].

Самая страшная вещь – человеческая зависть. Она-то прежде всего и превращает людей во враждебных друг другу. И это относится ко всем – родственникам, друзьям, соседям, посторонним людям. Псевдо-Аристотель в «Тайне тайн» поучает Александра Македонского относительно родственников: «Берегись родственников, как берёгся бы ты индийских василисков, кои убивают взглядом». Дело в том, что родственники переполнены завистью в отношении властелина. «Только твоя смерть примирит их с тобой», – заявляет автор «Тайны тайн». Такова, увы, человеческая природа. Ведь в самом начале существования человечества проявилась зависть одного из сыновей Адама – Каина к своему брату Авелю, и зависть эта привела к смертоубийству [42].

В «Греческих заветах» визирь, обращаясь к своему сыну, предупреждает его, что занявший министерское место неизбежно приобретает врагов-завистников. Они, будучи родственниками властелина или его фаворитами, считают, что именно они, а не ты, достойны того, чтобы занимать этот высокий пост. Себя они считают обделёнными и обиженными и готовы строить любые козни против визиря, как и против любого другого, занявшего какой-то пост в государственном аппарате [43].

Люди готовы завидовать чему угодно и ненавидеть всякого.

О басрийцах, позавидовавших соседу, осуждённому на казнь

Один басриец был грубым и злым, постоянно обижал своих соседей и поносил их. Некий достойный человек, придя к нему, стал увещевать его:

– Ты ведёшь себя так постыдно, что соседи постоянно жалуются на тебя.

– Они просто завидуют мне, – ответил тот человек.

Когда пришедший спросил, чему они завидуют, грубый басриец ответил, что соседи готовы завидовать чему угодно. И заявил, что они позавидуют ему, даже если узнают о его скорой казни. Гость удивился:

– Этого не может быть!

Тогда басриец предложил:

– Пойдем со мной, и я тебе докажу.

Они вместе отправились на площадь перед домом, где обычно собирались все его соседи.

Басриец уселся на скамью и прикинулся крайне опечаленным.

Соседи спросили его:

– Что с тобой?

– Нынче ночью пришёл в Басру приказ халифа Муавии, чтобы меня казнили вместе с Маликом Ибн-аль-Мунзиром и всей прочей басрийской знатью.

Соседи вскочили со своих мест и набросились на него с криком:

– Ах ты нечестивец, тебя казнят вместе с этими людьми, хотя ты не отличаешься ни знатностью, ни благородством?!

Тогда басриец, повернувшись к своему посетителю, сказал:

– Видишь, они завидуют, что меня казнят! Как же они повели бы себя, если б узнали обо мне что-нибудь хорошее? [44].

* * *

Что же делать? Как себя вести с такими людьми – а все они одинаковы? Абу-Хурайра, которому и принадлежит выражение «люди – злюди», говорил по этому поводу: «Общение с ними – болезнь и печаль. Лекарство и исцеление – в том, чтобы их избегать» [45].

Но, пожалуй, такая позиция неконструктивна. Она полностью исключает то сотрудничество, без которого каждому человеку и всем людям не обойтись – ни в повседневной жизни, ни в политике. Поэтому мне представляется более взвешенной и соответственно более практичной та рекомендация, которая дается в «Греческих заветах»: «Остерегайся людей больше, чем надейся на них, берегись их больше, чем доверяй им» [46].

«Враги, коими врагов посрамляешь»

Без армии властелину не обойтись. Это было аксиомой для авторов «зерцал» и для правителей. «Посредством войска властелин осуществляет господство, чтобы проводить успешную политику» [47]. «Власть – здание, а войско – его фундамент» [48]. Войско – опора власти [49].

Однако армия амбивалентна. Вот одна сторона дела, о которой говорит султан Абу-Хамму. «Знай, сын мой, – обращается он к наследнику престола, – что властелин без армии подобен бесплодной земле, похож на птицу без оперения. А птица без оперения обязательно будет когда-то поймана».

Но есть и другая сторона. «Однако тот, кто небрежно обходится с войском, – продолжает султан, прославившийся своими завоеваниями на севере Африки в XIV веке, – падёт со своего трона, поможет врагам во вред самому себе» [50].

Лапидарно эту двойственность армии выразил автор «Тайны тайн», которого повторяли многие. «Враги, коими врагов посрамляешь», – вот что такое армия [51]. Разъяснение этой максиме дал, например, аль-Маварди. «Воины – враги властелина, если постигла их порча. Ими, если они в порядке, властелин воздаёт врагам по заслугам» [52].

Главная причина опасности армии для властелина заключалась в том, что она была наёмной, вернее, платной и инонациональной по отношению к основной массе населения, и часто – к самому властелину. При этом платный и инонациональный характер армии реализовался в том, что на службу призывались, точнее – приглашались, целые войсковые формирования, состоявшие из представителей одного этноса (народа, племени, родоплеменной группировки).

Примечательный в этом отношении эпизод приводится в «Сокровище владык» Ибн-аль-Джавзи. Для защиты от притязаний на престол очередного претендента один из приближённых советует халифу аль-Мамуну прибегнуть к помощи тюрок. «Властелины всегда так поступают», – заявил этот придворный [53]. Это и неудивительно. Халифат, называвшийся Арабским, всё больше становился таковым только по имени. Администрация, судопроизводство, наконец, военное дело – все эти и другие государственные функции выполнялись во всевозраставшей степени неарабами.

Армия имела свои интересы, очень часто не совпадавшие ни с намерениями правителей, ни с нуждами подданных. Чем это было чревато для правителей, может показать пример дайламитов (выходцев из горной части Южного побережья Каспийского моря).

Неожиданное окончание Халифской аудиенции

Дайламиты были призваны для наведения порядка в столице и оказания поддержки аббасидскому халифу аль-Мустакфи (944–946). За короткое время их предводитель Ахмад, ставший называться Муизз-ад-Давля (Укрепляющий державу), прибрал к рукам всю реальную власть и стал основателем целой династии (Бувейхидов), которой конец положили в 1055 году новые захватчики – сельджуки.

Историки описывают эпизод, который в полной мере иллюстрирует зависимость этого и других поздних аббасидских халифов («жалких фигур, всё более и более скатывавшихся к полному упадку», по характеристике Адама Меца) от воинских начальников. В один из дней 945 года аль-Мустакфи давал торжественную аудиенцию. Вокруг него, расположившись по рангу, сидели приближённые. Вошёл Муизз-ад-Давля, поцеловал землю у ног халифа, а затем его руку. Тут вдруг вошли два воина-дайламита и что-то прокричали по-персидски. Халиф подумал, что они хотят облобызать его руку, и протянул её им. Они же схватили его, бросили наземь и поволокли прочь, обмотав ему шею его же собственной распущенной чалмой. После этого халифа ослепили[7].

* * *

Подобные случаи не были единичными. Ибн-ат-Тиктаки сокрушается о том, скольких правителей воины свергли с трона, ослепили, а то и убили [54]. Аль-Газали напоминает, что солдатня убила многих визирей [55].

Поэтому армия, являясь инструментом осуществления политики, – от этого мы сейчас отвлекаемся, – представляет собой смертельную опасность для властелина, да и для всего общества. Согласно аль-Маварди, эта опасность троякая.

Во-первых, военачальники могут сделать многое для того, чтобы спровоцировать потенциального противника на начало военных действий. Такое возможно, потому что военные рассматривают мирные условия невыгодными для себя. Ни званий новых, ни трофеев… «Пропадает их прибыток, уменьшаются доходы, и тогда они находят причины, чтобы разорвать целое – поставить врага в неловкое положение, упразднить мир и покой, широко раскрыть двери, ведущие к тому, чего они вожделеют», – к чинам, славе, влиянию, власти, богатству. И их, естественно, не волнует, что они нарушают политические планы властелина.

Во-вторых, враг может привлечь войско властелина на свою сторону, соблазнив его своими щедротами. «Всегда бьют в цель стрелы, нацеленные в заветные желания». В-третьих, если войско упустить из-под контроля, то оно может восстать против властелина [56].

«Труднейшее из дел устроителя державы – управление войском», – сокрушенно констатирует (и предупреждает) аль-Маварди. Ключевая проблема – материальные условия воинов. Владыка должен полной, вернее, достаточной мерой обеспечивать войско всем необходимым, чтобы воины не знали ни в чём нужды. Если же он не сможет этого сделать, то произойдёт одно из трёх следствий, каждое из которых нежелательно. Либо воины станут посягать на имущество подданных, либо их склонит на свою сторону тот, кто сможет обеспечить их нужды, либо они займутся добыванием средств к существованию, что их обессилит, и они не смогут выполнить то, что от них требуется [57].

Здесь очень важно соблюсти меру. Если выплаты избыточны, то воины, поднакопив денег, могут покинуть воинскую службу. К тому же жизнь в условиях материального избытка может избаловать их и изнежить. Ко всему прочему они начнут дорожить собственным богатством и чаще станут задумываться о том, стоит ли рисковать жизнью [58].

Но опасно и недодавать войску.

Как поведёт себя голодная собака?

Халиф аль-Мансур наставлял одного из своих военачальников:

– Мори голодом собаку – она пойдёт за тобой; раскорми её – она тебя же и сожрёт.

– Повелитель правоверных, если ты никогда не будешь кормить свою собаку досыта, – возразил тот, – найдётся кто-нибудь другой, кто поманит её костью, и она убежит за ним, бросив тебя [59].

* * *

Персидскому царю приписывается такое наставление своему сыну. «Не раскрывай свою ладонь широко перед воинами, не то они без тебя обойдутся. Не сжимай ладонь перед ними, не то они возмутятся против тебя» [60].

Однако не нужно думать, что деньги являются решающим фактором в господстве над войском[8].

И мухи не всегда на мёд летят

Один визирь настоятельно рекомендовал царю копить деньги и заполнять сокровищницу золотом и драгоценными камнями. Когда царь высказал сомнение и предположил, что лучше всё-таки тратить деньги на соратников, то визирь заявил следующее:

– Пусть даже они от тебя сейчас и отвернутся, но когда у тебя появится в них нужда, ты предложишь им деньги, и соратники слетятся к тебе.

Царь засомневался.

– А можешь ли ты как-то это обосновать? – спросил он.

– Конечно, – с уверенностью сказал визирь и спросил: – Можешь ли ты собрать здесь множество мух?

– Нет, – ответил царь.

Тогда визирь велел принести плошку с мёдом. Прошло некоторое время, и рой мух налетел на сладость. Но царя, видно, это не убедило, и он обратился к одному из своих приближённых с вопросом, прав ли визирь.

– Конечно, не прав, – ответил тот и для доказательства предложил дождаться вечера. Когда стемнело, он велел принести мёда. И ни одна муха не появилась [61].

* * *

Идея ясна. Не во всякое время, не в любых условиях мёд-деньги являются гарантией мобилизации соратников. Ещё одна притча для закрепления принципа.

Не имей сто динаров…

Один царь копил деньги, но не обращал внимания на то, чтобы собирать вокруг себя верных людей – соратников, воинов, советчиков. Приближённые предупреждали, что противник грозит ему нападением, и советовали готовить людей к будущей войне, делать то, что делает противник, – не жалеть усилий и денег на привлечение соратников. Но царь показал на сундуки с деньгами и сказал: «Вот мои соратники», намекая тем самым на то, что в любое время он сможет привлечь деньгами нужных людей. Но тут напал на него противник. И убил он царя, оказавшегося без соратников, и захватил его сундуки [62].

Не соратниками, а «ненадолго заглянувшими в гости» являются те, кого властелин призывает под свои знамёна в определённое время и для выполнения конкретной важной для него цели.

Тем самым императив «Берегись армии» дополняется другим: «Не надейся только на деньги, если хочешь иметь достойных соратников». Как их привлечь – об этом в разделе «Оснаститься».

* * *

Враг твой в сердце твоём

Душа человека подобна оазису, где бьют прохладные родники, стоят зелёные деревья, лежит густая тень, веет прохладный ветерок. Но под сенью этого благодатного леса нашли себе прибежище дикие звери – лев гнева, тигры невежества, волки предательства, свиньи алчности, змеи несправедливости, скорпионы зависти [63][9]. Естественно, этих и других, здесь не перечисленных зверей-пороков надлежит опасаться. Особая их вредоносность – в том, что они поселились в душе каждого человека и хищно на него посягают.

Почему же душа человеческая похожа на бестиарий – собрание тварей, захвативших прекрасную страну? Ссылаясь на неизвестного мудреца, аль-Маварди пишет, что Бог создал ангелов полностью интеллигибельными – целиком из разума, не дав им ничего от животных страстей. В животных Всевышний вложил только страсти и обделил эти существа разумом. Что же касается сынов Адама, то даны им и разум, и страсти [64]. Иначе говоря, человек двойственен в соответствии с Божественным замыслом. Идея эта была достаточно популярна в «зерцалах». Правда, в отдельных случаях она реализовалась с некоторыми отличиями. Так, Ибн-Арабшах говорит о двух противоположных началах в человеке, но для него это – свойства ангелов и джиннов [65]. Несколько иная трактовка у Ибн-Аби-р-Раби в его «Пути владыки в устроении владений». В человека заложены две силы – разумная и животная, каждая из которых обладает волением и выбором, и человек как бы оказывается предметом постоянного спора между ними [66]. Есть ещё более усложнённая конструкция – из трёх элементов. Согласно неизвестному автору «Канона политики», душа человека состоит из трёх – ангельской (или разумной), которой противопоставлены зверская (или животная) и скотская (или растительная) [67].

При всех различиях в трактовке причин, по которым душа оказывается, хотя бы частично, звероподобной, прослеживается нечто общее. Мы видим, что в душе человека есть два начала. Первое – это разум. Он – источник добродетелей. Ему же в качестве источника пороков противостоят разные вещи – и животность, и схожесть с джиннами (мусульманскими чертями), и зверские и скотские начала в человеке.

Чаще всего эта противоположность выражалась в противопоставлении разума и его антипода, обозначавшегося арабским словом хава́.

Это понятие многозначно, как и некоторые другие, о которых мы говорим в этой книге. Чаще всего оно передаётся как «страсть». Сложности с этим понятием видели и авторы «зерцал». Например, аль-Маварди объясняет, констатирует, что есть некоторое сходство между хава и страстью, но страсть относится к чувствам («страстная женщина», «он оказался в плену страсти»), а хава́ – явление интеллектуального, умственного порядка [68]. Это противоположность разума. Но не глупость или невежество, а своего рода затмение разума. Это и страсть, и пристрастие, и подверженность страстям, эмоциям, аффектам.

Приведу разъясняющий пример, которого нет в «зерцалах», чтобы авторам и читателям было понятно, о чём идёт речь. Всем известно выражение «в состоянии аффекта», вошедшее в юриспруденцию и бытовую лексику. В таком состоянии, ставшем результатом неожиданного потрясения или возбуждения, человек не способен контролировать свои действия, отвечать за свои поступки; разум человека, когда тот пребывает в состоянии аффекта, как бы отключён; в этом состоянии человек может совершить поступки и действия, которые он никогда бы не совершил, если бы имел возможность поразмыслить, сдержать гнев, возмущение, обиду, зависть, злорадство и т. п. Так вот, хава – это своего рода постоянное, непрекращающееся состояние аффекта, невозможность для разума контролировать поведение человека.

Конечно, состояние, когда хава безраздельно господствует над человеком, практически исключено. Как я уже отмечал выше, в душе человека существуют и борются два начала – разум и хава. Именно через взаимную противопоставленность разума и хава («дури», сказал бы я, если бы предмет наших рассуждений не был так серьёзен) и можно определить эти две категории. Разум является началом, истоком добродетелей, они из него проистекают; он же является и «устроителем добродетелей», ибо он направляет и сдерживает человека, будучи подобен узде, которая сдерживает скакуна [69]. Не случайно слово акль в арабском языке имеет два значения: разум и узда. Популярен был афоризм, который мы обнаруживаем, например, у аль-Маварди: «Разумный (а́киль) человек язык свой держит в узде (акль)» [70]. Это вот «удержание в узде» относится не только к языку, но и ко всему, что бы человек ни делал.

А вот источником, причиной всего зла, которое может совершить человек, является в само́м человеке хава. Ибн-аль-Азрак со ссылкой на аль-Газали пишет: «Она – корень всякого зла, что происходит в бытии. Если ты подумаешь, то поймёшь, что она – корень всякой смуты, позора, преступления, бедствия, что может приключиться с Божьими тварями от начала Творения до Судного дня» [71]. Если «узда» входит в ассоциативный разряд разума, то с хава средневековые арабские авторы стремятся ассоциировать словохава́н – унижение, бесчестие, позор [72]. Самодур (ещё одно очень подходящее русское слово!), т. е. тот, кем овладела хава, не может властвовать над людьми, считает Ибн-аль-Азрак (и не только он), так как не только не способствует осуществлению порядка в обществе, а наоборот – вносит в него беспорядок и порчу [73].

Сторонники такой совершенно отрицательной трактовки хава (страсти – пристрастности – аффектированности – неразумия – самодурства) имели мощного и непревзойдённого союзника – Коран. «О Дауд, Мы сделали тебя наместником на земле, – обращается Бог к Давиду (Дауду), – суди же среди людей по истине и не следуй за страстью (хава), а то она сведёт тебя с пути Аллаха!» (38:25). «А если бы истина последовала за их страстями, – говорит Коран о тех, кто не уверовал сразу в пророческую миссию Мухаммада, – тогда пришли бы в расстройство небо и земля, и те, кто в них» (23:73). И ещё: «Разве ты не видел того, кто взял своим Богом страсть, и Аллах сбил его с пути при Своём знании и положил печать на его слух и сердце, а на его зрение положил завесу. Кто же его поведёт после Аллаха?» (45:22) [74]. Соответственно тот, кому удалось обуздать хава, становится Божественным избранником: «А кто боялся пребывания Господа своего и удерживал душу от страсти, то, поистине, рай, это – его прибежище» (79:40–41).

Таким образом, опасаться хава – один из заветов, входящих в общий императив «Беречься». Более того, Ибн-аль-Азрак превращает её в первейшую опасность, которая угрожает самим основам власти [75]. «Завет Ардашира» по этому случаю говорит: «Знайте, что перемены постигают вас с двух сторон: от преобладания над вами враждебной нации или из-за порчи вашего нрава» [76]. Тем самым дурной нрав как бы уравновешивается с внешним врагом, предстаёт в роли внутреннего врага владыки.

Опасаться – не значит ничего не делать. Наоборот, все авторы «зерцал», обращающиеся к этой теме, призывают к борьбе со страстью, пристрастностью, дурным нравом, самодурством [77]. Способы борьбы описаны мной в разделе «Совершенствоваться». Здесь передам только одно важное предупреждение Ибн-Аби-р-Раби. Животная природа человека является первичной и поэтому базовой, поскольку человеческое существо первоначально возникает как животное и только в течение длительного процесса воспитания, образования, самосовершенствования становится разумным. Поэтому необходима постоянная работа души над собой – ежечасная и ежеминутная. Ведь в случае, если дать ей послабление, она не останется в прежнем положении (всё живое движется) и обязательно сползёт к первичному, простому – к животному началу [78].

И ещё одна парадоксальная рекомендация, которую не нужно воспринимать буквально, а надлежит рассматривать в качестве преувеличенного предупреждения против хава – страсти – пристрастия – аффектированности – неразумия – самодурства.

«Если перед тобой два решения и ты не знаешь, какое из них вернее, смотри, чего тебе хочется больше, и выбирай другое, ибо самое правильное решение – бороться со своими страстями и желаниями» [79].

Беречься Божьего гнева

Властелин рассматривался в качестве наместника Бога на земле. «Властелин – наместник Аллаха в Его землях. И не достичь тому наместнику успеха, если он с Ним разойдётся» [80]. Этот афоризм, приписываемый некоторыми авторами Аристотелю, не только констатирует божественный источник земной власти. Этот момент был, пожалуй, наименее важным для авторов «княжьих зерцал», ибо для них очевидной была зависимость всего, что на земле, от воли и Промысла Всевышнего. Для них более значимым был момент ответственности властелина перед Богом, наделившим властью кого-то из людей – халифа, султана, эмира, визиря и т. п.

Ведь Бог (Аллах) буквально доверил людей, своих рабов, властителям. В источниках записаны слова Праведного халифа Омара: «Даже если ягнёнок потеряется где-то на берегу Евфрата, то и тогда я буду бояться, что Бог спросит меня о нём» [81]. А что говорить о людях… Поэтому-то более всего должен беречься и опасаться именно властелин. Никому другому нет такого доверия. А доверие предполагает ответственность. Отчёт же даётся Всесильному и Справедливому (а значит, строгому) Судье.

Более того, некоторые авторы были склонны трактовать властелина не как Божьего наместника, а значительно более приниженно. Так, аль-Газали, обращаясь к своему читателю, говорил: «Ты, о властелин, есть тварь Всевышнего Творца и самый настоящий раб Его. Так не делай же в отношении Его ничего такого, что не принял бы ты от своего раба» [82].

И когда авторы «княжьих зерцал» говорили о том, что султан есть тень Аллаха на земле, они не стремились ни возвысить властелина, ни подчеркнуть Божественный источник власти, как это часто думают. Они имели в виду, что в этой тени «укрывается всякий, кому причинили несправедливость» [83]. Сравнение с тенью более понятно во всём его положительном смысле жителям пустыни, чем обитателям северных широт.

Именно эти вещи считает нужным объяснить своему сыну в самом начале своего завета Тахир Ибн-аль-Хусайн. «Бойся Аллаха единого, не имеющего товарищей, – пишет он, – почитай Его, постоянно помни о Нём и избегай Его гнева. Оберегай своих подданных. Держись той душевной чистоты, которой наделил тебя Аллах, памятуя о предстоящей твоей кончине, памятуя о том, к чему ты идёшь, на чём ты стоишь и в чём тебе придётся дать ответ, и поступая во всём этом так, чтобы Аллах оградил тебя и спас в день Страшного суда от Своего возмездия и мучительного наказания. Поистине, Аллах оказал тебе милости, а тебе вменил в обязанность кротость в отношении тех рабов Своих, дела которых Он поручил тебе, и обязал тебя быть к ним справедливым, неуклонно держаться в отношении к ним Его истины и Его постановлений, защищать их, оберегать их жён и дочерей, беречь их кровь, обезопасить их дороги и обеспечить им спокойную жизнь. Во всех возложенных на тебя в этом отношении обязанностях Аллах потребует у тебя отчёта; Он тебя этому наставит. Он же потребует от тебя в этом ответа и воздаст тебе должное и за то, что ты исполнишь, и за то, что ты упустишь. Так сосредоточь же на этом помыслы свои и разум, зрение своё и прозорливость, и да не отвратит и не отвлечёт тебя от этого что бы то ни было, ибо в этом – главная задача твоя, в этом – основа твоей деятельности, и это первое, соблюдением чего Аллах сподобит тебя праведной жизни» [84].

В «зерцалах» живо и наглядно описывается Судный день, когда от адского огня спасутся только те властелины, которые были справедливы со своими подданными [85].

Но не только страх будущего наказания после смерти должен подвигать властелина на безукоризненное исполнение доверенного ему Аллахом дела. Наказание может последовать и раньше. «Помни ведь, – обращается к сыну Тахир, правитель Хорасана, – что вся власть принадлежит Аллаху; Он её дарует, кому пожелает, и отнимает её, у кого пожелает, и никогда ты не увидишь более быстрого прекращения Его милостей и осуществления Его возмездия, чем в отношении осыпанных милостями носителей власти и наделённых господством, раз они не чувствуют благодарности за милость Аллаха и Его благодеяния и кичатся тем, что Аллах даровал им по благости Своей» [86].

Можно с большой долей уверенности предположить, что религиозная мотивировка способствовала справедливому правлению некоторых властителей. Образцом могут быть и Праведные халифы, и халиф Омар Ибн-Абд-аль-Азиз, с которыми нам уготованы встречи на страницах этой книги.

Однако есть и иной аспект проблемы, о котором тоже нельзя не сказать. Если перевести выражение «неуклонно держаться Его истины и Его постановлений» в иные термины, то окажется, что «зерцала», равно как и другие жанры средневековой мусульманской литературы, призывают властелина к тому, чтобы он следовал Божественному Законоустановлению (аш-Шари’а)[10]. Божественное Законоустановление представляет собой ясно выраженную волю Аллаха, изложенную в текстуально законченных Коране и Сунне Пророка. В количественном отношении положения Божественного Законоустановления немногочисленны и сами по себе недостаточны для того, чтобы регулировать все без исключения аспекты общественной жизни, особенно нововозникающие. Механизм решения этой проблемы в исламе со временем сложился в достаточно разработанной форме. Мусульманское право (аль-фикх) включило в себя в качестве неизменной основы Божественное Законоустановление, а в дополнение к нему могущие меняться в зависимости от условий положения и нормы, разрабатывавшиеся по определённым правилам специалистами мусульманского права – факихами и муджтахидами.

Но для исламского властелина в каждой конкретной ситуации проблема была не так проста. И в современных понятиях она формулируется как соотношение, с одной стороны, общих идеологических установок и, с другой – потребностей управления динамическими общественными системами – проблема, характерная для любого властелина во всякую эпоху.

Сами средневековые авторы анализировали проблему, соотнося две категории – «политика» (сийя́са) и «Божественное Законоустановление». Политика-сийяса представляла собой административные меры (включая и правотворчество), осуществляемые главой государства (халифом, султаном и т. п.) и его представителями на местах. Эта политическая практика часто приходила в противоречие с идеальной системой, предлагаемой Божественным Законоустановлением.

Средневековые источники оставили нам свидетельства различного отношения к проблеме. «Величайшей ошибкой султанов и эмиров, – писал ас-Сахави, – является то, что они смотрят только на саму политику своих предшественников и на их дела, не обращая внимания на то, что говорится в Божественном Законоустановлении, и потом называют «политикой» собственные деяния, выходящие за пределы дозволенного Божественным Законоустановлением… Они убивают людей без разбора, творят недозволенное и называют это „политикой“» [87].

Как видим, автор XIV века категорически осуждает нововведения, расходящиеся с Божественным Законоустановлением. Но была и иная позиция, исходящая из того, что без нововведений-то сделать ничего невозможно. «Мы видим, – пишет Ибн-Каммуна, багдадский автор XIII века, – как исламские властелины при проведении политики и организации дел Града (т. е. общества. – А. И.) вынуждены расходиться с данным Мухаммадом Законом в определении наказаний за преступления против общины и её членов и в других вопросах. Ведь если бы они действовали точно в соответствии с Божественным Законоустановлением, ничего к нему не добавляя и ничего не отнимая, то исчез бы порядок, бесправно проливалась бы кровь и несправедливо изымалось бы имущество» [88].

Свидетельством непроходящей остроты вопроса является то, что описание различных позиций без изменений воспроизводится в трёх произведениях, примыкающих к «зерцалам», – в XII, XIV и XIX веках [89]. Одни мусульмане, отмечают авторы этих книг, вообще отвернулись от политики, считая, что занятие ею «противно началам Божественного Законоустановления». Другие же, наоборот, слишком много занимаются политическими вопросами, вследствие чего «преступили установленный свыше Закон, обратясь к разным несправедливостям и порицаемым политическим нововведениям». Наконец, третьи избрали «истинный», «средний» путь, «объединяя политику и Божественное Законоустановление» [90].

Конечно же, исламские властелины претендовали на то, чтобы следовать именно истинным путём, сочетая установления Божественного Законоустановления и императивы политики. Но как легко было здесь оступиться! И как опасно было оказаться обвинённым в «порицаемых нововведениях» и, как следствие, в «бунте против Всевышнего»! А последнее обвинение означало бы политическую гибель властелина. Ему на законном основании могли не подчиняться и чиновники, и воины, и простой народ, следуя принципу мусульманского права: «Не до́лжно подчиняться твари, восставшей против Творца»[11].

По всему поэтому «Божий гнев» не был для исламского властелина какой-то абстракцией. Он представлял собой один из важных, если не важнейших факторов поведения и политической деятельности. Скорее наоборот. «Возжелаете вы эмирской власти, но станет она для вас в Судный день сожалением», – так сказал Пророк обо всех будущих властителях [91]. Но об этом подробнее в конце книги, в подразделе «Власть – тяжкое бремя».

Беречь жизнь

Не подставляться под смертельный удар

Восполнима едва ли не всякая потеря – кроме жизни. В «Десяти мудрых правилах вражды и победы» псевдо-аль-Маварди философически замечает: «Сколько побед цари одерживали, потом их побеждали. Сколько царей терпели поражения, потом поражения наносили. А коль жизнь потерял, то уж надежды на победу наверняка не останется» [92]. Именно переменчивостью военного счастья, соотносимой с потерей (или сохранением) самой жизни, и рекомендует руководствоваться в первую очередь во время военных действий автор «Поучения владыкам». Поэтому властелин не должен непосредственно участвовать в бою, а направлять войско под чьим-то водительством, самому же следить за ходом боя, корректируя действия своих воинов. Если он видит, что поражение неизбежно, то должен убраться с поля боя подобру-поздорову и не губить себя излишним упорством. Правда, в крайнем случае непосредственное участие в бою возможно. Это – если бегство приведёт к неизбежной гибели властелина и цвета армии или к позору, а вступление в бой и стойкость позволит защитить всё, что дорого, возможно, достичь победы и как минимум оставить после себя посмертную славу.

Властелин должен также избегать таких обстоятельств, которые были бы благоприятствующими для тех, кто замыслил против него недоброе, – узких и неизвестных дорог (тут впереди должен находиться проводник и передовое охранение); давки и толкотни во время праздников и церемоний, когда в его ближайшее окружение может проникнуть злоумышленник; самозабвенного преследования дичи в одиночку во время охоты (его могут поджидать и засады врагов, и дикие звери); переправы через реки без проводника, знающего берег и броды; проливного дождя и сильной жары, тёмной ночи, ибо в этих условиях охрана больше заботится о себе; веселья и возлияний, во время которых охрана тоже может позволить себе расслабиться, а потом вздремнуть. Эти и подобные вещи должны помочь властелину сохранить свою жизнь от всех, кто на неё покушается [93].

Эти правила обнаруживаются в трактате «Проверенный метод в политике владык» Ибн-Насра. Они в определённом смысле вечны. Совпадающие рекомендации приписываются и Пифагору в «Избранных афоризмах» Ибн-Фатика [94].

Как уберечься от яда

Предметом особых забот людей, обладавших верховной властью, были (и, наверное, остаются до сих пор) яды. По части отравлений средневековые правители были большие доки. Отрава могла попасть самым простым путём – через еду и пищу. А то и совершенно невероятным.

О девушке, чей поцелуй был смертелен

В «Тайне тайн» псевдо-Аристотель напоминает Александру о том, как индийский царь прислал Македонскому подарки, среди которых находился один достаточно специфический. То была девушка, которую с младенчества вскармливали, наряду, естественно, с другой пищей, дозами яда, возраставшими от минимальных, воспринимаемых человеческим организмом, до таких, которые были бы убийственны для любого другого живого существа. Все её выделения, особенно слюна и пот, стали ядовитыми. И если бы не проницательность Аристотеля, который заподозрил индийских, как он выражается, «искусников» и провёл соответствующие опыты, – если бы не это, то Александр Македонский наверняка бы был убит таким нетривиальным способом [95].

* * *

Женщины требуют особой настороженности в плане сохранения жизни властелина. Автор той же «Тайны тайн» предупреждает: «О Александр! Среди тех женщин, что находятся у тебя в услужении, верь только тем, в чьей верности тебе и твоему имуществу ты убедился; ведь ты полностью в их руках; особо опасайся ядов, они погубили многих царей» [96]. Пифагору в «Избранных афоризмах» Ибн-Фатика приписывается идея вообще отказаться от услуг женщин в вопросах еды и питья [97].

Ещё одно слабое место – лекари. Через них тоже может поступить яд под видом снадобья. Поэтому Аристотель (вернее, псевдо-Аристотель) наставляет своего великого ученика: «Не доверяй своё лечение одному человеку; ведь одного легко обмануть. Если можешь сделать, чтобы у тебя было десять лекарей, то пусть будет так. Не употребляй никакого лекарства без их общего согласия. И пусть лекарства для тебя приготовляются только под надзором их всех, да ещё в присутствии твоего доверенного человека, который разбирается в разных лекарствах, составах и соотношениях веществ» [98]. Как отмечается в «Калиле и Димне», правителю надлежит следить, чтобы никто, вызывающий подозрение, не приближался к таким важным местам, как водоёмы, предназначенные для царского питья и омовения, к стойлам, где хранятся царские кони, к оружию царя, его питью и пище, украшениям и благовониям [99][12].

Я привёл несколько рекомендаций относительно ядов, вернее, того, как от ядов уберечься. Вопрос изложен системно в трактате «Проверенный метод в политике владык» Ибн-Насра – произведении, специально написанном, напомню, для знаменитого борца против крестоносцев Саладина (Салах-ад-Дина, род. в 1138 году, умер в 1193 году в возрасте 55 лет без каких бы то ни было признаков отравления).

В этом трактате специальный раздел посвящён тому, как властелин должен оберегаться от покушений на его убийство. Что касается ядов, то Ибн-Наср перечисляет десять предметов – носителей яда: седло, кровать, кресло, украшения, посуда, еда, питьё, фрукты, одежда, постель. Автор этого «зерцала» призывает Салах-ад-Дина обращать внимание на предметы и знаки, по которым можно судить, что кто-то хочет его отравить. Он сам должен внимательно осматривать ежедневно седельный чепрак и луку и, если заметит на них жирное, лоснящееся, черноватое пятно, а на их оборках или бахроме как бы обветшавшие участки, увидит выцветшие и как бы с пыльным налётом пятна на поверхности седла, лежанки или кресла, – то во всех этих случаях можно быть уверенным, что эти предметы обрызганы ядом.

Тёмные лоснящиеся пятна образуются от яда на украшениях и посуде из металлов – золота, серебра, меди, свинца, железа. На глиняной и фарфоровой посуде заметны жирные и издающие запах тухлятины пятна. Иногда от яда такая посуда приобретает не свойственный ей блеск, в других случаях – наоборот, теряет тот блеск, который у неё был.

Отравлена ли пища, можно установить двумя способами. Один – испытание её огнём. Если отравленную еду бросить в огонь, то дым от неё не поднимается вверх, а обволакивает её, издавая при этом треск. На той части, которая ещё не затронута огнём, но прогрета, появляется радужная расцветка. И наконец, сжигаемая отравленная пища издаёт зловоние.

Второй способ – испытание ядом специально содержащихся для этого птиц и животных. У ворона, испробовавшего отравленной пищи, «ломается голос». Китайский гусь под названием хиш при виде отравленной пищи и от её запаха убегает, спотыкаясь. Журавль от запаха или вкуса такой пищи начинает кружиться, теряя равновесие. Горлица и сорока умирают не только от самой ядовитой еды, но и от одного её запаха. Павлин же с аппетитом пожирает отравленную пищу. Есть какая-то «водяная птица с красными глазами» по имени хиюхи́н, и она при одном виде отравы падает наземь без сознания. Мухи моментально дохнут. Кошка, испробовав отравленного, убегает с места, где оно лежит, и её туда не удаётся вернуть. Убегает от отравы и обезьяна, укрываясь на деревьях и стенах.

Опытный повар должен также знать, что, например, отравленный рис готовится дольше обычного, он быстро затвердевает в котелке и оттуда идёт радужный дым. Сваренное мясо становится сухим и жёстким, мясной отвар становится мутным и быстро испаряется. В питье, если оно сладкое, появляется подобие нитей медного цвета, в вине и воде – чёрная полоса. Фрукты меняют свои качества: те, что недозрели, кажутся на вид зрелыми, зрелые же как бы усыхают; твёрдые от природы фрукты становятся мягкими, мягкие – наоборот, затвердевают [100].

Беречь державу

Серьёзнейшее предупреждение, которое можно было бы вынести и в самое начало списка опасностей, – это требование дорожить тем, что делает властелина властелином – «Царь должен быть всегда настороже, дорожа властью, ибо власть – великое дело, даётся она немногим и получить её можно лишь великими трудами. Царская власть – великое сокровище, и кто овладел ею, должен хорошенько хранить и крепко беречь её, ибо сказано: „Власть скоротечна, словно тень от быстро вянущего лепестка кувшинки, вот ты ухватил власть обеими руками, а вот она вырвалась, словно порыв ветра, она так же непрочна, как дружба праведника со злодеями, она может пасть, как падает горный поток, и рассыпаться на мелкие брызги, она может лопнуть, как лопаются дождевые пузыри в лужах“…» [101].

Это предупреждение было нелишним. Даже не очень внимательный наблюдатель не мог не заметить того, как на смену одной династии приходила другая; как власть переходила от одной группировки к другой, как менялись политические режимы. Процесс воспринимался как круговорот политических форм. И подобно тому, как человек при рождении обречён на то, чтобы пройти различные стадии в своём развитии – через детство к старости и смерти – так и всякая достаточно сильная держава (под ней понималась занимающая определённый период власть династической или подобной ей группировки) должна была неминуемо пройти путь от этапа воцарения до момента гибели и освобождения места для новой группировки.

Эта изменчивость державы находила своё выражение в популярной аналогии. Держава похожа на фрукт, который вначале твёрд на ощупь и горек на вкус, затем вызревает и делается нежным и съедобным, чтобы, в конце концов, загнить и исчезнуть [102]. Параллельно этой аналогии констатируется сила державы в её начале, слабость – в конце. Приписывается Платону выделение трёх этапов в эволюции державы: от первого, когда нравы властителей просты, держатели власти честны и непритязательны, а люди им повинуются без особого принуждения, – ко второму, когда особого внимания на укрепление власти не обращается, а сами властители отступают от начальных принципов простоты быта и всё более погружаются в роскошь и удовольствия, – к третьему и последнему, когда увеличивается слабость державы и распространяется несправедливость [103].

Именно несправедливость является и симптомом, и причиной гибели державы. Так считали практически все авторы «зерцал». Соответственно справедливость представлялась им тем эликсиром, который мог бы обессмертить державу. Пожалуй, целую книгу можно было бы составить из афоризмов, посвящённых справедливости. «Справедливость, – говорил Пророк, – это весы Аллаха на земле. И тот, кто следует ей, того она приведёт в Рай. А тот, кто оставляет её, попадёт в Ад». Ему же приписываются слова о том, что Аллах украсил небо Солнцем, Луной и звёздами, а землю Он украсил учёными, дождём и справедливым султаном. Не были забыты античные мудрецы (Платон, Аристотель и др.). «Коли справедливость – державы щит, никто ту державу не сокрушит». И наоборот, «державу губит несправедливость» [104].

Пожалуй, своего рода вершиной всего этого холма афоризмов может быть тот, который обнаруживается у аль-Маварди и Ибн-ат-Тиктаки: «Держава может удерживаться на неверии (куфр), но не удержится на несправедливости» [105]. Иными словами, признавалась в качестве имеющей право на существование власть даже неисламская. Лишь бы она была справедливой!

Наконец, приведу знаменитую в эпоху Средневековья среди просвещённых мусульман так называемую круговую формулу. Впервые она приводится в «Тайне тайн» псевдо-Аристотеля, но её приписывали не только Стагириту, но и персидскому царю Хосрову Ануширвану, и Праведному халифу Али. Эту восьмичленную формулу можно читать, начиная с любого парного сегмента. В ней увязаны вместе все аспекты социального бытия. С некоторыми незначительными вариациями она звучит так. «Мир – сад; его ограда – держава. Держава – власть; её предел – Закон. Закон – это политика; её осуществляет властелин. Властелин – пастырь; его поддерживает войско. Войско – сподвижники; их обязывают деньги. Деньги дают пропитание; их приносят подданные. Подданные – рабы; их порабощает (в другом варианте: их оберегает) справедливость. Справедливость – благо; она основа мира. Мир – сад…» И так далее [106].

Притом что действительно формулу можно читать с любого сегмента, авторы «зерцал» рассматривали справедливость как ключевое звено всей конструкции [107].

Таким образом, вопрос о сохранении (и соответственно гибели) державы решался в категориях справедливости/несправедливости.

Предпринимались и дополнительные условия для объяснения факторов деградации власти. Например, Ибн-аль-Джавзи в «Сокровище владык» рассматривает субъективные моменты и предупреждает, что покушения на власть имеют место тогда, когда властелин был вскормлен в неге и удовольствиях, получил свою власть по наследству, предаётся безделью, считая, что власть – награда, данная ему без усилия с его стороны, надеется, что «деяния предков простираются, даже если их не возобновлять и не продолжать, на дни державы потомков» [108].

Аль-Маварди обращает особое внимание на идеологические аспекты. Опасность грозит власти, если её главный держатель расходится с традиционно сложившейся системой социоорганизующих норм – их аль-Маварди называет «религией». Пренебрегает властелин установлениями религии, в грош не ставит или даже преследует религиозных деятелей, придумывает какие-нибудь «порицаемые нововведения», заменяющие привычные для людей положения, – во всех этих случаях против властелина может выступить кто-то, кто провозгласит своей целью борьбу за восстановление религии в её первозданной чистоте. И если ещё при этом люди, идущие за ним, получат какие-то блага в начале этой борьбы, – не без реализма замечает аль-Маварди, – то успех восставших гарантирован [109]. Вот он – Божий гнев!

Предупреждает аль-Маварди и против людей, которые приближены к власти и вдруг обогатились. Они будут стремиться к тому, чтобы воцариться на месте властелина, чтобы своё экономическое господство закрепить господством политическим.

Естественно, и несправедливость может привести к восстанию, успех которому гарантирован, если выступающие против власти многочисленны, храбры и самоотверженны и ими руководит человек, который обладает благородным происхождением или разумом и отвагой [110].

Мы видим, что несправедливость постоянно всплывает в качестве угрозы самому существованию державы. Но категория эта достаточно абстрактна в трактовке многих мыслителей Средневековья. Пожалуй, наиболее интересное толкование несправедливости как понятия экономического обнаруживается у Ибн-аль-Азрака в его «Чудесах на пути, или Природе владычества», когда он излагает взгляды знаменитого историка и политолога Ибн-Хальдуна [111][13].

Несправедливость – это изъятие имущества или собственности из рук собственника без всякой причины и без какой бы то ни было компенсации. Это изобретение новых налогов, которые непомерным бременем ложатся на производителей и торговцев. Это любое вмешательство со стороны государства в развивающуюся по своим собственным законам экономику, например в форме создания государственных монополий, государственной торговли и т. п.

Государство вторгается в экономическую жизнь, потому что иначе не может существовать. Деньги нужны для того, чтобы содержать государственный аппарат, наёмную армию. В них нуждаются все «государственные люди», чтобы жить в условиях роскоши и неги. Но тем самым при вмешательстве власти в экономику происходит уничтожение той основы, без которой государство существовать не может.

Послушаем самого Ибн-Хальдуна, чьи слова звучат как-то по-современному, хотя и написаны в конце XIV века «Множатся траты и растут расходы власти и государственных людей, а затем это охватывает и всех жителей столицы. Это приводит к увеличению выплат войску и жалованья государственным людям. Умножается расточительство и распространяется среди подданных, ибо люди следуют религии своих владык и их привычкам. Власть видит роскошь в столице и считает, что все люди живут в благополучии.

Она нуждается в расходах на самоё себя, на содержание войска. Посему она прибегает к введению налогов на товары, продаваемые на рынках, чтобы увеличить сборы в казну.

Роскошь увеличивается, и податей уже не хватает, и государство начинает чинить несправедливость и насилие над теми подданными, что под его дланью, и тянется к деньгам подданных, чтобы изъять их, будь то в форме подати или занятия торговлей, а то и простого изъятия имущества, что бывает в некоторых случаях» [113].

Правящий режим погружается в обостряющийся кризис, в ходе которого взаимно усиливаются деструктивные факторы. Увеличивающиеся налоги отнимают у людей всякую надежду на лучшую жизнь, и они забрасывают производительную деятельность. Но растущие расходы государства требуют увеличения поступлений в казну. Для изъятия податей привлекается сила армии, которая начинает играть возрастающую роль, порой даже растёт численно, и для которой требуются возрастающие суммы денег. Однако деньги неоткуда взять, и в армии зреет недовольство, войско норовит заменить властелина на более сговорчивого. Тот, понимая опасность, задабривает войско новыми выплатами, что приводит к новому росту потребности в средствах. Придумываются новые вещи, призванные принести деньги в казну. Например, начинается контроль международной торговли: у купцов, прибывающих в страну, по ценам, устанавливаемым государством, скупаются товары, чтобы затем их продать населению по ценам более высоким. Но купцы перестают приезжать в страну, не видя для себя выгоды в такой «торговле». Начинается товарный голод, вызванный как падением активности местных производителей, так и оттоком иностранного капитала. Растёт недовольство во всех слоях общества. Восстаёт население удалённых от столицы провинций. На ослабленную державу покушаются внешние враги. Опять властелин обращается к армии. И так далее…

Конец державы близок. «И если захочет кто-то вырвать государство из рук владеющих им, – заключает Ибн-Хальдун, – то сделает это, а нет, так останется оно, исчезая, пока не пропадёт, подобно огню в светильнике, когда кончается масло и гаснет светильник» [114].

Как сохранить державу? Не делать всего того, что у Ибн-Хальдуна охватывается понятием «несправедливость». Если получится…

Беречь тайну

Сокровенное – кровь, сокрытая под покровами

Необходимость сохранения тайны проиллюстрирована в Коране, в истории об Иосифе-Юсуфе. На неё ссылаются в соответствующих разделах едва ли не все авторы «зерцал» [115]. Иосиф обратился к Иакову (Йакубу): «Отец мой, я видел (во сне. – А. И.) одиннадцать звёзд, и Солнце, и Луну, – я видел их мне поклонившимися». Отец сразу истолковал этот сон как знамение великой будущности Иосифа: «И так изберёт тебя твой Господь, и научит тебя толкованию событий, и завершит Свою милость над тобой и над родом Йакуба…» Так потом в конце концов и случилось. Иосиф сделал политическую карьеру – стал визирем.

Но в то утро отец предупредил Иосифа: «О сынок, не рассказывай своего видения твоим братьям, они замыслят против тебя хитрость». Иосиф не исполнил отцовского совета, и братья из зависти сначала вознамерились его убить, а потом оставили в заброшенном колодце, где Иосифа, к счастью, обнаружили проезжавшие мимо купцы (12:4 и сл.).

Традиционалистский и всеми цитируемый авторитет в этой в области – и Пророк, который предупреждал: «Прибегайте к сохранению тайны, если хотите исполнения ваших нужд. Ведь завидуют всякому, обладающему каким-то благом» [116]. (В утверждении о зависти – перекличка с коранической историей об Иосифе.) Ещё одна максима, проводимая практически всеми «зерцалами», принадлежит Праведному халифу Али: «Твой секрет – у тебя в плену. А расскажешь о нём – сам станешь его пленником» [117].

Метафора пленения – запирания – сохранения здесь крайне характерна. Видна она в широко цитируемом высказывании Праведного халифа Омара: «Сердца́ – хранилища, губы – замки, языки – ключи. Так пусть каждый человек хранит ключ от своей тайны» [118]. Грудь благородного человека – могила для тайн [119]. Сердце визиря – могила для секретов властелина [120]. Разумный должен буквально хоронить свои взгляды [121].

Все тот же метафорический ряд прослеживается и в сравнении секрета как чего-то сокровенного (со-кров-енного) с кровью, «Твой секрет – твоя кровь. Не давай ему течь по чужим венам. Разгласишь тайну – прольешь собственную кровь» [122]. В последнем случае видны рудименты магических верований и практик. У многих народов считалось, что если кто-то заполучит часть тела человека (например, ногти или волосы, уж тем более – кровь), то может установить своё господство над ним. Поэтому рекомендовалось закапывать или прятать в любое недоступное место эти отторгнутые части человеческого тела.

Сохранение тайны – всеобщее требование, которое касается как властелина, так и любого другого участника политического действия, да и просто каждого человека. «Знай, что сохранение тайны – мудрое правило, следование которому похвально у всех людей, оно обязательно для властелинов, предписано для визирей, собеседников властителей и всех державных людей» [123].

Само собой, не пристало властелину разглашать свои тайны. Об этом, собственно, весь этот подраздел. Но наказуемо, причём жесточайшим образом, и разглашение приближёнными тайн властелина. Распространение государевых секретов придворными рассматривается всеми авторами поучений как одно из трёх (или четырёх) наитягчайших государственных преступлений: покушение на женщин из гарема властелина, нанесение вреда его державе, и – разглашение его секретов [124][14].

Что касается конкретных предметов или сведений, которые должны держаться в секрете, то они достаточно многочисленны. Это – всё то, распространение сведений о чём может принести вред властелину и пользу его противникам. Например, никому не должны быть известны замыслы и планы властелина, те хитрости, которые он замышляет против своих противников. «Нет ничего более успешного в осуществлении хитростей и более способствующего использованию удобных случаев, чем сохранение тайны» [125]. Из этой же области и следующее соображение. «Если ты свои дела держишь в секрете, то, когда они идут не так, как ты задумал, ты сохранишь свою репутацию и уважение людей к себе. А если они идут так, как тебе хотелось, то можешь о них рассказать – после их осуществления» [126].

Ещё пример. Властелин должен в тайне держать размеры своего состояния – так, чтобы о нём не знали ни его дети, ни войско, ни чиновники. Ведь если оно небольшое, властелина станут презирать. Если же оно велико, то расходы владыки на них покажутся им небольшими, и они станут добиваться большего, чем он им определил [127].

Особым предметом сохранения тайны является место ночного или дневного сна владыки. Ведь враги «только и ждут, когда ослабится его внимание, а охрана потеряет чуткость». Рассказывают, что персидские цари имели по сорок постелей в разных местах, и никто никогда не знал, где царь проведёт будущую ночь; готовились все постели. А случалось, царь не спал ни в одной, а проводил ночь в дрёме, сидя на жёсткой скамейке и подложив руку под голову [128]. Аль-Газали рекомендует властелину каждую ночь менять место сна, а в свою постель, где спал последний раз, класть кого-то другого [129]. Секретной является любая информация, которая может подсказать потенциальным убийцам властелина, как им осуществить своё чёрное дело, – маршруты его передвижения, привычки, распорядок дневных и вечерних занятий, любимые лакомства, пристрастия и т. п.

Естественно, нельзя всё засекретить. К тому же в отношении самих секретных сведений необходимо определение степени их секретности. «И знай, что тайны делятся на несколько степеней сообразно их важности. Есть такие, о которых могут знать все домочадцы и родственники, такие, что известны лишь близким друзьям и помощникам, а бывают тайны, в которые посвящены лишь двое, так что произнести их могут лишь два языка, а слышать – лишь четыре уха» [130].

И ещё одна оговорка. На разглашение тайны самим владыкой (как, впрочем, и любым хранителем собственного, а не чужого секрета) не накладывается абсолютный запрет, существуют ситуации, которые требуют посвящения в тайну других людей.

Так, отказ от обращения за советом из опасения разгласить тайну может принести больший вред, чем рассекречивание тайных сведений. Поэтому допустимо посвятить в собственную тайну того, чьего совета испрашиваешь. При этом нужно быть крайне осторожным в выборе доверенного лица. Ведь очень часто люди выдают свои собственные секреты – нечаянно проговорившись или из-за неспособности удержать язык. Ещё в большей степени это касается чужих тайн.

Вообще-то значительно труднее найти доверенного человека, которого можно посвятить в свои секреты, чем того, кому можно доверить на хранение деньги или имущество. Так происходит потому, что вред утраты денег виден сразу, а бе́ды от разглашения тайны наступают по прошествии некоторого времени. Да и слова́ могут быть «отданы» кому-то с большей лёгкостью, чем деньги или имущество, – из-за их невещественности. И чтобы застраховать себя от рассекречивания сведений при обращении за советом, нужно говорить о тайном деле не прямо и открыто, а с употреблением иносказаний и намёков, если, конечно, такую «непрямую речь» позволяет существо дела [131].

В тех ситуациях, когда просто-напросто обязательно требуется поделиться с кем-то секретом, необходимо максимально ограничить количество посвящённых. Умножение осведомлённых снижает возможность сохранения тайны. «Странная вещь происходит: чем больше хранителей у спрятанных за запорами вещей, тем надёжнее они охраняются; но не так с тайной: чем больше у неё хранителей, тем вернее она утрачивается» [132].

Аль-Маварди разъясняет, почему так получается. Во-первых, трудно предположить, что многие обладают свойствами идеального доверенного лица, которые и у одного-единственного человека обнаружить затруднительно; недаром в «зерцалах» о подобном человеке говорят, что он встречается так же редко, как птица феникс. Во-вторых, если кто-то из большого количества посвящённых в секрет людей обманет доверие и нарушит тайну, то он легко может отвергнуть обвинения, переадресовав их кому угодно. Так не может, естественно, поступить единственное доверенное лицо [133].

Аль-Маварди по этому случаю приводит чьи-то стихи:

Секреты надёжно сокроют

Лишь двое, но только не трое.

За тайной трудно уследить, если она известна многим. В этом случае она подвержена бедствию, которое аль-Муради называет «друзья друзей». «Знай, – говорит он, – что друг друга есть бедствие для секретов, так как друг рассказывает своему другу, тот своему, пока тайна не распространится». Кстати сказать, он выдвигает требование: «Не разглашай тайну твоего друга другому другу, ибо первый доверил свою тайну тебе, а не твоему другу» [134].

К тому же в дополнение к приведённым выше двум пунктам аль-Маварди в «Правилах дольнего мира и религии» указывает ещё на один важный момент. Если ты, разгласив тайну какому-то кругу лиц, и удержишь их от того, чтобы они посвятили в неё нежелательных для тебя слушателей, ты можешь не уберечься ещё от одной беды. С тобой станут обращаться надменно, высокомерно, фамильярно, т. е. приобретут над тобой власть. Вспомним здесь о тайне-крови. «Кто разгласил свою тайну, умножил претендующих на то, чтобы им повелевать». Такая зависимость тяжелее, чем рабство [135].

Феникс тайны, или Черты доверенного человека

«Коли тесно твоё сердце для собственной твоей тайны, то насколько теснее оно для неё у кого-то другого» [136]. Иными словами, трудно, практически невозможно найти человека, который сумел бы не выдать твою тайну под влиянием каких-то обстоятельств. Это нужно повторить ещё раз, потому что это – лейтмотив тех разделов «зерцал», где говорится о секретах и тайнах. Идея повторяется на разные лады.

Но искать человека, которому можно довериться, необходимо в некоторых случаях. Каков он? Он должен обладать дисциплинированным умом, сдерживающей его религиозной верой, характеризоваться безусловным благорасположением к тому, кто ему доверяет тайну, водить с ним крепкую дружбу, славиться природной скрытностью, мужественной доблестью [137]. Цитируемые авторы считают, что такой человек – все равно что птица феникс, т. е. может и не обнаружиться в реальности[15].

Естественно, доверять нельзя человеку, который этими чертами не обладает. Плюс к этому особо указывается черта потенциального предателя – стремление втереться в доверие и выведать твои тайны [138].

Кто ломится в двери доверия,

Тому не открою те двери я [139].

Аль-Маварди приводит по этому поводу прекрасный афоризм; «Не отдавай свою тайну в жёны тому, кто к ней сватается» [140].

Ведя речь об идеальном доверенном лице, нельзя не вспомнить ещё об одной его полной противоположности. Все «княжьи зерцала» едины в том, что человек (имеется в виду мужчина) ни в коем случае не должен посвящать в свои секреты женщину (или женщин). В течение семи веков, начиная с «Калилы и Димны», все утверждали, что одинаково рискуют двое – тот, кто пробует на вкус смертельный яд, и тот, кто доверяет свою тайну женщине [141].

Что касается обращения доверенного лица с тайной, которую ему доверили, то он должен её «схоронить в могиле своего сердца». Но некоторые теоретики секретности шли ещё дальше. Полемизируя со сравнением сердца доверенного лица с могилой, в которой покоится секрет, Убайд-Аллах Ибн-Тахир поэтическими средствами обосновывает идею о том, что секрет должен храниться ещё тщательнее. Ведь каждый мертвец ждет Судного дня, когда он будет воскрешён. Ибн-Тахир удачно обыгрывает арабское выражение «Судный день» – Яум ан-нашр, в котором второе слово – ан-нашр – обозначает и «воскрешение» и «распространение». Говоря иначе, если секрет хранится в «могиле», то ему суждено «восстать из мёртвых» – быть распространённым. Итак,

Секрет для меня – не покойник в могиле.

Воскреснет ведь тот, кто сражён наповал.

Секрет сохраняю —

его забываю,

не помню,

не знаю,

Как если б ни разу он в сердце моём не бывал [142].

Но это – из области поэтических преувеличений и крайностей. Были достаточно практические рекомендации относительно сохранения тайны.

Как сохранить тайну (рекомендации практические и не очень)

Самый простой, экономный и результативный способ сохранения тайны – её неразглашение. Никому её не сообщай, держи её при себе – и сохранение тайны гарантировано. «Храни при себе свою тайну и не доверяй её ни разумному, ибо он может случайно о ней обмолвиться, ни невежде, ибо он тебя предаст» [143].

Этот принцип, естественно, относится и к чужим тайнам, которые почему-то стали тебе известны. В «Греческих заветах», например, визирь говорит своему сыну (будущему министру): «Никому, как бы человек ни был к тебе близок, не выдавай никакую тайну властелина» [144].

Средневековые источники приводят ещё один, достаточно своеобразный способ ограничить количество лиц, посвящённых в какую-то тайну. Речь идёт об убийстве второстепенных исполнителей тайного дела или тех, кто в силу определённых обстоятельств познакомился с секретом, не предназначенным для его сведения.

Как переводчик собственной жизнью сохранение государственной тайны оплатил

В истории о сговоре Шахрбараза, военачальника Хосрова Парвеза, с византийским императором Гераклием (610–641) есть примечательный эпизод. После обсуждения плана, согласно которому Шахрбараз отводил свою конницу и раскрывал территорию Персии войскам Византии, Шахрбараз сказал Гераклию: «Секрет могут сохранить только два человека, не более. Этот человек лишний», – и при этом указал на переводчика. Византийский император кивнул в знак согласия (видно, переводчик был византийский), персидский военачальник вынул меч и убил толмача [145].

* * *

Modus operandi понятен и прост.

Более подробно и с большим количеством реалистических деталей излагается в «Изысканных одеяниях, или Утончённых хитростях» история создания бувейхидским правителем Адуд-ад-Давлей (978–983) фальшивого послания Иисуса Христа христианам Ближнего Востока.

Как знание языков и умение рисовать стали причиной гибели двух людей

Во время строительных работ на левом берегу Тигра были найдены кувшины с золотыми монетами. Они были отчеканены в эпоху христианского императора, названного в источнике Дикияносом, и на них был изображён этот царь, внемлющий Христу. Адуд-ад-Давля велел вызвать ко двору католикоса (главу христиан) Халдеи и спросил его, что вычеканено на монетах. Тот рассказал, сообщив, что один из изображённых – Иисус, а другой – некий властелин евангельских времён. Тогда Адуд-ад-Давля, у которого созрел определённый замысел, велел разыскать хорошего художника и приказал ему перенести на пергамент изображение с монеты, оставив место для текста. Когда задание было исполнено, художника поместили в тюрьму. Пришла очередь католикоса. Его бувейхидский правитель заставил написать на сирийском или греческом языке ложное предсказание, авторство которого было приписано Иисусу Христу. В нём говорилось о том, что в такое-то время (указывалось время правления Адуд-ад-Давли) должен появиться человек такого-то внешнего вида и поведения (давалось описание самого правителя), который станет управлять такими-то странами (перечислялись места, где правили Бувейхиды). Обязанностью всех христиан провозглашалось подчинение ему, взамен гарантировалось сохранение их религии, имущества, земель и детей. Осмелившимся выступить против него обещана была скорая погибель. Всем христианским царям рекомендовано было подчиниться тому человеку (т. е. Адуд-ад-Давле). «Мир вам!» – так заканчивалось фальшивое послание – предсказание Иисуса Христа. После этого и католикоса отправили в тюрьму. Потом Адуд-ад-Давля подослал к ним убийц, которые и расправились с католикосом-переводчиком и художником [146].

* * *

Трудно сказать, насколько достоверна эта история и откуда она, как и история с толмачом Гераклия, стала известна автору «Изысканных одеяний». Я уже упоминал о том, что с требованием чистой историчности к «зерцалам» подходить нельзя. Речь идёт не о соответствии фактам, а о специфической достоверности, свидетельствующей, что в определённое время (в данном случае это XIII век) были рекомендации, считавшиеся практически целесообразными.

Однако существовали менее кровавые способы сохранения тайны. Среди них – тайнопись, т. е. использование шифра и симпатических чернил. В «Греческих заветах» автор рекомендует пользоваться «записью секретов с использованием перевода твоего собственного изобретения» [147]. Это необходимо делать в том случае, если секретных сведений много и есть опасность что-то забыть или спутать. Здесь же рекомендуется постоянно просматривать эти записи. В последнем случае имеются в виду две вещи: во-первых, необходимость держать важные тайные дела постоянно в поле зрения; во-вторых, опасность забыть сам принцип «перевода». Насколько можно судить, принцип шифровки заключался в замене одних букв другими по определённой системе [148].

Существовало также довольно большое количество способов скрыть содержание послания при помощи использования симпатических чернил. Для этого использовалось кислое молоко. Послание, написанное им, нужно было посыпать горячим бумажным пеплом, чтобы буквы проявились. Если письмо было написано цинковым купоросом, на него достаточно было насыпать немного порошка купороса, и текст после этого можно было прочитать. Это письмо можно было с тем же результатом опустить в водный раствор настоя дубильного орешка. Желаемый результат давала и обратная операция – использование для написания слов настоя дубильного орешка с последующим смачиванием бумаги жидким купоросом. Если письмо написано нашатырём, виноградный уксус использовался как проявитель. Надписи, сделанные луковым соком, проявлялись, если бумагу подержать над огнём. В этом случае проступали красные буквы. Добавление небольшого количества нашатыря к луковому соку давало чёрный цвет появлявшимся на бумаге буквам, добавление бараньей жёлчи – ярко-жёлтый. Считалось, что только ночью, но не днём можно было прочесть послание, написанное жёлчью черепахи: буквы светились в темноте [149].

Наконец, один из способов сохранения тайны – умение управлять своим лицом. Неприятна и даже опасна такая ситуация, когда кто-то может проникнуть в тайны властелина без согласия последнего – прочитав что-то на его лице. Тогда «станет его тайна известна и доверенному человеку, и ненадёжному, и предателю, и верному другу».

И тут складывается достаточно парадоксальное положение. Того, кто разгласил его тайну, властелин накажет. А как быть с самим собой, если властелин выражением лица выдал собственную тайну? Поэтому замок должен быть наложен не только на язык, но и на душу, т. е. властелин должен контролировать проявления собственной психической жизни, быть невозмутимым и ровным в поведении – так, «чтобы не появлялось на его лице ни свидетельства гнева, ни проявление радости, чтобы не видны были на нём ни следы печали, ни выражение удовольствия».

Но одной только непроницаемости недостаточно. Нужно быть и хорошим притворщиком – так, чтобы властелин играл своим лицом и наблюдающий за ним думал, что он выдаёт свои чувства, когда он их скрывает, и наоборот – скрывает, когда их выдаёт. Нужно уметь выказать радость, когда тебя обуревает печаль, и опечалиться в связи с чем-то, что тебе безразлично или наполняет ликованием.

И не надо говорить, что это трудно! Одним такое лицедейство даётся легко от природы. Если кто-то не наделён от рождения способностью лицемерить (лице-мерить, т. е. отмерять на лице чётко определённую дозу эмоций), то этому можно научиться, если принять на сей счёт твёрдое решение и хорошо потренироваться. Ну а если нет ни врождённых способностей, ни желания научиться, ни решимости и сил, чтобы натренироваться, то тогда нужно держаться подальше от политики [150].

Конечно же, все эти соображения в полной мере приложимы к приближённым властелина. Придворный – притворный!

«Погибель человека сидит на кончике его языка»

Молчание как принцип поведения достойно того, чтобы ему посвятить отдельный параграф. Ни одно «зерцало» не обходилось без подборки афоризмов, в которых прославлялась польза молчаливости, воздержанности в речах, уместности высказываний. Каковы доводы в пользу молчания? Прежде всего, это то, что нас сейчас особо интересует, а именно – сохранение тайны. Если человек наложил печать на свои уста, то он не выдаст тайну, ни свою, ни чужую. Всё то, что говорилось о пользе сохранения тайны, в полной мере относится и к молчанию. Излишняя говорливость приводит к разглашению секретов, и что за этим следует – к вреду для болтуна и, возможно, кого-то ещё. В этом смысле «погибель человека сидит на кончике его языка» [151]. И ещё из этой же области: «Лучше быть косноязычным заикой, чем болтуном. Косноязычие лишает твою речь убедительности, а болтливость лишает тебя жизни» [152].

Далее, молчаливость позволяет сохранить достоинство и солидность, вернее, она является их признаком. Ведь нам трудно представить себе солидного и уважаемого человека, который болтает без умолку. И наоборот, сдержанный, молчаливый человек вызывает уважение. «Молчащий невежда сойдёт за мудреца» [153].

Необходимость и польза молчания обосновывались по-разному. Так, аль-Маварди утверждает, что потребность в молчании является общей, универсальной, а необходимость говорить – более частной: ведь нормальное состояние человека – именно молчание, говорение же требуется только в определённом количестве случаев. На сей счёт и он, и практически все авторы «зерцал» приводят убедительное для них, своего рода «статистическое», соображение. Бог создал человека с двумя ушами и одним языком (ртом), чтобы он по меньшей мере в два раза больше слушал, чем говорил. Отдельные авторы приписывают этот афоризм Платону, иные – Гиппократу [154].

Исключительно популярной была притча о том, что говорили относительно молчания величайшие цари истории.

О том, относительно чего пришли к согласию цари враждующих стран

Собрались некогда цари разных стран: Китая, Индии, Персии, Рума (Византии. – А. И.) – и сказали: «Каждый из нас должен придумать изречение, достойное того, чтобы его записали и помнили до скончания века». Властитель Китая промолвил: «Я безраздельно владею неизречённым словом, но не в моей власти вернуть то, что слетело с уст». Повелитель Индии произнёс: «Дивлюсь я тому, кто вымолвит хоть одно слово, – ведь даже если оно будет истолковано благосклонно, то не всегда принесёт пользу, а если это слово сочтут дерзким, оно ввергнет человека в пучину смерти». Царь Персии воскликнул: «Пока я молчу, я – хозяин своего слова, но стоит мне произнести его, как оно становится моим хозяином и владыкой». А царь Рума добавил: «Никогда не раскаивался я в том, что смолчал, но как часто жалел о том, что проговорился». Автор «Калилы и Димны» разъясняет мораль этой притчи: «Смысл этой притчи в том, что молчание, по мнению царей, лучше многословия, от которого не следует ожидать какой-либо выгоды и пользы. Поистине, язык – виновник всех ошибок и заблуждений!» [155][16].

* * *

Об особой популярности притчи свидетельствует, в частности, то, что она приводится через три века у аль-Маварди, а ещё через четыре столетия – у Ибн-аль-Азрака [156]. Не счесть цитирования отдельных афоризмов, приведённых в этой притче.

Естественно, рекомендованность молчания не была абсолютной, распространявшейся на все без исключения ситуации. Странно выглядел бы человек, никогда не произносящий ни слова. В этом случае легко оказаться обвинённым в глупости или высокомерии. Поэтому императив молчания дополнялся другими требованиями – говорить столько, сколько нужно, тогда, когда это необходимо, обдумывать то, что собираешься сказать, и т. п.

Пожалуй, лучшая подборка афоризмов на эту тему приведена в «Большой книге жизненных правил» Ибн-аль-Мукаффы. К ней мы и обратимся.

Не будь жадным на слова и скупым на приветствия, но не расточай перед всяким речей и не улыбайся направо и налево, ибо первое припишут высокомерию, а второе – глупости и легкомыслию.

Лучше промолчать, чем сказать неудачно, ибо одно слово, сказанное вовремя и к месту, лучше сотни слов, не достигших цели. Поспешное слово бывает часто необдуманным и ошибочным, даже если на первый взгляд кажется удачным и красноречивым.

Не хвались повсюду разумом и красноречием, храни их про запас, ибо показывать разум и красноречие там, где не подобает, – признак неразумия.

Коли ведёшь беседу, не путай шутку с серьёзным разговором, иначе подумают, что дело не так уж важно, а шутку твою не оценят.

Если хочешь, чтобы тебя почитали и любили и знатные люди, и простолюдины, то, обладая учёностью, уподобляйся скромностью невежде и, будучи красноречивым, молчаливостью превосходи косноязычного.

Презирают того, кто щедр на обещания, но скуден на их исполнение, почитают того, чьи слова не расходятся с делами.

Знай, что язык подобен обнажённому мечу в руках гнева страстей и несдержанности, побеждающих разум и всякую осмотрительность. Не давай воли языку, не то он погубит тебя. Подчини его разуму, и он станет тебе другом; если же им овладеют страсти, то он – твой злейший враг и причина всяческого несчастья.

Если сможешь подчинить себе свой язык, то он охранит тебя; если ты потеряешь над ним власть, то он станет твоим врагом [157].

Определиться

Звёзды правду говорят?

Искать ориентиры

Важнейшим условием целенаправленной человеческой деятельности является общее представление об окружающем мире и месте в нём человека. Каков этот мир? Результат бессмысленной игры слепых случайностей? Или произведение некоего разумного начала, которое продолжает своё – осознанное – воздействие на происходящее? И что человек – оставлен он в одиночестве? Или есть доброжелательная сила, которая ведёт его по жизни? Или же мир враждебен человеку? Действительно ли в мире царит вселенская справедливость и зло наказывается, а добродетель вознаграждается сторицей? Задано ли будущее заранее или оно есть изменчивый результат сегодняшних действий и событий?

Поиск ответов на эти вопросы проходит в тайниках сердца каждого человека. И записной атеист может в трудную минуту вознести полузабытую молитву Богу. И закоренелый злодей может раскаяться. А кто-то увидит своё одиночество и подумает, что помощи ждать неоткуда. Но при всех вариантах в обществе есть некая миросозерцательная результирующая – уверенность в том, что человек должен действовать, если хочет чего-то достичь. Что он может действовать и способен осуществить задуманное. Доказательство тому – постоянно, ежедневно, ежечасно, ежесекундно возобновляемый труд на протяжении всей истории человечества. И вопросы миросозерцания переводятся в практическую плоскость. Как должен вести себя человек для осуществления результативной деятельности? На что ориентироваться?

Средневековый властелин планировал своё действие и действовал, принимая во внимание четыре главных фактора: во-первых, астрологическое влияние звёзд и планет (оно рассматривалось как задающее будущую конфигурацию событий, в которой нужно было прочертить собственный путь человека); во-вторых, физиогномические показатели (они давали возможность определить характеристики человеческого окружения с целью определённого с ним взаимодействия); в-третьих, добрые и дурные предзнаменования (они трактовались как некие предупреждения, указания, знаки, даваемые человеку сверхчеловеческими силами и соответственно направляющие его). Наконец, в-четвёртых, решающим фактором относительно и предыдущих трёх, и самого действующего властелина должно было признаваться, в соответствии с обязывающими идеологическими представлениями, Божественное всемогущество.

В настоящее время мы вынуждены констатировать странный феномен – обращение достаточно большого количества людей к этим четырём факторам, для того чтобы сориентироваться в жизни. Это придаёт особую актуальность трактатам, написанным средневековыми авторами.

Пророк был против

Но… Нужно сразу сказать, что Пророк Мухаммад выступал со всей однозначностью и категоричностью против любых видов магии и прорицательства. Он отлучал от мусульманской общины тех, кто так или иначе касался этих вещей. «Не принадлежит к нам – провозглашал Пророк, – ни тот, кто гадает по полёту птиц, ни тот, кому гадают, ни тот, кто прорицает, ни тот, кому прорицают, ни тот, кто колдует, ни тот, для кого колдуют. Кто пошёл к прорицателю и поверил его речам, тот стал неверным в отношении того, что Аллах ниспослал Мухаммаду», т. е. в отношении Корана и всей религии ислама. Этот запрет распространён Пророком и на астрологию, ибо она расценивалась им как один из видов колдовства. «Кто приобрёл какое-то знание о звёздах (в астрологическом смысле. – А. И.), тот познал один из разделов колдовства» [158]. Однако…

Как халиф аль-Мансур нашёл свою смерть между огнём и водой

В знаменитой «Книге песен» Абу-аль-Фараджа аль-Исфахани рассказывается, что аббасидский халиф Абу-Джаафар аль-Мансур погиб именно так, как предсказал его придворный астролог. Абу-Сахль аль-Фадль Ибн-Навбахт, совершив однажды полагающиеся для составления гороскопа действия, огорчил халифа безмерно. Приговор звёзд гласил, что аль-Мансур оставит этот дольний мир в возрасте сорока лет и случится это между огнём и водой. Можно представить, как опасался правитель проходить между рекой и разожжённым на берегу костром, в других подобных местах. Смерть же от руки убийц настигла его в бане («между огнём и водой»). И был он тогда сорока лет от роду…

* * *

История эта достаточно таинственна. И занимает она нас здесь, потому что свидетельствует о наличии при дворах мусульманских властелинов специалистов по астрологии, хотя запрет Пророка в отношении астрологов был ясен. Кстати сказать, аль-Мансур был первым халифом, который приютил астрологов при дворе. Без них он не решался совершать никакого важного дела. Так, уже упомянутый Ибн-Навбахт и его коллега Муснад Ибн-Али рассчитали по звёздам благоприятное время для закладки первого камня нововозводимой столицы халифата – Багдада (762 год). В свите знаменитого халифа аль-Мамуна постоянно обреталось минимум семь астрологов. К ним обращались не только по таким серьёзным вопросам, как жизненные сроки или оптимальное время закладки столиц.

Как погибла любимая наложница Харуна ар-Рашида

О знаменитом Харуне ар-Рашиде (его ещё называют Гарун по старой традиции), герое «Тысячи и одной ночи», рассказывают средневековые источники, что он невольно загубил свою любимую наложницу Гадиду («Нежную»). У той случились желудочные колики, и лекарь Ибн-аль-Хакам рекомендовал промывание, но астролог Умар Ибн-Фархан ат-Табари категорично заявил, что не позволит совершить такой ошибки: ведь Луна в тот день встречалась с Сатурном. Нужно, твёрдо стоял он на своём, подождать следующего дня, когда Луна встретится с Юпитером. Тогда-то и можно будет промыть желудок. Увы, бедная женщина не дождалась благоприятного момента и умерла во славу астрологии и к позору медицины.

* * *

В поисках консенсуса между сторонниками и противниками астрологии

Как видим, астрологи были довольно влиятельными. Обоснованием их права на существование могли служить слова Аристотеля в «Тайне тайн», обращённые к властелину: «Коли есть у тебя возможность, чтобы ты не вставал и не садился, не ел и не пил – не совершал никакого дела, не проверив его астрологией, то делай это. И в этом – главный залог твоего успеха» [159]. Мы-то знаем, что эти слова принадлежат не Аристотелю, но в VIII веке и позже влияние «Тайны тайн» было исключительно большим.

Однако авторитет Аристотеля был недостаточен для того, чтобы окончательно решить вопрос с астрологией. Ведь было ещё и однозначное мнение Пророка. Постепенно сформировались три позиции, которые излагаются в сравнительно позднем «зерцале» (XV век) – «Приятный плод для халифов» Ибн-Арабшаха (рукопись хранится в Санкт-Петербурге) [160].

Первая позиция представлена, если можно так выразиться, последовательными адептами астрологии. Земной мир состоит, по их представлениям, идущим ещё от античной философии, из стихий, или первоэлементов. «Всё состоящее из них не терпит постоянства и движется безостановочно – перемещаясь, изменяясь, сменяя состоянья. И в том – его недуг». Над ним – «горние тела небес и светозарных звёзд». Они-то и интересуют астрологов и всех, кто им верит. «Из дома в дом передвигаясь движеньем центробежным, они, как посмотреть, и двигаются и не двигаются, будучи подобны геммам в связке. Движенья их различны: подъём и спуск, и вознесенье и паденье, и благо и губительность, и возвращенье, и постоянство, и жар великий и его уход, и спуск до перигея и пребыванье в апогее. Суждение о них составить можно, в передвиженьях тел тех находя схожденья, расхожденья и склоненья, тригоны[17] и секстили[18], противостоянья и возвраты, медлительность и быстроту движенья. И с ними соотносят то, что происходит в дольнем мире: как частные дела, так и событья мировые, беду и счастье, уменьшенье и прибавку, добро и зло, полезное и вредное, воздействие и восприятие воздействий, немногое и многое, отход от меры и умеренность, здоровье и недуг, недвижность и страданье, существованье и небытие. Есть те, кому неведом Путь, они все эти вещи в связи видят с перемещением светил и не иначе».

Вторая точка зрения представлена ортодоксальными мусульманами, которые рассматривают астрологию как род многобожия – де́ла недопустимого и даже преступного. «Иные, у кого нет постиженья, провозгласили, что всё это – приданье сотоварищей Аллаху и быть оно никак не может основою событий. На звёзд движенья никогда не полагаются они – ни в смысле истинном, ни в переносном, и не считают это допустимым для правоверных».

Ортодоксы выступали против астрологии как минимум по трём причинам. Первое – из-за недопустимости самой идеи какой-то регулярности, присущей событиям в мире. Ведь Аллах может сотворить то, что пожелает, и привычный для человека ход вещей нарушится – вспомним о чуде. И это соответственно исключает саму возможность предсказания. А астрологи много брали на себя, сочиняя такие книги, как «Ключи предопределения» Сахля Ибн-Хусайна.

Строгие ревнители религии, во-вторых, не могли принять мысль о том, что человек посредством собственного разума, без Божественной помощи способен познать Сокрытое (аль-Гайб), т. е. заполучить знание обо всём, что произойдёт в любой момент времени в любой точке существующего и будущего мира. Такого рода знанием располагал только Всеведущий – Аллах. Поэтому комментаторы приводившихся выше запретов Пророка ссылались на слова из Корана, которые и были запретом на любое, в том числе и астрологическое, прорицание: «Никто в небесах и на земле, кроме Аллаха, не знает Сокрытого (аль-Гайб)» (27:66) [161]. Возможность познания Сокрытого допускалась только в отношении тех, кому Аллах помогает Своим Божественным Откровением, – пророков, святых.

Третье – совершенно неприемлемой и кощунственной была для мусульманских ортодоксов мысль о том, что, если постараться, можно перебороть обстоятельства, т. е. ту же самую волю Аллаха, ибо, согласно мусульманскому мировоззрению, именно Он является источником и причиной всех состояний и изменений мира.

Но такое противостояние никого, по-видимому, не устраивало. Постепенно выработалась компромиссная точка зрения на астрологию, и её общетеоретические постулаты были модифицированы. «Но истину постигшие учёные мужи и тот средь мудрецов-законоведов, кто крепок в знаньях, – продолжает Ибн-Арабшах, – и событья эти, и звёздные воздействия – всё сводят к Аллаха мощи – Того, Кто милостив, всезнающ, всемогущ, активен, избирающ, Который сотворяет, что желает. А если уж они и соотносят все эти действия не с Обладающим Величьем, то их тогда толкуют как орудья иль причины – как хлеба действие на насыщенье, воды – на утоленье жажды, огня – на возгоранье и причиненье боли. А это всё – по предопределению Аллахом всех тех вещей. И оттого, что Он вложил в них свойства, им присущие, полезные и вредные, – как свойство слабить, что в скаммоний вложено, как свойства благоприносящие, что в мумиё содержатся, как опьяненье, что в вине, как возгоранье в углях тлеющих. Так, видим мы, что сила роста за щедрыми дождями вслед идёт и солнечным теплом. И вот уж прорастают, и шевелятся, и в рост идут и крепнут растения. Сие чудесное мы наблюдаем, коль Солнце весной находится в созвездье Овна. А если вдруг окажется в созвездье Льва, то будет сожжено телесное. А если перейдёт в Весы, то поменяется весной погода. И точно так же, если Солнце перешло в созвездье Козерога, то кажется: оно достигло цели, нашло себе успокоенье. Тогда уходит мощь погоды, и оттого слабеют силы большинства живущих. Конкретны эти подтвержденья, и их никто не может отрицать. То – свойства, в сущее внесённые Творцом; одни полезны – вкус, запах, цвет; другие людям не постигнуть, коль не наставит их Создатель на пониманья путь. Так установлен тот обычай Всесильного Дарителя, и все решенья и событья вверяемы причинам. Порой причина и отсутствует, хоть виден результат, но это – чтоб известно было, что существует Непреодолимый, кто устрояет всё. Им вынуждаемы становятся событья, подчиняясь повеленью. И принуждаемы они, как разум принуждается вином». Если бы не Божественная воля, – заключает Ибн-Арабшах, – то не было бы нарушения привычного хода вещей: «не отступился бы огонь от Авраама, не родила б Мария Иисуса, а море поглотило бы сынов Израилевых и Моисея»[19]. И часто ведь случается такое: «голодным остаётся тот, кто ест, и пьющий жажду не избудет, и замерзает кто-то у огня».

Проще говоря, и сами движения всех небесных объектов, и их воздействия на земные события, которые в такой трактовке не отрицаются, – всё это свелось к проявлению Божественной воли. А такая постановка вопроса устраивала всех. Ортодоксы могли успокоиться: не было покушения на безраздельное могущество Аллаха. Астрологи со спокойной душой продолжали заниматься своим делом, которое даже приобрело признаки богоугодности. Более того, нашлась для астрологов причина (причина!), на которую запросто можно было списывать любые ошибки («Творит Аллах что пожелает»).

Опора на астрологические расчёты как специфический способ быть активным

Сомнения в истинности астрологического искусства были достаточно серьёзны ещё со времён древности. Их отзвуки обнаруживаются в таком «зерцале», как «Лев и Шакал». Астрологию обвиняли, во-первых, в том, что она часто ошибается, во-вторых, в том, что не даёт детального представления о будущем, а предлагает только некоторые общие формулы[20]. На первый укор отвечалось, что никто не отрицает пользу стрельбы из лука только на том основании, что в одних случаях стрела поражает цель, а в других – нет. На второй – приводилось соображение о том, что в любой области человеческих знаний есть ещё непознанное, и то, что неизвестно сейчас, станет доступным человеческому знанию завтра [163].

Но наиболее серьезным доводом, пожалуй, были слова Аристотеля, вернее – псевдо-Аристотеля, из «Тайны тайн», где он говорил о несомненной пользе «знания людьми событий до того, как они произошли». Даже если человек не спасётся от того, что ему суждено, – писал автор этого трактата, – то ему предоставится возможность приготовиться к грядущим событиям, оборониться по мере сил. Именно так поступают, приготовляясь к зимним холодам: ремонтируют жилище, готовят дрова, меха и всё то, что позволяет сопротивляться холоду. И от летней жары уберегаются. И воспротивляются дороговизне, экономя продукты и запасаясь ими впрок. А от опасностей и смут уберегаются, убегая от них в иные места [164].

Эти рассуждения заставляют более внимательно рассмотреть астрологические представления как способ ориентации средневекового человека в окружающем мире. И наверное, сразу придется отказаться от оценки астрологии как псевдонаучного обоснования фатализма. Скорее наоборот: астрология могла быть и нередко, по-видимому, являлась одним из условий того активизма, который «княжьи зерцала» призваны были воспитать у своего читателя.

Проанализируем этот аспект проблемы на материале полулегендарного рассказа.

Как Александр Македонский против индийского царя Фора победно воевал

Эта история была достаточно популярна во всей средневековой литературе на мусульманском Востоке, и мы её излагаем здесь по «Калиле и Димне», «Избранным афоризмам» Ибн-Фатика, «Книге поземельного налога» Кудамы Ибн-Джаафара [165]. Итак, когда Александр приблизился к владениям царя индийского Фора и узнал, что его готовы встретить конные отряды, чей натиск неотвратим, словно наступление ночи, и пешее войско, подобного которому не смог бы собрать ни один властитель во всей Вселенной, он обеспокоился, что будет побеждён и окажется бессильным, если проявит в нападении поспешность. А славный царь Александр Двурогий обладал великой мудростью, был опытен и прозорлив, предусмотрителен и хитроумен. Поразмыслив, Александр решил действовать осторожно и не торопиться. Он приказал вырыть ров вокруг своего лагеря и не двигался с места, обдумывая, что ему надлежит предпринять и как поступить, дабы добиться успеха. Тут наступает момент, который нам сейчас особо интересен. Александр призвал астрологов, сведущих в науке о звёздах, и приказал им выбрать[21] подходящий день, когда ему будет сопутствовать удача, чтобы сразиться с царём Индии и одержать над ним победу, и те принялись за дело.

Александр же, желая во что бы то ни стало одолеть индийского царя, неустанно размышлял. В некоторых вариантах истории отмечается, что он советовался со своими приближёнными. Наконец он придумал вот что: он велел мастерам, что были в его войске, отлить полые фигуры коней и всадников из красной меди и поставить их на колёса, чтобы они могли быстро двигаться, если толкать их сзади. Задумал Александр наполнить эти медные формы нефтью и серой, одеть их, словно они живые, и поставить во главе своего войска. И в тот час, когда начнётся сражение и воины сойдутся на поле боя, поджечь горючую смесь нефти с серой, которой наполнены формы, так что медь докрасна раскалится. Боевые слоны индийцев обовьют хоботами коней, как они приучены делать, и, обжегшись, придут в бешенство, повернут против своих и внесут беспорядок в ряды индийцев, рассеяв их и топча ногами. По некоторым источникам, было сделано двадцать четыре такие фигуры. А тем временем Александр отправил своих послов к индийскому царю и призвал его выказать повиновение и смириться перед державой Македонского, но Фор, упорствуя в своей гордыне, ответил, что намерен вступить в бой. Бой начался и после некоторых перипетий (использование полых раскалённых фигур, поединок царей, предложение Александром мира индийцам, битва двух войск, предложение пощады индийскому войску) закончился победой Александра Македонского.

