Кристин Лёненс

Вслед за Эмбер

В книге упоминается международная неправительственная некоммерческая организация «Гринпис», признанная нежелательной на территории Российской Федерации.

Переводчик Елена Антар

Редакторы Анна Захарова, Нина Горская

Главный редактор Яна Грецова

Заместитель главного редактора Дарья Петушкова

Руководитель проекта Анна Василенко

Арт-директор Юрий Буга

Корректоры Оксана Дьяченко, Мария Смирнова

Верстка Кирилл Свищёв

Фото на обложке Getty images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Кристин Лёненс, 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Моим сыновьям

Точка возврата

3 января 1991 года

Иллюминаторов нет – из самолета не выглянуть. Ни тебе голубого неба, ни белых облаков, похожих на мерзлую землю, куда мы скоро должны сесть. На военном самолете «Геркулес» модели RNZAF LC-130 ни ковра, ни подушек, ни шумоизоляции. Мы, съемочная группа из шести человек, сидели напротив ряда ученых и военных. Кресла – не что иное, как сплетенные в паутину ремни, которые удерживали наши задницы над болтами. Желудок то и дело скручивало, приходилось бежать в хвост самолета, к специальному ведру. И не только мне. Каждый раз, когда одного из парней рвало, происходило нечто вроде цепной реакции. «Зато не пешком», – проорал своему соседу военный. «Не сильно лучше», – ответил тот.

Внезапно мы вошли в зону турбулентности, и пилот как нельзя кстати объявил, что мы достигли точки возврата. Бертран слева от меня прокричал, что теперь, даже если разыграется буря, либо нам придется приземлиться, либо мы разобьемся в Антарктике, потому что не хватит топлива вернуться. С мальчишеским восторгом он добавил, что, если садиться в Мак-Мердо будет слишком опасно, мы вынуждены будем лететь на Южный полюс и искать полосу для самолетов с лыжными шасси там ну или приземляться на свой страх и риск посреди белой тьмы[1]. Бертран внешне гораздо больше походил на помощника Санты, нежели на талантливого режиссера, каким я его знал, и все из-за рыжих волос, выбивающихся из-под фирменной кепки закусочных BeaverTails, бороды, которую не мешало бы немного усмирить, и носа, красного от холода и выпивки. Раскатистый смех по прихоти природы больше походил на рычание, а кустистые брови только усиливали сходство.

Несмотря на шум турбовинтовых двигателей, кое-кто из парней клевал носом. Я спать не мог. Слишком много «а вдруг». А вдруг со мной что-нибудь случится, прежде чем я расскажу обо всем? Мне вспомнился трагический рейс 901 – один из туристических полетов, которые обычно начинались и заканчивались в Новой Зеландии, в один день, без посадки в Антарктике. Их называли «полеты в никуда».

Мы приземлились на ледяную взлетно-посадочную полосу. Выйдя на площадку, я увидел бескрайнюю, нетронутую белизну. От восторга перехватило дыхание. Так, наверное, чувствует первый вдох новорожденный: воздух опалил легкие – и тут же ощутимый шлепок по спине выбил из меня возглас удивления. Так я и думал – Бертран. Мне стоило огромных усилий сохранить невозмутимое выражение лица: он надел мохнатую енотовую шапку, сбоку свисал полосатый хвост. Не спрашивайте, как эта мертвая пыльная штука прошла таможню в Новой Зеландии, хоть даже и просто транзит. Недочучело вдобавок к буйной бороде и лохматым бровям – я будто столкнулся лицом к лицу со снежным человеком.

– Не трясись, Итан. Тут нет ни белых медведей, ни волков, ни ЛОСЕЙ, – поддразнил он меня.

Про лосей – наша с ним старая шутка.

– Да-да. – Я не удержался и дернул за енотовый хвост. – Выглядишь как недостающее звено, с этакой штукой на голове!

– Оставь мою шапку в покое. – Он хлопнул меня по руке.

Вскоре подошли остальные, и Бертран выдал зажигательную речь «ради чего мы все здесь собрались».

– Опасайтесь снежных мостов. Не доверяйте гладкой поверхности, она может быть в палец толщиной. А внизу, – он присвистнул, – пропасть в сотню футов. Так что, если я говорю «замри», вы замираете как столб!

– Мы уже как ледяные столбы, – пошутил я, хотя суровым квебекцам вокруг меня, кажется, все было нипочем.