* * *

Пусть эта история послужит для нас своего рода отправным пунктом для лучшего понимания места и роли астрологии во всей системе принципов миросозерцания и действия.

Может ввести в заблуждение нередко встречающееся и не вполне точное определение астрологии как «искусства предсказания судьбы по расположению небесных светил». Если бы дело обстояло именно так, то, к примеру, придворные астрологи, постоянно присутствовавшие при правителях, были бы не нужны: предсказал судьбу – и проваливай, чего тут дальше-то оставаться на султановых хлебах.

Что касается главных задач астрологии, то их было четыре. Первая заключалась в том, что астрологи давали ответ, скажем так, на вопросы о местоположении и движении живых и действующих объектов. Проще – о людях, интересующих клиента, – где такой-то, когда тот-то прибудет в определённое место и прочее. «Книгами вопрошаний» назывались специальные трактаты, посвящённые методике этой работы.

Вторая задача – определение оптимального времени для осуществления того или иного начинания – от вступления в брак и закладки дома в делах личных до выступления армий в поход и объявления войны в делах общественных. Здесь-то и использовались книги «выборов». У многих астрологов были книги с таким названием – «Выборы», например у аль-Хасана Ибн-Ибрахима ат-Тамими, прозванного Хрипуном, астролога халифов аль-Мансура, аль-Махди и Харуна ар-Рашида, у Абу-Мишара аль-Балхи, считающегося самым знаменитым мусульманским астрологом, придворного халифа аль-Мустаина (862–866).

В-третьих, на основании расчётов, касающихся дня рождения того или иного человека, составлялись гороскопы, предсказывавшие его будущее. Речь здесь чаще всего шла либо о правителях, либо о людях знатных. Ведь дни рождения точно фиксировались, например в исторических анналах, только в случае рождения ребенка высокопоставленных родителей. Сдаётся, что астрологи любили заниматься этим делом. И потому, что оно требовало высокого уровня профессионализма – знания астрономии и математики, поэтому было недоступно профану и оплачивалось высоко. И потому также, что заказчиками здесь выступали правители, уже ставшие таковыми, и легко было в бесчисленных сочетаниях светил, свойств, отношений найти обоснование их власти[22]. И потому, что новорождённому – сыну халифа или султана тоже можно было предсказать прекрасное будущее. Поди проверь точность гороскопа через полтора-два десятилетия…

Четвёртая функция, самая, пожалуй, распространённая, заключалась в сочетании астрологических расчётов и медицинских диагнозов, показаний и предписаний – определялась предрасположенность человека к определённым болезням, что зависело от его зодиакального знака, устанавливались лекарства и травы по принципам «симпатии» и «антипатии» к звезде, под которой родился человек, и т. п.

Было бы несправедливо списать астрологию в разряд исторических заблуждений и на этом остановиться. По-моему, астрологическая наука в эпоху Средневековья выполняла важные мироорганизующие функции. Она вносила порядок, регулярность в тот поток событий, который человек не мог охватить мысленным взором и который, если бы не астрология, представлялся бы ему чередой случайных, калейдоскопически меняющихся событий. Происходящему приписывалась та регулярность, с которой всходили и двигались Солнце, Луна, светила – «действующие лица» астрологии.

Далее, астрология приучала человека к тому, что мир находится в постоянном изменении и движении. Астрологическую картину мира – природного и социального – я бы сравнил со специфической географией, такой, в которой все пункты, на манер Сциллы и Харибды, являются движущимися в разных направлениях и с различными скоростями. «Не зевай!» – как бы обращалась к человеку астрология. Сейчас можно пройти к цели по этому пути, но завтра событийный ландшафт изменится. Движению помешают зыбкие пески, топкие болота, смертоносные камнепады. Быть может, и завтра удастся отыскать какую-то обходную тропку. А может быть, и не выпадет более никогда достичь желанной цели, если сегодня проспишь удобный случай.

Ещё. Астрология с её «выборами» придавала человеку уверенность, снимала напряжение, как бы говоря: «Вот тот пункт, который является началом пути, благополучно выводящим к цели, а дальше всё зависит от тебя». Вернёмся здесь к истории «Как Александр Македонский против индийского царя Фора победно воевал». Да, Александр Македонский прибег к помощи астрологов. Но при этом он не бездействовал. Он следовал почти всем тем императивам политического действия, о которых мы будем подробно говорить на страницах этой книги, – «Осведомляться» (он узнал размеры вражеского войска, его состав и боеспособность; особенно важно, что ему стало известно наличие боевых слонов и способы их тактического использования противником в бою: слоны хватали хоботами вражеских воинов и разбивали их ударом оземь); «Беречься» (Александр решил действовать осторожно и, став лагерем, вырыл вокруг него защитный ров); «Оснаститься» (у Македонского было обыкновение отбирать в захваченных городах и странах людей, искусных в своём ремесле и прославленных своими умениями, из них-то он и выбрал исполнителей своей идеи с полыми медными фигурами); «Советоваться» (он спрашивал совета у своих приближённых); «Миротворствовать» (Александр сделал две попытки решить дело миром); «Хитрить» (его выдумка с «антислоновьим» оружием приводится во многих «зерцалах» как образец хитрости). Астрологов же он призвал только для того, чтобы выбрать подходящий момент для начала боя.

Честно сказать, я думаю, что не астрологические расчёты, а именно все перечисленные действия Александра определили его окончательную победу в войне с Пором (таким было настоящее имя индийского царя, в арабском языке нет звука [п], и поэтому в средневековых текстах он называется Фором). Эта и другие победы были следствием военного гения Македонского, а не талантов его придворных астрологов. Но, повторяю, кому-то другому астрологические расчёты могли придать уверенности, стойкости, устойчивости в мятущемся и беспорядочном мире.

Астрология была для этого не самым худшим вариантом. Допустимо высказать гипотезу о своеобразной пластичности окружающего мира, который может быть организован человеком общественным с использованием разных техник – магической, астрологической, религиозной, научной. И каждая даёт людям возможность существовать в мире по двум причинам: во-первых, потому что мир настолько разнообразен, беспределен и богат, что его можно осваивать разными способами и как бы «с разных концов»; во-вторых, потому что все варианты освоения предполагают действие, а не бездействие. И астрология подвигала именно на действие.

Глаза – зеркало души?

Пророк не был против

Но… Важным средством ориентации человека в мире людей была физиогномика – искусство распознавания человеческого характера и суждения о человеке по его внешнему виду. Физиогномика сложилась ещё в античности и была воспринята арабами вместе с другими разделами «греческой мудрости».

В уже цитировавшейся «Тайне тайн» псевдо-Аристотеля, которая была настольной книгой всех образованных людей Средневековья, имеется большой раздел о том, как много внешность человека должна говорить тому, кто правильно понимает соответствующие знаки [166].

Среди дифференциальных физиогномических признаков выделялись особенности телосложения (рост, осанка, грудь, спина, степень полноты, волосы, кожа), детали лица (лоб, нос, щёки, губы, рот в целом, профиль), голос, глаза (их форма, размеры, окраска, выражение). Каждый внешний признак имел внутреннее соответствие в характере, поведении, привычках человека. «Внешнее свидетельствует о внутреннем» – таков принцип всей физиогномики.

Вот несколько примеров. Мягкие волосы – свидетельство трусости, холодности мозга, малой сообразительности. Грубые волосы – свидетельство смелости и мозгового здоровья. Волосатость плечей и затылка – означает глупость и нахальство, а обильные волосы на груди и животе – грубость, непонятливость и склонность к несправедливости. Светлые волосы – признак глупости, гневливости, склонности к самовластию. Брюнет склонен любить справедливость и быть выдержанным. Таково мнение псевдо-Аристотеля, излагаемое в «Тайне тайн».

Густые брови обрекают человека на косноязычие. Если брови доходят до виска, то их обладатель надменен и хвастлив. Внимателен и всё быстро схватывает чернобровый человек, имеющий среднего размера по длине и ширине брови.

Тонкий нос – знак вспыльчивого человека. Смельчак имеет нос длинный, чуть ли не залезающий в рот. Похотливость присуща курносому. Гневен человек с вывороченными ноздрями. Болтун и лжец – тот, чей нос тяжёл в середине и имеет склонность к курносости.

Широкий и без морщин лоб обличает человека, любящего поспорить, а то и поскандалить, сеющего смуту, опрометчивого и хвастливого. Среднеширокий и средневыпуклый лоб с морщинами – принадлежность честного, внимательного, понятливого и ловкого. Сильно выпуклый лоб – черта человека молчаливого и решительного.

У смельчака широкий рот. Глупца обличают широкие зубы и большие губы. Мясистое лицо обречён иметь глупый и лживый. А человек лицом худощавый заботится о деле и легко всё схватывает. Маленькое личико с отливом в желтизну выдаёт дурного и низкого, своенравного обманщика. У нахала лицо длинное. Самым лучшим лицом должно считаться то, которое имеет средние размеры, «лёгкие», как сказано в соответствующем месте, щёки, тонкие губы, средней густоты бороду и брови.

Глаза, это «зеркало души», больше всего должны говорить о человеке. Если они большие и навыкате, то, считает автор «Тайны тайн», их обладатель завистлив, бесстыж, ленив, не достоин доверия, особенно если глаза при этом голубые. Средней величины глаза, не очень глубоко посаженные, близкие по цвету к тёмно-синим или чёрным, положительно свидетельствуют о чуткости и понятливости. Порочен тот, чей взгляд обшаривает тело собеседника. Если глаза неподвижны, как у животных, то их обладатель невежествен и груб. Бегающие глаза обличают человека хитрого или вора, высматривающего добычу. Человек с «красными» (по-видимому, налитыми кровью) глазами смел и отважен. Самый дурной человек – тот, кто имеет глаза бирюзового цвета с белыми, черными или красными пятнышками на радужке.

Ясно, что тому, кто желал бы сразу составить какое-то, пусть предварительное, представление о человеке, такие указания могли чем-то помочь и поэтому были применимы в любых обстоятельствах человеческого общежития. Но поскольку речь идёт о «княжьих зерцалах», то цель подобных физиогномических рекомендаций была практическо-политическая. Псевдо-Аристотель рекомендует выбирать приближённых и придворных, ориентируясь на показания физиогномики. Каков же он, идеал приближённого, рисуемый физиогномистами? Это должен быть человек среднего роста, понятливый, хорошей внешности, не грубого, но и не слишком нежного телосложения, с белой кожей, имеющей розовый оттенок, или (это тоже допустимо) чуточку смуглый, с гладким лицом и щеками, с хорошими, светлыми, слегка вьющимися волосами, с неглубоко посаженными глазами средней величины, со среднего размера головой, без лишнего жира на пояснице и бедрах, с голосом не грубым и не тонким, с гладкими ладонями и длинными нетолстыми пальцами, серьёзный и несмешливый, с радостным блеском в глазах, не разглагольствующий о том, что его не касается. И ещё. У идеального приближённого не должны расти волосы из ушей!

Можно предположить, что такой идеал не очень-то мог быть реализован в условиях Дамаска или Багдада. Долго пришлось бы искать достаточное количество розовощеких блондинов со слегка вьющимися волосами. Ведь рекомендации исходно имели в виду другой человеческий материал – жителей Греции и эллинистического мира. Но читатель выносил из этой характеристики главное – так милое сердцу средневекового мусульманина представление о мере, умеренности как идеале. Ведь сказал Пророк: «Лучшее в вещах – середина».

Физиогномика не отвергалась господствующей идеологией. Более того, в Коране были обнаружены слова, которые рассматривались в качестве разрешающих физиогномические занятия: «Поистине, в этом – знамения для присматривающихся к знакам!» (15:75) [167].

Но могла возникнуть и наверняка возникала неудовлетворённость. Притом что физиогномические установки в какой-то степени отражали реальность и даже могли формировать характер человека (если все будут считать, что рыжему присуще нахальство, он-таки и станет нахалом!), они страдали существенным недостатком. В них отсутствует динамика, человек оказывается в свете так понимаемой физиогномики статичным и неизменным. Исключено само изменение человека, его самосовершенствование – та задача, которая ставилась перед каждым человеком, какой бы формы ни был у него нос или рот (см. раздел «Совершенствоваться»).

Критическое отношение к физиогномике сопутствует ей, пожалуй, с момента её возникновения. В «Калиле и Димне», во время суда над Димной, происходит показательный обмен мнениями по поводу физиогномики. Кабан, предводитель царских свиней, ссылаясь на «древних мудрецов», заявил, что и праведников, и коварных злодеев можно отличить по их облику и виду. Он обнаружил во внешности Димны признаки злонравия, лукавства и вероломства, что, казалось бы, подтверждало предъявленное ему обвинение. Не будем забывать, что Димна был шакалом и особой красотой не блистал. Но обвиняемый ответил на слова кабана (который тоже, кстати говоря, не был красавцем) словами, которые, надо думать, выражали мнение о физиогномике многих людей Средневековья. «Что же касается упомянутых тобою признаков, то ни один разумный и справедливый судья не станет руководствоваться подобными нелепостями, ибо для того, чтобы доказать виновность или невиновность, существуют свидетельства и доказательства. И если бы судили по внешности, то награждали бы за красоту и карали за уродство, и ты, – обращается Димна к кабану, – заслужил бы самую жестокую кару. И каждый злодей мог бы оправдываться тем, что невиновен в своём преступлении, ибо имеет от рождения те признаки, о которых ты говорил, и ему на роду написано и предопределено быть преступником. Тогда и меня нельзя судить: коль у меня все признаки вероломного предателя, то куда мне деваться от этих признаков? И если дело обстоит так, как ты говоришь, то никого нельзя карать за проступки, ибо каждый может сослаться на те самые признаки, что сотворены вместе с их обладателем и рождаются с его рождением и от которых нельзя избавиться» [168].

От фундаментальной физиогномики – к оперативной, или Возникновение прикладного человекознания

В дополнение к описанной – я бы назвал её «фундаментальной» – физиогномике постепенно развивалась, скажем так, «поведенческая» или «оперативная» физиогномика[23]. Политик нуждался в том, чтобы понимать мотивы поступков, намерения человека, смысл его действий в конкретных условиях данной ситуации и в широком контексте текущей политики.

«Материал», с которым работает оперативная физиогномика, – не врождённые признаки конституции, а движения, жесты, эмоциональные реакции, поступки. Возьмём элементарный пример (он приводится в «Проторённом пути, или Политике владык»). Подозрение властителя должен вызывать тот, кто, не владея собой, вдруг начинает бледнеть или краснеть (букв.: «зеленеет или коричневеет» – ведь речь идёт о смуглых и темнокожих)[24], сглатывать слюну, закусывать нижнюю губу, спотыкаться при ходьбе, часто зевать, обильно потеть, мять края одежд, ковырять землю большим пальцем ноги (это, наверное, о босых), говорить сбивчиво, приниматься что-то делать снова и снова, не доводя дело до конца. Такой человек явно совершил что-то предосудительное. Если дело касается наложницы или тех, в чьём ведении находятся еда и питьё властителя, его одежда и постель, сёдла и украшения, то подозревать нужно, что они что-то сделали для отравления своего господина и надо учинить соответствующее дознание. Так, во всяком случае, считает Абд-ар-Рахман Ибн-Наср, автор «Проторённого пути» [169].

В «Жемчужине на пути, или Политике владык» североафриканский султан Абу-Хамму рекомендует сыну видеть за движениями тела, мимикой лица самоё сущность человека. Чтобы выяснить, кто любит тебя из приближённых, а кто нет, следи за тем, как они реагируют на касающиеся тебя плохие и хорошие сообщения. Расположенный к тебе человек засияет от радости, услышав добрую новость. Ненавидящий тебя выкажет огорчение.

Естественно, Абу-Хамму не настолько наивен, чтобы полностью исключать притворство окружающих. Подразумеваются неожиданные новости и моментальные, чаще всего неконтролируемые реакции. Если в своём окружении ты видишь человека, который многословен и всех посвящает в свои тайны, а также в чужие, даже если ему в том нет никакой пользы, то знай: коли ты ему доверишься, он не сумеет сохранить тайну, как бы ни старался. Если ты видишь, что твоего приближённого радуют и огорчают какие-то незначительные мелочи, то исходи из того, что такой человек умственно ущербен и не может быть, например, визирем. Коли кто-то о твоём верном слуге говорит плохое, то с целью испытать говорящего (и в то же время косвенно самого слугу) сам измысли какую-нибудь напраслину в разговоре с тем человеком. И если он подтвердит это да ещё от себя добавит в том же духе, то не верь такому человеку и знай, что он враг того слуги, а последний чист перед тобой.

Абу-Хамму характеризует внешние проявления чувств. Живостью взгляда и румянцем проявляется радость: «живость и румянец охватят его, и станет он лицом похож на раскалённый уголёк»; «посерением» или «пожелтением» (аналоги бледности в зависимости от цвета кожи) проявляется ненависть [170].

Определённое поведение того или иного человека может стать для умного и опытного правителя ключом к политической ситуации или к каким-то важным обстоятельствам – соотношению сил, намерениям противников и т. п.

Вражеский посланник (человековедческий этюд)

Абу-Хамму наставляет своего сына в «Жемчужине на пути» относительно поведения вражеских посланников. Он рассматривает два случая. В первом случае посланник входит с весёлым лицом, поспешает к тебе, всем своим видом выражает радость, витиевато приветствует тебя, заискивает перед тобой, в благодарности и восхвалении ставит тебя впереди своего собственного султана. Здесь возможны два объяснения. Первое – его султан слаб властью, второе – он слаб умом. Если исходить из первого предположения, то и здесь могут наличествовать две возможности. Первая: посланник хочет оставить своего господина на произвол судьбы и стремится что-то получить от тебя при этом в качестве награды. Вторая: он желает уберечь своего султана от вреда. Для того чтобы определиться с этими возможностями, посланника нужно приветить, приласкать, ввести в круг приближённых. Потом нужно остаться с ним наедине и в разговоре пообещать ему вещи, которые могут заинтересовать его лично. Если после всего этого он ничего не станет сообщать о ситуации своего владыки, то знай, что он посланник, верный своему господину, не замышляющий вероломства, и он не стремится ни к чему другому, кроме осуществления интересов пославшего его султана. А то, что он с тобой так любезен, не имея собственного, отличного от своего султана интереса, как раз и свидетельствует, что султан его слабосилен и его посланник избрал дружелюбие и ласковость в качестве наилучшего способа защитить интересы господина. Тогда выложи перед этим посланником те требования к противнику, которые ты давно лелеял, да всё боялся их выдвигать, опасаясь, что твой противник силён. Принимайся за те дела, которые выгодны тебе, но не выгодны твоему противнику. Если посланник согласится с этими требованиями, то это лучшее доказательство слабости правителя, его пославшего. Тогда, что называется, дожимай противника: заключай мир на выгодных для тебя условиях, объявляй войну, если сам к ней хорошо подготовлен.

Второе объяснение такого поведения (подобострастия посланника) заключается в следующем. Силён вражеский султан войском, есть у него и деньги, и соратники, но слаб он умом, если послал такого человека, который не может его достойно, без подобострастия к противнику, представить. Посланник же, вероятнее всего, блюдёт какой-то свой собственный интерес, надеется из своего визита извлечь какую-то пользу для себя лично. Веди себя с ним соответственно: дай ему то, к чему он стремится, преврати его в своего союзника в стане врага.

Во втором случае вражеский посол является к тебе мрачным, ступает медленно, всем своим видом выражает ненависть. Здесь, как и в предыдущем случае, возможно два – естественно, иных – объяснения. Первое заключается в том, что такое поведение посла не санкционировано пославшим его правителем, и дело просто в невоспитанности и низости посланника. Второе объяснение может быть таким, что противник чувствует себя настолько сильным, что велел послу специально вести себя вызывающе. В правильности того или иного предположения ты убедишься, прочитав письмо, с которым явился посол, ознакомившись с предложениями и требованиями противника. Если окажется, что они достаточно умеренны и разумны, то наглое поведение посланника – его собственная инициатива и это, повторяет Абу-Хамму, является свидетельством его низости. А если он человек низкий, то очень велик шанс спровоцировать его на предательство: оказывать ему любезности, одаривать его подарками, играть на его самомнении, восхвалять его влияние и осведомлённость. И он выдаст тайны своего господина, а то и станет постоянным агентом того правителя, к которому он вошёл с таким грозным видом [171].

* * *

Вот как много удаётся выяснить, проанализировав жесты, тон, выражение лица, поведение человека…

Знание людей, которое даёт оперативная физиогномика, может и должно пригодиться не только в том смысле, чтобы удалять из своего ближайшего окружения, скажем, тех, кто тебя ненавидит. Можно извлечь пользу из человеческих слабостей и недостатков. Конечно, не стоит доверять свои тайны болтливому человеку, который раскрывает даже собственные секреты и во зло самому себе. Но возможна такая ситуация, при которой неудержимая болтливость может дать положительный эффект. В «Книге хитростей», о которой у нас ещё не раз пойдёт речь, приводится такая история.

Как будущий Праведный халиф Омар о своём обращении в Ислам сумел всех моментально оповестить

Когда Омар Ибн-аль-Хаттаб, будущий второй Праведный халиф, принял ислам (до этого он был язычником, политеистом), он захотел, чтобы эта новость стала быстро известна возможно большему числу людей. Он пошёл к Джамилю Ибн-Маамару аль-Джумахи, который был знаменит полной неспособностью удержать чужую тайну. (Так он и вошёл в историю.) Более того, славился он и тем, что получал удовольствие от сообщения её всем, кому только можно. «Я принял ислам, – сказал ему Омар. – Но ты только никому не говори об этом, сохрани новость в тайне и не выдай её даже намёком». Не успел Омар выйти от него, как Джамиль выскочил наружу и стал кричать во весь голос: «Вы думаете, что Омар, сын аль-Хаттаба, не стал мусульманином?! Так знайте же, что он принял ислам! Так-то» [172].

* * *

Видно, этому Джамилю очень хотелось выглядеть информированным. Омар может быть образцом в знании человеческой психологии и в использовании человеческих слабостей.

Как Праведному халифу Омару удалось избавиться от попорченного плаща

Уже когда Омар стал халифом, ему пришлось как-то делить военную добычу. Была там и, как мы бы сейчас сказали, партия йеменских плащей. Халиф принял решение разделить плащи между мусульманами. Но при осмотре выяснилось, что один попорчен. «Если дать его кому-то, то тот человек откажется его взять, – подумал Омар. – Да и несправедливо это было бы». И он поступил следующим образом. Перед началом дележа добычи он сел на попорченный плащ, но таким образом, чтобы краешек его был виден. Остальные плащи он разложил перед собой и начал их раздавать. Ставка была сделана им на человеческое любопытство (что это за плащ?), зависть (не иначе как халиф оставил себе лучшее…), жадность (мне бы этот плащ заполучить!). Всё произошло, как и было запланировано. Естественно, нашёлся человек, который, увы, обладал всеми этими чертами или некоторыми из них. На этот раз им оказался племянник самого халифа аз-Зубайр Ибн-аль-Аввам. Он, войдя в зал, где происходила раздача трофеев, стал присматриваться к кончику плаща, на котором сидел Омар.

– Что это за плащ?

– Перестань и думать о нём, – ответил Омар.

Но аз-Зубайр не отставал:

– Что в нём особенного?

– Отстань.

– Пусть он будет моей долей, – стал настаивать аз-Зубайр.

– Ты его не примешь, – стал его отговаривать халиф.

Но племянник принялся уверять, что не откажется от плаща. Тогда Омар взял с него соответствующее обещание. Естественно, аз-Зубайр был недоволен, увидев дырку на плаще, но Омар отказался принять его назад [173].

* * *

Приведённые примеры показывают, что правители, опираясь на фундаментальную и оперативную физиогномику, прекрасно ориентировались в своём человеческом окружении и находили возможности целенаправленно манипулировать людьми.

Нужно ли верить в приметы, или О пользе оптимизма

Средневековые арабы – ну совсем как некоторые наши современники! – верили в массу примет. Ворон прокаркал или корова замычала, когда из дома выходил для чего-то, – дело не заладится. Если птица пролетела над твоей дорогой справа налево – нужно возвращаться: плохая примета. Если наоборот, слева направо[25], – считай, удача в путешествии гарантирована. Услышал в важный момент кем-то произнесённое случайное слово или ветер донёс какой-то возглас – и это тоже что-то может означать. Повстречал уродливого или калечного человека – не жди в ближайшее время ничего хорошего.

Народная вера наделяла эти и другие события, звуки, совпадения специфическим смыслом. Предполагалось, что из-за покрова, изолирующего от человека Сокрытое (аль-Гайб), недоступное ему в обычных условиях, как бы прорываются некие сведения о будущем состоянии вещей и дел[26].

Как уже отмечалось выше, Пророк был против всех этих суеверий, т. е. суетной неистинной веры. Ему, кроме уже приведённого высказывания, отвергающего и гадание по полёту птиц, и прорицание, и колдовство, принадлежит и такое: «Нет ни заразы, ни предсказаний по полёту птиц, ни могильных голосов, ни глистов» [174].

В меру своих человеческих сил Пророк Мухаммад боролся против суеверий своих соотечественников, унаследованных ещё от доисламских времён. С предсказаниями по полёту птиц ясно. Что касается могильных голосов, то у доисламских арабов считалось, что убитый и неотомщённый человек взывает из могилы: «Окропите меня кровью врага моего!» Когда Пророку говорили, что верблюды заражаются чесоткой, стоит одному в стаде ею заболеть, он риторически вопрошал: «А откуда она у первого?» Не верил Пророк и в глистов [175].

Такой перечень явлений (передача болезней от животного к животному, гадание по полёту птиц, мёртвые головы, взывающие к мщению, и глисты), как не имеющих отношения к действительности, мог, наверное, сбивать с толку тех мусульман, которые были не очень тверды в вере или хорошо разбирались в скотоводстве. Поэтому вера в приметы была, что там говорить, очень распространённой. Хотя, повторяю, сторонники истинного исламского правоверия против этих суеверий боролись.

Боролись против них и авторы «княжьих зерцал». Один из способов – насмешка. Ибн-Арабшах в «Приятном плоде для халифов» передаёт следующий псевдоисторический анекдот, который интересен во многих отношениях – и как отрицание веры в недобрые предзнаменования, и как интерес пишущей и читающей публики к парадоксальным ситуациям.

Как в день охоты персидского царя плохая примета не подтвердилась, а один из его подданных невинно пострадал

Рассказывают, что однажды Хосров решил отправиться на охоту. Поутру он, весёлый и довольный, радостный и целеустремлённый, отправился в путь со своими людьми и слугами. Однако ему повстречался человек отвратительной наружности, калечный и кривой. Хосров посчитал зловещим его появление, стал повторять «Боже упаси!» при его виде и расценил это как дурное предзнаменование на весь день. И его радость омрачилась… Он приказал схватить и побить того человека. И если бы не посетившее Хосрова сострадание, то тот человек мог бы оказаться и распятым. Затем они оставили его и направились в степь на охоту. Охота выдалась удачной, и Хосров возвращался радостным, весёлым и довольным. В пути их настиг вечер, и Хосрову опять повстречался тот самый человек, закутанный в плащ. А был он здравомыслящим, разумным, красноречивым. И он, со всей любезностью и подобающими приличиями, остановил Хосрова и сказал:

– О справедливый и добродетельный владыка! Во имя Аллаха, который водрузил тебя царём на шеи народов, который сделал тебя правителем арабов и персов, прошу тебя о том, чтобы ты облагодетельствовал меня своим ответом, различил между ошибкой и истиной. Ведь ты справедлив и мудр, добродетелен и благороден…

Хосров, продолжает пересказывать историю Ибн-Арабшах, остановил свою свиту, прислушался к тому, что говорил человек. Потом сказал:

– Что там у тебя? Говори!

Тот сказал:

– О всесильный владыка! Как прошла сегодня твоя охота?

Хосров ответил:

– Лучше не пожелаешь. Настреляли дичи господа, и рабам досталось.

Тот опять спросил:

– Не произошло ли сегодня какого-то упущения в делах государственных, не обнаружился ли недостаток в казне?

Хосров ответил:

– Нет, верным путём шли и власть, и казна.

Тот опять спросил:

– А с границ не поступало ли тревожных вестей?

Царь ответил:

– Страна в покое и мире, враги к заставам не приближались.

Тот снова:

– И никто из твоих слуг, или приближённых, или родственников, или придворных не пострадал от чего-либо?

– Всё с ними хорошо, – ответил Хосров, – они в убежище от вреда и неприятности.

Тогда человек сказал:

– За что же ты меня побил и унизил, почему нанёс мне раны и прогнал меня?

Хосров изрёк:

– Утро начинать с такого человека, как ты, есть дурное предзнаменование, и это всем известно.

Тот человек сказал на это:

– Во имя Аллаха вопрошаю тебя: кто же из нас более злосчастен для другого – я, начавший день со встречи с тобой, или ты, повстречавший меня поутру? У тебя всё хорошо сложилось, а ты со мной сделал то, что сделал!

Естественно, после этого Хосров понял, что ошибался, и щедро вознаградил того человека [176].

* * *

История была достаточно привлекательна для средневековых читателей и слушателей. Например, её суть воспроизводится в персоязычных «Занимательных рассказах о разных людях» Али Сафи (первая треть XVI века) [177]. Эта история – опровержение в занимательной, художественной форме веры в дурное предзнаменование.

Но был и другой способ борьбы против суеверий. Однако сначала – небольшое отступление. Дело в том, что постепенно произошла дифференциация примет. Скажем, птица, которая пересекла дорогу перед путником, стала означать плохое предзнаменование как бы она ни летела – справа налево или наоборот[27]. То же самое – в отношении других примет. Скажем, птица, которая пересекла дорогу перед путником (по-арабски ты́ра), стала означать плохое предзнаменование вообще. А слово фа’ль, которое сначала значило какое-то (положительное или отрицательное) истолкование случайно произнесённого слова, стало в дальнейшем обозначать только благоприятное предзнаменование. Чаще всего это доброе предзнаменование устанавливалось путём раскрытия Корана на случайной странице и указания пальцем на первое попавшееся слово. Повторяю, слово истолковывалось либо как «счастливое», либо как низкое. Сложилось противопоставление тыра – фа’ль (недоброе предзнаменование – доброе предзнаменование). И опять оказалось, что Пророк выступает против плохих примет, когда упоминает тыра (вариант тата́йюр): «Не принадлежит к нам ни тот, кто гадает по полёту птиц, ни тот, кому гадают…» К тому же было обнаружено высказывание Пророка, в котором он признавал фа’ль (поиск добрых предзнаменований): «Нет предсказанию по полёту птиц (тыра, новое значение – дурное предзнаменование). Лучше – истолкование случайного слова (фа’ль, новое значение – доброе предзнаменование)» [178].

И уже на этом противопоставлении строилась такая конструкция, имеющая прямое отношение к житейской и политической практике. Не нужно верить в дурные предзнаменования, как это и запрещал Пророк, потому что они лишают человека решимости, веры в себя и в успех задуманного или начатого дела. Властелин, не обращая внимания на всё то, что кто-то мог бы истолковать как дурные предзнаменования, «должен вести дела так, как того требуют обстоятельства». При этом, как и наказывал Пророк, нужно верить в добрые предзнаменования, укрепляющие решимость!

Иными словами, будь оптимистом! Ведь оптимизм[28] и есть состояние духа, характеризуемое верой в успех, в благополучное завершение дел. И вера эта, как правило, зиждется не на всесторонней оценке ситуации (тогда мы бы говорили об уверенности), а на поиске таких элементов, знаков, тенденций в обстановке, которые и позволяют надеяться на триумф.

Деятельный человек под Божьей дланью

К опровержению одного предрассудка

«Стержень мусульманства составляет фатализм». Эти слова принадлежат Карлу Марксу. Но на этот счёт заблуждался не он один. Многие считали и продолжают считать, что последователи ислама были и остаются фаталистами[29]. Фаталистические представления, если бы они были неотъемлемы от исламского миросозерцания, обязательно превращали бы мусульман в квиетистов[30]. Свидетельством того, что далеко не всякий средневековый человек был фаталистом и квиетистом, в спокойствии духа и с заранее заготовленной благодарностью Аллаху ожидавшим любого поворота событий, может стать для начала та классификация людей, стремящихся к осуществлению своих целей, которую даёт Куропатка – одно из действующих лиц «Приятного плода для халифов» Ибн-Арабшаха [179]. Они, по мнению этой птахи, делятся на пять групп. Первая состоит из тех, кто «осуществляет свои упования военной силой и денежными тратами».

Вторая группа – своего рода везунчики, те, «кому помогает само время, кого поддерживает эпоха; его возносит счастливый случай, за ним идут и великий, и малый. О таких говорят: «Коли захочет Аллах поддержать Своего раба, так и враги его станут друзьями». Умножаются его помощники, поддерживают его и близкий, и дальний. И не нуждается он ни в настойчивом стремлении, ни в том, чтобы извлекать пользу из назидания. Но достигает он своей цели без труда, усилия, настойчивости. Что ни сделает – достигает успеха, куда ни направится – дойдёт, к чему ни устремится – приобретёт выгоду».

Третья группа – те люди, которые, наоборот, нуждаются и в напряжённых усилиях, и в долгом труде, и в подготовке к делу, и в помощнике и советчике, и в обдумывании, и в исполнении требуемых для дела вещей, и в удаче. И только при сочетании этих бегло перечисленных условий люди этой группы могут достичь успеха.

Четвёртая – те, «кто обуреваем спешкой, стремлением побыстрее достичь желаемого, беспокойством». Они устремляются к вожделенной цели, но их собственная жадность и злополучие ввергают их в пропасть неудачи. Усталость и разочарование – их удел. О таких сказал поэт:

На алчность жизнь мою сменял,

И век всего лишал меня.

Чем больше разеваю рот,

Тем больше в поле недород.

Наконец, пятая группа состоит из тех, кто поначалу чего-то пожелает, а потом становится обуреваем ленью – выжидает, даёт себе послабления. И эти люди не достигают своей цели. О таких говорят в пословице: «Поженились медлительность с ленью, и родились от их брака бедность и лишения». Как видим, фаталисты и квиетисты в классификации Куропатки не приняты во внимание – как если бы их и вовсе не существовало.

Конечно, Куропатка – не оппонент для всех тех, кто прописывает фатализм и квиетизм по ведомству ислама. Но за ней стоит Ибн-Арабшах, известный историк и философ XV века. И не только он, а подавляющее большинство авторов «княжьих зерцал», которые хорошо знали, что согласуется, а что не совпадает с исламским миросозерцанием.

По объективным причинам, одной из главнейших этических проблем для авторов «княжьих зерцал» становилось соотношение Божественного предопределения человеческих поступков, с одной стороны, и действий целеполагающего и целеустремлённого человека – с другой. Ведь всё, чего может достичь человек, в том числе и в первую очередь правитель, реализуется через его деятельность. Именно активный, деятельный человек, сторонник активизма является и героем, и адресатом «зерцал». Они представляют собой инструкции о том, как действовать для достижения успеха, что делать в той или иной ситуации, более того – как ситуацию изменять или создавать.

Для «княжьих зерцал» характерны призывы к деятельному, непассивному отношению к действительности. Обосновывается этот жизненный активизм разными способами. Например, от противного – через описание того, к чему приводит бездеятельность. В «Книге поземельного налога и искусства секретарства» Кудамы Ибн-Джаафара рассказывается о последнем халифе из династии Омейядов (правил с 661 до 750 года) Марване II, прозванном, наверное не случайно, аль-Химар (Осёл). Когда он взошёл на престол, пишет Кудама, то из-за небрежения делами, попустительства расточителям, допущения роскоши и других ошибок мощь его ослабла и восстали против него враги. «Кинулся он дела улаживать, да затруднился, вознамерился их подлатать, да ещё больше порвал». И пошли на него войной «люди с чёрными знаменами» (подразумеваются Аббасиды – та группировка, которая свергла Омейядов и воцарилась в Арабском халифате и правила в Ираке до 1258 года, а в Каире до 1517 года). Марван II потерпел поражение и укрылся в каком-то удалённом месте со своим слугой-византийцем по имени Басиль (Василий). На причитания сокрушённого халифа Басиль якобы сказал: «В такие обстоятельства, в каких мы оказались, а то и более тягостные, попадает тот, кто пренебрегает малым, пока оно не станет большим, малочисленным, пока оно не умножится, скрытым, пока оно не проявится» [180]. Сошлюсь ещё на один пример – на псевдоаристотелевский трактат «Об обязанностях военачальника», где с солдатской прямотой заявляется: «Берегись нерадения в делах, полагаясь на предопределение. Ведь у всякого предопределения – причина, по которой оно происходит. И причина успеха – деяние, а причина неудачи – нерадение» [181]. О немалой популярности этой идеи, в сущности своей антифаталистичной, свидетельствует и то, что она приводится в других произведениях жанра, например у аль-Маварди в «Законах визирьской власти» [182].

И чтобы уж совсем приблизить собственное изложение к духу «зерцал», приведу последний пример – стихотворные строки:

Потрудишься сколько – той мерой

Достигнешь высоких желаний.

Ведь жаждущий славы ночами не спит.

Достигни заветного – дашь себе отдых.

Весь жемчуг – добыча нырявших на дно [183][31].

Идеологический монстр Средневековья – правитель-квиетист

Альтернативность рекомендаций, свойственная корпусу «княжьих зерцал», присуща едва ли не в наибольшей степени тем разделам «зерцал», которые трактуют отношение к действительности. Пассивное приятие внешних воздействий, которые, как обязан был думать мусульманин, имеют своим источником Всемогущего, Всеведущего Аллаха? Или вторжение в жизнь, навязывание окружающим людям и обстоятельствам собственной воли? Или проведение какой-то гибкой тактики, принимающей во внимание и то и другое, да ещё и, возможно, какое-то третье? Эти и подобные вопросы, не всегда в явной форме, но достаточно остро поставлены в произведениях жанра. Идеологическая острота самих вопросов, затрагивающих существо исламского миросозерцания, достаточная реальная сложность ответа на них, – всё это создавало своеобразный «веер» позиций – от самозабвенного квиетизма до самонадеянной уверенности в собственных возможностях.

Начну с того, что среди моралистов – авторов «зерцал» были всё-таки те, которые проповедовали пассивное подчинение Божественному предопределению. Из песни слова не выкинешь. Сразу же отмечу, что таких, во всяком случае, среди тех, кто непосредственно к теме «квиетизм-активизм» обращался, было очень и очень немного. Я обнаружил всего одного – о нём ниже. Ведь сам призыв подобного рода, обращённый к владыке, – бездеятельно ждать, что получится, предаваясь молитвам, – своего рода бессмыслица. «Зерцала», повторю, были призваны учить правильному, результативному, успешному действию, а не бездействию. И единственное здравое объяснение такой позиции (квиетистской) – в том, что автор, к которому мы сейчас обратимся, является сторонником безвластного общества (были и такие мыслители!), условиями осуществления которого являются религиозная благочестивость всех людей и отказ властителей от власти. Об этом – в последней главе нашей книги.

Итак, эта позиция обнаруживается в «Сокровище владык, или О том, как себя вести» Сибта Ибн-аль-Джавзи. Этот автор сводит события и действия к Божественной воле и тем самым превращает их в неупорядоченные и непредсказуемые, что исключает целенаправленную человеческую деятельность. Ведь что-то плохое в человеческих поступках может вызвать к жизни хорошее, и наоборот. И если этот тезис в каком-то ином контексте мог бы быть свидетельством некой диалектичности его автора, то у создателя «Сокровища владык» он – одно из обоснований независимости происходящего с человеком от его собственных действий. Ибн-аль-Джавзи приводит показательное высказывание Пророка, могущее рассматриваться как лейтмотив всего его произведения. «Если сталось что-то с тобой, то не говори: „Коли сделал бы я так-то и так-то, то этого бы не произошло“, но скажи: „Сие – предопределение (ка́дар) Божье. Что Он пожелал, совершил“» [184]. Здесь важно не то, что эти слова приписываются Пророку, а то, что именно их Ибн-аль-Джавзи счёл нужным процитировать. При желании можно было бы обнаружить и высказывание противоположного или несколько иного содержания. Взаимная противоречивость хадисов достаточно хорошо известна.

Обращаясь к одному из своих сподвижников, Пророк, цитируемый в «Сокровище владык», говорит: «Да уменьшится твоё беспокойство. Ведь что предопределено, будет. А что не предопределено, с тобой не случится. И знай, что твари Божьи как бы ни стремились принести тебе пользу тем, что не предписано тебе Аллахом Всевышним, не смогут ничего сделать. И как бы они ни старались навредить тебе чем-то, что не предписано тебе Аллахом, не смогут они этого сделать» [185]. Через всю книгу проходит обоснование двух тезисов: «неспособность человека перебороть Божественное предопределение»; «всё доброе и злое – только по воле Бога».

Доказываются эти тезисы кораническими аятами, хадисами, сообщениями о сподвижниках Пророка, деяниями древних царей, притчами и т. п. Приведу в качестве примера одну из историй, рассказанную автором «Сокровища владык». Для обоснования тезиса о необходимости для человека (для правителя!) целиком положиться на Божью волю (Ибн-аль-Джавзи называет такое состояниетава́ккуль – упование) приводится следующий вымышленный случай из жизни царей и министров.

О двух визирях – благочестивом и сомневающемся

У одного властелина было два визиря. Был один из них благочестивым, сторонившимся соблазнов, проводившим время в молитвах. Другой был не таков. Они очень редко приходили в согласие, чем крайне утомляли владыку. И он решил отказаться от одного из них. Для того чтобы выбрать наиболее достойного, он устроил им испытание. Визири были заключены в изолированное помещение, и специальный надсмотрщик незаметно подсматривал и подслушивал за ними, донося обо всём властелину. Благочестивый визирь в разговорах со своим напарником объяснял то, что оказался в заключении, судьбой, предопределением (кадар) и заявлял, что спокойно вручает свою душу Всевышнему Устроителю судеб (аль-Ка́дир). Второй же сокрушался, что оказался в тюрьме, видел причину немилости владыки в происках своих недоброжелателей. Когда им приносили целодневную пищу – одну лепёшку на двоих, он отказывался от своей половины, опасаясь отравы, и всё порывался написать владыке письмо с отказом в его пользу от своих богатств ради сохранения жизни. (Ведь он подозревал также, что владыка покушался на его имущество, и этим объяснял свою беду.) Благочестивый же в спокойствии души вкушал свою половину лепёшки. Мало того, каждый раз он в ней находил по яхонту, вкладывавшемуся по велению владыки, чтобы проверить, к кому благоволит Аллах. Когда всё это донесли властелину, он, конечно, понял, кого нужно оставить визирем. Визирем остался благочестивый муж, вручивший себя Богу, ничего не опасавшийся и вознаграждавшийся в качестве избранника судьбы драгоценными каменьями [186].

* * *

К сожалению, автор «Сокровища владык» не продолжает эту интересную историю, и его читателям не суждено узнать, как долго и насколько успешно существовала держава, в которой был такой визирь. Но нужно совсем немного воображения, чтобы это представить, особенно принимая во внимание ту важную роль, которую «зерцала», в полном соответствии с политической реальностью, отводили деятельному министру. Повторяю, в такой трактовке, как у Ибн-аль-Джавзи, исключается целенаправленная деятельность, ибо её результаты выводятся за пределы человеческих воздействий. Со ссылкой на «некоего мудреца» приводится максима: «Остерегайся того, что ты подстраиваешь своему врагу, так же как ты остерегаешься того, что он подстраивает против тебя». Но это не императив, имеющий моральную подоплёку (типа «Не копай яму другому») и показывающий в конечном счёте наказуемость безнравственных деяний («Сам в неё попадёшь»). Здесь иное – несоответствие результатов человеческих действий планам и намерениям по причине реального бессилия человека в мире Божественного всемогущества. Ибн-аль-Джавзи продолжает максиму: «Ведь часто человек гибнет от того, что сам устроил, – падает в колодец, что сам вырыл, ранится мечом, что сам обнажил» [187]. Так сто́ит ли обнажать меч? И зачем копать колодец?

Можно было бы и дальше следовать за рассматриваемым автором, нанизывающим на один стержень аяты, хадисы, притчи, стихотворные бейты и афоризмы. Но ясно и так, в чём пафос его произведения. Хочу подчеркнуть только одно: Ибн-аль-Джавзи не удовлетворяется «упованием» (таваккуль) и призывает к более высокой форме – к тому, что он (впрочем, не только он один) называеттафви́д, т. е. «препоручение себя Богу». Самозабвенная любовь к Аллаху приносит человеку (не будем забывать: владыке, правителю!) радость от всего того, что с ним случается по Божественному предопределению. Ведь принимается же с радостью и удовольствием, как считает рассматриваемый автор, всё, что исходит от любимого или с ним связано. Автор «Сокровища владык» пересказывает по этому случаю ещё одну назидательную историю.

Как от самозабвенной любви можно пальцы потерять

У одного человека была наложница, которую он очень любил. Однажды та занедужила, и он решил приготовить для неё целебное кушанье. Когда он помешивал варево в кастрюле, его любимая застонала, он уронил от неожиданности ложку, но самозабвенно продолжал размешивать кипящее зелье – уже рукой, пока не отвалились пальцы. Он не почувствовал боли, потому что душа его была переполнена любовью. Совет читателю «Сокровища владык» прост: возлюбить Бога до самозабвения, тогда всё назначенное Им человеку, даже страдание, будет в радость [188].

* * *

История, что там говорить, прекрасная. Но о практической ценности подобных историй для властелина я предлагаю судить самому Читателю…

Правильно загрузить перемётные сумы для жизненного перехода

И всё же большинство авторов «поучений» шли в ином направлении и стремились как минимум согласовать веру в Божественное всемогущество с потребностями планируемого, целенаправленного, результативного и успешного человеческого действия.

В «Греческих заветах» Ибн-ад-Даи содержится идея, которой посвящена отдельная главка, – о том, что благосклонность судьбы не должна приводить к пренебрежению делом, «Пусть порядок в твоих заботах и то, что их ход тебе содействует, не толкают тебя на пренебрежение делом, – предупреждает Ахмад Ибн-ад-Дая владыку. – Ведь благосклонность случая, не закреплённая делом, похожа на дождевую воду, которую человек собирает и помещает в те места, в которых он может ею воспользоваться, но без того, чтобы заранее позаботиться и о ремонте водоёма, и об очистке отводных каналов, и о возделке земли, и о посеве зёрен» [189].

Далее автор «Греческих заветов» вводит пару взаимосвязанных понятий – «рок» и «дело». «А ведь рок по отношению к делу – как дух по отношению к телу, ведь без него (духа. – А. И.) нет в нём жизни. Дело – как тело, что превращает рок из общего в частный» [190]. К сожалению, здесь нет дополнительных разъяснений, касающихся «общего» рока и «частного» рока, а то можно было бы эти понятия интерпретировать, скажем, как некую возможность (в первом случае), реализуемую в действительности благодаря человеческой деятельности и конкретизируемую, превращаемую в «частную» (во втором случае).

Тогда представления Ибн-ад-Даи тяготели бы больше не к фатализму, а к здравосмысленному разделению жизненных обстоятельств на объективные и субъективные, зависящие и не зависящие от человека.

Значительно позже Никколо Макиавелли выразил подобную идею через пару терминов – «форту́на» (всё, что складывается помимо воли человека) и «вирту́» (то, что человек может совершить сам). Это сравнение касается и других разбираемых ниже образцов рассуждений. Вообще в ряде «княжьих зерцал», так же как и у Ибн-ад-Даи в его «Греческих заветах», заметна тенденция к замене устоявшегося в исламской теологической и законоведческой литературе и ставшего техническим термином выражения аль-Када́’ва-ль-Ка́дар, т. е. Божественное предопределение, другими – просто кадар, акда́р, макду́р, макади́р. Здесь я вижу не просто размывание идеологически обязательного понятия через введение новых лексем, но и придание новым понятиям иного смысла, тяготеющего именно к «року», «фортуне», просто даже «стечению обстоятельств». Корень кадара имеет и такое значение, как «определять», «рассчитывать» и т. п. И в этом случае упомянутые термины, альтернативные выражению аль-Када’ ва-ль-Кадар имели бы отношение не к Божественному предопределению, которое не поддаётся преодолению, а к каким-то расчётам условий и событий, расчётам, подобным астрологическим.

Ибн-ад-Дая соскальзывает к новым сравнениям, которые призваны помочь уразумению взаимозависимости между роком и делом. «Некий мудрец прибег к уподоблению рока и дела и сделал рок похожим на зрячего, но безногого мужа, а дело – на слепого, но крепкого и с ногами. И если они помогут один другому, то слепой понесёт зрячего и зрячий окажется с ногами слепого, слепой же – под водительством зрячего. А если они повздорят, и останется слепой в одиночестве, то труден будет его путь и не будет у него уверенности в том, куда он идёт. А зрячий останется на своём месте, не в состоянии никуда двинуться» [191].

Ещё один авторитетный автор (его произведение цитируется на протяжении всего Средневековья) – Абу-Бакр ат-Тартуши, несомненно, является сторонником активизма. «Путь осуществления какого-то дела для человека, устремившегося к нему, состоит не в том, чтобы дверь закрыть перед ним и дело сие препоручить Господу и ждать, пока оно состоится». Ещё раз он повторяет: «Тот, кто уселся дома и дверь дома закрыл, уповая на Всевышнего Аллаха», – такой человек разошёлся со здравым смыслом и погряз в неразумии. Чтобы совсем стало ясно, приводит он и конкретный пример отрицаемого им квиетизма. Он пишет о человеке, который «взыскует растения и потомство, но садится в доме своём, и с женой не имеет сношений, и землю не засевает, надеясь в этом на Всевышнего Аллаха, веруя, что жена его родит без совокупления, а земля даст растения без того, чтобы что-то посеять». Такой человек «выходит за пределы разумного, небрежёт повелениями Аллаха». Достоин порицания и тот, кто ни к чему не стремится. Такой человек «ослабляет свой пыл, оподляет душу, он становится похож на живущих в норах животных и насекомых, кои в норах рождаются и там умирают» [192].

Очевидно, что идеалом для ат-Тартуши является человек деятельный – планирующий, предусматривающий, берегущийся, решающий, действующий. Он напоминает о фактах предусмотрительности и активного влияния на обстоятельства в истории ислама. Ведь Пророк и панцирь носил, и велел вырыть ров вокруг Медины, и расставил лучников в битве при Ухуде, уберегаясь от атаки Халида Ибн-аль-Валида, и сам лечился, и других заставлял лечиться [193].

Но было идеологическое ограничение такой проповеди активизма – провозглашаемое в исламской религии всесилие Аллаха, Его промысел в мире. «Знай перво-наперво, – обращается к читателю сам автор „Светильника владык“, – что всё в мире – движение и покой, добро и зло, польза и вред, вера и нечестивость, покорность и восстание – происходит по предопределению (аль-Када’ ва-ль-Кадар). Так, и птица не полетит на своих крыльях, и не поползёт тварь на брюхе и лапах, и не пролетит комар, и не упадёт листок – кроме как по Его предопределению, Его волению, Его желанию. И не произойдёт также ничего из упомянутого без того, чтобы не знал Он об этом заранее» [194]. Опровергать это положение ат-Тартуши не взялся бы по понятным причинам. И ему остаётся только ослабить или даже свести на нет противоречие между активизмом и фатализмом.

Ат-Тартуши делает это, переводя противоречие в соотношение двух пар понятий, и, оперируя ими, стремится обосновать активную жизненную позицию. Во-первых, предопределение и человеческое устремление «не могут отрицать одно другое» в том смысле, что Божественное предопределение охватывает всё происходящее. Поэтому «может случиться, что Всевышний Аллах предопределил, что нечто произойдёт с тобой без твоего стремления, и оно происходит с тобой; а может и так, что Он предопределил, чтобы происходящее осуществилось при твоём стремлении, и так будет». Иными словами, и стремление подчиняется предопределению, поэтому между ними не может существовать взаимного отрицания. Во-вторых, есть ещё одна пара – упование и добывание, и они не противоречат одно другому, потому что локализованы в разных местах: упование – в сердце, добывание – в телесных органах. «А вещи, находящиеся в двух разных местах, не могут быть противоположными». Иной вариант той же идеи: «Упование на предопределение черпается в разуме, а стремление и добывание коренятся в деле». В-третьих, ат-Тартуши превращает предопределение и человеческое стремление в два одинаково важных условия деятельности. Он приводит сравнение их с двумя перемётными мешками на спине вьючного животного. Они должны быть уравновешены; в противном случае мешки станут спадать, животное утомится, и путешествие не заладится. Ещё одна аналогия – история слепого и безногого, которые объединились, и первый носил второго, так они и жили. (Правда, ат-Тартуши, быть может, не без умысла не уточняет, кто символизирует, скажем, предопределение – слепец или безногий калека, известные нам по «Греческим заветам».) «Так и с этим, – заключает ат-Тартуши, – смазывая проблему первичности-вторичности „слепца“ и „калеки“, – причина предопределения – человеческое устремление, а причина устремления – предопределение; одно вызывает другое (букв.: каждый назначает себе сотоварища)» [195]. Достаточно гибка, скажем так, практическая рекомендация читателю-мусульманину: «Пусть он (раб Божий. – А. И.) не опирается только на причинность, надеясь на неё, но делает это, веря, что Всевышний Аллах творит, что пожелает» [196]. Это казуистическое высказывание означает одно: человек должен действовать, принимая во внимание существующие причинные зависимости и создавая новые по собственному усмотрению, но при этом он должен верить во всемогущество Аллаха.

Хазм, или Идеал человека деятельного

Парное противопоставление обнаруживается и у аль-Маварди, который подразделяет то, под воздействием чего находится правитель, на две группы событий: во-первых, проистекающие из «Божественных причин», во-вторых, из «людских акцидентальных воздействий». Но здесь нет равновесия «перемётных сум»: акцент смещается – к причинности от фатализма, к активизму от квиетизма. В разных обстоятельствах и условиях рекомендуются различные образы действий. В первом случае владыке надлежит заняться поведением своим и подданных и улучшить его. (Предполагается, наверное, что они прогневили Аллаха своими дурными поступками. Прямо аль-Маварди об этом не говорит.) Приводятся слова, приписываемые Пророку Мухаммаду: «Если наместники чинят несправедливость, то небо не приносит дождя». (Это – проявление веры в зависимость времени, т. е. широко понимаемых условий социального бытия от власти.) В случае каких-то неприятностей по «Божественным причинам» даётся также рекомендация «склоняться перед ними, коли они ударят», – чтобы ослабить силу удара. Аль-Маварди советует также: не трудись над тем, что превосходит тебя, ибо приобретёшь только усталость [197].

Что же касается «людских акцидентальных воздействий со стороны рабов Божьих», то здесь позиция аль-Маварди характеризуется активизмом. (Правда, у него не проводится ясное различие между «Божественными» и «людскими» неприятностями. Первые – это природные, а вторые – все остальные?)

Как бы там ни было, непорядок в делах возникает по каким-то причинам. Поэтому с ним можно покончить, исключив его причины. Трудность состоит, отмечает аль-Маварди, в постижении причин. Если же сии познаны, то действовать нужно по принципу: «излечивать недуг противоположным». («Сложные причины» устраняются «сложными противоположностями».) Когда непорядок проистекает из суровости и грубости, он «излечивается» мягкостью. Скажем, проблемы с соратниками могут быть следствием недостаточности их вознаграждения. Значит, нужно его увеличить. Если причина в том, что они чувствуют враждебность властелина, то он от неё должен избавиться. Если есть кто-то, кто их подстрекает к неповиновению, то нужно с ним решительно расправиться [198]. И так далее.

Анонимный автор «Льва и Шакала» смело и без околичностей сталкивает две жизненные позиции – «препоручение себя Богу» (тафвид), и ту, которую он связывает с понятием хазм. Последний термин может быть яркой иллюстрацией истинности гипотезы лингвистической относительности Сепира-Уорфа. В переводах на русский язык это слово переводится чаще всего как «решительность». Но это – неоправданное усекновение значения. Его анализ в контексте показывает, что оно крайне многозначно и должно было бы переводиться составным словом, выражающим разные стороны понятия хазм, – скажем, благоразумие – прозорливость – предусмотрительность – решительность – самонадеянность – активность…

Этическая глубина категории читателями эпохи Средневековья понималась не через дефиниции, а из притч, афоризмов и максим. Всё это будет подспорьем и нам.

О человеке, который, полагаясь на себя, едва от руки разбойников не погиб

Итак, аноним рассказывает притчу о благочестивцах, которые регулярно посещали достаточно удалённое место, где был расположен их храм. Всех их «обуяла пассивность (бессилие) из-за присущего их душам стремления к покою, к которому души всегда тяготеют, а также из-за отказа от напряжённого труда, только благодаря которому и приобретаются блага как дольней, так и горней жизни. И всё, чем они руководствовались, заключалось в препоручении себя Аллаху». Добираясь к месту своих благочестивых занятий, гибли они по дороге от разбойничьей руки и звериных клыков. (Вполне позволительно истолковывать дорогу как метафору жизни человеческой.) И был среди них один, полагающийся на себя (ха́зим от хазм) человек, который выходя в дорогу, брал с собой оружие. Им он долгое время и сам защищался, и своих попутчиков от опасностей оберегал. Случилось так, что однажды воины этой страны занялись её очисткой от воров и грабителей, многие из которых были убиты, а трупы их выставлены для всеобщего устрашения. И когда другие разбойники увидели на дороге того человека и его спутников, они приняли полагающегося на себя странника с оружием за одного из воинов и решили ему отомстить – убить его и выставить изуродованное тело для устрашения войска. Разбойники, объединившись, смогли пленить его. Неблагодарные спутники стали насмехаться и издеваться над тем, кому был присущ хазм. «Видишь, к чему привело тебя то, что ты полагался на себя! А мы спаслись именно благодаря тому, что ты считал бессилием. Теперь-то тебе стало ясно, что предосторожность есть попытка отрицать предопределение. Препоручение себя Богу (тафвид) – вот лучшее дело!» С такими словами неблагодарные обращались к тому, кто старался их защитить. На это он им ответствовал: «То, что я надеялся на себя, хоть и погубило меня на этот раз, раньше много раз меня спасало. И если бы не это, то я уже давно погиб бы подобно таким, как вы, а ведь я до сих пор оставался цел». Притча имеет счастливый конец. Разбойники, услышав все эти речи, поняли, что ошиблись, и отпустили пленника с миром. Так предусмотрительность и решительность спасли путника и на этот раз [199].

* * *

Позиции сформулированы чётко, и видно при этом, что симпатии автора на стороне полагавшегося на себя. Но автор ещё больше уточняет свою позицию, используя дополнительно два других понятия: «надежда» или «упование» (иттика́ль – чаще употреблявшийся синоним слова тафвид), и «упорный труд» (иджтиха́д). Одно не мешает другому, считает он, во многом повторяя логику рассматривавшегося выше ат-Тартуши, «Надежда» и «упование» – это состояние души, а упорный труд человека, полагавшегося на себя, – действие. Так пусть же человек надеется на Аллаха так, как если бы всё решала эта надежда, но упорно трудится и действует, как если бы всё зависело только от этого его действия [200]. В русском культурном наследии есть очень близкая максима: «На Бога надейся, а сам не плошай». Как видим, постепенно складывается приём, позволяющий обосновывать человеческий активизм в мире Божественного всемогущества.

Более того, это всемогущество оттесняется куда-то на задние планы в отдельных произведениях и превращается в деперсонифицированное «везение», как это обнаруживается в том же «Льве и Шакале». «Ничего не делается, – говорится там, – без сочетания четырёх вещей: знания, умения, труда и везения. Ведь знание не приносит пользы без умения. Умение не обогащает без труда. А труд не даёт желаемого результата без везения» [201]. «Предопределение» (кадар) всё в большей степени трактуется как просто обстоятельства, в какой-то степени зависящие от человеческих действий. Повторю здесь уже приведённую выше максиму: «Берегись нерадения в делах, полагаясь на предопределение (кадар). Ведь у всякого предопределения причина, по которой оно происходит. И причина успеха – деяние, а причина неудачи – нерадение».

Категория хазм является ведущей при определении оптимального отношения к миру и осуществления целенаправленной и результативной деятельности у аль-Муради в его «Книге указания, или Правилах эмирской власти». Особенно интересно то, что он соотносит свою позицию с первым «зерцалом» – «Калилой и Димной», где активное отношение к действительности также рассматривается достаточно подробно.

Аль-Муради настойчиво призывает к тому, чтобы человек, характеризующийся наличием хазма (напомню, что его можно назвать и благоразумным, и прозорливым, и предусмотрительным, и решительным, и полагающимся на себя, и активным), «исчерпал все возможности, употребил все старания для достижения того, что приносит пользу или спасение. А уж если Рок (здесь:аль-Акда́р) его одолеет, то сие будет простительно, и сердце его будет спокойно. Да и то сказать (здесь – реверанс в сторону официальной идеологии), нет ничего странного в том, что Творец одолевает тварей, Создатель поступает как ему заблагорассудится со своими творениями» [202]. Собственно, автор «Книги указания, или Правил эмирской власти» призывает к своего рода соперничеству с Роком, за которым стоит Всевышний. «Влияние Рока не должно вести добродетельного человека к забвению активности (хазм)» [203].

Аль-Муради со ссылкой на неких «мудрецов» рассказывает такую притчу, которая должна быть подтверждением его наставлений.

Как человек от волка убежал, а под обрушившейся стеной погиб. Первый вариант

Некий человек косил траву, и в это время к нему направился волк. Человек заметил его только тогда, когда волк к нему приблизился. Тогда его обуял страх, и он стал убегать к деревне, которая была на другом берегу реки. Когда он добежал до реки, то увидел, что мост разрушен. А волк его уже настигал. Тогда человек сказал себе: «Что же мне делать? Меня преследует волк, река глубока, мост разрушен, а я не умею плавать… В таком положении мне ничего не остается, кроме как броситься в воду». Так он и сделал. Тут его увидали жители деревни и послали кого-то, кто и вытащил его, когда тот человек был уже на краю гибели. Когда он добрался до деревни, то опёрся о стену и, придя в себя, стал рассказывать людям о той великой опасности, от которой уберёг его Аллах. Но тут стена обрушилась на него, и он под ней погиб. Однако сей человек, продолжает аль-Муради, должен быть восхвалён за его стремление, оправдан за то, что постигло его от Господа. Ведь коли был бы он медлительным невеждой или нерешительным и бездеятельным, то надо было бы ему самому кинуться волку в пасть со словами: «Может быть, я, если стану переплывать реку, утону, а если доберусь до берега, буду убит» [204.]

* * *

Таким образом, обладать свойством хазм означает делать всё возможное и зависящее от самого человека, не особенно оглядываясь на предопределение, или – соперничая с ним. Эта активистская позиция аль-Муради предстаёт перед нами как ещё более ясно выраженная, если мы сравним рассказанную им притчу с той, которая приводится в «Калиле и Димне».

Как человек от волка убежал. Второй вариант

«Некий человек, – рассказывает нерадивый слуга, бросивший быка Шатрабу на произвол судьбы погибать в болоте, – пустился в путь по степи, где было множество хищных зверей, что было грозой для путников. Тот человек знал, что дорога его полна опасностей, был настороже и всего опасался. Не прошёл он и половины пути, как с вершины одного из ближних холмов на него бросился злобный и свирепый волк. Увидя, что зверь преследует его, человек тот несказанно испугался и стал поспешно оглядываться направо и налево в поисках места, где мог бы он найти защиту от волка. Вдалеке он увидел селение, от которого его отделял широкий водный поток. Путник побежал к селению, но, добежав до воды, не нашёл моста через реку. Увидев, что волк догоняет его, человек не раздумывая[32] бросился в воду, хотя почти не умел плавать. Он утонул бы, если бы несколько жителей селения не заметили его. Они бросились все вместе к нему на помощь и вытащили его из воды, когда он уже шёл ко дну. Оказавшись на суше и поняв, что волк ему больше не угрожает, путник начал осматриваться и заметил неподалёку на том же берегу уединённое строение. Он сказал себе: „Войду-ка я в тот дом и немного отдохну там от пережитых страхов“. Но подойдя к дому и заглянув в него, путник обнаружил там шайку разбойников, что делили добро купца, которого только что ограбили на дороге и собрались убить. Увидев такое, путник преисполнился ужаса и кинулся прочь к селению. Добежав до одного из строений, он прислонился спиной к стене, чтобы перевести дух от пережитого страха, и тут стена обрушилась на него, и он погиб под её обломками». Слуга, оправдывающий свою нерадивость, обосновывал этой притчей следующий тезис: «Если уж пресекается жизненный срок и настаёт время погибели, её не миновать, как ни старайся. Хоть опасайся за свою жизнь, хоть остерегайся всего и проявляй осторожность – только это тебе ничем не поможет, и, может статься, осторожность твоя лишь повредит тебе и обернётся бедою» [206].

* * *

Со всей очевидностью притча аль-Муради является парафразой, скорее конспективным изложением всем известной истории из «Калилы и Димны». И обращение к общеизвестному (и авторитетному!) источнику, спор с ним, – всё это показательно. Аль-Муради как бы обращается к слуге, бросившему быка Шатрабу на погибель, и ко всем своим читателям: «Что ж, тому человеку надо было ничего не делать и только броситься самому в пасть к волку?!» Автор «Книги указания» – сторонник активной позиции. Это он демонстрирует ещё двумя по-своему претворёнными заимствованиями из «Калилы и Димны».

«Решительный (хазим – можно сказать: активный, предусмотрительный и т. п., см. выше) и смышлёный человек не выжидает в начале какого-либо дела в надежде, что окончание его принесёт успех без усилия со стороны ожидающего. Ведь это же – самоё нерешительность (аджз)», – категорически заявляет аль-Муради [207]. Со ссылкой на «мудрецов», хотя и в этом случае источник известен – «Калила и Димна», автор «Книги указания» рассказывает такую притчу.

О голом и нищем человеке, которого сумели обокрасть. Вариант первый

«Был некий голый человек, имевший только немного – кое-что из пропитания. Как-то однажды ночью он спал, и в это время к нему забрался вор, который стал брать его еду и складывать в свою одежду. Тот человек сказал себе: „Дам-ка я ему отсрочку, пока он всё сложит, тогда я вскочу, заберу его одежду и верну свою пищу“. Но его сморил сон, и вор убрался восвояси с едой того человека». Мораль притчи, по аль-Муради, такая: «Сие есть проступок, заключающийся в забвении предосторожностей в деле с самого его начала» [208].

* * *

В «Калиле и Димне» эта история описана значительно живее и иначе заканчивается.

О голом и нищем. Вариант второй

«Некий человек был нищ, голоден и наг. Нужда заставила его обратиться за помощью к родным и знакомым, но у них не оказалось ни еды, ни одежды, которыми они могли бы с ним поделиться. Бедняк отправился к себе и лёг спать на голодный желудок. Глубокой ночью он проснулся от еле слышного шороха и понял, что в дом залез вор. Хозяин дома хотел было схватить грабителя, но затем сказал себе: „Ей-богу, мне нечего опасаться, будь я проклят, если этот вор найдёт в моем доме что-нибудь ценное“. Но вор был не богаче хозяина. Он долго шарил и наконец нашел глиняный горшок, наполненный пшеницей. Он сказал себе: „Неужели все мои труды этой ночью окажутся напрасными? Ей-богу, скоро рассветет, и я не найду больше никакой добычи. Унесу-ка я эту пшеницу“. Он тотчас же скинул рубаху, и, разложив её на полу, стал ссыпать в неё из горшка пшеницу. Тогда хозяин дома подумал: „Неужели я позволю этому негодному унести мою пшеницу, ведь у меня нет больше никаких запасов! Мало того, что мне нечем прикрыть тело, я ещё останусь без куска хлеба! Тогда на меня навалятся вдвоем холод и голод, а перед такими врагами не устоит самый доблестный воин“. Взяв палку, стоявшую у него в головах, хозяин дома громко закричал, и грабитель бежал в страхе, бросив свою добычу. Он оставил не только пшеницу, но и свою рубаху, дабы не лишиться жизни. И бедняк прикрыл наготу, ибо ему досталась одежда того вора». Мораль притчи, по Ибн-аль-Мукаффе, такая: «Разумному человеку не подобает надеяться на подобную сомнительную удачу и полагаться на случай, отбросив все заботы и попечения о хлебе насущном. Он должен быть деятельным и не обольщаться примером того, к кому благосклонна судьба (макади́р) без всяких усилий с его стороны» [209].

* * *

Читатель без труда обнаруживает как несомненное сходство фабулы, так и различия – как формальные, так и содержательные. У аль-Муради сохранен как бы остов притчи и изменена концовка, а вместе с ней и мораль. Здесь, в отличие от первой из приведённых выше притч, аль-Муради не спорит с Ибн-аль-Мукаффой, а дополняет его. У Ибн-аль-Мукаффы речь идёт о случайном успехе (человек заполучает одеяние), у аль-Муради – о неслучайной неудаче (человек утрачивает последнюю еду). Но в том и другом случае два автора «зерцал» призывают к одному – к активности, действию.

И наконец, третья притча, также представляющая собой, вне всякого сомнения, реминисценцию «Калилы и Димны». Разъясняя, каков человек решительный, деятельный (хазим), аль-Муради в «Книге указания» пишет: «Мудрецы говорили: владык трое – двое прозорливых, решительных и деятельных (все характеристики выражены в тексте одним словом – хазим. – А. И.) и один нерешительный и бездеятельный (а́джиз). Первый из двух решительных – тот, кто рассматривает дела и вещи до того, как они свалятся на него, и находит подходящий приём до того, как они произойдут. Тем самым он извлекает из них их благо и уклоняется от содержащегося в них зла – подобно тому, как искусный игрок в шахматы видит нужный ответный ход до того, как настанет его время, и подводит к нему своими ходами партнёра. Второй деятельный владыка – это тот, кто не устраивает дела заранее, пока они не встали у порога. Но уж если это произошло, то он знает, как решить их. Однако этот владыка – ниже степенью, чем первый, ближе, чем тот, к риску неудачи, ближе к погибели в некоторых случаях, ибо он по причине своей беспечности и медлительности может оказаться в обстоятельствах, избежать которых будет весьма затруднительно даже для человека ловкого и деятельного. Третий же – это нерешительный и медлительный, тот, который пребывает в растерянности относительно собственного дела, в колебаниях и беспечности относительно его изменения к лучшему, что и ведёт его к погибели».

Есть и иллюстрация этого тезиса.

Притча о трёх рыбах. Вариант первый

«Мудрецы, – продолжает аль-Муради, – приводят притчу об этих разрядах. Как-то рыбак проходил мимо пруда, в котором было три рыбы, и сказал своему спутнику: „Вернёмся к этому пруду после того, как закончим ловлю рыбы в другом месте, чтобы и этих немногих рыб выловить“. Самая решительная из рыб выбралась по протоке в море и так спаслась. Вторая, следующая за ней по решительности (хазм), оставалась в пруду, пока не пришёл рыбак и не перекрыл протоку. Тогда она, ясно увидев собственную погибель, притворилась мёртвой и всплыла наверх. Рыбак вытащил её и бросил неподалёку от моря. Она прыгнула в море и так оказалась в безопасности, до этого рискуя жизнью. Что же до третьей, нерешительной и бездеятельной, то она металась [по пруду] туда-сюда, пока не была поймана и не встретила свою погибель» [210].

* * *

В «Калиле и Димне» читаем нижеследующее. «Правители и прочие мужи бывают по природе различного нрава: муж решительный (ха́зим), муж решительный и прозорливый (а́хзам, более высокая степень, чем хазим) и муж нерешительный и слабый (а́джиз). К решительным можно причислить того, кто стойко выносит постигшее его несчастье, не слабея сердцем, и находит всевозможные и разнообразные средства, дабы выйти из испытания с честью. Муж решительный и прозорливый предвидит всё, что может приключиться, не стараясь успокоить себя, а, напротив, преувеличивает опасность, чтобы постоянно быть к ней готовым, и принимает неотложные меры, будто несчастье уже на пороге. Он отсекает одним взмахом то, что поражено недугом и прогнило, предотвращая грозящий ему урон и препятствуя возникновению смуты. Муж нерешительный и слабый не знает, что предпринять, – он надеется и желает, но медлит и колеблется, так что до времени погибает». Шакал Димна (а это его слова) рассказывает Льву разъясняющую притчу.

О трёх рыбах. Вариант второй

«Рассказывают, что в одном пруду жили три рыбы, и были они разного нрава. Одна была прозорлива, вторая – решительна[33], и третья – нерешительна. Пруд этот находился на пустынном плоскогорье, а рядом с ним протекала полноводная река, от которой он был отделён узкой протокой. Однажды по берегу реки проходили два рыбака. Увидев пруд, они сговорились друг с другом на обратном пути закинуть сети в этом пруду, надеясь на богатый улов. Все три рыбы услыхали этот разговор. Прозорливая рыба, испугавшись, что попадёт в сети, думала только о том, как бы ей спастись, не помышляя ни о чём ином, и, наконец, найдя протоку, через которую речная вода вливалась в пруд, пробралась через неё и уплыла. Решительная рыба оставалась в воде до тех пор, пока не явились рыбаки, которые закинули в воду свою сеть. Заметив это и поняв их намерения, эта рыба поплыла изо всех сил к протоке, чтобы укрыться в речных водах. Подплыв к ней, рыба увидела, что она также затянута сетью. Тогда она сказала себе: „Я проявила легкомыслие, и вот его последствия. Как же мне быть? Надо пораздумать – ведь смятение и поспешность не доведут до добра. Тот, кто обладает истинной решительностью и доблестью, не будет пренебрегать теми преимуществами, какие дают размышление и разум, не отчаивается ни при каких обстоятельствах и борется до конца“. Поразмыслив, она притворилась мёртвой и, всплыв на поверхность пруда, поворачивалась то вверх спиной, то вверх брюхом. Один из рыбаков, вынув её из воды, бросил на землю у самого берега реки. И тогда она, собрав все силы, сделала прыжок, упала в реку и уплыла. Что же касается третьей, нерешительной рыбы, то она, не переставая, металась взад и вперёд, пока не попала в сеть» [211].

* * *

Таким образом, сознательное соотнесение аль-Муради своей позиции с притчами «Калилы и Димны» (несогласие с моралью первой истории, перестановка акцентов во второй при согласии по сути, полное согласие с третьей) проясняет позицию. Она заключается в том, что человек вообще и владыка в особенности должен быть благоразумным, прозорливым, предусмотрительным, решительным, полагающимся на себя, активным, не надеющимся на благорасположение случая. Все эти свойства характера и настроения мужа, гарантирующие ему успех, обозначаются у аль-Муради, как, собственно, и у других авторов «зерцал», категорией хазм.

Свидетельством того значения, которое придавалось в «княжьих зерцалах» категории хазм, станет для нас отрывок из «Поучения владыкам» псевдо-аль-Маварди. В этом трактате едва ли не до абсурда доводится восхваление этого свойства деятельного человека. Пусть даже ты потерпишь поражение, пусть тебя постигнет неудача, но если ты при этом характеризовался хазмом (благоразумием – прозорливостью – предусмотрительностью – решительностью – самонадеянностью – активностью), то будут тебе суждены слава и почёт. Псевдо-аль-Маварди приводит очень показательные в этом отношении стихи Абдаллаха Ибн-Тахира (IX век), который, кстати сказать, сам являлся одним из адресатов «зерцал»: ему посвятил специальный «завет» его отец – Тахир Ибн-аль-Хусайн. Итак, Ибн-Тахир говорит:

Скажи, не в том ли безрассудство,

Чтоб рисковать, не рассчитав последствий?

И рваться в бой, не выждав подходящего момента?

Предусмотрительная твёрдость*[34]

твоим проводником пусть станет.

Ведь подготовившись, удар наносят решительные* люди.

Представь: ты в бой рванулся безрассудно,

Пусть победил, но скажут: Глупец он, Рок ему помог.

А был решителен, активен* и – побеждён, погиб,

Тебя все люди, что разумны, оправдают.

Перехитри сей мир, где совершающим ошибки

Тех достаётся выигрыш, кто поступает верно [212].

Уверенность в том, что человек может совершать действия по собственному усмотрению, – не только основание для моральной ответственности. Это ещё и важный социальный регулятор. Об этом патетически говорил Ибн-Арабшах устами Учёного: «Надежда если бы исчезла, то не был бы желанен труд, не стало бы порядка в жизни, и не заботился никто о сбережении имущества и пропитания, и человек сегодняшний не мыслил бы о завтрашних делах и сделках, никто не дал бы никому взаймы, не стал бы сеять зёрна землепашец, садовник – дерево сажать, строитель – строить, усохшее не стало бы зелёным. Тогда нарушен был бы весь порядок мира, и пресеклись дела сынов Адама» [213]. «Княжьи зерцала» много сделали для того, чтобы противостоять квиетизму, воспитывать в человеке веру в себя, готовность действовать и рисковать, способность достигать успеха, переносить неудачи и радоваться свершениям.

Важнейший урок, который нам дают авторы «зерцал», заключается в следующем. Человеческому знанию ещё очень далеко до завершённости и совершенства. Не дано человеку познать все те факторы, которые влияют на него самого, на мотивы и результаты его поступков и действий. Ещё не закончен вечный спор о свободной воле человека. И доказательства бытия Бога (Аллаха) убеждают только верующих, а доказательства Его небытия находят отзвук лишь в душах тех, кто верует в Его несуществование. Далеко до достоверного знания. И если здраво и трезво оглядеться вокруг, то станет ясно, что человек живёт в мире неопределённости.

Но призвание человека (возможно, трансцендентное, надчеловеческое) заключается в том, чтобы целеполагать, действовать, добиваться, дерзать. И для этого он черпает в мире неопределённости и многозначности и находит в нём любые, пусть хрупкие и немногочисленные, точки опоры, отталкиваясь от которых только и можно двигаться в окружающем всех нас тумане. Двигаться вперёд и вверх.

Оснаститься

И щит, и меч, и зеркало…

Быть в каждом месте и направлять каждое дело

Одним из условий успешного властвования является наличие у властелина возможности контролировать и формироватъ определённым образом важные аспекты обстановки на всех тех территориях, на которые распространяется его власть. И если получится – в сопредельных странах. Самоочевидно также, что один человек, какими бы талантами он ни обладал, не может обеспечить сам себе такую возможность: ограничены его способности добывать и воспринимать информацию, непосредственно воздействовать на пространственно удалённые от него события, навязывать свою волю большим массам людей, каждый из которых тоже наделён волей и имеет собственные интересы и цели. Из всего этого с необходимостью следует, что всякий человек, обладающий властью, вынужден прибегать к помощи других людей, которые помогали бы ему осуществлять задуманное. «Мысли властелинов заняты миллионом вещей (букв.: тысячью тысяч), а мысли других людей – простейшей вещью. Время властелинов занято, а время других свободно. И властелины расширяют своё время за счёт времени других людей, свою занятость облегчают за счёт досуга незанятых» [214].

В «зерцалах» обнаруживается своего рода оправдание того факта, что властелин вынужден обращаться к помощи других людей. Возможно, здесь мы имеем дело с какими-то рудиментами той проблемы, которая встала остро ещё в древние времена при переходе от сравнительно легко управляемых городов-государств к большим политическим образованиям, которые охватывали обширные территории. Цари могли комплексовать: такой-то давний властелин сам вершил все дела своей державы, а я вынужден искать помощи у других… «Никто не упрекнёт царя, – уговаривает своего читателя Ибн-аль-Мукаффа, – если он, в своём величии и благости, займётся важными делами, а то, что менее важно, перепоручит людям достойным» [215]. На протяжении всего Средневековья была популярна и следующая максима: «Так же как самый смелый из людей нуждается в оружии, самый быстроногий конь – в кнуте, самый острый клинок – в точиле, так же и самый блистательный, самый могучий и самый сведущий властелин нуждается в визире» [216].

Благодаря всем тем людям и группам людей, к которым прибегает властелин, его тело как бы разрастается до размеров государства – таким образом, что рука достаёт до границ, а ухо слышит всякое слово, произнесённое людьми, пусть даже это будет воркование влюблённых в запертой комнате. Именно в этом направлении идёт одна линия уподобления властелина: его руки – это войско, его глаза – это привратники и охрана, его уши – соглядатаи и гонцы, доставляющие вести, его язык – писцы и визири, а органы, соседствующие с сердцем, – его придворные [217]. Но более мощной является вторая линия – сравнение функциональных групп, составляющих государственные структуры, с инструментами, орудиями, которые тоже являются продолжением и усилением потенций и возможностей властелина[35]. «Чиновники так соотносятся с правителем, как оружие с бойцом», – объявляет ат-Тартуши. Далее сравнение используется ещё, развиваясь и поворачиваясь разными гранями. Правителю нужны честные чиновники, и если их нет у него, то это подобно утрате оружия в день сражения. Он, продолжает ат-Тартуши сравнение и развивает его, нуждается в разных разрядах мужей, подобно тому как война не обходится без видов снаряжения: щитов, чтобы отражать удары, мечей, чтобы биться с врагом, копий, чтобы его колоть, стрел, чтобы поражать на расстоянии, панцирей, чтобы прикрывать грудь. И каждый вид снаряжения должен занимать своё место.

Им ставится вопрос о дифференцированности орудий и соответственно чиновников правителя. «Мужи для властелина, – пишет автор „Светильника владык“, – что [разные] инструменты для ремесленника: один не может заменить другой». Так же и с приближёнными: «одни – для испрашивания их мнения и совета; другие – для управления войсками и ведения боевых действий; третьи – для сбора денег; четвёртые – для их сохранения, сбережения; пятые – для секретарства; шестые – для украшения и блеска; седьмые – для похвалы и прославления; восьмые – для молитвы и величавости; девятые – для науки и сохранения основ вероучения». Ат-Тартуши заключает, что не будет полной мощь властелина, пока он не соберёт при себе эти разряды «инструментов» [218].

Ключевая фигура государственных структур – министр – это универсальный «инструмент». Он одновременно уподобляется самым разным инструментам и орудиям – и ситу (он призван отсеивать злых людей из окружения властелина), и зеркалу (в нём властелин видит и хорошие стороны, и пороки – как свои собственные, так и своей державы), и когтистой лапе (ею он кормит, подобно птице, птенцов-подданных и охраняет их гнёзда) [219].

Визирь является и своего рода противовесом властелину. Ас-Саалиби цитирует Платона, которому приписываются слова: «Первое правило визиря заключается в том, что он должен осмыслить нравы владыки. Если они грубы, то он должен относиться к людям с любезностью и мягкостью, а если мягкие – то с твёрдостью и суровостью, хотя и без излишеств. Это – для того, чтобы умеренным и справедливым было управление». Приводятся и слова Омейяда Муавии из его послания наместнику Зийяду: «Пусть между мною и тобою в управлении подданными будет натянут волосок. Если я натяну его, ты отпусти. Если ты отпустишь, я натяну. Но если мы оба натянем его, то он порвётся» [220].

Под эти рассуждения подводится и философско-мировоззренческое обоснование. Неустойчив, внутренне противоречив всякий человек, в том числе и властелин. Ибо состоит он из борющихся один с другим элементов, взаимно противоположных устремлений. Они-то и делают его колеблющимся, нестойким. Тут и нужен визирь, который, обладая, как нужно предполагать, иным соотношением элементов, стремлений и способностей, как раз и уравновешивает властелина: бдит, когда тот развлекается, серьёзен, когда тот весел, и т. п. [221].

В подтверждение того, что визирь призван быть своего рода противовесом властелину, приводится и история о царях Израиля. «Не было такого царя среди сынов Израиля, чтобы не находился при нём мудрый муж, который, когда видел царя в гневе, писал для него три записки, а на них – „Будь милосерден с бедным. Бойся смерти. Помни о посмертном воздаянии“. И когда царь гневался, тот муж показывал ему записку за запиской, пока гнев властелина не утишался» [222]. Есть и вариант этой истории. На этот раз «некий царь» написал сам три записки и сказал своему визирю: «Если ты увидишь меня во гневе, то покажи мне записку». А на первой было: «Ты не божество. Ты умрёшь и в прах обратишься и сам себя пожрёшь». На второй: «Смилостивься над теми, кто на Земле, и смилостивится над тобой Тот, кто в Небесах». На третьей: «Рассуживай людей по Божественному установлению, только это и может принести им благо» [223].

Продолжить эту линию («министр как противовес властелину») можно без труда. От министра, кроме всего прочего, требуется, чтобы он был милосердным и сострадательным, «дабы смог он исцелить милосердием своим те раны, которые наносит султан своей грубостью». Противовес должен быть равновесным, умеренным, таким, «как ночь в Тихаме, – ни жарким, ни холодным» [224].

Были и другие сравнения необходимого властелину окружения, как мы бы сейчас сказали – аппарата. Четырьмя ножками трона называл аль-Мансур судью, начальника стражи, руководителя податного управления, начальника почты [225]. Здесь указаны очень точно основные функции государственного аппарата – фиксация социальной структуры с использованием официальной идеологии (шариатский судья), внутренняя безопасность (начальник стражи), создание экономических условий для существования державы (руководитель податного управления), информированность о положении дел в государстве (начальник почты, который ведал и разведкой). Аль-Мансура, по-видимому, подвела присущая не только ему страсть к аналогиям, и он, будучи очарован образом трона с четырьмя ножками, ограничился четырьмя функциями. А можно было бы продолжить перечисление функций: обеспечение внешней безопасности (военачальник), осуществление административных функций (тот же визирь) и т. п.[36]

Однако всё, о чём мы говорили до сих пор, – это тот инструментарий, который нужен правителю как олицетворению властных функций. Но что он, не человек, что ли? Так что же такому человеку нужно?

О минимальном наборе вещей для властелина, которому ничто человеческое не чуждо

Некая женщина (кажется, это была мать Александра Македонского) наставляла своего царствующего сына. «О сын, нужно, чтобы было у царя шесть вещей: министр, мнению которого он доверяет и кому поверяет свои секреты; крепость, в которой может он укрыться в случае опасности; меч, который его не подведёт, если придётся сразиться царю с равными себе; сбережения, которые легко унести с собой, если нагрянет беда; женщина, с которой он забывал бы свои беспокойства; повар, который готовит так, что воскрешает аппетит, если он у царя пропал» [226].

* * *

Странные инструменты с крокодильими зубами

То, что властелин не может обойтись без дифференцированного инструментария, или, говоря современным языком, государственного аппарата, – вещь аксиоматичная. Но в этом вынужденном обращении к другим людям, обладающим своими собственными интересами, отличными, как можно предполагать, от намерений властителя, таится как минимум неоднозначность самого этого явления – оснащения властелина помощниками. А если говорить без обиняков, – не неоднозначность, а прямая опасность для того, кто обладает верховной властью. Наверное, от совместных усилий апологетов самодержавной диктатуры и вульгаризаторов истории Востока родилось стереотипное представление о безраздельной власти восточного деспота. В жизни всё было иначе.

И свидетельство тому – важная тема в «зерцалах», авторы которых предупреждают властелина от того, чтобы не оказаться игрушкой в руках аппарата. Вот какую характеристику визирям, этим высшим чиновникам, даёт знающий, опытный и проницательный автор – аль-Маварди. «Их языки, – пишет автор „Облегчения рассмотрения“, – произносят его речи, их руки совершают его действия. И коли вершат они дела за него, то к нему возвращается то доброе и злое, что есть в тех делах, он принимает полезное и вредное, в них содержащееся, с ним остаётся и светлое дело, и тёмное. Совершили они доброе – ему оно будет зачтено, а дурно поступят – ему припишут их дурные дела; прославят люди властелина за благое деяние визирей и станут порицать за дурное; станут его благодарить за их прямоту и ненавидеть за их кривизну; их порча скроет его правильность, а их неправедность на нет сведёт его справедливость; его добро будет уменьшено их злом. От этого всего – великий вред его владениям, поношение, ослабляющее его державу, нарушение жизни подданных. Он и его владычество пребывают в порядке, пока они идут прямым путём, и погрязает оно в беспорядке, если их поразила порча» [227][37].

Конечно, в окружении властелина собираются разные люди. Очень популярным в средневековых политических сочинениях было следующее высказывание Пророка Мухаммада. «Не послал Аллах к людям пророка и не установил халифа без того, чтобы не было у того человека двух свит: одна свита подвигает его на совершение добрых поступков, а другая – толкает его на совершение зла. И остаётся в невинности только тот, кого убережёт Аллах» [228]. Правда, Пророк не сказал, какая из свит больше – подвигающая на добро или толкающая ко злу.

Но всё-таки господствующим было представление о том, что от ближайшего окружения властелину грозят самые большие опасности. «Ничто так не грозит властелину погибелью, как его собственные придворные» [229]. Эта традиция идёт ещё от «Завета Ардашира», который предупреждал относительно придворных: «Все они, за малым исключением, мечтают взять, а не дать. Их труд – для рынка нынешнего их дня… Те советы, что дают они царям, – остаток от советов их самим себе. Для них величайшее благо – их собственное, а величайшая беда – та, что их постигает. Собственное существование – всё для них. Пусть отмечен один из них благоденствием, так думает он, что и все в таком благоденствии пребывают. А пусть достигли люди победы над врагом, и воцарилась в стране справедливость, и жить стало безопасно, и гарнизоны укрепились на границах, и сострадает подданным их царь, и пребывает царство в порядке, – пусть будет так, но не получит такой человек какой-то малости, которую жаждет заполучить, так он это всеобщее благоденствие будет считать удачей для немногих, жаловаться на злосчастный век и порицать вещей порядок» [230].

Выше мы установили, что визирь, этот модельный высший чиновник, должен являться противовесом властелину – противовесом, который призван действовать во благо самого властелина и всей общины. Но если министр не удовлетворяет требованиям, он может внести дисбаланс во всю сложную структуру властвования. «Если порча визирей постигла, то погибель уготована царству». «Бедствие разума – страсть (хава́), а бедствие эмира – низость визиря». В связи с тем что визирь играет во властных структурах едва ли не решающую роль, которая была видна всем, среди простонародья была популярна пословица: «Не обольщайся дружбой с эмиром, если визирь настроен к тебе враждебно. А если любит тебя визирь, то эмира не опасайся». И ещё: «Пусть дело эмиру не мило, с визирем его ты решишь». Ат-Тартуши предупреждает: «Как часто замыслит эмир какое-то дело, а его от него отклонит визирь. Султан подобен дому, а визирь – двери того дома. И проникнет в дом тот, кто направляется в него через дверь. Но будет усталостью поражён тот, кто попробует сделать это иначе» [231].

Подобного рода сравнения-предупреждения можно приводить во множестве [232]. Хорошо, и тоже образно, сформулировал проблему неизвестный автор «Льва и Шакала»: «Владыка – море, а его придворные – как ветры, творящие с ним то, что пожелают. Подуют они порывами – и заволнуется море, а стихнут – оно успокоится. Или как здоровое тело, во множестве получающее дурную пищу, которая не замедлит принести недомогание на место здоровья» [233].

Через века прошёл запоминающийся образ, впервые употреблённый Ибн-аль-Мукаффой в «Калиле и Димне». «Если правитель справедлив и добр, но придворные и визири его – злодеи, то они не дают царю совершать благие дела и никто не осмеливается приблизиться к нему. Он словно река с чистой водой, где водятся крокодилы, и никто не может набрать воды из этой реки, хотя бы умирал от жажды» [234].

Именно этот образ должен быть предупреждением всякому, кто обладает властью и делит, вернее, вынужден делить её с кем-то, – странный вспомогательный инструмент с крокодильими зубами, готовыми тебя цапнуть за жизненно важные органы.

Противовес противовесу, или О друзьях

Не было бы спасения властелину, если бы не те люди, которым он может полностью доверять. Речь идёт о друзьях. Недаром разделы о дружбе есть во многих «зерцалах» – «Калиле и Димне», «Большой книге жизненных правил» Ибн-аль-Мукаффы, «Пути владыки в устроении владений» Ибн-Аби-р-Раби, анонимном «Каноне политики и правиле предводительства» и др.

«Знай, – наставляет Ибн-аль-Мукаффа, – что лучшее из сокровищ в этом мире – верные друзья, они – украшение в пору благоденствия, помощь в беде, спутники в этой бренной жизни и на том свете. Не жалей же усилий на то, чтобы приобрести их и укрепить узы братства и дружбы» [235].

Авторы «зерцал» разделяют тех людей, среди которых нужно выбирать друзей, на четыре группы. Во-первых, это люди знающие, разумные, учёные и мудрые. У них можно научиться добродетелям, жизненным правилам, новым знаниям, проще говоря, почерпнуть у них то, чем они обладают, – разум и мудрость. Во-вторых, люди благородные, занимающие высокое положение. Они могут помочь своим влиянием, один из авторов называет их «припасом на случай беды». В-третьих, водить дружбу надо и с людьми богатыми. Они могут помочь деньгами в каких-то затруднительных обстоятельствах. В-четвёртых, это «люди доброй беседы», т. е. такие, с которыми можно развлечься в часы досуга, рассеять скуку, избавиться от напряжения, вызванного трудами [236].

Друзьями люди просто так не становятся. Здесь есть некоторые условия, исполнение которых поможет человеку завязать дружбу.

Десять правил приобретения друзей

Во-первых, надо привлекать их души лаской, притягивать сердца симпатией; во-вторых, «самому выступать с благодеяниями и не вынуждать их обращаться к тебе с просьбой»; в-третьих, «поелику возможно сочувствовать им и подлаживаться к ним»; в-четвёртых, «знать их намерения и цели и ставить их выше собственных интересов»; в-пятых, «непрерывно быть в курсе их обстоятельств и расспрашивать у присутствующих об отсутствующих»; в-шестых, «знать место каждого из них и не выдвигать никого, кроме как на основе степени их дружественности»; в-седьмых, «проявлять милосердие к слабым из них, нести благо великим, сочувствовать низким»; в-восьмых, «хорошо обращаться с друзьями друзей, нести им благо, быть в курсе их обстоятельств»; в-девятых, «навещать их при длительной болезни, чтобы их укрепить, помогать им в нужде»; наконец, в-десятых, «заботиться об их близких и родных после их смерти» [237].

* * *

Конечно, друзья бывают разными. Даже здесь есть какая-то дифференциация. Средневековые жизненаучители делили друзей на два разряда. «Друзья бывают двух родов, – разъясняется в „Калиле и Димне“. – Один принужден к сближению обстоятельствами, хотя и домогается выгоды и сторонится ущерба, а другой дружит по своей воле и любит тебя от всего сердца. Такому можно всегда довериться и раскрыть перед ним душу. Что же касается друга невольного, то на него можно полагаться лишь в некоторых случаях, а в остальное время следует остерегаться его, и разумный оставляет часть его просьб невыполненной как залог, что тот не совершит тех поступков, которых ты опасался, ибо друг корыстный желает лишь как можно скорее получить пользу от своей дружбы и добиться того, на что питает надежду» [238].

Один из фанатиков систематизации в области «княжьих зерцал», Ибн-Аби-р-Раби, разработал две группы правил, как вести себя с верным другом и как – с «другом из интереса». Что касается первого, то нельзя его порицать за какие-то поступки, упрекать в недостатках[38]. Нужно потакать ему и ласково с ним обращаться. Надо испытывать к нему реальную симпатию, т. е. сочувствовать ему во всех обстоятельствах его и твоей жизни. Ты должен заботиться о близких твоего друга, если он умер. Это, кстати сказать, принесёт тебе, как об этом говорит и цитировавшийся выше «Канон политики», новых друзей. Ты не должен ждать, пока друг тебя о чём-то попросит, но, зная его нужды, самому предлагать свою помощь.

Что же касается «друга из интереса», то к нему нужно относиться несколько иначе. В отношении такого человека должно совершать благодеяния. Внешне быть к нему совершенно расположенным, привлекать его к себе, сносить те недостатки, которые у него есть. Но ты не должен посвящать его в свои секреты, рассказывать о своих недостатках. Не должен ты с ним откровенно распространяться и о прочих своих жизненных обстоятельствах, особенно об удачах и благоприобретениях, чтобы не вызвать зависти. Если такой друг куда-то удалился, то ты должен передавать ему приветы, расспрашивать о нём тех, кто с ним виделся. Это тоже поможет тебе приобретать новых друзей: люди будут видеть, что ты помнишь о своём друге, хоть он и далеко, и захотят водить с тобой дружбу. Наконец, ты должен с восторгом и благодарностью принимать от такого друга любое сделанное им добро. И такое поведение поможет тебе приобрести любовь и расположение других людей [240].

И ещё – дополнение из «Калилы и Димны». Увы, ни в ком и ни в чём нельзя быть уверенным. Поэтому при малейшем сомнении относительно самых близких друзей берегись и проверяй эти сомнения – для того, чтобы либо отвергнуть их, либо в них укрепиться и сделать соответствующие практические выводы. «Если в сердце закралось подозрение в коварстве и неверности друга, – говорится со ссылкой на „древних мудрецов“ в „Калиле и Димне“, – будь решителен и осмотрителен – берегись его и старайся проследить [за ним] и истолковать его слова и поступки. Если твои подозрения оправдаются, – наградой тебе будет собственная жизнь; если же они окажутся ложными, при тебе останется твоё благоразумие, и это тебе нисколько не повредит» [241].

Формировать аппарат

Дело трудное, но неизбежное

Хорошо было бы сделать так, чтобы весь подчинённый властелину административный аппарат состоял из его друзей (друзей «первой категории» – верных и бескорыстных!). Но такое, увы, невозможно. Такого просто-напросто не бывает, и быть не может. В этом случае необходимо всё-таки подбирать людей, как расположенных в ближайшем окружении, так и пространственно удалённых, и делегировать, передавать им часть прав и обязанностей властелина.

Отбор приближённых является для владыки жизненно важным делом. В «Избранных афоризмах» Ибн-Фатика в уста Фалеса вкладывается максима: «Для владыки отбирать людей важнее, чем собирать деньги. Ведь один дирхем может заменить другой, но не всякий человек может быть заменён другим» [242].

Приближённые, как уже говорилось, – лицо государства и государя. «Об уме, благородстве и прочих достоинствах повелителя судят по поведению его слуг» [243].

Но подбор приближённых и чиновников – дело исключительно трудное.

О том, как не три дня, а целый год понадобился визирю, чтобы идеального приближённого отыскать

В анонимных «Афоризмах мудрецов в назидание халифам и владыкам» приводится повествование, приписываемое Галену. Длинная история, которой место скорее в «Тысяче и одной ночи», чем в трактате знаменитого врача, начинается с беседы между неким царём и его министром. Царь приказал за три дня найти ему такого человека, который был бы и прекрасен ликом, и мягок нравом, и красноречив, и в полной мере благовоспитан. Его он хотел сделать своим сотрапезником и постоянным собеседником. В случае невыполнения этого задания царь пригрозил министру, что отрубит ему голову. На всё это министр вежливо ответил: «Да продлит Аллах твои дни, о царь! Знай, что я не Господь, чтобы сотворить тебе такого мужа, которого ты описал, за то время, которое ты назначил!» И потребовал для себя целый год. Только по прошествии этого времени, проведённого в путешествиях по свету, министр нашёл для своего повелителя приближённого, который удовлетворял всем без исключения требованиям царя [244].

* * *

Искусственный отбор

Если тратить целый год на обнаружение того, кто достоин занять место в иерархии управления, то есть риск никогда не достроить управленческую пирамиду. Естественно, «зерцала» к этому и не призывают, а дают ряд рекомендаций, используя которые, можно достаточно эффективно осуществить выбор подходящих людей для исполнения различных функций в государственном аппарате.

Очень популярен был такой принцип: тот, кто справляется с малым, достоин того, чтобы поручить ему управление большим.

Как Александра Македонского Аристотель наставлял относительно выбора высших чиновников

Рассказывается, что Александр Македонский, направляясь в дальние страны, обратился к Аристотелю: «Отправляйся со мной!» Тот ответил: «Недужным стало моё тело, недостаёт у меня сил на путешествия. Не беспокой ты меня!» Александр сказал: «Тогда дай мне особый совет о моих чиновниках». Аристотель ответил: «Посмотри на того, кто ведает рабами; получается это у него хорошо – поставь его над войском. Тот, кто сладил с управлением поместьем, тому поручи сбор поземельного налога» [245].

* * *

В средневековом арабском переводе «Послания Фемистия царю Юлиану о политике и устроении царства» также говорится, что «только тот достигает совершенства в управлении Градом, кто достиг совершенства в управлении своими домашними и самим собой» [246].

Идея была настолько очевидна (человек справляется со своим делом, значит, он достоин повышения – так все мы думаем до сих пор), что она воспроизводилась без изменений на протяжении Средневековья. Немалую роль здесь играл, наверное, и авторитет Аристотеля. Но в начале XIV века нашёлся человек, которому бодрственность ума и уверенность в себе, а также знание действительности позволили пойти против потока. Это был Ибн-ат-Тиктаки, который в своей книге «Аль-Фахри» категорично заявил: «А я не считаю это необходимым! Сколько людей из простонародья хорошо управляют своим домом, но нет у них никакой способности, чтобы справиться с великими делами. А сколько владык справлялись с управлением собственным царством, но не могли управиться со своими домашними!» [247].

Ещё одно правило: тот, кто способен управлять собой, достоин того, чтобы управлять другими. «Если владыка пожелает кому-то поручить какое-то из своих дел, то метод здесь таков: пусть он расспросит о его нравах, терпеливости, управлении им самим собой и своим домом. И коли окажется, что он благонравен, твёрд в управлении собственными обстоятельствами и есть в нём вера и стойкость в отношении к происходящему, то можно его использовать. А ежели он являет собой противоположность, то пусть владыка его опасается, чтобы тот человек не повредил управлению» [248].

Всякий, кто претендует на управление людьми, должен владеть самим собой. Этот императив касается не только государственных чиновников, но и верховного правителя. Так, в «Избранных афоризмах» приводится вопрос, который якобы был задан Платону: «Кто среди людей наиболее достоин того, чтобы ему доверили управлять Градом?» На это мудрец ответил: «Тот, кто хорошо управляет самим собой». Солону приписывается афоризм: «Не дано сдержать многих тому, кто не способен сдержать одного себя». И Солону, и Платону приписывается одна и та же мысль с небольшой вариацией: «Предводителю подобает начинать с исправления самого себя, до того как он примется исправлять своих подданных. В противном случае он уподобится тому, кто стремится выпрямить тень, а не палку, которая эту тень отбрасывает». Легендарному мудрецу Лукману приписывается максима: «Не подобает разумному требовать от других подчинения, коли ему не дано подчинить себе самого себя» [249].

Принцип ясен, но мы замечаем, что он имеет тенденцию трансформироваться в несколько иной: недостоин управлять другими тот, кто не в состоянии управлять самим собой. Впрочем, это тоже годится как правило отбора высших чиновников.

Важное правило: старый друг лучше новых двух, особенно в опасных государственных делах, требующих полного доверия к подчинённому. В «Избранных афоризмах» Сократу приписывается мысль о том, что владыки и наместники должны выбирать себе приближённых среди людей, о чьей благодетельности, верности и надёжности они знали ещё до воцарения. «Ведь владыка или наместник знают об окружающих его людях только то, что уже узнал о них до воцарения». Секрет здесь в том, что власть, которую человек получает, заставляет других людей притворно возвеличивать его и подавать себя в отношениях с властелином лучшими, чем они есть [250].

Эта идея – воспроизведение рекомендации, даваемой Ибн-аль-Мукаффой правителю. «Правитель, – говорит автор „Большой книги жизненных правил“, – знает о людях только то, что уже узнал о них до воцарения. Ведь когда он назначен на должность, то все люди встречают его притворством, стремясь показать себя в лучшем свете, и все они исхитряются, чтобы их при нём похвалили за то, чего у них нет. И низкие, и подлые более других сильны в притворстве, настойчивы и стойки в нём. И будь даже правитель человеком проницательным, не сможет он уберечься от того, чтобы многих злых не посчитать добрыми, многих предателей – людьми верными, многих вероломных – надёжными, а это помешает ему увидеть людей достойных, которые не опускаются до того, чтобы притворяться и прикидываться» [251].

Эти соображения особо относятся к самому чувствительному (в смысле безопасности владыки) пункту – к людям, наиболее приближённым к правителю в буквальном, пространственном смысле. Аль-Маварди выделяет особый разряд людей, которые политикой не занимаются, но играют большую роль, будучи теми, кому подлежат вопросы еды, питья, одежды властелина. Они «его крепость от врагов и щит от злодеев». Поэтому властелин должен подходить к их подбору с тщательностью и ограничиваться в этом тремя группами: теми, кто рос и воспитывался с властелином, и он к ним привык; теми, кого воспитал сам властелин в подходящих ему нравах; теми, под чьей опекой воспитывался властелин. Он должен сам, не поручая это никому, совершать благодеяния в отношении этих своих слуг, опасаясь, чтобы кто-то не склонил их на свою сторону дарами и подношениями [252].

Но не только, а порой даже и не столько умение управлять ценилось в приближённых (какой верховный правитель считал самого себя недостаточно способным к управлению людьми?!), сколько другие качества, среди которых, пожалуй, на одно из первых мест я поставил бы преданность приближённого владыке. Преданность, верность стояли в начале списка черт идеального приближённого. (О других чертах речь пойдёт ниже.) Преданность и прочие свойства характера устанавливались у приближённых, подвергшихся отбору, разными способами.

В «Тайне тайн» псевдо-Аристотеля приводятся приёмы испытания визиря. Их два: один – проверка жалобами на нужду в деньгах. «Ты, – обращается псевдо-Аристотель к Александру Македонскому, – испытаешь своего визиря, если покажешь ему нужду в деньгах. Если он станет толкать на изъятие того, что в сокровищницах, то это значит, что нет ему в тебе интереса. И если он заставляет тебя брать деньги людей (подданных. – А. И.), то это дурная политика и вызовет она у всех ненависть к тебе. Если же он с готовностью возьмёт то, что имеет, и скажет: „Вот это, хоть и недостаточно, чтобы удовлетворить твою нужду, есть у меня. Возьми же это: и пусть оно поможет тебе в твоём деле“, то это – человек, коего я одобряю на близость к тебе и повелеваю, чтобы ты избрал его для себя. Ты должен поблагодарить его за этот поступок. И знай, что он в повиновении тебе пожелал собственной погибели. Ведь деньги любезны душам людей и человек не отказывает их никому, кроме того, чьё сердце он возлюбил, кого он себе самому предпочёл».

И второй вариант – испытание щедростью. «Испытаешь ты также своих визирей оказанием милостей, – наставляет читателя далее псевдо-Аристотель. – И нет тебе никакого блага от всякого хватающего с жадностью. Не полагайся на того визиря, кто стремится к приобретению и накоплению имущества. Он служит ради денег, но не ради тебя. Лишится разума любой, в ком есть к деньгам любовь. Жадность – из тех пороков, что неизлечимы. Она границы не имеет. И в души от природы внедрена сия любовь. Чем больше денег, тем сильнее к ним стремленье, тем больше жадность. А коль таков визирь, это станет истоком порчи царства, что его подстерегает со всех сторон. Ведь сребролюбие толкнуть визиря может на сговор с кем-то для погибели твоей» [253].

Поскольку речь при отборе приближённых идёт о нравах, т. е. душевных свойствах, предрасположенностях и т. п., немалое значение приобретало именно познание души. Здесь в полной мере использовались возможности, предоставлявшиеся физиогномикой[39]. «Подобно тому, как тела́ являются видимыми благодаря своей окрашенности, так же и души не могут быть познаны, кроме как через свои движения и действия. И не дано владыке узнать своих приближённых, пока не проявится то, что в них есть, и тогда он постигнет, каковы они, и отведёт им соответствующие места» [254].

Важным аспектом выбора людей на высшие чиновничьи должности была проверка их общественным мнением. Рассказывают, что этим методом широко пользовался аббасидский халиф ан-Насир (1180–1225).

О том, как халиф ан-Насир выбирал чиновников на должности

Одним из средств к хорошему распознанию людей в случае трудности оценить их служил ему следующий оборот: халиф распускал в народе молву, что хочет назначить на такое-то место известное лицо, потом выжидал несколько времени, пока город наполнится слухами об этом человеке. Тогда мнения людей разделялись насчёт последнего: некоторые одобряли выбор халифа, выставляя на вид все отличные качества этого лица, а другие находили в выборе халифа ошибку и вычисляли недостатки кандидата на должность; между тем как соглядатаи и доносчики халифа, не обращавшие на себя внимания других и вмешивавшиеся в общества разного рода людей, писали к государю о всех людских толках; и халиф, таким образом, при помощи верного взгляда и способности отличать суждения, распознавал, какое из двух противоречащих показаний увесистее и одобрительнее. В случае если по взгляду халифа одно из показаний брало перевес, халиф назначал к должности избранное лицо и облекал его почётным платьем; если же противная сторона вооружалась хулами против кандидата и халиф ясно видел недостатки его, тогда он отступался от избираемого [255].

* * *

Если уж властелину повезло с подбором приближённых, то к ним нужно относиться бережно, не разбрасываясь. Халифы не всегда спешили казнить известных и разумных людей из опасения, что будут в них нуждаться, да окажется поздно. Их запирали в темницах, но снабжали всем необходимым, включая даже книги. Вести о заключённом не доходили ни до кого, и складывалось мнение, что он погиб. Имущество, как его собственное, так и его приверженцев, конфисковывалось. И для всех он умирал – до той поры, пока в нём не возникала нужда. Тогда его с честью выводили из заточения. А само заключение было для него и наказанием за проступок и способом исправления [256].

Каждому чиновнику – в соответствии с его местом в иерархии – необходимо положить регулярное жалованье. Это, по остроумному выражению Праведного халифа Али, «поможет им быть добродетельными», т. е. помешает хапать те государственные средства, что попадают им в руки. К тому же жалованье, которое чиновники получают от правителя, станет свидетельством против них, если они предадут своего господина и нарушат обет верности [257].

От «первого зама» до «курьера»

Общие принципы подбора приближённых и высших чиновников, равно как и других работников управленческого аппарата, конкретизировались в отношении каждой должности. Здесь невозможно дать перечень всех должностных лиц с указанием требований, предъявлявшихся к каждому из них. Так, в специальном трактате фигурируют более двух сотен должностных функций, исправное выполнение которых гарантирует действие государственной махины [258].

Ограничусь поэтому несколькими примерами. Главной фигурой в аппарате был, несомненно, визирь. Его можно определить в современных терминах как первого заместителя верховного правителя, а более развёрнуто – как самого высшего и самого доверенного чиновника, которому властелин делегировал многие, а часто и все, высшие полномочия по управлению делами страны в общегосударственном масштабе[40]. Выделить именно общегосударственный масштаб необходимо, чтобы подчеркнуть отличие визиря, скажем, от наместника, функции и прерогативы которого были пространственно ограничены отдельным районом в рамках государственной территории. Множественность полномочий отличает визиря от тех функционеров аппарата, которые занимались каким-то одним делом – командованием войском, контролем за порядком и т. п.

О том высоком уровне, который отводился министрам в общественном сознании, может, пожалуй, свидетельствовать заявление автора «Светильника владык» ат-Тартуши: «Самые благородные среди всех сынов Адамовых – пророки, халифы, визири» [259].

Некоторые авторы не останавливались даже перед тем, чтобы указать властелину на превосходство над ним визиря как минимум в некоторых отношениях. Ибн-аль-Джавзи в «Сокровище владык» предупреждает: «Ошибается тот властелин, который почитает своё знание более достойным, чем знание его визиря. А если он к этой ошибке добавит беспричинное несогласие с опытным и честно наставляющим его визирем, то не видать ему удачи». Почему же? Так происходит потому, что знания властелина односторонни: он знает только, как руководить теми, кто ниже его. А визирь имеет дело как с теми, кто ниже его (подданные), так и с самим властелином, который выше него. Тем самым он богаче знанием. Он занимает самое лучшее – среднее положение и сравнивается с сердцем в человеческом теле [260].

Ну а о реальной роли визирей можно судить по материалу параграфа «Странные инструменты с крокодильими зубами»…

Но каков же идеальный визирь? Совершенному визирю присущи следующие свойства. Он должен:

проявлять полную и безраздельную верность властелину;

иметь абсолютно совершенные органы, силы которых настолько хорошо приспособлены для совершения тех действий, которые они должны выполнять, что если этот человек предпринимает какое-либо действие, то он выполняет его с лёгкостью;

уметь от природы отлично понимать и представлять себе всё, что ему говорится, осмысливая сказанное ему в соответствии с тем, что имеет в виду говорящий, и с тем, как обстоят дела сами по себе;

хорошо сохранять в памяти всё, что он понимает, видит, слышит и воспринимает, не забывая из всего этого почти ничего;

обладать умом проницательным и прозорливым, так, чтобы, заметив малейший признак какой-либо вещи, он быстро мог схватить то, на что этот признак указывает;

обладать выразительным слогом и уметь излагать с полной ясностью всё то, что он задумает;

иметь любовь к обучению и познанию, достигая это легко, не испытывая ни усталости от обучения, ни мук от сопряжённого с этим труда;

быть воздержанным в еде, в употреблении напитков и в совокуплении, от природы избегать игры и испытывать отвращение к возникающим из неё удовольствиям;

любить правду и её поборников, ненавидеть ложь и тех, кто прибегает к ней;

обладать гордой душой и дорожить честью;

его душа от природы должна быть выше всех низких дел и от природы же стремиться к деяниям возвышенным;

презирать дирхемы, динары и прочие атрибуты мирской жизни;

любить от природы справедливость и её поборников, ненавидеть несправедливость и тиранию и тех, от кого они исходят;

быть справедливым по отношению к своим людям и к чужим, побуждать к справедливости и возмещать убытки жертве несправедливости, предоставляя всем то, что он полагает добрым и прекрасным;

быть справедливым, но не упрямым, не проявлять своенравности и не упорствовать перед лицом справедливости, но быть совершенно непреклонным перед всякой несправедливостью и низостью;

проявлять решительность при совершении того, что он считает необходимым, и быть при этом смелым, отважным, не знать страха и малодушия [261][41].

К этому списку можно, пожалуй, добавить только два пункта. Выбор министра зависит и от обстоятельств времени. Мирное время, смутное и военное время – в зависимости от этого и определяет властелин, кого брать в министры: рассудительного и медлительного в первом случае, смелого и сурового – во втором [262].

И последнее о визире. В «Греческих заветах» Ибн-ад-Дая уверяет, что эллины были очень озабочены возрастом того, кто станет занимать у них министерскую должность. Так, там не делали министром человека[42] до достижения им тридцати лет – «из опасения, что сильны его страсти и гнев». Но не мог оставаться министр на своей должности и после достижения семидесятилетия – «из-за утраты нужной живости мысли, неспособности делать те вещи, которые он не может перепоручить другим». Правда, общественная карьера такого человека не заканчивалась. Он отправлялся к другим, подобным себе мудрым старцам в нечто среднее между приютом и академией – в «Храм Мира», в котором «собирались наиболее достойные в религии и знании, следившие за тем, что происходило в царстве, обозревавшие то, что появлялось в науках в те времена». Они играли роль консультантов: «царь не предпринимал ничего важного, не посоветовавшись с ними» [264].

А вот каким представлялся идеальный судья – «одна из ножек трона», по аль-Мансуру. Им должен быть такой человек, который хорошо справляется со своими делами, кого не сделают раздражительным и сварливым люди, затевающие тяжбы по самым разным, порой пустяковым поводам, кто не упорствует в заблуждении и легко возвращается к истине, признавая собственную ошибку, кто не жаден и не склонен к сребролюбию, чтобы не стать жертвой взятки, кто, уразумев часть, не останавливается на этом и прилагает усилия к тому, чтобы понять целое, кто не опасается непонятного, кто более других стремится обосновать свою позицию доказательствами, кто терпеливо распутывает сложные дела, кто непреклонен, когда суть дела ясна и определился соответствующий приговор, кто не поддаётся ни на хвалу, ни на хулу, кто сторонится соблазнов [265].

Личный секретарь должен обладать умом, догадливостью, хорошим почерком, выразительностью слога, знанием правил литературного языка, умением обратиться соответствующим образом к разным адресатам – другим властелинам и их секретарям, наконец, он должен «уметь изобразить истину в форме лжи и наоборот» [266].

Персидскому царю Ардаширу приписываются слова об идеальном сотрапезнике (им может быть и тот, кто занимается конкретной управленческой функцией). «Сотрапезник более чем кто-либо другой среди тех, кто приближён к царям и с ними общается, должен обладать благими нравами и добродетельными привычками, знать занимательные рассказы, необычные истории. Он должен сочетать в себе благородство царей и скромность рабов, воздержанность аскетов и бесстыдство пропойц, солидность стариков и шутливость юнцов; и каждую из этих черт он должен выказать в подходящий момент. Он должен также быть проницательным настолько, чтобы понимать тайные мысли властелина, чьим сотрапезником он является, основываясь при этом на знании им характера властелина, выражений его лица и жестов, – на том, что помогает понять, чего тот жаждет. Не быть ему сотрапезником, если ему не присущи красота и доблесть. Его красота – чистота платья, приятный запах, красноречие, а доблесть – в скромности при устремлении к прекрасному, в достоинстве в собрании при живости лица, но без кривляний». Особо отмечается, что человек становится сотрапезником царя не для того, чтобы наслаждаться. Это – тоже труд [267].

Что касается упомянутого в названии данного параграфа «курьера», то на самом деле речь идёт о посланнике – фигуре достаточно значимой и во многом определявшей судьбы государства. Псевдо-Аристотель отмечал, что «посланник свидетельствует о разуме того, кто его послал. Он – глаз пославшего там, куда его взор не достигает, его ухо там, где он ничего не может услышать, его язык там, где он отсутствует» [268]. Встречающаяся рекомендация не использовать в качестве посланника визиря говорит о том, что в принципе такое было возможно и, вероятно, практиковалось. И это – дополнительное свидетельство значимости данной государственной функции [269]. Всё о том же – о важности роли, которую был призван исполнять посланник, свидетельствует и одно высказывание персидского царя. Если верить автору «Книги короны», Ардашир I как-то раз воскликнул: «Сколько крови неправедно пролито посланниками! Сколько армий погублено, отрядов порублено, дев поругано, богатств разграблено, договоров разорвано! И всё – из-за предательства и лживости посланников» [270].

Как в жизни обстояло дело с посланниками, мы можем вообразить, познакомившись со следующим рассказом.

О неверном посланнике Александра Македонского к царю Дарию

В «Чистого золота поучении владыкам» аль-Газали приводится такая история. «Послал царь Искандер (т. е. Александр – А. И.) посла к царю Дара (Дарию. – А. И.). И когда посол вернулся и привёз ответ, усомнился Искандер в одном слове из речей его и приписал его ему самому. Посол сказал: „О господин мой, слышал я от него это слово этими ушами моими“. Искандер повелел, записали это слово в точности, и послал он его с другим послом к Дара Ибн-Дара (т. е. к Дарию, сыну Дария. – А. И.). И когда прибыло оно к нему, и было поднесено ему, и прочитал он его, потребовал он нож, и счистил это слово из письма, и вернул его Искандеру, и написал ему: „Основа царства – на здравом обычае царя и здравии природы его, а основа здоровья султана – на здоровье (правильности – А. И.) слов посланника и речей доверенных гонцов, ибо посол говорит то, что говорит он, с языка царского, и слышит то, что слышит из ответов, слухом царским. А теперь я стёр это слово из письма, ибо оно – не из моих речей, и не нахожу я пути к отнятию языка посла твоего“. И когда посол вернулся и Искандер прочитал письмо, то вызвал первого посла и прикрикнул на него и сказал ему: „Горе тебе, кто поставил тебя на погибель одного из царей при помощи этого слова, которое ты произнёс?“ И признался посол и сказал: „Ибо урезал он права мои и грозно обошёлся со мной“. И сказал Искандер: „Великий Боже! Думаешь ли ты, что мы послали тебя, дабы ты улаживал твои собственные дела и губил наши дела и нарушал права других людей?“ Затем он повелел, и вырвали ему язык из затылка его» [271].

* * *

Чтобы подобных вещей не случалось, посланник должен был удовлетворять ряду обязательных требований: быть сообразительным и проницательным; уметь говорить ясно, доходчиво и красноречиво; обладать доказанной прошлыми своими делами верностью властелину и доброжелательностью по отношению к нему; быть честным и неподкупным; уметь внимательно слушать и правильно передавать услышанное; быть способным хранить тайну; не быть корыстолюбивым; не быть развратником; не пить вина [272].

Перечисленные черты – полный набор требований к идеальному посланнику, которому можно поручить любое дело. Но не стоит стрелять из пушек по воробьям. Поэтому возможна дифференциация. От «Тайны тайн» до «Чудес на пути» Ибн-аль-Азрака прослеживается рекомендация выделять среди посланников три группы. Первая – это те, которые были охарактеризованы в предыдущем абзаце. Таким посланникам ставится только общая задача, которую нужно осуществить в интересах державы и государя. Его не унижают детальными рекомендациями. Функции его сравнимы с задачами посла. Впрочем, «посол» и «посланник» – это и есть одно и то же.

Посланники второй группы могут обладать усечённым набором перечисленных черт (верность, точность, осторожность). В их задачу входит донести в точности сообщённый им устный текст (такая его форма могла вызываться особыми условиями секретности) и принести обратно тоже устный ответ.

Третий, самый низкий разряд посланников, – это те, кто обладает только верностью, т. е. таким свойством, которое не позволит им совершить предательства. Им доверяют доставку письменных посланий и ответов на них [273].

Не случайно то, что верность – это первое, с чего начинается характеристика визиря, и последнее, что остаётся после редукции всех характеристик посланника. Для «государевых людей» эта черта должна быть главнейшей. Правда, и здесь не всё так однозначно.

Спор между Верностью и Компетентностью

«Чиновник способный и верный к тому же – нечасто услышишь об этаком муже» [274]. Эта рифмованная пословица – констатация той проблемы, перед которой оказывался властелин. Понятно, что идеальное сочетание характеристик приближённого и чиновника – это и знание им своего дела, и надёжность, возможность доверять ему и не подозревать ежеминутно, что он имеет свой интерес, который может расходиться с целями и намерениями властелина. А если этого сочетания нет – что предпочесть?

Аристотелю в «Тайне тайн» приписываются слова о том, что «лучший визирь – тот, для кого религия – твоя жизнь и повиновение тебе, кто гневается на себя самого и на весь мир, лишь бы ты был доволен, кто вверяет твоей воле безраздельно своё имущество и самоё жизнь, кто ничего от тебя не желает, кто днём и ночью не отходит от твоей двери» [275].

Но другое произведение, тоже, кстати сказать, ориентировавшееся на античное наследие, излагает иную и значительно более нюансированную позицию[43]. Ахмад Ибн-ад-Дая в своих «Греческих заветах» особо выделяет критерий компетентности человека, которого предполагается назначить на чиновничью должность. Это условие является для него главным, если не единственным. Даже добрые отношения с кем-то не должны заставить властелина назначить человека на должность, «превышающую его способности». Такой человек к тебе расположен. Но в действительности он оказывается из-за своих некомпетентных действий в одном ряду с твоими злейшими врагами. Он «станет покупать твоё удовольствие за гнев подданных», т. е. ради того, чтобы угодить своему начальнику, он станет совершать действия, вызывающие возмущение людей; «он будет достаток в казне осуществлять через обиду подданных и отвращение их от освоения стран; своим бездумным повиновением властелину способен он принести вред царству: произвол в осуществлении приказов по отношению к тем, кем он руководит, приведёт к обиде добрых людей, а людям злым даст повод выступить против тебя (властелина – А. И.) под предлогом обиды на него (этого чиновника) и обвинения его в несправедливости» [276].

Ибн-ад-Дая описывает тактику, которую избирают бесталанные и некомпетентные для того, чтобы протиснуться в чиновники[44]. «Такой муж, будучи не в состоянии продвинуться у тебя вперёд благодаря способностям и выделиться среди твоих чиновников познаниями, одевает платье добросовестности, терпит то, что не стерпели бы они (люди способные – А. И.), переносит то, что они отвергли бы. И тем самым он внушает тебе, что у него есть некое превосходство перед теми, и сам того не замечает, что не соответствует требованиям, предъявляемым к чиновнику, и тому, что от него требуется» [277].

Автор «Греческих заветов» сравнительно долго не оставляет своим вниманием некомпетентных чиновников или претендентов на эту должность и рассматривает проблему с несколько неожиданной стороны. Избегай назначать в чиновники, предупреждает он, того, кому больше повезло с бесхитростностью и непорочностью, чем с одарённостью и остротой ума. Такой человек, т. е. бесхитростный и непорочный, продолжает Ибн-ад-Дая, принесёт больше потерь, чем достижений, больше вреда, чем пользы. «Воистину глаголю, – не без пафоса провозглашает Ибн-ад-Дая, – лишь самое малое постигнет тебя от нечестного – утрата денег, принадлежащих тебе, которые он присвоит. Ведь он, коли со способностями, использует уловку для осуществления собственных планов в том, что он себе оставляет». Хуже, значительно хуже обстоит дело с неспособным. Если чиновник ущербен в своих способностях, то он, бесхитростно присваивая принадлежащее властелину, подлаживается к тем из подчинённых чиновников, кто ясно видит, чем он занимается, и из страха быть разоблачённым покрывает многократно большее, присваиваемое теми чиновниками. При этом он страшится, что ты обратишь на него внимание, проверишь его. И он тебе такое желает, что не примстится ни врагу твоей державы, ни злому твоему завистнику. Другими словами, ущерб оказывается больше, и вдобавок ты приобретёшь врага [278].

Властелину решать, кого выбирать – верного, но некомпетентного, или компетентного, но неверного. Или не такого уж большого знатока своего дела, но и не полностью предателя…

Кандидаты на остановку в карьерном продвижении

Авторы «зерцал» выделяют достаточно большие группы людей, которых нельзя выдвигать на высокие чиновничьи должности, требующие доверия властелина. Ещё в «Калиле и Димне» Ибн-аль-Мукаффа предупреждал против поспешности и оказания доверия первому попавшемуся человеку из окружения правителя. Он объясняет это предупреждение. «Быть может, найдутся среди них такие, что долго служили царю, но ими пренебрегали безо всякого их греха и вины, или те, что были обижены царём. Случайный выбор может пасть на того, кто алчен, жаден и злобен, кто, пребывая в бедности и стеснённом положении, попросил царя о помощи, но тот не помог ему, либо на того, кто совершил проступок и боится наказания, кто ожидает себе выгоды от вещей, что повредят правителю, либо урона от того, что полезно царю. Поспешив, можешь сделать своим доверенным друга своих противников либо врага своих друзей; того, кто прежде был богат и властен, но лишился власти и богатства по приказу царя либо его визиря; злодея, погрязшего в грехе, кому само добро ненавистно, затаившего злобу против всех ближних; либо достойного и доблестного, что доказал владыке свою преданность и верность, но был обойдён наградой, в то время как ничтожные отличены высоким саном» [279].

Постепенно сформировались чёткие правила о круге лиц, которых нельзя назначать на государственные должности. Их авторство приписывается Птолемею – автору «Альмагеста». «Обладающий властью не должен доверять тому, кого он унизил; тому, кто жаден сверх меры; тому, кто истомлён стеснённым положением и бедностью; тому, кто когда-то совершил проступок и опасается наказания за него; тому, у кого властелин изымал имущество или кого лишил власти; тому, кому нынешняя держава во вред и нет ему от неё пользы; тому, кто дружбу водит с врагом властелина, – пусть ничего он им не поручает и к помощи их не прибегает, коли можно этого избегнуть» [280].

Особо выделялись две негативные характеристики человека, которые являлись препятствием для нормальной государственной службы. Если он падок на деньги и имеет пристрастие к вину, то он не годится на то, чтобы быть доверенным лицом властелина. И, кстати сказать, посланников и других людей из аппарата противника нужно испытывать этими двумя вещами. Если оказывается, что кто-то из них страдает этими пороками, то его можно легко склонить к предательству [281].

В заключение этого параграфа – два несколько неожиданных правила. Как очень важное рассматривает автор «Тайны тайн» предупреждение относительно родственников властелина. «О Александр! Величайшее моё наставление и предупреждение: не бери себе в визири никого из родственников и никому из них не поручай никакого государственного дела. Берегись их, как берёгся бы ты индийских василисков, кои убивают взглядом. И чем они ближе, тем опаснее. Все завидуют твоему богатству, а они завидуют всем твоим обстоятельствам. Примирить их с тобой может только твоя смерть. И это, о Александр, присуще природе и неотъемлемо от врождённости. Истинность сего давным-давно подтверждена опытом: в истоке сотворённой человеческой природы была зависть сына Адамова Каина к брату своему Авелю, приведшая к убийству» [282][45].

И ещё одно предупреждение. Ат-Тартуши, автор популярного на протяжении всего Средневековья «Светильника владык», считал, что нельзя назначать на должности тех, кто к ним стремится. Доводом здесь, как и во многих других случаях, является случай с Пророком. Муса аль-Ашари рассказывает, что однажды он пришёл к Пророку с каким-то человеком, и тот после приветствий сразу сказал: «О Посланник Аллаха! Сделай меня чиновником!» На это Пророк резко ответил: «Мы не назначаем чиновниками тех, кто стремится к должностям».

А Мусе аль-Ашари пришлось оправдываться перед Мухаммадом и говорить, что он не ожидал от своего спутника такой нетактичности [283]. Соображение самого ат-Тартуши заключается в том, что должностей добиваются только люди низкие и от их назначения – великий вред державе.

Очень непрост вопрос использования людей злых. Ведь есть же в государстве функции, где добряки просто-напросто окажутся не на своём месте. Возьмём палача, в задачи которого входит не только головы рубить, но и пытать подозреваемых. «Тут нужен достаточно специфический нрав! Пусть не настраивает тебя против султана, – обращается к своему читателю ат-Тартуши в „Светильнике владык“, – то, что он благосклонно относится к злодеям». Делает это он по необходимости, ибо нуждается в них. Здесь приводится достаточно популярная аналогия с кровопусканием. Ведь вынужден султан порой подставлять цирюльнику свой затылок для того, чтобы тот рассёк там вену и выпустил лишнюю кровь. И разве не говорится в одной пословице: «Как быть человеку благовоспитанным, если не помогает ему наглый?» Приводится и пример того, как Ибн-Омар (по-видимому, сын Праведного халифа Омара), направляясь в Мекку, брал с собой такого человека, который при случае уберегал его от покушений на его честь и имущество со стороны негодяев, хамов и проходимцев. Надо думать, тот человек был таким же, как они, и быстро и легко находил с ними общий язык [284].

Контролировать приближённых и чиновников

Поскольку те, с кем властелин делится своей властью, являются для него своеобразным набором орудий, оснасткой, то он должен внимательно следить за собственным инструментарием. Скажем, если зеркало (твой визирь) поражено ржой (совершением каких-то неблаговидных поступков), то его нужно отполировать (исправить) [285]. Не будем забывать, что зеркала́ в эпоху Средневековья изготовлялись из металла; отсюда и линия сравнений.

Ту же идею аль-Вазир аль-Магриби в своей «Книге о политике» выражает при помощи других аналогий. Он берёт такой аспект, как необходимость для ремесленника постоянно заботиться о своих инструментах: «Ведь не бывает так, чтобы они оставались в своём первоначальном состоянии и в исправности; какие-то затупляются, и ремесленник их затачивает, другие искривляются, и он их выправляет, третьи портятся, и он их поправляет». Так и политик: «Он не может не заниматься воспитанием своих приближённых, не осведомляться об их обстоятельствах, не выправлять их фальшь – будь они даже осмотрительны и благоразумны».

Политик не должен полагаться на то только, чтобы ограничиться приказом своему приближённому что-то исполнить. Даже если это человек способный и преданный, за ним нужно постоянно следить – в самом прямом смысле: автор «Книги о политике» говорит об «оке, пасущем приближённых». Он обязан направлять приближённого и помогать ему – подобно мастеру в ремесле, который поручает своим ученикам что-то сделать и при этом проверяет их [286].

Сохранять иерархию. Нарушать иерархию

Когда происходит и заканчивается формирование аппарата, складывается определённая система отношений – руководства и подчинения. Она, естественно, составляет часть, самую высшую, всей социальной системы. Властелин оказывается перед выбором: закрепить эту систему отношений или изменить её. Конечно, возможные ответы на эти вопросы зависят от достаточно многих факторов. На уровне здравого смысла можно утверждать, что если сложилось удачное сочетание идеально подобранных элементов, то нет нужды изменять систему. Но тот же здравый смысл подсказывает, что какие-то новшества в систему вносить необходимо. Правда, это – наш здравый смысл.

Что же касается многовекового опыта сочинителей и читателей «княжьих зерцал», т. е. теоретиков и практиков управления эпохи Средневековья, то они считали, что иерархическое строение аппарата и всего общества должно быть фиксированным, неизменным. Авторитетный источник – «Завет Ардашира» – предупреждает: властелин должен меньше заботиться о здоровье собственного тела, чем о поддержании сословного, иерархического строения всего общества в ненарушаемом состоянии; даже о собственной власти властелин должен печься меньше, чем об удержании людей определённых групп и сословий на своих местах, в рамках тех ячеек, которые определены им в иерархии. «Пусть властелин больше всего опасается того, чтобы голова не стала хвостом, а хвост – головой» [287]. Этот афоризм прожил, пользуясь неизменным авторитетом, целое тысячелетие.

Псевдо-Ардашир (как нам известно, «Завет Ардашира» составлен в VI веке, в эпоху Хосрова I Ануширвана, значительно позже эпохи Ардашира) разъясняет причины особой опасности, которой чревата неустойчивость общественной пирамиды. «Переход людей с уровня на уровень быстро приведёт к утрате царём его власти – будет он либо свергнут, либо убит». Почему же? Да потому, считает автор «Завета», что людям присуще постоянное стремление вверх. И только нарушь один лишь раз общественную иерархию, как она придёт в безостановочное движение. Его конечным следствием и станет лишение властелина власти.

«Переход людей из их исконных состояний в другие, – разъясняет „Завет Ардашира“, – порождает стремление всякого мужа оказаться на более высоком, чем его собственный, уровне. И стоит ему это сделать, как он уже видит ещё более высокую ступень, чем та, на которую он только что переместился. И он наполняется завистью, и начинается соперничество. А ведь известно, что среди подданных есть и такие, чьё положение ближе всего к царскому. В перемещении людей с их уровня на другой – источник посягательства на власть тех, кто по своему положению следует за царями, а для тех, кто следует за этими, – для посягательства на их положение со стороны тех, кто находится ниже. И всё это – зародыш гибели царства» [288].

По этой логике смотреть людям нужно не вверх, а вниз – не завидовать высшим и не посягать на их положение, а видеть униженность других и довольствоваться собственным, относительно высоким, положением. На этом построено «хосройское правило» (хосро́й – название древних персидских царей), которое приводит Ибн-Арабшах в своём «Приятном плоде для халифов».

«Хосройское правило» – как сделать всех людей довольными и счастливыми

Некий царь, известный своей справедливостью и прославившийся умом, собрал всех жителей своего царства – эмира и визиря, малого и великого, богатого и бедного, великого и ничтожного, учёного и невежественного, размышляющего и труждающегося, гневного и умиротворённого, низкого и благородного, тяжёлого и лёгкого, ближнего и дальнего, счастливого и несчастного, тонкого и грубого, покорного и бунтующего, постигшего истину и заблуждающегося, смешливого и серьёзного, горожанина и деревенщину, – одним словом всех, никого не упустив. Он нашёл громадный луг, велел устлать его парчой и шелками. Все пришедшие были рассажены по назначенным местам (это особо подчёркнуто), им было роздано угощение в посуде из серебра и червонного золота, и никто не был обделён этими царскими милостями. После этого царь воссел на троне в окружении охраны и придворных. Была произведена перепись всех присутствующих. И царь обратился к ним. Суть его речи заключалась в следующем. Он издал указ о том, чтобы каждый подданный, кем бы он ни был – эмиром или простолюдином, не смел заглядываться на того, кто выше его, а видел, замечал только обстоятельства того, кто ниже по положению. Это способно более чем что-то другое объединить сердца подданных, внушить им благодарность, примирить с тем, что выпало на их долю. Ведь тот, кто видит себя в одной ситуации, а кого-то другого – в более низком положении, считает своё место в жизни высоким, а себя – в преимуществе относительно более низкого. Таким образом душа приучается к радости и с благодарностью принимает то, что даёт судьба. Вообразите человека, которому из-за невзгод взгрустнулось, призвал царь присутствующих. Стоит тому человеку увидеть кого-то, кому хуже, чем ему, и он начинает считать себя полной Луной среди звёзд, избавляется от своей угрюмости и скорби. Пусть же свысока взирает наместник на хаджиба, судья на законоведа, законовед на купца, купец на простолюдина и так далее. Так должно обстоять дело со всеми – ремесленниками, караванщиками, горожанами, сельскими жителями, продавцами и покупателями, благородными и простецами, вплоть до самых низких – преступников. Примечательно, что и наказываемые, нередко с жестокостью, преступники тоже должны быть довольны и благодарны своей доле. Пусть подвергнутый порицанию посмотрит на того, кто избит, наказанный палками – на того, у кого от ударов плетьми сошла кожа, избитый плетьми – на того, кому отрубили кисть или ступню, последний – на четвертованного. И так – со всеми: здоровый – на больного, больной – на раненого, хромой – на парализованного, кривой (одноглазый) – на слепого.

* * *

По случаю приводятся и стихи, не лишённые оттенка чёрного юмора:

Услышал я как-то слепца, вопрошал он:

Что хуже, чем вечная темень без света?

И молвил ему одноглазый прохожий:

Могу тебе дать половину ответа.

Царь заключил свою речь афоризмом по случаю: бе́ды одних – польза другим [289].

Нерушимость сословных перегородок была постоянно, на протяжении веков повторявшимся требованием. Наряду с афоризмом о «голове» и «хвосте» был и другой того же рода. «Лучше смерть ста достойных, чем возвышение одного низкого» [290].

Но жизнь вносила свои коррективы в этот сословно-аристократический ригоризм. Как мы видели выше, властелина, согласно мнению многих «зерцал», должны волновать в первую очередь компетентность и верность приближённого чиновника. Другой вопрос – как пробиться к властелину, чтобы он тебя заметил и выбрал. Об этом – в параграфе «Приблизиться, чтобы стать приближённым», чуть ниже.

И в «зерцалах» есть свидетельства нарушения правила ненарушимости общественной иерархии. В «Трактате о приближённых» Ибн-аль-Мукаффы мы находим его филиппику в адрес какого-то, к сожалению, не названного по имени приближённого халифа аль-Мансура. «Не видали мы большей несуразности, – гневается Ибн-аль-Мукаффа, – чем такой приближённый, – ни воспитанности у него, ни образованности, ни известного происхождения. Да к тому же он отвратителен своими мыслями, а среди жителей своего города прославился распущенностью; весь свой век он был ремесленником, жившим трудом своих рук, и не мог гордиться ни заслугами, ни богатством. Но сподобился он найти того, кто к нему прислушался, и было дано ему, что пожелал. Стало ему дозволено обращаться к халифу и получать удовлетворение прежде многих потомковмуха́джиров[46] ианса́ров[47]2, а также прежде родственников Повелителя правоверных (халифа. – А. И.) и прежде людей, принадлежащих к благородным домам арабов; содержание же ему стало выделяться вдвое большее, чем то, что получали бану-Хашим[48] и другие знатные люди из Курейшитов[49]» [291].

Текст ярко демонстрирует враждебность к «выдвиженцу» из народа (из ремесленников) со стороны традиционной аристократии – и старой арабской («арабских домов»), и новой исламской, уже успевшей «состариться» к тому времени (мухаджиров, ансаров), и арабо-исламской (Хашимиты и Курейшиты), а также, по-видимому, и персидской (сам Ибн-аль-Мукаффа был сыном богатого сборщика податей из древнего рода чиновников сасанидского Ирана). И ситуация представляется достаточно типичной для VIII века: приход к власти Аббасидов после так называемой аббасидской революции был в немалой степени перетряской сложившейся при Омейядах системы власти.

Аристократичность происхождения ценилась, как это имеет место до сих пор в исламском мире. Но была и другая, вызывавшаяся жизнью тенденция, – ценить человека за его собственные нравы, познания, дела.

Как начинаются царства, или О закладке первого камня в фундамент иерархии

В сборнике занимательных историй ат-Танухи приводится история, рассказанная со слов какого-то индуса. Однажды против одного из их царей поднялся мятеж, руководитель которого оказался умелым правителем. Царь этот, отличавшийся заносчивостью и упрямством, послал войско против мятежника, но тот одержал победу. Тогда царь отправился в поход сам, хотя советники пытались отговорить его, утверждая, что ему не следует идти против мятежников самому, а следует истощать их силы, посылая одно войско за другим, потому что они не были готовы сопротивляться царским войскам в течение долгого времени. Но он не послушался их совета и сам вышел на поле битвы, где пал в бою с мятежником, который захватил его дворец и царство и стал управлять умело, уподобившись настоящему царю.

Спустя некоторое время, утвердившись на престоле и завоевав всеобщее уважение, этот новый царь решил созвать мудрецов со всех концов страны. Для этого он написал правителям провинций, повелевая жителям каждой провинции выбрать по сотне самых мудрых и рассудительных людей и отправить их к нему. Когда эти избранники подошли к воротам дворца, царь повелел им выбрать десять человек из их числа, и этих десятерых привели к нему, а из придворных тоже выбрали десятерых. Царь обратился к ним с такими словами:

– Мудрый человек должен выискивать в себе недостатки, для того чтобы от них избавиться. Видите ли вы какой-нибудь недостаток во мне или какой-нибудь изъян в моём правлении?

– Только один, – ответили они, – и если ты обещаешь нам безопасность, мы укажем тебе на него.

Царь обещал им безопасность, и они сказали:

– Мы видим, что в тебе всё новое, – они хотели сказать, что в нём нет царской крови.

– А как, – спросил он, – обстояло дело у царя – моего предшественника?

– Он был царский сын, – ответили они.

– А у его отца?

Они повторит тот же ответ.

Так он повторял свой вопрос, перебрав не менее десяти царей, и каждый раз получал один и тот же ответ, пока не дошёл до последнего, о котором мудрецы сказали, что он был завоевателем.

– В таком случае, – сказал он, – я как этот последний в ряду царей, и если мои дни продлятся и моё правление будет успешным, царство останется за моими детьми, и у их потомков будет такая же царская кровь, какая была у моих предшественников.

После этого мудрецы простёрлись ниц перед царём в знак своего согласия, ибо так они обычно выражали своё одобрение или показывали, что признают себя побеждёнными, и с тех пор этот царь ещё более укрепился на престоле.

* * *

На эту историю слушатель-араб сказал: «Эту мысль арабы высказали уже давно, и всего в двух фразах, так что эта длинная история, попавшая к нам из чужих краёв, вовсе не нужна. Рассказывают, как двое хвастались друг перед другом и один сказал другому: „Моя родословная начинается с меня. А твоя – кончается тобой“» [292].

Не раздувать управленческий аппарат

Авторов «зерцал», как, впрочем, и всех подданных, которые несли бремя содержания чиновничества, не могла не занимать проблема размеров этого аппарата. Правда, сначала, скажем в VIII веке, критерии были не такие уж рациональные.

Так, в «Тайне тайн» псевдо-Аристотеля на основании своего рода числовой магии, которой в этом произведении уделяется такое большое внимание, категорически воспрещается брать только одного визиря. Минимальное количество визирей – три («если меньше трёх, то вещь не достигает устойчивости»), среднее количество – пять, оптимальное («наиболее полное») – семь. «Ведь, – обосновывает это рассуждение автор трактата, – небес семь, и неподвижных звёзд семь, и движущихся звёзд семь, и дней недели семь, и фаз Луны семь, и дней радостей семь, и дней горестей семь, и то же самое с многим, о чём можно долго говорить» [293].

Большую роль играл и здравый смысл, прибегавший к аналогиям. В «Калиле и Димне» с использованием уподоблений даётся призыв ограничивать количество приближённых. «Не следует стремиться к обилию приближённых и помощников: если они не отобраны со всем тщанием, то чем больше их, тем сильнее от них урон. Следует полагаться не на тех, кто опрометью бросается среди многих других, выражая намерение исполнить дело, а на того, кто может в одиночку справиться с этим делом. Правитель, отягощающий себя множеством приближённых, подобен человеку, взвалившему себе на плечи по собственной воле тяжёлый камень, который не принесёт ему никакой пользы. Лучше немного, да надёжно – ведь если тебе нужны брёвна для постройки, ты не заменишь их тростником, хотя бы его было великое множество» [294].

Постепенно сложилось рационалистическое обоснование ограниченности аппарата с выделением моментов организационного и экономического порядка[50]. Размеры аппарата, т. е. всех тех, кто призван оказывать властелину помощь в осуществлении его государственных задач, определяется несколькими факторами. Он должен быть оптимальным, т. е. определяться интересами дела, конкретными заданиями, которые могут быть поставлены при осуществлении той или иной цели. Авторы «княжьих зерцал» предупреждают против раздувания аппарата. Доводы опасности, которую может таить в себе непомерно разросшийся аппарат, следующие.

Во-первых, многочисленность приближённых при отсутствии постоянной занятости делом, – а это естественно, если чиновников больше, чем нужно, – может привести к тому, что вместо дела они займутся «выяснением отношений» и – либо будут проводить время в сварах и склоках, либо, создав своего рода круговую поруку и оберегая свои групповые интересы, будут меньше всего думать о том, что им поручено, не станут обращать внимания на интересы властелина, ради которых они-то и заняли свои должности и стали получать соответствующее жалованье.

Во-вторых, большую группу чиновников трудно проконтролировать и, в-третьих, в связи с только что отмеченным моментом, чем больше чиновников окружают властелина, тем больше у его врага шансов отыскать среди них «слабое звено» – того, кто властелина предаст:

Чиновников вокруг себя без счёта умножай —

Твой враг предателей обильный снимет урожай [296].

Наконец, в-четвёртых, мы обнаруживаем (у псевдо-аль-Маварди в его «Поучении владыкам») синтетическую, всестороннюю точку зрения, которая, повторю, концентрируется и на экономических, и на организационных аспектах проблемы. Почему же властелин «не должен стремиться к умножению чиновников и назначать вместо себя над подданными только то их количество, без которого не обойтись»? Из стремления увеличить их количество, говорит автор этого «зерцала», проистекают разные виды порчи[51]. Так, если они умножились, увеличивается их пропитание и пособия им из общинной кассы, и деньги начинают расходиться не на самое нужное и правильное, вследствие чего наносится ущерб общинной кассе.

Далее, если чиновники умножились, увеличится их переписка – послания их собственные и их секретарей, жалобы на них и оправдания от них, и это станет отвлекать властелина от того, что безотлагательно, много важнее, более достойно его внимания и подходяще для него.

Ещё, если их количество увеличилось, то «всё дальше они от того, чтобы совпадать друг с другом в благоразумии, верности, правильности, добродетельности, скромности, а ведь верные, достойные стать избранными, и способные, достойные быть вознесёнными, немногочисленны во всякий век, в любую годину и в каждое время», т. е. в этом случае подразумевается, что многочисленность чиновников исключает наличие среди них такого же большого числа людей достойных, ибо подобных людей мало.

Наконец, добавляет псевдо-аль-Маварди и ещё один пункт – довод «от традиции». Аллах, отмечает он, посылал пророков к людям не толпами, а по одному, из чего следует, что один человек, коли он обладает достоинствами, может сделать очень много. Из всех этих рассуждений следует призыв: «уменьшать число чиновников поелику возможно» [297].

Как жена некрасивая, но разумная[52]

Лучше за это дело не браться

«Инструменты» властелина обладают собственной волей, они должны вести себя определённым образом, чтобы сохранить себя в качестве таковых, т. е. элементов управленческого аппарата. Прежде чем перечислить правила, гарантирующие чиновнику успешный исход его отношений со своим руководителем – визирю с султаном, наместнику с тем же султаном, писцу с визирем и т. д., – нужно задать вопрос: сто́ит ли браться за это дело, т. е. за чиновничью службу, каким бы высоким ни был пост? Поставить вопрос и дать ответ на него необходимо хотя бы потому, что многие умные люди считали, что ни за что не нужно становиться приближённым, т. е. буквально приближаться к обладателям власти.

Именно этот момент приближения обыгрывается в некоторых предупреждениях. Со ссылкой на Аристотеля и Птолемея утверждалось, что властелин подобен огню, и человек, становясь его приближённым, обжигается этим огнём, а то и сгорает в нём [299]. Приближённый султана уподоблялся и стреле, которая чем больше приближается к лучнику при натягивании лука, тем дальше улетает [300]. Отношения властелина и приближённого уподобляются живущим вместе льву и ящерице: когда лев сыт, он оберегает ящерицу от врагов, но наступает такое время, когда он начинает голодать, и тогда он съедает ящерицу сам [301]. Приближённый властелина сравнивается во многих «зерцалах» с человеком, взгромоздившимся на льва: люди страшатся такого седока, но сам он в ещё большем ужасе [302][53].

Опасно пускаться в дальний путь по морю, но во сто крат опаснее быть приближённым властелина. Таково мнение, кажется, всех авторов «княжьих зерцал», которые, как оказывается, ни саму власть, ни тех, кто ею обладал, особенно не жаловали симпатией [304].

Приводятся и слова известного средневекового мыслителя Хасана аль-Басри: «Не отвечай на просьбу правителя, даже если он позвал тебя прочитать ему суру из Корана. Ты обязательно уйдешь от него худшим, чем пришёл» [305]. Власть – плохое дело.

Ат-Тартуши считает, что приближённым султана может быть один из двух людей. Либо бесстыдный и льстивый, который благодаря бесстыдству достигает, чего захочет, и остаётся в безопасности благодаря собственному подхалимству. Либо простофиля, к которому все относятся с пренебрежением; ему никто не завидует, и у него поэтому нет врагов. Что же касается тех, кто хочет приблизиться к султану при помощи своей честности, преданности и скромности, то им редко удаётся стать доверенным, близким человеком правителя. Так происходит, потому что против них ополчаются и враг правителя, и его друг. Враг – по понятным причинам, потому что опасается той пользы, которую может получить от таких людей властелин. Друг же – потому, что такие люди являются его соперниками и могут занять его место при султане и ему их честность, верность и скромность в отношении султана – нож острый. И если объединятся и друг султана, и его враг против таких честных и благородных людей, то им не то что не удастся стать приближёнными правителя, а и жизнь редко удаётся сохранить. И ещё предупреждение: тот, кто делил с султаном величие в этой жизни, разделит с ним наказание после смерти [306][54]. Власть – опасное дело.

В любом случае того, кто решил поучаствовать во властвовании, ждёт погибель – не на этом свете, так на том.

Приблизиться, чтобы стать приближённым

Чтобы стать членом правящей группы, нужно реально, пространственно приблизиться к её центру или вершине, т. е. к властелину. «Правители редко проявляют благосклонность к лучшим из своих придворных и подданных, предпочитая того, кто хоть низок, да близок, – поучает шакал Калила. – Недаром говорится, что царь похож на дикий виноград, что оплетает ближайшее дерево» [307].

Но дело, конечно, не только в том, чтобы оказаться поблизости от властелина. Речь идёт о том, чтобы существовала ещё и близость жизненных установок в соответствии с принципом: «Только злые годятся для того, чтобы быть приближёнными злых властителей» [308]. И наверное, только добрые годятся для того, чтобы быть приближёнными добрых правителей. Впрочем, здесь много неясностей: есть ли добрые правители и нужны ли им именно добрые приближённые…

В любом случае приближённый должен обладать такими чертами характера, которые, если повернуть на 180 градусов приведённое выше сравнение, помогли бы ему оплетать властелина, подобно тому как дикий виноград оплетает дерево. Ещё в «Калиле и Димне» намечены черты такого человека. «Служить царям может лишь тот, кто отбросил гордость, терпелив и учтив и не разглашает доверенные ему тайны. Если научишься всему этому – добьёшься цели» [309].

Но это слишком конспективная рекомендация. Есть целый ряд советов, которые помогут и стать приближённым, и остаться им. Смиренность и нетребовательность – таков, пожалуй, лейтмотив этих наставлений, исполнение которых и позволяет не то что приблизиться к властелину, а просто-таки прильнуть к нему, или, как говорили раньше, прилепиться.

Повиновение властелину, уважение к нему, признание его авторитета должны быть искренними и неподдельными. В противном случае тебя выдаст сердце, этот «великий доносчик». Подразумевается, что возможности физиогномики (оперативной, по установленному нами разделению) дадут властелину возможность уличить приближённого в лицемерии. «Всё, что в сердце, – хорошее ли, плохое ли – видно на лице» [310].

Естественно, приближённый не должен таить в сердце даже следа антипатии по отношению к властелину или какого-то недовольства в отношении его решений. Кудама Ибн-Джаафар со ссылкой на «Золотой завет» Пифагора говорит: «Ни явно, ни тайно не противься властям предержащим». И Кудама, как и аль-Маварди, обращается к тому, что внутреннее обязательно даст о себе знать через внешнее. Оговорки, ляпсусы, мимика – всё это обязательно выдаст человека, считал халиф аль-Мансур [311].

Приближённому (чиновнику) нужно делать то, чем он занимается по долгу службы, во имя властелина, а не вопреки ему. Иными словами, иметь в виду не столько интересы дела, как они представляются визирю или другому высшему чиновнику, а интересы властелина в этом деле, как их представляет себе сам властелин. Если властелин совершает явную ошибку или творит открытую несправедливость, то нужно с максимальной мягкостью отвлечь, отклонить, отвести его от этого решения. Ведь любая приязнь строится на согласии, а не на споре. Некий мудрец сказал: «Люди держатся на трёх вещах: на согласии, которое их объединяет, на подчинении, которое их сдерживает, на содействии, которое приносит пользу. Если они разойдутся, так и дела их распадутся; если восстанут, то ненависть их разобщит; если не станут друг другу помогать, воцарится промеж них раздор» [312].

Более того, если вдруг властелину взбредёт в голову заняться самокритикой и сказать тебе о том, что он совершил какую-то ошибку, то соглашаться с ним нельзя ни в коем случае. Наоборот, нужно приложить все силы для того, чтобы доказать властелину противоположное. Кстати сказать, это будет не очень трудно сделать [313].

Не обращать внимания на грубость властелина и не думать, что её причина – ненависть или враждебность; грубость присуща тем, кто властвует безраздельно [314].

Приближённый (чиновник) не должен возражать против того, что властелин кого-то приблизил к себе, не спорить с ним, если он кого-то вверг в опалу. Если с властелином спорить, то это может вызвать реакцию, противоположную той, которой его подчинённый добивается. Особо указывается вредность подобных споров: человек может уберечься от наказания, но не убережется от раздражения властелина; если же ему удастся избежать и того и другого, есть угроза, что постепенно у властелина, даже независимо от его желания, станет накапливаться антипатия к такому приближённому. А последствия такой антипатии известны. Персидскому мудрецу Бузургмихру приписывается афоризм: «Разумного человека не должно огорчать ни то, что правители удаляют от себя кого-то, ни даже то, что над ним ставят невежду, ибо доли в этом мире распределяются не по достоинствам: мир таков, что он никому не даёт того, что человек заслуживает; одному больше, другому меньше» [315].

Поэтому ни в коем случае не огорчайся, а если уж огорчился, то не выказывай своих чувств, если властелин наградил чем-то равным твоей награде или даже большим кого-то, кто сделал меньше тебя. Исходи из того, что твоя награда заслуженна и определена разумом властелина, а незаслуженная награда других – его капризом [316].

С признательностью принимай любое благодеяние, совершённое в отношении тебя властелином, находи оправдания для обид, которые он может тебе нанести. Дополнительный принцип здесь такой: усиленно благодари даже за самую малость из того хорошего, что сделал для тебя властелин, легко прощай даже крупную обиду. Тем самым ты постепенно будешь делать властелина всё более предрасположенным к тому, чтобы совершать в отношении тебя благодеяния и воздерживаться от несправедливости [317].

Если же ты сам сделал для кого-то доброе дело по государственной линии, то благодарности, с которыми к тебе обращаются, переадресовывай властелину. Пусть он увидит, что ты стараешься для него, а не для себя [318].

Приближённому не нужно надеяться на достойную награду за каждое хорошо сделанное им дело. Тем более не пристало хвалиться им. Пусть дела накапливаются и складывается доброе мнение у правителя [319].

Если приближённый хочет чего-то добиться от властелина, то ни в коем случае нельзя обращаться к нему с просьбами. Для того чтобы заслужить награду, нужно проявлять старание, выказывать послушание, демонстрировать преданность, хорошо выполнять все поручения. Пусть такое поведение даст свои плоды не сразу, но такой способ лучше, так как просьба есть в сущности принуждение владыки и может вызвать его раздражение и антипатию к приближённому, который настойчив в своих просьбах [320].

Будучи приближённым султана, человек не должен уповать на то доброе дело, которое он когда-то сделал для властелина, и считать его достаточным: ведь недостаточно же один раз полить дерево и считать, что это навсегда утолит его жажду [321]. Иными словами, трудись неустанно и так же неустанно исполняй и эти, и другие правила поведения приближённых.

Узнать начальника

Если ты собираешься стать приближённым султана, то ты должен получить максимально достоверную информацию о нём, его характере, привычках, слабостях и т. п., для того чтобы в дальнейшем правильно вести себя. При этом нельзя опираться только на мнение кого-то одного, картина должна быть всесторонней. Самиду, одному из персидских мудрецов, приписываются слова о том, что «четыре вещи должны подробно разъясняться как человеку понятливому, так и глупцу, и в этих вещах нельзя полагаться на одного только человека; это – истолкование сложных религиозных вопросов, составление лекарственных смесей, описание пути в опасной местности, представление о том, каков есть правитель» [322].

Когда ты изучил того человека, в подчинении которому находишься, то опирайся на это знание в своих поступках. Ни в коем случае не ожидай от властелина чего-то такого, что не соответствует его природе. Если он, скажем, жаден, то не жди, что он неожиданно расщедрится. Если осторожен, то не предлагай ему рискованных предприятий, ибо он и твоё предложение отвергнет и к тебе проникнется антипатией [323].

Знать своё место

Прежде всего: не берись за то дело, которое превосходит твои силы или не соответствует твоим наклонностям; не хватайся за высокий пост, если то, что ты на нём должен делать, расходится с твоей природой. Если ты не последуешь этому совету, то риск, которому ты подвергнешься, будет непропорционально больше благ, гарантируемых высоким положением [324].

Не занимай никакой пост, не познакомившись подробно с теми конкретными делами – и, конечно же, ответственностью за них, – что входят в круг твоих обязанностей. Более того, в последующем, когда ты уже примешь свой пост, сделай так, чтобы при тебе было вызывающее всеобщее доверие лицо («тот, кто выносит суждения на основе Божественного Законоустановления», – так называет его Ибн-аль-Азрак, по нашему – юрисконсульт), которое бы фиксировало твои действия, а ты регулярно знакомил бы властелина со сделанным тобой, подтверждая слова соответствующими записями. Никогда не помешает застраховаться от неожиданностей [325].

Помни, что ты призван правителем для того, чтобы помогать ему, исполнять за него порученные тебе дела. Поэтому приближённый во всех случаях и условиях должен отдавать предпочтение желанию владыки, пусть даже и за счёт собственных своих целей и намерений [326].

Приближённый (чиновник) не должен щадить усилий ради осуществления государственных дел. У аль-Маварди здесь такой довод: ведь благо визиря и чиновника любого ранга самым непосредственным образом связано с успехами и достижениями властелина – халифа, султана, эмира. «Пусть твой путь к отдыху пролегает через труды и усталость» [327].

Приближённый должен посвящать своему властелину и его делам не только определённое для того время, но и отрывать от себя дополнительное время для осуществления государственных дел – то время, которое предназначено «для утоления жажды и принятия пищи, сна и развлечений, бесед и веселья, женщин и других радостей жизни». Иными словами, всё перечисленное надо забросить ради услужения правителю. Никоим образом нельзя для каких-то собственных нужд отвлекать правителя от указанных выше занятий [328].

Чиновник не должен бояться, что его деятельность на благо державы окажется более напряжённой и более результативной, чем то, что делает властелин. Более того, ты не должен допустить, чтобы властелин трудился больше тебя. «Позорным недостатком станет то, что властелин с большей лёгкостью, чем ты, может отказаться от отдыха и удовольствий, будет более бдителен и активен в отношении державных дел. Может быть, он и простит тебе это и даже будет доволен, что превзошёл тебя, но это принизит тебя в его глазах. Поэтому старайся, чтобы он видел, что ты опережаешь его в делах, не допуская никакого упущения» [329].

Поэтому не спеши отвечать на приглашение властелина разделить с ним удовольствия и развлечения. Пусть он наслаждается, а ты либо откажись от этого, либо бди, оставаясь при правителе в таких ситуациях. Ведь нельзя, чтобы держава оставалась хоть на мгновение без света разума. А какой разум у пьяного и разомлевшего от женских ласк! [330].

Не высовываться

Авторы «княжьих зерцал» обращаются к своему читателю – чиновнику, приближённому властелина – с группой рекомендаций, которые кратко могут быть выражены именно так: «Не высовываться». Прежде всего это касается внешних, видимых примет. Приближённый, чиновник, какого бы ранга он ни был, не должен уравниваться с властелином в проявлениях величия, авторитета, богатства: не носить такое платье, как у властелина, не иметь верховую лошадь такую, как у него, не пользоваться таким же количеством слуг с теми же, что и у властелина, специализациями. Замечу, что никто не предупреждает об опасности пользоваться чем-то, что превосходит соответствующие вещи властелина, хотя в принципе это было возможно. Подобает одеваться скромно, чисто, без украшений. Последний момент оговаривается особо: чистота – признак мужественности, украшения – для женщин [331].

Приближённый не должен во внешних проявлениях благополучия превышать тот уровень, который подобает его кругу [332][55].

Но крайне опасно, если приближённый, особенно визирь, равен властелину по другим характеристикам. Ат-Тартуши предупреждает султана: «Если визирь равен властелину по уму, авторитету и покорности ему людей, то пусть сразит его властелин. А если не сделает этого, то пусть знает, что станет жертвой такого визиря» [334].

Ибн аль-Азрак, меняя адресата приведённого соображения, предупреждает приближённого: «Не равняйся с властелином», ибо это грозит гибелью.

Как мудрый министр наставлял своего сына относительно скромности, которая жизнь сохраняет

Однажды некий визирь призвал своего сына и сказал ему: «О сын! Ты преступаешь меру в том, что касается твоего положения. И меня сие беспокоит большим беспокойством. Как бы чего не случилось с тобой плохого». – «Что же тебя так обеспокоило, отец мой?» – спросил визирьский сын. «Заметил я, – сказал визирь, – что свита царского сына, её снаряжение, одеяния наследника престола, – всё это не такое пышное и богатое, как у тебя. И дошло до меня также, что армия возвеличивает тебя больше, чем самого властелина. Всё это никак не соответствует тому месту, которое ты занимаешь. Спустись оттуда сам, иначе царь сбросит тебя оттуда трупом». Мудрый сын мудрого визиря послушался своею отца и стал вести себя с подобающей его положению скромностью [335].

* * *

Более того, приближённый должен самоуничижаться относительно властелина. Принцип, прошедший без изменений через семь веков, таков: «Чем более благосклонен к тебе властелин, тем более скромен будь». И ещё один, сопутствующий приведённому: «Если властелин назвал тебя братом, называй его отцом» [336]. Данная рекомендация абсолютна и не сопровождается никакими оговорками или послаблениями.

Не выполнять приказы бездумно

Естественно, всякий приказ властелина должен быть исполнен. Но с некоторой корректировкой, которая предполагает и размышление приближённого о сути приказа и вероятных последствиях его исполнения, а также не исключает отсрочку исполнения, ответственность за которую приближённый должен взять на себя. В «Подарке визирям» ас-Саалиби настоятельно рекомендует следующее. «Среди обязанностей визиря – исполнение приказов властелина только после размышления. Если визирь видит, что возможен непорядок, он его устраняет, а нежелательное – исключает. Правило же здесь такое, что он должен ответить: „Слушаю и повинуюсь!“, и задерживать исполнение какими-то промедлениями. Затем обратиться к владыке наедине, а если не получится, то написать ему и разъяснить то мнение, к которому визирь пришёл, тот непорядок, которого опасается, а после уж исполнять то, что властелин подтвердил, что с визирем решил окончательно» [337].

По этому случаю приводятся и псевдоисторические сообщения.

Как царь Ануширван своих чиновников за их исполнительность порицал

В «Книге поземельного налога и искусства секретарства» Кудамы Ибн-Джаафара в качестве рекомендации приводится сообщение о сасанидском царе Ануширване, который порицал своих визирей за то, что они торопятся и без сомнений и раздумий исполняют те благие вещи, которые содержатся в его повелениях; им же, считал он, подобает спрашивать царя о причинах, побудивших его сделать то или иное повеление, стараться понять суть того, что совершается во исполнение того или иного приказа; более того, они должны не исполнять повеление, могущее принести зло, выдержать три дня, в течение которых владыка, поразмыслив, может сам изменить своё решение или укрепиться в нём» [338].

* * *

Такого рода поведение высшего чиновника – оттяжка в исполнении приказа властелина – объясняется его призванием: быть своего рода противовесом по отношению к властелину, уравновешивать того в недостатках или избыточных добродетелях (например, в излишней милосердности по отношению к подданным).

Есть и иные рекомендации в этой связи. Автор «Подарка визирям» специально оговаривается, что необходимо максимально быстро исполнять приказы, касающиеся всякого рода даров и наград властелина, особенно если известно, что повелитель этим почему-то озабочен или настойчиво своё желание выразил. Правда, и здесь есть одна оговорка: если визирь догадался, что у властелина нет желания осуществлять обещанное, т. е. действительно одаривать кого-то, то повеление можно не исполнять, но так, чтобы никто не отнёс это на счёт владыки; ведь это, простодушно замечает наставник визирей, «низкая скаредность, которая властелину не должна людьми приписываться» [339].

Не задираться с родственниками начальника и его близкими

И Ибн-аль-Мукаффа, и ас-Саалиби, и ат-Тартуши, и аль-Муради, и Ибн-Арабшах призывают высшего чиновника ни в коем случае не задевать тех, кто ближе к властелину, чем сам этот чиновник, – родственников, наложниц, жён, детей и т. п. Ведь он к ним по самой природе вещей более расположен, чем, скажем, к визирю, и они на него имеют большее влияние.

Ат-Тартуши приводит, как он сам выражается, «древнюю поговорку»: «Опасайся не тех, кто метает копья, а тех, кто швыряет подушки», т. е. ближайшего окружения правителя, «своих» [340].

Пусть здесь тебя не подталкивает на то, чтобы «встать между правителем и его близкими», ни твоя правота, ни то, что ты пользуешься авторитетом у правителя, ни даже натянутые отношения между правителем и его близкими. Они после ссоры помирятся, и ты обязательно окажешься в роли неправого.

Конечно, может случиться такое, что среди родственников властелина есть кто-то, кто позорит или предаёт его и тем самым наносит и державе, и её главе большой вред. Если визирь опасается беды, то он, конечно же, обязан предупредить властелина. Но не сам, а, если это возможно, через кого-то другого или с использованием анонимного послания. Можно попробовать в подобных случаях прибегнуть к намёкам, иносказаниям, притчам. И не забывать, что очень многих погубило неумение изложить властелину неприятную правду [341].

В связи с самыми близкими к властелину людьми особое предупреждение касается его, властелина, женщин. «Так же трепетно относись к гарему правителя, как и к его деньгам» [342], т. е. и на медный грошик не позарься. Покушение на женщин властелина – государственное преступление, которое карается соответствующим образом.

Может так статься, что высший чиновник, например визирь, по долгу службы обязан заниматься нуждами живущих в гареме. Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы женщины властелина вступали в прямой контакт с таким чиновником. Чтобы обезопасить себя – не то что от соблазнов, о чем и речи нет, а от подозрений – он должен пользоваться в этом случае услугами лица вне подозрений. Это может быть, например, мать правителя или тот, кого правитель сам назначит для ведения подобных переговоров [343].

Не враждовать, а объединяться для защиты своих интересов

Все авторы «зерцал» прекрасно видели ту взаимную враждебность, которая характеризовала отношения между приближёнными. «Всем известно, что придворные и приближённые царя ненавидят друг друга и между ними издавна существуют соперничество и зависть. Каждый из них домогается благосклонности правителя и высокого сана, и тот, кто заслужил их, становится мишенью клеветы и доносов, особенно если он умён и благороден» [344].

И не останавливаясь на констатации этого факта, средневековые жизненаучители пытались что-то сделать для смягчения напряжённости. Аль-Муради обратил внимание подчинённых султана на единство их корпоративных интересов и призвал их к объединению, как мы сказали бы сейчас – к защите собственных интересов.

«Да будет известно приближённым султана, – обращается к ним аль-Муради в специальной главке своего трактата „Книга указания, или Правила эмирской власти“, – что они – как цельное строение, в котором каждая часть укрепляет другую, как зубья гребешка, в котором один зубец без других не приносит никакой пользы и дело своё исполнить может только с помощью других. И когда несправедливо казним один из приближённых, через него казнимы они все. Ведь они, – предупреждает аль-Муради, – подвергаются небывалой опасности. Их уподобили мудрецы тому человеку, который воссел на льва: люди от него в ужасе, но он от своего страшного скакуна в ужасе ещё большем» [345]. Более чёткой делает он идею, которая нам уже встречалась, – о многочисленности врагов визиря. У визиря врагов больше, чем у султана. С одной стороны, все враги султана – его враги. С другой стороны, к этим добавляются и друзья султана, которые враждебны визирю из-за ревности и опасения потерять своё положение при султане. Визирь в этом случае, как и во многих других, когда речь идёт о приближённых, – выражение крайней степени всего того, что присуще высшим чиновникам. И соображение о многочисленности врагов визиря распространяется поэтому на любого работника аппарата управления. Во всяком случае, такова логика самого аль-Муради, который, рассуждая о «цельном строении», говорит скорее о должном, чем о сущем.

Поэтому он призывает: «Нужно, чтобы приближённые султана заботились друг о друге, чтобы один протягивал другому руку помощи. Пусть кто-то и возвеличен султаном. Но ведь сто́ит ему хоть ненадолго впасть в немилость или подвергнуться опале, как вернётся он к своим же сотоварищам. Так пусть каждый из приближённых султана поможет другому в исполнении его нужд, и пусть они для этого не обращаются к своему начальнику. Это лучше для них самих, – с уверенностью заключает аль-Муради, – и сделает их устойчивее пред лицом начальника».