Бертран продолжил:

– Мы не уедем, пока не воплотим сценарий Итана. – Он положил руку мне на плечо. – Пока не проникнемся духом этого места. Когда мы закончим, я бы хотел посвятить документальный фильм Орели – моей жене, которая терпит меня и всю эту киношную кутерьму вот уже тридцать четыре года. Так что не натворите глупостей, чтобы мне не пришлось посвящать кино вам вместо жены.

Мы с Бертраном закадычные друзья. Я мог бы долго расписывать, какое у него золотое сердце, как он всегда вступается за слабых и смеется громче, чем кричит, безошибочно видит главное и не суетится насчет всего остального. Но он, насколько мне известно, еще жив, так что посвящать ему надгробные речи рановато.

Вскоре нас проводили в автобус «Иван-зе-терра»[2], а по прибытии на станцию Скотт-Бейс показали каждому, где хранить вещи. Шкафчики, кстати, не запираются: видимо, тут никому не приходит в голову шарить в чужих вещах. Потом был инструктаж, как здесь все устроено – генератор, пожарная безопасность, медицина, где по малой нужде, а где по большой, куда идет мусор, куда отправляется потом (назад в Крайстчерч), и тому подобные, иногда не самые полезные сведения. После нас отвели в куонсетский ангар. Я по опыту знал, что лучше выбрать койку над Бертраном, чем под ним, иначе его матрас провиснет до самого твоего носа. В столовой был шведский стол, и мы поели горячее. Бертран болтал с поваром. Подозреваю, он хотел с ним поладить и выведать, где кладовая, в которую можно пробраться ночью.

По вечерам здесь выключают отопление. Я сижу в одной из общих комнат, сейчас два градуса Цельсия (и температура понижается), на мне несколько овчин, текстовый процессор слабо греет колени. Остальные давно отправились на боковую, уже за полночь, но солнце не садится, и время суток не чувствуется. Я веду дневник, чтобы рассказать, чем занимаюсь в Антарктике, так далеко от дома, но важно другое. Я затеял все это во время тревожных ночей, чтобы не съехать с катушек, – своего рода способ выжить здесь, пока нахожусь в добровольном изгнании. Как бы то ни было, мне чертовски необходимы пространство, чистый лист и уединение, только так я смогу выговориться, рассказать обо всем и убедиться, что правда записана на бумагу. А значит, пора открыть лежащий на полу кожаный ранец: он набит старыми личными записями, которые я вел в течение десятка лет. Думаю, именно сейчас я по-настоящему достиг точки возврата.

Намбасса

27–29 января 1979 года

Кто не был на Намбассе, никогда не поймет ее магии, так же как не смогут должным образом описать это место побывавшие там: вместо ковра-самолета у них получится половик. Если по существу, на ферме в Голден-Вэлли проходил фестиваль музыки, ремесел и альтернативного образа жизни. Собрались десятки тысяч людей, всем видом навевавшие воспоминания о Вудстоке, празднике мира и любви, мечте каждого хиппи. Я могу рассказать немногое, коснуться верхушки айсберга. Толпы слушателей поднимали зажигалки под Little River Band; кавер-группы исполняли хиты The Doors и Боба Дилана; лес людей и путающиеся под ногами дети; обнаженные женщины, не стесняясь, охлаждались в портативных душевых кабинах. Чувство свободы, ощущение, что ты слегка паришь над землей. Ладно, не отрицаю, я и сам пару раз затянулся косяком, сладковатый дымок, исходящий от окружающих, действовал как этакая всеобщая ароматерапия.

Я собирался поехать с Оливией, моей тогдашней девушкой, но не вышло: она ненавидела «все эти концерты и толчею». Я никогда не дотягивал до ее идеала – какого-нибудь Барри Манилоу (хороший образец ее музыкального вкуса). На открытом воздухе повсюду что только не продавали и не обменивали, а где находилось местечко для стола – проводили сеансы массажа и рефлексотерапии. На одном прилавке – чоли, сари, женские шаровары; момо, самса и нааны – на другом, множество фигурок будд… Не знай я, где нахожусь, подумал бы, честное слово, что на Гоа, а не в Новой Зеландии. На второй день фестиваля мой взгляд привлекла тонкая, хрупкая блондинка с волосами ниже пояса. Она стояла у стола с «кольцами настроения», сверкавшими на солнце, и, казалось, была чем-то расстроена. Руки ее дрожали, когда она рассматривала одно из колечек. Она была чудно одета – в узкие белые бриджи для верховой езды и старомодную белую рубашку, грязную и в пятнах от травы. Словно ей нужно было с кем-то разделить момент – и по случайности этим человеком оказался я, – она бросила на меня взгляд и сказала:

– Знаешь, как это работает? Жидкие кристаллы реагируют на того, кто носит кольцо. Цвет показывает настроение. Будто раскрывается радуга, полоса за полосой.