Не рекомендовано делать в отношении коллег ничего такого, что могло бы внести раздор, разлад, враждебность в их отношения. Скажем, приближённые признают перед султаном твои заслуги, твой ум, правильность твоих мнений и т. п. Пусть это не сделает тебя настолько самоуверенным и безрассудным, чтобы всегда настаивать на своём и во всём расходиться с ними. Это вызовет их враждебность, и можно не сомневаться, что обнаружат они у тебя и ошибочные высказывания, и неблаговидные поступки. А там уж так: «Не на всё ты найдёшь довод, не для всякого довода найдёшь слушателя, не всякий поверивший тебе захочет что-то сделать».

И ещё. Если ты занял при султане высокое положение, то не стремись убрать от него других его фаворитов, не делай ничего для их дискредитации. Пусть даже то, что ты скажешь о них султану, будет правдой. Но тебе ведь не всё известно, и, быть может, тот человек, о котором ты говоришь султану дурное, занимает особое место в его сердце и ты можешь вызвать своими действиями противоположный результат – собственную опалу вместо удаления кого-то из твоих товарищей по трудному делу служения султану [346].

Если уж не получается дружить со всеми приближёнными, то не затевай с ними вражду, ибо она может обернуться против тебя самого.

Быть вне подозрений

Если вдруг у правителя закралось какое-то сомнение относительно тебя, то это дело нельзя так оставлять. Нужно найти доказательства своей невиновности, предоставить их в подобающей форме и не принимать от правителя никаких милостей до того момента, пока ситуация не прояснится окончательно, а твоя невиновность не будет твёрдо установлена. В противном случае благорасположение правителя к тебе будет выглядеть как прощение им той ошибки, которой ты не совершал. Веди себя так, как если бы твоё честное имя было тебе дороже собственной жизни [347].

Если приближённому случилось ошибиться, то не нужно оставлять эту ошибку, подобно зарубке, в людской памяти и тем более умножать эти зарубки. Оплошность необходимо сразу исправить, испросив у владыки милости и прощения. Ведь проступки, накапливаясь, уподобляются навозной куче, вонь от которой разносится далеко. А от ошибок, промахов, упущений никто не застрахован: человек не безгрешен, сынам Адамовым присуще ошибаться [348].

Приближённый должен избегать тех, кто в опале, пусть даже они будут его родственниками или близкими людьми. В противном случае ему смогут приписать все те грехи, которые – справедливо или нет – приписаны находящимся в опале [349].

Что и как говорить

Приближённый должен быть сдержанным в словах. Пусть твои речи, обращённые к правителю, будут не длиннее того, что требуется конкретным поводом, по которому ты говоришь. Ты не должен ссылаться на чужое мнение, не должен повторять чужую мысль; это может оказаться опасным по какому-либо поводу. Естественно, исключается произнесение непристойностей. Не рекомендуется также часто употреблять слово «я» [350].

И в глаза и за глаза говорить о султане только хорошее, не допускать никаких негативных высказываний о правителе. «Всячески возвеличивай и прославляй дела властелина», – призывает Ибн-Арабшах. Есть у того же жизненаучителя и важное дополнение: приближённый должен не только рассказывать о властелинах хорошее, но и видеть в них только положительные черты [351].

Ты должен выпячивать положительные черты властелина, особенно если они не всем известны, и скрывать его отрицательные черты. Практическая польза для приближённого заключается здесь, в частности, в том, что оценка людьми властелина распространяется и на его ближайших сотрудников и соратников [352].

Если вдруг ты увидел в правителе что-то, что расходится с твоими представлениями о правильном, разумном, истинном, то не делись этими своими соображениями с другими приближёнными – своими товарищами. Ведь они, если ты им это сообщишь, правителя не исправят, даже если бы и захотели это сделать. Более того, ты им дашь более полное представление о настроениях и намерениях властелина и тем самым сориентируешь приближённых – твоих соперников относительно того, как правителю понравиться, подлаживаясь под него. Наконец, ты сам дашь твоим противникам в руки оружие против самого себя, и они воспользуются этим – сообщат султану о твоей критике, и, будь уверен, султан найдёт способ укоротить тебе язык [353].

Визирь, как и всякий приближённый, у которого есть возможность повлиять на правителя, должен, если увидит у властелина какую-то порицаемую черту характера или привычку, исправлять его мягко, не грубо. Ведь правитель, если услышит от другого человека что-то, что ему не понравится, воспримет эти слова как насмешку или порицание и станет поступать ещё хуже [354].

Если уж ты рискуешь указать правителю на какой-то недостаток, то не делай этого прилюдно. Имаму Али приписывается афоризм: «В собрании добрый, но непрошенный совет – издёвка» [355]. Подожди, пока окажешься с властелином наедине, тогда рискни его покритиковать. Бык Шатраба в «Калиле и Димне», считая, что только так подобает обращаться с советом к правителю, рассказывает: «Ведь я спорил с ним весьма редко, не одобряя вещи, что несовместимы с благоразумием, пользой или чистотой веры. К тому же я никогда не осмеливался возражать ему в присутствии его воинов или приближённых, а говорил с ним наедине и тайно, с полным почтением, уважением и страхом перед величием его сана» [356]. Приближённый должен терпеливо, стойко и без гнева или раздражения сносить те неприятные или лживые вещи, которые могут ему сказать в присутствии властелина. Если же от него потребуют ответа, то он должен даваться взвешенно и с достоинством, а не с горячностью; такое поведение – лучший довод правоты в глазах властелина [357].

Если твой противник пожаловался на тебя султану, то нельзя с ним спорить в присутствии правителя, если только от султана не поступило соответствующее разрешение или требование. При этом не будь многословен, скажи, что значимость собрания, в котором ты выступаешь, не позволяет тебе долго распространяться о пустяках, постарайся выказать пренебрежение к этим обвинениям, можешь подвергнуть их насмешке с соблюдением меры. Что касается твоего врага, то, если ты так будешь себя вести, он обязательно вспылит и подозрение в неправоте падёт на него [358].

Приближённый не должен отвечать на тот вопрос, который поставлен владыкой кому-то другому, даже если и считает, что его ответ был бы более правильным; даже если вопрос поставлен всем присутствующим, нужно подождать, пока укажут конкретно на тебя: быть может, властелин хочет испытать вопросом кого-то из присутствующих, а ты всё испортишь своей поспешностью [359].

«Когда спрашивают нескольких, не отвечай первым, стараясь опередить собеседников, ибо это признак заносчивости и легкомыслия. Все присутствующие постараются опровергнуть твои слова, упрекая тебя в невежестве, а если ты помедлишь и дашь ответить другим, то словно проведёшь смотр их мыслям и речам, как полководец – своим воинам, и оценишь их, поразмыслив обо всём, что услышал. И тогда отвечай, подготовив разумные доводы, дабы посрамить своих соперников. Если же не дойдёт до тебя черёд и станут говорить о другом, прежде чем ты успеешь ответить, то тебя никто не упрекнёт в молчании, ибо в этом не будет твоей вины или упущения» [360].

В собрании нельзя кивать или указывать пальцем на кого-то, либо что-то нашёптывать на ухо соседу; это может привести к опасным недоразумениям [361].

Продолжением этих рекомендаций вполне может быть параграф «Смерть человека – на кончике его языка» (раздел «Беречься»).

Как слушать

Есть прекрасное русское выражение – «поедать глазами». Вот так и нужно слушать начальника, даже если он порет несусветную чушь.

Как и обвалившийся потолок не отвлёк придворного от того, чтобы халифу внимать

Известный бытописатель арабского Средневековья Джахиз повествует о том, что как-то аббасидский халиф ас-Саффах рассказывал собравшимся в меджлисе (своего рода посиделки, слово происходит от глагола джаляса – «сидеть») истории о персидских царях. Вдруг резкий порыв ветра сорвал лёгкую крышу и обрушил её на присутствующих. К счастью, никто не пострадал, но испугались и засуетились все, включая самого халифа. Впрочем, не все. Один из придворных по имени Абу-Бакр ан-Нури всё это время неотрывно смотрел на ас-Саффаха, что, кстати сказать, несмотря на наступившее замешательство, халиф отметил, он и спросил Абу-Бакра: „Ну и странный же ты человек, право! Почему ты не испугался, как это произошло с нами всеми?“ – „О Повелитель правоверных, – ответил ан-Нури, – сказал Аллах в своей Книге: „Не устроил Аллах для человека двух сердец внутри…“ (33:4). У человека ведь одно сердце. И было оно занято тем, что говорил Повелитель правоверных, и не было в нём места ни для чего другого. Ведь Аллах, если захочет облагодетельствовать раба Своего, то сделает это через повествование, услышанное человеком от Пророка или Повелителя правоверных. И такой чести я удостоился. Ум мой и мысли были заняты только этим. Да если бы Земля перевернулась, я и то этого бы не заметил! Ведь в это время я слушал Повелителя правоверных!“» [362].

* * *

Не думаю, что читатель окажется в подобных условиях, но принцип ясен.

Осведомляться

Один из секретов политического долголетия

В качестве условия длительного пребывания правителя у власти «зерцала» требовали «так следить за делами подданных, как кормилица следит за сном младенца» [363][56]. Соответственно находится под угрозой потери своей власти тот властелин, который «от новостей отвлекается и ими не увлекается, от них отвращается и к ним не обращается» [366]. Аббасидский халиф аль-Мансур, которого традиция характеризует как правителя, придававшего большое значение сбору сведений, говорил: «Поражает меня такой правитель, который не любит донесения; чем же он развлекается? И поражает меня руководитель, который не ведает, что происходит с его делами; как же он осуществляет руководство?» [367]. Ещё более был категоричен Джахиз. Он считал, что недостоин называться властелином тот правитель, который пренебрегает наиважнейшей в политике вещью, необходимой для того, чтобы во владениях царил порядок, а именно – сбором сведений как о приближённых, так и о простонародье [368].

«Зерцала» приводят множество исторических примеров тех властителей, которые не игнорировали требование осведомлённости, или, говоря современным языком, информированности. В «Книге короны» псевдо-Джахиза и «Чистого золота поучении владыкам» аль-Газали в качестве царя, который знал всё о жителях своей столицы и, как утверждалось, всей страны, называется персидский царь из династии Сасанидов Ардашир I, сын Папака. О нём утверждается, что утром он знал всё, что произошло ночью, а вечером – что случилось в течение дня. Он мог кому-то из своих приближённых сказать, что именно тот ел накануне, с какой из жён (не будем забывать, что на исламском Востоке было распространено многожёнство) или наложниц этот придворный провёл ночь. Люди были склонны верить, что Ардашира информирует об их делах ангел [369]. Но автор «Книги короны» замечает, что такое знание Ардаширом обстоятельств проистекало из его постоянной заботы – быть в курсе всех дел своих подданных [370].

Ещё один крайне авторитетный образец для подражания – второй Праведный халиф Омар. Средневековый автор пишет о нём, что «своих чиновников и подданных, даже живших в удалении, он знал так хорошо, как если бы спал с ними в одной постели и на одной подушке». Он продолжает: «В любой местности, в каждом городе не было такого наместника или военачальника, при котором не был бы приставлен следовавший за ним повсюду соглядатай халифа. О настроениях жителей вocтокa и запада халифата ему докладывали ежевечерне и ежеутренне» [371]. Но не только агенты снабжали его информацией. По свидетельству аль-Газали, Омар сам ходил по Мекке с ночным дозором, чтобы знать всё, что происходит в столице [372]. В качестве вещественного доказательства глубокой осведомлённости Омара о делах автор «Книги короны» приводит его послания наместникам. Эти письма были настолько документированными и точными, что «каждый начинал подозревать в доносительстве своих ближайших родственников и закадычных друзей» [373]. Думаю, подозрения были небезосновательными.

Среди последователей Омара (который, как утверждается, сам следовал порядку, заведённому персидским царём Ардаширом I, и стремился знать всё происходящее в государстве) упоминаются Омейяд Муавия, Аббасиды аль-Мансур и аль-Мамун. Ещё один аббасидский халиф – знаменитый Харун ар-Рашид припоминается нам, потому что сказки «Тысячи и одной ночи» дали его верный образ: Харун, переодевшись, сам знакомится с жизнью новой столицы – Багдада [374]. Аль-Газали указывает и более позднего и менее известного правителя – Газневида Махмуда (998–1030), сына Себюк-тегина [375].

Приводившиеся выше в качестве образцов для подражания исторические примеры мусульманских властителей подтверждают тезис о прочности власти правителя, хорошо информированного о делах своей державы. Халиф Омар правил в 634–644 годах, Омейяд Муавия – в 661–680 годах, Аббасид аль-Мансур – в 754–776 годах, правитель той же династии Харун ар-Рашид – в 786–809 годах, аббасидский халиф аль-Мамун – в 813–833 годах, Газневид Махмуд – в 998–1030 годах. По средневековым критериям все они – политические долгожители.

Неуместным педантизмом было бы перечисление всех тех областей действительности, которые должны быть объектами информированности властелина. Ведь в сущности это всё существенные, значимые события, дела, поступки, изменения, которые могут принести вред или (реже!) пользу государю, ставящему перед собой определённые политические цели. Приведу только несколько примеров, демонстрирующих не только какие-то важные для властелина срезы действительности, но и жизненную важность осведомлённости его о том, что происходит в его владениях.

Общее требование «так следить за делами подданных, как кормилица следит за сном ребёнка» конкретизируется в отношении низших социальных групп. «Услышь бессловесных» – так, наверное, можно было бы сформулировать это обращение к властелину. «Исключительное внимание уделяй делам бедняков и неимущих, – обращался Тахир Ибн-аль-Хусайн к своему сыну, – тех, кто не имеет возможности довести до тебя о взимаемых с них незаконных поборах, и забитых, не понимающих, как добиваться своего права; наводи о них самые секретные справки, поручи их заботам людей порядочных из числа таких же подданных, а этим последним прикажи доводить до твоего сведения о нуждах и о положении лиц упомянутых категорий, дабы ты мог позаботиться о том, чтобы с помощью Аллаха устроить их дела» [376].

Объектом неусыпного контроля властелина должны быть провинциальные чиновники разного ранга – наместники, сборщики налогов и податей, командиры воинских округов и т. п. Едва ли не все авторы «княжьих зерцал» рекомендуют подсылать к ним соглядатаев [377]. Тахир Ибн-аль-Хусайн наставлял своего сына: «В каждый округ подведомственной тебе области назначь по надёжному человеку, который сообщал бы тебе сведения о всех поставленных тобою должностных лицах и писал бы тебе об их поведении и поступках; таким образом ты как бы сам будешь находиться при каждом правителе в его области и будешь как бы очевидцем всех его дел» [378]. Аль-Маварди в своем трактате «Облегчение рассмотрения и ускорение триумфа» объясняет эту особую, всеми подчёркиваемую необходимость удалённостью от «центра» всех этих персонажей, которых аль-Газали называл «скотиной, жиреющей на дальнем пастбище» [379]. «Надобно, – наставляет властелина аль-Маварди, – чтобы владыку заботили сообщения о тех, кто далёк от него, так же как и о тех, кто близок, а, пожалуй, и больше. Ведь удалённость развязывает руки несправедливым. А если уж их удалённость совпала с малым интересом властелина к тому, что у них там происходит, то они станут предаваться своим прихотям в безопасности и не станут опасаться порицаемых действий. Их руки, ничем не связанные, потянутся к подданным, а их прихоти повредят державным делам» [380]. Всё это выливается в такие беды, как бунт и отпадение провинции. Сначала наместник бесконтрольно совершает проступки, а потом страх быть разоблачённым и наказанным толкает его к неповиновению владыке и борьбе против него. «Оставленный без внимания даёт себе волю, – предупреждает аль-Маварди. – И сколько бунтов так начиналось! И сколько держав так погибло!» [381].

От самого удалённого в державе – к самому близкому, а именно – к самому властелину. Таково несколько неожиданное варьирование тех объектов, о которых должен постоянно осведомляться правитель. «Зерцала» настоятельно рекомендуют ему собирать сведения о самом себе. Ещё в «Завете Ардашира» властелинам, пожелавшим вести достохвальную жизнь, рекомендовано назначать соглядатаев за самими собой, чтобы те доносили о недостатках и ошибках носителей высшей власти им самим [382]. В качестве идеального образа рисовалось поведение халифа Омара II (Омара Ибн-Абд-аль-Азиза), который дал достаточно специфическое поручение своему мавля (освобождённому рабу) Музахиму, обратившись к нему со словами: «Правители подсылают соглядатаев к простонародью, а я делаю тебя соглядатаем при мне. И коли услышишь ты от меня дурное слово, то укори, а увидишь поступок, что тебе не придётся по нраву, – сделай выговор» [383].

О бороде, поседевшей в три дня

О том, насколько внимательно властелины относились к результатам этой информационной работы, повествует история с аль-Фадлем Ибн-Сахлем, визирем халифа аль-Мамуна. Тот разослал по всей стране агентов, чтобы они разузнали о тех его, т. е. самого министра, недостатках, которые обсуждаются и осуждаются подданными. Агенты донесли, что люди сокрушаются по поводу молодого возраста аль-Фадля: ведь, как считалось, халифы должны брать себе в министры старцев, у коих ум и образованность сочетаются с опытностью, достигаемой многими жизненными испытаниями. Прознав об этих настроениях, аль-Фадль не появлялся на людях три дня. Как оказалось, он что-то делал со своей, без единой сединки, бородой. Когда же после трёхдневного отсутствия вышел он из своих покоев, его борода была совершенно белой [384].

* * *

И за пределами государства были вещи, которые не могли не интересовать властелина. Это – «приграничные страны», как выразился аль-Маварди [385]. Понятно, для чего это было нужно. Ибн-Арабшах в «Приятном плоде для халифов» (трактат не опубликован, хранится в Санкт-Петербурге) рассказывает о том, как тщательно готовился к своим походам знаменитый завоеватель Тамерлан (Тимур). Он требовал, чтобы для него составлялись подробные описания тех стран, куда он собирался выступить походом, – «какие там дороги и пути, города и сёла, тропинки и укрытия, крепости и цитадели, места ближние и дальние, равнины и ухабы, пустыни и пустыри, путевые вехи и места, откуда подают сигналы зажжённым огнём, воды и реки, племена и народы, ущелья и перевалы, места известные и неизвестные, маршруты переходов и стоянки, местности заселённые и безлюдные». Тамерлан особо требовал, чтобы описание было подробным, детальным и не грешило краткостью, чреватой вредной недосказанностью. Великий завоеватель приказывал также изображать на рисунках всё – «движущееся и неподвижное на западе и на востоке, вдали и вблизи, направо и налево, равниной и горами, в длину и в ширину, по небу и по земле, сушей и морем, в пыли и в зелени, у источников и стоянок» [386][57].

Как видим, от властелина требовалась тщательнейшая и подробнейшая информационная проработка практически всех аспектов окружающей его действительности. Вопрос стоял так: осведомляться обо всём важном и, возможно, победить, или ничего не ведать о происходящем и наверняка погибнуть.

Трудный выбор: неполная истина или чреватая обманом полнота?

Информационная самообеспеченность правителя в реальности и в легендах

Не подлежит сомнению, что исключительно ценным является непосредственное, прямое ознакомление с теми аспектами, срезами действительности, которые мы назвали объектами информированности. Например, для того чтобы хорошо знать жизнь подданных, нужно с ними хотя бы изредка общаться напрямую. «Давай людям свободный доступ к себе, показывай им своё лицо, заставляй своих стражей относиться к ним спокойно (вариант: успокаивай свои чувства), будь с ними мягок и приветлив в своих вопросах и речах и обращай на них свою щедрость и милость», – так наставлял своего сына Тахир Ибн-аль-Хусайн [388].

Здесь есть, конечно, многие трудности и опасности – например, в условиях прямого контакта с подданными властелин может стать жертвой покушения. Тахир обращает внимание на один аспект – психологический. (Это, кстати сказать, заставляет думать, что в исходном тексте речь шла не о стражах, а о чувствах; ошибка возможна из-за сходного написания двух слов.) «Тот, кто сам непосредственно занимается делами людей, иной раз чувствует себя угнетённым обилием доходящих до него дел, занимающих его мысли и думы, в том числе и таких, которые причиняют ему заботы и затруднения; но зато нельзя, конечно, и сравнивать того, кто стремится осуществить на деле справедливость, помня о своих добрых делах в этом мире и достоинстве награды, ожидающей его в мире будущем, с тем, кто просто занимается делами благочестия и ими пытается заслужить милосердие Аллахово» [389].

Многие халифы и наместники пользовались этим способом, называвшимся в мусульманской административной практике маза́лим – рассмотрение жалоб. В определённый день, как правило, в мечети, правитель принимал тех жалобщиков, чьи проблемы не могли решить ка́дии – шариатские судьи. Он был окружён охраной и помощниками (для защиты от покушения и для осуществления приговора, если того потребуют обстоятельства), чиновниками разного ранга (для принятия к исполнению выносимых решений), законоведами-факи́хами (для консультации относительно запутанных проблем), секретарями-ка́тибами (для ведения протокола), свидетелями (для подтверждения или опровержения претензий, заявлений и жалоб) [390].

Были и другие способы познакомиться с жизнью подданных. Богатый материал по этой теме собран в «Чистого золота поучении владыкам» аль-Газали. Так, он пересказывает историю, рассказанную якобы каким-то аскетом одному халифу. В Китае тамошний правитель повелел каждому, кто имеет к нему какое-то дело – жалобу ли на обидчика, просьбу ли, – облачаться в красные одежды. Он запретил также одевать такие одежды другим людям. И каждый день китайский царь разъезжал по своей стране верхом на слоне и, завидев кого-то, одетого в красное, подзывал его к себе, выслушивал и удовлетворял его просьбу или давал решение жалобе [391]. Правда, у другого автора – ат-Тартуши речь идёт не о китайском, а об индийском царе, которого поразила глухота. Люди в красном платье приходили к его дворцу, и он восстанавливал справедливость [392]. Можно сколько угодно критиковать этот метод (и не у всякого подданного найдутся деньги на особое платье, и как далеко может владыка уехать за день на слоне, и надо ещё добраться обиженному до дворца и т. п.), но история имеет целью не столько проинструктировать властелина о формах и методах сбора сведений, сколько подвигнуть его на жалость, сострадание к подданным. Логика и здесь такова: если уж неверный (китайский или индийский царь) так сострадает своим подданным, среди которых есть и поклоняющиеся Аллаху, то что же говорить о мусульманине – правоверном и повелителе правоверных? Другими словами, история эта прежде всего морализаторская и только потом инструктивно-практическая. В ней просвечивает всё та же проблема – пути и способы ознакомления с ситуацией в государстве.

Из той же серии и история о благочестивом халифе Омаре II. Как-то раз он принимал подданных-мусульман и выслушивал их нужды, выносил решения. Устав, он отправился отдохнуть. Но сын сказал ему: «Разве ты в безопасности от того, что вот сейчас наступит твой смертный час, а у твоей двери – ожидающий тебя проситель, для которого ты ничего не сделал?» Омар ответил ему: «Твоя правда», – встал и пошёл опять принимать просителей [393]. Аль-Газали постоянно возвращается к этой теме и рассказывает, например, о персидских правителях, которые в дни праздников Навруз и Михраджан получали от подданных прошения и жалобы и принимали по ним решения [394].

Чтобы узнать мнение подданных о самом себе (для выполнения императива «Познай самого себя!»), использовалось и переодевание. В том же «Чистого золота поучении владыкам» Абу-Хамида аль-Газали рассказывается, как царь Давуд (Давид), отец знаменитого Суляймана (Соломона), ходил переодетым по городу и спрашивал людей о себе. Правда, из рассказа получается, что нелицеприятную вещь (о том, что царь не живёт трудом своих рук) ему осмелился сказать только архангел Гавриил, которому для этого пришлось принять образ человека и в соответствующем одеянии повстречаться царю Давиду на пути во время его блужданий по городу в поисках истины о себе самом. После этого царь обратился с молитвой к Богу, прося, чтобы тот научил его ремеслу. Бог обучил его делать кольчуги [395].

Неизбежность посредников

Не требует особого обоснования тезис о том, что властелин, каким бы ни был масштаб его власти, не в состоянии получить любую и всякую информацию непосредственно – «собственными глазами увидеть, собственными ушами услышать». Его возможности ограничены как минимум двумя обстоятельствами: неспособностью находиться лично в более чем одной точке пространства в определённое время, а также теми опасностями, которые могут подстерегать любопытного, например, во вражеском стане. Явным романтическим вымыслом являются приводимые в средневековых источниках истории об Александре Македонском, который проникал под видом посланника то к персидскому царю Дарию, с которым воевал, то к никогда не существовавшей царице выдуманного острова аль-Гарра [396]. Из той же серии чудесных, но совершенно далёких от жизни историй – рассказ о персидском царе Бахраме Горе, выдающем себя за собственного слугу и в таком обличье общающемся с вражеским царём [397]. Правда, и эти истории поучительны: в них обыгрываются те возможности, которые даёт переодевание, наличие портретного изображения противника (по нему царица острова аль-Гарра узнаёт Александра Македонского), использование человеческих слабостей (играя на женском любопытстве, Александр завлекает царицу на корабль и пленяет её) и т. п. Но всё это – иные темы. Что же касается сбора сведений, то в подавляющем большинстве случаев, если не всегда, властелин был вынужден опираться на посредников.

Даже в серии нравоучительных и не слишком реалистических рассказов о властелинах, которые знакомились с условиями жизни подданных и их проблемами, авторы «зерцал», демонстрируют неизбежность получения властелином опосредованной информации. Так, справедливый персидский царь Ануширван, по рассказу аль-Газали в «Чистого золота поучении владыкам», посылал придворных на самое возвышенное место в стране, чтобы они смотрели на дома подданных. И если над каким-то домом не вился дым из очага, они должны были отправиться туда, расспросить жильцов об их бедах и заботах. Ведь отсутствие дыма – признак либо того, что в доме нечего приготовить из еды, либо того, что жильцы больны. И если действительно у живущих в таком доме были основания для печали, Ануширван помогал им [398].

Посредники могут быть самые разные. Это – все те, кто сообщает, собирает, передаёт, обобщает сведения, доводит их до властелина. Неизбежность такого рода посредников и их существование в политической реальности заставляли авторов «зерцал» вырабатывать и формулировать условия, которым эти посредники должны удовлетворять. Ниже мы рассмотрим разные звенья информационной службы средневекового властелина. Здесь – о самом близком к властелину передаточном звене в цепочках снабжения его сведениями.

Достаточно подробно рассматривает обязанности «исполнительного министра» в деле информирования владыки Абуль-Хасан аль-Маварди в своих «Законах визирьской власти». Он формулирует несколько правил, которым этот министр должен следовать. Они, я уверен, могут быть во многом распространены и на другие источники сведений, поступающих к владыке.

Прежде всего, определяется одна из задач такого визиря – быть для владыки «зрящим оком и внемлющим ухом»; он должен незамедлительно доносить до владыки всё то, чему является свидетелем, или то, что стало ему известно. Постоянно и крайне внимательно сам министр должен следить за всем, что происходит в государстве, «чтобы знать сокрытое так же, как видное, а тайное так же, как явное», не поддаваясь заблуждениям, «не смешивая истинное с ложным, не сомневаясь относительно правды и лжи в речах».

При докладе сведений властелину визирь обязан помнить, что «правда говорит ясно, а ложь косноязычна». От него также требуется своего рода ощущение пропорциональности, чтобы он «не сократил сообщения настолько, что они станут незаметными, и не распространялся о них так, что они исказятся». Здесь речь идёт о форме донесения. Непропорционально большое сообщение может внушить впечатление особого значения сообщаемого факта. И наоборот.

Пожалуй, в единственном случае в «зерцалах» рекомендуется спешка – в доведении сведений до властелина без задержки и опоздания. Аль-Маварди специально оговаривается: «хотя дело в связи с этими сведениями можно и задержать». Как обосновывает аль-Маварди требование незамедлительности в снабжении владыки сведениями о происходящем? «Ведь исполнительный министр по отношению к владыке – как его зрящее око и его внемлющее ухо, при посредстве которых знание устремляется в душу человеческую. Поэтому нужно, чтобы на визиря распространялось то, что присуще им (оку и уху. – А. И.), чтобы мог владыка постигнуть то, что нужно ускорить, рассмотреть то, что можно замедлить». Наконец, визирь должен снабжать владыку информацией обо всём происходящем, не упуская малого и не преувеличивая его, не приуменьшая большого. «Тот, кто опасается, что мелкие дела станут большими, а большие превратятся в малые, должен в самом их начале сообщать о них как они есть, указывая и их цели (т. е. то, чем они могут стать. – А. И.)». Здесь, в отличие от первого пункта, речь идёт о содержании донесений: они должны быть объективными и содержать факты, подвергнутые реалистической оценке. Если же министр распространяется о своём видении ситуации и её перспективах, не давая «историю вопроса», то он подменяет информирование советом и оказывается неверным информатором. Необходима исключительная точность в выражении сущности происходящего. Ведь «война может начаться от одного неверного слова» [399].

Опасность изоляции от реальности

Но описанный у аль-Маварди министр, доводящий до властителя точный и полный информационный образ действительности, – идеал. В жизни дела обстояли не так хорошо.

Находчивая наложница, или Прорыв информационной блокады

Ас-Саалиби в своём «Подарке визирям» рассказывает историю – предупреждение против той изолированности от сведений о происходящем, в которой может оказаться властелин по воле приближённых, имеющих свои собственные цели. Эпизод, один из самых критических в истории Аббасидского халифата, начался с того, что халиф аль-Мамун (813–833), выполняя давнее и твёрдое обещание семейства Аббасидов своим союзникам по борьбе против предшествующей династии Омейядов, назначил своим преемником Али Ибн-Мусу ар-Риду, представителя рода Алидов, потомков знаменитого имама и халифа Али Ибн-Аби-Талиба. В это время халиф находился в Мерве (ныне город Мары) в сопровождении (или, лучше сказать, под присмотром) уже известного нам министра аль-Фадля Ибн-Сахля. А тем временем, когда новость о поступке аль-Мамуна достигла других Аббасидов в Багдаде, столице государства, последние возмутились и заявили, что не станут подчиняться халифу, «изъявшему власть из нашего дома». Они собрались и принесли клятву верности Ибрахиму Ибн-аль-Махди, дяде аль-Мамуна. Что касается Алидов, то, воодушевлённые первым фактом (передачей им власти) и возмущённые вторым (клятвой новому Аббасиду – Ибрахиму), они восстали в Хиджазе, Йемене, Ираке, Табаристане, нанеся поражение пошедшим на их усмирение халифским войскам.

Всего этого аль-Мамун не знал, хотя понятно, что события такого рода угрожали его власти самым непосредственным образом. Оказалось, что министр при помощи почтовых чиновников и информаторов, которые призваны были снабжать халифа новостями о происходящем, сумел это происходящее скрыть от него.

Далее начинается чисто детективная история. Для прорыва своего рода информационной блокады вокруг халифа одна из наложниц аль-Мамуна послала ему из Багдада одеяние из расшитого шёлка, предварительно написав на его подкладке сообщение о происходящем. Сверху она нашила ношеные подкладки. Когда одеяние было сначала представлено аль-Фадлю для контроля (ещё одно свидетельство того, что халиф находился под колпаком у министра), он ничего не заметил и передал его халифу. Тот же удивился, когда увидел изношенные и грязные подкладки на своём одеянии, стал их сдирать и обнаружил под ними послание верной наложницы. Далее – гнев аль-Мамуна, смещение аль-Фадля, преждевременное путешествие в Багдад и, в частности, строгий наказ почтарям ничего не скрывать [400].

* * *

У приведённой истории, конечно, есть мораль – рекомендация властелину исключить зависимость осведомителей от министров, ибо подобная ситуация может стать причиной сокрытия от властелина важнейшей информации: «держава станет обессиливать, случатся важные вещи, а властелин и подозревать об этом не будет» [401]. Есть и требование к министру – не утаивать от властелина, например из опасения огорчить его, неприятные сообщения, так как обстановка может стать неуправляемой [402].

Подобные ситуации были, по-видимому, настолько часты, что на протяжении всего Средневековья из одного «зерцала» в другое проходит повторяющееся предупреждение властелину – не оказаться в изоляции от достоверных сведений о происходящем в государстве.

Свергнутый властелин о причинах своего поражения

Передаётся история о том, как у одного низвергнутого властелина спросили о причинах гибели его державы. На это он ответил: «От дел нас отвлекали развлечениями. Мы доверяли своим приближённым, а они предпочли нашей пользе свою собственную. Сборщики податей притесняли подданных, неправедно обогатились и начали от нас отходить. Наши доходы уменьшились, непосильная ноша легла на тех, кто платил налоги. Задерживалось жалованье войску, и оно перестало нам подчиняться. Пошёл на нас враг, но не стало у нас защитников». Наконец, самое существенное: «Главное же, что привело наше царство к гибели, – это то, что от нас утаивали сведения» [403].

* * *

Едва ли не каждое «зерцало» предупреждает, что существует серьёзное препятствие для осведомлённости правителя о происходящем в его владениях. Это – хиджа́б, ставший своего рода символом отчуждения властелина от народа и изоляции от реальности [404]. Он, по выражению аль-Муради, буквально «отрезает» властелина от сведений о происходящем [405]. Подробно проблема хиджаба рассматривается у знаменитого историка и политолога Средневековья Ибн-Хальдуна в его «Введении» к «Большой истории» и у его последователя, автора «зерцала» «Чудеса на пути» Ибн-аль-Азрака [406]. Исходно слово хиджаб обозначало занавесь, закрывавшую вход в бедуинскую палатку, В дальнейшем оно стало обозначать допуск, вход к халифу или султану. В функцииха́джиба (первоначально – своего рода швейцара) входило предварительное рассмотрение важности дела и разрешение на вход к правителю.

Поначалу, когда устанавливается новая власть, государь является доступным, но в дальнейшем он отделяется от подданных. «Если укрепилась его мощь и он стал отделяться от людей для бесед со своими приближёнными о собственных делах, то тогда увеличивается его свита и он стремится к отделению от простого люда, насколько это возможно. Он устанавливает порядок испрашивания разрешения для тех приближённых, в которых он неуверен, и вообще для людей своего государства. Он назначает хаджиба и ставит его у входа для выполнения этой функции» – пишет Ибн-Хальдун.

Ибн-Хальдун рассматривает конкретный пример возникновения хиджаба в исламском халифате: «Первое, с чего начали халифы в государстве, – это с вопроса двери и её закрытия перед массой из-за страха быть убитыми выступающими против власти и другими людьми». Омейядский халиф Абд аль-Малик, назначая хаджиба, сказал ему: «Я назначил тебя для закрывания моей двери от всех, кроме троих: муэдзина, ибо он призывает к Богу, гонца, ибо то, с чем он пришёл, – дело, а также повара». Одним хиджабом государь не ограничивался, появляется второй, третий и т. д., они представляют своего рода «фильтры»: первый отделяет простолюдинов, второй – какую-то часть приближённых, и т. д.

Но тут-то и возникает опасная сложность в информационном плане. Хиджаб становится непроницаемой мембраной, которая исключает поступление достоверной информации к властелину, если того не захочет хаджиб – смотритель хиджаба. Именно поэтому аль-Муради призывает властелина, пользующегося хиджабом, иметь доверенного человека, который приносил бы ему «из-за хиджаба» сведения о подданных [407]. Более того, может пресечься и обратный поток – решения, приказы, распоряжения, идущие от властелина. Ими тоже может распоряжаться хаджиб. Ибн-аль-Азрак совершенно однозначно указывает на эту опасность, говоря об узурпации власти теми, кто манипулирует этим информационным фильтром [408]. Ат-Тартуши в «Светильнике владык» «политической смертью» называет использование хиджаба, – потому что властитель как бы перестаёт существовать для подданных – для тех подданных, ради которых он и должен жить и действовать. Единовластие султана заменяется многовластием, анемией власти, ибо не оказывается единой направляющей и карающей длани [409]. Нелишне отметить, что со временем функция хаджиба становилась во многих арабо-исламских государственных образованиях все более престижной и её нередко исполнял первый министр или, наоборот, хаджиб становился премьер-министром.

Подводя итог, нужно отметить, что острейшая коллизия между неполной истиной (сведениями, добытыми самим властелином) и той полнотой, которая была чревата обманом (сведения, которые доставляли осведомители – посредники между реальностью и властелином), – эта коллизия могла решаться и решалась сочетанием разных методов и способов добычи сведений.

В любом случае властителю надлежит не быть легковерным, не доверять никакой информации, не перепроверив её – то ли сведениями из других источников, то ли здравым смыслом. Так, псевдо-аль-Маварди рекомендует властелину не спешить с принятием мер, если ему сообщили о каком-то провинциальном чиновнике, что тот совершил несправедливость, предательство, непристойность или какое-то подозрительное действие. Нужно убедиться в истинности полученной информации. Ведь возможен и оговор. «В природе всех людей зависть и ненависть, и люди, кроме тех, кого уберёг от этого Аллах, сразу верят дурному в том, что касается других» [410].

Аль-Маварди в «Облегчении рассмотрения» делает этот принцип общим, касающимся любых сообщений. Если тебе сообщили о чьём-то проступке, то не спеши обвинять и наказывать того человека, а сделай всё для того, чтобы отделить правду от лжи в этом сообщении. «Ведь не всякий осведомитель честен в своём сообщении» [411]. В таком образе действий есть дополнительная польза. Властелин не накажет невиновного. Осведомители же, зная, что между получением сообщения и принятием решения на его основе есть период выдержки, выжидания, отведённый на перепроверку сообщения, станут сообщать только правду [412]. Аль-Муради в своей «Книге указания, или Правилах эмирской власти» тоже настоятельно рекомендует то же самое: «Муж, обладающий хазмом (об этом понятии шла речь выше. – А. И.), должен подвергнуть все сообщения тщательному обдумыванию, выделить в них истинное» [413].

Любой человек, а не только властелин, не должен ни в коем случае некритично принимать всё, что ему сообщают. В противном случае он уподобится легковерному вору из «Калилы и Димны».

Доверчивый вор

Здесь аль-Муради напоминает историю, известную арабской читающей публике. В ней рассказывается о том, как один богач избавился от воров, задумавших его ограбить. Он, услышав ночью шум на крыше и поняв, что это грабители, как бы невзначай рассказал своей жене о том, что сам когда-то был вором и для того, чтобы попасть в дом, предназначенный для ограбления, пользовался чудесным методом. Произнеся заклинание (богач сказал жене, какое оно), он якобы превращал лунный луч в хрустальный столб и спускался по нему в дом, а затем, забрав всё ценное, по нему же выбирался на крышу. Предводитель грабителей услышал этот рассказ и, выждав некоторое время, чтобы хозяин дома снова заснул, произнёс услышанное заклинание. Потом он примерился к лунному лучу, схватился за него, чтобы спуститься вниз, но вместо этого упал к вооружённому палкой богачу. На вопрос хозяина: «Кто ты такой?» – грабитель самокритично ответил: «Я глупец, поверивший тому, чего не бывает» [414].

* * *

Глаза и уши властелина

Идеальный осведомитель

Во всех «княжьих зерцалах» – от самых ранних до самых поздних – рекомендуется для добычи сведений обо всём, что может интересовать властелина, использовать специальных людей, в обязанности которых входило бы собирать сведения всеми доступными способами. Рекомендация использовать тайных осведомителей (джасу́с, мн.ч. – джаваси́с) наталкивалась на совершенно однозначный запрет, содержащийся в Коране: «Не подсматривайте скрытно одни за другими» – Ля таджассасу (49:12). Это требование, как часто делалось в эпоху Средневековья, обходили, используя другие выражения, смысл которых был тот же самый, – «соглядатай» (айн, букв.: «глаз», слово имеет ещё одно подходящее значение – «источник»), «осведомитель» (са́хибаль-ахба́р), «наблюдатель» (му́шриф) и т. п. Слово джасус – «тайный осведомитель» – относили к людям противника [415]. Современное словоупотребление даёт полную аналогию: у «нас» – разведчики, у «них» – шпионы. (Именно в значении «шпион» употребляется в современном арабском языке слово джасус.) Впрочем, в «зерцалах», не отягощённых прямой связью с исламским наследием, или в тех, которые выдавались за неисламские, например в «Греческих заветах», «Платониадах» и т. п., слово джасус – «тайный осведомитель» – употреблялось как нейтральное.

Аль-Маварди указывал следующие черты идеального осведомителя: честность, чтобы можно было верить его сообщениям; верность, чтобы он поддерживал властелина и в его присутствие, и в его отсутствие; неподатливость алчности, чтобы его нельзя было подкупить; свобода от капризов и прихотей, чтобы он не вносил двусмысленность в свои сообщения или, паче чаяния, не затаил враждебность к властелину. Если эти условия соблюдены, то душа «спокойна за его сообщения, а сердце исполнено доверия к раскрытым им фактам» [416].

Доверие к осведомителю (и не только к нему) – не вечная, пожизненная награда, выданная властелином. Аль-Маварди призывает непрестанно узнавать новости даже о тех людях, к которым у него есть доверие, не полагаясь на прошлые сведения. Изменяются условия, и вместе с ними изменяются люди. Время может испортить добродетельного и исправить дурного. Мир не остаётся в одном положении, он неостановим в своём изменении [417].

Особо выделяется в качестве требования к идеальному осведомителю честность, вернее – правдоговорение. Бахраму Гору приписываются слова о том, что нет ничего вреднее для власти, чем опираться на сведения того, кто не говорит правды [418].

В «Поучении владыкам» псевдо-аль-Маварди тайных и явных соглядатаев и наблюдателей рекомендуется отбирать среди доверенных людей, шейхов, учёных, мужей добродетельных, воздержанных и скромных [419].

От соглядатаев также требовалось, чтобы предоставляемая ими информация (например, о провинциальных чиновниках) была достоверной. Ахмад Ибн-ад-Дая в «Греческих заветах» пишет: «Предупреди того, кому ты это (сбор сведений о чиновниках. – А. И.) поручил, чтобы он сообщал тебе только выверенные и доказательные сведения и не передавал сообщений из вторых рук. Пригрози, что в противном случае он будет строжайше наказан» [420]. Впрочем, некоторые авторы «зерцал» считали это недостаточным, и если осведомители долго засиживались на одном месте, их рекомендовалось сменять, чтобы они не пустили корни и не предпочли интересы местного правителя интересам «центра» [421].

Ещё одна черта, которая должна была наличествовать у осведомителя – чувство меры. «Кто перестарался, считай – проговорился». Эта максима отнесена в «Сокровище владык» к тому соглядатаю, который желал выведать у наивного слуги всё о его хозяине – посланнике персидского царя и делал вид, что не знает ничего о вещах общеизвестных – ни о Персии, ни о царе Хосрове. Когда об этом прознал сам посланник, то сразу понял, что его слуга имеет дело с подосланным шпионом, и воспользовался этим, снабжая его через слугу дезинформацией. Мораль: не переигрывай, выдавая себя за кого-то [422]. Афористично выражена эта идея у Ибн-аль-Джавзи: «Долгий путь пугает, настойчивые расспросы поселяют в душе сомнение» [423].

Стоит особо отметить, что осведомители не всеми авторами «поучений» расценивались как достойные доверия источники информации. У ат-Тартуши в его «Светильнике владык» приводится история о том, как к халифу аль-Мамуну пришёл некий человек и заявил, что осведомители обманывают в любом случае: если им платишь, они передают тебе только славословия людей – и врут; если не платишь, передают лишь людскую хулу – и тоже врут. Халиф немедленно распорядился проверить, как обстоят дела с его осведомителями [424]. Эта притча заставляет думать и о других источниках получения сведений.

Тайные и явные осведомители для слежки за «своими»

Естественно, различные объекты добывания сведений («свои» и «чужие», придворные и простонародье, вражеский властелин и его армия и т. д.) определяли и некоторые специфические черты по-разному ориентированных осведомителей. В «Поучении владыкам» псевдо-аль-Маварди ведёт речь о том, что за провинциальными чиновниками должны следить соглядатаи и наблюдатели – как тайные, так и явные [425]. Призывая постоянно быть в курсе дел и замыслов приближённых и простонародья, т. е. собственных подданных, настоящий аль-Маварди отмечает, что властелин должен опираться на два типа информаторов.

Первый – явный, открытый, гласный, известный людям. Мало того, что такой агент является источником сведений о происходящем. Он ещё – своего рода пугало, предмет опасений, такой элемент общественно-политической системы, который удерживает людей от совершения вредных для державы поступков.

Второй осведомитель – тайный, скрытый, неизвестный. Его единственная задача – снабжать властелина достоверными сведениями о происходящем. Эти два агента не должны водить между собой дружбу, чтобы они не могли сговориться и тем самым создать возможность для введения властелина в заблуждение относительно происходящего [426].

Лжепредатель, или двойной агент

Султан Абу-Хамму наставляет своего сына о том, как выведать у противника сведения о его обстоятельствах и планах с использованием доверенного лица, которому будет уготована роль лжепредателя, или, говоря современным языком, двойного агента. «У тебя, мой сын, должен быть близкий к твоим тайным помыслам человек, которого ты избрал бы для сообщения ему твоих секретов и для службы тебе. Пусть он начнёт писать послания врагу твоему и показывать ему, что готов служить ему с доброжелательным советом и поддержкой, – для того, чтобы враг твой стал возлагать на того человека надежды, завязал с ним отношения и стал о чём-то с ним сговариваться. А тот человек останется в прежнем своём состоянии (т. е. верным тебе. – А. И.). Поставь дело так, чтобы никто не знал тайну того человека, пусть для всех его дело будет секретом. Если так будет сделано, то он станет посылать врагу твоему донесения в установленное время и одним и тем же способом и приучит врага к этому, чтобы тот считал, что этот твой приближённый старается услужить наилучшим образом (твоему врагу. – А. И.). А в письмах твой приближённый пусть сообщает врагу о твоих делах, но таких, сообщение о которых тебе не вредит. Если будет так продолжаться и установится между ними переписка, то это даст тебе возможность узнать тайны твоего врага из писем, что станет он присылать твоему приближённому. А передатчик посланий (его, по-видимому, должен посылать приближённый – лжепредатель. – А. И.) станет привозить сведения о больших и малых событиях в стане врага. И станешь ты так хорошо ознакомлен с обстоятельствами твоего врага, как если бы ты всё видел своими глазами, а враг к тому же всё разъяснил тебе – в беседе и на деле» [427].

Соглядатаи в стане врага (лазутчики)

Особая тема – соглядатаи, которые засылаются во вражеский лагерь, например в расположение войск или в осаждённый город. Они в источниках также называются ую́н («соглядатаи»), но для того, чтобы их отличить от тех, кто следит за «своими», будем называть их лазутчики.

Проникнуть в местности, в которых расположился противник, вполне возможно было под видом купца: он по необходимости мобилен, свободно передвигается по территориям, ориентируясь не на границы, часто очень нечёткие в ту эпоху между государствами, а на то, как проложены торговые пути; не вызывает удивления его почтовая активность – получение им посланий и отправление их, встречи с людьми, которые сами могут выдавать себя за торговцев (и быть ими на самим деле). В «зерцалах» есть свидетельства того, что в лагерях устраивались постоянно (на всё время стоянки или осады) действующие рынки, где промышляли не только торговцы, но и ремесленники, под личиной которых, кстати сказать, тоже могли скрываться лазутчики [428].

Ещё один вариант маскировки лазутчика, засылаемого во вражеский стан, – учёный: он тоже мобилен. «Путешествие ради знания» – крайне похвальное занятие в эпоху арабо-исламского Средневековья. Для учёного естественно любопытство. Он ведёт записи. А если вспомнить хадис Пророка «Ищи знания даже в Китае», то учёный, пусть даже посторонний, пришлый, мог не вызывать большой настороженности у воевавших между собой мусульманских властелинов. То же самое можно, по-видимому, сказать и о правителях неисламских. Вспомним, что Бурзое, выполнявший задание персидского царя Ануширвана и добывавший для него «Калилу и Димну», сообщал всем, что он «чужестранец, прибывший в Индию, чтобы научиться всевозможным наукам и искусствам» [429].

Выдавать себя за пилигрима, направляющегося к святым местам какой-то из религий (а Ближний Восток давал здесь большую свободу выбора: ислам, христианство, иудаизм и т. д.), – тоже один из способов проникновения лазутчика на вражеские территории [430].

Источником информации о противнике – своего рода лазутчиками, которых и не нужно засылать к врагу, могут стать недовольные им в его собственной стране. Псевдоаристотелевский трактат «Об обязанностях военачальника» указывает в качестве таковых «обделённых должностями, смутьянов и преступников», которые вполне могут доносить военачальнику о тайных планах осаждённых и слабых местах в их укреплениях [431]. В «Чудесах на пути» рекомендуется устанавливать добрые отношения и буквально «подмазывать» какую-то группу в стане врага, чтобы «посредством её знать сведения об остальных» [432]. Другие её задачи – разрушать согласие, вносить раскол и т. п.

В «поучениях» есть упоминание об особом типе лазутчиков, занимающихся не только сбором информации, но и подрывной деятельностью на территории врага. Автор «Сокровища владык» называет их «умелыми в распространении призывов и свержении держав» [433]. Они снабжаются деньгами и надолго (в источнике указываются два года) засылаются во вражеское царство.

Трактат «Об обязанностях военачальника», приписываемый Аристотелю (не опубликован, хранится в Ватиканской Апостолической библиотеке), подробно рассматривает проблемы лазутчиков. Подбирать их нужно в первую очередь среди тех людей, кто и прежде, до назначения на эту должность, был известен своей честностью и дружелюбием по отношению к властелину. Исключено использование человека лицемерного. Он, как выражается псевдо-Аристотель, неизвестный автор трактата «Об обязанностях военачальника», «не твой лазутчик, а против тебя».

Лазутчики не должны знать друг друга. Никто из войска тоже не должен их знать. По мере возможности старайся сам напрямую управлять своими агентами, не доверяя этого никому другому. Тем самым, во-первых, о них никто не прознает и, во-вторых, будут исключены промежуточные звенья между властелином и его информаторами – звенья, могущие превратиться в своеобразные фильтры сведений и в конечном счёте в средство дезинформации правителя. В крайнем случае пусть каждый лазутчик выходит для сообщения добытых сведений на кого-то из твоих «самых доверенных приближённых» – так, чтобы один приближённый знал одного агента.

В случае с лазутчиками, как и в других обстоятельствах, остро встаёт проблема достоверности информации. Она в какой-то степени гарантирована соответствующими характеристиками лазутчика, приведёнными выше, – честностью и верностью. Дополнительные рекомендации заключаются в том, чтобы особо вознаграждать объективных информаторов, а не тех, кто стремится принести сообщения, которые бы нравились властителю, утешали и радовали его. Автор трактата упоминает о некоем опытном военачальнике, который, стремясь получить максимально объективную информацию, более щедро вознаграждал не тех, кто приносил ему приятные новости, а тех, кто приходил с сообщениями, которые ему не нравились. Конечно и в том, и в другом случае речь шла о достоверной информации.

Естественно, от властителя требуется, чтобы он оберегался от лазутчиков противника, сохраняя тайну и скрывая уязвимые места. Но чужой лазутчик, которого разоблачили, может стать благом. Не наказывая его, а обращаясь с ним мягко и с доверием и – пожалуй, самое главное – вознаграждая его больше, чем это делает враг, чужого агента можно превратить в своего или, говоря современным языком, перевербовать. Ещё одна польза от разоблачённых, но не схваченных, оставленных на свободе лазутчиков противника – возможность дезинформации, т. е. снабжения их такими сведениями, которые могут ввести противника в заблуждение. И наконец, таких лазутчиков в крайнем случае можно открыто использовать как посланников – для передачи какого-то сообщения или предложения противнику [434].

Несколько слов о средневековой «контрразведке»

Задача борьбы с чужими соглядатаями и лазутчиками ставилась особо. Имелась и ссылка на Пророка, который сказал накануне захвата Мекки: «О Боже! Сокрой от Курейшитов (тогдашних врагов первых мусульман. – А. И.) сведения (о нас. – А. И.)» [435]. Чисто контрразведывательная задача заключается в выявлении и обнаружении вражеских лазутчиков и постоянной слежке за ними, чтобы «сделать их слепыми для сведений», т. е. более целенаправленно осуществлять охрану государственных секретов и военных тайн в тех точках, куда проникают лазутчики [436].

Подавляющая часть рекомендаций, имеющих целью, кроме всего прочего, свести на нет вред от вражеских лазутчиков, содержится в подразделе «Беречь тайну». Здесь же – два небольших дополнения. Во-первых, рекомендации для одного властелина о том, как получить пользу от лазутчиков, являются для его противника наставлением о способах борьбы с вражескими лазутчиками. Например, на кого следует обращать внимание как на потенциальных агентов врага? Правильно. На купцов, учёных, пилигримов, а также всех тех, кто много двигается и вступает в контакт с большим количеством людей. Во-вторых, в «зерцалах» предусматривались некоторые меры, имевшие целью затруднить или исключить действие вражеских агентов. Так, христианам, проживавшим под покровительством мусульман, особо запрещалось укрывать в своих домах и церквях «шпионов» – здесь, естественно, употреблялось слово джасус [437].

«Объект познанья испытай – в нём для тебя не будет тайн»

Это – тоже один из способов получения информации о людях, обстоятельствах, перспективах изменения обстановки. Со ссылкой на анонимных мудрецов эту максиму приводит аль-Маварди в «Жизненных правилах дольнего мира и религии» [438][58]. Испытание, проверка, или, говоря современным языком, зондаж необходим потому, что люди скрывают свои истинные чувства, мысли, цели и намерения: «Лесть – ловушка для ума, лицемерие – смущение для сообразительности» [439]. Зондаж (именно в этом значении употребляется сейчас арабами приводимое в средневековых трактатах слово сабр) представляет собой такое воздействие на объект, в результате которого выявляются значимые, важные в каком-то аспекте характеристики этого объекта. Вот две истории, в которых с разными целями применяется этот способ получения информации. Первая достаточно хорошо известна, мы её приводим по трактату «Изысканные одеяния, или Утончённые хитрости».

История о спорном ребёнке и мудром Соломоне

К царю Соломону (Суляйману) пришли две женщины, каждая из которых утверждала, что младенец, находящийся с ними, принадлежит ей, а не её товарке. Соломон велел принести большой нож и разрезать ребёнка на две части, чтобы «поделить» его поровну между спорящими. Тогда одна из них заявила, что отказывается от своей части в пользу другой женщины. Естественно, та женщина, которая отказалась от «справедливого» (поровну!) дележа ребёнка, и являлась его матерью. Ей и был отдан ребёнок [440].

* * *

О находчивости одного и жадности других

Второй пример – псевдоисторический анекдот о халифе аль-Мансуре (754–775). Наместник города Куфы (Ирак) никак не мог сосчитать жителей города, чтобы определить размер суммарной подушной подати: жители под разными предлогами уклонялись от переписи. Халиф же поступил следующим образом. Сначала он велел раздать каждому жителю города по пять дирхемов (серебряных монет) в качестве подарка. Никто, естественно, не уклонился от получения этого дара. Понятно, что число жителей оказалось легко установимым: сумма выданных дирхемов, поделённая на пять. После этого аль-Мансур обложил каждого жителя податью в размере сорока дирхемов с каждого, зная совершенно достоверно размеры той суммы, которую Куфа должна была выплатить [441].

* * *

По этому случаю даже ходили стихи:

Пойми, коли умён, узри, коль зорок:

Пяток монет глупец купил – за сорок!

Метод зондажа широко использовался правителями для проверки своих приближённых, для получения достоверных сведений о них.

Между верностью правителю и верностью другу

Классический для средневековых «зерцал» пример-рекомендация – как Хосров Парвез проверял способность своих приближённых хранить тайну. Когда он видел в своём окружении двух придворных, связанных узами дружбы и симпатии, он сообщал одному из них вымышленные вещи о другом. Под большим секретом он говорил, что решил казнить его друга по подозрению в предательстве. (В некоторых источниках отмечается, что в дополнение к этому он поручал придворному ещё и следить за своим другом и сообщать ему обо всех его словах и поступках.) Если после этого второй придворный ни в чём не изменял своего поведения, то было ясно, что тайна сохранена. Тогда подвергавшийся испытанию придворный награждался и возвышался. Чтобы закрыть вопрос с мнимым предательством, Хосров сообщал придворному, что подозрения в отношении его друга не оправдались.

Если же второй, ложно обвинённый Хосровом придворный, резко изменял своё поведение, избегал встреч с царём, вёл себя испуганно или тревожно, то тогда становилось ясно, что он знает о мнимых планах царя в отношении его. В этом случае не выдержавший проверки придворный подвергался опале и вынужден был отправляться в ссылку [442].

* * *

Нужно особо отметить, что для проверки приближённых Хосров использовал женщин из собственного гарема. Они подсылались к подвергавшемуся испытанию приближённому, и если тот вступал с ними в любовную связь, презрев свои обязанности и позабыв о верности царю, то он подвергался позорному наказанию [443].

Осуществлялся и зондаж на постоянной или достаточно длительной основе.

Аскет-провокатор

О том же Хосрове рассказывают, что он имел молочного брата, друга детства, которому он поручил заниматься сложным делом. Тот должен был выдавать себя за набожного аскета, который, собирая вокруг себя слушателей, призывал бы горожан к спасению души, добродетельной жизни и т. п. При этом он должен был вставлять в свои проповеди порицание царя и его действий. Соответствующий текст ему надиктовал сам Хосров. Когда осведомители доносили царю о крамольных словах этого человека, он говорил, что тот не представляет опасности, ибо является слабоумным, и аскета оставляли в покое. Настроенные против царя приближённые или другие люди находили удовольствие в беседах с мнимым оппозиционером, сами говорили много такого в адрес Хосрова, что являлось преступлением. Тут аскет самостоятельно принимал решение о том, достоин ли наказания доверившийся ему. Самостоятельный характер этого решения, вернее – приговора, обусловливался тем, что молочный брат царя не мог сообщить Хосрову о предателе в его стане непосредственно: его поведение в отношении царя было достаточно вызывающим, на делавшиеся ему приглашения посетить дворец он отвечал категорическим отказом, заявляя, что царь недостоин визита того, кто поклоняется Царю, т. е. Богу. По-видимому, исключалась и связь через царских агентов: мнимый аскет всё время был на виду, в гуще народной. На этот счёт был разработан оговорённый с Хосровом механизм. Аскет говорил диссиденту, в отношении которого уже вынес свой приговор: «Опасайся царя, он не должен даже подозревать о том, что ты его ненавидишь. Поэтому завтра, когда придёшь на мою проповедь, уходи с неё, как только я перейду от прославления благочестивой жизни к порицанию царя и его правления». А соглядатаям Хосрова было велено запоминать каждого человека, который покидал собрание при первых словах порицания в адрес царя. Царь понимал полученный «сигнал» и спустя некоторое время, без спешки и без привлечения внимания к этому событию посылал выявленного оппозиционера с каким-то поручением в одну из провинций. А тамошнему наместнику отправлялась тайная инструкция – выказывать присланному симпатию и оказывать ему благодеяния. Это делалось, по-видимому, для того, чтобы успокоить и самого оппозиционера, и его близких и исключить какие-то решительные действия с его стороны ради сохранения собственной жизни, из-за чего могла бы возникнуть опасность царству. Затем, говорилось далее в царской инструкции, приезжего надлежало тайно убить [444].

* * *

Зондаж как средство выявления значимых характеристик ситуации смыкается в своих крайних формах с провокацией, которую мы рассматриваем в разделе «Хитрить».

Метод зондажа-провокации был широко распространён: ему подвергались и министры, и посланники, и сотрапезники, и советчики. Это требовало от подвергаемых таким испытаниям своего рода стойкости, непоколебимости. Они не должны были поддаваться на изменения в отношении к ним властелина. «Сдерживай себя, если властелин тебя выдвигает, – наставляет аль-Маварди визиря в своей книге „Законы визирьской власти“. – Будь скромным, если он тебя возвеличивает, будь приниженным, если он тебя возвышает до своего уровня, будь мягким, если он с тобой груб, терпи, если он возводит на тебя напраслину. Он более способен на то, чтобы напраслину возводить; ты же будь более способен на то, чтоб её снести». Аль-Маварди объясняет, почему так нужно вести себя: «Ведь его доброе отношение к тебе может быть коварной хитростью, а наказание за несовершённый тобой поступок – испытанием» [445].

Перлюстрация – ровесница почты

Система почтовой связи давала в прошлом (правда, сейчас дело мало изменилось) неоценимые возможности для получения сведений. У Ибн-ат-Тиктаки в его книге «Аль-Фахри», или «Властных правилах» [446], приводятся факты создания и развития почты начиная с правления омейядского халифа Муавии Ибн-Аби-Суфьяна. Она была прекрасно организована; для доставки писем и некоторых других предметов, в срочном получении которых была нужда, использовались лошади, беговые верблюды, мулы, почтовые голуби. Через примерно равные расстояния строились почтовые станции со свежими лошадьми и мулами, местом для отдыха. Был налажен чёткий учёт почтовых отправлений. Задержка в доставке была чревата суровым наказанием.

О том, насколько хорошо работала почта, может дать представление система, введённая аббасидским халифом аль-Мансуром, который придавал информированности громадное значение. После вечерней молитвы он получал сообщения о том, что произошло за день в разных районах халифата, после утренней молитвы – что произошло за ночь. Ему доставлялись данные о сборах налогов и о многих других вещах, включая цены на рынках в том о или ином городе большого государства.

Ключевой фигурой в системе связи был почтовый чиновник, назначавшийся халифом в каждый крупный город или административный центр. Он, собственно, и являлся тем гласным соглядатаем, о необходимости которого говорят «княжьи зерцала». Он особо следил за провинциальными чиновниками и сведения об их поведении доводил до халифа. Им он передавал халифские приказы и указания. Халиф аль-Мансур называл управляющего почтой одной из четырёх ножек трона. Естественно, от почтовых чиновников требовалось, чтобы они были людьми, достойными доверия властелина [447].

Через него, если он не был предан властелину, могла осуществляться утечка сведений.

О силе почтовых чиновников

Историк аль-Макризи рассказывает о том, как именно такой почтовый чиновник, работавший в столице халифата Багдаде, где был своего рода почтамт, сыграл большую роль в борьбе между центральной властью и Ахмадом Ибн-Тулуном, наместником в Египте и Сирии. Чиновник, используя государственную почтовую организацию (посланников, станции и т. п.), снабжал Ибн-Тулуна сведениями о том, что происходит в Ираке и при дворе халифа, обращая особое внимание на замыслы и действия, враждебные каирскому наместнику. Кроме того, этот чиновник имел доступ к письмам, которые поступали в Багдад из Каира, минуя Ибн-Тулуна, и в которых шла речь о готовящихся против того заговорах, руководимых из столицы – Багдада. Он смог предупредить Ахмада и об окончательном решении сместить его с поста наместника при помощи халифских войск, расквартированных в Египте. Ибн-Тулун сумел принять меры предосторожности, подавил заговор. Более того, он отложился от Багдада и создал местную династию в Египте и Сирии – династию Тулунидов, проправив сам с 868 по 884 год.

* * *

До сих пор мы вели речь о государственной почте. Но была в эпоху арабо-исламского Средневековья и частная почта, обслуживавшая не государственный аппарат в «центре» и на местах, а всех тех, кто имел что сообщить о своих собственных, личных делах. Насколько можно судить, частная почта организовывалась также в больших городах отдельными людьми, вкладывавшими в неё свои средства (на покупку почтовых голубей, наём гонцов и т. п.). За определённую плату они занимались сочинением, отсылкой, получением на своё имя корреспонденции, её прочтением неграмотным (в этом случае они выполняли роль «читаря» – по аналогии с «писарем») или непосредственной доставкой писем адресату в том или ином городе.

И тут-то предоставлялись большие возможности для властелина и тех людей, которые специально занимались сбором для него сведений. В «Книге о политике» аль-Вазира аль-Магриби есть призыв к правителю узнавать из чужих писем новости, особенно тайные или представляющие интерес для властей. Иными словами, рекомендовалась перлюстрация, т. е. тайное ознакомление с содержанием почтовых отправлений без ведома отправителя и получателя. Аль-Магриби, явно не имея в виду государственную почту (да и к чему она в данном случае), указывает важный источник сведений – «разные письма, прибывающие жителям города – торговцам и другим» [448]. В «Изысканных одеяниях, или Утончённых хитростях» описан этот, в сущности, очень несложный процесс [449]. Перлюстрация предоставляла неоценимые возможности не только для сбора сведений, но и для подделок, провокаций и т. п. Об этом – в разделе «Хитрить».

Вредная правда

О недопустимости использования сплетен и доносов в качестве приносящей пользу информации

Одним из богатейших источников информации о происходящем вокруг властелина могли бы быть доводимые до него сплетни и поступающие к нему доносы. Но существовали совершенно однозначные религиозные запреты принимать такие сведения. Они обосновывались Кораном и Сунной.

Коран призывает не повиноваться (в другом варианте перевода на русский – не уступать) «бродящему со сплетнями» (68:11–12) [450]. Пророку приписываются слова: «Не войдёт в рай сплетник (намма́м, в другом варианте – катта́т, т. е. клеветник)» [451].

Можно было бы этим и ограничиться, но в проблеме сплетничества и доносительства, достаточно подробно рассматриваемой в «зерцалах», обнаруживается высокая степень парадоксальности, заставляющая нас отказаться от лапидарности в трактовке этих двух явлений в их связи с проблемой информации и информированности. Впрочем, и сами наставники властителей не замыкались на коранических цитатах и высказываниях Пророка. Истинность сплетни – то же самое, что и лживость навета. Дело в том, что сплетня (нами́ма) в понимании средневековых арабов рассматривалась как истинное в своём содержании, но нравственно неприемлемое сообщение. В этом, в частности, убеждает рассказ об известном своей праведностью халифе Омаре II, которому некто рассказал что-то об одном человеке в отсутствие последнего. «Что ж, – сказал Омар II, – рассмотрим это дело поближе. Если ты соврал, то о таких, как ты, говорится в Коране: „распутник с вестью“[59]. Если же ты сказал правду, то о таких, как ты, говорится в Коране: „хулитель, бродящий со сплетнями“[60]. Поразмысли, ведь мы можем простить тебя». Тот человек сказал: «Прости меня, о повелитель правоверных! Я никогда больше так не поступлю!» [452] В этом рассказе важно не только то, что и первое, и второе действие рассматриваются как греховные. Важно ещё и то, что, повторю, сплетничество рассматривается как нравственно осуждаемое правдоговорение.

То же самое правдоговорение всплывает и при определении доносительства. Со ссылкой на «Платониаду» в «Светильнике владык» доносительство определяется так: «Это – когда ты говоришь правду человеку о том, что кто-то из его приближённых совершил что-то плохое» [453].

Таким образом, оказывается, что и сплетня, и доносительство представляют собой распространение или доведение до определённого адресата сведений правдивых. Очевидное различие между ними заключается в том, что сплетничество – распространение сведений «по горизонтали», среди «равных», а доносительство – «по вертикали», снизу вверх; как синоним доносительства в текстах употребляется и наушничество. Во многих произведениях различие между сплетничанием и доносительством стиралось, и понятия употреблялись как близкие или даже синонимичные [454]. Более того, можно встретить и такое выражение, как «доносительство сплетен» [455].

Так какова же логика их запретности в качестве источника информации? Ссылка на Коран и Сунну не даёт окончательного ответа.

Общественная вредность – вот секрет отвержения авторами «княжьих зерцал» как сплетничества, так и доносительства. Аль-Газали (его цитирует Ибн-аль-Азрак в «Чудесах на пути») разъясняет этот аспект, когда даёт определение сплетничеству.

Оно есть «разоблачение, будь то словами или на письме, того, раскрытие чего отвратительно и тому, о ком доносят, и тому, кому доносят, и любому другому, будь то, о чём доносят, высказыванием, делом, поступком или чем-то ещё. Оно – раскрытие тайны, снятие покрова с того, что раскрывать не пристало» [456].

Определив доносительство как сообщение властелину правдивых сведений, порочащих кого-то из его приближённых, Ибн-аль-Азрак указывает приметы доносительства – стремление принести вред тому придворному, о котором речь, и получить при этом какую-то пользу от властелина [457].

Более конкретно рассматривая вред от доносительства, аль-Маварди отмечает, что доносчик «сеет сомнения (в душе властелина. – А. И.), и тот представляет себе человека верного как предателя, благожелательного как злонамеренного, и уменьшается его (властелина. – А. И.) вера в своих сотоварищей. А коли уменьшилась его уверенность в них, то он начинает к ним неприязненно относиться. От неприязни же он переходит к боязни, и вред, причинённый доносчиком тому, кому он доносит, больше, чем тому, о ком доносят» [458].

Мотивы доносчика эгоистичны и низменны: он не хочет подсказать, посоветовать что-то правителю, а делает своё дело из зависти, мстительности или корысти [459]. Сомнительно, чтобы такая ориентированность сплетника или доносчика, притом что они сообщают правдивую информацию, могла привести к позитивным последствиям для отдельных людей и социальных групп. Во всех «зерцалах» приводится мысль Пророка о том, что донос приводит к погибели всех тех, кто имеет к нему касательство: – того, на кого доносят (ему грозят неприятности), того, кто доносит (он совершает греховное дело), того, кому доносят (он начинает неприязненно, а то и со страхом относиться к своему соратнику, вследствие чего становится ущербным и грозит исчезнуть согласие среди соратников).

Через такое соотношение целей, средств и результатов проявляется ограниченность социальной ценности правды. Об этом прямо и заявляет, например, такой авторитет, как аль-Маварди: есть как минимум три случая (хула, сплетня, донос), когда правда «оказывается такой же мерзостной и позорящей самого говорящего, как ложь» [460]. Ложь уравнивается с правдой, она оказывается допустимой в отдельных случаях. Первая и главная цель, ради которой ложь допускается, – достижение и сохранение лада между людьми [461]. Мир, согласие, покой – те ценности, ради которых допустимо пожертвовать правдой, а то и солгать. «Правда хорошо, а мир лучше» – так можно сформулировать эту позицию.

Сокрытие правды как решение проблемы

Выбор между правдой и ложью (между вредной правдой и порицаемой ложью) может создать неразрешимую коллизию в душе человека. Она вполне разрешаема, если иначе сформулировать проблему, ориентируясь, как было установлено выше, на благо общины и не забывая при этом нравственный императив правдоговорения. Возможно умолчание, сокрытие правды в одной ситуации и раскрытие её в другой, сообщение неполной правды и т. п. Допусти́м и даже рекомендован выбор гибкой позиции, ориентированной на благо группы, а не на решение крайне сложной проблемы соотношения правды и лжи. (К ней мы ещё вернёмся в разделе «Хитрить».) Об этом ясно говорит такой средневековый авторитет, как аль-Газали: «Не во всех случаях обязательно говорить правду. Как разрешено человеку скрывать собственные недостатки, так же необходимо, чтобы он скрывал недостатки и тайны своего брата-мусульманина» [462]. Иными словами, не спешим же мы честно сообщать другим людям о себе что-то порицаемое (а это наверняка имеется). Так и никто и ничто нас не заставляет обязательно распространять известную нам правду о недостатках или неблаговидных поступках других.

В «Светильнике владык» приводится притча, изтафси́ра (толкования Корана), которая прекрасно иллюстрирует рассматриваемый императив.

Как Бог отказался стать сплетником

Во времена Моисея на людей обрушилась сильнейшая засуха. Моисей собрал израильтян, и они вместе стали возносить к Богу молитвы о ниспослании дождя. Но дождь не пошёл. Так повторилось и во второй раз. Когда все вышли на молитву в третий раз, Господь обратился к Моисею так, чтобы его слышал только он, и сказал: «Я не отвечаю на молитву, возносимую тобой и теми, кто с тобой, потому что среди вас есть сплетник». (В качестве попутного комментария отмечу, что здесь показана большая греховность сплетничества: оно мешает жить целому народу.) «О Господи! Скажи, кто он, чтобы мы могли удалить его от нас», – обратился Моисей к Богу. «Как же так, о Моисей, – ответил ему Бог. – Я запрещаю вам сплетничать, и Сам вдруг стану сплетню сообщать?» Тогда сыны Израиля коллективно покаялись в грехах (среди них, естественно, был оставшийся анонимным сплетник), и после этого Бог послал на них обильный дождь [463].

* * *

Божественая мудрость, как видим, направила Моисея на путь решения проблемы засухи без того, чтобы Бог сказал полную правду о том, кто мешал осадкам выпасть.

Добровольный и доброжелательный информатор как допустимый источник сведений

Мы несколько отклонились от темы данного раздела. Полное или частичное и временное сокрытие правды могло решить проблему запретности сплетен и доносов. Но тем самым оказывалась сокрытой и объективная информация, которую властелин или любой заинтересованный человек мог бы получить от добровольного информатора.

Предсмертный отказ от доносительства

Иллюстрацией такого положения дел может быть рассказ о последних часах жизни аль-Хасана Ибн-Али, сына четвёртого (и последнего) Праведного халифа Али. Тому поднесли яд в питье. И когда стало видно, что аль-Хасан умирает, Яхья Ибн-Зайд, стремясь найти и наказать отравителя, спросил у него: «Кто же дал тебе это питьё?» Глаза аль-Хасана наполнились слезами укоризны, и он сказал: «Я делаю последний шаг в этом мире и готовлюсь к первому шагу в мире ином, а ты заставляешь меня злословить» [464].

* * *

Склоним голову перед этим человеком, который не пожелал доносом омрачить свои последние часы в дольней жизни. Однако наша тема заставляет искать и иные решения вопроса – более, что ли, практические.

Какую позицию должен был занять придворный, узнавший, что кто-то совершает действия, приносящие вред державе или властелину? Молчать, чтобы не прослыть доносчиком, сплетником, занимающимся наушничеством? Или всё-таки сообщить властелину о происходящем? И что делать самому властелину? С порога отвергать любое сообщение, как это сделал моральный ригорист Омар II в приведённой выше истории, и тем самым обречь себя на неведение относительно каких-то фактов, могущих оказаться важными для него самого и судеб державы? Ведь могли существовать и наверняка случались такие ситуации, в которых не принять какое-то сообщение от добровольного осведомителя было бы губительно. Да и мотивы такого человека могли быть не столь низменны, как у примитивного доносчика-завистника.

В категориях «княжьих зерцал» эта проблема выражалась как соотношение доносительства (сплетен, наушничества) и доброжелательного совета, сообщения (насх, наси́ха) [465].

Властелин должен избежать двух ошибок: во-первых, не допустить до себя человека, который под видом доброжелательного совета доносит на кого-то; во-вторых, не отвергнуть получение важных сведений под предлогом отказа от услуг доносчика. Аль-Маварди вводит для того человека, который ещё неясен для властелина – советчик он или доносчик, специальное наименование Мутанассих – это «претендующий на то, чтобы быть благожелательным советчиком». Властелин должен посмотреть: польза или вред людям от такого человека. В первом случае его сведения нужно принимать и даже обращаться к нему за новыми, выслушивать его советы и т. п., во втором – удалить от себя такого «советчика» [466].

Советоваться

Житейская и политическая необходимость

«Зерцала» характеризуют совет как «одну из основ владычества и правил султанской власти; в совете нуждается и предводитель, и предводительствуемый» [467]. В обоснование необходимости для властелина (как и для подвластного) обращаться к людям за советом авторы «княжьих зерцал» опирались на Коран. В суре (главе), которая так и названа – «Совет», говорится: «…А дело их – по совещанию между ними» (42:36). «…Советуйся с ними о деле», – обращается в Коране Аллах к Пророку (3:153).

Эти извлечения из Священного Писания мусульман приводятся всеми, кто обращался к традиционным доказательствам [468].

Один из средневековых комментаторов Корана (ан-Навави) рассматривал второй отрывок в качестве окончательного довода в пользу необходимости совета: «Если уж Аллах ясными словами велел Пророку (мир ему и приветствие Аллаха!) спрашивать совета, хотя Пророк и был наисовершеннейшим человеком, то что говорить о других людях!» [469].

Приводились и слова самого Пророка: «Совет – укрепление против сожалений, пощада от попрёков» [470]. Праведный халиф Али Ибн-Аби-Талиб тоже высказался по этому вопросу: «Погибель уготована тому, кто ограничивается собственным мнением. Частью своего ума одаривают люди того, кто спрашивает у них совета» [471].

Резкой границы между традиционалистскими и рациональными доводами полезности и необходимости совета не было. Слова́ Праведного халифа Али об одаривании советующегося частью ума советчика повторяют и те мыслители, которые стремились рационально подойти к делу. Даже если советующийся умнее, чем советчик, у первого прибавляется ума от второго.

Создаётся даже впечатление, что авторы «зерцал» рассматривали разум как нечто субстанциональное, вещественное – такое, что можно передать и взять. «Кто спросил совета у разумного, тот взял у него половину его разума» [472]. Исключительно популярны были уподобления, рассчитанные на зрительные ассоциации. Одно – сравнивающее умы советчиков с реками, которые питают море, или притоками, питающими большую реку [473]. Второе сравнение – с использованием образа масла, доливаемого в зажжённый светильник [474].

Если ненадолго остановиться на сравнении с маслом, то нельзя не отметить, что в анонимном «Льве и Шакале» ду́ши властелинов сравниваются с масляными светильниками, которые светят «заёмным мнением» благодаря поступающему в них маслу и гаснут, если их этого масла лишить [475]. Сказано резко: властелины не могут жить без чужого мнения и совета.

Подчёркивается и выгодность совета, который экономит силы советующегося. «В совете – отдых тебе, усталость другому» [476]. Легендарный арабский мудрец Лукман наставлял своего сына: «Советуйся с тем, кто опытен в делах. Он одарит тебя мнением, которое дорого ему досталось, ты же получишь его даром» [477].

Даже если ты уверен в собственном мнении относительно какого-то дела, то и тогда не помешает посоветоваться. Пусть мнение других людей совпадает с твоим, тогда ты в нём укрепишься. Если оно отличается или расходится с ним, то такое положение явится своего рода оселком, на котором ты проверишь своё решение [478].

Практическая ценность совета подтверждается политическим опытом. «Часто совет одного мудреца способен погубить больше врагов, чем сильные воины, стальные мечи и острые копья», – говорится в «Калиле и Димне» [479].

Самый главный довод в пользу совета заключается в том, что советчик, как человек сторонний, может быть беспристрастным и бесстрастным. (И беспристрастность, и бесстрастность выражались в арабском языке одном словом.) Все без исключения авторы «княжьих зерцал» едины в том, что особая полезность совета проистекает из эмоциональной незаангажированности советчика. Ещё в «Тайне тайн» приводятся слова легендарного мага Гермеса Трисмегиста. Когда его спросили, почему мнение советчика является более предпочтительным, чем мнение самого советующегося, он ответил: «Потому, что советчик бесстрастен (беспристрастен)» [480].

Идея эта без изменений прошла через века, и спустя три столетия мы обнаруживаем её в «Избранных афоризмах» Ибн-Фатика [481], а ещё через четыреста лет – в «Чудесах на пути» Ибн-аль-Азрака [482][61].

Аль-Муради в своей «Книге указания» разъясняет этот пункт: «Даже от сообразительного и знающего человека разные стороны правильного представления могут быть укрыты за покровом любви или ненависти. Они отклоняют мысль от поражения цели» [483]. Поэтому-то заинтересованный в исходе собственного дела властелин (и всякий другой человек) нуждается в мнении постороннего, рассматривающего проблему трезво, без эмоций, без «замутнения страстями», по выражению того же аль-Муради.

Наконец, встречается в «княжьих зерцалах» и трактовка обращения к совету как чего-то самоценного, независимо от того, какой это дало результат. Аль-Маварди в «Жизненных правилах дольнего мира и религии» постулирует со ссылкой на «златоуста»: «Более достохвальна ошибка, случившаяся из-за того, что кто-то следовал совету, чем правильное действие, совершенное кем-то, кто ограничивался собственным мнением» [484]. В «Бесценной драгоценности» Ибн-аль-Хаддада подобная идея приписывается омейядскому халифу Абд-аль-Малику Ибн-Марвану (685–705), который якобы сказал: «Ошибиться, спросив совета, милее для меня, чем достичь цели, ограничившись собственным мнением и исполнив его без чьего бы то ни было совета» [485].

Впрочем, такая рекомендация встречается нечасто. Чаще мы находим другое – по принципу «лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным»: «Лучше спросить совета и преуспеть, чем довольствоваться собственным умом и потом раскаиваться» [486].

Советчик: идеальный образ

Любой и всякий?

Всякий ли человек годится на то, чтобы быть советчиком? А если не всякий, то какой именно? Практически все авторы «княжьих зерцал» считали, что за советом нельзя обращаться к первому встречному, и выдвигали ряд критериев, которым советчик должен удовлетворять. Но сначала – о позиции, редко встречающейся в «зерцалах». Только у некоторых авторов удалось мне обнаружить одобрение любого советчика. Первый – это ат-Тартуши с его «Светильником владык». Там мимоходом констатируется согласие мудрецов касательно того, что к высказыванию совета нужно поощрять всякого, пусть даже «ничтожного и недужного человека» [487].

На автора «Светильника» (XII век) ссылается спустя три века Ибн-аль-Азрак в своих «Чудесах на пути». Правда, «ничтожный и недужный человек» превратился у него в «придурковатую прислужницу», что могло произойти из-за вполне объяснимой замены арабских букв. А сам тезис развернулся и получил идеологическое обоснование.

Итак, Ибн-аль-Азрак утверждает, что невзрачность и презренность человека не должны быть препятствием для того, кто ищет совета, основанного на правильном мнении. «Придурковатая прислужница» – воплощенная невзрачность и презренность, именно поэтому, наверное, о ней зашла речь, если не объяснять трансформации значений только ошибками переписчиков. Ибн-аль-Азрак приводит в этой связи слова́ Пророка, являющиеся в сущности очень удачно построенным каламбуром: «Мудрость – предмет стремлений (да́лля, другое значение – заблудившаяся скотина) верующего. Где бы она ни обнаружилась, пусть он её уразумеет (а́каля, другое значение – „стреножит“)» [488].

Не представляет для него препятствия к испрашиванию совета и малый возраст вопрошаемого. «Знакомьтесь с мнениями юных и советуйтесь с молодыми. У них такие умы, что и полову перемелют, и черепашьи панцири пробьют», – такую пословицу обнаружил и привёл ат-Тартуши. Он излагает также сообщение об одном из Праведных халифов – Омаре, который, обращаясь к собранию за советом, говорил: «Пусть юный возраст не препятствует кому-то из вас выступить с советом. Правильное мнение не зависит ни от молодости, ни от старости». И заканчивались его слова важной мыслью, которая, собственно, и представляет собой обоснование рассматриваемой позиции: «Сие (т. е. правильное мнение. – А. И.) есть вещь, которую Аллах вкладывает, куда пожелает» [489].

Но думается, что Ибн-аль-Азраком руководило скорее стремление к фиксации всех нюансов каждой проблемы (его «Чудеса на пути» – тяжёлый фолиант объёмом под тысячу страниц), чем незамутнённая вера в приведённое выше утверждение. Ведь сведе́ние правильности совета к Божьей воле означало бы, что в этой области господствует полная неопределённость и истинный совет можно услышать от кого угодно. Но можно и не сподобиться этой милости Аллаха.

Опыт подсказывал, что есть люди, чьи советы истинны всегда или в большинстве случаев. Именно по пути выделения критериев хорошего советчика шли все авторы «княжьих зерцал». Кстати сказать, Ибн-аль-Азрак не был здесь исключением.

Приведённое выше обоснование допустимости спрашивать совета у любого и каждого можно расценивать как религиозно-идеологическое, ибо возможность получить истинный совет от любого человека возводится в конечном счёте к всесильной Божественной воле.

Но была и иная тенденция – условно назовём её «демократической» – в доказательстве того, что совет можно получить у всякого человека. Эта тенденция обнаруживается, например, у аль-Маварди. Им осуждается «высокомерный отказ от чужой помощи» [490]. Он подчёркивает, что совет испрашивается не для того, чтобы с гордостью похваляться им как чем-то ценным, стремясь возвыситься над другими. Совета ищут ради той пользы, которую он приносит. Поэтому совсем не обязательно, чтобы советчиком был человек значительный, благородный, занимающий высокую должность. (В этом случае хвастун мог бы всем говорить: «Мне дал совет Такой-то!») Ведь таланты, считает аль-Маварди, – суть сокровища, которыми награждаются разные по своему социальному положению люди – и большие, и малые. Да и то сказать: ведь никто, украшаясь драгоценной жемчужиной, не сожалеет, что её выловил бедный и ничтожный ловец жемчуга.

Оттого-то, повторяет аль-Маварди, если ты действуешь в соответствии с каким-то советом, то пусть тебя не сбивает с толку, что он дан низким (в социальном отношении) человеком. Важно лишь то, что этот совет верен и, последовав ему, ты достигаешь желаемую цель [491]. «В каждом разуме есть сокровище – правильное мнение» [492]. Так лапидарно выражает аль-Маварди свою позицию, возвеличивая тем самым человеческий разум, которым награждён каждый – и благородный, и презренный. Здесь, как видим, акцент иной по сравнению с приведённой ранее позицией Ибн-аль-Азрака. Сразу скажу, что позиция, выраженная аль-Маварди, являлась господствующей в «княжьих зерцалах». Всякий человек, наделённый разумом (а именно это и делает его человеком), годится на роль советчика.

Идея благородная, но, признаться, не очень ценная в практическом отношении: наличие разума – общий знаменатель всех существ, именуемых людьми. Но опять-таки из опыта известно, что чьи-то советы разумны и гарантируют успех, а чьи-то – не более чем сотрясение воздуха. И в этом случае возникала потребность выработать какие-то дифференцирующие черты, чтобы потенциальными советчиками не оказывались все без исключения люди. Так и происходило в «зерцалах»: разум (акль) превращался в ум (тоже акль), противопоставлялся глупости, неразумию. Он становился необходимым, но не достаточным условием хорошего советчика. К этому условию добавлялись другие.

И ещё одно. Конечно, прав был автор «Тайны тайн», когда писал, что «испытания и долгий опыт покажут тебе, кто высказывает правильные мнения» [493]. Но прагматическая ценность этого соображения довольно низка. Растягивать во времени отбор советчиков опасно: многие, очень многие ситуации требуют быстрой (и, естественно, правильной) реакции. Также в этих условиях человек должен располагать операциональной, достаточно чёткой инструкцией, отвечающей на вопрос: кто может быть хорошим советчиком? Такие инструкции в «княжьих зерцалах» наличествуют. Они во многом сходны, кое в чём разнятся. Именно к рассмотрению этих «условий» – так они и назывались в «зерцалах» – как цельной системы требований, предъявляемых к идеальному советчику, мы и переходим.

Ум

Все авторы «зерцал» едины в том, что ум – первейшая черта человека, к которому можно и нужно обращаться за советом. Формулировки несколько разнятся между собой: «ум и проницательность» (аль-Муради), «ум, достигший совершенства от обильного опыта и обогащённый проницательностью и сообразительностью» (Ибн-аль-Азрак) [494].

Эта идея представлялась настолько очевидной, что никак и не обосновывалась, если не считать обращения к авторитету Пророка. Он сказал: «Наставляйтесь у разумного – пойдёте прямым путём. Но не противьтесь ему – не то пожалеете» [495].

Опытность

Ум увязан с опытом, когда речь идёт об определении критериев хорошего советчика. Так, вероятнее всего, получилось потому, что средневековые ученые разделяли ум (разум) человека на врождённый, получаемый им при рождении как некую предрасположенность, и приобретённый, возникающий по мере накопления и переработки жизненного опыта. «Всякая вещь нуждается в уме (т. е. ко всякой вещи нужно подходить с умом. – А. И.), а ум нуждается в опыте» [496]. Поэтому, по логике средневековых арабов, ум и опытность оказываются первым двойным критерием идеального советчика.

Но опытность выделялась некоторыми авторами (порой – одними и теми же) в самостоятельный пункт. Недостаток опыта у юношей не позволял им, по оценке многих авторов «зерцал», быть достойными советчиками. Своего рода «избыток» опыта, образовавшийся у стариков, был сигналом того, что они уже утрачивают способность здраво мыслить и давать правильные советы. Именно этим объясняется предупреждение, которое встречается у разных авторов именно в первом пункте перечисления черт идеального советчика – о разуме. «Не советуйся с двумя – с юношей, самодовольным и малоопытным, и с мужем преклонного возраста, у которого время нанесло ущерб уму, как оно нанесло ущерб телу» [497].

Аль-Маварди призывает: «Положись на совет того, кто опытен в делах, испытал их одно за одним, занимался ими непосредственно и потому узнал их истоки и начала – так, что не укрывается от него ни доброе в них, ни злое…» Однако дальше следует предупреждение, которое уже теперь будет нам понятно: «…Если только не обессилен он и не ослаблен старческой дряхлостью» [498].

Единство теории и практики

Это условие можно рассматривать как нюансировку предыдущего (опытности). У Ибн-аль-Азрака, в его «Чудесах на пути», есть требование к советчику: в дополнение к знанию о предмете консультации он должен иметь и практические навыки обращения с ним. Со ссылкой на «Платониаду» высвечивается важная для политического действия сторона популярной в эпоху Средневековья дихотомии «теория – практика» («знание – дело»). «Советуйся о своих делах, – наставляет Ибн-аль-Азрак, – с тем, кто соединяет знание и дело. Не спрашивай совета у того, кто обладает только знанием. Он направит тебя туда, куда ведёт его воображение, но это нельзя будет претворить в действие» [499]. Можно предположить, что это требование редко встречается в такой ясно выраженной форме, потому что оно содержится в критерии опытности. Правда, опытность постулируется авторами «зерцал» в достаточно общем виде – как приходящее с годами свойство. В рассматриваемом же требовании речь идёт о том, что советчик должен знать проблему не абстрактно, а на деле, испробовав её сам.

Религиозная вера и благочестивость

Вторым пунктом у Абу-ль-Хасана аль-Маварди и Ибн-аль-Азрака (с разрывом в четыре века) идут вера и благочестие, которые должны наличествовать у советчика. Они – «основа всяческого блага и дверь к успеху в любом деле». В доказательство «от авторитета» приводятся слова Пророка: «Коли пожелал ты совершить какое-то дело, то испроси совета у мужа-мусульманина, и Аллах увенчает то дело успехом как самое правильное из дел» [500]. Ибн-аль-Азрак добавляет высказывание Праведного халифа Омара: «Спрашивай совета о своём деле у того, кто страшится Аллаха» [501].

Отсутствие этой рекомендации у других авторов совсем не означает, что они не считали эту характеристику необходимой.

Просто она для них подразумевалась сама собой.

Дружелюбие советчика в отношении испрашивающего совета

В голову списка тех свойств, которыми должен характеризоваться идеальный советчик (второй пункт у аль-Муради, третий – у аль-Маварди и Ибн-аль-Азрака), выносят авторы «зерцал» по-разному обозначаемое отношение советчика к испрашивающему совета – любовь, симпатия, преданность, дружелюбие, дружба. «Дружба делает мысли искренними и очищает мнение» [502]. Любовь и дружелюбие «уберегают тебя от обмана, усиливают старания советчика в его стремлении искренне помочь тебе, заставляют его всеми частями своего сердца рассматривать твоё дело» [503].

Отсутствие прямой личной заинтересованности в исходе дела

Уже отмечалось, что мнение советчика хорошо тем, что он эмоционально незаангажирован в ситуации, может дать своего рода «совет постороннего». В «зерцалах» особо подчёркивается условие, которому должен удовлетворять идеальный советчик, – он не должен быть прямо связан с делом, о котором спрашивают совета. Здесь, если следовать «княжьим зерцалам», оказываются два аспекта. С одной стороны, у советчика не должно быть какой-то собственной цели в отношении того, о чём он советует [504]. Личные цели, по выражению средневековых авторов, «притягивают» к себе совет и тем самым искривляют его, делают его неправильным. В связи с этой рекомендацией, содержащейся в «зерцалах», приводится высказывание Пророка: «Твоя любовь к какой-то вещи делает тебя слепым и глухим». То же самое, добавляет аль-Маварди, и в отношении ненависти: она, как и любовь к чему-то, приводит к отклонению от золотой середины [505].

С другой стороны, советчика в отношении какого-то дела нужно выбирать таким образом, чтобы его честный, искренний и правильный совет не мог принести вреда ни ему, ни его близким. «Ведь если его искренний совет повредит ему или каким-нибудь его делам, то он не предпочтёт твоё благо своему собственному и не даст тебе искреннего совета. То же самое будет, если это навредит его близким. Ты этого не знаешь, а он, быть может, более дорожит дружбой со своим близким, чем дружбой с тобой, и он готов обмануть тебя, чтобы поддержать друга» [506].

Естественно, отсутствие прямой личной заинтересованности в исходе дела вовсе не означает, что советчику должно быть абсолютно безразлично, что и как он советует и что из этого получается. В рекомендациях, обращённых к самому советчику (о них – ниже), настойчиво рекомендуется «выкладываться», не жалеть усилий, если властелин обращается с вопросом. Ведь от правильного совета, исполненного властелином, зависит благо общины, не говоря уже о возможной награде удачливому советчику.

Способность хранить доверенную тайну

Это требование к советчику мы обнаруживаем у многих, если не у всех авторов «княжьих зерцал». Впрочем, те, кто об этой характеристике не говорят, имплицитно включают её в какую-то другую. Например, аль-Маварди словом «религия» (дин) покрывает и указанное свойство идеального советчика [507]. К тому же сохранение тайны, как мы уже видели, является важной составляющей универсального императива «Беречься».

«Он (советчик. – А. И.), – пишет, например, аль-Муради в своей „Книге указания“, – должен уметь сохранять тайну, не сообщать никому из своих близких ничего о твоём деле. Ведь если он сообщит о твоём мнении кому-то из своих друзей или просто одному из собеседников, то каждый из них расскажет об этом своему другу, а собеседник – своим собеседникам, пока не дойдут сведения о твоём деле до твоего врага, а твои намерения не станут известны тем, кто тебя ненавидит, и они замыслят против тебя неприятности, раскинут уготованные тебе силки. И дело твоё постигнет порча ещё до того, как ты успеешь его начать, а намерение твоё разрушится раньше, чем ты приступишь к его осуществлению. А ты, быть может, спрашивал совета, чтобы закрыть брешь или исправить оплошность, о которой не подозревал твой враг и не знал завистник. Он же (выдавший твою тайну. – А. И.) своим доносом предупреждает твоего врага о той бреши, поощряет твоих завистников на то, чтобы они использовали против тебя сложившиеся обстоятельства. Из всего же из этого – только порча, гибель, утрата, изъян. Так остерегайся того, кто идёт по этому пути, давая тебе советы, охраняй от него свои секреты всеми силами» [508]. Вслед за автором «Книги указания» рекомендацию повторяет почти дословно Ибн-аль-Азрак [509].

Все авторы «зерцал» едины в отношении рассматриваемого свойства идеального советчика – умения хранить доверенную тайну. Пожалуй, это такое же безусловное требование, как и ум советчика. Но наиболее тонкие мыслители среди тех, кто обращался к этой теме, видели опасность своеобразного перекоса в опасении правителя (да и любого человека) разгласить тайну. Аль-Маварди в своём «Облегчении рассмотрения и ускорении триумфа» отмечает, что иные правители готовы отказаться от обсуждения своих проблем и поиска их решения с чужой помощью из опасения разгласить тайну. Здесь нужно хорошо подумать: не является ли самоограничение владыки собственным умом более вредным для дела, чем разглашение тайны. Тем более что «не все ведь дела представляют собой тайны, кои надлежит сохранять; и не все сохраняемые тайны станут разглашёнными и всем известными, если будут спрошены о совете люди искренние и доброжелательные» [510].

Принадлежность советчика к одному социальному слою (классу) с испрашивающим совета

Ибн-аль-Азрак в своих «Чудесах на пути» со ссылкой на «Платониаду» выставляет требование, согласно которому советчик должен принадлежать к тому же социальному слою (классу – та́бака), что и испрашивающий совета. «Пользуйся советом людей знающих, принадлежащих к твоему классу. Не отклоняйся от них и не спрашивай мнения людей из другого класса, иначе они направят тебя совсем не в ту сторону, что тебе нужна» [511]. Платону это же высказывание в полностью совпадающей форме приписывается и в составленной пятьюстами годами раньше книге Ибн-Фатика «Избранные афоризмы и лучшие высказывания» [512].

Но была, вспомним, и иная точка зрения на «классовую» принадлежность советчика. Абу-ль-Хасан аль-Маварди, перечислив необходимые требования к советчику (правильное мнение, чистота помыслов и сохранение тайны), добавляет, как бы полемизируя с Платоном и теми, кто на него ссылался: «Не будет для тебя позором обратиться за советом к тому, кто ниже тебя, если он испытанный советчик» [513].

Золотая середина между преуспеванием и невезучестью

Ибн-аль-Азрак требует от советчика, чтобы он не был ни полностью благополучным, ни целиком невезучим, а занимал бы срединное относительно этих двух крайностей положение. Если ты обратишься за советом к тем, кому постоянно везёт, то они, ориентируясь на выпадающую им удачу, поставят тебя своими рекомендациями в такую ситуацию, когда ты станешь рисковать собой. Ведь у них всё получается, и они бесстрашно устремляются вперёд.

Но если ты обратишься за советом к невезучим, то они обескуражат тебя и удержат от совершения поступков, которые, быть может, принесли бы тебе успех и славу. Такие люди как бы пришиблены обстоятельствами, и их удел – робость.

Если не удаётся обнаружить советчика, занимающего срединное положение между этими двумя крайностями, то поправки нужно вносить в даваемые советы: добавлять сдержанности в рекомендации благополучных «везунчиков», добавлять риска и раскованности в советы невезучих [514].

Из многих простых – один идеальный

Ибн-аль-Азрак рекомендует властелину «обращаться к возможно большему количеству советчиков» [515]. Аль-Маварди советует обращаться с серьёзными делами или вопросами к группе, утверждая, что «редко правильное мнение отбивается (подобно заблудившемуся верблюду. – А. И.) от группы» [516]. Так происходит оттого, понятно, что осуществляются как бы сложение умов и их усиление. Это настолько очевидно для авторов «зерцал», что они, кажется, об этом даже не упоминают.

Ат-Тартуши со ссылкой на персидского мудреца Бузургмихра говорит о том, что человек, спрашивающий совета у многих людей, подобен ищущему потерянную в песке жемчужину. Он собирает песок примерно в том месте, где её уронил, и, отсеивая ненужное, обнаруживает потерю [517]. Так и разумный человек: собрав разные, пусть даже и удалённые от истины мнения людей о трудном деле, он обнаруживает искомое. «Собравшись в одном месте, догадки выдают истину» [518].

Рассмотренные выше характеристики относятся к советчику-индивиду. Но постольку-поскольку существует и такой советчик, как «коллективный», то он тоже должен отвечать каким-то требованиям. Подразумевается, что все люди, которые «коллективного советчика» составляют, обладают идеальными характеристиками советчика индивидуального. Об этом говорит, например, Ибн-аль-Азрак [519]. Но есть одна специфически «коллективная» черта: между людьми, составляющими «коллективного советчика» (ахль аш-шура́ – «люди совета»), не должно быть зависти и соперничества. Если же они есть, то это воспрепятствует признанию правильности чьего-то истинного мнения, вынесенного на обсуждение [520].

Ещё один идеальный советчик

В некоторых случаях властелин не может ни от кого получить совета. Это случается, например, либо тогда, когда он опасается разгласить тайну, либо в случае если размер или характер проблемы превышает возможности потенциальных советчиков. В подобных ситуациях привлекается «косвенный советчик».

Религиозно ориентированный «Завет аль-Аштару» Праведного халифа Али Ибн-Аби-Талиба рекомендует прибегать к Аллаху и его Посланнику, т. е. к Корану и Сунне [521].

Значительно более светский аноним «Лев и Шакал», обращаясь к читателю, говорит: «Ты должен знакомиться с деяниями достойных владык и исследовать, что делал каждый из них в то время, когда он столкнулся с подобным делом. Это заменяет их присутствие и их совет» [522]. «Зерцала» вполне можно отнести к разряду таких «косвенных советчиков».

О женщинах, тесной обуви, завистливости и т. п

Образ идеального советчика сложился. Но авторы «зерцал» не ограничивались этим – положительным – аспектом вопроса. Они рассматривали и, так сказать, негативный аспект: у кого совета нельзя спрашивать. Первыми в этот «чёрный список» попадали женщины. Увы, средневековые наставники правителей были на сей счёт едины. «Женщинам не дано иметь правильного мнения», считал Сахль Ибн-Харун, автор «Тигра и Лиса». Ас-Саалиби в «Подарке визирям» утверждал, что ум их ущербен, а мнения не имеют ценности. «Редки среди них разумные». Аль-Маварди категорически предупреждал: «Не спрашивай совета у женщин. Мнения их – не что иное, как глупость, а их решимость – не что иное, как немощь». Такой религиозный и моральный авторитет, как аль-Газали, наставляет в «Чистого золота поучении владыкам»: «Спроси у женщины совета и поступи наоборот» [523].

Считалось, что, по современному выражению, «феминизируется» тот, кто много общается с женщинами. Поэтому запрет обращаться за советом к женщинам распространялся и на таких мужчин – «много времени проводящих в посиделках с женщинами» [524]. Немалое количество авторов «зерцал» считали, что не нужно обращаться к отрокам – из-за несовершенства их ума. В крайнем случае к молодым можно обратиться за советом при условии, что их темперамент является умеренным, ум здравым, образованность достаточной [525].

Нельзя обращаться за советом к человеку, который сам находится в какой-то острой нужде, – к голодному, пока он не насытится, к жаждущему, пока он не напьётся, к пленнику, пока он не обретёт свободу, к заблудившемуся, пока он не найдёт дорогу, к имеющему какое-то горячее желание, пока он не получит удовлетворения [526].

Человек, поглощённый собственными заботами, не годится на роль советчика. Здесь авторы «зерцал» (ат-Тартуши, Ибн-аль-Азрак и др.) приводят примеры – того, кто страдает от тесной обуви; того, кто остро нуждается в отправлении физиологических потребностей; того, чья жена сварлива [527].

Из песни слов не выкинешь: придётся рассказать исторический (или псевдоисторический) анекдот.

Как нужда мешала умному мужу дать хороший совет

Зийяд, омейядский наместник Басры, Куфы и всего Ирака (VII век), захотел получить совет от человека нейтрального и для этого послал своего хаджиба Аджляна на улицу, сказав, что умного легко узнать по внешности, – его-то Аджлян и должен был выбрать из прохожих на роль советчика. Аджлян привёл рослого, красивого и статного мужчину. «Я хочу спросить у тебя совета», – обратился к нему Зийяд. «Я голоден, – ответствовал мужчина, – а с голодного какой спрос?» Наместник велел накормить советчика, потом сказал: «К делу!» Но мужчина сказал: «Погоди! Живот мой переполнился, и мне нужно облегчиться». Зийяд велел отвести того человека в место, где облегчаются и совершают омовение. Когда тот вернулся, наместник поспешно сказал: «Слушай о моём деле и поскорее отвечай – пока ты снова не проголодался или не появилась у тебя какая иная нужда!» [528]. Впрочем, как отмечает средневековый источник, мужчина тот дал полезные советы обо всём, о чём спрашивал Зийяд[62].

* * *

Не рекомендуется обращаться за советом к людям, имеющим нравственные пороки. Жадный обязательно утаит от тебя что-то важное, и тем самым действие твоё будет ущербным. Трус испугает тебя тем, чего ты не боялся, пока не обратился к нему за советом. Излишне осторожный станет грозить нежелательными последствиями [530]. Алчный станет перебирать какие-то детали, имеющие значение только для него, хотя его о них не спрашивают [531]. Спрашивать совета у завистника означает подвергать себя опасности, так как завистник сделает всё, чтобы тебе навредить [532]. При этом не надейся на то, что завистника можно исправишь дружеским расположением. Просто-напросто беги от завистника. Не даст доброго совета самодовольный, ослеплённый ложным сознанием собственного величия [533].

Нельзя обращаться за советом и к тому, кто соглашается с тобой, следуя твоим прихотям [534].

Не годится на роль советчика и тот, кого отвлекает от размышлений о твоей проблеме какое-то специфическое психологическое состояние, например страх за себя. Тут не до советов другим [535].

Естественно, только неразумный человек может обратиться за советом к собственному врагу [536].

Кажется, учтены все запреты относительно того, у кого нельзя спрашивать совета. Но в этом случае, как и во многих других, «княжьим зерцалам» присуща альтернативность. Казалось бы, бессмысленно спрашивать совета у глупца. Но в «Калиле и Димне» Ибн-аль-Мукаффа пишет: «Разумный может обратить себе на пользу и совет глупца и невежды, ибо сам он мудр и дальновиден. Известно, что разумный спрашивает совета у глупца или для того чтобы через него выведать какую-то тайну, либо надеясь, что сама недалёкость глупца подскажет ему нечто, могущее быть полезным» [537]. По этой логике построена и рекомендация аль-Газали: «Спроси у женщины совета и поступи наоборот».

Да оказывается, что и враг может быть полезным советчиком в каких-то чрезвычайных обстоятельствах. А именно – тогда, когда твои интересы и интересы твоего врага совпадают. Бывает и такое. «Зерцала» приводят повторяющийся пример – два врага, оказавшиеся на тонущем корабле, вынуждены советоваться о том, как корабль спасти и тем самым спастись самим [538].

Кстати сказать, если твой враг обращается к тебе за советом, пусть твои рекомендации будут искренними, доброжелательными, полезными. Ведь враг, прибегая к твоей помощи, перестаёт быть таковым и показывает своё дружелюбие [539].

Как извлечь максимальную пользу из советчика, или Советы советующемуся

Наедине и в собрании

«Коллективный советчик» не обязательно должен представлять собой некую группу людей, собранных вместе, в определённый момент времени. Ценность «коллективного советчика» тем выше, чем большее количество людей его составляют, или, иными словами, чем многочисленнее те люди, которые отвечают на занимающий властелина вопрос.

Но как пользоваться услугами «коллективного советчика»? Эта проблема представлялась авторам «зерцал» очень важной и дискутировалась ими на протяжении всего Средневековья. И опрос поодиночке, и совместное обсуждение как представляли преимущества, так и создавали неудобства. В одном из первых и наиболее влиятельных «зерцал» – в «Тайне тайн» псевдо-Аристотеля – ставится сам вопрос и предлагаются решения. Рекомендовано спрашивать мнение каждого из нескольких советчиков отдельно. Объяснялась польза такого приёма тем, что это «действеннее для дела и больше сохраняет тайну» [540]. Особый упор делался на второй пункт (сохранение тайны). Но тут же следовала оговорка: «Так не должно быть во всех делах, а только в некоторых».

Указывалось и на необходимость рассмотрения «малого и большого» в ходе обсуждения, которое должен направлять сам властитель. Делается это следующим образом. Властелин собирает группу приближённых, скажем, министров, и ставит перед ними вопрос. Сам он в обсуждении не участвует, а только слушает, как они приходят ко взаимному согласию. Если они быстро договорились, то нужно найти возражения против их мнения, что заставит советчиков подольше поразмыслить: «нет блага в скороспелом мнении» [541]. Затем, если властелин увидел, что единое мнение советчиков или отдельное мнение кого-то из них является правильным, он прекращает обсуждение. Не говоря о том, на каком мнении остановился его выбор (вечная проблема сохранения тайны!), властелин осуществляет выработанную таким образом идею.

Пожалуй, все авторы «зерцал», рассматривавшие проблематику советования, обращались к вопросу «поодиночке или вместе» в приложении к «коллективному советчику». Чаще всего они повторяли изложеную выше позицию псевдо-Аристотеля[63].

Ас-Саалиби в «Подарке визирям» описывает своего рода алгоритм, в соответствии с которым властелин должен испрашивать совета у приближённых. Ряд правил позволяет, как считает этот автор, дойти до истинного решения.

Так, властелин должен о важных вещах советоваться с каждым приближённым отдельно и не сообщать другим, что сказал каждый. Затем рассмотреть все мнения, подправить их в случае необходимости и, с помощью Аллаха, остановиться на каком-то одном. После этого собрать всех и уже с ними обсудить все без исключения предложения, не называя их авторов. Потом спросить мнение присутствующих и относительно того, что самому владыке представляется наиболее предпочтительным. Если с ним не согласятся, то обратиться с тем же к другой группе. И если уж и эти тоже с ним разойдутся, то тогда признать правильность иного мнения, противоположного собственному. А случись, найдётся кто-то, кто не согласен с общим мнением, не надо его обрывать и соображения его сразу отбрасывать, а нужно расспросить его и поразмыслить о его мнении, не совпадающем с другими, ещё и ещё. Ведь «достославны плоды осмотрительности» [543].

Полно и всесторонне, с разъяснением психологических механизмов и практических последствий эту проблему проанализировал аль-Маварди. Он соотносит свои идеи с двумя способами общения с «коллективным советчиком» – с так называемым «персидским» (опрос поодиночке) и «неперсидским», или «ромейским», т. е. византийским (совместное обсуждение). При этом он не одобряет ни тот, ни другой способ, а заявляет, что «предпочтительнее нечто иное». Ведь при рассмотрении каждого из указанных способов выясняется, что он имеет как преимущества, так и недостатки, Так, опрос поодиночке тех людей, которые представляют собой в целом «коллективного советчика», хорош потому, что каждый опрашиваемый, уповая только на себя, напрягает свои умственные силы и способности в надежде, что именно ему посчастливится найти правильный ответ на возникшую задачу. К тому же, как уже неоднократно отмечалось, в этом случае есть больше шансов сохранить тайну.

Групповое обсуждение, или дискуссия, хорошо тем, что от «объединения умов» в группе происходит возрастание интеллектуальных способностей, которые, разумеется, превышают способности отдельного человека. И в таком случае «не остаётся погрешности, которая бы явилась, ошибки, которая бы проявилась».

Но оба способа имеют и отрицательные стороны. Прежде всего, каждый из них не обладает преимуществами другого: индивидуальный опрос не даёт «сложения» умственных способностей, групповое обсуждение не гарантирует полного напряжения сил.

В методе группового обсуждения аль-Маварди обнаруживает следующие недостатки. Если сразу, без подготовки начать обсуждать вопрос в группе, то очень вероятны две вещи.

С одной стороны, первое же высказанное мнение может оказаться и последним из-за того, что все ему последуют. Так бывает, если участники дискуссии примерно равны между собой в интеллектуальном и иных отношениях. Но с другой стороны, возможна и такая ситуация, при которой участники обсуждения заспорят и, не желая уступать друг другу, положат свои силы на то, чтобы всеми возможными способами защитить своё мнение, каким бы оно ни было – верным или ошибочным.

Собственная позиция аль-Маварди заключается в том, чтобы не абсолютизировать ни один способ, применять каждый из них в зависимости от ситуации, руководствуясь при этом несколькими общими правилами, которые он и формулирует. Если речь идёт о сравнительно простых делах, в отношении которых необходимо выработать оценочную позицию (типа «да или нет», «принимать или не принимать» и т. п.), то предпочтительно групповое обсуждение, в ходе которого должны выявиться доводы за и против. Если же дело сложное и неясное, то предпочтительнее начать его обсуждение с каждым из советчиков отдельно, чтобы затем перейти к групповому обсуждению предложений, самостоятельно сформулированных каждым из советчиков [544]. Видно, что аль-Маварди тяготеет к тому, чтобы сформулировать общее правило: сначала необходим индивидуальный опрос с таким условием, чтобы советчики не общались и ничего не сообщали друг другу о собственных предложениях; затем нужно обсудить предложения, выясняя их сильные и слабые стороны [545].

Обеспечить советчику безбедное существование, а потом обращаться к нему с вопросом

С ссылкой на персидских царей авторы «зерцал» утверждают, что те, желая испросить у кого-то совета, направляли тому человеку пропитание, которого должно было хватить ему и его семье на целый год [546]. Естественно, цель состояла в том, чтобы «освободить ум от забот о хлебе насущном».

Как царь Хосров за ошибочные советы, даваемые предводителями, экономов наказывал

Популярна в «зерцалах» история о том, как персидский царь Хосров советовался со своими марзабанами, т. е. предводителями. Если они ошибались, то он наказывал не их, а кахраманов (экономов). Те, естественно, возмущались: «Ошиблись твои марзабаны, а ты велишь наказывать нас, о царь!» На это Хосров отвечал: «Вы задержали их жалованье и пропитание – вот они и ошиблись! Ведь сердца́ их привязаны к своему пропитанию. Заботы вводят их в заблуждение» [547].

* * *

Рассказать советчику правду о деле

Естественно требование к испрашивающему совета – честно рассказать советчику о том деле, которое волнует, чтобы от советчика не ускользнули никакие важные детали. «Помощь советчика зависит от того, насколько ты наградил его своей честностью» [548].

Приведённая выше рекомендация имеет ограничение, которое мы находим, например, в анонимном «Льве и Шакале». Нужно соизмерить пользу от совета и вред от разглашения тайны. Ведь бывают дела, в которых польза от совета меньше, чем вред от разглашения самого дела. Если ты видишь, что это так, то всё равно не отказывайся от обращения к чужому мнению, но избери для этого особую тактику. Спрашивай о делах похожих, задавай вопросы о том, что тебя непосредственно не касается, и переноси возникшие при этом у твоих собеседников идеи на заботящую тебя проблему. Можешь ты обратиться и к тому советчику, которого мы назвали выше «косвенным», – к жизнеописаниям великих людей прошлого, которые наверняка сталкивались с подобными проблемами. Ведь всё повторяется [549].

Не ожидать для себя послаблений

Спрашивающий совета должен избегать послаблений в отношении себя, стремиться к тому, чтобы советчик говорил правду, даже если она неприятна властелину. «Правда ради тебя и против тебя» – вот что должен выбрать советующийся. Если есть возможность выбирать между советчиком, который соглашается с тобой, следуя твоим прихотям, и другим – который с тобой расходится и спорит, то предпочтительнее второй [550]. Через всё Средневековье прошёл практически без изменений, как абсолютно верный, афоризм, впервые встречающийся в «Калиле и Димне». Смысл его таков: «Кто ждёт послабления от друзей, испрашивая у них совета, от врача, приходя к нему с болезнью, от законоведа, желая выяснить запутанный вопрос, тот не получит от них никакой пользы и впадёт в ещё большее замешательство и тревогу»[551].

Прояснить для себя все аспекты совета, ставя дополнительные вопросы

Аль-Маварди, призвав властелина не полагаться полностью и бездумно на совет, пусть даже и представляющийся правильным, рекомендует ему «вынести чужое мнение на суд собственного разума, испытать его собственной мыслью, рассмотреть последовательно исходные посылки и возможные последствия». Для этого необходимо спрашивать советчиков о том, почему они предложили то или иное решение, какого результата они ожидают от осуществления их предложений. По выражению автора «Правил дольней жизни и религии» и «Облегчения рассмотрения и ускорения триумфа», нужно внимательно рассмотреть «корни и ветви» совета путём расспроса. При этом вопросы должны быть такими, чтобы советчик увидел, что они имеют целью выяснить истину, но не являются придирками и не направлены единственно на то, чтобы опровергнуть его мнение [552].

Не полагаться целиком на чужой совет

Обращаясь к властелину, аль-Маварди предупреждает его, что получение совета вовсе не освобождает от необходимости думать самому, придумывать решения проблемам, чтобы не стать «уповающим на чужое мнение в своих собственных делах, следующим на привязи за другими» [553].

Не быть высокомерным с советчиком

«Не подобает властелину, испрашивая совета, вести себя высокомерно и пренебрежительно по отношению к советчику, вступать на путь заносчивости. Ведь это укорачивает советчику язык (т. е. не позволяет ему говорить откровенно и доброжелательно. – А. И.)» [554].

Не сообщать советчикам о принятом решении

Ориентируясь, по-видимому, на такого властелина, который в состоянии не только увидеть «корни и ветви» предлагаемых ему советов, но и выработать собственное мнение, аль-Маварди рекомендует сложившееся собственное мнение не разглашать. «Не показывай советчикам своего мнения, если оно разошлось с ними». Но и в том случае, когда властелин согласен со своими советчиками и принимает выработанное ими мнение к исполнению, им тоже ничего не нужно сообщать. Пусть остаётся непонятным для всех, кроме самого правителя, какой оборот примет дело после совещания. И пусть о решении все узнают не по словам, а по делам [555].

Одна из выгод такого образа действия заключается в том, что сведения о принятом решении не разойдутся и не достигнут тех, кто не должен посвящаться в намерения властелина.

Не спешить с исполнением совета. Спешить с исполнением совета

«Не спеши действовать, – призывает Ибн-аль-Азрак, – пока не сформировалась уверенность в совете, не укрепилась решимость его исполнить». Сказал Аристотель: «Даже если мнение советчика правильно, не спеши его исполнять. Пусть оно перебродит день и ночь». Это – кроме тех случаев, где задержка опасна. Ещё говорится: «То мнение, мысль о котором не сбивалась, подобно маслу в течение ночи, подобно несовершенному детищу» [556]. Ночное время необходимо ещё и потому, что сновидение может выявить сущность предложенного в качестве мнения совета. «Утро вечера мудренее», сказал бы русский. Подобно тому, как самые острые мечи появляются в результате длительного затачивания и полировки, так и самое правильное мнение появляется в результате длительного размышления и многочисленных проверок, считает всё тот же Ибн-аль-Азрак.

Есть и альтернативная рекомендация относительно скорости исполнения правильного совета. «Не пристало тому, чьё мнение (предполагается: с помощью советчиков. – А. И.) определилось, чтобы он медлил с его исполнением. Ведь время вероломно, благоприятствующие случаи преходящи, вера в лучшее оборачивается бездеятельностью. У одного властелина, потерявшего царство, спросили: „Отчего ты утратил своё царство?“ Тот ответил: „Из-за того, что сегодняшние труды откладывал на завтра“» [557]. Как тут не вспомнить русское «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня».

Не порицать советчика за неуспех

«И если у советчика установилось мнение, ничем не смущённое и не подверженное сомнению, то пусть властелин следует ему и не ополчается на него, если воспоследует промах и постигнет ошибка. Ведь советчику должно усердствовать, но не дело его – успех обеспечивать. Ибо Божественные предначертания сокрыты, а Божественный рок – победитель; от него не защитит мнение усердника, ему не воспрепятствуют мысли советчика. Так пусть не упрекает властелин советчика, если он промахнулся, не порицает его, если он ошибся» [558].

Если же владыка поступит наоборот и люди будут знать, что он отплачивает советчикам укорами и порицаниями, то все станут соглашаться с его мнениями и действиями, пусть даже они и будут неверными и ошибочными. И так, «удаляясь от него с миром», они оставят властелина в сущности одинокого, без помощи и содействия. А ведь ни один властелин не может обойтись без советов, даваемых людьми умными и рассудительными [559].

Советы советчику, или Одно сомнение и одиннадцать запретов

Стоит ли давать советы

Прежде чем рассмотреть, как надлежит вести себя советчику, нельзя не отметить, что отдельные авторы «зерцал» предупреждали о тех опасностях, которыми чревато советование. Тем самым они могли отбить охоту давать советы. Но нам уже не раз приходилось говорить на страницах этой книги об альтернативности рекомендаций, содержащихся в «княжьих зерцалах», так что в этом нет ничего удивительного.

О человеке, который никогда не давал советов

Итак, Ибн-аль-Азрак в «Чудесах на пути» рассказывает о некоем Ибн-аль-Ямани, который отказал какому-то человеку, который спросил его совета. «Это меня не касается», – таковы были его слова. Ему, естественно, напомнили слова Корана: «…Советуйся с ними о деле» (3:153/159). Ибн-аль-Ямани ответил на это замечание следующее: он опасается давать советы, ибо они чреваты бедами – как дело не повернётся. Ведь если дать человеку совет, то здесь возможно одно из двух – либо он его примет, либо нет. Если он его примет, то есть две возможности: или совет окажется правильным и человек получит от него пользу, или он окажется ошибочным и человеку будет принесён вред. Если совет правилен и полезен, то советчик не гарантирован от того, чтобы не впасть в грех самодовольства и не приписать себе то благое, что приобрёл испросивший совета. Если же совет ошибочен и вреден, то советчику не избежать упрёка и порицания. Возьмём другой вариант: испросив совета и получив его, тот человек совета не принял. И здесь есть две опасности. Если он достиг успеха вопреки мнению советчика, то последний подвергнется насмешкам того человека. Если же его постигнет неудача, то тому человеку, чей совет был отвергнут, трудно будет удержаться от злорадства. Посему правильнее будет от дачи совета вообще отказаться [560].

* * *

Однако подавляющее большинство авторов «зерцал», в полном соответствии с кораническим призывом, считали дачу совета делом похвальным. По-видимому, отзвуки этой дискуссии (давать ли совет испрашивающему его) проявляются и в той категоричности, горячности даже, с которой, например, аль-Маварди заявляет в своих «Правилах дольней жизни и религии»: «Непростительно утаивать своё мнение перед тем, кто спросил совета и наставления, – не важно даже, друг он или враг. Нет прощения и тому, кто предал доверившегося ему» [561].

Остерегайся поучать кичливого и самодовольного

Но всё-таки полной однозначности в том, давать совет или нет, всем или выборочно, не было. Средневековый читатель чуть ли не постоянно имел перед глазами, наравне с другими афоризмами знаменитой «Калилы и Димны», и эти слова Ибн-аль-Мукаффы: «Кто расточает советы и любовь перед неблагодарными, тот словно сеятель, рассыпающий зёрна на бесплодном солончаке; кто поучает кичливого и самодовольного, уподобляется беседующим с мертвецом или поверяющему тайну глухому» [562].

Не давать совета без просьбы или крайней необходимости

«Не подобает давать совет, не будучи о нём спрошенным, если только не вызвано это настоятельной потребностью. – наставляет аль- Маварди в своих «Правилах». Такой совет обязательно будет либо расцениваться как подозрительный, либо отвергнут. А то и другое позорно». Объясняется это правило тем, что приёмлют люди тот совет, который спросили по собственной воле, или тот, который вызван какими-то не терпящими отлагательства обстоятельствами. Более того, считает аль-Маварди, с советом не нужно спешить, даже если об этом попросят. Он приводит слова Пророка, который рассказал о легендарном арабском мудреце Лукмане. Тот сказал своему сыну: «Попросят тебя быть свидетелем – свидетельствуй, попросят тебя о помощи – помоги, спросят у тебя совета – не спеши и подумай» [563].

Не щадить усилий, отвечая на вопрос властелина

К этому призывает, например, Ибн-аль-Азрак в «Чудесах на пути». Дело здесь не только в том, что советовать является обязанностью человека. Вопрос в том, чтобы нерадивость не привела к ошибке, которая может быть воспринята властелином как истинное мнение и, будучи претворённой в действие, вызовет нежелательные последствия для всего социума. «Ведь ошибка властелина более вредна для всех людей, чем чья бы то ни было, ибо она приводит к тому, что всё и вся ввергается в беспорядок», – разъясняет Ибн-аль-Азрак [564].

Не давать советов о причинении зла

Советчик не должен советовать владыке наказать кого-то; наоборот, его обязанностью является советовать владыке добрые поступки в отношении людей. Со ссылкой на «Платониаду» Ибн-аль-Азрак пишет: «Если властелин спросил тебя совета о каких-то людях, то подвигни его на благодеяние в отношении их и не выпячивай их оплошности. Если ты ошибёшься, побуждая к благодеянию, то это будет правильнее, чем если ты ошибёшься, подстрекая к причинению зла» [565].

Не подлаживаться под ошибочное мнение властелина

Аль-Муради заявляет в своей «Книге указания» достаточно резко: «Если мнения правителя разошлись с твоим собственным, то не берись украшать привидевшуюся ему чепуху. Это было бы недобросовестностью по отношению к нему и обманом» [566]. Но и настойчивость в том, чтобы заставить властелина принять твоё мнение, тоже не подобает, так как тот может на тебя разгневаться и подвергнуть опале, всё более впадая при этом в ту ошибку, которая закралась в его рассуждения и намерения. Аль-Муради рекомендует ограничиться тем, чтобы отметить в мнении правителя то, что верно частично, и воздержаться от оценки суждения в целом. Тем самым, по-видимому, предполагается, что испросивший совета и обсуждающий проблему с советчиками задумывается о том решении, к которому склоняется. Осторожному советчику, который таким образом высказал своё несогласие, остаётся только ждать, пока властелин увидит собственную ошибку. Тогда он по достоинству оценит и способности, и такт советчика.

Но ясно, что такая позиция ущербна. Ведь она, в сущности, – не что иное, как отказ от того, чтобы дать совет. Утаивание же от властелина правильного мнения (или мнения, которое оценивается как таковое) может привести к нежелательным последствиям. Здесь появляются оговорки.

Не давать властелину послаблений в делах общественных, проявлять терпимость в делах частных

Обязанностью советчика, в очередной раз отмечается в «Чудесах на пути» Ибн-аль-Азрака, является направлять властелина на правильный путь, к истине. Если же трудно удержать его в узде, то допустимо дать ему волю в его, как выражается Ибн-аль-Азрак, «частных причудах», при обязательном обуздании «общих причуд», т. е. таких, разъясняет автор «Чудес», которые касаются и приближённых, и простонародья, т. е. всего общества [567].

Не исправлять властелина прилюдно

Это второе дополнение к рекомендации советчику не спорить с властелином. Ибн-аль-Джавзи в «Сокровище владык» пишет: «Не пристало людям достойным делать подсказки владыкам в собраниях, если их, конечно, об этом не просят. Как минимум охватит тогда властелина горячность, гордыня, совет он отринет, настаивать будет на том, от чего его отговаривают» [568].

Практически о той же проблеме формы, в которой можно и нужно оспаривать ошибочное мнение властелина, писал и Ибн-аль-Мукаффа в «Калиле и Димне». Советчик обязан «мягко указывать на допущенные ошибки». «Он, – продолжает Ибн-аль-Мукаффа, – должен проявить всю силу и гибкость своего разума, дабы убедить царя в своей правоте и искренности, иначе с ним случится то же, что с неким волшебником, который пытался напустить на своего врага злого духа, но не сумел правильно прочесть заклинания, и дух утащил его самого в преисподнюю» [569].

Не давать совета властителю в назидательном или приказном тоне

Если правитель обратился к тебе за советом, и ты должен отвечать так, как если бы у тебя возникла нужда, чтобы быть выслушанным, но не так, чтобы была подчеркнута потребность в тебе правителя. Очередной раз ссылаясь на «Платониаду», автор «Чудес на пути» пишет: «Если совета у тебя спросил тот из предводителей, кто нуждается в твоём мнении, то не говори с ним приказным или назидательным тоном, но пусть твоя речь будет как у человека, который вопрошает более умного о правильности того, что пришло ему на ум. Благодари его – и доля твоя будет больше, чем если он просто примет от тебя то, в чём нуждается» [570]. Та же идея – в «Греческих заветах» [571].

Не зазнаваться, если дал правильный совет

Если в результате того, что следовали твоему мнению, дело, о котором спрашивали, закончилось успешно, то не подобает расхваливать собственный совет и ругать чужие мнения, которые оказались неверными. Молчи, ожидая, когда окружающие тем или иным образом выразят тебе благодарность и уважение. А это обязательно произойдёт, если им хоть в минимальной степени присуща справедливость [572].

Не стремись приписать себе чужое правильное мнение

Совсем уж неприемлемо выдавать чужое правильное мнение за своё собственное. «Если ты присвоишь не по праву верное мнение других, то не найдёшь в этом никакого блага. Это – крайняя невоспитанность, толкающая на низость и лживость». Более того, «если ты в состоянии приписать своё правильное мнение своим товарищам, то сделай так, и это будет прекрасно» [573].

Не выказывай недовольства, если твой совет не принят

Аль-Муради уверяет советчика, что неприятие совета не означает умаления достоинства советчика. И если даже это не совсем так (тут играют свою роль многие моменты, особенно – форма критики), то безусловно требование, выдвигаемое автором «Книги указания», – не выказывать своего недовольства тем, что рекомендация отвергнута, не умножать доводы её правильности, не оспаривать отказ от неё, не препираться, не выказывать гнева, не упрямствовать в защите собственного мнения [574].

Совершенствоваться

Этика для политика

Солнце справедливости, или Почему властелин должен быть самым совершенным среди людей

Провозглашавшейся или подразумевавшейся целью таких трактатов, как «княжьи зерцала», было совершенствование тех людей, которые обладали верховной властью. Почему вообще возникала эта проблема? Не только потому, что реальные правители были далеки от совершенства. Но и потому, что они должны были соответствовать некоему идеалу.

Так, Кудама Ибн-Джаафар подчёркивал, что нет никого более нуждающегося в постоянном управлении своей душой в её неутомимой тренировке – очищении и выпрямлении, чем владыка. Ведь все люди, являясь теми, над кем он властвует, находятся ниже его. И неистинным было бы такое положение, когда низкий человек будет стоять над высоким, а несовершенный – над достойным. То же самое касается и должного соотношения между невежественным и разумным.

Ещё одним объяснением той принципиальной роли, которую в социуме играет нравственность владыки, может быть следующее объяснение, даваемое тем же Кудамой. «Владыкам, – пишет он, – подобает знать, что их дела не таковы, как дела остальных людей, которым позволительно послабление. Ведь отдельный человек из простонародья может ограничиться теми добродетелями и теми приносящими ему вред пороками, которые никак не подходят для многочисленной группы». И понятливость, и смелость, и верность, и справедливость, и щедрость одного простеца приносят пользу одному ему и, самое большее, его ближайшему окружению. Да и пороки вредят тоже только ему. «Иное дело владыка, – заявляет Кудама. – Знания его должны превосходить то, что могло бы принести пользу одному человеку, касаться и тех, на кого распространяется его управление. Его смелость может определить судьбы армий. Справедливость и щедрость владыки сказываются на судьбах многих и многих людей. «Изъяны владыки и его дурные дела касаются не только его, но не могут не привести к порче многих обстоятельств и дел, связанных с ним» [575].

Таким образом, нравы властелина характеризуются своего рода тотальностью, влияют на ход дел во всём социуме. Поэтому небезразлично, каковы они, эти нравы. И быть они должны, естественно, достохвальными, а не низкими и порочными.

Самый главный довод в пользу того, что властелин должен совершенствоваться, заключается в том, что он представляет своего рода общественно-политический исток. Исключительно популярно было сравнение, приписывавшееся Платону и гласившее, что «владыка подобен озеру, из которого вытекают реки. Сладкое оно – и они сладки, солёное оно – и они солоны» [576]. В «Чистого золота поучении владыкам» аль-Газали рассказывается, что Шакик аль-Бальхи в своём устном наставлении знаменитому Харуну ар-Рашиду сказал ему: «Подобен ты водному источнику, а твои чиновники – как вытекающие из него потоки. Чист он – так грязи не будет в потоках. А коли грязен источник, то пользы нет в ручьях». Тот же аль-Газали провозглашает, что «сначала Солнце справедливости появляется в центре (здесь подразумевается властелин. – А. И.), потом справедливость распространяется среди близких и приближённых владыки, затем лучи её осеняют подданных; тот же человек, который хочет, чтобы существовал солнечный свет без Солнца, мечтает о недостижимом» [577].

Уже как трюизм, наверное, воспринималась эта идея, когда её в XV веке воспроизводил в своём «Приятном плоде для халифов» Ибн Арабшах. «Коли улучшились нравы высоких властелинов, обязательно станут благими подданные – по желанию своему или вопреки ему, но живо устремляются они в край покорности. Ведь люди следуют религии своих владык, ведут себя так, как те это делают». Повторяет он ту же мысль в другом месте: «Подданные в своём поведении следуют владыкам» [578].

Поскольку дело обстоит так, то общественное благо можно осуществить только посредством изменения к лучшему властелина – этого истока, центра, от которого концентрическими кругами расходится добронравие и, что за ним следует, благополучие. «Пусть и не думает какой-нибудь царь улучшать подданных, пока не начал это делать с самого себя», – категорично утверждается в «Завете Ардашира» [579]. «Исправление султаном самого себя через самоочищение от низких нравов и отказ от общения с людьми пустыми и лишёнными ума способно исправить подданных» [580]. То же самое касается и высших чиновников. Обращаясь к визирю, аль-Маварди говорит: «Очисти себя от скверны, и тогда от неё очистятся твои подчинённые» [581].

«Повелевающий и властвующий, – наставляет своего читателя тот же самый жизненаучитель в другом своём трактате, – должен начинать с управления самим собой, чтобы приобрести наиболее добродетельные нравы. А после, приручив себя, пусть управляет подданными и, выправившись сам, выправляет других» [582]. В противном случае – и это ещё одна аналогия, очень популярная в «зерцалах», – он уподобится человеку, который взялся выправлять тень от кривой палки [583].

Таким образом, авторы «княжьих зерцал» по-своему решали вечный вопрос о соотношении морали и политики: нравственное совершенство властелина оказывалось условием политического успеха, воплощающегося в благополучии всего социума.

Под водительством Разума

Итак, «очищать» или «выправлять» нравы, по выражению средневековых моралистов, было необходимо – и для блага властителей, и для блага общины. Но возможно ли это? Доступно ли человеку изменить нравы – как свои, так и чужие? А если да, то как? И что такое сами нравы? Поиск ответов на эти и подобные вопросы неизбежно выводил авторов «княжьих зерцал» на общетеоретические проблемы этики. Их усилия сосредоточивались на выработке этической концепции, которая была бы достаточно адекватна действительности (т. е. относительно научна), операциональна (т. е. пригодна для использования на практике), дидактична (т. е. доступна для понимания даже неспециалиста, каковым и был читатель «зерцал»).

Придётся немного потеоретизировать. Уверен, что это доступно для читателя, если было понятно каким-то там султанам и эмирам. Начнём с самого́ определения нравов. Очень популярной, едва ли не всеобщеобязательной на протяжении арабо-исламского Средневековья была дефиниция, данная Галеном в его «Нравах». Нравы определяются в арабских переводах этого трактата как такое состояние души, которое заставляет человека совершать действия без размышления и выбора [584]. Некоторые авторы «зерцал» некритически восприняли такое определение нравов. Например, со ссылкой на «мудрецов» Ибн-аль-Азрак определяет нравы как «свойство, благодаря которому деяния проистекают из души с лёгкостью, без предшествующего размышления» [585].

Однако наиболее самостоятельные авторы шли по иному пути, противопоставляя галеновской традиции именно осознанность нравов. Так, аль-Маварди характеризует их как внутренние свойства души, которые «проявляемы испытанием (ихтиба́р, возможно прочтениеихтийя́р – выбор; в арабской графике два слова отличаются единственной точкой) и подавляемы понуждением» [586]. Анонимный автор «Канона политики и правила предводительства», описав «поэтажное» строение человеческой души (растительная, или скотская; животная, или зверская; разумная, или ангельская), а также силы, или способности, души (разумная, вожделеющая, пылкая плюс практическая и теоретическая способности силы разумной), подчёркивает, что действия из них проистекают «по волению и размышлению» [587].

Сразу бросается в глаза, что определение аль-Маварди, довольно общее («внутренние свойства»), пока мало что объясняющее в части происхождения нравов, противопоставлено галеновской традиции, делавшей акцент на неосознанности нравственного поведения человека. И это потому, что сам аль-Маварди, как автор нескольких «зерцал», центр тяжести своей концепции переносит как раз на осознанность нравов, роль разума в их возникновении и, самое главное, изменении.

Такая рационалистическая, а не эмотивистская трактовка нравов органично сочеталась со своего рода «общим местом» средневековой этики – разделением нравов на данные человеку (точнее сказать, человеческой особи) от природы (от рождения) и выработанные в себе самим человеком. Аль-Маварди делит нравы на два разряда – врождённые, данные от природы, и те, что приобретены самим человеком, или просто «произведены» им самим [588]. Это разделение принципиально для автора «Облегчения рассмотрения и ускорения триумфа». Ведь если первый разряд нравов дан человеку от рождения, то нравы второго разряда становятся свидетельством и залогом, обещанием того, что человек может сам, своим собственным действием задать себе определённый набор нравов. А это – идея, основополагающая для «зерцал», авторы которых стремились именно к совершенствованию человеческих нравов. Поэтому-то приобретённые, добытые самим человеком для себя нравы более достохвальны с точки зрения практических моралистов – авторов «княжьих зерцал».

И врождённые, и приобретённые человеком нравы в равной степени неотъемлемы от человека. Это обосновывается при помощи аналогии с единством души и тела: действия духа проявляются в движениях тела, а тело не может двигаться без импульсов, идущих от души [589].Что касается самих врождённых нравов, то, по мнению аль-Маварди, они в части своей являются добродетельными, в другой части – порочными. При этом он вообще склонен считать человека от рождения более порочным, чем добродетельным. Ведь говорится же в Коране: «Воистину душа велит злое»; поэтому, указывает аль-Маварди, «душа несправедливее врагов, ведь она приказывает злое и тяготеет к страстям». Да и существование целиком добродетельного, без примеси пороков человека для него, кажется, вообще исключено. Человека добродетельного он определяет как такого, чьи добродетели преобладают над пороками, которых он вовсе не лишён [590]. В нравственном отношении человек трактуется и Ибн-аль-Азраком как существо двойственное – ангельско-сатанинское, или ангельско-скотское: в нём есть и достохвальные, и порочные нравы [591].

Все эти обстоятельства диктовали практическую обязанность. Поскольку нравы в значительной своей части являются приобретёнными и человек ими руководит, то на человека возлагается задача «очищения собственных нравов и их излечения» [592].

Естественной для авторов «княжьих зерцал» становилась идея о разуме как регуляторе нравов. Разум (акль) является «началом» добродетелей. Ведь из него они происходят, он управляет ими. Разум является «устроителем добродетелей», потому что он сдерживает и направляет человека, будучи своего рода уздой, которая, например, сдерживает скакуна. Здесь аль-Маварди, мнение которого я излагаю, ориентируется на одно из значений слова акль в арабском языке: оно обозначает и узду. В другом своём «зерцале» – в книге «Законы визирьской власти» – он приводит афоризм, построенный на игре производным от этого слова, когда оно означает и «разумный», и «держащий в узде»: «Разумный (а́киль) человек язык свой держит в узде (а́киль)». Разум ставится аль-Маварди в оппозицию к страсти (хава), и душа человека оказывается полем битвы между этими двумя противоположностями, первая из которых (разум) есть «духовное знание, ведущее к добру», а другая (страсть) – «животным нравом, ведущим ко злу» [593]. Именно под водительством разума человек и может осуществлять нравственное совершенствование (или самосовершенствование). Оно предполагает сознательное отношение к собственным нравам и поступкам, непрерывность воздействия, постепенность изменений, обращение к поучительным примерам, подбор благонравных спутников жизни, соотнесение поступков с реакцией окружающих и, самое главное, господство разума над страстями. Это только некоторые практические рекомендации, даваемые аль-Маварди [594].

Здесь для нас важно отметить, что разум, в соответствии со следующей логикой, оказывается источником блага всего социума: он – исток добродетелей; добродетели владыки, руководствующегося разумом в своём нравственном самосовершенствовании, приводят к добродетельности всех людей; происходит позитивное изменение всего общества.

Похвальная середина и две противоположности

Определение добродетели как искомого нравственного качества становилось едва ли не главной задачей авторов «зерцал» в их этических выкладках. Ведь именно добродетель должна была стать результатом сознательных усилий в направлении «очищения» и «излечения» нравов. Добродетель виделась им как «похвальная середина между двумя порицаемыми пороками» [595].

Ибн-Аби-р-Раби приводит в своём «Пути владыки» разъясняющие аналогии, из которых следует, что середина, умеренность, мера являются условием оптимальности и силы, и здоровья, и нрава. В своеобразной «декларации умеренности» он пишет: «Мы утверждаем, что одна и та же вещь способна испортиться из-за увеличения или уменьшения. Здесь можно с помощью вещей, видимых нам, сделать заключение о том, что скрыто от нас или удалено. Так, избыточные или недостаточные телесные упражнения способны плохо повлиять на силу человека. Так же и пища, и питьё: если их больше или меньше, чем нужно, то они смогут испортить здоровье. Мера же увеличивает его (здоровье. – А. И.) и сохраняет его. Так же обстоит дело и с воздержанностью, и со смелостью, и со всеми другими чертами. Ведь тот, кто бежит всякой вещи и всего боится, не будучи способным ничего снести, становится трусом. Но тот, кто ничего не боится, а атакует всякую вещь, становится отчаянным. Так и с тем, кто жаждет всех наслаждений: он становится алчным. А тот, кто наслаждений бежит, утрачивает способность к ощущению. Ведь и воздержанность, и смелость портятся от увеличения или уменьшения. Их сохраняет умеренность» [596]. Как известно, идея о добродетели как середине относительно двух крайностей-пороков восходит к «Никомаховой этике» Аристотеля. Она была очень популярна у средневековых арабо-исламских моралистов.

Основываясь на такой дефиниции добродетели, авторы «зерцал» определяют, например, смелость как середину относительно безрассудства (избыток смелости) и трусости (недостаток смелости), щедрость как середину между расточительностью и жадностью и т. п.

Однако в глаза бросается одна важная деталь. Притом что теоретическая идея добродетели как середины между двумя крайностями-пороками была исключительно популярна, многие авторы (нередко те же самые, что цитировались выше) склонялись к бинарному противопоставлению «добродетель – порок», определяя одну противоположность через другую. Этот отход обусловлен, как мне кажется, внутренним пороком самой трактовки добродетели, добродетельных нравов как середины. Не сто́ит, наверное, много говорить о том, что в этом случае различие между пороком и добродетелью оказывается не качественным, не сущностным, а количественным. (Здесь в воображении возникает образ весов с коромыслом и двумя чашками – такие были в ходу на средневековых рынках. Вертикально встающая стрелка указывает момент равновесия.)

Дело ещё и в том, что многие добродетели не имели двух противоположностей-пороков. Пусть всё более или менее ясно со щедростью, смелостью, этими популярными примерами этических разделов в «зерцалах». Но моралистами популяризировались добродетели, которые имели или могли иметь противоположность-порок как бы лишь с одной стороны. Один из примеров – ум (акль). Несомненная добродетель. И с недостатком ума вопрос ясен. Тут речь идёт о глупости, слабоумии. А как с избытком ума? Вести речь о «сильноумии» (как противоположность слабоумия)? Или дополнительными дефинициями ограничить возможности ума, и – что сверх того, то от «лукавого»? (По этой линии идёт обыденное сознание. «Уж больно ты умён» – говорят с неодобрением о ком-то, кто показал себя ловкачом.) Часть авторов «зерцал» шла по этому пути. Уму противопоставлялось, наряду с глупостью, т. е. пороком-недостатком, в качестве порока-излишества хитроумие – даха́ʼ [597].

Однако и здесь возникали две проблемы. Одна – из области самой моралистики. Многие авторы считали хитроумие достоинством. Например, аль-Муради, которого цитирует Ибн-аль-Азрак, поместивший дахаʼ в список добродетелей, писал, что это – «определение вещам подобающих мест, уклонение от проистекающего из них вреда и стремление извлечь из них пользу» [598]. (Отмечу, кстати, что здесь возникает новая сложность – изыскание порока-избытка самому хитроумию как добродетели-середине). Вторая проблема – трактовка ума, разума (акль) в произведениях философской направленности как некоего совершенства. Причём совершенства, которое добавления, дополнения, избытка не приемлет, что называется, «по определению».

Свидетельства того, что вопрос был дискуссионным, обнаруживаются и у аль-Маварди (в его «Жизненных правилах дольнего мира и религии»), и у ат-Тартуши. Так, последний в своём «Светильнике владык» констатирует «расхождения между людьми» по вопросу о «прибавлении ума» и утверждает, что большинство людей разумных рассматривают такое прибавление как благо, добродетель. Ведь это не что иное, как «прибавление знания о делах, догадливости, познанности того, что было неизвестно». Приводит он и хадис Пророка: «Больше ума – ближе к Господу». Что же касается хитроумия, то ат-Тартуши выводит его за пределы разума. «Хитроумие и козни, – заявляет он, – придавание других значений понятию „разум“; они же разуму не присущи». Порицаемо поэтому обращение разума к хитроумию, козням, хитростям и обману [599][64]. Подтверждением неполной операбельности тройственного деления пороков и добродетелей может быть и приводимое Ибн аль-Азраком в разделе о разуме суждение: «У ума нет предела» [600].

Ещё один характерный пример – справедливость как нравственная добродетель. Недостаток или отсутствие справедливости – несправедливость. Явный порок. А избыток справедливости? Возможно ли такое? Думается, что нет, так как сама справедливость рассматривалась как соблюдение меры в каждом деле и любой вещи. Нарушение меры – несправедливость. И всё. «Сверхсправедливости» мы не встретим в «зерцалах». Не потому, что слова такого не было. Нет ничего такого в реальности.

Как проявление стремления как-то согласовать различные подходы к определению добродетелей и пороков я расцениваю оксюморон – выражение «совершенство умеренности», позаимствованное Ибн-аль-Азраком у аль-Газали. Эта характеристика отнесена к Пророку: единственно он достиг такого совершенства (или такой умеренности?) в своих нравах [601].

Когда это было удобно, авторы «зерцал» наряду с троичным делением (два порока – добродетель как середина) широко обращались к бинарному противопоставлению добродетели и порока, причём и тот, и другая дефинировались достаточно чётко и были лишены сбивавшего с толку элемента спорности, присущего тройственному делению. Например, у того же аль-Маварди взаимно противопоставлены верность слову и вероломство, честность и лживость, гнев и умиротворённость [602]. Аль-Муради в «Книге указания» рассматривает парами такие положительные и отрицательные нравственные свойства, как гнев и умиротворённость, высокомерие и покорность, решительность и нерешительность, сохранение тайны и разглашение её, щедрость и скупость [603].

Не иначе как стремлением выразить всё многообразие нравственного мира человека можно объяснить и то, что в дополнение к «троичному» определению добродетелей и пороков (первые суть середина между двумя крайностями-пороками, вторые суть доведённые до максимума или до минимума добродетели) и их «двоичному» определению (добродетель есть противоположность порока и наоборот) вводились такие понятия, как «составные» добродетели и пороки. Так, по аль-Маварди, соединение ума и смелости даёт стойкость [604]. Как добродетель составную, состоящую из дружественности и заботливости, трактует Кудама Ибн-Джаафар милосердие [605]. Беглое замечание о «сложных пороках» обнаруживается, например, у Ибн-Аби-р-Раби [606]; неизвестный автор «Канона политики» говорит о «простом неведении» и «сложном неведении» [607]. Интересна в этом отношении и идея того же автора о мнимых добродетелях, или пороках, внешне подобных добродетелям. «То, что похоже на мудрость» – некритичное восприятие науки только ради того, чтобы считаться человеком достойным, принадлежащим к мужам учёным. «То, что похоже на щедрость» – трата денег ради удовлетворения собственных амбиций, для создания авторитета, для приближения к властелинам. «То, что похоже на смелость» – преодоление ужаса ради денег, победа над страхом из-за опасения быть обвинённым в трусости и т. п. [608].

Поскольку реальные человеческие нравы представляют собой сочетание добродетелей и пороков, то вставала достаточно интересная практическая проблема, если можно так выразиться, минимального набора добродетелей (она же – проблема сочетаемости и приоритетности нравов). Так, жадность и глупость, как считает аль-Муради, могут быть «укрыты», т. е. преодолены, в действительности сведены на нет скромностью, тогда как щедрость и разумность оказываются скрытыми за высокомерием, заносчивостью, самомнением [609]. Идея эта достаточно распространена в жизненаучительной литературе.

Авторы «зерцал» ставили вопрос о фундаментальных добродетелях – таких, которые либо являются источниками других, либо замещают их, делают излишними. Так, у Кудамы Ибн-Джаафара о справедливом владыке, который наказывает только по заслугам, говорится, что он вполне может и не обладать милосердием [610]. В уста Аристотеля вкладываются слова о том, что подданные могут обойтись без щедрости владыки, если он справедлив [611]. Справедливость здесь изображается не как некая компенсация милосердия или щедрости, а как такая добродетель, которая, повторяю, как бы включает в себя упомянутые и, возможно, другие положительные, благие нравы. Своего рода фундаментальными добродетелями оказываются у анонимного автора «Канона политики» мудрость, храбрость, воздержанность, справедливость [612]. Он называет их «матерями добродетелей». Тому, у кого они есть, гарантировано обладание несколькими десятками добродетелей производных или зависимых.

Что откуда берётся?

Достаточно важной для авторов «княжьих зерцал» была группа вопросов о причинах разнообразия нравов, их контрастности, об источниках добродетелей и пороков в душе одного и того же человека, наконец, что самое главное, о факторах их изменчивости. С решением этих вопросов связывались такие как возможность влияния на человеческие нравы в желательном направления, выбор форм, методов, приёмов подобного воздействия.

Вот как аль-Маварди излагает «то, на чём стоят люди верующие»: «Всевышний Аллах поместил их (нравы. – А. И.) в душу, вложил их в неё врождёнными по воле Своей и такими, какие Он определил, чтобы соответствовали они обстоятельствам рабов Божьих. И сделал Он различия нравов подобными различиям внешнего вида и обликов, чему есть причина, от веления человеческого не зависящая» [613]. Ясно без комментариев, насколько неоперациональны такие объяснения, выводящие нравы из-под человеческого воздействия.

Излагает аль-Маварди далее и точку зрения «некоторых знатоков медицины». Те считают, что нравы человека зависят от темперамента, т. е. смеси жидкостей, или «начал», в его теле. Так, гневливость и раздражительность – суть следствие обилия жёлчи в организме. (До сих пор мы говорим о человеке: жёлчный.) Многокровный организм делает человека горячим, смелым, а то и наглым, нахальным. Кротость и терпеливость зависят от количества флегмы (флегматичный человек). Если все телесные жидкости уравновешены, то и нравы человека умеренны и являются в этом случае добродетельными. Отступления от меры в ту или иную сторону – недостаток или излишество – приводят к превращению добродетелей в пороки. Эта концепция, своего рода «гуморальная этика», имеет своим источником Галена, она была широко распространена среди средневековых арабо-исламских мыслителей, что свидетельствует о её экспликативной ценности для них. В редуцированной форме просуществовала она и до нашего времени (учение о темпераментах).

У ряда авторов «княжьих зерцал» прослеживается выраженное стремление рассматривать нравы как некие телесные состояния. Впрочем, идея темпераментов в её этическом приложении исходит из того же – из зависимости душевных свойств от телесных состояний. Но у отдельных создателей «зерцал» дело доходит до телесной локализации нравов, их связи с определёнными частями тела (организма) и их состояниями. Так, рассуждая о трусости, Ибн-аль-Азрак прямо говорит о «месте её возникновения» и определяет в качестве такового средостение се́рдца и лёгкого. Если лёгкое «утесняет» сердце, сдвигает его с привычного места, то сердце поражается «трясением» и человек трусит, т. е. испытывает страх и совершает соответствующие действия – трусливые [614]. (Вспомним, что в русском языке есть выражения того же плана: «поджилки затряслись», «сердце не на месте».) В таком случае «непоколебимость сердца» – так дефинируется смелость у цитируемого мыслителя – нужно понимать буквально: как то, что у человека смелого сердце не «утесняется» ни лёгким, ни чем-то ещё.

Локализовано у Ибн-аль-Азрака и благочестие. Он так и говорит: «место благочестия» и, основываясь на буквальном понимании хадисов Пророка, определяет его в сердце как телесном органе [615]. У того же автора, Ибн-аль-Азрака, при перечислении «телесных совершенств», которые должны наличествовать у министра, неожиданно (для нас неожиданно) обнаруживается «искренность, или честность языка» (сидк аль-лиса́н), «молчаливость языка» (самт ал-лиса́н), причём язык – это телесный орган [616]. Эти «совершенства» языка дополняют рассматриваемые в цитируемом разделе «законченность», «завершённость» человеческих членов и органов.

И у Ибн-Аби-р-Раби в его «Пути владыки в устроении владений» мы находим достаточно подробную концепцию такого рода – назовем её «органической этикой». Своеобразным эпиграфом к взглядам этого мыслителя могли бы стать его этико-филологические размышления о том, что «нравы» (ахля́к) именуются именно так, потому что существует связь между ними и телосложением (хи́лька) [617]. Он не забывает упомянуть о том, что «большинство медиков считают, что нравы зависят от темперамента тела и являются благими, если оно здорово, и изменяются, если в нём происходят нарушения» [618].

Соединяя свой «этический органицизм» с такой популярной идеей меры, Ибн-Аби-р-Раби одновременно увязывает нравы с отдельными, главными органами человека и их состояниями. Если темперамент мозга умерен, то человек характеризуется мудростью; применение её в делах обеспечивает человеку успех. Если же мозг перегревается, т. е. выходит из состояния умеренного темперамента, то человек оказывается безрассудным, опрометчивым, легкомысленным. Охлаждённость мозга приводит к тяжеловесности и медлительности в поступках. Умеренный темперамент сердца обеспечивает умеренную храбрость. А если сердце перегреется, то человек характеризуется дерзостью, гневливостью, заносчивостью. Холодность сердца приводит к слабодушию (малодушию – маха́на ан-нафс) и лени. Наконец, темпераментная уравновешенность печени даёт неприхотливость, целеустремлённость. Увеличение её температуры обусловливает алчность, прожорливость и даже их непомерное увеличение. Охлаждённая печень – слабый аппетит и утомляемость. Умеренность, охлаждённость, разгорячённость «нравственных» органов зависят от пневмы, или животного духа. Она циркулирует во всём теле, а проистекает из сердца [619].

Разнообразие и противоречивость, взаимную противопоставленность человеческих нравов автор книги «Приятный плод для халифов» (опубликована лишь частично) Ибн-Арабшах объясняет фундаментальной неоднозначностью, противоречивостью самого мира, состоящего из четырёх стихий (первоэлементов) – воздуха, огня, воды и земли. Их двойственность реализуется в пользе и вреде, которые обнаруживаются в каждой стихии.

Взять хотя бы воздух. Ибн-Арабшах его не называет, а употребляет все те многочисленные названия, которые применялись, чтобы обозначить движение воздушных масс, – это и просто ветер, и утренний зефир, и ветерок, разносящий весенние ароматы, и ураган, и вихрь, и смерч, и самум, и суховей. И если одни ветры по весне одевают деревья цветами, радуют глаз, ублажают тело, исцеляют недужных, то другие срывают листья и сбрасывают недозрелые плоды, а то и вырывают деревья с корнями, несут пыль и песок, здорового делают больным.

Не менее противоположными свойствами обладает вторая стихия – огонь. Он сжигает то, к чему приближается, уносит то, к чему дотянется, иссушает свежесть и влажность, губит прекрасное, заглатывает то, что ему попадается, и пожирает его с жадностью, всё чернит своим дымом, тела заставляет страдать, обжигая их, уничтожает памятники и разрушает строения. Но он же и доводит еду до «зрелости» (т. е. до готовности), делает пищу годной к употреблению, приносит свет, согревает продрогшего, выводит на верный путь того, кто заблудился в пустыне или в горах.

Вода утоляет жажду, способствует росту, охлаждает грудь, взращивает посев и наполняет вымя, несёт корабли со странниками и грузами. И сказал ведь Всевышний, что всякая вещь живая – из воды. Но если разбушевалась вода, то потопит корабль и унесёт пешего и конного, станет вырывать деревья и разбивать каменья, изничтожать посевы и плодоносные растения, перекрывать проходы и размывать дороги. «Да упасёт нас Всевышний от ночного селя», – заканчивает Ибн-Арабшах этот период[65].

Польза и вред переплелись и в последней стихии – земле. Она рождает сладкий виноград и кислый, финики разных сортов и качества, из неё – цветы и чертополох, она даёт и дрова на растопку, и пропитание людям. Но если поднялась пыльная буря, то она ослепляет людей. Одним словом, «в ней сладость и горечь, сорные травы и пшеница, нежное и грубое, хорошее и плохое. Она – и постель для спящего, и смертное ложе…»

Эта польза и этот вред одновременно содержатся в четырёх стихиях, а они – и это нужно выделить особо – «основа всего сущего». «А если дело обстоит таким образом, – заключает Ибн-Арабшах, – то этот величайший владыка (т. е. Орёл, о котором речь в цитируемой главе. – А. И.) и все дети сынов Адамовых одновременно содержат в себе спокойствие и гнев, кротость и резкость, величие и низость, хватание и раздавание, принуждение и мягкость, ловкость и насилие, грубость и мягкость, движение и покой, жадность и щедрость, энергичность и расслабленность, верность и отчуждённость, замутнённость и чистоту» [620].

Необходимо отметить, что эта «стихийная» (от используемого выраженияустукуса́т, арка́, ана́сыр, т. е. стихии, или первоэлементы) трактовка происхождения и различия нравов не нова. Просто Ибн-Арабшах – известный нам автор «княжьего зерцала», который изложил её достаточно подробно. Сама же идея в значительно более лапидарном выражении встречается ещё у Ахмада Ибн-ад-Даи и его «Греческих заветах» (IX век). Он писал, что «пастырь человеческого царства», т. е. властелин, состоит из «взаимно враждебных первоначал (арка́н) и различающихся между собой сил, причём каждая составляющая перетягивает его к себе». Именно этим, как мы видели, Ибн-ад-Дая объяснял необходимость министра, который должен уравновешивать верховного правителя; если тот мягок, то визирь должен быть твёрд, если тот подвержен страстям, то министр обязан руководствоваться разумом, и т. д. Идея воспроизводится спустя полтысячелетия у Ибн-аль-Хатиба (XIV век), что свидетельствует о её популярности [621]. Кстати, и цитировавшийся выше Ибн-Арабшах – достаточно поздний автор (XV век).

По-видимому, одним из вариантов «стихийной» концепции было противопоставление духа и души. Душа трактовалась как огнеподобная, ведущая своё происхождение из стихии огня, а дух – как происходящий из воды. Соответственно душа изображалась в этом случае как источник пороков, а дух – как источник добродетелей. Однако излагающий эти представления Ибн-Арабшах называет их «словами неясными» [622] и от них отмежёвывается.

Большой интерес представляет собой достаточно влиятельная среди авторов «зерцал» идея о зависимости нравов людей от меняющихся условий и обстоятельств жизни. Она не всегда ясно выражена, но проявляется уже как минимум в распространённых сетованиях на то, что нравы людей подурнели, ибо изменилось время (зама́н) или даже темперамент времени. Лапидарное выражение этой идеи – в афоризме о большей схожести людей со временем, чем со своими отцами. Ибн-Арабшах даёт несколько более развёрнутое выражение этой идеи. «Человек, да и все животные, – пишет он, – таковы, какими их делают бытие и место, они следуют за различиями в нравах самого времени. Время же – как сосуд, а человек – как вода. Оно придаёт ему свои нравы: тёмные, если тёмное, светлые, если светлое. Поэтому говорят: цвет воды – цвет сосуда. И ещё говорят: люди более похожи на своё время, чем на отцов» [623].

Это сравнение придумал не Ибн-Арабшах. Оно встречается ещё у ат-Тартуши, который писал: «Время – сосуд для людей, живущих в нём». Правда, Ибн-Арабшах не следует идее о том, что новое время хуже старого. А у ат-Тартуши это есть. Он разворачивает сравнение с сосудом и говорит, что верхушка сосуда всегда лучше, чем его низ. Ведь горлышко кувшина гладкое и чистое, чего не скажешь о нижней части [624]. (Постоянное ухудшение времени и людей – особая тема.)

Мне думается, что последняя из упомянутых концепций, объясняющих разнообразие нравов (зависимость от условий времени), была в «зерцалах» если и не самой авторитетной, то наиболее операбельной – той, на которую реально ориентировались в нравственно-практической области. Проблематика времени-заман становится этической, и в «княжьих зерцалах» она увязывается с владыкой – его ролью в формировании нравов, его зависимостью от времени и т. п. В тесной взаимосвязи оказываются три элемента: время (= внешние условия), нравы (как самого владыки, так и в особенности подданных), сам владыка (ма́лик, или чаще, при обсуждении этих зависимостей – султан, рифмующийся со временем-заман).

Да, нравы (и не только они, но и, например, осадки, урожайность и т. п.) зависят от времени-заман. Но из этой зависимости исключается владыка. Он стоит над временем-заман. Ибн-Арабшах утверждает, что «приходящее и преходящее время покорно тому, что замыслил султан» [625]. Ат-Тартуши подбором псевдоисторических анекдотов вообще ставит знак равенства между правителем (султан) и временем (заман). Так, рассказывает он, один правитель услышал, как некий человек хулил время. «Коли знал бы он, – сказал правитель, – что есть время, то подверг бы я его наказанию. Ведь время – это султан». Другими словами, «некий человек» возводил хулу прямо на султана. Ещё одна история. Как-то Муавия, омейядский правитель, велел, чтобы один из его приближённых описал время. «Ты и есть время, – без обиняков ответил Ибн-аль-Кава. – Ты в порядке – и оно в порядке, ты испортился – и оно испортилось» [626].

Мы получаем несколько усложнённую, но принципиально ту же самую, что и в параграфе «Солнце справедливости», схему воздействия: вместо «властелин – приближённые – подданные» другую: «властелин – время-заман – приближённые и все остальные подданные». В любом случае владыка с его благонравием оставался ключевой фигурой, от которой зависело благо общины.

Рассуждения о разнообразии и изменчивости нравов – не цель в себе для авторов «зерцал». Изменчивость предполагает возможность целенаправленного воздействия на нравы, их изменения, т. е. то, ради чего эти авторы и обращались к этической проблематике. Ведь активизм – это безоговорочное кредо всех тех, кто стремился через просвещение преобразовать социум, изменить его к лучшему. «Нет вещи, – писал аль-Маварди в контексте этических размышлений, – которая, если ею заняться, не принесла бы пользы, даже если была она до этого вредоносной; нет вещи, которая, если пустить её на самотёк, не принесла бы вреда, даже если была до этого полезной» [627]. Даже целиком порочного человека можно перевоспитать подобно тому, как удаётся дрессировка дикого слона [628], как оказывается возможным приучить к совместной жизни кота и мышь [629]. Такой подход настраивает оптимистически относительно будущего состояния и властелина, и общества.

Светильник благонравия[66]

Поставить диагноз

Естественно, когда у человека возникает желание исправить свои нравы, то надлежит определить, насколько он порочен и насколько добродетелен. Ибн-Аби-р-Раби предлагает осуществлять моральную диагностику следующим образом. Необходимо прежде всего представить себе («исчислить», как выражается этот моралист) все нравы один за одним, а также действия, проистекающие из каждого нрава.

«После этого мы смотрим и рассуждаем, какой нрав присущ нам, является ли этот нрав, который первоначально у нас возник, прекрасным или безобразным. А путь к постижению этого заключается в том, что мы должны поразмыслить, от какого действия, если мы его совершим, мы получаем удовольствие, от какого, если мы его совершим, страдаем. Если нам это удалось, то надо посмотреть, откуда исходит это действие – из прекрасного нрава или безобразного нрава. Если из какого-то прекрасного нрава, то мы скажем, что у нас есть некий прекрасный нрав, а если из какого-то отвратительного нрава, то скажем, что мы обладаем неким отвратительным нравом. Таким образом мы устанавливаем, какому нраву соответствует наш собственный. И так же, как врач, который устанавливает диагноз на основе симптомов и удостоверяется, что состояние тела есть состояние здоровья, и после этого прибегает к искусным приёмам для его (здоровья. – А. И.) сохранения или обнаруживает, что состояние тела есть состояние болезни, и действует для того, чтобы её уничтожить, – так же и с прекрасным нравом – мы должны, коли он у нас есть, его сохранять, и с нравом отвратительным – мы должны посредством искусных приёмов его уничтожить, если он у нас случился. Ведь отвратительный нрав – душевная болезнь. И мы должны в избавлении от недугов души следовать врачу, уничтожающему недуги тела». «Затем, – продолжается инструкция относительно диагноза, – после этого мы смотрим на тот дурной нрав, которому случилось у нас быть, – связан он с превышением меры или недостатком» [630].

Тем самым определяется конкретный порок (предположительно пороки), от которого надлежит избавиться.

Проводить юстировку нрава с превышением меры

Этот приём заключается в том, чтобы совершать действия, присущие не тому пороку, которым ты обладаешь, а противоположному – для того, чтобы подталкивать свою душу к середине – добродетели. Скажем, для преодоления трусости вести себя безрассудно. «И так же как врач, устанавливающий избыток тепла или его недостаток в теле человека, возвращает его к средней теплоте в соответствии с определённой в медицине серединой, – так же и мы, когда установили у нас избыток или недостаток в нравах, должны их вернуть к середине, определённой в данной книге. Из-за того, что сразу попасть в середину очень трудно, мы стали искать искусный приём, посредством которого человек мог бы остановить свой нрав на ней или очень близко к ней. Он заключается в том, что мы должны определить, является ли наш нрав избыточным. Если так, то мы приучаем самих себя к совершению действий, проистекающих из его (нрава. – А. И.) противоположности, находящейся со стороны недостатка. Если же он недостаточен, мы приучаем самих себя к совершению действий, проистекающих из противоположного нрава, находящегося со стороны избытка. Так мы ведём себя некоторое время, затем размышляем и смотрим, какой нрав образовался. Образовавшийся же нрав может быть только одним из трёх состояний: либо середина, либо движение в сторону от неё, либо движение к ней. Если образовавшийся нрав только близок к середине без того, чтобы её преодолеть и переместиться к другой противоположности, то мы ещё некоторое время продолжаем совершать те же самые действия, пока не дойдём до середины. Если же мы перешли середину к другой противоположности, мы возвращаемся и совершаем только действия, соответствующие первоначальному нраву. Потом опять размышляем о самих себе. И всякий раз, когда видим, что мы отклоняемся от середины, мы приучаем душу к нраву другой стороны. Так мы поступаем, пока не достигнем середины или совершенно не приблизимся к ней».

Этот способ достаточно опасен и сравнивается с использованием яда в лечебных целях. Очень важно не перейти середину и вместо одного порока приобрести новый или «расшатать» душу. Такое врачевание допускается только в случае крайней необходимости [631].

В свете подобных соображений становятся более понятными те рекомендации, которые есть в «зерцалах» и которые я охарактеризовал бы как неумеренные. Речь идёт о том, что отдельные императивы не только не ориентируются на достижение успеха (блага, пользы и т. п.), но и, как представляется современному читателю трактатов, порывают со здравым смыслом. «Посоветоваться и ошибиться прекраснее, чем достичь успеха, ограничившись собственным мнением». Думается, что такие наставления – проявление принципа, рассмотренного выше: допускать преувеличение, чтобы попасть в золотую середину.

Действовать постепенно в переделке души

Во многих случаях, если не во всех, воспитательное (самовоспитательное) воздействие на душу с целью изменения её нравов должно быть постепенным. Это особенно важно тогда, когда, что называется, не за что зацепиться: душа целиком порочна или порок укоренился и невозможно ничего переделать сразу, одним рывком.

«Смягчай её (душу. – А. И.) и постепенно увеличивай уступчивость, чтобы потихоньку переходила она от одного к другому, близкому состоянию, пока не дойдёт до конечной цели. Ведь именно постепенно человек, приручающий дикого слона, ведёт его к той природе, что природе слона противоположна» [632].

К постепенности и своего рода «дробности» в изменении нравов к лучшему призывает аль-Муради. Он приводит разъясняющий пример. Скажем, у человека есть привычка ежедневно съедать по десять ра́тлей пищи (примерно четыре с половиной килограмма). Если он хочет изменить эту привычку на ту, которая согласовывается с разумом и умеренностью, он должен каждый день уменьшать количество поедаемой пищи на один дирхе́м (одна сто сорок четвёртая часть ратля или тысяча четыреста сороковая часть поедаемой вначале пищи), пока не дойдёт до оптимального веса ежедневного потребления. Скупой пусть делает маленькие подарки и подаёт небольшую милостыню. Болтливый человек, не способный хранить секрет, пусть тренируется в неразглашении даже незначительных, мелких вещей. Таким образом, создаются новые, в том числе и – особенно – нравственные, привычки [633].

Определить круг общения

Имея целью нравственное совершенствование, необходимо так подбирать тех людей, с которыми общаешься, чтобы они способствовали выполнению поставленной задачи. Избери такого друга, который предупреждал бы тебя о недостатках, которые тебе присущи. Общайся с теми людьми, которые характеризуются благонравием, ищи общения с людьми воздержанными, проводящими время в трудах, благочестивыми. Избегай общества людей низких, безнравственных и распущенных, женщин и людей подлого (низкого) состояния [634].

Такого рода общение будет поддерживать и укреплять душу в благодетели. Аль-Маварди разъясняет этот принцип: «Некий мудрец сказал: „Когда того, кто получает воспитание от кого-то другого, прекращают воспитывать, у него портится всё, что он приобрёл, и он возвращается к своей природе“. И главное в поддержании её в благости заключается в том, чтобы часто общаться с теми, кто в благости с нею совпадает, и избегать тех, кто с ней расходится. Ведь общение влияет на приобретение нравов… Поэтому сказал Пророк (мир ему!): „Человек следует религии сотоварища. И пусть каждый из вас смотрит, с кем водит дружбу“». Абдаллах Ибн-Тахир сказал: «У всякой вещи – жизнь и смерть. Что оживляет разум – так это беседы с разумными. Что оживляет дружбу – так это деяния вместе со славными. Что оживляет унижение – так это поддержка подлых. Что оживляет храбрость – так это общение с храбрецами. Что оживляет благородство – так это содействие благородным. Что оживляет скромность – так это пребывание в обществе скромных. Что оживляет скаредность – так это дружба со скаредами. Сказал некий златоуст: „Благие свойства души – от общения с благородными, порочные – оттого, что водишься с подлыми“» [635].

Постоянно размышлять и обучаться

«Человек достоин прославления за приобретённые добродетели, ибо они приобретаемы благодаря его действию, и недостоин прославления за добродетели врождённые, хоть сами они и прославляются, и это – потому, что они у него есть без усилия с его стороны. Нехорошо будет, если человек станет с осторожностью отбирать пищу для своего тела, чтобы не попалась вредная для него, и в то же время не позаботится об очищении собственных нравов и их излечении знанием, кое и есть пища для них (нравов. – А. И.), чтобы знание сие не было пустым или вредным. И уж коли мы заботимся обо всех органах тела, особенно о самом благородном среди них, то нам ещё более пристало позаботиться о частях души, особенно о самой благородной среди них, а именно – разуме. И так же как врач не в состоянии излечить болезни, коим подвержено тело, если не знает их действительных причин, так же и в отношении недугов души мы должны вырвать их причины. Так, когда человек почувствовал, что он совершил ошибку, и захотел не совершать её вторично, пусть он посмотрит, в чём её причина, коренящаяся в душе, и прибегнет к приёмам для её уничтожения. Затем, если бы не было пути для изменения нравов, то не было бы смысла в тех речах, что вложили мудрецы в свои книги об улучшении нравов, ни пользы бы не было, ни выгоды. То же самое о проповедях, которые обращены к низконравным из злых: не было бы в них смысла, если бы не стремились мы к тому, чтобы отошли они от присущего им зла».