Я подумал, все и правда плохо, если ей для понимания своих чувств нужен «магический» объект. С усмешкой она надела кольцо и спросила:

– Какая я сегодня? Испуганная? Сердитая?

– В раздрае? – предположил я, хотя подумал, что, скорее всего, просто под кайфом.

Девушка двинулась дальше, пробудив во мне любопытство и в то же время встревожив. Она обхватывала себя руками, нетвердо шагала от прилавка к прилавку и в океане людей казалась одинокой и ранимой… Затем она медленно прошла через толпу наискосок в сторону поля, ее будто уносило течением, а я следовал за ней на небольшом расстоянии.

Приблизившись к загону, где стояли две лошади, которых, кажется, разморило на солнце, она погладила их носы так, словно животные могли ее утешить.

– Хотите, чтобы эти докучливые мухи оставили вас в покое, да? – спросила она, отгоняя рукой темную тучу насекомых. Когда она нежно притянула голову каждой лошади к своей, я почти захотел стать лошадью.

– Эй, привет. Я Итан. – Я подошел и встал рядом. – У тебя все нормально?

Вблизи она выглядела лет на восемнадцать-девятнадцать. Настоящая красотка, бледно-голубые глаза с опущенными уголками, выгоревшие на солнце ресницы и обгоревший нос, красивые пухлые губы – было в ней что-то простое, естественное, почти скандинавское.

– Давай посмотрим. – Щурясь от солнечного света, она посмотрела на новое кольцо. – Хм, могло быть и лучше.

Я готов был поклясться, что услышал слово «янтарь», когда она подошла ко мне показать кольцо. Я посмотрел на безделушку.

– Оно черное, – произнес я озадаченно.

Она сморщила нос и задумалась.

– Не янтарного цвета, – сказал я.

Она кивнула и добавила:

– Не янтарь, Эмбер[3]. Я Эмбер.

Черт, она же протянула руку для рукопожатия!

– О, прости! Я думал, ты говорила о жидких кристаллах, что они, ну, такие, янтарные.

Мы засмеялись, потом постояли немного, не зная, что сказать.

– Ты прискакала сюда на лошади? – Я попытался завязать разговор.

Она посмотрела на свои бриджи для верховой езды, и плечи ее опустились.

– Понимаю: я выделяюсь из всей этой толпы. У меня есть старший брат, он привез меня сюда и пошел развлекаться с друзьями.

Это, похоже, о чем-то ей напомнило, и она помассировала висок.

– Мы приехали сюда в последнюю минуту – искали мира и убежища.

– Мира и убежища?

– Чтобы его не прибили из-за пиаффе и поворотов на задних!

Мое лицо, должно быть, ничего не выражало, так что она изобразила, будто держит поводья.

– Дэниел занимается дрессурой, а мой отец лошадей разводит. Для папы трюки – так же плохо, как если бы мальчик захотел танцевать балет.

– Мы, случайно, не родственники – по отцу? Мой считает, что только у девушки могут быть длинные волосы.

На этих словах она прикусила губу:

– Все потому, что лошадь сломала ногу, когда они занимались. Пришлось ее усыпить.

Мы медленно пошли туда, где было не так людно. Залив превратился в ясную бирюзу, подернутую рябью света, до нас доходил аромат соленой воды, и там мы решили остановиться. Остаток дня, всю ночь и весь следующий день допоздна я делился с Эмбер всем: сырными лепешками, булочками с изюмом, имбирным пивом, походным ковриком и спальным мешком, который я вытащил, чтобы укрыть нас от комаров, когда стемнело. Она тоже делилась со мной всем: гигиенической помадой, знаниями о зодиакальных созвездиях, грандиозными планами по спасению океана и животных и защите мира от гибели. Если не считать утреннего купания в одном белье, мы все время разговаривали. Вообще-то поначалу говорила она, я по большей части слушал.

– Лошади сильные и здоровые, но один неверный шаг – и они будто из стекла, – сказала она. – Такая лошадь, как та, стоит не меньше, чем дом, и папа даже не смог оставить ее спокойно доживать в конюшне, потому что кость ноги дробится, как стекло, ее правда уже не вылечить. Бедная лошадь только мучилась бы. Папа так любил ее. Жеребенком она постоянно подпрыгивала, и он назвал ее Попкорн.