Поэтому человек должен постоянно размышлять о вопросах нравственности. Анализировать поведение других людей и, находя у них моральные изъяны, стремиться к тому, чтобы ничего подобного не совершать. Прислушиваться к тому, что говорят о тебе враги, чтобы уразуметь собственные свои пороки и постараться избавиться от них (пороков, а не врагов!). Вспоминать о тех, которым ты причинил зло, и ставить себя на их место. Во всём этом может помочь изучение этических и морализаторских сочинений [636].

Доверять разуму

Поскольку душа является своего рода ареной борьбы между разумом (акль) и страстью (хава), то «разум тут помощник, а страсть – противник. И каждый из них притягивает душу к себе, она же подчиняется тому, что с нею согласуется. Если больше в ней добродетелей, то она подчиняется разуму и является благонравной. Если же многочисленны пороки, то она устремляется вслед за страстью и является дурной нравом. Ведь разум представляет собой духовное знание, ведущее к добру, а страсть – животный характер, ведущий ко злу. Поэтому отпусти поводья души, если она покорна разуму, сдерживай её, если она поддаётся страсти. Тогда она достигнет благонравия и упрямство обратит против порока. И будет она для тебя сотоварищем разуму и пособником ему. Харун ар-Рашид сказал: „Дурным считается у Аллаха муж, не обладающий наставником – разумом, и не имеющий подданного – душу“…Сказано: „Душа сама по себе лишена добродетелей и пороков. Она – их инструмент, из-за которого спорят разум и страсть. Восторжествует над нею (душой. – А. И.) разум – использует её для добродетелей. Возобладает над ней страсть – задействует её для пороков“» [637].

Ещё одна максима такого же рода: «Бьются друг с другом в сердце разум и страсть. И кто поборет соперника, тому победа над сердцем» [638].

Не давать душе бездействовать

«Небрежный подвержен ущербу», – говорит аль-Маварди в связи с самосовершенствованием. И далее продолжает со ссылкой на «некоего мудреца»: «Душа стойка и неустойчива, неприрученна и преданна; обуздай её – она сдержится, нагрузи её – понесёт, перестань заниматься ею – поразит её порча». К тому же – ещё сентенция о том, что душу нельзя «запускать». «С душою так – позволь ей только быть беспечной и забывчивой, она сама себе присвоит больше, чем ты ей разрешил. Изменить её прежде, чем сложилась привычка, легче, чем уламывать её, когда возникла в чём-то нужда». В пословицах арабов по такому случаю говорится: «Зло пресеки в начале, оно не даст потомства» [639].

Поэтому автор «Канона политики» предлагает в качестве одного из приёмов лечения порочных нравов «самоистязание, изнуряющие действия и другие дела, обеты и обещания, кои нельзя не исполнить ни по велениям Божественного Закона, ни по велениям разума» [640].

Миротворствовать. Враждовать

Перемирие под личиной мира

В «княжьих зерцалах» есть одна идея, которой принадлежит абсолютный рекорд повторяемости – свидетельство её всеобщего и безусловного признания. Разумный человек и хороший политик должен избегать войны – ведь при использовании любых других методов решения проблем и конфликтов тратятся деньги, речи и силы. А цена успеха в сражении, это – если ещё удастся победить – человеческие жизни [641].

Но сразу подчеркну: суть дела здесь не в признании безоговорочной ценности мира и полной непригодности войны. Правда, в «Завете Ардашира» есть пассаж, который мог бы быть так истолкован. «Ведомо вам, – говорит автор этого «зерцала», – что любовь к жизни и ненависть к смерти – то, на чём держатся люди, такова их природа. Война же удаляет от жизни и приближает к смерти» [642]. При некотором желании можно увидеть здесь оценку войны как явления противного самой человеческой природе. Однако эта идея раннего трактата развития не получила.

Относительная вредность силового решения политических и иных проблем заключается в практической нецелесообразности войны или любой формы острой вражды. Эта нецелесообразность, если опираться на содержание «зерцал», сводится к трём пунктам.

Во-первых, открытая враждебность, перерастающая в прямое столкновение, приводит к невосполнимым утратам – к потерям человеческих жизней. Их, в отличие от речей, сил, денег, восстановить никому не дано.

Во-вторых, бой опасен тем риском, который от него практически неотделим. «Избегай того, чтобы заполучить победу в прямом столкновении. Ведь оно почти всегда сопряжено с риском» [643]. Это относится даже к тем, кто уверен в своей силе. Со ссылкой на «индийских мудрецов» и без неё повторяется призыв: «Разумный муж не должен сеять и пожинать враждебность, надеясь на собственную силу, как не должен обладатель териа́ка (чудодейственного лекарства. – А. И.) пить яд, надеясь на это своё целительное снадобье» [644]. Враждебность может стать неуправляемым, независимым от человека процессом. В этом смысл афоризма: «Три вещи не бывают малыми: огонь, болезнь, враждебность» [645]. Вариант идеи: есть вещи, которые велики даже будучи малыми, это те же огонь, болезнь и враждебность.

В-третьих, боя нужно избегать в случае неготовности или неспособности к нему. «Разумный примиряется с врагом, если принуждён к этому, всячески старается заслужить его доверие, выказать свою любовь и, если это необходимо, делает вид, что откровенен с ним и ничего от него не скрывает, но как только появляется возможность быть подальше от него, спешит оставить» [646]. Возможны и иные варианты.

Притча о гадюке и царе лягушек

Рассказывают, что большая чёрная гадюка в старости стала полуслепой и лишилась прежней силы, так что уже больше не могла добывать себе пропитание. Как-то утром она отправилась к тому болоту, где, бывало, часто вылавливала себе в пищу вкусных лягушек. Достигнув берега, змея свернулась в клубок и лежала неподвижно, будто убитая грустью и отчаянием. Увидев её в таком состоянии, какая-то любопытная лягушка крикнула из болота: «Эй, чёрная, почему ты так печальна?» И змея ответила: «Как же мне не грустить? Всю жизнь я пробавлялась лягушками, а теперь со мной случилась великая беда, и теперь лягушки для меня запретны, так что даже если я поймаю лягушку, то должна буду отпустить её».

Услышав такие речи, лягушка тотчас же поскакала к своему царю и сообщила ему радостную весть, передав слова чёрной гадюки. Тогда царь лягушек вышел на берег болота, туда, где лежала змея, и спросил её: «Что с тобой случилось?» И чёрная гадюка поведала ему такую историю. «Однажды под вечер я, как обычно, охотилась на лягушек, и одна из них ускакала в дом благочестивого угодника. Я вынуждена была проникнуть за ней в комнату, где спал благочестивый, его жена и дети. В темноте я наткнулась на руку одного из его сыновей и, посчитав, что это лягушка, ужалила его за палец, и он тут же умер. Увидев такое, я быстро уползла, и отцу не удалось поймать меня. Но он произнёс такое проклятие: „Ты злодейски погубила моего невинного младенца, и я проклинаю тебя и прошу Аллаха послать тебе самое тяжкое унижение – ты будешь возить на себе царя лягушек и не сможешь поймать и съесть ни одной лягушки, кроме тех, которые пожалует тебе из милости их царь и предводитель“. И я, покорствуя этому заклятию, явилась к тебе, хотя и не по своей воле, чтобы ты стал моим господином».

Царю лягушек показалось лестным, что его будет возить на себе чёрная гадюка, и он счёл это великой честью. Он сел верхом на змею, и она повезла его, весёлого и радостного. Потом гадюка сказала: «О царь, тебе известно, что я бедна и несчастна, назначь мне какую-нибудь плату, чтобы я могла прожить на неё, поддержать свои силы и быть достойной великого царя». И царь лягушек после недолгого раздумья промолвил: «Клянусь жизнью, я непременно должен назначить тебе плату, раз ты верно исполняешь свою службу». Он тотчас же велел выдавать гадюке на пропитание по две лягушки ежедневно, чтобы у неё не иссякла сила и она могла бы исполнять свою службу, и гадюка прожила ещё долго и возила на спине царя лягушек. И ей нисколько не повредило то, что она унизилась перед презренным и ничтожным врагом, а, напротив, извлекла из своего унижения великую пользу и обильное пропитание [647].

* * *

«Не начинай враждовать, коли можешь вражды избежать» [648]. Этот призыв, обрастая оговорками, которые я привёл выше, оказывается своей противоположностью типа: «Враждуй, если ты в состоянии это сделать». В реальности мир, к которому призывают «зерцала», становится перемирием, паузой между двумя стычками, боями, битвами, войнами.

«Разумный муж должен готовиться к войне, находясь в состоянии мира. Он должен опасаться врага, находясь с ним в состоянии перемирия. Ведь враг, который вынужденно соглашается на перемирие, не изменяет при этом свою природу. И мудрецы уподобили такого врага горячей воде, чьё тепло поддерживается огнём. Но сто́ит только убрать этот огонь, и вода вернётся к присущей её природе холодности» [649]. Это – рекомендация одной из двух сторон в конфликте, который внешне превратился в мирный процесс. Но ведь она полностью приложима и к другой стороне.

«Разумный муж, коли враг удалился, должен опасаться его возвращения; коли тот поражение потерпел, опасаться его контратаки; коли он приблизился, опасаться, что он на тебя бросится; коли ты увидел его в одиночестве, опасаться, что он замыслил козни; коли ты видишь, что его войско малочисленно, опасаться, что он устроил засаду» [650]. Ты должен постоянно бдить. «Знай, что мир – одна из войн» [651].

Но тут мы уже переходим к новой теме – враждовать. И самое главное – побеждать.

Политический чирей, или Враждебность в динамике

Враждебность имеет разные формы, степени, выражения и результаты. Авторы «зерцал» выделяли в ней несколько этапов. И в зависимости от характеристики каждого предлагались соответствующие средства. «Враждебность подобна нарыву: вначале его можно излечить примочками, растираниями и успокоительными средствами; если же это не принесло успеха, то нужно способствовать вызреванию опухоли и её вскрытию; если же и это не дало нужного результата, то тогда нужно прибегать к крайнему средству – калёному железу» [652].

В соответствии с этими этапами возрастания враждебности рекомендовались и разные методы обращения с врагом. Они формулировались в виде императивов, исполнять которые нужно на разных этапах – обращаться с мягкостью, одаривать, строить козни, выказывать открытую враждебность [653].

Расшифровку этого конспекта развития конфликта с указанием соответствующих методов поведения в нём можно найти в разных «зерцалах». Обратимся к «Канону политики». Это «зерцало» подходит к враждебности как к явлению динамичному, имеющему разные «времена», развивающемуся от более простых форм ко всё более острым и соответственно как к такому, которое требует разных приёмов реагирования на различных этапах. В самом начале враждебности её можно избежать следующими методами: исключить причины ненависти и соперничества, создавать условия для приязни и дружбы; обращаться к врагам с советами и увещеваниями о необходимости оставить враждебность, почерпнутыми у мудрецов; соблазнять их деньгами и должностями, одаривать их.

На следующем этапе, в «середине» враждебности, когда не удалось погасить её вначале, предлагаются три другие группы приёмов: лишать врагов тех друзей, которые у них есть, и умножать их врагов; не жалеть денег для подкупа их ближайших сподвижников и, используя хитрости и уловки, сеять среди них рознь; распространять молву об их несправедливости и чинимых ими притеснениях, ослаблять их козни, сеять пренебрежение к их делу.

На самом последнем, третьем этапе развития враждебных отношений рекомендуются ещё три разряда методов: сдерживать врагов от нападения запугиванием, предупреждениями, нанесением вреда; уничтожать их с использованием хитростей – но не собственными руками, а руками их врагов; наконец, вступить в открытый бой, когда того требует крайняя необходимость. Последний из приёмов является буквально крайним и последним.

С разными врагами враждовать по-разному

Этапы возрастания враждебности, рассмотренные выше, можно расценивать и как основу для одной из классификаций врагов – по степени непримиримости: чем дальше зашла враждебность, тем труднее, но не невозможно вернуться обратно, тем более заклятым становится твой враг. Но есть и иные варианты классификаций, отражающие житейскую и политическую реальность. Например, по истокам враждебности. Ибн-ат-Тиктаки проницательно заявляет: «Неприятель – это два неприятеля: неприятель, который несправедлив к тебе, и неприятель, к которому несправедлив ты сам. Последнему из них не доверяй и остерегайся его, сколько можешь; что же касается до врага, который несправедлив к тебе, ты не бойся его, потому что такой нередко устыдится сам того оскорбления, которое нанёс тебе, раскается и отдаст тебе то, чего ты добиваешься от него» [654].

Ибн-Аби-р-Раби делит врагов на ненавистников и завистников. Соответственно различается и то, как с ними нужно обходиться. В отношении ненавистников нужно выказывать максимальную опаску, следить за ними и за всем тем, что они замышляют и делают. Если ты узнал, что они придумали какие-то козни или хитрость, то нужно сделать что-то, что тебя обезопасит. Самому нужно делать всё для того, чтобы их постоянно изводить – либо прямо, либо через их близких. И если ты видишь, что нет надежды на исправление такого врага, что его дурная природа остаётся без изменений, то нужно воспользоваться случаем, если он предоставится, и нанести врагу максимально возможный вред.

Что же касается завистников, то нужно опасаться их каверз и стараться, чтобы они свою зависть сделали явной. Нужно специально знакомить их с теми благами, обладателем которых ты стал, – чтобы они умерли от злости[67]. Нужно также трудиться над возвышением собственного достоинства. Ведь говорят: «Чем выше твое достоинство, тем более печалится тот, кто тебе завидует» [655].

Но самой популярной была тройственная классификация врагов – те, кто сильнее тебя; те, кто равен тебе по силе; те, кто слабее тебя [656].

Шестнадцать правил враждебности султана Абу-Хамму

На этом принципе – тройственном делении врагов – построены общие рекомендации североафриканского султана Абу-Хамму, который написал для своего сына книгу «Жемчужина на пути». Если враг сильнее тебя:

Первое – не робеть. Не нужно бояться более сильного противника, ибо и его можно одолеть. Приводимые правила могут тому споспешествовать.

Второе – осведомляться. Необходимо засылать лазутчиков, шпионов, соглядатаев в стан противника, чтобы знать всё о его положении, действиях и замыслах.

Третье – перекупить приближённых. Предлагать придворным и высшим чиновникам противника, включая наместников, подарки, деньги, драгоценности.

Четвёртое – дискредитировать приближённых. Если не удалось приближённых перекупить, то нужно их дискредитировать с использованием фальшивых и подмётных писем (подробнее см. об этом раздел «Хитрить»). Естественно, ничто не мешает одних перекупить, а других дискредитировать.

Пятое – ввести в заблуждение относительно собственных действий и планов с использованием двойного агента (см. раздел «Хитрить»).

Шестое – укрепиться. Иметь укреплённые крепости и твердыни. Там могут находиться семьи, материальные ценности. Всё это оставляется под надёжной охраной. Не очень надеяться на крепость. Она исключает свободу маневра. Есть максима: «окружение – поражение».

Седьмое – наносить удары по тылам противника. Оставив обозы в крепости, налегке напасть на вражескую страну, которая оставлена вражескими войсками: ведь они заняты тем, что пытаются занять твою страну. Наносить максимальный ущерб везде, где только можно. Это отвлечёт врага от твоих собственных владений, внесёт в его сердце беспокойство. Более того, союзные твоему противнику племена забеспокоятся тоже и станут больше думать об оставленных ими землях и семьях. В результате враг должен будет повернуть несолоно хлебавши и неся урон. Если твой враг неглуп и укрепил собственные твердыни прежде, чем нападать на тебя, то не иди в его страну, а оставайся на своей территории. Подожди, пока он обложит твою крепость (или крепости), и ударь ему в тыл.

Восьмое – уклоняться от прямого и широкого столкновения. Если противник решил вступить с тобой в бой, то ты уклоняйся от него, увёртывайся, не давай ему к тебе приблизиться. Враг начинает терять силы, колебаться относительно своих собственных планов. У него поубавится решимости. В войске начнётся недовольство безрезультатными действиями, глядишь – противник и решит вернуться к себе.

Девятое – превратить осаждающего в осаждённого. Если противник не оставляет твою твердыню, то наноси по его лагерю в разных местах несильные, но частые удары, перекрывай пути подкреплениям, грабь караваны, везущие ему провиант. Превратившись из осаждающего в осаждённого, он вынужден будет прекратить осаду. Если можешь, нанеси удар по отходящему от твоей крепости противнику, когда он снял осаду.

Десятое – использовать преимущества преследуемого. Если враг в состоянии и обложить твою твердыню, и преследовать тебя, отвечая на твои удары, то и тут не теряй кураж. Ведь преследуемый одолевает преследующего. Почему? Предполагается, что преследующий имеет большее войско, которое менее поворотливо, чем то, что у преследуемого, который по определению более слаб численно и поэтому более мобилен. У преследующего – тяжёлый обоз, который может отстать от основных сил. И самое главное, преследующий лишен выбора, он не определяет ни маршрут, ни скорость, так как является догоняющим, следующим за кем-то. А преследуемый имеет, кроме мобильности, ещё преимущества: он максимально стоек, спасая свою жизнь, у него сильнейшая мотивация – убежать. А потом вернуться и отомстить.

Второй тип противника – тот, кто слабее тебя. Здесь одно правило:

Одиннадцатое – неустанно изнурять противника, а потом нанести удар. Если враг слабее тебя, но разумен и решителен, обладает крепостями и другими хорошо укреплёнными местами, то изнуряй его регулярными нападениями два раза в год – летом и осенью, т. е. во время сборов урожая зерновых и фруктов. Уничтожай урожай. Подданные твоего противника станут выходить из его подчинения из-за того, что он не может их защитить. Станет расти недовольство и подданных, и войска, которое живёт на то, что можно получить с подданных, а они, как известно, сами лишены средств к существованию. Тут можно постепенно, по кусочку отхватывать владения твоего противника, используя в дальнейшем его же собственные укрепления для защиты уже своей территории. «Его страну против его же страны используй». Потом вплотную займись его твердыней (столицей). Против каждой его башни возведи две свои, там помести лучников, которые бы вели постоянные обстрелы. Делай подкопы, используй осадные машины, поливай противника горящей нефтью. Пройдёт какое-то время, и крепость обязательно сдастся. Если, конечно, противник, не использует против тебя предыдущие десять советов…

Третий тип противника – тот, кто равен тебе по силе. Для победы над ним нужно следовать нескольким правилам:

Двенадцатое – усыпить бдительность. С таким противником нужно вести себя мирно, дружелюбно, приветливо, по-союзному. Но это – только хитрость для достижения твоих собственных целей. «Примирение между властелинами – всего лишь кознь и обман». Поэтому и сам будь настороже в отношении врага. Он может замышлять то же самое против тебя. Во множестве одаривай врага и его посланников, выказывай в отношении его и его приближённых дружеские чувства. Пусть это будет «покровом», который скроет твои истинные намерения. Пускай противник думает, что ты его боишься, одариваешь его, чтобы задобрить.

Тринадцатое – улучшать отношения с приближёнными противника. Вступи с ними в дружескую переписку. Ведь отношения между вами хорошие, они, как и их предводитель, получали от тебя подарки, что уже стало как бы привычным делом, и стёрлась разница между подарком и регулярным жалованьем. Они сообщат тебе, что происходит у них в стране, как увеличивается войско твоего противника, как оно тренируется.

Четырнадцатое – тайно увеличивать и тренировать войско. Совершенствуй боевое мастерство своих воинов и увеличивай их количество, закупай оружие, желательно самых последних образцов. Но делай это в страшной тайне – чтоб об этом не знало ни простонародье, ни даже твои приближённые. Для этого делай всё это не в столице, а в каком-то удалённом месте. Там же готовь и боевые машины. Враг должен быть в неведении относительно твоих военных приготовлений, считать, что между вами царит прочный мир, что ты покорен твоему врагу, который равен тебе по силе (пока равен!).

Пятнадцатое – заимствовать военный опыт у потенциального противника. Тем временем нужно сделать так, чтобы всякое событие и у тебя, и у врага (приучи его к этому) отмечалось с привлечением войск. Сам ты будешь выставлять на парады устаревшие виды оружия и плохо подготовленные подразделения. А к противнику отправляй своих воинов с подарками. Пусть они знакомятся с боевой подготовкой противника, его снаряжением, приёмами ведения боевых действий.

Шестнадцатое – использовать благоприятный момент и переходить в атаку. Когда тебе стало ясно, что твоё войско стало больше и сильнее, его вооружение мощнее, а боевая подготовка совершеннее, то в этом случае не мешкай и нападай на врага. Если ты это сделал в момент его невнимательности, то успех гаранттирован тебе незамедлительно. Он ведь знает твою армию совершенно не такой, какова она есть. К тому же его армия по условиям мирного времени рассеяна по стране и не собрана в один кулак на направлении возможного удара, так как он от тебя не ждёт никаких враждебных действий. Можно даже выступить в поход накануне очередного праздника, и противник вообразит, что твои авангарды направляются на совместный парад и везут с собой подарки. Можешь особо не заботиться о том, что он думает. В любом случае страна противника твоя. Иди и бери её [657].

Десять мудрых правил вражды и победы псевдо-аль-Маварди

Едва ли не каждое достаточно большое по объёму «зерцало» содержало правила, подобные приведённым выше. При этом не делалось особого различия между врагом личным и государственным. Соответственно стиралась чёткая грань между отношениями межличностными и межгосударственными. Это и понятно: твой наместник может восстать против тебя, кто-то из предводителей союзных группировок может переметнуться к противнику. Да что там говорить! Сама армия может взбунтоваться и обратить мечи против тебя! Поэтому изложенные выше шестнадцать правил враждебности султана Абу-Хамму годились не только на случай военного столкновения, но и для отношений между отдельными людьми. Перечитайте их под этим углом зрения, стараясь не слишком буквально понимать слова «тыл», «крепость», «прямое столкновение» и др.

Однако были и такие «зерцала», которые более подробно рассматривали вопросы боевой тактики. Наконец, имелись трактаты, которые представляли собой сочинения по военному искусству. К ним принадлежит, например, наставление «Об обязанностях военачальника» (хранится в Ватиканской Апостолической библиотеке, не опубликовано). К литературе последнего разряда я здесь обращаться не буду. Обращусь в заключение этого раздела к тем правилам, которые излагаются в книге «Поучение владыкам», приписываемой аль-Маварди. Этот трактат тоже не опубликован (хранится в Парижской национальной библиотеке), и рассматриваемый здесь фрагмент, занимая промежуточное положение между рекомендациями относительно межличностных и межгосударственных конфликтов, не менее интересен, чем приведённые правила Абу-Хамму.

Правило первое. Необходимо всячески подлаживаться к противнику, умиротворять его, предлагать ему мир всяческими способами, если нет опасения, что такая политика, откладывающая на потом решительный бой, даст противнику время для того, чтобы увеличиться числом, вырасти силой, оснаститься снаряжением, подготовиться к хитростям и уловкам, направленным против тебя. Обосновывается такое правило (откладывать непосредственное столкновение поелику возможно) известным нам тезисом о том, что в бою расходуются человеческие жизни, а в иных формах противостояния – деньги. И если властелин имеет самомалейшую возможность «выкупить жизни», т. е. истратить деньги, а не потерять людей, то он должен это сделать.

Если же нет, то разумный человек, рискуя чем-то, должен убедиться, что то, ради чего он рискует, предпочтительнее, чем то, чем он рискует. Вступая в бой, властелин должен быть уверен, что приобретает одну из трёх достохвальных вещей: либо, во-первых, Божью награду, которую Он уготовил своим избранникам; либо, во-вторых, власть и владычество, наидостойнейшую степень в земной жизни; либо, в-третьих, славу, которая останется после смерти человека.

Одновременно он уберегается от вещей нежелательных – позора, утраты власти и т. п. Слава, противопоставленная позору, превращается в один из главнейших двигателей деятельности правителя. Приводятся слова Хасана аль-Басри: «Ты – не что иное, как рассказы о тебе. Так постарайся же быть хорошим рассказом!» Бо́льшим страхом, чем быть опозоренным, может быть только страх перед адским пламенем.

В первом мудром правиле подразумевается следующая идея. Битва есть крайнее средство, но в некоторых условиях она становится неизбежной. Тогда можно рискнуть и имуществом, и даже жизнью.

Второе правило. Оно заключается в том, чтобы «обещать и грозить, предостерегать и предупреждать, доказывать и оправдываться», иначе говоря, решать дело с использованием сло́ва. Автор «Поучения владыкам» восклицает; «Сколько единых армий разобщило доказательное слово, сколько решительных намерений нарушили уговоры, сколько жизненной силы ослабили опровержения! Как часто блестящие ораторы и красноречивые златоусты изображали перед своими слушателями ложь в образе истины, представляли сомнение в одеянии достоверности! И за всё это люди сражались и погибали!» Таким образом, победить можно и не вытаскивая меча из ножен.

Третье правило. Властелин должен быть сосредоточенным на деле, бдительным. Ему подобает оставить пассивность, беспечность, забыть удовольствия, развлечения, веселье, игры – до тех пор, пока не закончит воевать.

Подобного рода бдительность должна выражаться и в том, чтобы во всех условиях за врагом следили «чуткие уши и внимательные глаза». Тем самым осуществляются «узловые действия в войне». Властелин узнаёт о тех уловках, которые враг устраивает, о тех хитростях, которые он замышляет, о тех действиях, которые он предпринимает, и врагу не удастся застать властелина врасплох, если он предпримет предупредительные действия. Знание того, что делается у противника, позволяет выбрать удобный момент для совершения каких-то задуманных действий, «а сие – самое важное из того, что используется в войнах». При этом нужно помнить, что благоприятствующие обстоятельства и удобные моменты подобны быстро убегающим облакам; в «древних книгах» говорится, что «тот, кто заполучил нечто великое, но утратил его по собственной вине, не получит более такого же». Аристотель якобы написал Александру Македонскому: «Пользуйся удобным случаем, предоставленным тебе врагом. Ведь дольний мир переменчив».

Так, властелин сможет также узнать количество воинов противника, какое у него снаряжение и орудия, в использовании каких приёмов он наиболее искусен – в метании ли, в ударе, рубке, рукопашной схватке. Властелин узнаёт также тактику противника. Есть такие военачальники, кто совершает одну-две-три атаки и, если не удаётся достичь победы, уходит с поля боя, обращается в бегство. Другие стойко и терпеливо держатся на одном месте, отбивая атаки противника и изматывая его, а потом переходят в наступление на ослабленного противника. Есть ещё такие, кто предпочитает устраивать засады и подстраивать всякие неожиданности типа ввода в бой свежих отрядов конницы и т. п.

Четвёртое правило. Оно касается в основном расположения войска на стоянке. Здесь должно стать нормой исполнение такого условия, как подбор места для расположения войска – наиболее укреплённого и надёжного, легкодоступного для его снабжения, удобного для доставки фуража и воды, для устройства водопоя, максимально чистого и находящегося на возвышении. Если не удаётся найти такое идеальное место, то можно удовлетвориться двумя главными условиями – защищённость и возвышенность плюс, естественно, вещи, необходимые для поддержания в нормальном состоянии людей и верховых животных. Самый минимум – высота места относительно окружающего ландшафта.

Автор «Поучения владыкам» рассматривает по пунктам конкретные предписания, касающиеся расположения войска на стоянке. Во-первых, должно быть хорошо разведано место лагеря, его фланги, пути, ведущие к нему и от него, пункты, удобные для устройства ночлега. Знать всё это нужно досконально – «чтобы ничего из перечисленного от властелина не укрылось». Во-вторых, шатры и палатки должно разбивать тесно примыкающими одни к другим и таким образом, чтобы пересекались и перепутывались колышки и верёвки, натягивающие палатки. Шатры и палатки нужно построить в форме городка – единого, крепкого, со стенами и валами. Лучше всего, если лагерь будет иметь форму круга или близкую к круговой. Входов (они же и выходы) должно быть минимально допустимое количество – в зависимости от того, насколько велико войско (один вход, два – до четырёх). В-третьих, в лагере нужно устроить рынок, на котором воины могут приобрести всё необходимое, причём сто́ит проследить за поведением бойцов, чтобы они не обижали торговцев и ремесленников и те находили бы для себя пользу в таком, что там говорить, вдвойне опасном занятии – промысел и торговля в районе боевых действий в окружении людей, привыкших всё брать силой. В-четвёртых, на каждый вход-выход владыка обязан поставить твёрдого командира и сообразительного мужа (непонятно, один это человек или два) в сопровождении хороших бойцов – для охраны и контроля (возможно, «твёрдый командир» займётся охраной, а «сообразительный муж» позаботится о контроле). В-пятых, вырывается ров вокруг лагеря и входов-выходов. Его размеры определяются обстановкой. Он особенно желателен, если враг близко, а находиться на одном месте войску придётся долго. В-шестых, все в лагере обязаны постоянно быть при оружии, «как если бы на них уже упала тень врага». Иными словами, войско в лагере должно оставаться в постоянной боевой готовности. В-седьмых, властелин должен разослать на разные расстояния дозоры по тем направлениям, с которых можно ожидать неожиданной вражеской атаки. Для этого выделяются регулярно сменяемые и находящиеся в постоянной боевой готовности наиболее умелые и опытные воины. В-восьмых, приближённые властелина, на защиту которых он рассчитывает, визири, на совет которых он полагается, – все они должны расположиться в лагере неподалёку от властелина, с тем, чтобы они могли быстро прибыть, коли он их призовёт к себе, и чтобы они были рядом с ним в случае какой-то неожиданности. В-девятых, находящимся в лагере запрещается заниматься блудом и предаваться пороку, пить вино и употреблять одурманивающие травы. Если это распространилось среди воинства, то является знаком неминуемой погибели армии. В-десятых, – и автор «Поучения» особо оговаривается, что это – «верх предусмотрительности – хазма», – властелин не должен останавливаться на отдых, пока сам не объедет весь лагерь и не осмотрит его, не прикажет исправить замеченные им недостатки и неполадки. Если сам он почему-либо не может этого сделать, то пусть назначит для этого дела верного человека, отличающегося внимательностью, сообразительностью, знаниями и опытом.

Пятое правило. Властелин должен совершить сравнительную оценку собственных и противника боевых возможностей по четырём показателям: «нация», т. е. национальная принадлежность воинов; «место», т. е. позиция противоборствующих сторон; «число», т. е. численность армий; «снаряжение», т. е. вооружённость войск своих и чужих.

Что касается пункта «нация», то автор «Поучения владыкам» подразумевает здесь то, что «некоторые человеческие нации смелее, чем другие, больше занимаются войнами, более натренированы для боя и в некоторых случаях чаще достигают победы при помощи благоприятных стечений обстоятельств». Псевдо-аль-Маварди передаёт содержащиеся в историях персидских царей сведения о том, что они, когда шли войной на Индию, против двух индийских воинов выставляли одного своего, если шли в страну тюрков, то соотношение было один к одному, если направлялись в Дейлем, то против одного дейлемита выставляли двух своих воинов. Таким образом, отмечает автор, один дейлемит равнялся у них по боевым качествам четырем индийцам. В качестве другого примера приводятся те битвы, в которых мусульмане первоначального периода побеждали многократно превышавших их числом персов.

Что касается «места», то речь здесь идёт о том, что отдельные позиции и проходы бывают более защищёнными и неприступными, чем другие, и малое количество воинов в этих условиях может успешно противостоять большой армии с использованием естественных и специально сооружённых укрытий и преград. Автор «Поучения владыкам» многозначительно рассказывает о том, что «современные военачальники, действующие в эту нашу эпоху», используют такой приём, как вынуждение противника рядом манёвров к тому, чтобы встающее солнце светило ему в лицо, а собственным войскам – в спину, и в этом положении удаётся достичь победы над противником малым числом воинов. Но приём этот стар. Во многих, в том числе более ранних трактатах Александру Македонскому приписывается совет строить боевые порядки так, чтобы и солнце, и ветер были у них за спиной.

В раздел «место» относится и занятие выгодной позиции относительно водных источников, и истощение противника жаждой, и устройство засад. Важен также выбор места, в котором нужно атаковать противника. Если это место неприступно для собственных войск, то нужно противника из него выманить всяческими хитростями и уловками – блокированием путей, ведущих к противнику, осадой, перекрытием снабжения вражеских войск. Если же это не удаётся, то нельзя начинать бой в невыгодной позиции и тем самым подвергать собственные войска погибели.

«Число» и «снаряжение» касаются того, что в случае равенства «национальных» боевых качеств войск нельзя меньшим числом воинов воевать против многочисленного вражеского войска; обнажённые не должны безрассудно противостоять тем, кто защищён кольчугой и латами, если только речь не идёт о том, чтобы застать противника врасплох, используя какие-то другие преимущества. В противном случае это будет «безрассудная и рисковая битва», в которой, «если владыка победит, нет ему славы и благодарности, а если потерпит поражение, нет ему оправдания».

Шестое правило. Автор «Поучения владыкам» излагает его очень коротко. Это – защита секретов, буквально «возведение укреплений вокруг тайн». Это необходимо для того, чтобы враг не узнал о владыке то, что владыка должен знать о своём враге. Здесь достаточно хорошо ощущается определённая «зеркальность» советов: хитрить и остерегаться хитростей, хранить тайну и стремиться её выведать у врага и т. п. «Нет ничего более успешного в осуществлении хитростей и более способствующего использованию удобных случаев, чем сохранение тайны». Аристотель уподобил слабому простонародью того властелина, который нарушает собственный секрет. Краткость раздела автор «Поучения» объясняет тем, что об этой теме в трактате говорится в ином месте. Последую и я его примеру, отсылая читателя к разделу «Беречься».

Седьмое правило. Оно посвящено хитростям и уловкам всякого рода, вернее, обоснованию их необходимости для властелина в его отношениях с врагом, да и вообще со всеми людьми. «Предпочитай хитрость силе», – призывает автор трактата читателя. Наряду с серией подобных афоризмов рассказывается и псевдоисторический анекдот о дарах ромейского царя Харуну ар-Рашиду. Среди них было несколько мечей. На одном было написано: «О воин! Используй уловки – достигнешь успеха». На втором (хотя это и не имеет отношения к теме, но сообщение представляет некую цельность) была надпись: «Чего не достигнешь мечом, достигнешь бесстрашием». На третьем – «Не думай о последствиях – не то потерпишь поражение».

Материал, относящийся к седьмому правилу, частично использован мной в разделе «Хитрить».

Восьмое правило. Оно относится к тому, каким должен быть посланник, который есть «его (властелина. – А. И.) образ, предстающий перед врагом, его язык, глаголящий в присутствии врага». Псевдо-аль-Маварди приводит характеристики идеального посланника, которые мы воспроизвели выше, в подразделе «От „первого зама“ до „курьера“».

Девятое правило. Властелин обязан стремиться к самосохранению: не участвовать непосредственно в войне, а, поелику возможно, направлять войска для ведения боевых действий под чьим-то руководством. Этот обычай принимался всеми правителями – «древними царями, пророками и посланниками Аллаха, Праведными халифами». Псевдо-аль-Маварди приводит показательный ряд примеров. Пророк Мухаммад, «после того как укрепилось его дело», посылал в походы своих доверенных в качестве воинских командиров. Так же поступали Праведные халифы Абу-Бакр, Омар и Осман. Далее делается интересное замечание: «Повелитель правоверных Али (да смилостивится над ним Аллах!) сам занимался войнами и битвами, поэтому ему и не удалось то, чего он хотел». Праведный халиф не достиг успеха потому, по логике псевдо-аль-Маварди, что он разошёлся с одним из правил политического искусства, обязательных для всех. Здесь вещь исключительная для теоретика-мусульманина. Один из Праведных халифов отвергается в качестве образца для подражания и критикуется. Правило ставится выше религиозного авторитета, хотя обращением к религиозному авторитету обосновывается. Самому идти в атаку или участвовать в схватке не рекомендовал, если верить «Поучению владыкам», и Аристотель Александру Македонскому.

В книге излагаются шесть приёмов, которые помогают достичь успеха в бою без непосредственного участия властелина в боевых действиях. Во-первых, в бой самому не стоит идти, если только не стало совершенно ясно, что иначе поступить нельзя. Условие здесь такое, что нужно укрепить уверенность соратников, которых властелин должен подвигать на битву. Во-вторых, необходимо приближать к себе соратников и объединять их вокруг себя, чтобы они стали помощниками (а точнее – непосредственными исполнителями в бою), и делать это заранее – щедростью и благодеяниями, а также непосредственно перед боем – обещаниями и соблазнами. Делать то же самое постоянно – жалованьем, наградами, подарками, должностями. Нельзя идти в бой, если «сердца́ в расколе, руки во вражде, мысли в расхождениях, настроения в ссоре». В-третьих, властелин должен подготовиться к бою, привлекая для этого возможное количество снаряжения, военных орудий, предназначенных для боевых действий именно в этих условиях. Нужно ничего из необходимого не упустить. В-четвёртых, и сам властелин, и его визири должны следить за сражающимися, за тем, что происходит с собственной армией, за теми манёврами, которые совершает противник, – атаками, засадами, отходами, чтобы, уловив момент слабости противника, воспользоваться благоприятной возможностью и нанести удар, а в отношении собственных войск – закрыть брешь в боевых порядках, выслать подкрепление, направить воинов вперёд, отвести назад, вывести из боя какую-то группу для отдыха и т. п. В-пятых, необходимо заботиться о моральном духе воинов: напоминать своим соратникам, что среди показывающих опасности спину больше убитых, чем среди тех, кто встречается с ней лицом к лицу. Тут же, ориентируясь на здоровый фатализм, властелин должен поразмыслить сам и напомнить войску о том, что бегство не спасёт от предопределения, как, впрочем, движение вперёд не приблизит предписанные сроки. Рекомендуется воспользоваться для воздействия на войско в описанном агитационном направлении и соответствующими цитатами из Корана типа: «Где бы вы ни были, пусть даже в высоко вознесённых башнях, настигнет вас смерть». Моральный дух должно поднять и такое высказывание Пророка: «Получить триста ударов мечом ничтожнее, чем смерть в постели». Военная агитация может принимать и такую форму, как чтение стихов, в которых прославляется доблесть. Например:

Погиб, хоть и боялся трус погибели до срока.

А смельчаки живут, не видя в страхе прока.

В этой ситуации надлежит очень внимательно следить за тем, что говоришь. И вот почему. К месту приведённое высказывание или коранический стих может расцениваться как доброе предзнаменование и поднять моральный дух войска. Но может так случиться, что в опасный момент кому-то из владык или воинских командиров придёт в голову стихотворная строка или просто какое-то слово, которое, будучи произнесённым, может быть расценено как плохое предзнаменование. А это, в свою очередь, может сокрушить сердца присутствующих, ослабить их выносливость, стать, в конце концов, причиной слабости и поражения. В-шестых (напомню, что мы всё ещё рассматриваем девятое мудрое правило), если, постоянно следя за состоянием войска, владыка заметил, что оно ослабело и дух его упал, исправить ничего не удаётся и поражение неизбежно, то он должен убраться подобру-поздорову и не губить себя излишним упорством. Ведь успех в войне переменчив, жизнь поворачивается то одной, то другой стороной, и выставлять себя на явную погибель ошибочно. В-шестых, псевдо-аль-Маварди рекомендует властителю следовать Сунне в обращении с мусульманами, например не преследовать потерпевших поражение, не добивать раненых. Правда, здесь же есть показательное добавление: можно так поступать с раненым, если он «неверный», не желающий переменить свою веру, и от него не приходится ждать какой-то пользы, коли он останется жив. Приводятся слова Аристотеля, обращённые к Александру: «Не убивай поверженного и не преследуй потерпевшего поражение дольше, чем одну ночь». В последнем случае (не преследовать побеждённого) – по-видимому, одно из неписаных моральных правил войны, требующее от победителя, чтобы он дал возможность побеждённому уйти от преследования. Ниже это требование повернётся несколько иной, более практической стороной. В-седьмых, до́лжно опасаться коварной атаки, вернее, контратаки противника после нанесения ему поражения. Такое может случиться либо при преследовании противника армией, оставляющей властелина в одиночестве или с небольшой охраной; либо когда армия набрасывается на трофеи поверженного врага, забывая обо всём, а такая ситуация может быть подстроена вражеским военачальником, оставляющим лагерь и обозы, чтобы нанести удар по увлёкшимся грабежом воинам противника; либо при разбивке лагеря для отдыха войска без того, чтобы убедиться, что враг далеко или малочислен, без выставления дозоров на дорогах его возможного возвращения и атаки и т. п. Конкретные задачи, перечисленные в рамках девятого мудрого правила, владыка должен поручать военачальнику.

Десятое правило (автор «Поучения» напоминает: «по первоначальному разделению», понимая, что композиция достаточно усложнена и правил значительно больше, чем десять). Властелин обязан сделать кое-что и после окончания боевых действий. Предполагается, что бой или военная кампания закончилась успешно, поэтому владыка обязан возблагодарить Аллаха и Ему приписать победу. Кроме того, выказать благодарность и признательность всем тем, кто показал себя с хорошей стороны в войне, – наградить людей достойных и способных, самоотверженных смельчаков и героев, всех, кто того заслуживает среди ближайших соратников, приближённых и более широкого круга военных. Признательность принимает конкретные формы: подарки, награды, премии, повышение в должности. Потом нужно проинспектировать армию, приказать лекарям заняться ранеными и больными, похоронить мертвецов, выделить необходимые деньги на лекарства, позаботиться о наследниках (мы бы сказали «иждивенцах») убитых и умерших. Всё это, особо подчёркивает автор «Поучения владыкам», должно подвигнуть войско на то, чтобы и впредь оно выказывало самозабвение в бою, геройство при столкновении с врагом, стойко переносило трудности и лишения. «Эти правила, – заканчивает псевдо-аль-Маварди раздел, – наиболее полное из того, к чему до́лжно прибегнуть, чтобы разбить врага и посрамить его» [658].

Хитрить

Хитрить – неизбежность для политика

Всеобщий принцип жизнедеятельности

«Голова без хитростей – хуже тыквы» – гласит средневековая арабская пословица [659]. «Хитрость приводит к успеху быстрее, чем сила» [660]. «Храбрый воин, если постарается, убьёт десятерых, а ловкий устроитель дел своей хитростью уничтожит всё войско» [661]. Подобного рода афоризмы можно привести в большом количестве. Все они имели целью убедить читателя «зерцал» в том, что хитрость необходима властелину, как, впрочем, и всякому человеку, для достижения своих целей.

Хитрость напрямую связана с разумом, единственным обладателем которого является человек [662]. Если внимательно проанализировать соответствующие места «зерцал», то вывод может быть только один: человек стоит перед выбором – быть разумным и хитрить или отказаться от хитростей и исключить себя из разряда разумных существ.

Арабское слово хи́ля (главное значение – «хитрость») охватывало достаточно разные приёмы действия – начиная с элементарного обмана, через военно-тактические принципы (Александру Македонскому в «зерцалах» приписывается афоризм: «Пусть в бою из-за твоей спины дует ветер и светит солнце») и вплоть до попыток обойти Божественное Законоустановление. Более общее значение хиля – «приём», позволяющий решить какой-то практический вопрос.

Как Праведный халиф Али взвесил слона

Прежде для этого были использованы все средства, но без результата. Тогда об этом сообщили Али Ибн-Аби-Талибу. Он сказал: «Поместите слона в большую лодку. Отметьте на ней с двух сторон уровень, до которого подымется вода. Потом выведите слона и на его место положите в лодку количество камней, достаточное для того, чтобы лодка опустилась до отмеченного уровня. Вес камней и будет весом слона» [663].

* * *

Аналогичная взвешиванию слона операция исчисления мелких золотых «горошин» описывается как в «Изысканных одеяниях», так и в других источниках, например в более ранних «Занимательных историях» Абу-Али ат-Танухи.

Как мудрый царь золотые «горошины» сосчитал

Когда не могли сосчитать из-за их обилия мелкие позолоченные «горошины» на ткани (по условию за каждую из них торговцу была обещана овца), заморский царь предложил все горошины по одной прикрыть камешками, а потом собрать камешки и пересчитать. Именно так задача была благополучно решена. Царь скромно прокомментировал собственную изобретательность: «Управление государством изощряет ум и развивает способность находить выходы из положений там, где другие ничего придумать не могут» [664]. В «Изысканных одеяниях» для этого случая вместо камешков употребили сухие горошинки нута [665].

* * *

В разделе «Осведомляться» нам уже встречалась история о халифе аль-Мансуре, который захотел узнать точное количество жителей Куфы для определения суммарного размера подушной подати с города. Он применил тот же принцип. Правда, вместо «горошин» на ткани подсчитывались горожане. Таким образом, хитрость-хиля – это любой искусный приём, посредством которого достигается успех в осуществлении поставленной цели.

Широкое понятие хитрость-хиля употреблялось, в частности, для наименования приёмов, посредством которых решались задачи, которые в настоящее время мы бы отнесли к разряду прикладной математики и механики (взвешивание слона, исчисление «горошин»).Ильм аль-хи́яль – «наука искусных приёмов» – обнаруживается в средневековых классификациях наук, в специально посвящённых ей трактатах.

Перехитрить природу – так вполне допустимо сформулировать задачу того, кто хочет при помощи во́рота и блоков поднять неподъёмную для человека тяжесть, взвесить слона, исчислить время, разбив какой-то, протекающий во времени (параллельный ему, подменяющий его), процесс на части и т. п.

Перехитрить Аллаха – и такую задачу ставили перед собой некоторые средневековые мусульмане. Речь здесь идёт о распространённых в житейской практике средневековых уловках, хитростях (тоже хиля), применявшихся для того, чтобы обойти явные и однозначные запреты Божественного Законоустановления (аш-Шари‘а). Речь идёт в первую очередь о запрещении лихвы, ссудного процента (риба́ʼ). Этот запрет, чётко и однозначно выраженный в Коране, обходился при помощи уловок, трактовавшихся в специальных сочинениях [666].

Вот пример ссуды под процент, которая оформляется (пред ликом вездесущего и всеведущего Аллаха!) как акт купли-продажи (имеет специальное название – «две продажи в одной», или «двойная продажа»). Предположим, ростовщик «продаёт» человеку, желающему взять у него деньги взаймы, своего раба за 1200 динаров (цена может не иметь никакого отношения к стоимости «товара») при условии, что этот человек выплатит указанные деньги через год. Этот акт совершается в присутствии свидетеля или «покупатель», у которого, естественно, денег нет, даёт соответствующую расписку. Сразу после этого ростовщик «покупает» у этого человека упомянутого раба за 1000 динаров наличными, вручая их «продавцу». Таким образом, ростовщик ссужает этому человеку 1000 динаров, которые он вернёт с лихвой (1000 плюс 200 динаров) по прошествии года в обмен на расписку, выданную ростовщику при «покупке» у него раба. Кстати сказать, раб может при этом не присутствовать и вообще не существовать. Цель одна – обойти запрет на ссудный процент, что и достигается при помощи как этой хитрости (хиля), так и ей подобных.

Что же касается отношений не между человеком и природой, не между человеком и Аллахом, а между самими людьми, то хитрость-хиля обнимала в качестве родового наименования и ложь, и обман, и плутовство, и козни, и вероломство, и злоупотребление доверием, – одним словом, все те случаи, когда, как и в хитростях с природой и Аллахом, применялся принцип «одно вместо другого».

Запретить?

Конечно, есть большая доля истины в высказывании известного знатока Корана и Сунны Ибн-Сирина (ум. в 742 году): «Речь настолько широка, что не даёт уличить во лжи» [667]. Обман можно назвать «искусным приёмом». Но от этого он не станет правдой. Как минимум некоторые виды хитрости категорически осуждались. Авторы «зерцал», обосновывая запретность обмана, ссылались на отдельные коранические аяты, в которых упоминалась ложь (кизб). «А потом воззовём и направим проклятие Аллаха на лжецов» (3:61). «Ведь только ложь измышляют те, которые не веруют в знамения Аллаха, и они-то – лжецы» (16:105) [668].

Что касается второго по значимости религиозного авторитета мусульман – Сунны, то она давала достаточно обильный материал, чтобы заставить призадуматься того, кто намеревался совершить обман. Пророку приписываются следующие слова: «Величайший грех – лживый язык» [669]. Когда у Пророка спросили, может ли верующий быть трусом, он дал положительный ответ. «Да», – ответил он и о совместимости веры и жадности. «Нет!» – был его ответ на вопрос о том, допустимо ли для верующего быть лжецом [670]. Запрещает Пророк обман (ложь) и тогда, когда расчёты показывали, что тот может принести какую-то пользу: «Держитесь правды, даже если считаете, что в ней погибель; ведь в ней спасение. Остерегайтесь лжи, даже если считаете, что в ней спасение; ведь в ней погибель» [671].

Аль-Маварди в «Правилах дольней жизни и религии» приводит и более широкий по смыслу хадис: «И коварство, и обман, и те, которые к ним прибегают, – всем им гореть в адском огне» [672].

В качестве доказательства приводились афоризмы других, предшествовавших Мухаммаду пророков единобожия (например, царя Соломона: «Лгун призывает бурю на свою голову») и Праведных халифов (например, Омара Ибн-аль-Хаттаба: «Пусть правда унизит меня, хоть так бывает редко, она милее мне, чем ложь, пусть даже она меня возвысит, хоть так тоже бывает редко») [673].

Обман, эта составляющая любой хитрости, отвергался и из практических соображений. Ещё в «Тайне тайн» псевдо-Аристотеля говорилось: «О Александр! Не вероломствуй! Вероломство присуще нравам неразумных детей. Последствия его опасны. С ним обретаешь малое, теряешь большое. Остерегайся нарушать слово и не исполнять уговор» [674].

Достаточно подробно проблему лжи/правды в категориях пользы/вреда рассматривает Абу-ль-Хасан аль-Маварди, категоричный в защите правды даже с практической точки зрения, не говоря уж о канонической. «Несовместимыми», «противоположными одна другой» называет аль-Маварди правду и ложь. Если правда, т. е. говорение правды, обязательна с точки зрения разума и представляет собой «основу религии», «фундамент истины», то ложь есть одно из прирождённых свойств невежества; она именуется у автора «Законов визирьской власти» «фальшью самообольщения» [675]. Начало лжи скрыто, т. е. её можно сокрыть поперву, но конец её – обязательное разоблачение. И если вначале ложь и может принести пользу, то в конце она обязательно приносит вред [676]. Мало того, что обманщик должен постоянно помнить о том, что́ именно он говорил по разным поводам, ему ещё приписывается всякая ложь, источник которой неизвестен. Тем самым вред от обмана оказывается двойным – тот, который несёт с собой сама ложь обманщика, и тот, в результате которого чужой обман падает на лжеца [677].

В произведении «Облегчение рассмотрения и ускорение триумфа» аль-Маварди добавляет некоторые моменты, которых нет в написанном позже произведении «Правила дольней жизни и религии». Обращаясь к властелину, он разъясняет практическую вредность лжи и, соответственно, пользу правды. Если все будут знать, что властелин всегда говорит правду, то ему легче будет управлять людьми, «ему не надо будет много уговаривать и угрожать». Властелин должен крайне остерегаться любого расхождения с правдой даже в форме обиняков, пусть лучше за него это делает кто-то другой, к кому и станут люди относить соответствующие оценки. А люди таковы, что если в чём-то уличат, то трудно будет изменить их мнение о себе, даже изменившись самому [678].

Впрочем, ригорист аль-Маварди не удержался от того, чтобы не допустить нарушения специфического обещания – угрозы, обращённой к приближённому или другому подданному [679]. И это показывает невозможность раз и навсегда и однозначно решить проблему обмана и иных хитростей. Существовали ситуации, в которых без хитростей нельзя было обойтись.

Мир – род войны, хитрость – универсальное оружие

Допустимость всякого рода хитростей, козней, уловок, включая обман, вероломство и т. п., обосновывалась для таких обстоятельств, как война.

Война влияла в сторону послабления на целый ряд моральных императивов. Скажем, Ибн-Аби-р-Раби, относя жестокость к порокам, замечает, однако, что она «допустима в войнах» [680]. Что же касается непосредственно обмана, то авторы «зерцал» вслед за законоведами разрешали его в войне. Абд-ар-Рахман аль-Джавбари в «Сорванных покровах» (XIII век) объясняет это исключение из моральных правил теми опасностями, которым подвергается само существование человека, а также жизненно необходимой потребностью одержать победу. «Знай, о читатель, – пишет он, – что война предполагает постоянное использование всех методов из области притворства, обмана и хитрости… Действительно, когда я противостою тому, кто хочет лишить меня жизни, хороши все те средства, которые позволяют мне не только сохранить жизнь, но и одержать победу» [681].

Авторитетный суннитский законовед и автор нескольких «зерцал» Абу-ль-Хасан аль-Маварди, подобно всем авторам подобных произведений, допускает ложь и обман во время военных действий, так как в войне «дозволено прибегать к низкому слову, как делают в ней низкие дела» [682]. Правда, он считал, что даже в этом случае должна употребляться не чистая ложь, а обиняки, намёки, слова и выражения, могущие быть истолкованными по-разному, в отличие от тех, которые имеют только прямой смысл.

Но это ситуационное послабление (война, снимающая запрет лгать, вероломствовать, строить козни) оказывалось широкими воротами, через которые обман, как вполне разрешённый, вторгался практически во все жизненные ситуации.

Это происходило, во-первых, потому, что наблюдалась совершенно чёткая тенденция подводить под понятие войны любые конфликтные ситуации, как это делает, например, Абу-Хамму в «Жемчужине на пути» [683], псевдо-аль-Маварди в «Поучении владыкам», рассматривая «десять мудрых правил вражды и победы» [684], и др. Естественно, не могли сюда не попасть переговоры правителя с восставшими – случай, специально оговариваемый в «зерцалах» [685].

Во-вторых, властелин постоянно обретался и действовал в среде, в которой граница между другом и врагом и соответственно между миром и враждебностью была исключительно подвижна. Например, Ибн-аль-Мукаффа предупреждал властелина против поспешности в отборе из ближайшего окружения людей на должности, требующие особого доверия. Осторожность нужна потому что среди придворных есть много его, властелина, врагов. «Поспешив, можешь сделать своим доверенным друга своих противников либо врага своих друзей» [686]. Исключительно популярна в «зерцалах» восходящая к псевдоаристотелевской «Тайне тайн» характеристика армии (а она была наёмной) как «врагов, коими врагов посрамляешь». Да и постоянно меняющиеся обстоятельства приводили к тому, что вчерашние враги становились друзьями и наоборот [687]. Тут уж не покажется странным высказывание Ибн-аль-Азрака в его «Чудесах на пути, или Природе владычества»: «Мир – вид войны» [688]. Или мысль аль-Муради: «Мир – одна из войн» [689]. Ну а если так, то обман становится допустимым практически во всех обстоятельствах…

Властелин оказывается в обстановке перманентных военных действий. Немудрено, что он освобождается от обязанности быть честным. Абу-Хамму в «Жемчужине на пути» с редкой откровенностью призывает своего сына нарушать данное слово, не исполнять, если это выгодно, принятые на себя обязательства. «Хитри по-разному, обманывай по-всякому. Хорошая уловка стоит целого войска» [690]. Такого рода поведение осуждается людьми, расценивается как вероломство, но у владык оно почитается достойным и не только допустимым, но и необходимым [691].

О допустимости хитрости ради достижения благой цели

Ещё одно широкое ситуационное послабление в отношении хитростей – возможность извлечения пользы или отвращения вреда в случае их использования. «Общее благо» оказывается условием, допускающим даже такую морально осуждаемую хитрость, как обман [692]. С пиететом повторяет Ибн-аль-Азрак спустя три века после смерти Абу-Хамида аль-Газали мнение последнего, согласно которому лгать разрешается тогда, когда цель, достигаемая ложью, праведна [693]. Эту точку зрения оформил шафиитский законовед-факи́х Абу-Закария Яхья Ибн-Шараф ан-Навави (ум. в 1278 году). Речь, рассуждал он, есть средство достижения целей. Если достохвальную цель можно достичь как правдой, так и ложью, то в этом случае ложь запретна, ибо есть возможность пойти по пути правды. Если же подобную цель можно достичь только ложью, то на эту ложь распространяется суждение о достохвальной цели, и ложь становится допустимой и даже обязательной [694].

Отсюда оставался всего один шаг до того, чтобы чисто прагматическими соображениями – успехом – оправдать использование лжи едва ли не во всяком случае. В «Поучении владыкам» псевдо-аль-Маварди приводится афоризм некоего «древнего царя». «Единоборство мягкостью – коварством и хитростью, более успешно, чем единоборство резкостью – настойчивостью и упрямством. Это – как с водой, которая со своей мягкостью и прохладой проникает повсюду (т. е. достигает любой цели. – А. И.), по всем капиллярам, даже не поколебав при этом сам корень дерева» [695].

Своеобразным сочетанием двух доводов допустимости хитрости – как исключения в особых условиях войны и как способа достичь благой цели – является следующая мысль псевдо-аль-Маварди. Властелин, стремящийся к счастью, должен рассматривать войну как последнее средство. «Ведь в любом деле тратятся деньги, а в войнах расходуются жизни. И если у хитростей властелина были достохвальные последствия, то в этом и есть счастье царя, с пользой вложившего деньги и сберёгшего кровь своего войска» [696]. Идея эта, впервые приведённая в «Калиле и Димне», повторю, была исключительно популярна в «зерцалах».

Авторами «княжьих зерцал» предпринимались усилия и по, если можно так выразиться, мировоззренческому обоснованию допустимости хитростей (обмана, козней, уловок и т. п.). Например, анонимный автор «Льва и Шакала» находит такое обоснование в переплетении противоположностей, присущем бытию. «В мире нет добра без зла и нет блага без вреда, – заявляет он в контексте рассуждений об обмане. – Если же в благе случился вред, меньший самого блага, то вред перестаёт быть таковым» [697]. Разъясняющая аналогия – кровопускание, осуществляемое ради оздоровления всего тела.

Божественные хитрости. Пример для подражания?

Те средневековые авторы, которые хотели обосновать допустимость и даже рекомендованность хитростей, могли обратиться к достаточно авторитетному источнику. Я имею в виду тафси́ры (единственное число – тафси́р), буквально «разъяснения», «толкования» Корана. Потребность в такого рода разъяснениях возникла, потому что отдельные места Корана были непонятны вновь обращённым в ислам. Часто неофиты были неарабами, что тоже затрудняло понимание Священного Писания. Разъяснения делались как учёными – знатоками исламской истории, арабского языка, жизни Пророка, так и странствующими сказителями и проповедниками, которые на базарных площадях вели рассказ о чудесном и назидательном в Коране. Расцвечивали они Писание плодами собственного воображения, обращались и к иудео-христианской изустной традиции, которая тоже была далека от ортодоксальности.

Именно тафсиры, казалось, давали обильный материал тем, кто хотел бы Божественным примером обосновать допустимость хитростей, уловок, стратагем.

Как Бог перехитрил Авраама (Ибрахима) и его душой завладел

В «Пятикнижии» смерти Авраама посвящена всего одна фраза (см. Быт., 25: 8). Ислам, как известно, находился под исключительно большим влиянием иудаизма и христианства, причём иудео-христианское наследие специфически трансформировалось, о чём, кроме всего прочего, свидетельствует и приводимый ниже отрывок из одного из тафсиров – толкований Корана. Ас-Саалиби в трактате «Раскрытие и разъяснение, или Толкование Корана» (история воспроизведена также в «Изысканных одеяниях, или Утончённых хитростях») рассказывает о том, что Бог (словом «Аллах» арабы обозначали божество трёх религий – иудаизма, христианства и ислама) пообещал Аврааму (Ибрахиму в арабском звучании), что тот умрёт только тогда, когда сам пожелает себе смерти.

Но подошёл намеченный Богом срок умирать, а у Авраама такого намерения не обнаруживалось. (Согласно арабо-исламской традиции тафсиров, такого желания не возникало ни у Моисея, ни у Аарона, и Богу приходилось изымать у них душу хитростью.) Тогда Бог подослал к Аврааму ангела в виде дряхлого, немощного старика. Старик остановился у двери Авраама и попросил поесть. Праведник дал ему хлеба, размоченного в мясном бульоне. Но старик был так слаб, что не мог поднести руку ко рту. А когда Авраам стал его кормить сам, старец не мог ничего проглотить: все стекало по бороде и одежде. «Сколько же тебе лет?» – просил Авраам. Недужный старик назвал возраст, чуть больший, чем возраст самого Авраама. «Господи, – воскликнул тогда праведник, – прибери меня к Себе прежде, чем я достигну этого возраста и впаду в подобное состояние!» Только он произнёс эти слова, как Бог завладел его душой [698].

* * *

Ещё одна история.

Как Аллах наказал многобожников, не принявших пророчества Шуайба

Пророк единобожия Шуайб (7:89–90, 11:97, 29:36) обратился к Богу с просьбой покарать своих единоплеменников, которые отвергали его учение. Аллах приступил к этому следующим образом. Прежде всего он остановил ветер и убрал всякую тень в местности, где жил народ Шуайба. Так продолжалось семь дней. Установилась страшная жара, от которой негде было укрыться. На восьмой день Аллах поместил в небе облако, в тень от которого и бросились все люди. Когда же все соплеменники посланника Аллаха, виной которых было неприятие проповеди единобожия, собрались под облаком, из него на них обрушился огненный ливень, в котором все и сгорели [699].

* * *

Одна из тех фраз Корана (3:45), в которых упоминался Иисус (Иса бен-Мариям у мусульман, в которых он почитается одним из пророков единобожия, Ясу аль-Масих у арабов-христиан), вдохновила толкователей на историю о Божественной хитрости, которая заключалась в следующем.

Кого же распяли на Голгофе вместо Иисуса Христа?

Один из апостолов (он не называется по имени) предал Иисуса за обещанные ему тридцать сребреников. Он повёл стражу к дому, в котором находился Божий посланник (мы пребываем в категориальной системе ислама, а не христианства, Иисус-Иса здесь – один из прямых предшественников Мухаммада). Стражники велели пойти апостолу-предателю в дом и вывести к ним Иисуса. Когда же тот вошёл в дом, Бог вознёс Иисуса на Небеса, а предателю придал внешность Божьего посланника, т. е. Иисуса. И когда апостол вышел из дома, стражники набросились на него, и их не убедили его уверения, что он не тот, за кого они его принимают. После этого апостола-предателя в образе Иисуса распяли на кресте, чем он и был наказан за своё предательство. «Так Аллах перехитрил их» – этими словами заключается история [700].

* * *

История о переходе через море израильтян, убегавших от фараонова войска (ср. Исход, 14, 1–31), обросла живописными деталями, среди которых привлекают внимание две.

Как исходу народа Израиля из плена египетского Божественные хитрости споспешествовали

Во-первых, примечательна хитрость, которая была использована Богом для того, чтобы увлечь египтян в море. Для этого он послал впереди фараонова войска архангела Гавриила на кобыле. А поскольку в кавалерии египтян были только кони, то они, почуяв кобылий запах, устремились вслед за ней и потом погибли вместе со своими седоками в сомкнувшихся над ними водах. Во-вторых, утопление египтян оживилось одним эпизодом, имеющим прямое отношение к хитрости. Ещё до описываемых событий архангел Гавриил в человеческом облике посетил фараона и спросил его, что бы он сделал с восставшим рабом. Фараон сказал, что казнил бы того через утопление. Гавриил попросил написать это на бумаге и засвидетельствовать этот приговор подписью, что фараон и исполнил. И в смертный миг, когда фараон захлёбывался в поглощавшей его морской воде, архангел Гавриил показал ему его собственное заключение о том, что надлежит сделать с рабом (читай «фараоном»), восставшим против своего господина (читай «Господа») [701].

* * *

В этих историях обыгрываются те приёмы, которые составляли необъемлемую часть человеческих хитростей, – переодевание, перевоплощение, притворство, провоцирование на какие-то определённые действия, даже обман (вспомним, что бессмертный и безвозрастный ангел называет свой, естественно, вымышленный, возраст; какой там возраст может быть у ангела!).

Приведённые истории неканоничны, т. е. они не обладают тем религиозным, этическим, мировоззренческим авторитетом, который присущ Корану или бесспорно принадлежащим Пророку хадисам. Это вполне понимали многие средневековые мусульмане. Констатацию неканоничности с налётом легко заметной неловкости от наивной фантастичности отдельных тафсиров мы можем обнаружить у крупнейшего знатока всего комплекса исламских религиозных дисциплин и ученого-рационалиста Ибн-Хальдуна (1332–1406). В «Пролегоменах» к своей «Большой истории» он связывал возникновение такого, я бы сказал, «романтического» направления в толковании Корана с тем, что арабы, люди простые и неграмотные, стремились понять те предметы, которые интересуют всех: тайны бытия, причины происходящего, возникновение мира, установление единобожия – истинной веры и т. п. Для этого они обращались к «Людям Писания», т. е. к тем иудеям и христианам, которые были в их окружении. Но беда-то заключалась в том, что те «знали обо всём этом только то, что известно простонародью». Ибн-Хальдун с резкостью констатирует, что обращённые в ислам иудеи и христиане «без всякой проверки передавали свои россказни». Однако, сокрушается он, такие деятели раннего ислама – иудеи и христиане, обратившиеся в ислам, как Кааб аль-Ахбар, Вахб Ибн-аль-Мунаббих, Абдаллах Ибн-Салям, стали знаменитыми, и людьми некритично принималось то, что те передавали [702].

Критика, как видим, была. Но эти истории считались истинными на протяжении всего Средневековья многими учёными, не говоря о простонародье. В «зерцалах» (особенно в «Изысканных одеяниях, или Утончённых хитростях», «Светильнике владык» ат-Тартуши, эпизодически во многих других произведениях жанра) эти истории легитимизировали своим религиозным, хотя и не вполне каноническим, авторитетом применение хитростей и уловок. Последние становились в интерпретации «толкователей» типа Кааба или Ибн-аль-Мунаббиха чуть ли не пружинами любого более или менее важного политического и иного события в истории [703].

И всё-таки хитрить?

Можно потеряться во всех доводах и контрдоводах относительно допустимости или запретности хитростей. Я привёл только небольшую их часть. Однако было одно высказывание Пророка, которое и являлось решающим аргументом в любом споре. Это – слова́ Мухаммада: «Война – обман». Все «зерцала», кроме, естественно, уходивших истоками в персидское или греко-эллинистическое наследие, приводили его, обращаясь к теме обмана и его дозволенности [704][68]. И если воспользоваться популярным в «зерцалах» сравнением с шахматами, то этот хадис, разрешающий обман, вполне допустимо рассматривать как ферзя относительно пешек – традиционалистских доводов против обмана, которые приведены выше. Он каноничен, признан всеми шестью составителями сборников хадисов аутентичным, т. е. принадлежащим, в отличие от многих других, именно Пророку. Он подтверждает рационалистически обосновываемую необходимость ситуационного изъятия из обязательной моральной нормы с одновременным расширительным толкованием этой ситуации (вспомним: «Мир – род войны»). Он позволяет распространить употребляемое слово «обман» на любые другие варианты или оттенки этого специфического действия, что и осуществляют авторы «зерцал» (от осторожного отождествления «обмана» с обиняками у аль-Маварди до уравнения «обмана» со всеохватным понятием «хитрость-хиля», которое в качестве родового имени обнимает все возможные варианты хитрости). Наконец, во всех «зерцалах» эти слова Пророка приводятся в качестве первого и последнего довода допустимости хитрости. И игнорировать это просто-напросто нельзя.

Приводимые в «зерцалах» хитрости, уловки, стратагемы крайне разнообразны и многочисленны. Естественно, средневековые авторы предпринимали попытки свести их воедино, в одну книгу и классифицировать определённым образом, чтобы сделать из такой книги своего рода учебник или справочник. Или – развлекательное чтение. Автор подобного трактата – «Изысканные одеяния, или Утончённые хитрости» – самостоятельные главы своего достаточно пухлого сочинения[69] посвятил «мудрости Аллаха, Его благосклонности и совершенству, с которыми Он устраивает дела́ во благо Своих рабов», хитростям ангелов и джиннов, пророков, халифов, царей, султанов, визирей, наместников и других чиновников, кадиев (шариатских судей) и свидетелей, законоведов, благочестивцев и аскетов, эмиров, воинских командиров и начальников городской стражи, лекарей, поэтов, купцов и торговцев, бродячих «Сынов Сасана»[70], воров и проходимцев, женщин и юношей, животных, тех людей, которые задумали хитрость и сами стали её жертвой.

Однако внимательное прочтение упомянутого трактата показывает, что приёмы, или, как сказали бы мы сейчас, алгоритмы хитростей повторяются. И поэтому не вполне удачной представляется классификация этих приёмов по иерархическому принципу (халифы – чиновники – купцы и т. п.). И цари, и проходимцы пользовались одними и теми же уловками. Обман – вне сословий.

Поэтому я пошёл по иному пути. Проанализировав и упомянутые «Изысканные одеяния», и все остальные «зерцала», я выделил самые типичные приёмы. Каждый приём иллюстрируется наиболее яркой историей, притчей, легендой.

Вовсе не обязательно рассматривать эти приёмы как руководство к действию. Пусть это будет предупреждением для тех, кто не хочет быть обманутым, обведённым вокруг пальца, оставленным в дураках. О Праведном халифе Омаре говорили: «Он обладает достоинством, не позволяющим ему обманывать других; он обладает умом, не позволяющим ему быть обманутым другими». Сам он о себе говорил: «Я не обманщик, но и не дам себя перехитрить никакому обманщику» [710]. Возьмём же себе за образец этого мудрого правителя.

Хитрость. Имя ей – легион

Обман, или дезинформация

Это – снабжение противника или любого человека ложными, фальшивыми сведениями, не соответствующими действительному (или почитаемому таковым!) положению вещей. Основываясь на такой информации, её получатель начинает вести себя неадекватно реально существующей обстановке, и, если дезинформация была частью более широко задуманного плана, оказывается в невыгодной для себя ситуации.

Например, Муавия, первый халиф из династии Омейядов, часто пользовался оружием дезинформации. Он дошёл до того, что распустил слух о собственной смерти [711]. Использовался этот приём, в сущности своей очень простой, и в массе иных случаев. Он тесно переплетается с другими видами хитростей, представляя собой их основу или необходимый элемент.

Амфиболия, или «говорение обиняками»

Это – очень тонкий, я бы сказал, рафинированный вид обмана, который позволяет сохранить чистую совесть (ну, относительно чистую), не солгав прямо и примитивно. Амфиболия – это использование в разных формах той двусмысленности, вернее многозначности, которая органично присуща человеческому языку. «Казнить нельзя помиловать» – так сформулированный приговор (без запятой или точки) позволяет дать две совершенно противоположные его интерпретации: «Казнить. Нельзя помиловать» и «Казнить нельзя. Помиловать». Если принять во внимание, что в средневековом арабском языке не было знаков препинания (ни точек, ни запятых), а до сих пор в нём, как и раньше, нет заглавных букв, то приведённый пример может дать некоторое представление о возможностях амфиболии.

Формы использования многозначности языка могут быть самыми разными. Это интонирование в устной речи того, что написано на бумаге, расстановка или перестановка смысловых акцентов. История с приговором без точки (или запятой) взята не из «зерцал». Её источник я не знаю: услышал её ещё в детстве и помню, как она меня тогда поразила. Но «княжьи зерцала» приводят исторические (или псевдоисторические) сообщения, которые по своей остроте не уступят выдуманной истории о приговоре без знаков препинания. Вот одна из них.

Как осаждённые согласились со смертным приговором самим себе

Праведный халиф Осман Ибн-Аффан, по сообщению историка аль-Мадаини (752–830 или 840), руководил осадой крепости под названием Тамисса. В переговорах о сдаче крепости было совместно принято условие, гласящее, что «и одного человека мусульмане не убьют, когда войдут в крепость». Теперь прочитайте вслух эту фразу несколько раз, ставя ударение на разных словах. Вы увидите, что смысл меняется. Ясно, как понимали это соглашение осаждённые: никто не будет убит после сдачи на милость победителя. Но, как показало дальнейшее развитие событий, полное право на существование имело и другое истолкование. После капитуляции крепости Осман велел убить всех находившихся там, оставив в живых только одного [712].

* * *

Важно подчеркнуть, что прямого обмана здесь не было, буква договора была соблюдена. Это и есть амфиболия в одном из её вариантов.

Другой вариант – употребление одних и тех же слов с разным смыслом или, если сформулировать это иначе, не в том смысле, в каком это слово употребляет собеседник.

Как визирь, верующий во единого Бога, идолопоклонников обманул

Анонимный автор «Книги хитростей» рассказывает следующую историю. У фараона, жившего в эпоху Мусы (Моисея), был визирь, который тайно поклонялся Моисееву Богу. Придворные прознали об этом и донесли фараону. Тот призвал визиря к себе и спросил, верно ли то, что утверждают придворные. Далее между ними произошёл такой разговор:

– Спроси у них (придворных. – А. И.), – попросил визирь, – кто им дал существование и жизнь и кто их умертвит.

Фараон задал им этот вопрос. Они ответили:

– Это ты, о царь!

– Так будьте же, – сказал визирь, – свидетелями того, что я сейчас скажу. И ты, о царь, прими эти слова как честный ответ: тот, кто их создал, создал также и меня, тот, кто дал им существование, дал его также и мне, тот, кто даёт им жизнь, даёт её также и мне, тот, кто их умертвит, сделает это также и со мной [713]. Фараон остался доволен, визирь награждён, сплетники наказаны.

* * *

Как видим, под «создателем» и сам фараон, и его придворные понимают фараона, который обожествлялся в древнеегипетской религии. Визирь же под «создателем» (Создателем!) подразумевает монотеистическое божество – Бога (Аллаха). Если верить источникам, приём подмены понятий вообще был излюбленным способом самозащиты людей с убеждениями, отличающимися от общепринятых [714].

Источники приводят подобные примеры из истории ислама.

Как Пророка от идолопоклонников спасло двусмысленное слово

Во время своего бегства из Мекки Пророк Мухаммад и Абу-Бакр (один из ближайших сподвижников Пророка и в дальнейшем халиф) повстречали арабов, которые знали Абу-Бакра, но не знали Мухаммада. «Кто это с тобой?» – спросили они Абу-Бакра, который ехал за Пророком. Опасаясь враждебности идолопоклонников к проповеднику новой религии, Абу-Бакр не сказал, что это – пророк ислама, и ответил: «Это – Проводник, указующий мне путь». Таким образом, он не солгал: он употребил слова «проводник» и «путь» в метафорическом смысле, а арабы приняли его слова за буквальные [715].

* * *

Амфиболия может представлять собой и такое перетолкование, казалось бы, однозначных условий, которое позволяет нарушать данное слово.

О движущемся пограничном камне

О персидском царе Фейрузе, сыне Йездигерда I, рассказывают в одном «зерцале», что он потерпел поражение от своего соседа и был пленён. Условием его освобождения было никогда не преступать пограничный камень с целью напасть на соседнюю страну. Однако когда царь укрепился, он пошёл на соседа походом. А пограничный камень вырыли, погрузили на слона и везли впереди наступавшего войска [716].

* * *

Как видим, амфиболия позволяла сохранить лицо – обмануть, нарушить обещание, ввести в заблуждение – без того, чтобы сказать явную неправду. «Говорение обиняками» разрешалось даже строгими моралистами – теми, кто категорически выступал против лжи.

Подмена предметов

Хитрость проста: вместо человека кладут в постель бурдюк с вином; Али Ибн-Аби-Талиб ложится в постель вместо Пророка, которого замышляют убить идолопоклонники-курейшиты; жители Бухары в 713 году втаскивают к себе в город ящики, в которых сидят вражеские солдаты, поверив, что в ящиках – провиант и товары [717]. К этому типу хитростей я склонен отнести и использование яда, чтобы не выделять особо этот распространённый в эпоху Средневековья метод борьбы с противниками [718]. Ведь отравленная пища или питьё как бы подменяют собой неотравленные.

Подставное лицо

Александр Македонский, выдающий себя за собственного посланника, персидский царь, играющий роль лучника, царь Китая, изображающий посланца, – вот только несколько псевдоисторических анекдотов, в которых один человек выдаёт себя за другого [719].

Именно в этом – в подмене одного человека другим и заключался приём «подставное лицо». Добыча сведений, запугивание противника, устроение провокации, убийство неугодного – таковы цели, ради которых прибегали к этому своеобразному лицедейству, что предполагало не только переодевание, но и перевоплощение.

Бахрам Гор в роли собственного слуги – плохого стрелка из лука

Сасанидский царь Бахрам Гор узнал, что противник захватил пограничный район и стал приближаться к столице. Он делал вид, что это его не беспокоит, и не реагировал должным образом на предупреждения своих придворных, проводил время в развлечениях.

Так продолжалось до того момента, когда противник приблизился к стенам столицы. Тогда Бахрам приказал обрить себе голову, надел простую одежду из грубой шерсти и отправился, взяв лук и стрелы, в расположение противника. Он настрелял множество дичи и сложил её в кучу. Его заметил командир одного из вражеских отрядов, и на вопрос этого командира, кто он такой и что делает, Бахрам рассказал, что он является слугой, которого выгнал хозяин, а это множество дичи он настрелял для того, чтобы прокормиться, ибо он не располагает другими средствами к существованию.

Командир вражеского отряда, удивлённый, по-видимому, меткостью «молодого слуги», отвёл его к вражескому царю. Тот заставил его продемонстрировать своё искусство, и Бахрам посылал каждую стрелу точно в указанное место – в летящих птиц, бегущих животных и т. п. Вражеский царь поинтересовался, много ли в царстве Бахрама, его противника, таких стрелков. На это «молодой слуга» заявил, что он – самый худший стрелок в царстве. На новый вопрос вражеского царя «молодой слуга» сказал, что у Бахрама есть сто тысяч стрелков, самый худший из которых стреляет из лука несравненно лучше. Естественно, после этого вражеский царь, ужаснувшись силе и ловкости воинов персидского царя, приказал сворачивать лагерь, снять осаду и отступить [720].

* * *

Вариантом рассматриваемого приёма («подставное лицо») является лжепредатель, или двойной агент (приводится в разделе «Осведомляться»).

Лжесвидетельство

Это – подтвержденное клятвой неадекватное освещение каких-то событий. Оно было важным оружием в арсенале политической борьбы.

Коллективное клятвопреступление

Аль-Мансур, второй халиф (754–775) из династии Аббасидов, захотел принудить Алида (шиита) Али Ибн-Мусу к отказу от права на престолонаследие. (Алиды поддерживали Аббасидов при условии участия в отправлении власти после победы над Омейядами, которая и произошла в 750 году.) Аль-Мансур же захотел сделать наследником престола своего сына аль-Махди. Но Али Ибн-Муса не соглашался на уговоры и не отказывался от оговорённого ранее престолонаследия. Халифу вызвался помочь один из членов семейства Бармакидов – Халид Ибн-Бармак. Он взял с собой тридцать человек – шиитов, – утверждает история, – но и их уговоры не помогли. Тогда Халид сказал им: «Мы сообщим Повелителю правоверных (аль-Мансуру. – А. И.), что Ибн-Муса согласился отказаться от престолонаследия. Если он станет это отрицать, мы поклянемся, что говорим правду, и испросим у Аллаха прощения за свою ложь». «Так они и поступили» – констатирует источник [721]. Лжесвидетельство тридцати одного человека стало причиной отстранения Алидов от власти, затяжного шиитско-суннитского конфликта и… подъёма Бармакидов, из которых долгое время назначались визири аббасидских халифов.

* * *

Нарушение клятвы или обязательства

Довольно распространённая проблема – клятва-обет, данная в состоянии аффекта или под давлением обстоятельств. Чаще всего человек клялся развестись с женой, если он не выполнит какого-то обещания. Приёмов не выполнить клятву было немало. Среди них – варианты амфиболии (как в случае с Фейрузом и пограничным камнем). В «Льве и Шакале» описывается другой приём – выдвижение дополнительных условий, исключающих буквальное исполнение клятвы.

Как кошка спасла верблюда от продажи за бесценок

Рассказывают, что некий араб разозлился на своего верблюда и в сердцах поклялся продать его за один дирхем (серебряная монета, явно не соответствующая стоимости верблюда. – A. И.). Когда же он пришёл в себя после возбуждения, то раскаялся. Тогда он взял кошку, привязал её к шее верблюда и пошёл продавать его на рынок. Один человек спросил у него:

– За сколько ты продаёшь этого верблюда?

Продавец ответил:

– За один дирхем. Но я продам его только тому, кто вместе с ним купит и эту кошку.

Тот спросил:

– А кошка сколько стоит?

Араб ответил:

– Пятьсот дирхемов.

Тогда человек воскликнул:

– Не было бы дешевле товара, чем этот верблюд, если бы не этот привесок! [722]

* * *

В своей книге «Жемчужина на пути» султан Абу-Хамму призывает своего сына нарушать данное слово. Так, заключение мира нужно использовать для тайного достижения превосходства над врагом и наносить по нему удар при удобном случае – когда это превосходство достигнуто. Султан похваляется теми случаями, когда заключение мира использовалось им как простая хитрость, приводившая к поражению и гибели противника [723].

Эта уловка была, по-видимому, нормой политического поведения средневековых владык. Ибн-аль-Мукаффа пишет о том, что все характеризуют властелинов как людей, «неверных своему слову и забывающих дружбу» [724]. «Ей-Богу, – восклицает псевдо-Аристотель, – сто́ит только встретиться двум владыкам, как сразу один из них замышляет вероломство в отношении другого. И это естественно, – с грустью констатирует он. – Поразмысли о том, что сотворил Каин со своим братом Авелем» [725].

Поддельное письмо

В политической жизни широко использовались поддельные письма. Подделка осуществлялась в основном двумя способами. Первый заключался в том, что целиком писалось письмо, в котором имитировался почерк «отправителя» и его печать [726].

Приёмы для этого использовались разные, вплоть до самых курьёзных.

Об использовании лодки для подделки писем

Вот что рассказал мне, – пишет автор «Занимательных историй» ат-Танухи, – кади Абу-ль-Хусайн Ибн-Айяш: – Однажды я увидел, как мой друг сидел в одной из лодок плавучего моста в Багдаде в очень ветреный день и писал. Я сказал: «Как ты пишешь в такую погоду?» Он ответил: «Я хочу подделать почерк одного человека, у которого дрожит рука, а моя рука для этого не подходит. Вот я и решил сесть здесь, чтобы моя рука дрожала от качания лодки и чтобы мой почерк уподобился тому, который мне нужно подделать» [727].

* * *

Второй способ состоял в том, что с помощью особого состава удалялась часть старого текста письма, уже написанного и подписанного каким-то лицом. На образовавшемся пустом месте с имитацией почерка «автора» вписывался новый текст [728]. Средневековые источники приводят и рецепт состава, уничтожающего старые надписи: нужно взять в равных частях молочную сыворотку, крахмал, зёрна ферулы, зёрна клещевины, семена хлопка; растереть всё в тончайшую пудру; бросить щепотку порошка в огонь; подержать ту часть письма, текст на которой нужно уничтожить, над подымающимся дымом, и написанное исчезнет [729]. Правда, источники не приводят состава чернил, на которые мог бы подействовать этот дым…

Понятно, что такие поддельные письма могли использоваться с самыми разными целями. Распространённость и большая опасность поддельных писем вызвали к жизни необходимость борьбы с ними. Источники описывают метод, изобретение которого приписывается сасанидскому царю Ардаширу I. Суть его заключается в установлении двух независимых один от другого маршрутов обмена посланиями, по которым курсируют не знающие друг друга посланцы. При получении первым владыкой письма от второго владыки по первому, скажем так, «каналу связи» он отправляет по второму «каналу» второму владыке письмо, воспроизводящее текст полученного послания. И только получив подтверждение аутентичности текста (всё по тому же второму «каналу»), первый владыка тем или иным образом реагирует на послание [730].

Подмётное письмо

Рекомендовалось и использование подмётного письма (подмёта), т. е. такого, которое тем или иным образом умышленно подбрасывалось (подмётывалось) какому-то заинтересованному лицу и содержало ложную информацию.

О подмёте, прогнавшем войска имама Али от источников

Вот один из эпизодов войны за обладание властью в халифате между Муавией, первым омейядским халифом (661–680), и Праведным халифом Али Ибн-Аби-Талибом. В местности Сиффин, на правом берегу Евфрата, войска Али удобно расположились около источников воды. Муавия подбросил солдатам своего противника документ, из которого следовало, что его войска собираются идти в определённое место, чтобы занять там выгодные позиции для предстоящего боя. Али, когда ему доставили этот документ, устремился туда со своим войском, чтобы опередить Муавию. Но в указанном месте, естественно, никого не было, а воины омейядского халифа заняли оставленный район у источников [731].

* * *

Широко использовались подмётные письма и в провокационных целях – чтобы скомпрометировать либо «отправителя» письма, т. е. человека, который в действительности письма не посылал, либо «адресата», который с «отправителем» ни в каких отношениях не состоял [732]. Например, от имени придворного, против которого плелась интрига, писалось поддельное письмо, адресованное врагу владыки, и затем подбрасывалось этому владыке.

Для погубления придворного враждебного владыки использовался тот же способ: от имени этого придворного писалось письмо противнику и создавались условия для того, чтобы письмо попало в руки его собственного владыки. Для достоверности рекомендовалось в таком письме сообщать о вещах, которые были предметом сохранения тайны. Было одно условие успеха: сведения об этих секретах противника, которые сообщал придворный-«предатель», должны были быть достоверными [733]. Подобного рода письмо могло как минимум посеять недоверие к придворному – «отправителю» письма. В рассмотренном случае подмётное письмо должно быть поддельным, т. е. написанным почерком «отправителя» и опечатанным его печатью [734]. Для погубления «адресата» письма последнего, естественно, не нужно было подделывать. Чаще всего «адресатом» был кто-то в лагере противника, – например, талантливый военачальник. В его адрес посылался «ответ» на никогда не посылавшееся им послание. Этот «ответ» скреплялся самой что ни есть аутентичной подписью и печатью предводителя противоположного лагеря, например халифа. Из «ответа» следовало, что «адресат» давно замышляет удар в спину своему владыке.

Вот как султан Абу-Хамму описывал для своего сына процесс использования поддельных и подмётных писем во вред противнику.

Как в стане врага посеять раздор при помощи бумаги, чернил и пера

«Есть хитрость такая: письма подделывай, ответы на них придумывай, их красотами украшай, в выдумках не уставай. Будто письма те – от врага твоего придворных. Читай их своим приближённым, показывай, что тебя возлюбили придворные вражеские и тебе написали, в чём тебе – великая радость. Разойдётся та весть средь твоих приближённых, и дальше – по граду. В том чудесная хитрость и великая мудрость. Коль услышит приятель ту новость, понесёт её дальше, а в душе его – радость. Ну а недруг твой среди приближённых озлится и от злости потеряет сознанье, а потом врагу твоему он направит посланье, сообщит ему о предательстве близких и их намерениях низких. И порча постигнет их связи, и раздор воцарится между ними сразу. Впрочем, может недруга страх объять, и не осмелится он то послание написать. И это – ещё не беда. Ты и на этот недуг лекарство найдёшь без труда. Приближённым своим те поддельные письма вели прочитать и сразу ж ответ вели написать: мол, что просят придворные, врага твоего предающие, будет дадено им от твоих щедрот. И пусть твой писец поставит печать, чтобы каждый в те письма поверил, когда их будет читать. К врага придворным пусть те письма идут, но дорогой такой, что не к ним, а ко врагу самому попадут» [735].

* * *

Подмётное письмо (продолжение: о некоторых способах доставки)

Письма, дискредитирующие «адресата», легче в исполнении, но их труднее подбросить, так как при этом необходимо соблюсти естественность, чтобы противник ничего не заподозрил. Для этого применялись два метода – условно говоря, «слабого посланника» и «паршивой овцы». Первый заключался в использовании посланника, который в определённых условиях, в нарушение собственных обязательств и порой даже в ущерб себе, выдавал письмо главе враждебного лагеря. Повторяю, вставала серьёзная проблема сохранения естественности. При некоторой доле коварства и остроумия её удавалось решить.

Как византийского военачальника погубил звон колоколов

Посланником Хосрова Парвеза в византийский стан с письмом, «адресатом» которого был один из военачальников, которого нужно было скомпрометировать в глазах императора Византии, персидский царь избрал христианского монаха. Монаху, чтобы он ничего не заподозрил, объяснили, что его выбрали именно из-за его христианской веры. Мол, византийцам не придёт в голову подозревать его во враждебности к христианам – собратьям по вере. Ему была обещана большая награда, и он на Библии поклялся передать письмо только тому человеку, которого ему указали в качестве адресата. В другом варианте истории монах был чем-то лично обязан персидскому царю и тоже был готов передать письмо мнимому предателю в стане византийского императора. Хосров рассчитывал на известную ему излишнюю эмоциональность посланника. Расчёт оправдался: монах проявил слабость – растрогался, услышав звон колоколов в стане византийцев, сдался им и выдал письмо византийскому императору, а не тайно передал его «адресату» [736].

* * *

Свидетельством цинизма политических деятелей эпохи является метод «паршивой овцы». Если следовать ему, то подмётное письмо не нужно даже посылать. Достаточно его прочитать своим приближённым. Среди них – так считает султан-циник Абу-Хамму – обязательно найдётся предатель, который донесёт содержание письма противнику [737]. Если же такого конкретного результата не будет, то чтение таких посланий как минимум «укрепляет сердца приближённых», подымает их моральный дух [738].

Оговор, или навет

Хитростью, активно использовавшейся одними придворными против других, являлся навет, оговор, ложное обвинение. Авторы «зерцал» считали, что легче оговорить того, кто занимает какую-то должность при дворе [739]. Считалось, по-видимому, что всякий, занимающийся делом, совершает ошибки, которые можно раздуть, подать в совершенно не присущем им свете и т. п.

«Методика» оговора следующая. Придворные, замыслившие погубить кого-то, исходят из набора провинностей, наиболее сурово наказуемых владыкой. Это – разглашение государственной тайны, козни против правящей династии, «растление гарема», т. е. шашни с наложницами владыки, злоупотребление казёнными деньгами [740]. Затем необходимо посмотреть, что из перечисленных провинностей более всего подходит к тому, на кого ополчились.

Если он – доверенное лицо владыки, то его можно обвинить в разглашении тайны, которую знают только двое – владыка и он. Установить же эту тайну возможно в результате анализа последовательности событий, слов, умолчаний и т. п. – всего того, что связано с деятельностью человека, которого хотят опорочить в глазах владыки. Всё это требует, естественно, недюжинного ума, наблюдательности и делается по принципу «из множества догадок складывается уверенность». Букв.: «Сто́ит догадкам столпиться вокруг какой-то вещи, как они её выдадут». Обвинение не должно быть прямым: уже сам факт, что тайна известна кому-то третьему, убедит владыку в том, что её разгласило доверенное лицо. Себя-то владыка не подозревает ни в чём.

После этого владыке нужно доставлять порочащие этого человека сведения. Пусть он сначала не поверит оговору, многократное повторение одного и того же разными людьми, состоящими в сговоре, приучит его к тому, что ему хотят навязать, и цель будет достигнута – вся или её часть. «Вода точит камень каплями, а одни и те же слова точат сердце». Клеветники должны быть терпеливыми: если не удалось ложно обвинить придворного в одном, нужно использовать другой навет [741].

Клевета должна иметь благопристойное с точки зрения царящих норм морали и поведения или объясняющее её мотивы «прикрытие». Например, один из героев «Льва и Шакала», ложно обвиняя другое действующее лицо в незаконном обогащении за счёт казны, настойчиво выпрашивает для себя половину денег оговариваемого, чтобы мотив его доноса выглядел естественно [742]. Кажется, что может быть естественнее зависти и жадности?!

Фальшивые предсказания

Они касались различных вопросов, например занятия тем или иным человеком определённого поста.

Как писец визиря на пост назначил

Рассказывают, что визирем аббасидского халифа алъ-Муктадира (908–932) стал некий аль-Хусайн Ибн-аль-Касим – благодаря тому, что багдадский писец ад-Данйяли подделал текст, приписанный им библейскому пророку Даниилу. Текст не называл Ибн-аль-Касима по имени – у фальсификатора было чувство меры, – но давал его приметы: малый рост, неглубокие оспины на лице, шрам на верхней губе и проплешина в усах на этом месте. В тексте утверждалось, что если человек, соответствующий этому описанию, станет визирем восемнадцатого по счёту халифа из династии Аббасидов – а именно им и был аль-Муктадир, – то дела́ последнего пойдут самым наилучшим образом. У фальсификатора было также какое-никакое представление об истории: текст был написан «древними» буквами, и манускрипт «состарили» – двадцать дней держали в старой соломе, носили в туфле под ногой. Чувство меры проявлялось не только в том, что Ибн-аль-Касима не называли по имени, но и в том, что «предсказание» составляло незначительную часть «древнего» (состаренного) манускрипта. Затем всё было саранжировано так, что халиф аль-Муктадир с «предсказанием» ознакомился и сделал-таки Ибн-аль-Кадира визирем. Какому владыке не хотелось иметь визиря, приносящего счастье! [743]

* * *

«Предсказания», имевшие целью сделать христиан покорными исламским бувейхидским правителям, приписывались Иисусу Христу и записывались на сирийском языке [744].

Впрочем, фальшивые предсказания приписывались не только Иисусу. Этой участи не избежал и Пророк Мухаммад. Среди его хадисов о приходе «в конце времён» спасителя – Махди, ведомого Богом, есть ряд высказываний, которые мусульманами – знатоками Сунны отвергаются как неаутентичные. Есть явно сочинённые сторонниками Аббасидов. В этих хадисах предсказывается, что из Машрика (т. е. с Востока, из Ирана, где было много сторонников Аббасидов среди шиитов – Алидов) придут люди с чёрными знамёнами (чёрный – отличительный цвет Аббасидов), которым будет оказана поддержка Аллахом (здесь – агитационный приём, внушающий уверенность в победе). И наконец – призыв, тоже агитационный: «И коли услышите вы о них, то придите к ним, даже если бы для этого пришлось пробираться ползком по снегу». Успех Аббасидов в немалой степени был обусловлен ловкой пропагандой, в которой не последнюю роль играли фальшивые предсказания.

Притворство

Оно сродни лицемерию и заключается в выказывании чувств или реакций, соответствующих не внутреннему состоянию человека, а какой-то цели. Псевдо-Джахиз рекомендует поместить самого заклятого врага «между ухом и плечом» или «между грудью и горлом», т. е. выказывать ему своё расположение и дружбу, держать в фаворе до того благоприятного момента, когда врага можно будет тем или иным образом уничтожить [745].

«Благородное возмущение», «великая радость», «недовольство», «неинформированность» – вот примеры притворства, которые описываются, например, в «Изысканных одеяниях» [746]. Притворство охватывает всю гамму человеческих эмоций, реакций и психических состояний.

Провокация

Она занимает важное место в арсенале средневековых политических интриг как рекомендуемый приём. Вот как это делалось.

Испытание наместника

Аббасидскому халифу аль-Мамуну (813–833) доносили, что его каирский наместник Абдаллах Ибн-Тахир симпатизирует Алидам, которых Аббасиды, как известно, оттеснили от власти. Чтобы проверить истинность этих утверждений, халиф направил в Каир специального эмиссара. Последнему было приказано вырядиться в лохмотья, изображать из себя человека нищего. Его задачей было вступить в контакт с влиятельными семьями в Египте, агитируя их в пользу Алида аль-Касима Ибн-Ибрахима Ибн-Табатаба аль-Аляви, потомка аль-Хасана Ибн-Али, внука Пророка. Затем он должен был обратиться с предложением поддержать этого Алида в качестве претендента на пост халифа к родственникам Ибн-Тахира и наконец, – прийти с тем же предложением и к нему самому. Так посланец-провокатор и сделал. Правда, Абдаллах Ибн-Тахир на провокацию не попался. «Древом, на ствол которого можно опереться», стал называть его аль-Мамун [747].

* * *

Не так счастливо – казнью придворного – кончались другие провокации [748].

Кроме «одноразовых» провокаторов, подобных описанному выше, были и постоянные провокаторы, в задачу которых входила проверка лояльности приближённых владыки. С одним из них мы познакомились в разделе «Осведомляться» («Объект познанья испытай – в нём для тебя не будет тайн»).

Ложные обстоятельства

Создание с какой-то конкретной целью ситуации, которая не соответствует действительному положению вещей, является искусственной, – это самый трудоёмкий из всех видов обмана, так как он предполагает трансформацию в желательном направлении больших участков реальности. Это свойство данного приёма становится более ощутимым, если сравнить его с дезинформацией, или собственно обманом, ложью. Последняя есть оперирование словом и в этом отношении не связана с большими трудностями. А создание ложных обстоятельств – это как бы овеществлённая ложь, ложный участок реальности.

В рай на неделю

«Вот какой хитростью пользовался глава исмаилитов, сообщает сборник „Изысканные одеяния, или Утончённые хитрости“. – Когда он хотел отправить кого-то для убийства противника, то давал этому человеку выпить вина, смешанного с беленой. Человек становился смертельно пьяным, и его переносили в особый сад, где было всё лучшее из того, что создал Аллах. Там прохаживались служанки и юные рабы удивительной красоты, звучали самые мелодичные в мире музыкальные инструменты. Там подавались блюда – такие вкусные и восхитительные, какие можно только вообразить. Придя в себя после опьянения и видя всё это, человек удивлялся и спрашивал:

– Где это я?

Служанки ему отвечали:

– Ты в раю. Твой владыка прислал тебя к нам. Мы – гурии, а то – эфебы…

Потом они обслуживали его наилучшим образом и оказывали ему великие почести.

Он оставался в этом месте целую неделю, пил, наслаждался жизнью в своё удовольствие. Потом служанки поили его вином с беленой, и он впадал в сон. Его переносили домой. Когда он просыпался, то находил рядом жену. Тогда он отправлялся к владыке и просил вернуть его в рай. Тот говорил:

– Убей такого-то. Если тебя после этого казнят, ты отправишься в место, которое видел. Если вернёшься невредимым, я сам тебя туда отправлю.

Невежественный человек крепко верил в правдивость слов своего хозяина и слепо шёл на гибельные предприятия» [749].

* * *

Были, конечно, и менее трудоёмкие операции по созданию ложных обстоятельств, например ночью с помощью большого количества факелов и тамбуров изображался подход подкреплений [750].

Создание ложных обстоятельств может преследовать самые разные цели: поощрить на самопожертвование (как в случае с «раем» исмаилитов), запугать (как при «подходе подкреплений») и т. п. Ещё одна история – об усыплении бдительности.

О терпеливом Харсаме и беспечных жителях Куфы

Рассказывают, что Харсама, военачальник халифа аль-Мамуна, следующим образом взял город Куфу в 815 году, когда его жители выступили на стороне алидского претендента на халифский престол Мухаммада Ибн-Ибрахима, известного под именем Ибн-Табатаба. Каждое утро в течение длительного времени он подымал войска и делал вид, что собирается взять город штурмом. По тревоге жители города занимали боевые посты, готовясь отразить атаку. Тогда Харсама отступал. Так продолжалось долго, и жителям это надоело. Они уже не реагировали на ежеутреннее приближение осаждающих войск. Вот тогда-то халифские войска и нанесли удар. Город был моментально захвачен [751].

* * *

Теперь читатель может поразвлечься – попытаться умственно сконструировать интригу, в которой используются различные или даже все хитрости из охарактеризованных в данном разделе. В жизни именно так и было: хитрецы прибегали ко многим приёмам сразу. Кажется, так всё и осталось до сих пор[71].

Жить и властвовать? Или просто жить? Вместо заключения

Власть порочности и порочность власти

Падаль в окружении падали

В уста Шпака, отца знаменитого персидского царя Ардашира, вложил Ибн-аль-Джавзи, автор «Сокровища владык», характеристику идеального властителя. Его телесные потребности не должны превышать того, чем довольствуются беднейшие подданные царя. Его отдых продолжается ровно столько, сколько необходимо для восстановления сил. Он тратит своё время очень экономно, обращая усилия на благо державы и подданных. Он берёт и даёт, приближает и удаляет, приказывает и запрещает, наказывает и прощает – делает всё это не под влиянием страсти, а ориентируясь на голос разума. Наконец, он справедлив. Однако Ибн-аль-Джавзи с сожалением констатирует, что обрести эти черты так же трудно, как поймать птицу феникс. Они встречаются реже, чем философский камень [752].

И тут мы касаемся сложнейшей проблемы – разрыва между идеальными образами всех тех, кто состоит при власти, и их реальными портретами.

Речь здесь не идёт о критике того или иного конкретного режима. Было одно «зерцало», которое такую критику содержало, – «Трактат о приближённых» Ибн-аль-Мукаффы. В этом произведении критикуются самые разные вещи: непомерное возвеличивание халифа аль-Мансура (официальные идеологи формировали «культ личности» халифа, заявляя, что «если бы Повелитель правоверных приказал горам передвинуться, то они бы немедля тронулись в путь»); несправедливые поборы, которые заменили собой налоги; произвол судей; притеснение подданных; грабёж солдатами мирного населения; рост дороговизны; изолированность халифа от подданных [753]. Кстати сказать, этот трактат стоил Ибн-аль-Мукаффе жизни, и в последующем у авторов «зерцал» не возникало охоты критиковать того или иного конкретного правителя. Во всяком случае, если такая охота и возникала, они ей воли не давали. Хотя, если хорошо задуматься, всякое «зерцало», адресованное правителю, пусть и со славословиями в его адрес, было своего рода обвинением этого правителя в некомпетентности. «Ты не умеешь управлять страной, а я тебя научу» – как бы говорил каждый автор своему единственному читателю. Но нас сейчас занимает не это.

В «княжьих зерцалах» без труда обнаруживается критика власти как таковой. Когда читаешь эти средневековые книги, всё время ощущаешь, что их авторов бередили вечные вопросы. Как получается, что у власти оказываются подлые и низкие людишки? Власть ли их делает такими? Или только такие и могут протолкаться к власти?

А за этими вопросами вставали ещё более фундаментальные. Нужна ли людям власть, если она в действительности не может существовать без низости и подлости властвующих? И достойно ли стремиться к власти человеку благородному и честному?

Эти метания ставили под сомнение сами усилия авторов «зерцал». Зачем отправляться на охоту за птицей феникс, если знаешь, что она не существует? Зачем искать философский камень, если тебе известно, что его нет в природе? Ум напряжённо искал оправдания собственного жизненного предназначения (попытаться изменить к лучшему исходно неизменяемое) и, как следствие, – оправдания самого предмета забот, т. е. власти.

Ещё в «Тайне тайн» псевдо-Аристотеля (а после – в «Светильнике владык» ат-Тартуши) констатируется двойственность власти. Она сравнивается с ливнем. Тот размывает дороги и подмывает здания, из-за него образуются сели, в которых гибнут люди и животные. Но он же, с другой стороны, даёт воду полям и тем самым способствует человеческому пропитанию. Или взять ветры, которые превращаются в бурю на море, топят корабли, наносят урон человеческим жизням и имуществу, но они же приносят прохладу истомившемуся от жары человеку. Если бы не было в каждой вещи вреда наравне с пользой, то тогда земля была бы раем [754].

И вот на этой земле, которая со всей очевидностью не является раем, правят, конечно же, не ангелы. Падаль в окружении падали – вот что такое властвующие. Образ этот не случаен. Он обнаруживается у разных авторов «зерцал» [755]. Одни показывают опасность слабовольного властелина, находящегося под контролем придворных, и он сравнивается с падалью в окружении орлов, другие предупреждают против дрянных придворных достойного властелина, которые уподобляются падали, окружившей гнездо орла. Но неизбывная реальность такова, что орлов нет ни в гнезде, ни вокруг него.

Вот верховный правитель. В его характеристику на протяжении веков вносится мало нового и позитивного, что свидетельствует о своего рода вечности проблемы. В одном из первых произведений жанра – в «Большой книге жизненных правил» Ибн-аль-Мукаффы говорится: «Знай, что среди правителей и сильных мира сего множество таких, что легко поддаются гневу и напускаются на невинных: свирепо глядят на них, осыпают их упрёками и бранью, незаслуженно наказывают, ругают и избивают, хотя те вовсе того не заслуживают. Потом, когда гнев правителя проходит и он чем-либо доволен, то он прощает и оставляет без последствий серьёзные проступки и прегрешения, за которые следовало бы жестоко наказать. Он одаряет тех, кого раньше не желал даже видеть, и осыпает почестями тех, кто был ему ненавистен и у кого нет никакого права на царскую благосклонность… Знай, что царь помнит лишь о тех, кто находится с ним в сей день и час, и не успеют они покинуть его, как он о них забывает. Помнит он также и о тех, в чьей силе или совете нуждается» [756].

Но тут речь идёт о вздорности, самодурстве властелина в каждодневном обиходе, в его общении с ближайшим окружением. Страшнее и опаснее то, что эти неотъемлемые от властелина негативные черты влияют и на всё общество. Но это обращает внимание Сахль Ибн-Харун в своем «Тигре и Лисе». «Властелин юн в радости, матёр в гневе, – пишет он. – Со смехом он отдаёт приказ о казни. Целое племя стирает с лица земли и шутит при этом. Он смешивает легкомысленность с серьёзностью. Он наказывает, превышая размеры вины. Его может разгневать какая-то малость, а случается и так, что он прощает большую вину. И смерть, и жизнь – на кончике его языка. Прощает, не познав страдания, приносимого наказанием. Не успеет начать дело, как бросает его. Он пленён собственной прихотью, груб, раздаёт наказания направо и налево. Чтобы убить приближённого, ему достаточно каприза, что втемяшится ему в голову, и не вспомнит он ни о доблести того приближённого, ни о прошлой его службе, ни о долгом товариществе» [757]. Естественно, что те, кто ближе, и становятся первыми жертвами. «Султану присущи безрассудства. Одно из них – ласка в отношении того, на кого нужно гневаться, гнев на того, кто достоин ласки. Поэтому говорят: „Подвергается опасности тот, кто отправляется в морское плавание, но более рискует тот, кто становится приближённым султана“» [758]. Нам особо интересен этот отрывок, потому что приводимая в его конце пословица подтверждает, что суждение о султане не является частным, связанным с перепитиями сюжета процитированной книги, а представляет собой некое обобщение.

Омейядскому халифу Муавии приписывает ат-Тартуши слова: «Подобен ребёнку султан во гневе своём, подобен ребёнку он и в радости своей. Но жесток он, яко лев» [759]. Аль-Маварди в «Законах визирьской власти и политике владычества» пишет, что властелина ведёт за собой каприз, сомнение для него – уверенность[72], он наказывает по подозрению» [760].

Как бы замыкает кольцо времён и подтверждает непреходящую вечность вздорности, самодурства и непредсказуемости властителей Ибн-аль-Азрак. В своих «Чудесах на пути» (XV век) он цитирует как абсолютно справедливые и остающиеся верными слова законоведа VIII века Маймуна аль-Умани (ум. в 735 году). Тот говорил: «Султан без всякой причины награждает десятью тысячами динаров и ни за что сбрасывает с крепостной стены». Служа при дворах, никогда не знал этот учёный, что ему суждено – то или другое [761].

Обладающим властью присущи такие пороки, как отсутствие верности, вероломство. «Недаром говорят мудрые люди, что цари так же способны сохранять верность тем, кто находится при них, и так же быстро предают отсутствующих, как блудницы: лишь уйдёт от неё один гость, как она принимает другого» [762]. И Ибн-аль-Мукаффа, и аль-Муради констатируют, что властелинам присуще вероломство [763].

Аль-Газали отмечает, что «властители (подчёркиваю: властители без различия между ними. – А. И.) заняты благами дольней жизни и сребролюбием» [764]. У него же прорывается крайне резкая критика султана – адресата его «Чистого золота поучения владыкам». «Посмотри, о султан, – обращается он к своему читателю, – даже Омар (один из Праведных халифов, о котором идёт речь в цитируемом отрывке. – А. И.) при всей его осторожности и справедливости, при всём его благочестии, какого ни у кого из людей не было, с его твёрдостью – и он размышлял об ужасах Судного дня и страшился их. А ты – уселся с сотрапезниками, не обращаешь внимания на нужды подданных, пренебрегаешь теми, кто отдан под твоё покровительство» [765].

Властелин является отпетым нарушителем нравственных императивов: «Султану позор нипочём в этой жизни, и адский огонь нипочём после смерти» [766].

Не уступают верховному властелину и те, с кем он делится властью, – визири, военачальники, наместники, чиновники. Тональность задана здесь, как и во многих других случаях, «Калилой и Димной». И она оставалась без изменений на протяжении всего Средневековья. Да и что ей меняться, если не менялся «аппарат» правителя… «Поистине, даже лучший из правителей подобен орлу в высоком гнезде, окружённом нечистотами» [767].

Псевдо-аль-Маварди в трактате «Поучение владыкам» пишет, что властелинам «меньше, чем всем другим людям, повезло с подвигающими на добрые дела советчиками и с сострадательными друзьями, ибо те, кто окружает их, словно затравленного зверя, – министры, приспешники и сотрапезники, – говорят им только то, что совпадает с их (властелинов. – А. И.) прихотями, опасаясь за свои жизни, стремясь к исполнению своих честолюбивых помыслов, оберегая достигнутое положение» [768].

Крайне резок аль-Газали. «Горе тем, кто испытал близость к султанам. Не существует для них ни друга, ни родства, ни ребёнка, ни слуги, нет у них ни к кому уважения, не дружат они ни с кем – кроме того, в ком имеют нужду из-за его осведомлённости или смелости. А коли получили от него то, в чём нуждались, то не остаётся у них к тому человеку ни приязни, ни верности, ни такта. Главное их занятие – приуменьшать свои большие провинности и преувеличивать мелкие провинности других. Коли кого-то другого обезглавят, мелочью считают такое наказание, а ответит кто на их попрёки, сочтут сие великим злом» [769]. «Коли ты человек разумный, – обращается аль-Газали к султану, – то знаешь, что те, кто служит тебе, – слуги и рабы собственного брюха, женского срамного места и своих низменных страстей. Они и тебя сделали соучастником их распущенности. Их служба и их поклоны – только самим себе, но не тебе. А проявляется это в следующем. Стоит только им прослышать, что тебя отлучают от наместничества и оно передаётся кому-то другому, как все они отойдут от тебя и приблизятся к тому человеку. В каком месте они предполагают получить дирхем, тому месту они и служат, ему и бьют поклоны. И по правде, это – не служба, а чистое посмешище» [770].

Он же в своём «Чистого золота поучении владыкам» с негодованием пишет о том, что «все чиновники и челядь ради своей прибыли в дольнем мире искушают правителя, заставляют его считать несправедливость благом, повергая его тем самым в адское пламя, – всё ради своих собственных целей. Отыщешь ли ты большего врага, чем того, кто стремится тебя погубить, чтобы только получить запретный дирхем?» [771].

«Вор в одеянии отшельника, волк в личине аскета, алчен он в накоплении благ дольней жизни, отвергает он веру и честь», – так ат-Тартуши поносит всех тех, кто добивается должностей при правителях и получает их. Они «рабов Аллаха превращают в собственный скот, а их имущество – в собственное благосостояние». «Попраны права мусульман, сожрано их имущество» – таков один из результатов их деятельности. В конце же концов из-за них «порча»[73] постигает владения: намерения и надежды мусульман становятся неосуществимыми, их покорность владыке исчезает, дела нарушаются [772].

Аль-Муради в «Книге указания, или Правилах эмирской власти» пишет, что «первое, с чего начинает человек низкий, коли назначен на должность или возвысился, – разрушает старый свой дом (чтобы построить новый. – А. И.), разводится с женой (чтобы жениться на новой. – А. И.), начинает избегать [старых] друзей». Но видно, не только «низких людишек» имеют в виду и аль-Муради, и все те, кто писал о развращающем и деморализующем влиянии власти. Продолжение цитируемого текста – общая рекомендация: «Коли твой друг (так!) занял высокий пост, то будь доволен и десятиной той дружбы, которую он до того питал к тебе. Ведь многие люди переменяются с переменой собственных обстоятельств» [773].

Ограничусь этим, хотя подобные филиппики можно умножить без труда.

Все, кто сопричастен властвованию, – и верховный властелин, и те, кому он делегирует часть своих полномочий, – сто́ят друг друга. Одни других вовлекают в нескончаемую спираль моральной деградации, не говоря уже о том, что к облечённым властью льнут люди низких нравственных качеств. «Знай, – говорится в «Льве и Шакале», – что все люди встречают властителей чрезмерной униженностью, провозглашают их заблуждения истиной, угождают их прихотям. И место, которое они занимают при властителях, зависит от того, насколько им удаётся всё это делать. И поскольку люди достойные далее всех от этих недостатков, а люди недостойные ближе всех к этим качествам, то в свитах властителей и окружающих их ватагах множество недостойного люда» [774].

Знаменитый философ аль-Фараби в своей «Книге моральной политики» объясняет взаимосвязь заносчивости и самовлюблённости (у владык) и лести и непомерного восхваления действий властелина (у приближённых). Он характеризует предводителей как таких людей, которые полагают всех остальных призванными служить им и быть их рабами. Они также считают, что поступают всегда правильно, что бы ни сделали. Важно объяснение, которое даёт аль-Фараби последнему феномену: «Так происходит оттого, что люди превозносят их, восхваляют их действия, одобряют их мнения» [775].

Значительно лучше рассматриваемые процессы объясняются, как это часто делается в «зерцалах», с помощью исторического (или псевдоисторического) рассказа.

Как властвующие помогают друг другу в несправедливости погрязнуть

Ибн-аль-Азрак в своих «Чудесах на пути» пересказывает историю, почерпнутую им из «Воскрешения наук о вере» Абу-Хамида аль-Газали. Однажды аббасидскому халифу аль-Мансуру выпало услышать человека, который взывал на рассвете к Аллаху: «К Тебе возношу жалобу о том, что притеснение и порча воцарились на земле, о том, что несправедливость и алчность ополчились против людей, следующих Истине».

Аль-Мансур спросил человека, что именно тот имеет в виду и кто таков тот, кто, обуреваемый алчностью, пошёл против Истины и препятствует изничтожению на земле притеснения и порчи. «Это ты», – без обиняков ответил халифу его подданный. «Горе тебе, – воскликнул аль-Мансур, – как же алчность может меня коснуться, если и жёлтое, и белое (т. е. и золото, и серебро. – А. И.) в моей руке и могу я беспрепятственно выбирать между сладким и кислым?!»

На это человек ответил: «Есть ли кто-то другой, кого так обуяла алчность, как тебя, о Повелитель правоверных? Ведь Аллах избрал тебя, чтобы ты был пастырем над мусульманами и хранителем их имущества. Но ты пренебрёг их делами и занялся изъятием их имущества. Ты поставил между собою и ими преграду (хиджаб) из извести и обожжённого кирпича, возвёл ворота из железа, расставил вооружённых привратников, а потом сам себя как будто в тюрьму заточил и от подданных схоронился. Ты разослал своих чиновников для сбора денег и налогов. Министров ты взял себе несправедливыми помощниками. Они, коли ты о чём запамятуешь, тебе о том не напомнят, а надумаешь совершить благое – тебе не помогут. Ради притеснения людей укрепил ты их (визирей. – А. И.) деньгами и оружием. И приказал ты, чтоб к тебе из людей не входил никто, кроме такого-то и того-то, назвав их по именам. А не приказал ты, чтобы приводили к тебе обиженного или сокрушённого, голодного или голого, бедного или слабого. Никто к тебе не вхож, кроме тех, кто какую-то долю тех денег принести может. Когда это увидели те люди, которых ты избрал и предпочёл своим подданным, и поняли, что доступ к тебе открывается лишь деньгами, они сказали себе: „Сей муж предал Аллаха, так что нам мешает предать его самого, хоть он и взял нас себе в услужение?!“ И сговорились они допускать до тебя только те сведения о людях, что захотят. И не отправишь ты на должность чиновника, расходящегося с ними в чём-то, без того, чтобы не выведали они о нём всё и не принизили его и не ограничили его возможности. Когда же это стало известно о тебе и о них, возвеличили их люди и их убоялись. И первым, кто стал подлаживаться к ним, исполняя их приказы и делая им подношения, оказались твои чиновники, стремящиеся к своему усилению, чтобы подданных твоих притеснять. Потом так же стали поступать люди богатые и кто ниже их. И наполнились страны Аллаха Всевышнего притеснением и порчей из-за этой несправедливости. Так те люди поделили с тобой власть без твоего ведома. И буде придёт какой-то жалобщик, не дадут ему войти к тебе. А если при твоём появлении на людях захочет он изложить тебе своё прошение, то окажется, что ты такое запретил и поставил особого человека для рассмотрения жалоб. Если даже жалобщик уважаем, то и тогда он (человек рассматривающий жалобы. – А. И.) не сможет помочь ему при всём своём желании, опасаясь приближённых. Так вот обиженный жалуется, ищет помощи, а встречает одни увёртки и отговорки. Случится же ему, потрудившись премного для этого, прорваться к тебе и возопить о беде своей, то побьют его мучительно, чтобы было его наказание примером для других. А ты посмотришь – и не дашь знака остановить избиение и ничего не изменишь» [776].

* * *

Телесная смерть или духовная гибель

Внутренняя, имманентная порочность власти препятствовала тому, чтобы к ней стремились люди добродетельные. Властвование, участие во власти рассматривалось как дело грязное и недостойное благородного, честного, нравственного человека.

Дело не только в том, что взбалмошность и самодурство правителя чреваты смертельными опасностями для тех, кто ему помогает и тем самым участвует во властвовании. Относительно этого аспекта ни у кого из авторов «зерцал» сомнений не наблюдалось. Ещё Ибн-аль-Мукаффа в «Калиле и Димне» предупредил: «Опасно пускаться в дальний путь по морю, но во сто крат опаснее быть приближённым к властителю и вручать свою судьбу в его руки, ибо как бы искренна ни была твоя дружба, преданность и верность, когда-нибудь ты можешь случайно поскользнуться, и падение твоё неизбежно. И коли поднимаешься ты после того, то ненадолго, вскоре тебя снова низвергнут, и ты погибнешь навеки» [777]. Идея воспроизводится в «Тигре и Лисе» Ибн-Харуна [778], она составляет основу сюжета «Льва и Шакала».

Что бы ты ни делал, ты, становясь приближённым, т. е. приближаясь к эпицентру власти, обречён на жизненное поражение. Как бы ни повернулось дело, считает Ибн-аль-Мукаффа, приближённый властелина оказывается в проигрыше: «Не избежать тебе немилости царя, если ты откровенен с ним, и не избежать казни, если ты скрываешь что-нибудь; не избежать царского гнева, если говоришь правду, и не избежать смерти, если солжёшь. Если постоянно находишься при нём, то наскучишь ему, а если оставишь его, то будешь наказан. Если царь разгневается на тебя, то погубит, а если заслужишь его благоволение, то оно тебе станет тяжелее опалы» [779]. Поэтому автор «Большой книги жизненных правил» наставляет рвущегося к власти и мечтающего о должностях и влиянии: «…Если ты можешь обойтись без царской службы, то всеми силами избегай её, ибо тот, кто прилагает все старания услужить царям, не добьётся ни наслаждения в мирской (т. е. земной. – А. И.) жизни, ни блаженства в будущей, а кто не выполняет со всем тщанием своих обязанностей и получает незаслуженную награду, навлечёт гибель и позор на себя и своих ближних в этой жизни и будет нести тяжкое бремя в загробном мире» [780].

Ещё бо́льшая опасность в том, что участие, вернее сказать, соучастие во властвовании, пускай даже из самых благих побуждений, приводит к моральному падению и, как результат, к погибели души. Настоятельно повторяют авторы «зерцал» на протяжении столетий: не приближайся к правителю, не становись его помощником даже ради того, чтобы его исправить или принести благо подданным. «Сколько знаем мы мужей достойных, разумных и добродетельных, учёных и благочестивых, которые приблизились к султану, чтобы его исправить, но испортились сами!» – восклицают и ат-Тартуши, и Ибн-аль-Азрак [781]. Исправлять правителя – всё равно что пытаться выправить криво выложенную стену: она рухнет и погребёт тебя под собой.

Один из крупнейших средневековых авторитетов – Хасан аль-Басри, напомню, говорил: «Не отвечай на просьбу властителя, даже если он позвал тебя прочитать ему суру из Корана. Ты обязательно уйдёшь от него худшим, чем пришёл».

Прикосновение к власти подобно контакту с прокажённым: если и повезёт не заразиться смертельной болезнью, то очень и очень немногим. Ат-Тартуши в своём «Светильнике владык» сформулировал дилемму, которую вынужден решать всякий человек, участвующий во власти. В той власти, что – в реальности, не в идеале – противостоит подданным. «Ты вынужден выбирать из двух вещей, ни одну из которых нельзя предпочесть другой: либо ты должен следовать за правителем и противостоять подданным, а в этом – гибель для твоей веры; либо ты должен следовать за подданными и противостоять правителю, а в этом – погибель для твоей дольней жизни. И никакая уловка тут тебе не поможет, и должен ты выбирать: погибнуть или бежать» [782].

Для всей многовековой традиции «зерцал» характерно отрицательное отношение к любым формам властвования как к чему-то грязному, недостойному. Обосновывалась эта позиция обращением к крупнейшим исламским авторитетам. Рассказывается, что однажды у Праведного халифа Омара спросили: «Что тебе мешает назначить на должность достойных людей из соратников Пророка?» Тот отвечал: «Они настолько чисты, что я не хочу замарать их чиновничьими занятиями» [783].

Своего рода анархистом выведен в «зерцалах» вечный странник, бессмертный мудрец – пророк аль-Хидр (иногда его называют и Хызром). Например, рассказывается история о том, как аль-Хидр отказывался указать каравану воду, помочь в обмывании умершего и помолиться за упокой его души, если все, кто был в караване, не поклянутся тридцать три раза в том, что среди них нет ни сборщика налогов, ни сборщика податей, ни гонца, ни какого-нибудь другого начальника [784]. Как совершенно достоверный передаётся и другой случай с аль-Хидром – со ссылкой на Праведного халифа Омара. Однажды во время похорон обратился некий старец к усопшему: «О мертвец, блажен ты, коли не был эмиром, или начальником, или писцом, или помощником правителя, или сборщиком налогов!» После этого он исчез, перестал быть видимым. Все поняли, что это был аль-Хидр, и крепко задумались над его словами [785].

Итогом всех предупреждений и запретов, касающихся властвования, могут стать слова халифа аль-Мамуна: «Был бы я человеком из простонародья! Тогда бы я и близко к власти не подошёл!» [786] Горечь сквозит в словах знаменитого властителя исламского мира. Но такова была его планида – править, властвовать, руководить. Заниматься неблагодарным трудом, за который трудно получить признательность людей при жизни и невозможно избежать адского пламени после смерти.

Раб особого рода

Один за всех

Конечно, гранадский визирь Ибн-аль-Хатиб был склонен к преувеличениям. Впрочем, как и всякий поэт. Ведь он был ещё и знаменитым стихотворцем. Именно это сочетание визирьских забот и поэтических порывов заставило, по-видимому, Ибн-аль-Хатиба прибегнуть к гиперболе, когда он в трактате «Книга указания, или Правила визирьской власти» заявил, что визирь помогает властелину нести такое бремя, что «не под силу вынести даже горам» [787].

Однако он, пусть поэтически преувеличенно, констатировал то, что понимали все, тем или иным образом сопричастные власти. Властвование есть тяжкое бремя. Каждый властелин должен выполнять необозримое количество обязанностей, подчинять себя не им самим заведённому ритуалу, исполнять сложные императивы – беречься, определиться в мире, оснаститься, осведомляться, совершенствоваться, советоваться, миротворствовать и воевать, хитрить. И всё это ради выполнения одного из безусловных требований – хотя бы для сохранения собственной власти. А есть и другие требования – и нравственный долг, и религиозная обязанность, и стремление оставить след в истории.

В дополнение к опасности нравственной деградации, о чём мы говорили в предыдущем разделе, тяжкое бремя властвования представляет собой ещё один негативный аспект жизни и деятельности правителя – какую бы ступеньку в иерархии власти он ни занимал.

В «Светильнике владык» ат-Тартуши одна из тем, связанных с властью, – забота одного человека – владыки, властелина, султана – о многих, практически обо всех людях. «Люди заняты собой, – пишет он, – а властелин занят ими всеми. Человек опасается одного врага, а властелин опасается тысячи врагов; человек не справляется со своими домашними, с устройством своего владения, с обеспечением собственного пропитания, а властелин вынужден управлять делами всех тех, кто населяет его владения. Только наложит заплату на подол своих владений, как порвётся в другом месте. Заштопает растрепавшееся, как в другом месте царство пошло лохмотьями. Только придавит врага, как новые готовятся к нападению. И так далее: тут и настроения людей, и то, что ему приходится терпеть от их враждебности, и назначение наместников и судей, и посылка армий, и защита пограничных областей, и сбор налогов, и рассмотрение жалоб. И чудно́ ведь, право, что одна у него душа и пищи он поедает столько же, сколько и всякий из его подданных, но на другой день он спрашиваем Аллахом о них обо всех, а их о нём не спрашивают. Чудно́, что съедает властелин один каравай, а даёт отчёт Аллаху о тысяче тысяч караваев, ест из одной посудины, а отчет даёт о тысяче тысяч, наслаждается одной жизнью, а с него спрашивают за тысячу тысяч. И так во всём он несёт за них (за подданных. – А. И.) тяжести, даёт им отдых за счёт своих трудов, воюет против их врага, закрывает их прорехи, переносит их бремя, совершает их труды» [788].

Цитируя «Книгу короны», ат-Тартуши пишет также, что «малы заботы простых людей, велики заботы владык. Ум владык занят всякой вещью, а ум простонародья занят чем-то одним. Невежда отдыхает и находит себе оправдание. Владыка в трудах, но об оправданиях и не помышляет» [789].

Отчего рыдал Харун ар-Рашид

Когда Харун ар-Рашид прибыл на паломничество в Мекку, там ему встретился некий Абдаллах аль-Умари, который сказал: «Посмотри, сколько здесь народа». – «Только Аллаху дано его сосчитать», – ответил Харун. «Так знай же, человек, – обратился аль-Умари к халифу, – что каждый из них отвечает за себя одного, а ты отвечаешь за них всех. Гляди же!» Харун ар-Рашид расплакался, и слёзы его были настолько обильны, что ему стали подавать платок за платком, чтобы он успевал их утирать. Потом Харун ар-Рашид говорил: «Я хотел бы совершать хадж в Мекку каждый год, но есть там человек из рода Умара, который говорит мне горестные вещи» [790].

* * *

Если бы не было приведено выше перечисление всех тех обязанностей, которые лежат на властелине, то странным могло бы показаться утверждение Праведного халифа Омара: «Тот, кто поставлен управлять мусульманами, – раб их» [791]. Как это вдруг: властелин и – раб? Но это утверждение повторяется в разных формах и с разной степенью лапидарности. Например, Ибн-аль-Джавзи в «Сокровище владык» приводит распространённое утверждение: «Если рабство означает услужение кому-то и зависимость от кого-то, то самые рабы из рабов трое – властелин, влюблённый и тот, кому благодетельствуют». Он, развивая этот тезис, продолжает: «А в самом рабском положении находится властелин – из-за того великого и напряжённого труда, который он переносит ради своих подданных. Ведь он, – продолжает Ибн-аль-Джавзи, – управляет ими и тогда, когда они его управление одобряют, и тогда, когда отвергают. Он охраняет их на дорогах и в поселениях, прикрывает пограничные области, где они проживают, сдерживает их от того, чтобы, стремясь к вожделенному, они не впали в порчу, заботится о тех, кто их религию сохраняет, заранее готовится к чрезвычайным задачам, собирает с них разные виды налогов, деньги тратит на их благо и на их нужды, сокрушает их врага, оберегает слабого от сильного, а идущего верным путём – от заблудшего. И всё это – при том, что он и о себе самом должен беспокоиться, и трудиться над исполнением собственных наказов и запретов, и не только их, но и себя самого от врагов защищать» [792].

Чтобы с максимальной степенью доступности для читателя выразить своеобразное рабство, в котором пребывает властелин, Ибн-аль-Джавзи в своём «Сокровище владык» рассказывает сказочную историю-притчу.

Притча о двух слонах – приручённом и диком

Итак, у одного царя был давно приручённый и хорошо воспитанный слон. Как-то раз ловчие поймали слона дикого. И как они ни старались приручить его, у них ничего не получилось. Тогда они решили использовать уже одомашненного слона, чтобы тот передал дикому свой опыт, а дикий воспринял от своего уже укрощённого собрата хорошие манеры.

Дрессированный слон стал говорить новичку, что люди хотят ему добра. «Что же это за добро?» – спросил тот. «Вкусным будет твой корм, сладкой вода, чистым будет тело твоё и место, где ты поселишься. У тебя будут слуги, которые станут беречь и защищать тебя, заботиться о тебе, выводить тебя в известное и всеми ожидаемое время, когда люди будут специально собираться. Тебя в знак почёта покроют пурпуром, перед тобой пойдут люди и станут бить в барабаны, дудеть в трубы. И станут радоваться тебе и царь, и подданные».

Дикий слон сказал: «Я готов попробовать то, о чём ты рассказал, и отказываюсь от своей дикости». Приручённый слон пообещал ему, что будет его новый товарищ вознаграждён, возвеличен, облагодетельствован и обихожен.

Что ж, когда наступил тот день, о котором так интересно рассказывал придворный слон, на новичка надели пурпурную попону, на спине установили помост, на котором устроились воины, обвешанные тяжёлым оружием. На шее его уселся одетый в кольчугу человек с железным крюком в руках. На морду слону надели кольчугу. Ещё несколько человек в доспехах и с железными палками схватили его за бивни. Так его водили целый день.

Когда же он возвратился в свое стойло, то сказал слону-старожилу: «Ну, испытал я то, что ты мне наобещал. Так расскажи же, что всё это значит? Чем это мне закрыли морду? И кто и зачем держал меня за клыки? И кто это взгромоздился мне на шею?»

Его товарищ стал охотно ему рассказывать: «Кольчугой покрыли твою морду потому, что морда – место, ранение которого смертельно. Те, кто держит тебя за клыки, – проводники, направляющие тебя по правильному пути. Тот, кто сидит на твоей шее с крюком, – погонщик, подгоняющий тебя к месту битвы».

Второй слон сказал: «Зачем-то мне оказывались почести, восхвалялось моё имя, был я облачён в красивые одеяния и шли впереди меня люди в железе, восхвалялся я, и с восторгом указывали на меня люди. Но бо́льшая часть всего этого не имеет смысла, да и я не стремлюсь к тому, добро от чего покрывается злом, а польза не перекрывает вред. Воистину жажду я освобождения. Ведь говорится: несвободен тот, кто подчинился своему капризу; несвободен и тот, кто служит кому-то другому».

Тут приручённый слон прозрел и воскликнул: «Разъяснил ты мне ту оплошность мою, которую я не увидел, показал ты мне ошибочность моего поведения! Воистину невежество затуманивает взор и отвращает глаза от ясной истины!» И обращённый в новую веру слон в качестве благодарности даёт совет дикому собрату, как сбежать от людей. Придворная жизнь приучила приручённого слона к хитрости, и он предложил уловку: симулировать такую болезнь, при которой слонов (и не только их, а, например, верблюдов) выгоняют в пустыню, чтобы там они искали особую целебную траву. Что и было сделано: дикого слона вывели в пустыню, и там он благополучно сбежал от людей. То же самое сделал и его товарищ – бывший приручённый слон, который понял наконец, где истина [793].

* * *

Можно было бы увидеть в этой притче достаточно знаков, свидетельствующих о том, что слон – это метафора царя (например, его облачают в пурпур – атрибут царской власти). Но у Ибн-аль-Джавзи и в мыслях не было зашифровывать содержание притчи. Он прямо говорит, что притча – о том, «как властелин утруждает себя ради отдыха других».

Людская неблагодарность и гарантированное адское пламя

У властелина очень мало надежд на то, что подданные оценят его труды по заслугам. Он должен исходить из противоположного, а именно – из того, что «в природе простонародья зависть к владыкам» [794]. И пусть подданные спорят, ссорятся, соперничают друг с другом – их всех объединяет ненависть к властелину. Всё тот же Ибн-аль-Джавзи сравнивает подданных с собаками, которые грызутся между собой, но, завидев волка, вместе бросаются на него. Естественна и ненависть подданных ко всем институтам власти – войску, сборщикам податей и т. д. Ведь все, кто к власти имеет отношение, не могут обойтись без того, чтобы не унижать и не притеснять простонародье [795]. В одной из ситуаций, описанных в «Сокровище владык», рассматривается в ходе обсуждения такая возможность: вооружить часть подданных для того, чтобы подавить другую часть, восставшую против правителя. Этот вариант со всей категоричностью отвергается. Ненависть подданных настолько велика, что только страх смерти останавливает их перед тем, чтобы поднять против властелина меч. И если им вручить этот меч и разрешить вынуть его из ножен, то они обратят его против властвующих, а не против указанного им противника [796].

Властелин, естественно, знает обо всём этом. Но он вынужден – опять-таки из-за опасения перед восстанием неблагодарной черни – подлаживаться к подданным.

Как царь воду безумия вынужден был испить

Рассказывают, что одному царю астрологи с тревогой сообщили: «Наша наука предупреждает нас, что тот, кто в будущем году выпьет свежей воды, помешается умом. Так пусть владыка соблаговолит повелеть, чтобы собрали и сберегли в этом году воды для него и для его приближённых, чтобы в будущем году свежей воды для питья не употреблять». Он приказал так сделать, и в хранилищах собрали достаточное количество воды.

Наступил новый год, пошли дожди. Простонародье пило новую воду, а властелин с придворными – старую. Подданные были поражены безумием, а правитель со своими придворными сохранял трезвомыслие. Но люди, изменившись сами, посчитали, что властелин стал какой-то «не такой», переменился, стал непривычным. Пошли в царстве разговоры: «Помешались умом властелин и его приближённые. Надо свергнуть его и установить правителем над нами кого-то из нас, такого же разумного, как мы!»

Делегация простонародья отправилась к властелину, и ему было сказано: «Изменился ты, и порча постигла твоё управление. Мы хотим свергнуть тебя и заменить кем-то из нас». Тогда разумный властелин понял, в чём дело, и сказал им: «О люди, я уразумел свою вину и принимаю ваш упрёк». Он немедля выпил свежей воды и стал таким же, как они. А те воскликнули с радостью: «Как прекрасно, что наш властелин стал прежним!» И стали они безмерно восхвалять его и благодарить [797].

* * *

Властелин, если несколько упрощённо представить его ситуацию, оказывается между молотом и наковальней. С одной стороны, «наковальня» – подданные, которыми сложно управлять, сочетая реальные задачи осуществления их блага, часто вопреки им самим, с необходимостью к ним приспосабливаться. С другой – «молот», Аллах, перед которым властелин несёт ответственность за порученных ему «пасомых» (вспомним подраздел «Беречься Божьего гнева»). От подданных он не должен ждать награды. Но и от Аллаха награду получить трудно, скорее невозможно.

Исламский духовный фонд содержит в себе большое количество положений, смысл которых сводится к тому, что справедливый властелин достоин посмертной награды – Рая, а несправедливому грозит обязательное наказание – адское Пламя. Вот два хадиса Пророка. «Нет такого правителя, который в Судный день не предстал бы перед Судиёй со связанными руками. Спасёт его собственная справедливость, погубит его собственная несправедливость» [798]. «Нет такого мужа, коему было поручено управлять хоть десятком человек, чтобы не предстал он перед Судиёй в Судный день с руками, скованными на шее. Если он творил добрые дела, то распадутся его оковы. Но если он совершал злые дела, то добавятся к старым оковам новые» [799].

Этот принцип воспринимается как достаточно логичный и легко объяснимый: всякому человеку воздаёт Господь по делам его, и властелин здесь не исключение, скорее особый случай – к нему у Аллаха повышенные требования.

Но есть целый ряд хадисов Пророка, в которых содержатся угрозы всякому властвующему без оговорок – справедлив он или нет. «Будете вы алкать власти. Но пожалеете об этом в Судный день». Всем, кто обладает какой-то властью, суждено оказаться в аду. «Начальникам гореть в адском огне», – сказал Мухаммад. К одному из своих любимых соратников – Абу-Зарру аль-Гуфари Пророк обратился с предупреждением; «Не берись властвовать даже над двоими». Некоему Убайду Ибн-Умайру принадлежат слова: «Чем больше приблизился человек к власти, тем больше его сатанинская злость; чем больше у него денег, тем больше спросится с него в Судный день» [800].

Известен хадис Пророка, в котором описывается мост Ас-Сират. Когда в Судный день ступит на него неправедный и несправедливый властитель, то Ас-Сират затрясётся так, что неизмеримо далеко разлетятся одна от другой части тела этого грешника. Потом они соединятся, и Ас-Сират сбросит грешившего правителя в адское пламя. Здесь всё понятно: это более живописный вариант того хадиса, в котором справедливому и несправедливому – каждому правителю воздаётся по заслугам после смерти.

Но хадис Пророка о трясущемся мосте Ас-Сират имеет интересный для нас вариант, который приводится в «Чистого золота поучении владыкам» аль-Газали. Один из сподвижников Пророка по имени Хузайфа аль-Ямани говорил: «Я не восхваляю никого из правителей, каким бы он ни был – благодетельным или неблагодетельным, ибо слышал, как Посланник Аллаха (да помолится за него Аллах и поприветствует!) говорил: „В Судный день приведут правителей – и справедливых, и притеснителей – и поставят их на Ас-Сирате. И повелит Аллах Ас-Сирату, чтобы стряхнул он их в адское пламя подобно тем, кто несправедливо правил, или брал взятки за судебное решение, или слушал одного из двух, затеявших тяжбу, а для другого держал уши закрытыми. Обрушатся они вниз с Ас-Сирата и будут повергнуты в адское пламя семьдесят лет, пока не достигнут его дна[74]“» [801].

В том, что речь идёт об испытании адским огнем или в какой-то другой форме любого правителя, каким бы он ни был, убеждает и следующая история, приведённая тем же аль-Газали. Её рассказал Абдаллах, сын Праведного халифа Омара, вошедшего в исламскую историю как безукоризненно справедливый правитель.

Отчего Праведный халиф Омар после смерти своей потел пред Господом, как в бане, целых двенадцать лет

«Мы, – говорил Абдаллах о себе и всей семье покойного халифа, – долго просили в молитвах Всевышнего, чтобы он показал нам Омара во сне. И вот наконец через двенадцать лет я увидел его во сне. Был он как после бани и обернут изаром (широкое одеяние, покрывающее нижнюю половину тела. – А. И.). Я сказал ему: „О Повелитель правоверных! Как нашёл ты Господа? За какие благие дела вознаградил Он тебя?“ А он сказал: „Абдаллах, как давно расстался я с вами?“ Я ответил: „Двенадцать лет тому назад“. И тогда он поведал: „С тех пор как я вас покинул, творился надо мной Суд Господень, и не оставлял меня страх перед погибелью (т. е. перед наказанием адскими муками. – А. И.). Но Аллах – Всепрощающ, Милосерден, Щедр и Благороден…“» [802].

* * *

Можно понять, почему так боялся Божьего суда справедливый и добродетельный Праведный халиф Омар. Можно понять, если представить на основании того описания, что дал Пророк, сам процесс Суда. Исключительно, безмерно суров Судия с правителями. И легко может ошибиться властелин, даже если он искренне стремится укрепить Божье дело среди людей или быть милосердным с подданными. Доказательство – следующий хадис Пророка (его даёт аль-Газали). «Приведут в Судный день правителей, и скажет Всевышний Аллах: „Были вы пастырями Моих тварей и хранителями Моих владений на Моей земле“. Потом Он обратится к одному: „Почему ты бил Моих рабов, превышая тот предел, который Я установил?“ Тот ответит: „О Господи! Потому что они восстали против Тебя и Тебя ослушались!“ Аллах скажет; „Не подобает, чтобы твой гнев предвосхищал Мой гнев!“ Потом обратится он к другому и спросит: „Почему ты наказывал Моих рабов меньше того предела, что Я установил?“ Тот ответит: „О Господи! Потому что пожалел их“. И скажет ему Аллах: „Как же ты можешь быть милосерднее Меня!“ И скажет Он о правителях: „Так возьмите же и того, кто превысил, и того, кто уменьшил, и разместите их по углам Геенны!“» [803].

Богу с Его требованиями к правителю не может угодить даже высоконравственный, добродетельный, бескорыстный и богобоязненный аскет, попробовавший управлять людьми.

Как один аскет царём пожелал побыть

Со ссылкой на Пророка рассказывает Ибн-аль-Джавзи в своём «Сокровище владык» и такую притчу. Среди сынов Израиля были трое – самые благочестивые из тех, кто проводил время в поклонении Богу. И был в той стране царь. Как-то царь захотел повидать этих аскетов. Он стал подниматься в горы, где они находились. Но по дороге оказался в окружении львов. Львы на него зарычали, когда он к ним приблизился. Тогда он сказал: «О Господин сих благочестивцев, что время проводят в поклонении Тебе, отведи от меня зверей!» Бог прогнал львов, и царь, добравшись до аскетов, стал молиться вместе с ними.

Как-то раз они сидели вместе и придумали, чтобы каждый из них загадал желание. Один из них сказал: «О Господи! Напитай меня молитвами и постом так, чтобы мог я достичь высших степеней рая. И пусть не думаю я ни о чём другом, пока не прервётся мой путь в этой жизни!» Второй сказал: «Господи! Убереги меня от страстей дольнего мира, от его соблазнительных прелестей и даже от мыслей о них, чтобы мог я Тебе поклоняться истинным поклонением!» А третий сказал: «Снабди меня уверенностью и сделай меня царём над людьми, чтобы правил я над ними по Истине!»

Потом они обратились к царю: «И ты загадай желание!» Тот сказал: «О Господи! Прибери меня к Себе не введённым во искушение и тем успокой меня!» Потом царь спустился с гор, созвал народ и оставил им завещание, в котором было сказано: «Оставляю после себя царём наидостойнейшего человека Земли – аскета такого-то, одного из тех троих, что Богу поклоняются на такой-то горе». И все возрадовались великой радостью. А царь умер. Тогда все пошли к тому аскету и сказали, что ему завещано царство. Тот стал отнекиваться: «Не нужно мне никакого царства…» Но люди настаивали, и он спустился с ними с гор.

После того как прошёл месяц его царствования над ними, он обратился к Богу с молитвой: «Покажи мне мой труд, чтобы мог я его увидеть!» Всевышний показал ему его труд, и увидел аскет, что исполнил он своё дело только на две трети. Загрустил он и, опасаясь погибели собственной души, пожалел о своём тогдашнем пожелании. Но протерпел он ещё один месяц и опять обратился к Богу с той же молитвой. И увидел он, что исполнил своё дело только наполовину. Опечалился он, стал бить себя кулаками по лицу и голове и оплакивать самого себя и свою душу. Потом он убежал к своим товарищам в горы и стал заниматься своим прошлым делом – поклоняться Богу. А Всевышний восполнил, в милости Своей, тот недостаток в суммарном жизненном итоге, – недостаток, что образовался за два месяца, пока аскет царём был [804].

* * *

История интересна во многих отношениях, и мы к ней ещё вернёмся. Напомню только, что речь шла о «наидостойнейшем человеке Земли». И он не смог удовлетворить Господа.

Геенна грозит тем правителям, которые защищали Божье дело, милосердно обращались с подданными, стремились управлять людьми по Истине. А что ожидать тем, бесконечно более многочисленным, кто описан в предыдущем подразделе («Падаль в окружении падали»)? Всем правителям гарантировано адское пламя.

Дешевле воды и мочи

Великое сокровище, примстившееся в обманном сновидении

Но и это ещё не всё. Власть бренна и преходяща – подобно тому, как является бренным, преходящим и в конечном счёте недостойным человеческих усилий и беспокойств земное богатство[75].

Во что Харун ар-Рашид своё владение оценил

Однажды Харун ар-Рашид попросил Ибн-ас-Саммака прочитать ему проповедь. Вместо этого Ибн-ас-Саммак спросил:

– О Повелитель Правоверных, если бы ты умирал от жажды, отдал бы ты то, над чем властвуешь, за кубок с водой, подобный тому, что ты держишь сейчас в руках?

– Да, – ответил Харун.

– О Повелитель правоверных, а если бы ты изнемогал от невозможности избавиться от накопившейся в тебе жидкости, отдал бы ты за эту возможность то, над чем властвуешь?

– Да, – ответил халиф.

– Значит, нет ничего хорошего в твоей власти! Ведь она дешевле воды и мочи! [807].

* * *

В разделе «Беречься» (подраздел «Беречь державу»), когда мы размышляли о необходимости хранить и оберегать собственную власть, мы процитировали «Калилу и Димну» – книгу, в которой говорится о том, что власть может выскользнуть из рук. Она названа «великим сокровищем», и необходимость беречь её связана с её особой хрупкостью. Помните? «Власть скоротечна, словно тень от быстро вянущего лепестка кувшинки; вот ты ухватил власть обеими руками, а вот она вырвалась, словно порыв ветра; она так же непрочна, как дружба праведника со злодеями; она может пасть, как падает горный поток, и рассыпаться на мелкие брызги; она может лопнуть, как лопаются дождевые пузыри в лужах».

Воспринимая это описание уже в ином, новом контексте, продолжим прекрасную цитату: «Она желанна и благодетельна, но коварна и губительна, словно ядовитая гадюка. Она неблагодарна и вызывает зависть и ненависть, а радости от неё не больше, чем от обманного сновидения» [808]. Если начало отрывка ещё могло бы подвигнуть на борьбу за сохранение власти («великого сокровища»), то его окончание – навряд ли. «Великое сокровище», которое в конце концов оказывается «обманным сновидением», не может быть предметом забот здравомыслящего человека.

Поскольку власть и богатство идут в связке, объединённые понятием мульк, то любые доводы бренности богатства становятся доводами бренности власти. А все эти рассуждения включаются в более широкий контекст – бренности жизни[76].

Вот о бренности власти. Рассказывается, что однажды царь Давид (Давуд) нашёл в пещере останки некоего человека, а рядом на могильном камне было написано: «Я – царь Рустам, правил тысячу лет, завоевал тысячу городов, победил тысячу армий, познал тысячу девственниц – царских дочерей. А потом стал я тем, что ты видишь. Ложе моё – из песка, подушкой мне – камни. Всяк, кто увидит меня, пусть не очаруется жизнью, как это случилось со мной». Практически то же самое сказал Иисусу и царь Йемена, череп которого нашёл и заставил говорить Христос [809].

И о бренности жизни. Рассказами, притчами, легендами, афоризмами на эту тему можно было бы заполнить целую антологию. Приведу только один пример – слова́ Пророка, переданные одним из его сподвижников.

Как Посланник Аллаха разъяснил, что такое жизнь человеческая

Сказал однажды Посланник Аллаха (да помолится за него Аллах и поприветствует!): «О Абу-Хурайра, хочешь, я тебе покажу земную жизнь?» Я сказал: «Да». Он взял меня за руку и двинулся вперёд, потом остановился у навозной кучи, а в ней черепа без скелетов, гнильё, остатки каких-то костей, разорванные тряпки, измазанные нечистотами сынов Адамовых. И Пророк сказал: «О Абу-Хурайра, те черепа, что ты видишь, наполнены были, подобно вашим головам, жадностью и стремлением скопить побольше богатств этого мира, их обладатели надеялись, как и вы, что будет долгой их жизнь, они были настойчивы, как вы, в накоплении имущества и в овладении земной жизнью. А ныне покоятся здесь их кости, исчезли, как ты видишь, их тела. Эти тряпки были их одеяниями, которыми они украшались, прихорашиваясь в минуты легкомысленного безрассудства. А сегодня ветер перемешал их с нечистотами. Это – кости их скакунов, на которых они объехали земные страны. Вот эти нечистоты были лакомыми яствами, ради получения которых они ловчили, воруя их один у другого. Потом они изверглись из них по-срамному и сейчас издают такую вонь, что к ним и не приближается никто. Всё, что ты видишь, и есть земная жизнь. И пусть плачет тот, кто хочет. Земная жизнь достойна того, чтобы быть оплаканной». Сказал Абу-Хурайра: «И восплакали все, кто там был» [810][77].

* * *

Но жизнь – не только помойка. У неё есть и другие характеристики, – естественно, негативные, – которые приводятся в «зерцалах». Например, аль-Газали увидел, что земная жизнь не только бренна, но и неустойчива, переменчива, ничтожна, преходяща, ненасытна, чужда человеку, иллюзорна, гибельна [811].

У ат-Тартуши, аль-Газали, анонимного автора «Льва и Шакала» даётся целый образный ряд, который призван всесторонне охарактеризовать жизнь человека [812].

Жизнь – это летние облака в пустыне. Обещают они дождь, но нет его.

Жизнь – это тень от тучи. Соблазнит прохладой, а потом унесётся дальше, оставив человека на произвол судьбы.

Жизнь – это уродливая старуха под паранджой. Прячет она своё ужасное лицо под покрывалом, и велико разочарование человека, который обнаруживает под красивым платьем иссохшее тело и отвратительные черты лица.

Жизнь – это ведьма. Она губит того, кто ею соблазнится, оставляет в покое того, кто не обратил на неё внимания.

Жизнь – это весенний цветок. Ярок он и свеж, но увядает очень быстро.

Жизнь – это яблоня у дороги. Не успели вызреть плоды её, а путники срывают их и, надкусив только, бросают в пыль.

Жизнь – это сновидение. Испытывает человек во сне радость, но пробудится, увидит, что всё сон, и охватят его томление и тоска.

Жизнь – это краткое путешествие из одного куска ткани в другой – из пелёнок в саван.

Жизнь – это молния. Осветит всё вокруг на краткое мгновение, а потом наступит ещё бо́льшая тьма.

Жизнь – это рыбак. Он наживку насаживает на крючок не для того, чтобы рыб пищей снабдить, а для того, чтобы их поймать и съесть.

Жизнь – это мясник. Взращивает он скотину и лелеет, чтобы потом зарезать на мясо.

Жизнь – это кокон шелковичного червя. Наматывает червь на себя всё новые и новые нити, и чем больше нитей, тем меньше возможность освободиться.

Жизнь – это свинья. Она пребывает в грязи, жрёт всё подряд, превращая съеденное в экскременты[78].

Наконец, специально для властелина – человека действия. Жизнь – это морская вода. Манит, но не утоляет жажды, а только её усиливает. «Знай, о султан, – пишет аль-Газали, – что дела́ земной жизни в начале своём, когда человек к ним устремляется, близки и доступны, и нет опасений, что продлится занятие ими. Но случается, что из одного какого-то дела или обстоятельства цепочкой тянутся сто дел, и целую жизнь на них приходится израсходовать. Сказал Иисус (мир ему!): „Подобен пьющему морскую воду тот, кто пленён земной жизнью. Умножает питьё – растёт жажда, а он всё пьёт и пьёт, пока не погибнет, так и не утолив жажды“» [813].

Что делать?

Здесь давайте-ка переведём дух и попытаемся нащупать ориентиры в этом мраке. Итак, к власти не стоит стремиться. Она приводит к тому, что обладающий ею обречён на моральную деградацию. Она заставляет властвующего трудиться не покладая рук и пребывать в постоянном беспокойстве о делах державы и своих собственных. Она вызывает зависть и ненависть людей. Она гарантированно становится причиной адских мучений после смерти. Она грозит гибелью при жизни. Она бренна и преходяща, и, если её у тебя не отымут при жизни, ты наверняка утратишь её после смерти. На кой она нужна, эта власть?!

Бежать! Тема бегства уже намечена на предшествующих страницах. Вспомните: бегут слоны («Притча о двух слонах – приручённом и диком»), убегает в горы аскет («Как один аскет царём пожелал побыть»).

В «зерцалах» есть и прямая инструкция на этот счёт. В соответствующем разделе «Светильника владык» приводятся слова Ибн-аль-Мунаббиха. Тот утверждал, что Бог обратился с такими словами к одному из пророков народа Израиля: «Коли желаешь ты со Мной пребывать в Святости, то стань в земной жизни одиноким, уединённым, беззаботным, отчуждённым от всех – в положении птицы без стаи, что живёт под открытым небом, пищу находит в вершинах деревьев, пьёт из ручьёв, а когда ночь падёт, укрывается в одиночку, а не с другими птицами, и только в Господе своём обретает радость» [814].

Это – призыв к аскетизму, обращённый к тем, кто властью располагает. Им предлагалось отказаться от привилегий, даваемых положением властелина, стать отшельником, подавлять чувственные желания, сделать Аллаха своим единственным Светом, молитву – главным занятием. Тем самым властелин мог избавиться от всего того мерзопакостного, что несёт с собой властвование.

И нужно сказать, что на этот призыв отвечали. «Многие», – говорит о таких Ибн-аль-Джавзи, отказываясь, впрочем, от перечисления [815]. Некоторых мы знаем по «Светильнику владык» ат-Тартуши [816]. Других – по иным источникам. Среди тех представителей правящего класса, которые стали аскетами или приближались к аскетическому идеалу, можно указать Омейяда Муавию Ибн-Язида, который правил всего несколько недель (его мистик Ибн-Араби считал одним из крупнейших святых в свою эпоху), Ахмада ас-Сабти, сына Харуна ар-Рашида, который зарабатывал на жизнь, трудясь каждую субботу, а остальную часть недели отдавал поклонению Богу, Яхью Ибн-Югана ас-Санхаджи, берберского принца из Тлемсена (Северная Африка), который покинул свой трон ради аскезы. Отказались от благ дольнего мира и от власти Аглабид Абу-Икаль, хорасанский правитель Ибрахим Ибн-Адхам Ибн-Мансур. Мусульмане знали также из «Истории» ат-Табари, что сын Александра от Роунашак (Роксаны) – Искандерус, отказался от престола отца и сделался отшельником.

Тут, по-видимому, нужно сделать небольшое отступление. Как же могли средневековые учёные призывать властителей к тому, чтобы те оставили власть? Ведь нельзя себе представить общество без руководства, управления, власти. Если вы так думаете, то в вас есть задатки политика. Развивайте их. Однако так думали не все. Среди мусульманских мыслителей очень многие считали, что общество вполне может быть безвластным.

Размеры и тема данной книги не позволяют подробно осветить эту тему. Вкратце логика «безвластников» сводилась к двум основным вариантам. Первый – чисто религиозный. По этой логике неукоснительное следование Божественному Законоустановлению, обеспечение каждым человеком себя и своих близких необходимым минимумом материальных благ, постоянный и прямой контакт с Аллахом – всё это гарантировало общественную справедливость, при которой не нужна была бы власть как сдерживающее и организующее людей начало. Второй вариант – философский. Если люди будут следовать Разуму и познанной гармонии мира во всех своих действиях, то власть не нужна [817]. В обоих вариантах обществом идеальной гармонии, обходившимся без власти в общепринятом смысле слова, была община первых мусульман, главой которой был Пророк Мухаммад. Так что призывы к тому, чтобы от власти бежать, не казались абсурдными.

Не приближаться к власти! Естественно, все предшествующие рассуждения касались тех, кто имел касательство к власти. Тот же, кто ею не обладал, не должен был к ней и приближаться. Только и всего.

У кого самая счастливая жизнь

Однажды Зияд, наместник Ирака, спросил своих приближённых:

– У кого самая счастливая жизнь?

Те ответили:

– У тебя, эмир, и у тех, к кому ты благоволишь.

Но Зияд возразил:

– Нет, – сказал он, напоминая о том бремени, которое несёт каждый властелин. – Всякий раз, как я должен произнести пятничную проповедь, я волнуюсь, а когда слышу, как приближается гонец государственной почты, пугаюсь. Самая счастливая жизнь – у простого человека, имеющего дом без задолженностей и жену, согласную с ним во всём. Он далёк от нас, и мы не знаем его. Если же мы приблизим его к себе, то тем самым отравим ему и земную, и загробную жизнь [818].

* * *

Ясно было также, что нужно заниматься делом, не обращая внимания ни на власть, ни на властителей.

О царском величии и простом деле

Со ссылкой на известного исламского законоведа Малика Ибн-Анаса рассказывается в «зерцалах» такая история.

– Дошло до меня, – рассказывал Малик, – что как-то раз один из владык сынов Израиля воссел в богатой одежде на скакуна, и люди толпами стали сбегаться, чтобы посмотреть на него, когда он проезжал по городу. Он проехал мимо человека, склонившегося над какой-то работой, и тот не обратил на владыку внимания, даже головы не поднял. Тогда владыка остановился и сказал: «Все люди смотрят на меня, а ты нет. Почему же?» И мужчина ответил: «Я уже видел владыку, подобного тебе, который царствовал над этим поселением. Умер он. И умер некий бедняк. И были они похоронены рядом в один и тот же день. Различали мы их в дольней жизни по их телам, потом некоторое время различали их могилы. Но ветер развеял могильные холмы и раскрыл могилы. Смешались их кости, и я уже не могу отличить царя от бедняка. Поэтому, – заключил он свои слова, обращённые к царю, – я занимаюсь своим делом и не стал на тебя смотреть» [819].

* * *

Вместо власти и богатства, которое, как ни крути, неотъемлемо от власти, нужно ориентироваться на такие ценности жизни, которые непреходящи. «Не радуйся, если ты возвеличился благодаря деньгам и власти. Они – преходящая тень. Но радуйся, если ты возвеличился за счёт ума и веры, знания и доблести. Они не оставят тебя ни в дольнем мире, ни в жизни иной» [820].

На этом можно и остановиться, поставить точку. Но я хочу напомнить об альтернативности рекомендаций, содержащихся в «зерцалах». Примеров тому было много на страницах этой книги. Каждый совет нужно примерить на себя и соотнести со своей ситуацией. И если кто-то из моих читателей остался неудовлетворён всеми этими рассуждениями о ненужности власти для человека, если его почему-то не устраивает призыв обратиться к вечным ценностям жизни или он считает, что власть и есть такая ценность, то (вольному воля!) пусть он вернётся в начало этой книги и повторит все императивы: беречься, определиться, оснаститься, осведомляться, советоваться, совершенствоваться, миротворствовать и враждовать, хитрить. Знание всех этих политических приёмов наверняка поможет ему преуспеть в том, чтобы успешно жить и властвовать.

Эль-Джазаир – Москва

Авг. 1981 – авг. 1991

Примечания

Введение

1) Ибн-аль-Мукаффа. Калила и Димна. Пер. с араб. Б. Шидфар. М., 1986. С. 45. Далее при цитировании: Калила. Рус.

2) Аль-Мубаррад Абу-ль-Аббас. Книга Добродетельного. Каир, 1956 (на араб. яз). С. 4. Далее при цитировании: Аль-Мубаррад.

3) Аль-Муради. Книга указания, или Правила эмирской власти. Бейрут, 1981 (на араб. яз.). С. 46. Далее при цитировании: Аль-Муради.

4) Ибн-аль-Хаддад. Бесценная драгоценность, или Политика предводителя. Бейрут, 1983 (на араб. яз.). С. 63. Далее при цитировании: Ибн-аль-Хаддад.

5) Аль-Кинди. Как уберечься от печалей // Философские трактаты аль-Кинди, аль-Фараби, Ибн-Баджи и Ибн-Ади. Бейрут, 1983 (на араб. яз.).

6) Аль-Маварди. Правила дольней жизни и религии. Бейрут, 1987 (на араб. яз.). С. 13. Далее при цитировании: Аль-Маварди. Правила.

7) Ибн-Арабшах. Приятный плод для халифов. Рукопись, хранится в Санкт-Петербургском отделении ИВ РАН (на араб. яз.). С. 3а–4а. Далее при цитировании: Ибн-Арабшах. Араб.

8) Аль-Маварди. Законы визирьской власти и политика владычества. Бейрут, 1979 (на араб. яз.). С. 138. Далее при цитировании: Аль-Маварди. Законы.

9) Аль-Газали. Чистого золота поучения владыкам. Каир, 1319 г. хиджры (на араб. яз.). С. 106. Далее при цитировании: Аль-Газали. Поучение.

10) Ибн-аль-Азрак. Чудеса на пути, или Природа владычества. Тунис, 1977 (на араб. яз.). С. 506. Далее при цитировании: Ибн-аль-Азрак.

11) Аль-Маварди. Законы. С. 154.

12) Аль-Маварди. Облегчение рассмотрения и ускорение триумфа. Бейрут, 1987 (на араб. яз.). С. 285. Далее при цитировании: Аль-Маварди. Облегчение.

13) Али Ибн-Аби-Талиб. Завет аль-Аштару // Он же. Путь красноречия. В 4-х ч. Бейрут, 1971 (на араб. яз.). Ч. 4. С. 576. Далее при цитировании: Завет аль-Аштару,

14) Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга жизненных правил // Он же. Сочинения. Бейрут, б.г. (на араб. яз.). С. 268. Далее при цитировании: Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Араб.

15) Афоризмы мудрецов в назидание халифам и владыкам // Философские трактаты аль-Кинди, аль-Фараби, Ибн-Баджи и Ибн-Ади (на араб. яз.). Далее при цитировании: Афоризмы мудрецов.

16) Ат-Тартуши. Светильник владык. Каир, 1319 г. хиджры (на араб. яз.). С. 122. Далее при цитировании: Ат-Тартуши; Ибн-аль-Азрак. С. 325.

17) Ибн-Фатик. Избранные афоризмы и лучшие высказывания. Бейрут, 1980 (на араб. яз.). С. 131. Далее при цитировании: Ибн-Фатик.

Беречься

18) Аль-Маварди. Законы. С. 166.

19–20–21) Аль-Маварди. Облегчение. С. 185–186.

22) Аль-Маварди. Законы. С. 167.

23) Ибн-Кутайба. Родники сведений. В 4-х ч. Каир, 1924–1930 (на араб. яз.). Ч. 2. С. 6. Далее при цитировании: Ибн-Кутайба. Родники; Ат-Тартуши. С. 344; Ибн-Фатик. С. 174; Аль-Маварди. Облегчение. С. 186.

24) Аль-Маварди. Облегчение. С. 186.

25) Лев и Шакал. Бейрут, 1978 (на араб. яз.). С. 94. Далее при цитировании: Лев.

26) Калила. Рус. С. 38.

27) Ибн-Арабшах. Араб. С. 165а–165б.

28) Аль-Маварди. Законы. С. 165, 179.

29) Калила. Рус. С. 77–78.

30) Ат-Тартуши. С. 17.

31) Ибн-аль-Азрак. С. 895.

32) Аль-Маварди. Законы. С. 180–184.

33) Ибн-аль-Азрак. С. 585.

34) Ибн-аль-Азрак. С. 587.

35) Ибн-Арабшах. Араб. С. 17а–18б.

36–37) Аль-Маварди. Облегчение. С. 247–249.

38) Ибн-аль-Азрак. С. 886–887.

39) Ибн-аль-Азрак. С. 893.

40) Ибн-аль-Азрак. С. 895–896.

41) Ибн-Абд-Раббихи. Чудесное ожерелье. Пер., предисл. и комм. Б. Я. Шидфар // Аль-Джахиз. Книга о скупых. Ибн-Абд-Раббихи. Чудесное ожерелье. М., 1985. С. 315. Далее при цитировании: Ибн-Абд-Раббихи. Рус.

42) Псевдо-Аристотель. Книга политики, или Устроение предводительства, известная также под названием «Тайна тайн» // Греческие истоки политических теорий в исламе. Ч. I. Каир, 1954 (на араб. яз.). С. 142–143. Далее при цитировании: Тайна тайн.

43) Ибн-ад-Дая. Греческие заветы // Умар аль-Мальки. Политическая философия у арабов. Алжир, 1980 (на араб. яз.). С. 111. Далее при цитировании: Ибн-ад-Дая.

44) Ибн-Абд-Раббихи. Рус. С. 315–316.

45) Ибн-аль-Азрак. С. 896.

46) Ибн-ад-Дая. С. 121.

47) Аль-Маварди. Облегчение. С. 220.

48) Ибн-аль-Азрак. С. 203.

49–50) Абу-Хамму. Жемчужина на пути, или Политика владык. Отрывок // Абд-аль-Хамид Хаджийят. Абу-Хамму аз-Зайяни: его жизнь и взгляды. Алжир, б.г. (на араб, яз.). С. 233, 234. Далее при цитировании: Абу-Хамму.

51) Аль-Маварди. Облегчение. С. 217; Ибн-Аби-р-Раби. Путь владыки в устроении владений. Бейрут; Париж, 1978 (на араб. яз.). С. 164. Далее при цитировании: Ибн-Аби-р-Раби.

52) Аль-Маварди. Облегчение. С. 217.

53) Ибн-аль-Джавзи. Сокровище владык. Лунд, б.г. (на араб яз.). С. 13. Далее при цитировании: Ибн-аль-Джавзи.

54) Ибн-ат-Тиктаки. Фахри. Правила для государей и рассказы о мусульманских династиях. Пер. и прим. Н. Холмогорова. Казань, 1863. С. 65. Далее при цитировании: Ибн-ат-Тиктаки. Рус.

55) Аль-Газали. Поучение. С. 111.

56) Аль-Маварди. Облегчение. С. 220.

157) Аль-Маварди. Облегчение. С. 123; Ибн-Аби-р-Раби. С. 164.

58) Ибн-аль-Джавзи. С. 54; Аль-Маварди. Облегчение. С. 218.

59) Ибн-Абд-Раббихи. Рус. С. 237; Ибн-ат-Тиктаки. Рус. С. 65.

60) Аль-Маварди. Облегчение. С. 219.

61–62) Ибн-аль-Азрак. С. 209.

63) Ибн-аль-Джавзи. С. 88.

64) Аль-Маварди. Правила. С. 31.

65) Ибн-Арабшах. Рус. С. 253.

66) Ибн-Аби-р-Раби. С. 67.

67) Канон политики и правило предводительства. Багдад, 1987 (на араб. яз.). С. 53–55. Далее при цитировании: Канон.

68) Аль-Маварди. Правила. С. 33.

69) Аль-Маварди. Облегчение. С. 107; 117.

70) Аль-Маварди. С. 125.

71) Ибн-аль-Азрак. С. 541.

72) Аль-Маварди. Правила. С. 29.

73) Ибн-аль-Азрак. С. 542.

74) Аль-Маварди. Правила. С. 29–31; Ибн-аль-Азрак. С. 541–542.

75) Ибн-аль-Азрак. С. 541.

76) Завет Ардашира. Бейрут, 1967 (на араб. яз.). С. 58. Далее при цитировании: Завет Ардашира.

77) Аль-Маварди. Правила. С. 31; Ибн-Аби-р-Раби. С. 67; Ибн-Арабшах. Рус. С. 253.

78) Ибн-Аби-р-Раби. С. 67–68.

79) Ибн-аль-Мукаффа. Из Большой книги адаба // Он же. Калила и Димна. Пер., предисл. и комм. Б. Я. Шидфар. М., 1986. С. 295. Далее при цитировании: Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Рус.

80) Ибн-Мункиз. Самые нужные правила. Каир, 1935 (на араб. яз.). С. 58. Далее при цитировании: Ибн-Мункиз; Аль-Маварди. Облегчение. С. 202.

81) Аль-Маварди. Облегчение. С. 198.

82) Аль-Газали. Поучение. С. 4.

83) Ат-Тартуши. С. 38.

84) Послание Тахира Ибн-аль-Хусайна к своему сыну Абдаллаху Ибн-Тахиру // Бюллетень Средне-Азиатского университета. Ташкент, 1925. № 8. С. 129–130. Далее при цитировании: Тахир. Рус.

85) Аль-Газали. С. 12; Ат-Тартуши. С. 35.

86) Тахир. Рус. С. 132.

87) Ас-Сахави. Открытое порицание тех, кто порочит науку истории. Багдад, 1963 (на араб. яз.). – С. 90.

88) Ибн-Каммуна. Тщательное исследование трёх религий. Беркли; Лос-Анджелес, 1967 (на араб. яз.). С. 102.

89) «Источник для правителей в разрешении споров между противниками» Абу-ль-Хасана ат-Тарабулюси (ум. в 1144 г.); «Просвещение правителей в основах судопроизводства» Фархуна аль-Магриби (ум. в 1397 г.) и «Достохвальное стремление к устроению войска» Ибн-аль-Аннаби (ум. в 1851 г.).

90) Ибн-аль-Аннаби. Достохвальное стремление к устроению войска. Алжир, 1983 (на араб. яз.). С. 202–203. Далее при цитировании: Ибн-аль-Аннаби.

91) Ат-Тартуши. С. 35.

92) Псевдо-аль-Маварди. Поучение владыкам. Рукопись. Хранится в Парижской национальной библиотеке (на араб, яз.). С. 144а–144б. Далее при цитировании: Псевдо-аль-Маварди.

93) Ибн-Наср. О знании козней, которые чаще всего замышляются против владык. Фрагмент книги «Проторённый путь, или Политика владык» // Хади аль-Аляви. Политическое убийство в исламе. Никосия, 1987 (на араб. яз.). С. 156. Далее при цитировании: Ибн-Наср.

94) Ибн-Фатик. С. 71.

95–96) Тайна тайн. С. 84–85.

97) Ибн-Фатик. С. 71.

98) Тайна тайн. С. 84.

99) Калила. Рус. С. 185.

100) Ибн-Наср. С. 159–160.

101) Калила. Рус. С. 189.

102–103) Ибн-Фатик. С. 176; Аль-Маварди. Облегчение. С. 206.

104) Ибн-аль-Хаддад. С. 65–66; Ибн-Фатик. С. 158 и др.; Афоризмы мудрецов. С. 209, 262 и др.; Ибн-аль-Азрак. С. 232–234 и др.

105) Аль-Маварди. Облегчение. С. 226; Ибн-ат-Тиктаки. Рус. С. 35.

106) Тайна тайн. С. 127, 128; Ибн-Фатик. С. 222; Аль-Муради. С. 145–146; Ибн-аль-Хаддад. С. 66–67; Ибн-аль-Азрак. С. 232.

107) Ибн-аль-Хаддад. С. 66–67; Ибн-аль-Азрак. С. 232.

108) Ибн-аль-Джавзи. С. 48.

109–110) Аль-Маварди. Облегчение. С. 204, 205.

111) См. раздел «Об определении препятствий, кои не дают долго существовать державе» – Ибн-аль-Азрак. С. 702 и сл. Взгляды Ибн-Хальдуна я излагаю по первоисточнику – по «Пролегоменам» этого мыслителя.

112) Аль-Маварди. Облегчение. С. 203.

113–114) Игнатенко А. А. Ибн-Хальдун. М., 1980. С. 146, 147.

115) Ат-Тартуши. С. 89; Ибн-аль-Азрак. С. 469.

116) Аль-Маварди. Правила. С. 306; Аль-Маварди. Облегчение. С. 159; Псевдо-аль-Маварди. С. 144б; Ат-Тартуши. С. 89.

117) Аль-Муради. С. 197; Ат-Тартуши. С. 89; Аль-Маварди. Облегчение. С. 159.

118) Ат-Тартуши. С. 89–90.

119) Ат-Тартуши. С. 91; Ибн-аль-Азрак. С. 467.

120) Ибн-ад-Дая. С. 110.

121) Аль-Муради. С. 233.