Она рассказала, как отец навел на Попкорн винтовку, но отложил ее и побрел прочь, ломая голову в поисках другого варианта… которого, увы, не было, – даже Эмбер это знала. Так что она подняла винтовку. От пронзительного ржания она вздрогнула так сильно, что, только услышав грохот, поняла, что выстрелила.

Не думаю, что она впоследствии помнила и половину того, что рассказала мне, пока все еще была потрясена случившимся, потому что спустя несколько недель я поднял эту тему и история неожиданно изменилась. В этот раз выходило так, что отец отослал Эмбер в дом и застрелил Попкорн в упор, так что кровь забрызгала всего Дэниела. Может, Эмбер не хотела, чтобы кто-нибудь, включая ее саму впоследствии, знал, что она совершила такую жестокость, пусть и вынужденную? Или это была версия «для всех», не та, что она сохранила для особенного человека в ее жизни?

Часы шли, и, когда рассвело, я разглядел едва заметные следы от соленых ручейков на ее щеках. Волны бились о берег, где-то вдалеке, как отголоски грома после грозы, звучала музыка. На нас снизошло спокойствие, и, глядя в глаза, светло-голубые, как вода в бассейне, я представил, как в толще воды играют полосы света в солнечный день. Настал тот самый момент. Я мог бы поцеловать ее, я должен был поцеловать ее, особенно теперь, когда она смотрела мне прямо в глаза и я чувствовал – она хочет этого. Трудно объяснить, почему я сдал назад. Думаю, тогда она показалась мне слишком потерянной и эмоционально опустошенной. Еще больше я не хотел, чтобы потом она узнала, что я несвободен, и это разрушило бы ее доверие ко мне. Я хотел поступить порядочно, хотел быть хорошим парнем и начать все правильно.

Альбертон

30 января 1979 года

В то время в автобусах были так называемые коробки честности – специальные контейнеры, куда пассажиры опускали деньги за проезд. Не могу избавиться от мысли, что их больше нет из-за меня: когда не было нужной монеты, я использовал похожую на плоское кольцо штуковину из папиного ящика с инструментами. Бросаю в целом равное по стоимости, так я себя убеждал. Старый, похожий на военный джип уехал, а значит, родители Оливии уже отправились на работу. Скажем так, прошло не очень хорошо. Расставания всегда тяжело даются и рвут душу, все равно что отскребать жвачку от подошвы.

Несколько недель я звонил Эмбер так часто, как того допускали приличия. Наш первый телефонный разговор был абсурдным, потому что я отчетливо услышал лошадиное ржание в трубке и спросил:

– Это что, лошадь? Ржет? – Не могу объяснить, почему ее ответное «Это что, машина? Гудит?» так сильно нас рассмешило.

Может, то была эйфория от возможности снова разговаривать. Наша болтовня по телефону стала главным событием дня! Повесив трубку, я порой улыбался еще несколько часов. Например, в первую неделю после Намбассы она рассказала, как днем собирала дрова и увидела двух свидетелей Иеговы, подходящих к их дому. Эмбер узнала мужчину и женщину – они приходили пару месяцев назад, – так что спряталась за поленницей, радуясь, что осталась незамеченной… Ровно до того момента, как они обошли дрова, а там – она, сидит скрючившись. Между тем мужчина, держа полено, процитировал Библию: «Не прячься от присутствия Господа Бога среди деревьев сада». На следующей неделе я рассмешил ее до слез рассказом, как выполнял задание для Оклендского технологического университета. Я снимал море в черно-белом цвете. По пленкам шли противные полосы-трещины: ветер подхватил прядь моих волос и они оказались прямо перед линзой! Я с большим трудом выцарапал зачет, доказывая преподавателю, что так и задумывал: показать текстуру реальности, которая может в любой момент разбиться на осколки, совсем как наши хрупкие жизни.

У нас дома, в скромной гостиной, телефон висел на стене под лестницей, но, даже когда телевизор был включен и показывали шестичасовые новости, ничто так не интересовало маму и папу, как информация, которую они могли выудить из обрывков моих разговоров с «новой девушкой». Иногда это была всякая чепуха о нашей совместимости: я – Рыбы, она – Водолей и родилась на три дня раньше меня. На самом деле Эмбер родилась на три года позже меня, но по дням – на три раньше, 17 февраля 1961 года. Через несколько недель ей будет восемнадцать, это родителей очень интересовало. В те дни все дома знали, кому я звоню, потому что платный код был супердлинным для супермаленького места, где она жила, 07127, и, хотя номер телефона сам по себе состоял только из четырех цифр, так получилось, что он оканчивался на 11, и повторяющийся ритм набора выдавал меня с потрохами. Виктория, моя младшая сестра, считала своим долгом подслушивать наши разговоры, тайком снимая на кухне трубку другого телефона. Уотергейт прямо в моем доме, и мама закрывала на это глаза – вероятно, потому, что стукачка все докладывала ей!