122) Ат-Тартуши. С. 90; Аль-Маварди. Правила. С. 307; Ибн-аль-Азрак. С. 469.

123) Ат-Тартуши. С. 89.

124) Ан-Нисабури. Счастье и осчастливливание. Висбаден, 1957/58 (на араб. яз.). С. 52, 306. Далее при цитировании: Ан-Нисабури; Ибн-Абд-Раббихи. Чудесное ожерелье. Каир, 1913 (на араб. яз.). Ч. I. С. 34, 63. Далее при цитировании: Ибн-Абд-Раббихи. Араб.; Аль-Газали. Поучение. С. 90; Лев. С. 116; Аль-Муради. С. 97.

125) Псевдо-аль-Маварди. С. 144б.

126) Аль-Муради. С. 197.

127) Аль-Муради. С. 77.

128) Le Livre de la Couronne. P., 1954. C. 144–145. Далее при цитировании: Книга короны. Фр.

129) Аль-Газали. Поучение. С. 87.

130) Калила. Рус. С. 171.

131) Аль-Маварди. Облегчение. С. 143, 161–163, 166.

132) Аль-Маварди. Облегчение. С. 308; Ат-Тартуши. С. 90; Ибн-аль-Азрак. С. 469.

133) Аль-Маварди. Правила. С. 308.

134) Аль-Муради. С. 197.

135) Аль-Маварди. Правила. С. 308–309; Ибн-аль-Азрак. С. 471.

136) Ат-Тартуши. С. 471.

137) Аль-Маварди. Правила. С. 308; Ат-Тартуши. С. 91.

138) Аль-Маварди. Правила. С. 308; Ат-Тартуши. С. 91.

139) Ибн-аль-Азрак. С. 470.

140) Аль-Маварди. Правила. С. 308; Ибн-аль-Азрак. С. 470.

141) Сахль Ибн-Харун. Тигр и Лис. Тунис; 1973 (на араб, яз.). С. 15. Далее при цитировании: Тигр; Ат-Тартуши. С. 220; Аль-Маварди. Законы. С. 161–162; Ибн-Хузайль. Источник жизненных правил и политики. Каир, 1302 г. хиджры (на араб. яз.). С. 72. Далее при цитировании: Ибн-Хузайль.

142) Аль-Маварди. Облегчение. С. 161.

143) Аль-Маварди. Правила. С. 307; Ибн-аль-Азрак. С. 468.

144) Ибн-ад-Дая. С. 110.

145) Le Livre des Ruses. P., 1976. С. 179. В тексте книга называется «Изысканные одеяния, или Утончённые хитрости». Далее при цитировании: Книга хитростей. Фр.

146) Книга хитростей. Фр. С. 265–266.

147) Ибн-ад-Дая. С. 110.

148) Ибн-Абд-Раббихи. Рус. С. 411.

149) Ибн-Абд-Раббихи. Рус. С. 411; Abd-al-Rahmane al-Djawbari. Le Voile arraché. P., 1979. T. I. С. 271–272. Далее при цитировании: Сорванные покровы. Фр.

150) Аль-Маварди. Облегчение. С. 164–165; Кудама. С. 477.

151) Ибн-Абд-Раббихи. Рус. С. 339.

152–153) Аль-Маварди. Облегчение. С. 142, 145.

154) Ибн-Фатик. С. 131; Ибн-Мункиз. С. 465; Аль-Маварди. Облегчение. С. 144–145; Ибн-Абд-Раббихи. Рус. С. 339.

155) Калила. Рус. С. 33.

156) Аль-Маварди. Облегчение. С. 144; Лев. С. 50, 132; Ибн-аль-Хаддад. С. 80–81; Ибн-Мункиз. С. 18; Ибн-аль-Азрак. С. 468.

157) Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Рус. С. 290–293.

Определиться

158) Ибн-аль-Азрак. С. 311–312.

159) Тайна тайн. С. 85.

160) Ибн-Арабшах. Приятный плод для халифов и развлечение для остроумцев. Фрагмент «Беседа Учёного с Ифритом». Пер., введ. и коммент. А. А. Игнатенко // Рационалистическая традиция и современность. Ближний и Средний Восток. М., 1990. Далее при цитировании: Ибн-Арабшах. Рус.

161) Ибн-аль-Азрак. С. 311.

162) Сорванные покровы. Фр. Т. 1. С. 289.

163) Лев. С. 97–98.

164) Тайна тайн. С. 85.

165) Калила. Рус. С. 24–26; Ибн-Фатик. С. 234–235; Кудама Ибн-Джаафар. Книга о поземельном налоге и искусстве секретарства. Багдад, 1981 (на араб. яз.). С. 457. Далее при цитировании: Кудама.

166) Тайна тайн. С. 117–124.

167) Ибн-аль-Азрак. С. 647.

168) Калила. Рус. С. 147–148:

169) Ибн-Наср. С. 279–284.

170–171) Абу-Хамму. Жемчужина на пути или политика владык. С. 279–284.

172) Книга хитростей. Фр. С. 252.

173) Книга хитростей. Фр. С. 178–179.

174–175) Аль-Маварди. Правила. С. 314.

176) Ибн-Арабшах. Араб. С. 181б–182б.

177) Али Сафи. Занимательные рассказы о разных людях. М., 1966. С. 169–170. Далее при цитировании: Али Сафи.

178) Ибн-аль-Азрак. С. 312.

179) Ибн-Арабшах. Араб. С. 207б–208а.

180) Кудама. С. 445–446.

181) Псевдо-Аристотель. Об обязанностях военачальника. Рукопись. Хранится в Ватикане (на араб. яз.). С. 18а–18б. Далее при цитированиии: Об обязанностях военачальника.

182) Аль-Маварди. Законы. С. 148.

183) Ибн-Арабшах. Араб. С. 165а.

184–185) Ибн-аль-Джавзи. С. 4.

186) Ибн-аль-Джавзи. С. 8–10.

187) Ибн-аль-Джавзи. С. 10.

188) Ибн-аль-Джавзи. С. 68–69.

189–190–191) Ибн-ад-Дая. С. 77.

192–193–194–195–196) Ат-Тартуши. С. 157–159.

197–198) Аль-Маварди. Облегчение. С. 247–250.

199–200) Лев. С. 98–101.

201) Лев. С. 68.

202–203–204) Аль-Муради. С. 190–191, 192.

205) Калила и Димна. Тунис, 1977 (на араб. яз.). С. 70. Далее при цитировании: Калила. Араб.

206) Калила. Рус. С. 82.

207–208) Аль-Муради. С. 193–194.

209) Калила. Рус. С. 59–60.

210) Аль-Муради. С. 189–190.

211) Калила. Рус. С. 104. Ср.: Калила. Араб. С. 116–117.

212) Псевдо-аль-Маварди. С. 144а–144б.

213) Ибн-Арабшах. Рус. С. 252–253.

Оснаститься

214) Лев. С. 11.

215) Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Араб. С. 285.

216) Ат-Тартуши. С. 60; Аль-Муради. С. 127; Ас-Саалиби. Подарок визирям. Багдад, 1977 (на араб. яз.). С. 42, 140. Далее при цитировании: Ас-Саалиби.

217) Аль-Маварди. Облегчение. С. 231.

218) Ат-Тартуши. С. 120.

219) Ибн-аль-Хатиб. Книга указания, или Правила визирьской власти // Журнал Академии арабского языка. Дамаск, 1972. Том 47. Вып. 1 (на араб. яз.). С. 77; Далее при цитировании: Ибн-аль-Хатиб; Ат-Тартуши. С. 62.

220) Ас-Саалиби. С. 68.

221) Ибн-ад-Дая. С. 97–98; Аль-Муради. С. 79–80.

222–223–224–225–226) Ат-Тартуши. С. 61, 62, 54.

227) Аль-Маварди. Облегчение. С. 238.

228) Ат-Тартуши. С. 60; Аль-Маварди. Облегчение. С. 242–243.

229) Лев. С. 115.

230) Завет Ардашира. С. 52–53.

231) Ас-Саалиби. С. 42; Ат-Тартуши. С. 62.

232) Аль-Муради. С. 221.

233) Лев. С. 156.

234) Калила. Рус. С. 120; Ат-Тартуши. С. 61.

235) Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Рус. С. 293–294.

236) Ибн-Аби-р-Раби. С. 130; Канон политики. С. 135–136.

237) Канон политики. С. 134–135.

238) Калила. Рус. С. 231.

239) Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Рус. С. 293.

240) Ибн-Аби-р-Раби. С. 127–128.

241) Калила. Рус. С. 194.

242) Ибн-Фатик. С. 276.

243) Калила. Рус. С. 172.

244) Афоризмы мудрецов. С. 279.

245) Ибн-аль-Хаддад. С. 73; Аль-Маварди. Законы. С. 192–193; Ибн-Фатик. С. 134; 245; Ибн-Мункиз. С. 52.

246) Послание Фемистия царю Юлиану о политике и устроении царства. Каир, 1970 (на араб. яз.). С. 36. Далее при цитировании: Фемистий.

247) Ибн-ат-Тиктаки. Рус. С. 57. Ибн-ат-Тиктаки. Аль-Фахри, или Властные правила. – Каир, 1317 г. хиджры (на араб, яз.). С. 50; Далее при цитировании: Ибн-ат-Тиктаки. Араб.

248) Ибн-Фатик. С. 6.

249–250) Ибн-Фатик. С. 275, 134, 37, 39, 140, 275; 123.

251) Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Араб. С. 288.

252) Аль-Маварди. Облегчение. С. 242.

253) Тайна тайн. С. 137–138.

254) Лев. С. 62.

255–256) Ибн-ат-Тиктаки. Рус. С. 43–44, 47–48.

257) Завет аль-Аштару. С. 96.

258) Абд-аль-Ваххаб ас-Сибки. Возвращение благодати и отвращение бед. Дамаск, 1983 (на араб. яз.).

259) Ат-Тартуши. С. 61.

260) Ибн-аль-Джавзи. С. 30.

261) Тайна тайн. С. 138–139; Ибн-Аби-р-Раби. С. 55–56; Аль-Фараби. Взгляды жителей добродетельного города // Он же. Философские трактаты. Алма-Ата, 1972. С. 317–319; Трактаты Чистых братьев (на араб. яз.). Бейрут, б.г. Т. 4. С. 129–130.

262) Ас-Саалиби. С. 61.

263–264) Ибн-ад-Дая. С. 95, 96.

265) Завет аль-Аштару. С. 94.

266) Ибн-Аби-р-Раби. С. 159.

2677) Завет Ардашира. С. 94–95.

268–269) Тайна тайн. С. 145.

270) Книга короны. Фр. С. 142.

271) Аль-Газали. Поучение. С. 96. Псевдо-аль-Маварди: пер. Е. Э. Бертельса. С. 146а.

272) Псевдо-аль-Маварди. С. 145б.

273) Тайна тайн. С. 145; Ибн-аль-Азрак. С. 594–595.

274) Аль-Вазир аль-Магриби. Книга о политике. Дамаск, 1948 (на араб. яз.). С. 70. Далее при цитировании: Аль-Вазир аль-Магриби.

275) Тайна тайн. С. 138.

276) Ибн-ад-Дая. С. 54.

277–278) Ибн-ад-Дая. С. 54–55.

279) Калила. Рус. С. 91.

280) Ибн-Фатик. С. 256.

281–282) Тайна тайн. С. 145, 142–143.

283–284–285) Ат-Тартуши. С. 122, 105, 62.

286) Аль-Вазир аль-Магриби. С. 68.

287–288) Завет Ардашира. С. 63–64.

289) Ибн-Арабшах. Араб. С. 216б–217б.

290) Ат-Тартуши. С. 48, 122.

291) Ибн-аль-Мукаффа. Трактат о приближённых. Париж, 1976 (на араб. и фр. яз.). С. 53. Далее при цитировании: Ибн-аль-Мукаффа. Трактат о приближённых.

292) Ат-Танухи. Занимательные истории и примечательные события из рассказов собеседников. Пер. И. М. Фильштинского. М., 1985. С. 269–270. Далее при цитировании: Ат-Танухи. Рус.

293) Тайна тайн. С. 137.

294) Калила. Рус. С. 88–89.

295) Тайна тайн. С. 146.

296) Аль-Маварди. Законы. С. 216–217.

297) Псевдо-аль-Маварди. С. 117а–117б.

298) Ат-Тартуши. С. 106.

299) Ибн-Фатик. С. 230, 278.

300) Лев. С. 149.

301) Ибн-ад-Дая. С. 118.

302) Ибн-Фатик. С. 276; Лев. С. 58; Ат-Тартуши. С. 104.

303) Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Араб. С. 285.

304) Калила. Рус. С. 110; Тигр. С. 165; Ат-Тартуши. С. 103.

305–306) Ат-Тартуши. С. 619, 105.

307) Калила. Рус. С. 85.

308) Лев. С. 149.

309) Калила. Рус. С. 85.

310) Аль-Маварди. Законы. С. 211.

311) Кудама. С. 469.

312) Аль-Маварди. Законы. С. 214.

313) Ибн-ад-Дая. С. 105.

314) Кудама. С. 471.

315) Аль-Маварди. Законы. С. 212.

316) Ибн-ад-Дая. С. 104; Ибн-аль-Азрак. С. 614.

317) Аль-Маварди. Законы. С. 211.

318) Ибн-ад-Дая. С. 103. 319–320); Кудама. С. 468–469.

321) Лев. С. 59.

322) Ат-Тартуши. С. 106.

323) Лев. С. 59.

324) Ибн-ад-Дая. С. 103; Ибн-аль-Азрак. С. 612.

325) Ибн-аль-Азрак. С. 610.

326) Ибн-Арабшах. Араб. С. 216а.

327) Аль-Маварди. Законы. С. 210.

328) Кудама. С. 468.

329) Ибн-аль-Азрак. С. 610.

330) Ибн-ад-Дая. С. 102; Ибн-аль-Азрак. С. 611.

331) Аль-Маварди. Законы. С. 212–213; Ибн-ад-Дая. С. 105; Ибн-аль-Азрак. С. 613.

332) Ибн-ад-Дая. С. 102–103.

333) Кудама. С. 484.

334) Ат-Тартуши. С. 62.

335) Ибн-аль-Азрак. С. 613.

336) Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Араб. С. 287; Лев. С. 58; Кудама. С. 482; Ат-Тартуши. С. 223; Ибн-аль-Азрак. С. 615; Ибн-Арабшах. Араб. С. 216б.

337) Ас-Саалиби. С. 67–68.

338–339) Кудама. С. 460, 483.

340) Ат-Тартуши. С. 105.

341) Ас-Саалиби. С. 71; Кудама. С. 484; Аль-Муради. С. 140; Ибн-Арабшах. Араб. С. 216б.

342) Аль-Муради. С. 138.

343) Ибн-аль-Азрак. С. 613.

344) Калила. Рус. С. 140.

345–346) Аль-Муради. С. 137, 138–140.

347) Ибн-ад-Дая. С. 105; Ибн-аль-Азрак. С. 612.

348) Ибн-Арабшах. Араб. С. 216а.

349) Кудама. С. 470.

350) Ибн-ад-Дая. С. 104; Ибн-аль-Азрак. С. 610; Ибн-Арабшах. Араб. С. 216а.

351) Ибн-Арабшах. Араб. С. 946.

352) Аль-Маварди. Законы. С. 211.

353) Аль-Муради. С. 140.

354) Аль-Газали. Поучение. С. 109.

355) Аль-Маварди. Законы. С. 211.

356) Калила. Рус. С. 110.

357) Кудама. С. 469.

358) Ибн-ад-Дая. С. 104.; Ибн-аль-Азрак. С. 612.

359) Кудама. С. 470.

360) Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Рус. С. 291; Лев. С. 56.

361) Кудама. С. 471.

362) Ибн-аль-Азрак. С. 626–627.

Осведомляться

363–364) Книга короны. Фр. С. 189; Ибн-аль-Азрак. С. 561.

365) Аль-Маварди. Облегчение. С. 272.

366–367) Аль-Маварди. Облегчение. С. 270.

368) Ибн-аль-Азрак. С. 561.

369) Книга короны. Фр. С. 185; Аль-Газали. Поучение. С. 95.

370–371) Книга короны. Фр. С. 185–186.

372) Аль-Газали. Поучение. С. 17.

373–374) Книга короны. Фр. С. 186–188.

375) Аль-Газали. Поучение. С. 95.

376) Тахир. Рус. 136.

377) Тахир. Рус. С. 135; Ибн-ад-Дая. С. 79; Али Ибн-Аби-Талиб. Завет аль-Аштару. Ч. 3. С. 96.

378) Тахир. Рус. С. 135.

379) Аль-Газали. Поучение. С. 23.

380–381) Аль-Маварди. Облегчение С. 270, 271.

382) Завет Ардашира. С. 66.

383) Аль-Маварди. Облегчение. С. 126–127.

384) Ас-Саалиби. С. 48–49.

385) Аль-Маварди. Облегчение. С. 272.

386) Ибн-Арабшах. Араб. С. 161б–162а.

387) Книга хитростей. Фр. С. 225, 301, 310.

388–389) Тахир. Рус. С. 136.

390) Аль-Маварди. Властные нормы. Алжир, 1983 (на араб яз.). С. 207–210. Далее при цитировании: Аль-Маварди. Властные нормы.

391) Аль-Газали. Поучение. С. 21.

392) Ат-Тартуши. С. 47.

393–394–395) Аль-Газали. С. 30, 101–102, 16–17.

396) Книга хитростей. Фр. С. 235–236, 309–313.

397) Книга короны. Фр. С. 193–196.

398) Аль-Газали. Поучение. С. 79.

399) Аль-Маварди. Законы. С. 205–206.

400–401–402) Ас-Саалиби. С. 97–98, 80.

403) Лев. С. 198; Ат-Тартуши. С. 102–103; Ибн-аль-Азрак. С. 555.

404) Аль-Газали. Поучение. С. 95.

405) Аль-Муради. С. 113.

406) Ибн-Хальдун. Пролегомены. Бейрут, б.г. (на араб. яз.). С. 291. Далее при цитировании: Ибн-Хальдун. Араб.; Ибн-аль-Азрак. С. 707–708.

407) Аль-Муради. С. 113.

408) Ибн-аль-Азрак. С. 708.

409) Ат-Тартуши. С. 50.

410) Псевдо-аль-Маварди. С. 117а.

411–412) Аль-Маварди. Облегчение. С. 271.

413) Аль-Муради. С. 193.

414) Калила. Рус. С. 69–70; Аль-Муради. С. 193.

415) Ибн-аль-Азрак. С. 174.

416–417) Аль-Маварди. Облегчение. С. 269, 271.

418) Ибн-Мункиз. С. 56; Аль-Маварди. Облегчение. С. 269.

419) Псевдо-аль-Маварди. С. 116а–117а.

420) Ибн-ад-Дая. С. 79.

421) Аль-Муради. С. 197.

422–423) Ибн-аль-Джавзи. С. 45, 44.

424) Ат-Тартуши. С. 135.

425) Псевдо-аль-Маварди. С. 1166.

426) Аль-Маварди. Облегчение. С. 270.

427) Абу-Хамму. С. 248.

428) Псевдо-аль-Маварди. С. 143а.

429) Калила. Рус. С. 46.

430) Книга хитростей. Фр. С. 299–300.

431) Об обязанностях военачальника. С. 82б.

432) Аль-Муради. С. 151; Ибн-аль-Азрак. С. 174.

433) Ибн-аль-Джавзи. С. 48.

434) Об обязанностях военачальника. С. 23а–26а.

435–436) Ибн-аль-Азрак. С. 174.

437) Ибн-аль-Азрак. С. 684.

438–439) Аль-Маварди. Правила. С. 165.

440–441) Книга хитростей. Фр. С. 159–160, 200–201.

442) Книга хитростей. Фр. С. 243–244; Книга короны. Фр. С. 119–120.

443) Книга короны. Фр. С. 121–123; Книга хитростей. Фр. С. 244–246.

444) Книга короны. Фр. С. 123–125.

445) Аль-Маварди. Законы. С. 170.

446) Ибн-ат-Тиктаки. Араб. С. 101–102.

447) Кудама. С. 77.

448) Аль-Вазир аль-Магриби. С. 77.

449) Книга хитростей. Фр. С. 380–381.

450) Ибн-аль-Азрак. С. 546; Ат-Тартуши. С. 133.

451) Ат-Тартуши. С. 134; Аль-Газали. Правила общения. Багдад, 1984 (на араб. яз.). С. 326. Далее при цитировании: Аль-Газали. Правила; Ибн-аль-Азрак. С. 547.

452–453) Ибн-аль-Азрак. С. 550, 314.

454–455) Ат-Тартуши. С. 135.

456–457) Ибн-аль-Азрак. С. 546, 314.

458–459) Аль-Маварди. Облегчение. С. 273.

460) Аль-Маварди. Правила. С. 266.

461) Ибн-аль-Азрак. С. 464.

462) Аль-Газали. Правила. С. 253.

463–464) Ат-Тартуши. С. 135.

465) Ат-Тартуши. С. 135, 314; Аль-Маварди. Облегчение. С. 274; Ибн-аль-Азрак. С. 549.

466) Аль-Маварди. Облегчение. С. 274.

Советоваться

467) Ат-Тартуши. С. 67; Ибн-аль-Азрак. С. 294.

468) Аль-Маварди. Правила. С. 300; Ат-Тартуши. С. 294–295.

469) Ибн-аль-Азрак. С. 295.

470) Аль-Маварди. С. 300.

471) Ибн-аль-Хаддад. С. 123.

472) Ибн-аль-Азрак. С. 295.

473) Ибн-аль-Мукаффа. Малая книга жизненных правил // Трактаты златоустов. Каир, 1954 (на араб. яз.). С. 33. Далее при цитировании: Ибн-аль-Мукаффа. Малая книга; Аль-Муради. С. 63; Ан-Нисабури. С. 422; Ат-Тартуши. С. 68.

474) Аль-Муради. С. 63; Ибн-аль-Азрак. С. 295.

475) Лев. С. 203.

476–477) Аль-Маварди. Правила. С. 300, 303.

478) Ибн-аль-Азрак. С. 299.

479) Калила. Рус. С. 188, 170.

480) Тайна тайн. С. 134.

481) Ибн-Фатик. С. 110.

482) Ибн-аль-Азрак. С. 296.

483) Аль-Муради. С. 64.

484) Аль-Маварди. Правила. С. 303.

485) Ибн-аль-Хаддад. С. 125.

486) Аль-Маварди. Правила. С. 303.

487) Ат-Тартуши. С. 68.

488–489) Ат-Тартуши. С. 303, 304.

490–491) Аль-Маварди. Облегчение. С. 166, 168.

492) Аль-Маварди. Законы. С. 223.

493) Тайна тайн. С. 134.

494) Аль-Муради. С. 66; Аль-Маварди. Правила. С. 301; Ибн-аль-Азрак. С. 300.

495) Аль-Маварди. Законы. С. 223.

496) Аль-Маварди. Правила. С. 301.

497) Аль-Маварди. Правила. С. 301; Ибн-аль-Азрак. С. 300.

498) Аль-Маварди. Законы. С. 225–226.

499) Ибн-аль-Азрак. С. 302.

500) Аль-Маварди. Правила. С. 301; Ибн-аль-Азрак. С. 300.

501) Ибн-аль-Азрак. С. 300.

502) Аль-Маварди. Правила. С. 301.

503) Аль-Муради. С. 66; Ибн-аль-Азрак. С. 300.

504) Аль-Маварди. Правила. С. 302; Ибн-аль-Азрак. С. 302.

505) Аль-Маварди. Облегчение. С. 167.

506) Аль-Муради. С. 67–68; Ибн-аль-Азрак. С. 303.

507) Аль-Маварди. Законы. С. 226; Аль-Маварди. Правила. С. 301.

508) Аль-Муради. С. 67.

509) Ибн-аль-Азрак. С. 302.

510) Аль-Маварди. Облегчение. С. 166.

511) Ибн-аль-Азрак. С. 302.

512) Ибн-Фатик. С. 159.

513) Аль-Маварди. С. 223. 514–515); Ибн-аль-Азрак. С. 303, 298.

516) Аль-Маварди. Правила. С. 303.

517) Ат-Тартуши. С. 68; Ибн-аль-Азрак. С. 296.

518) Лев. С. 118.

519) Ибн-аль-Азрак. С. 298.

520) Аль-Маварди. Правила. С. 304.

521) Завет аль-Аштару. С. 93.

522) Лев. С. 201–202.

523) Тигр. С. 171; Ас-Саалиби. С. 92, 93; Аль-Маварди. Правила. С. 301–302; Аль-Газали. Поучение. С. 186.

524) Ат-Тартуши. С. 69; Ибн-аль-Азрак. С. 301.

525) Ас-Саалиби. С. 86, 92, 93.

526) Ибн-аль-Хаддад. С. 123; Ибн-аль-Азрак. С. 301.

527) Ат-Тартуши. С. 69; Ибн-аль-Азрак. С. 301.

528) Ибн-аль-Хаддад. С. 123–124.

529) Ат-Тартуши. С. 69; Ибн-аль-Азрак. С. 301.

530) Ибн-аль-Азрак. С. 303.

531) Ибн-аль-Хаддад. С. 123–124.

532) Аль-Маварди. Правила. С. 301; Аль-Муради. С. 68; Ибн-аль-Азрак. С. 303.

533) Аль-Маварди. Правила. С. 305; Аль-Муради. С. 63.

534) Аль-Маварди. Законы. С. 225.

535) Ат-Тартуши. С. 69.

536) Аль-Маварди. Правила. С. 305.

537) Калила. Рус. С. 268.

538) Ибн-аль-Азрак. С. 301.

539) Ибн-Фатик. С. 171. 540–541) Тайна тайн. С. 134, 136.

542) Ибн-аль-Азрак. С. 306.

543) Ас-Саалиби. С. 95.

544) Аль-Маварди. Правила. С. 304.

545) Аль-Маварди. Облегчение. С. 170; Аль-Маварди. Правила. С. 304.

546) Ат-Тартуши. С. 68; Ибн-аль-Азрак. С. 301.

547) Аль-Маварди. Правила. С. 302; Ат-Тартуши. С. 68; Ибн-аль-Азрак. С. 301–302.

548) Ибн-аль-Азрак. С. 298.

549) Лев. С. 201.

550) Аль-Маварди. Законы. С. 225.

551) Калила. Рус. С. 110; Аль-Маварди. Законы. С. 225; Ат-Тартуши. С. 69; Ибн-Мункиз. С. 45; Аль-Газали. Поучение. С. 64; Ибн-Аби-р-Раби. С. 178; Ас-Саалиби. С. 36–37; Ибн-аль-Азрак. С. 298.

552–553) Аль-Маварди. Правила. С. 304; Аль-Маварди. Облегчение. С. 170–171.

554) Ибн-аль-Азрак. С. 298.

555) Аль-Маварди. Облегчение. С. 171.

556) Ибн-аль-Азрак. С. 308.

557) Аль-Маварди. Правила. С. 305.

558) Аль-Маварди. Облегчение. С. 171.

559) Аль-Маварди. Облегчение. С. 171–172; Аль-Маварди. Правила. С. 304–305; Аль-Маварди. Законы. С. 225–226; Аль-Муради. С. 71; Ибн-аль-Азрак. С. 308.

560) Ибн-аль-Азрак. С. 297.

561) Аль-Маварди. Правила. С. 305.

562) Калила. Рус. С. 112.

563) Аль-Маварди. Правила. С. 306.

564–565) Ибн-аль-Азрак. С. 304–305.

566) Аль-Муради. С. 70.

567) Ибн-аль-Азрак. С. 304.

568) Ибн-аль-Джавзи. С. 61.

569) Калила. Рус. С. 171.

570) Ибн-аль-Азрак. С. 305.

571) Ибн-ад-Дая. С. 105.

572) Аль-Муради. С. 69–70; Ибн-аль-Азрак. С. 306.

573–574) Аль-Муради. С. 70–71.

Совершенствоваться

575) Кудама. С. 442, 451.

576) Ибн-Хинду. Духовные максимы. Каир, 1900 (на араб, яз.). С. 17. Далее при цитировании: Ибн-Хинду. Ибн-Фатик. С. 135; Аль-Маварди. Облегчение. С. 135; Псевдо-Платон. Исправление владыческой политики // Платон в исламе. Бейрут, 1980 (на араб. яз.). С. 191. Далее при цитировании: Исправление владыческой политики.

577) Аль-Газали. Поучение. С. 19, 24.

578) Ибн-Арабшах. Араб. С. 96, 166.

579) Завет Ардашира. С. 71.

580) Ибн-аль-Азрак. С. 558.

581) Аль-Маварди. Законы. С. 217.

582) Аль-Маварди. Облегчение. С. 135.

583) Аль-Маварди. Облегчение. С. 135; Ибн-Фатик. С. 140.

584) Джалинус (Гален). Книга о нравах // Философия и наука у арабов. Бейрут, 1981 (на араб. яз.). С. 190; Ибн-Ади. Очищение нравов. Бейрут, 1978 (на араб. яз.). С. 70; Мискавайх. Очищение нравов. Бейрут, 1966 (на араб. яз.). С. 31.

585) Ибн-аль-Азрак. С. 398; Ибн-Аби-р-Раби. С. 104–105.

586) Аль-Маварди. Облегчение. С. 101.

587) Канон политики. С. 56.

588–589–590) Аль-Маварди. Облегчение. С. 101–105, 102.

591) Ибн-аль-Азрак. С. 398.

592) Ибн-Аби-р-Раби. С. 93.

593–594) Аль-Маварди. Облегчение. С. 132, 104, 118, 127–129.

595) Аль-Маварди. Облегчение. С. 111; Ибн-аль-Азрак. С. 398, 407, 414, 420.

596) Ибн-Аби-р-Раби. С. 85.

597) Аль-Маварди. Облегчение. С. 111–112

598) Ибн-аль-Азрак. С. 478.

599) Аль-Маварди. Правила. С. 25.

600–601) Ибн-аль-Азрак. С. 403; 856, 858, 916

602) Аль-Маварди. Облегчение. С. 179, 148 151

603) Аль-Муради. С. 169–197, 205–210.

604) Аль-Маварди. Облегчение. С. 113.

605) Кудама. С. 445.

606) Ибн-Аби-р-Раби. С. 87. 607–608); Канон политики. С. 93–94, 98.

607–608) Аль-Муради. С. 100.

609) Кудама. С. 445.

610) Афоризмы мудрецов. С. 231.

611) Канон политики. С. 61–71.

612) Аль-Маварди. Облегчение. С. 125; Ибн-Аби-р-Раби. С. 88.

614–615–616) Ибн-аль-Азрак. С. 412, 848, 194.

617–618–619) Ибн-Аби-р-Раби. С. 87, 89–90.

620) Ибн-Арабшах. Араб. С. 212а.

621) Ибн-аль-Хатиб. Книга указания. С. 79–80.

622) Ибн-Арабшах. Рус. С. 249.

623) Ибн-Арабшах. Араб. С. 184а.

624) Ат-Тартуши. С. 100.

625) Ибн-Арабшах. Араб. С. 18б.

626) Ат-Тартуши. С. 53.

627–628) Аль-Маварди. Облегчение. С. 104, 127.

629) Ибн-аль-Азрак. С. 408.

630) Светильник благонравия // Этическая мысль – 91. М., 1992. С. 104–105. Далее при цитировании: Светильник.

631–632) Светильник. С. 107–108, 101.

633) Аль-Муради. С. 86.

634–635–636–637–638–639–640) Светильник. С. 106, 107; 103; 106, 107, 104, 101, 100.

Миротворствовать. Враждовать

641) Калила. Рус. С. 169; Ибн-ад-Дая. С. 31; Тигр. С. 27; Ибн-Абд-Раббихи. Араб. Т. 1. С. 142; Аль-Маварди. Законы. С. 148; Аль-Маварди. Облегчение. С. 280; Ибн-Мункиз. С. 48; Ибн-Аби-р-Раби. С. 144; Канон политики. С. 138.

642) Завет Ардашира. С. 60.

643) Аль-Маварди. Законы. С. 147–148.

644) Ибн-Мункиз. С. 46; Аль-Муради. С. 218.

645) Ибн-аль-Мукаффа. Малый адаб // Он же. Калила и Димна. С. 287. Далее при цитировании: Ибн-аль-Мукаффа. Малая книга. Рус.

646–647) Калила. Рус. С. 232, 186–187.

648) Аль-Маварди. Облегчение. С. 281.

649) Аль-Муради. С. 219.

650–651) Аль-Муради. С. 219, 218.

652) Лев. С. 76; Аль-Муради. С. 217.

653) Лев. С. 76.

654) Ибн-ат-Тиктаки. Рус. С. 59.

655) Ибн-Аби-р-Раби. С. 130.

656) Аль-Маварди. Законы. С. 146; Абу-Хамму. С. 246.

657) Абу-Хамму. С. 246–270.

658) Псевдо-аль-Маварди. С. 141а–149б.

Хитрить

659) Книга хитростей. Фр. С. 46.

660) Аль-Муради. С. 230; Лев. С. 103.

661) Псевдо-аль-Маварди. С. 146а.

662) Книга хитростей. Фр. С. 41; Псевдо-аль-Маварди. С. 145а.

663) Книга хитростей. Фр. С. 189.

664) Ат-Танухи. Рус. С. 277–278.

665) Книга хитростей. Фр. С. 190.

666) Сочинения Абу-Бакра Ахмада аль-Хассафа (ум. в 874 г.) «Книга хитростей и выход из затруднений»; Мухаммада Ибн-аль-Хасана аш-Шайбани (ум. в 804 г.) «Книга затруднений в применении хитростей»; Абу-Хатима Махмуда аль-Казвини (ум. ок. 1050 г.) «Книга законоведческих хитростей».

667–668) Аль-Маварди. Правила. С. 266, 261.

669) Аль-Маварди. Законы. С. 136.

670–671–672) Аль-Маварди. Правила. С. 261, 263, 77.

673) Аль-Маварди. Законы. С. 136.

674) Тайна тайн. С. 83.

675–676) Аль-Маварди. Законы. С. 135–136.

677) Аль-Маварди. Правила. С. 264–265.

678) Аль-Маварди. Облегчение. С. 149.

679) Аль-Маварди. Законы. С. 128.

680) Ибн-Аби-р-Раби. С. 79.

681) Сорванные покровы. Фр. Т. I. С. 175.

682) Аль-Маварди. Облегчение. С. 148.

683) Абу-Хамму. С. 246–270.

684) Псевдо-аль-Маварди. С. 140а-1496.

685) Ибн-аль-Азрак. С. 464.

686) Калила. Рус. С. 91.

687) Хилал ас-Саби. Установления и обычаи двора халифов. М., 1983. С. 37.

688) Ибн-аль-Азрак. С. 174.

689) Аль-Муради. С. 218.

690–691) Абу-Хамму. С. 248, 265.

692) Лев. С. 87.

693–694) Ибн-аль-Азрак. С. 464.

695–696) Псевдо-аль-Маварди. С. 145а, 146а.

697) Лев. С. 91.

698–699–700–701) Книга хитростей. Фр. С. 47–48, 67–68, 78–79, 62–63.

702) Ибн-Хальдун. С. 785–787.

703) Книга хитростей. Фр. С. 75, 190, 201–204 и др.

704) Книга хитростей. Фр. С. 42; Лев. С. 92; Аль-Маварди. Облегчение. С. 148; Псевдо-аль-Маварди. С. 145а.

705–706) Тайна тайн. С. 150, 151.

707) Об обязанностях военачальника. С. 66, 76.

708) Завет Ардашира. С. 106.

709) Сорванные покровы. Фр. Т. 1. С. 122.

710) Ибн-аль-Азрак. С. 472–473.

711–712–713–714) Книга хитростей. Фр. С. 192; 180; 316–317; 278.

715) Аль-Маварди. Правила. С. 265.

716) Ибн-аль-Джавзи. С. 15.

717–718–719) Книга хитростей. Фр. С. 265; 195; 272; 235, 240, 242, 257.

720) Книга короны. Фр. С. 193–196.

721) Книга хитростей. Фр. С. 313–314.

722) Лев. С. 158.

723) Абу-Хамму. С. 267–269.

724) Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Рус. С. 286.

725) Тайна тайн. С. 149.

726) Книга хитростей. Фр. С. 254.

727) Ат-Танухи. Рус. С. 250.

728) Книга хитростей. Фр. С. 380.

729) Сорванные покровы. Фр. Т. 2. С. 131.

730) Книга короны. Фр. С. 142–143.

731–732) Книга хитростей. Фр. С. 190; 202, 253, 254, 320, 333.

733) Ибн-ад-Дая. С. 82.

734) Аль-Муради. С. 229.

735) Абу-Хамму. С. 248–249.

736) Книга короны. Фр. С. 200–201; Книга хитростей. Фр. С. 252–253.

737) Абу-Хамму. С. 248–249.

738) Ибн-аль-Азрак. С. 174.

739–740–741–742) Лев. С. 115; 115–116; 118; 123.

743–744) Книга хитростей. Фр. С. 297, 298; 265–266

745) Книга короны. Фр. С. 89.

746–747) Книга хитростей. Фр. С. 200, 203, 210, 221; 208–209.

748) Книга короны. Фр. С. 123–124; Книга хитростей. Фр. С. 203, 243, 245, 322.

749–750–751) Книга хитростей. Фр. С. 275–276, 287 330–331.

Жить и властвовать? Или просто жить? (Вместо заключения)

752) Ибн-аль-Джавзи. С. 89.

753) Ибн-аль-Мукаффа. Трактат о приближённых. С. 25, 33, 39.

754) Тайна тайн. С. 81; Ат-Тартуши. С. 42–43. Ср.: Аль-Муради. С. 146.

755) Калила. Рус. С. 115; Тайна тайн. С. 30; Аль-Муради. С. 148.

756) Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Рус. С. 290.

757–758) Тигр. С. 157, 165.

759) Ат-Тартуши. С. 104.

760) Аль-Маварди. Законы. С. 168.

761) Ибн-аль-Азрак. С. 622.

762) Калила. Рус. С. 108.

763) Аль-Муради. С. 148.

764–765) Аль-Газали. Поучение. С. 87, 17.

766) Ат-Тартуши. С. 41.

767) Калила. Рус. С. 115.

768) Псевдо-аль-Маварди. С. 66а.

769–770–771) Аль-Газали. Поучение. С. 86; 25; 24.

772) Ат-Тартуши. С. 122.

773) Аль-Муради. С. 103–104.

774) Лев. С. 52–53.

775) Аль-Фараби. Книга моральной политики // Юханна аль-Кумайр. Аль-Фараби. Бейрут, 1983 (на араб. яз.). С. 98. Далее при цитировании: Аль-Фараби. Моральная политика.

776) Ибн-аль-Азрак. С. 359–360.

777) Калила. Рус. С. 110.

778) Тигр. С. 165.

779–780) Ибн-аль-Мукаффа. Большая книга. Рус. С. 291–292.

781) Ат-Тартуши. С. 104; Ибн-аль-Азрак. С. 622.

782–783–784) Ат-Тартуши. С. 53; 124; 35–36.

785) Аль-Газали. С. 15.

786) Ат-Тартуши. С. 104.

787) Ибн-аль-Хатиб. Книга указания. С. 77.

788–789–790) Ат-Тартуши. С. 41; 42; 41.

791–792–793–794–795–796) Ибн-аль-Джавзи. С. 92; 91–92; 89–92; 50; 51; 50.

797) Лев. С. 150–151; Аль-Искафи. Тонкость в устроении дел. Каир; Багдад, 1964 (на араб. яз.). С. 225–226.

798) Псевдо-аль-Маварди. С. 88а.

799) Аль-Газали. Поучение. С. 15.

800) Ат-Тартуши. С. 36.

801–802–803) Аль-Газали. Поучение. С. 16.

804) Ибн-аль-Джавзи. С. 79–80.

805) См. Игнатенко А. А. Ибн-Хальдун. М., 1980.

806) Ибн-аль-Джавзи. С. 79.

807) Ат-Тартуши. С. 8.

808) Калила. Рус. С. 189.

809) Ат-Тартуши. С. 12, 16.

810) Аль-Газали. С. 40–41; Ат-Тартуши. С. 6.

811) Аль-Газали. Поучение. С. 40–42.

812) Ат-Тартуши. С. 8–12; Аль-Газали. Поучение. С. 35–38.

813) Аль-Газали. Поучение. С. 37–38.

814) Ат-Тартуши. С. 22

815) Ибн-аль-Джавзи. С. 81.

816) Ат-Тартуши. С. 10, 19–20.

817) См. Игнатенко А. А. В поисках счастья: Общественно-политические воззрения арабо-исламских философов Средневековья. М., 1989.

818) Ибн-Абд-Раббихи. Рус. С. 244; Ибн-аль-Азрак. С. 623.

819) Ат-Тартуши. С. 12.

820) Аль-Муради. С. 89.

Литературные источники

Абу-Хамму, Муса. Васита ас-сулюк фи сийяса аль-мулюк (Жемчужина на пути, или Политика владык) // Хаджийят, Абд-аль-Хамид. Абу-Хамму аз-Зайяни. Хаятуху ва-асаруху (Абу-Хамму аз-Зайяни. Его жизнь и произведения). Алжир, б. г.

Аноним. Ракаʼик аль-хиляль фи дакаʼик аль-хияль (Изысканные одеяния, или Утончённые хитрости). Пер. на франц. яз. по неопубликованным арабским рукописям: Le Livre des Ruses. La stratégie politique des Arabes. Trad. par Rene R. Khawam. P.: «Phébus», 1976.

Ахд Ардашир (Завет Ардашира). Бейрут, 1967.

Газали, Абу-Хамид аль-. Ат-тибр аль-масбук фи насаʼих аль-мулюк (Чистого золота поучения владыкам). Каир, 1319 г. хиджры.

Газали, Абу-Хамид аль-. Китаб адаб ас-сухба ва-ль-му’ашара (Правила общения). Багдад, 1984.

Гарнати, Мухаммад Ибн-аль-Азрак аль-. Бадаʼиʻ ас-сульк фи табаʼиʻ аль-мульк (Чудеса на пути, или Природа владычества) / Публ.: Мухаммад Абделькрим. Тунис, 1977.

Джавбари, Абд-ар-Рахман аль-. Китаб аль-мухтар фи-кашф аль-асрар ва-хатк аль-астар (Книга избранных раскрытых тайн, или Сорванные покровы). Пер. на франц. яз.: al-Djawbari, Abd al-Rahman. Le Voile arraché. Lʼautre visage de lʼIslam / Traduction intégrale sur les manuscrits originaux par René R. Khawam. 2 vol. P., 1979.

Джалинус (Гален). Китаб аль-ахляк (Книга о нравах) // Аль-Фальсафа ва-ль-ильм инд-аль-араб (Философия и наука у арабов). Бейрут, 1981.

Ибн-Абд-Раббихи. Аль-Икд аль-фарид (Редкостное ожерелье). – Булак, 1293 г. хиджры (1876).

Ибн-Абд-Раббихи. Чудесное ожерелье. Пер., предисл. и комм. Б. Я. Шидфар // Аль-Джахиз. Книга о скупых. Ибн-Абд-Раббихи. Чудесное ожерелье. М., 1985.

Ибн-Аби-р-Рабиʻ. Сулюк аль-малик фи-тадбир аль-мамалик (Путь владыки в устроении владений). Бейрут; Париж, 1978.

Ибн-Аби-Талиб, Али. Ахд ля-Ху, аляй-Хи ас-салям, катабаху ли-ль-Аштар (Завет имама Али аль-Аштару) // Он же. Нахдж аль-баляга (Путь красноречия). В 4-х ч. Бейрут, 1971.

Ибн-ад-Дая. Аль-ухуд аль-юнанийя (Греческие заветы) // Умар аль-Мальки. Аль-фальсафа ас-сийясийя инд-аль-араб (Политическая философия у арабов). Алжир, 1980.

Ибн-Ади. Тахзиб аль-ахляк (Очищение нравов). Бейрут, 1978.

Ибн-аль-Аннаби. Ас-саʼй аль-махмуд фи-тадбир аль-джунуд (Достохвальное стремление к устроению войска). Алжир, 1983.

Ибн-аль-Джавзи. Канз аль-мулюк (Сокровище владык). Лунд, б. г.

Ибн-аль-Мукаффа. Из Большой книги адаба // Он же. Калила и Димна. Пер., предисл. и комм. Б. Я. Шидфар. М., 1986.

Ибн-аль-Мукаффа. Калила и Димна. Пер. с араб. Б. Шидфар. М., 1986.

Ибн-аль-Мукаффаʻ. Китаб аль-адаб ас-кабир (Большая книга жизненных правил) // Асар Ибн-аль-Мукаффаʻ (Произведения Ибн-аль-Мукаффы). Бейрут, б. г.

Ибн-аль-Мукаффаʻ. Китаб аль-адаб ас-сагир (Малая книга жизненных правил) // Асар Ибн-аль-Мукаффаʻ (Произведения Ибн-аль-Мукаффы). Бейрут, б. г.

Ибн-аль-Мукаффаʻ. Рисаля фи-с-сахаба (Трактат о приближённых) // Charles Pella. Ibn al-Muqaffaʻ. «Conseilleur» du Calife. P., 1976.

Ибн-аль-Хаддад. Ад-дурр ан-нафис фи сийяса ар-раʼис. (Бесценная драгоценность, или Политика предводителя). Бейрут, 1983.

Ибн-аль-Хатиб. Китаб аль-ишара иля-каванин аль-визара (Книга указания, или Правила визирьской власти) // Маджалля Маджмаʻ аль-люга аль-арабийя (Журнал Академии арабского языка). Дамаск, 1972. Том 47. Вып. 1.

Ибн-Арабшах. Приятный плод для халифов и развлечение для остроумцев. Фрагмент «Беседа Учёного с Ифритом». Пер., введ. и коммент. А. А. Игнатенко // Рационалистическая традиция и современность. Ближний и Средний Восток. М., 1990.

Ибн-Арабшах. Факиха аль-хуляфаʼ (Приятный плод для халифов). Рукопись. Ленинградское отделение ИВ АН СССР. Ед. хр. 651.

Ибн-ат-Тиктаки. Аль-Фахри фи-ль-адаб ас-султанийя ва-д-дуваль аль-исламийя л-Ибн-ат-Тиктаки. (Аль-Фахри, или О властных правилах и исламских державах). Бейрут, б. г.

Ибн-ат-Тиктаки. Аль-Фахри фи-ль-ахкам ас-султанийя (Аль-Фахри, или Властные правила). Каир, 1317 г. хиджры.

Ибн-ат-Тиктаки. Фахри. Правила для государей и рассказы о мусульманских династиях. Пер. и прим. Н. Холмогорова. Казань, 1863.

Ибн-Джаʻфар, Кудама. Китаб аль-харадж ва-синаʻа аль-китаба (Книга о поземельном налоге и искусстве секретарства). Багдад, 1981.

Ибн-Каммуна. Тахзиб аль-абхас фи-ль-миляль ас-саляс (Тщательное исследование трёх религий). Беркли; Лос-Анджелес, 1967.

Ибн-Кутайба. Уюн аль-анбаʼ (Родники сведений). В 4-х ч. Каир, 1924–1930.

Ибн-Наср, Абд-ар-Рахман. Фи маʻрифа ма-юкад би-хи аль-мулюк фигалиб аль-ахйян (О знании козней, которые чаще всего замышляются против владык). Фрагмент книги: Аль-Манхадж аль-маслюк фи-сийяса аль-мулюк (Проторённый путь, или Политика владык) // Алави, Хади аль-. Аль-Игтийяль ас-сийяси фи-ль-Ислам (Политическое убийство в Исламе). Никосия, 1987.

Ибн-Фатик, Абу-ль-Вафаʼ аль-Мубашшир. Мухтар аль-хикам ва махасин аль- калим (Избранные афоризмы и лучшие высказывания) / Публ.: Абд-ар-Рахман Бадави. Бейрут, 1980.

Ибн-Хальдун, Абд-ар-Рахман. Аль-Мукаддима ли-Тарих аль-алляма Ибн-Хальдун (Пролегомены к Истории великого учёного Ибн-Хальдуна). Бейрут: Дар аль-Китаб аль-любнани, 1979.

Ибн-Харун, Сахль. Ан-Нимр ва-са-саʻляб (Тигр и Лис). Тунис, 1973.

Ибн-Хинду. Аль-Калим ар-руханийя (Духовные максимы). Каир, 1900.

Ибн-Хузайль. Айн аль-адаб ва-с-сийяса (Источник жизненных правил и политики). Каир, 1302 г. хиджры.

Искафи, аль-. Ад-Дикка фи тадбир аль-умур (Тонкость в устроении дел). Каир; Багдад, 1964.

Ихван ас-Сафаʼ (Чистые Братья). Расаʼиль Ихван ас-Сафаʼ (Трактаты Чистых Братьев). В 4-х т. Бейрут, б.г.

Калила ва-Димна (Калила и Димна). Тунис, 1977.

Канун ас-сийяса ва-дустур ар-рийяса (Канон политики и правило предводительства). Багдад, 1987.

Кинди, Яʻкуббен-Исхак аль-. Фи-хиля ли-дафʻ аль-ахзан (Как уберечься от печалей) // Расаиль фальсафийя ли-ль-Кинди ва-ль-Фараби ва-Ибн-Баджа ва-Ибн- Ади (Философские трактаты аль-Кинди, аль-Фараби, Ибн-Баджи и Ибн-Ади). Публ.: Абд-ар-Рахман Бадави. Бейрут, 1983.

Китаб ат-Тадж. Пер. на фр. яз.: Le Livre de la Couronne. P., 1954.

Маварди, Абу-ль-Хасан Али аль-. Адаб ад-дунья ва-д-дин (Правила дольней жизни и религии). Публ.: Мухаммад Саббах. Бейрут, 1987.

Маварди, Абу-ль-Хасан Али аль-. Аль-Ахкам ас-султанийя (Властные нормы). Эль-Джазаир (Алжир), 1983.

Маварди, Абу-ль-Хасан Али аль-. Каванин аль-визара ва сийяса аль-мульк (Законы визирьской власти и политика владычества). Бейрут, 1979.

Маварди, Абу-ль-Хасан Али аль-. Тасхиль ан-назар ва-таʻжиль аззафар (Облегчение рассмотрения и ускорение триумфа). Бейрут, 1987.

Магриби, аль-Вазир аль-. Китаб фи-с-сийяса (Книга о политике) // Публ.: Сами ад-Даххан. Дамаск, 1948.

Мискавайх. Тахзиб аль-ахляк (Очищение нравов). Бейрут, 1966.

Мубаррад, Абу-ль-Аббас, аль-. Китаб аль-Фадиль (Книга Добродетельного). Каир, 1956.

Муради, Абу-Бакр аль-. Китаб аль-ишара иля адаб аль-имара (Книга указания, или Правила эмирской власти). Бейрут, 1981.

Нисабури, ан-. Ас-Саʻада ва-ль-исʻад (Счастье и осчастливливание). Висбаден, 1957/58.

Послание Тахира Ибн-аль-Хусайна к своему сыну Абдаллаху Ибн-Тахиру // Бюллетень Средне-Азиатского университета. – Ташкент, 1925. – № 8.

Псевдо-аль-Маварди. Насиха аль-мулюк (Поучение владыкам). Рукопись. Хранится в Парижской национальной библиотеке.

Псевдо-Аристотель. Китаб ас-сийяса фи тадбир ар-рийяса аль-маʻруф би Сирр аль-асрар (Книга политики, или Устроение предводительства, известная также под названием «Тайна тайн» / Публ.: Абд-ар-Рахман Бадави // Аль-усуль аль-юнанийя ли-н-назарийят ас-сийясийя фи-ль-Ислам (Греческие истоки политических теорий в исламе). Каир, 1954.

Псевдо-Аристотель. Фи-ваджибат аль-амир (Об обязанностях военачальника). Рукопись. Хранится в Ватикане.

Псевдо-Платон. Таквим ас-сийяса аль-мулюкийя (Исправление владыческой политики) // Абд-ар-Рахман Бадави. Ифлатун фи-ль-Ислам (Платон в исламе). Бейрут, 1980.

Рисаля Самистиус иля-ль-малик Юлйян фи-с-сийяса ва-тадбир аль-мамляка (Послание Фемистия царю Юлиану о политике и устроении царства). – Каир, 1970.

Саʻалиби, Абу-Мансур ас-. Тухфа аль-вузараʼ (Подарок визирям). – Багдад, 1977.

Саби, Хилал ас-. Установления и обычаи двора халифов. М., 1983.

Сахави, аль-. Аль-иʻлян би-т-тавбих ли ман замма ат-тарих (Открытое порицание тех, кто порочит [науку] истории). Багдад, 1963.

Сафи, Али. Занимательные рассказы о разных людях. М., 1966.

Светильник благонравия, или Как обрести похвальные нравы и избавиться от порицаемых. Практические советы, почерпнутые в арабо-исламских «княжьих зерцалах» / Составление, введение, перевод и комментарии А. А. Игнатенко // Этическая мысль – 91. М., 1992.

Сибки, Абд-аль-Ваххаб ас-. Муʻид ан-ниʻам ва-мубид ан-никам (Возвращение благодати и отвращение бед). Дамаск, 1983.

Танухи, ат-. Занимательные истории и примечательные события из рассказов собеседников. Пер. И. М. Фильштинского. М., 1985.

Тартуши, ат-. Сирадж аль-мулюк (Светильник владык). Каир, 1319 г. хиджры.

Фараби, Абу-Наср аль-. Взгляды жителей добродетельного города // Он же. Философские трактаты. – Алма-Ата, 1972.

Фараби, Абу-Наср аль-. Китаб ас-сийяса аль-ахлякийя (Книга моральной политики) // Кумайр, Юханна аль-. Аль-Фараби. – Бейрут, 1983.

Фикар аль-хукамаʼ ва навадир аль-кудамаʼ ва-ль-улямаʼ (Афоризмы мудрецов и редкие высказывания древних и учёных [людей] в назидание халифам и владыкам // Расаʼиль фальсафийя ли-ль-Кинди ва-ль-Фараби ва Ибн-Баджа ва Ибн-ʻАди (Философские трактаты аль-Кинди, аль-Фараби, Ибн-Баджи и Ибн-Ади) / Публ.: Абд-ар-Рахман аль-Бадави. Бейрут, 1983.

Примечания

1

Здесь и далее в скобках при именах властителей указываются годы их правления, т. е. жизни политической, а не биологического существования.

2

Отсылки к источникам помещены в конце книги. Читателю на них можно не обращать внимания.

3

Через всё Средневековье проходят эти книги, названия которых воскрешают в памяти атмосферу «Тысячи и одной ночи»: VIII век – «Завет Ардашира», «Трактат о приближённых» Ибн-аль-Мукаффы, его же «Большая книга жизненных правил» и «Малая книга жизненных правил», приписываемая ему «Редкостная драгоценность для султана», а также переложенная им на арабский язык «Калила и Димна»; IX век – «Тигр и Лис» Сахля Ибн-Харуна, «Книга политики, или Устроение предводительства» псевдо-Аристотеля, известная также под названием «Тайна тайн», «Греческие заветы» Ибн-ад-Дая, «Книга короны, или Нравы владык», приписываемая Джахизу, введённые в основном в этот период многочисленные апокрифы – «Послания Аристотеля Александру Македонскому» и «Платониады» (собрания афоризмов, приписываемых Платону), «Завет Тахира Ибн-аль-Хусайна своему сыну Абдаллаху Ибн-Тахиру»; X век – «Книга о поземельном налоге и искусстве секретарства» Кудамы Ибн-Джаафара; XI век – «Книга о политике» аль-Вазира аль-Магриби, «Книга указания, или Правила эмирской власти» аль-Муради, «Подарок визирям» ас-Саалиби, «Облегчение рассмотрения и ускорение триумфа» аль-Маварди, его же «Законы визирьской власти» и «Правила дольней жизни и религии», приписываемое аль-Маварди «Поучение владыкам», приписываемый Праведному халифу Али Ибн-Аби-Талибу (VII век) «Завет аль-Аштару, наместнику в земле Египетской» (в XI веке была сделана окончательная редакция памятника); XII век – «Чистого золота поучение владыкам» аль-Газали, «Светильник владык» ат-Тартуши, «Проторённый путь в политике владык» Абд-ар-Рахмана Ибн-Насра, анонимный трактат «Лев и Шакал»; XIII век – «Путь владыки в устроении владений» Ибн Аби-р-Раби, «О том, как древние управляли державами» аль-Хасана аль-Аббаси, «Драгоценность века, или Напоминание султану» Ибн-аль-Джавзи, его же «Сокровище владык, или О том, как себя вести», «Драгоценное ожерелье для счастливого владыки» Абу-Салима Мухаммада Ибн-Тальхи, «Афоризмы мудрецов в назидание халифам и владыкам» неизвестного автора, «Бесценная драгоценность, или Политика предводителя» Ибн-аль-Хаддада; XIV век – «Аль-Фахри» Ибн-ат-Тиктаки, «Книга указания, или Правила визирьской власти» Ибн-аль-Хатиба, его же «Беседа о политике во время отдыха каравана», «Жемчужина на пути, или Политика владык» Абу-Хамму, «Светозарные метеоры, или Приносящая пользу политика» Ибн-Ридвана, «Канон политики и правило предводительства» неизвестного автора; XV век – «Чудеса на пути, или Природа владычества» Ибн-аль-Азрака, «Приятный плод для халифов» Ибн-Арабшаха.

4

Пример саджа – сами названия «зерцал», которые утрачивают рифму в русском переводе, если этим специально не заниматься. Например, название трактата Ибн-Аби-р-Раби «Путь владыки в устроении владений» звучит по-арабски так: Сулю́к аль-ма́лик фи тадби́р аль-мама́лик. Рифмы саджа становились мирообразующими скрепами действительности, обнаруживали связь там, где её, быть может, не было, помогали обосновать положение, которое без использования саджа повисало в воздухе. Возьмём распространённую в «зерцалах» идею о том, что человеческие нравы зависят от времени, в котором люди живут. Она дополнялась утверждением, что само время зависит от правителя, и, следовательно, он, воздействуя на время, способен изменить нравственность и, как мнилось средневековым моралистам, изменить всё общество к лучшему. Последнее утверждение никак не обосновывалось и держалось только на созвучии и рифме: султа́н (правитель, султан) – зама́н (время).

5

Нам уже пришлось сделать это со словом адаб.

6

При ссылках на Коран первая цифра обозначает номер суры (главы), последующие – номер аята (стиха). Цитаты из Корана даются в переводе И. Ю. Саблукова.

7

Это было не проявление садизма, а хорошо рассчитанный политический шаг, своего рода традиция. Ослеплённый халиф не мог, согласно мусульманскому праву, занимать должность верховного правителя, ибо от последнего требовалось, наряду с другими вещами, чтобы он был зрячим и с хорошим слухом. Калека заменялся ставленником войска, причём он чаще всего принадлежал к той же правящей фамилии. Оставаясь номинальным правителем, он освящал своим именем власть реальных хозяев положения. Например, Бувейхиды считались исполнителями приказов халифов из династии Аббасидов.

Не убивали правителя потому, что очень велик грех – лишить жизни мусульманина. Покалечить же его – грех меньший. Примерно из тех же соображений умерщвляли правителей посредством удушения подушкой. Тем самым не нарушался религиозный запрет проливать кровь мусульманина. Человек умирал не от пролития крови, а от асфиксии…

8

Если бы это было так, то исход всякого конфликта с использованием армии заключался бы в своеобразном аукционе. Кто больше даст, за тем воины и пойдут. Но в жизни всё было сложнее.

9

Важно отметить, что здесь, в ходе этических рассуждений автор «Сокровища владык» как бы проговорился относительно своих представлений о власти. Он настолько уверен в необходимости единовластия, что совершенно не задумываясь употребляет слово «лев» в единственном числе, а остальные названия зверей-пороков – во множественном. Лев – герой притч и сказок, символ автократии, самовластия.

Это слово, войдя в языки разных народов, принявших ислам, приобрело новые оттенки значения и стало означать мусульманское право, шариат.

10

Это слово, войдя в языки разных народов, принявших ислам, приобрело новые оттенки значения и стало означать мусульманское право, шариат.

11

Разумеется, для того чтобы дело повернулось именно так, властелин должен был не только разойтись со справедливыми принципами Божественного Законоустановления, но и испортить отношения с представителями господствующей в обществе идеологии – ислама, т. е. законоведами, теологами, проповедниками, аскетами и т. п. Восстание под религиозными лозунгами – правило для мусульманского мира.

12

Среди важных мест перечисляется и хранилище записей. Но это к разделу «Беречь тайну».

13

И до этих мыслителей были те, кто обращал внимание на экономическую сторону вопроса. У аль-Маварди при изложении им идеологических аспектов державного кризиса прорывается следующая идея, приписанная Аристотелю. «Несправедливому властелину даётся отсрочка до того момента, пока не покусится он на основы экономики» [112].

14

Некоторые авторы добавляют ещё пренебрежение со стороны приближённого своими обязанностями по отношению к властелину.

15

Кстати сказать, существует современная арабская пословица: «Есть три невероятные вещи: птица феникс, голь – демон пустыни, и верный друг».

16

Жаль, что там не было пятого царя – того, кто молчанием ответил бы на предложение высказаться.

17

Тригональная конфигурация – расстояние в 120° между светилами.

18

Расстояние в 60° между двумя светилами.

19

Имеются в виду библейские (как из Ветхого Завета, так и из Нового) истории: о вызволении Богом Авраама живым и здоровым из раскалённой печи, в которую тот был брошен по приказу Нимврода; об исходе евреев из плена египетского и их переходе через расступавшееся море, которое затем поглотило преследователей – воинов фараона; о непорочном зачатии Иисуса.

20

Кстати сказать, средневековые критики астрологии и других видов «тайных наук» с иронией называли все эти дисциплины разделами риторики, имея в виду ту большую роль, какую в них играют всякого рода туманные и мало что значащие формулировки [162].

21

Пусть читатель обратит своё внимание на это слово.

22

Например, знаменитого завоевателя Тамерлана называла «Родившимся при благоприятном сочетании небесных светил» (Сахиб аль-Киран).

23

Она имела то же название (по-арабски фира́са), но в этом многозначном слове выделялся аспект наблюдательности, проницательности, а на задний план отходила несколько спекулятивная «природа», содержащаяся в греческом названии рассматриваемого искусства.

24

Здесь – ещё одно свидетельство приближения к реальности: речь идёт о темнокожих и смуглых людях, которые были в окружении мусульманских правителей, а не о краснеющих розовощёких блондинах из греческих трактатов.

25

До сих пор слова «счастье», «удача» являются в арабском языке однокоренными со словами «правый», «направо».

26

Все эти случаи – пассивное, так сказать, восприятие знаков, поступающих из Сокрытого. Но были и активные методы. Например, властелины – либо сами, либо с помощью своих придворных – вслушивались в те звуки, которые издавали отрубленные человеческие головы в первые мгновения после усекновения. Считалось, что душа казнённого уже увидела Сокрытое и может что-то сообщить о нём. Гадания и ясновидение – тоже из этой области.

27

То же самое у других народов происходило с чёрной кошкой, которая первоначально могла предсказывать удачу или неудачу в зависимости от того, как именно она перешла дорогу. В последующем эта разница исчезла. Встреча с чёрной кошкой или пересечение ею дороги стало дурным предзнаменованием при любом направлении её движения через дорогу.

28

Слово «оптимизм» (тафа́’уль) в современном арабском языке происходит от слова фа’ль.

29

Фатализм – уверенность в том, что каждое событие и каждый человеческий поступок представляют собой неотвратимую реализацию изначального предопределения, установленного некой Высшей Силой, которая продолжает осуществлять своё неусыпное и неумолимое руководство, «промысел» в отношении всех событий и поступков.

30

Квиетизм – религиозно-этическое учение, провозглашающее полное подчинение Божественной воле, пассивность и созерцательное отношение к жизни.

31

Сравните русское: «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда».

32

Выражение «не раздумывая» отсутствует в арабском тексте. Это добавление от переводчика, придавшее всей притче несколько нежелательный оттенок. Ведь хазм предполагает размышление, мысль о последствиях [205].

33

И в первом, и во втором случае речь идёт о хазм, но о разных его степенях. Переводчик на русский язык поступил правильно, использовав разные оттенки значения этого слова и тем самым избавив читателя от того, что вынуждены делать мы, – от филологических комментариев.

34

«Звёздочкой» (*) отмечены слова, которыми переданы арабское выражение хазм и его производные.

35

Именно поэтому данный раздел назван «Оснаститься». Ведь снасть, согласно словарю Владимира Даля, есть орудие, прибор, сбруя, инструмент, машина.

36

В арабо-исламских «княжьих зерцалах» рассматриваются общие принципы формирования государственного аппарата. Конечно же в нём было значительно больше, чем четыре, обязательных элементов и функций. В трактате XIV века «Возвращение благодати и отвращение бед» (Муид ан-Ниам ва Мубид ан-Никам) верховного судьи Дамаска Тадж-ад-Дина Абд-аль-Ваххаба ас-Сибки рассматриваются более двух сотен категорий «государственных людей» – от привратников и придворных учёных (вспомним хотя бы астрологов, о которых шла речь выше, но ас-Сибки особо выделяет законоведов – знатоков шариата), постельничих и егерей, евнухов – хранителей гарема, и конюхов – до военачальников и наместников.

37

Как «порча» мы перевели арабское слово фаса́д. В современном арабском языке это слово означает «коррупция».

38

Это сухое изложение правила, которое более эмоционально сформулировал Ибн-аль-Мукаффа: «Никогда не оставляй друга, даже если он сделал что-нибудь дурное, дорожи им – ведь он не твой раб и не жена, от которых ты можешь избавиться в любое время… Если узна́ют, что ты оставил друга, то сочтут это предательством и изменой. И как бы ты ни оправдывался, тебя не услышат, ибо люди передают лишь обвинения, но не оправдания» [239].

39

См. об этом раздел «Глаза – зеркало души?».

40

Не вдаваясь в подробности, укажу, что в средневековых арабо-исламских административных уложениях делалось различие между «полномочным министром», обладавшим всей полнотой прав, кроме верховной власти, и «исполнительным министром», который был связан обязанностью выполнять лишь конкретные приказы властелина, касающиеся дел в государстве. Визирей могло быть несколько. Тогда полномочный оказывался первым министром, а остальные – членами министерского кабинета, который, не имея чёткой структуры и не обладая ясным разделением функций, осуществлял задачи выработки рекомендаций властелину и исполнения директив – самого властелина или первого визиря.

41

Быть может, читателя заинтересует то, что перечисление требований к визирю, приведённое в «Тайне тайн» псевдо-Аристотеля и в «Пути владыки в устроении владений» Ибн-Абир-Раби, текстуально совпадает (при ничтожных разночтениях) с перечислением свойств Главы идеального Града во «Взглядах жителей Добродетельного Града» средневекового философа Абу-Насра аль-Фараби и с характеристикой Законоустановителя – родоначальника тоже идеального Духовного Града, проект которого разрабатывался тайным сообществом мыслителей – Чистыми Братьями (X век). Этот факт может стать предметом интересных изысканий.

Здесь же он нас интересует потому, что и к идеальному правителю, и к идеальному визирю предъявлялись практически одни и те же требования. Это – свидетельство значения визирьского поста в управленческой иерархии.

42

Не всякого человека, а специально отобранного и даже по возможности специально зачатого с особыми предосторожностями. Люди, уже ставшие министрами, или те, кто хотел, чтобы министрами стали их отпрыски, стремились исполнить соответствующие требования: выбирали для совокупления тех наложниц, которые проявили себя как благоразумные и способные различать между дурным и прекрасным (о внешности автор «Греческих заветов» почему-то ничего не говорит). Зачатие будущего министра нельзя было осуществлять в состоянии опьянения, большой радости или глубокой печали [263].

43

Для лучшего понимания проблемы нужно иметь в виду, что понятия «верность» (ама́н) и «предательство» (хийя́на) – не столько политические, сколько экономические. Речь не идёт о государственной измене, тут и говорить было бы нечего ни о каком выборе между верностью и компетентностью. Верный – тот человек, которому можно оставить на хранение большую сумму денег или драгоценности, зная, что он вернёт их тебе или твоим наследникам даже через годы. Предатель, неверный – противоположность. В отношении государственных дел предательство означает ущемление чиновником имущественных, финансовых, экономических интересов властелина.

44

Здесь эти соображения имеют цель предупредить владыку против подобных людей. Но, естественно, это описание может использоваться и некомпетентными претендентами для того, чтобы заполучить чиновничий пост.

45

В арабском языке есть поговорка «Родственники – скорпионы» (Аль-ака́риб ʻака́риб).

46

Мухаджиры – сподвижники Мухаммада, перебравшиеся вместе с ним из Мекки, где не принимали его учение, в Ясриб; наиболее приближённая к Пророку часть первых мусульман.

47

Ансары – жители Ясриба, поддержавшие Пророка и предоставившие ему и первым мусульманам убежище в этом городе, который стал называться Мединой (аль-Мадина).

48

Хашимиты – род Пророка Мухаммада.

49

Племя, к которому принадлежал род Пророка Мухаммада, а также династия Аббасидов. К нему же принадлежали и Алиды – потомки имама Али, в последующем четвёртого и последнего Праведного халифа.

50

Такому подходу не был чужд ещё автор «Тайны тайн». Нельзя допускать, писал он, чтобы сборщики налогов были многочисленны. Ведь каждый будет стремиться к собственному обогащению, и, чем сборщики многочисленнее, тем большие суммы будут они урывать из того, что предназначено для государственной казны [295].

51

Напомним, что аль-Маварди употребляет слово фаса́д, которое в современном арабском языке означает «коррупция».

52

Названием для этого раздела, трактующего о правилах поведения высших чиновников, я взял слова визиря аббасидских халифов Яхьи Ибн-Халида, который сам был удачливым придворным и знал, что говорил. «Если ты стал приближённым султана, – наставлял он кого-то из своих друзей, – то подлаживайся к нему так, как некрасивая, но разумная женщина подлаживается к глупому и ненавистному супругу» [298].

53

Сравнение очень популярно в «зерцалах». Седок на льве олицетворяет и властелина с его войском, и… правителя («седок») с его придворными («лев») [303].

54

Отчего грозит наказание после смерти как султану, так и его приближённым, понятно из последнего раздела книги.

55

Естественно, и здесь, как и во многих других случаях необходимо соблюдать меру. Например, визирь должен выделяться среди прочих общепринятыми символами своего достаточно высокого положения – одеянием, свитой, ритуалом совершения отдельных действий. Ведь он олицетворяет собой величие государства и мощь государя [333].

56

Другие условия: не делать в отношении подданных то, что не понравилось бы властелину в отношении самого себя; не откладывать дело, последствий которого он опасается; назначать наследником престола не того, кто нравится подданным, а того, кто нравится ему самому [364]. У Абу-ль-Хасана аль-Маварди при сохранении требования, касающегося информированности властелина в отношении подданных, есть два отличия от приведённой формулировки. Первое – незначительное. Он призывает делать в отношении подданных то, что понравилось бы владыке в отношении себя. Второе – достаточно принципиальное. Наследником престола он рекомендует назначать не того, кто нравится ему, а того, кто нравится подданным [365].

57

Кстати сказать, изображениям, особенно портретам, в эпоху арабо-исламского Средневековья придавалось большее информационное значение, чем можно было бы предположить, основываясь только на идеологическом запрете изображать живые существа [387].

58

Правда, там оно выражено на арабском языке значительно более лапидарно, чем нам удалось сделать это на русском: У́сбур – та́хбур.

59

Полный текст аята: «О вы, которые уверовали! Если придёт к вам распутник с вестью, то постарайтесь разузнать, чтобы по неведению не поразить каких-нибудь людей и чтобы не оказаться кающимися в том, что вы сделали» (49:6).

60

Полный текст аята: «Не повинуйся (в другом варианте перевода на русский: не уступай) же всякому любителю клятв, презренному, хулителю, бродящему со сплетнями, препятствующему добру, врагу, грешнику, грубому, после этого безродному, хотя бы он и был обладателем достояния и сыновей» (68:10–14).

61

Правда, Гермес Триждывеличайший из «Тайны тайн» превратился в Сократа у Ибн-Фатика, а затем – в персидского царя Ормузда у Ибн-аль-Азрака. Это – не ошибка или умышленный обман. Это – свидетельство универсальной и абсолютной верности идеи.

62

По-видимому, теми же соображениями («не советуйся с находящимся в нужде») обусловлены и запреты обращаться за советом к учителю, овчару, к тому, у кого нет своих собственных рабов (или у кого нет муки́; здесь мы сталкиваемся со сходным написанием двух разных по смыслу слов) [529]. Все они, по средневековым меркам, – люди бедные, пребывающие в нужде.

63

Через семь веков, у Ибн-аль-Азрака в точности приводятся слова автора «Тайны тайн», правда со ссылкой на какие-то «Деяния персов» [542]. Впрочем, у псевдо-Аристотеля тоже есть ссылка на персов. Сам способ опроса советчиков поодиночке получил в «зерцалах» название «персидского».

64

К этой проблеме мы ещё вернёмся в разделе «Хитрить».

65

Кстати сказать, слово «сель» – арабского происхождения, от сайль – «бурный поток».

66

Название этого раздела взято из сборника «Этическая мысль – 91» (М., 1992), где мною опубликованы посвященные морали отрывки из «Облегчения рассмотрения и ускорения триумфа» аль-Маварди, «Пути владыки в устроении владений» Ибн-Аби-р-Раби и анонимного «Канона политики и правила предводительства». Там читатель найдет значительно больше подробностей, чем те, которые я могу позволить себе на этих страницах.

67

Отмечу расхождение этой идеи с ясным указанием Пророка: «Прибегайте к утайке в своих делах, ибо завидуют всякому, кто благоденствует». См. раздел «Беречься», подраздел «Сокровенное – кровь, сокрытая под покровами».

68

Несколько слов об авторитетах неисламских. В «Тайне тайн» псевдо-Аристотеля встречается и высказывание, которое вполне может быть перифразой цитировавшегося хадиса Пророка («Война – обман»): «В войнах [побеждают] посредством хитростей» [705]. Более того, в разделе о войнах присутствует афоризм: «Если удастся, чтобы все твои дела были обманами, то так и поступай!» [706]. В приписанном Аристотелю трактате «Об обязанностях военачальника» на одной странице предписывается честность, буквально на следующий рекомендуется: «Прежде всякой войны и во всяком бою предпочитай обман и тайное убийство; в них поддержка тебе и твоим богатырям; они предпочтительнее для осуществления твоих устремлений» [707]. Легендарный Ардашир (или псевдо-Ардашир в данном случае) сказал: «Зло творится теми, у кого мало хитрости (хиля)» [708]. Иными словами, истинно добрый – это тот, кто не идёт напролом, кто не ставит истину («Что есть истина?») превыше всего.

69

Французский перевод только одной половины дошедшего до нас текста трактата составляет четыреста страниц.

70

В «Сорванных покровах» Абд-ар-Рахмана аль-Джавбари целая глава посвящена «Сынам Сасана» (Бану Саса́н). В её начале перечисляются «те, кто даёт обет бедности, кто занимается нищенством, кто дрессирует козлов и ослов, чтобы они совершали ловкие фортели и развлекали зевак, те, кто приучает мышей и кошек и других враждебных одно другому животных жить мирно, те, кто показывает публике женщин с искусно изготовленными и приделанными бородами, те, кто выдаёт себя за бывших пленников, с которыми враги обошлись несправедливо и подвергли мучениям, те, что изображают из себя слепых или немых или симулируют раны, которые они выставляют на обозрение прохожим, или те, кто имитирует симптомы каких-то хронических болезней; и не забыть здесь ни цыган родом из Индии, ни всех тех, кто водит за собой медведей и обезьян и других диких зверей, ни тех, кто совершает паломничество в Мекку на спине верблюда и просит милостыню, чтобы в обилии снабдиться провизией на дорогу, ни тысячи других, чьи дела прекрасно устроены, и среди них, конечно, предсказатели» [709]. Это, конечно же, не Сасаниды, хотя по-арабски они тоже назывались Бану Сасан. Это – собирательное имя для цыган. И вовсе не исключено, что русское слово «цыган» происходит от Сасан.

71

См. в Приложении статью «Войны хитрецов».

72

Здесь – игра слов. Используется арабское выражение, означающее и «рубить», и «быть уверенным, категоричным». Двойной смысл таков: любое сомнение для него становится уверенностью. И еще: он рубит (например, головы), основываясь на одном только сомнении. То же самое и в русском языке, где категоричность суждений тоже связана с рубкой: «рубить сплеча», «сказал, как отрезал».

73

Средневековый автор употребляет слово «фасад», которое в современном арабском языке означает «коррупция».

74

Здесь употребляется арабское слово карар, которое означает и «дно», и «решение». Возможно, речь идёт именно о решении своей судьбы, которого в течение семидесяти лет, находясь в пламени, своего рода чистилище, ждут все правители – как притеснители, так и справедливые.

75

Власть и богатство воспринимались средневековыми арабами как вещи, неотъемлемые одна от другой. И не только ими. Вспомним вздорную старуху из «Сказки о рыбаке и рыбке». «Желаю быть владычицею морскою» – таково было её сумасбродное желание. Владычество в русском языке означает и власть, и владение. Единый корень вла показывает, что и русские в своих представлениях увязывали вместе власть и богатство. Но вернёмся к арабам. Употреблявшееся ими слово мульк имело этот двойной, слитый смысл – власть-владение и употреблялось чаще всего для обозначения того, чем обладал халиф, султан, царь, наместник в отличие от другого человека – подданного. Все они обозначались одним словом малик – владыка, или тот, кто обладает и властью, и богатством. Подробно этот вопрос разобрал средневековый мыслитель Ибн-Хальдун [805]. Здесь укажу только один пример – историю, рассказанную Праведным халифом Омаром о Пророке. Однажды они проходили мимо финиковой рощи, и Пророк стал срывать и с аппетитом поедать ещё не успевшие созреть к тому времени финики. Он предложил Омару присоединиться к этой скромной трапезе. Когда тот отказался, Пророк сказал: «А у меня на них охота. Четвёртый день как у меня во рту ни крошки. А ведь если бы я захотел и обратился к моему Господу с молитвой, то Он отдал бы мне владычество (мульк) Хосрова и Цезаря», т. е. их богатство, неотъемлемое от власти персидского царя и византийского императора [806]. Обращу внимание читателя не только на связь власти и богатства, но и на то, что Пророк не хочет обращаться с такой молитвой к Аллаху.

76

Наверное, никому так хорошо не видна бренность жизни, как тому, кто достиг наивысшей власти и наибольшего богатства. При условии, конечно, что этот человек ещё награждён и мудростью. Хочу обратить внимание читателей на то, что в знаменитом «Екклесиасте», этом манифесте бренности жизни, речь ведётся от имени «царя в Иерусалиме».

77

До сих пор в арабском языке есть одно из названий для земной жизни – «вонючка», буквально «мать вони» (умм дафр). Приведённая история во многом объясняет происхождение такого странного на первый взгляд выражения.

78

Это сравнение должно было внушить особое отвращение мусульманам, которые считают свинью грязным животным и свинины не едят.

Content

Александр Игнатенко
Как жить и властвовать

Введение

Книга, обошедшаяся в девять центнеров золота

Трактаты для одного читателя, ставшие средневековыми бестселлерами

Как избавиться от печалей

Аргументы и факты

СКМ – свободно конвертируемая мудрость

Беречься

Мир – обитель опасностей

Беречься. Опасаться излишней опасливости. Рисковать

Нескончаемый злосчастный век

«Не люди, а злюди»

«Враги, коими врагов посрамляешь»

Враг твой в сердце твоём

Беречься Божьего гнева

Беречь жизнь

Не подставляться под смертельный удар

Как уберечься от яда

Беречь державу

Беречь тайну

Сокровенное – кровь, сокрытая под покровами

Феникс тайны, или Черты доверенного человека

Как сохранить тайну (рекомендации практические и не очень)

«Погибель человека сидит на кончике его языка»

Определиться

Звёзды правду говорят?

Искать ориентиры

Пророк был против

В поисках консенсуса между сторонниками и противниками астрологии

Опора на астрологические расчёты как специфический способ быть активным

Глаза – зеркало души?

Пророк не был против

От фундаментальной физиогномики – к оперативной, или Возникновение прикладного человекознания

Нужно ли верить в приметы, или О пользе оптимизма

Деятельный человек под Божьей дланью

К опровержению одного предрассудка

Идеологический монстр Средневековья – правитель-квиетист

Правильно загрузить перемётные сумы для жизненного перехода

Хазм, или Идеал человека деятельного

Оснаститься

И щит, и меч, и зеркало…

Быть в каждом месте и направлять каждое дело

Странные инструменты с крокодильими зубами

Противовес противовесу, или О друзьях

Формировать аппарат

Дело трудное, но неизбежное

Искусственный отбор

От «первого зама» до «курьера»

Спор между Верностью и Компетентностью

Кандидаты на остановку в карьерном продвижении

Контролировать приближённых и чиновников

Сохранять иерархию. Нарушать иерархию

Не раздувать управленческий аппарат

Как жена некрасивая, но разумная

Лучше за это дело не браться

Приблизиться, чтобы стать приближённым

Узнать начальника

Знать своё место

Не высовываться

Не выполнять приказы бездумно

Не задираться с родственниками начальника и его близкими

Не враждовать, а объединяться для защиты своих интересов

Быть вне подозрений

Что и как говорить

Как слушать

Осведомляться

Один из секретов политического долголетия

Трудный выбор: неполная истина или чреватая обманом полнота?

Информационная самообеспеченность правителя в реальности и в легендах

Неизбежность посредников

Опасность изоляции от реальности

Глаза и уши властелина

Идеальный осведомитель

Тайные и явные осведомители для слежки за «своими»

Лжепредатель, или двойной агент

Соглядатаи в стане врага (лазутчики)

Несколько слов о средневековой «контрразведке»

«Объект познанья испытай – в нём для тебя не будет тайн»

Перлюстрация – ровесница почты

Вредная правда

О недопустимости использования сплетен и доносов в качестве приносящей пользу информации

Сокрытие правды как решение проблемы

Добровольный и доброжелательный информатор как допустимый источник сведений

Советоваться

Житейская и политическая необходимость

Советчик: идеальный образ

Любой и всякий?

Ум

Опытность

Единство теории и практики

Религиозная вера и благочестивость

Дружелюбие советчика в отношении испрашивающего совета

Отсутствие прямой личной заинтересованности в исходе дела

Способность хранить доверенную тайну

Принадлежность советчика к одному социальному слою (классу) с испрашивающим совета

Золотая середина между преуспеванием и невезучестью

Из многих простых – один идеальный

Ещё один идеальный советчик

О женщинах, тесной обуви, завистливости и т. п

Как извлечь максимальную пользу из советчика, или Советы советующемуся

Наедине и в собрании

Обеспечить советчику безбедное существование, а потом обращаться к нему с вопросом

Рассказать советчику правду о деле

Не ожидать для себя послаблений

Прояснить для себя все аспекты совета, ставя дополнительные вопросы

Не полагаться целиком на чужой совет

Не быть высокомерным с советчиком

Не сообщать советчикам о принятом решении

Не спешить с исполнением совета. Спешить с исполнением совета

Не порицать советчика за неуспех

Советы советчику, или Одно сомнение и одиннадцать запретов

Стоит ли давать советы

Остерегайся поучать кичливого и самодовольного

Не давать совета без просьбы или крайней необходимости

Не щадить усилий, отвечая на вопрос властелина

Не давать советов о причинении зла

Не подлаживаться под ошибочное мнение властелина

Не давать властелину послаблений в делах общественных, проявлять терпимость в делах частных

Не исправлять властелина прилюдно

Не давать совета властителю в назидательном или приказном тоне

Не зазнаваться, если дал правильный совет

Не стремись приписать себе чужое правильное мнение

Не выказывай недовольства, если твой совет не принят

Совершенствоваться

Этика для политика

Солнце справедливости, или Почему властелин должен быть самым совершенным среди людей

Под водительством Разума

Похвальная середина и две противоположности

Что откуда берётся?

Светильник благонравия

Поставить диагноз

Проводить юстировку нрава с превышением меры

Действовать постепенно в переделке души

Определить круг общения

Постоянно размышлять и обучаться

Доверять разуму

Не давать душе бездействовать

Миротворствовать. Враждовать

Перемирие под личиной мира

Политический чирей, или Враждебность в динамике

С разными врагами враждовать по-разному

Шестнадцать правил враждебности султана Абу-Хамму

Десять мудрых правил вражды и победы псевдо-аль-Маварди

Хитрить

Хитрить – неизбежность для политика

Всеобщий принцип жизнедеятельности

Запретить?

Мир – род войны, хитрость – универсальное оружие

О допустимости хитрости ради достижения благой цели

Божественные хитрости. Пример для подражания?

И всё-таки хитрить?

Хитрость. Имя ей – легион

Обман, или дезинформация

Амфиболия, или «говорение обиняками»

Подмена предметов

Подставное лицо

Лжесвидетельство

Нарушение клятвы или обязательства

Поддельное письмо

Подмётное письмо

Подмётное письмо (продолжение: о некоторых способах доставки)

Оговор, или навет

Фальшивые предсказания

Притворство

Провокация

Ложные обстоятельства

Жить и властвовать? Или просто жить? Вместо заключения

Власть порочности и порочность власти

Падаль в окружении падали

Телесная смерть или духовная гибель

Раб особого рода

Один за всех

Людская неблагодарность и гарантированное адское пламя

Дешевле воды и мочи

Великое сокровище, примстившееся в обманном сновидении

Что делать?

Примечания

Литературные источники

Примечания