Однажды я спросил Эмбер, что, если мы с моим лучшим другом Беном приедем повидать ее в воскресенье. Я выбрал Бена не просто так: у него был автомобиль «Сузуки-Фронте» 1969 года – достаточно приличного вида, чтобы позвать именно Бена, но не настолько хороший, чтобы я без собственных колес выглядел неудачником. Кроме того, у Бена была расщелина на подбородке вроде попки недоношенного ребенка, так что, если у Эмбер не было чрезмерного материнского инстинкта, Бен и по внешности был мне не конкурентом. Но Эмбер извинилась, ей нужно ехать с отцом на ярмарку в Филдинг, показать там жеребцов-производителей (как я понял, это дорогие рысаки, выращенные вместе с матками). В следующие выходные – ей «ужасно жаль» – у ее бабушки юбилей, семидесятилетие. Как бы Эмбер ни нравилось, что я ей звоню, меня не покидало ощущение, что ей не разрешалось «принимать гостей»: часто наши разговоры заканчивались резким «Мне пора!» или «Позже поговорим!», и она бросала трубку, если ее отец оказывался поблизости.

Как-то вечером спустя несколько дней я зашел в красную телефонную будку, желая получить хоть немного приватности, и через один гудок Эмбер ответила. Я сказал что-то о том, как мечтал услышать ее голос.

– Нет, юноша, – произнес голос. – Это мама Эмбер.

Ошибка мгновенно отрезвила меня.

– О, простите! – Я запнулся. – Вы, должно быть, миссис… – И только тут я осознал, что не знаю фамилии Эмбер.

Для меня она всегда была просто Эмбер, ну, как Шер – это Шер.

– Диринг, – подсказала мама Эмбер. – Миссис Диринг.

– Можно мне, э-э-э, поговорить с Эмбер?

– Она набирает воду для лошадей и вот-вот вернется.

Следующие несколько минут мои монетки сгорали быстро, как бенгальские огни. Время от времени я слышал только не в меру любопытного соседа (у Эмбер дома спаренный телефон). И все же мне казалось, что повесить трубку – означает показать: я не хочу разговаривать с ее матерью. Я слушал, как ритмично падают монеты, как их проглатывает ненасытный автомат. Моя надежда исчезла с последней из них, телефон принял решение за меня.

10 марта 1979 года

Я приехал на полчаса раньше из страха на полчаса опоздать, так как никогда не знаешь наперед, каким будет движение в Окленде. Папа был добр: одолжил свой рабочий фургон. Правда, я решил припарковать его подальше – из-за трещины на лобовом стекле и надписи: «Нет слишком трудной или легкой работы!» (Правда лишь наполовину: кое-какая работа была слишком трудной и опасной, чтобы делать ее в одиночку, а с легкими задачами к нему не обращались.) К тому же я чувствовал себя неуютно, выбираясь из рабочей машины в новеньком костюме. Выглядело, будто костюм я украл, а мою машину забрали за долги.

Когда Эмбер упомянула «благотворительное мероприятие» на Маунт-Альберт-роуд 100, она ни словом не обмолвилась, что это Альбертон-хаус, двухэтажный белый особняк с выпендрежными башенками. До этого я полагал, что в следующий раз увижу Эмбер на ее территории – у родителей на ферме. (Говорят ли «ферма» о месте, где выращивают рысаков?) Я практически ничего не знал о разведении лошадей, но легко мог представить, как Эмбер с заплетенными в две длинные косы волосами кормит лошадей с рук сеном или соломой. (Есть ли разница между сеном и соломой?) Конечно, я знал, что буду чувствовать себя не в своей тарелке, но мне казалось, мы равны, вроде городской и деревенской мыши. А потом я увидел это место, и внезапно разговоры Эмбер о лошадях, все эти «сир», «мадам» и «дрессаж», навели на мысль: «Не мой уровень». Я пытался не думать об этом. В конце концов, я хороший парень, который относится к ней как к леди плюс усердно работает, чтобы устроиться в жизни, и вообще, кому есть дело до такого снобизма?

Мои новые лакированные туфли сильно скользили, а подойдя к «месту действия», я почувствовал себя совсем неуютно, когда увидел других гостей, – настолько они все были расфуфыренны. Едва моросило, но уже раскрылись зонты, похожие на купола-луковички. В моей семье зонты при первом же порыве ветра выворачивались и принимали форму тюльпана. Я поднимался по изящной пологой лестнице сквозь вихри смешивавшихся духов. Пускали по приглашениям – нужно было назваться, и тебя отмечали в списке. Следующее препятствие – дамы, которые принимали у гостей вещи. У меня не было ничего, что я мог бы снять и не выглядеть так, будто продул в покер на раздевание. Все это время Эмбер наблюдала за мной: вдруг бы я не попал внутрь, но все равно я не сразу узнал ее и почти прошел мимо – высокая прическа, сандалии на платформе (моих 180 сантиметров неожиданно хватило с натяжкой). Она смотрела на меня, уперев кулачки в бедра в притворном гневе.

– Два месяца прошло, а ты меня уже даже не помнишь? Похоже, я не умею оставлять о себе впечатление надолго!

– Черт возьми, что случилось с твоим глазом? – спросил я. Ее макияж, несмотря на синие тени, только частично маскировал синяк.

– Сама виновата! – Она хлопнула себя по лбу и рассмеялась. – Один наш горячий жеребец не хочет рысить и постоянно переходит на галоп. Я лонжировала его вчера, и он пришел в ярость, мотал головой, срезал круг. – Она погрызла заусенец. – Вольная душа, вот и все. Его зовут Колыбелька.

– Колыбелька? – переспросил я недоверчиво.

Она усмехнулась:

– В лошадином мире с Колыбельками, Спокойками или Мериносами как раз и надо держать ухо востро.

– Не уверен, что поставил бы на лошадь, которую зовут как матрас.

– И был бы неправ. – Она лукаво улыбнулась.

Мы смотрели друг на друга не отрываясь, и между нами явно пробегали искры. Благодаря отцу я знал кое-что об электричестве, он назвал бы это «полезным» током.

– Вижу, ты не изменился, – сказала она, а окинув взглядом мой костюм, сдержала смех, – почти.

– Я – нет, а вот ты – да.

Я оглядел ее с головы до ног, и не сказать чтобы одобрительно.

– Да ладно, давай выпьем, я чувствую себя голой без выпивки. – Она вздохнула и пошла к пирамиде уже налитого шампанского, а я взял себе «Кровавую Мэри».

– Гимнофобия – так называется боязнь голого тела. Бен, о котором я тебе рассказывал, изучает психологию. Каждый страх, который только можно представить, даже самый дикий, имеет название.

– Больше всего я боюсь падения. Мне снится, что я падаю с лестницы, перил нет, не за что ухватиться, и тогда резко просыпаюсь. Я не боюсь упасть с лошади, это и так все время происходит. Другое дело – упасть с крыла аэроплана или с мачты, меня трясет, стоит только представить.

– Обычная боязнь высоты, ничего такого. Если хочешь знать, есть по-настоящему странные страхи: некоторые боятся бороды, я не шучу. Может, это потому, что из-за бороды человек может выглядеть как дикий зверь. Это называется погонофобией.

– А ты? – Ее глаза сузились, когда она чокнулась со мной бокалами. – Расскажи, чего ты боишься больше всего? – Мы встретились взглядами. Она так смотрела на меня, будто хотела заглянуть в душу.

В этот момент к нам подошел высокий (188 сантиметров) элегантный мужчина, который, как я подумал, был отцом Эмбер. К моему ужасу, у него была, что бы вы думали, – борода! Пусть седая и аккуратная, но все же борода, – надо же было мне так опростоволоситься! Он посмотрел на меня скорее с любопытством, затем обнял Эмбер за голые плечи, словно показывая, кому все это принадлежит: в том, как он это сделал, было что-то неправильное, слишком уж медленным, нарочитым получилось прикосновение, и я понял, что этот мужчина – не ее отец, хотя по возрасту мог быть не то что отцом, а дедом. Мне потребовалась пара секунд, чтобы скрыть слишком очевидное потрясение… В уголке ее рта появилась ямочка, будто ей жаль, если я не одобряю его для нее, но она не собирается что-либо скрывать. Зачем она вообще позвала меня? Как свидетеля, посмотреть, что она делает с собой? Или как героя, который бросится ее спасать? Просто как друга?

– Стюарт, Итан. Итан, Стюарт. – Она показала сначала на него, потом на меня. – Итан писатель, – добавила она гордо.

– Вроде того, – поправил я. – Сценарист, начинающий, еще студент.

Стюарт взял мою руку в свои, приветствуя тепло, по-отцовски. Потом повернулся к Эмбер и тихо сказал:

– Я волнуюсь. Таня уже должна быть здесь. – У него определенно был британский акцент.

– Ваша жена? – спросил я.

Эмбер бросила на меня взгляд, который говорил «молчи», а потом мягко сказала:

– Таня – дочь Стюарта.

Я глотнул коктейля, пытаясь все это осознать. Одно с другим не клеилось: наше общение, как мы всегда разговаривали по телефону и смеялись, а теперь она с ним, этим «престарелым мальчиком», наверняка он окончил шикарную закрытую школу. Я прикинул – родился между войнами. И я сейчас не о Корее или Вьетнаме говорю, а о Первой и Второй мировых!

Эмбер, судя по всему, догадывалась, о чем я думаю. Она не встречалась со мной глазами и совершенно неожиданно показалась слабой и измученной, будто страдала от чего-то, что держала внутри себя. Я тут же смягчился. Может, у нее комплекс Электры? К тому времени стало невозможно не обращать внимания на общее движение к столам, на которых салфетки распушили хвосты, как павлины. Желудок скручивало, хотя из-за произошедшего мясо и овощи казались мне безвкусными. За столом я пытался уследить за разговором соседей, но на деле просто нечленораздельно реагировал на тон голосов. Надеюсь, у меня получалось угадывать: «Да. Здорово. Нет? Ох». Я, должно быть, показался им тем еще недотепой.

Все мои мысли были только о парочке, которая сидела в противоположной части обеденного зала. Время от времени я делал вид, будто осматриваюсь, но смотрел на них. Я еще не знал тогда, что фамилия Стюарта – Ридс. Кто в Окленде не видел рекламных щитов компании Reeds & Anderson Investors! Два умника в несочетающихся галстуках (один в горошек, другой – в полосочку, модный эквивалент «Кинг-Конга против Годзиллы») и что-то там о важности совместной работы. Но я понял это, только когда распорядитель поднялся, чтобы поблагодарить новых спонсоров за их «невероятную щедрость в деле защиты окружающей среды», и выделил Стюарта, который держался скромно и с достоинством, вероятно, потому, что это Эмбер притащила его сюда. В середине обеда между столами бродила пожилая леди, не зная, куда сесть, пока Стюарт не принес ей стул к их столу. Я засомневался, вдруг я все понял неправильно? Может, эта женщина – его жена?

Может, и нет. Все выбирали десерты на обильном шведском столе. Стюарт с Эмбер подошли к нему, и я заметил, как они на миг взялись за руки, думая, что никто не видит. Глядя, как Стюарт передавал Эмбер тарелку и подкладывал ей то, на что она указывала, казалось, что она слишком маленькая, чтобы самостоятельно положить себе то, чего ей хочется. На обратном пути по ее тарелке скользили желе и пирожное «Павлова», она поймала мой взгляд и помахала кончиками пальцев. Если бы она так протирала лобовое стекло, то расчистила бы достаточно, чтобы смотреть одним глазом. Я выдавил ответную улыбку, потом посмотрел вниз на говядину, морковь, горошек и горку картофельного пюре на своей тарелке. Прекрасный натюрморт, но мне ничего из этого не хотелось.

The Gluepot

Середина марта 1979 года

Много дней и ночей после встречи в Альбертоне я думал о Стюарте, стремясь увидеть его глазами увлеченной Эмбер. Его обаяние, авторитет, деньги, щедрость и неподдельную скромность. Успешный человек, тут не поспоришь, и я, неожиданно для себя, завидовал чужой удаче. Он и выглядел неплохо для своих лет. С головы до ног – все в нем говорило об изысканном, но сдержанном вкусе. Как человек из бомонда, он знал нужные магазины беспошлинной торговли в любом пересадочном пункте мира. Элегантная, обтекаемой формы обувь, утонченный блеск часов, приталенный пиджак – все вместе придавало Стюарту величественный вид, такое приходит с внушительными ценниками. Хотя, по-честному, он и сам явно потрудился над тем, как пиджак сидел на нем. Не в смысле, что подгонял костюм, а в смысле, что работал над своей фигурой: ограничения в еде и алкоголе, регулярные и скучные тренировки на беговой дорожке… и, я полагаю, запредельная сила воли, а ведь он мог кинуть в магазинную тележку все, что захочется.

Первое впечатление о нем – милосердный, щедрый, ну и все те качества, которые я когда-то в католической школе обводил в филворде. Было в его лице и что-то архаичное, будто он пожилой волхв (тот, что держит золотую тарелку) из иллюстрированной детской Библии. Близко посаженные серо-голубые глаза под седыми бровями придавали лицу задумчивое выражение, высокие скулы, полные губы и выдающийся нос – все, казалось, подчеркивало, что он хорошо осведомлен о мире вокруг него, но не о самом себе или просто не озабочен собой. Он был загорелым, будто много времени проводил на улице, но зубы неестественной белизной подчеркивали, что это стоило дорого.

Если бы Эмбер променяла меня на сверстника, было бы тяжело, но по прошествии времени я бы это переварил. Но предпочесть мне старика? В двадцать один год даже ровесник моего отца (по сравнению со Стюартом, всего лишь сорока семи лет) казался мне пожилым. Можешь представить мои терзания из-за того, что она выбрала человека в паре шагов от пенсии. Серьезно, как она видит себя рядом с ним лет через десять? Что она будет делать? Наслаждаться жизнью на пенсии в деревне? Гулять по полю для гольфа с ним и его старыми друганами в пестрых туфлях с бахромой?

Подобные мысли часто заканчивались гротескными фантазиями, как мы втроем идем поплавать в бассейне (нетрудно угадать, кто из нас попадет на быструю, среднюю и медленную дорожки). Я срываю футболку, и от одного только взгляда на мои накачанные трицепсы и бицепсы Эмбер моргает и медленно приходит в себя, хотя по правде я далеко не Халк. Так как я сам сдал назад, когда она практически просила ее поцеловать, я решил, что сейчас можно самому сделать шаг навстречу. Что ж, первое, что я мог сделать, – это поставить палец на диск набора и осмелиться прокрутить его.

– Алло? – Ее голос звучал тихо.

– Эмбер? – Я был уверен, что теперь-то это она, а не ее мать.

– Итан! – Она сказала с явным облегчением, словно боялась, что я больше никогда не позвоню. С ужина в субботу вечером я уехал не попрощавшись, пока они вовсю танцевали.

Стюарт явно был жертвой уроков танцев, которые, стоит только попытаться перенести их на танцпол, категорически не работают. Его движения выглядели неправильными и анахроничными, он слишком крепко сжимал Эмбер, будто боялся уронить, и слишком далеко отклонял ее спину; в результате платье с разрезами задралось, а волосы, выбившиеся из высокой прически, чуть ли не подметали пол. Я боролся с желанием подойти и велеть ему отцепить от нее руки. Как раз играл хит «More Than a Woman»[4], который исполняли братья Гибб, – они пели так высоко, что скорее было похоже на сестер Гибб. Больше, чем женщина… Черта с два! Да она едва больше, чем школьница!

– Бедняжка, надеюсь, ты не заскучал тогда?

– Не, все было отлично, – соврал я сквозь зубы.

– Надеюсь, тебе понравился Стюарт?

– Ну, он ничего, судя по тому, что я видел, так-то я ничего не знаю ни о нем, ни о чем… – И самым обыденным тоном спросил: – Как вы познакомились?

– Благодаря Тане. У Стюарта трое взрослых детей, двое из них в Британии. Муж Фионы, старшей дочери, какая-то шишка в банке Barings. У них маленькая дочка и скоро будет еще малыш.

– То есть он уже дедушка, – подколол я, но она легкомысленно ответила: «Я знаю!», будто для нее это было так же невероятно.

– Чарли – средний, он только начал работать в шикарной юридической фирме. И Таня, она моя ровесница. Мы с Таней сблизились, когда она потеряла маму. Ты знал, что Стюарт вдовец?

– Э-э-э, нет, не знал. – Значит, он не так уж плох, как я думал. – Сочувствую ему. Когда это… случилось?

– Почти год назад. Она ехала на машине, а в другой было четверо парней, пьяные. Водитель тоже погиб.

– Ты знала… жену Стюарта?

– И он, и Таня так много о ней рассказывали, что кажется, будто знала, – с чувством сказала она. – И еще я видела ее фотографии. Знаешь, можно многое узнать о человеке по его фотографиям, таким, где он один. Глаза многое выдают. Таня приглашала меня к ним с ночевкой. Фотографии жены Стюарта до сих пор висят.

Я мог ясно представить, как она выскальзывает из кровати в девичьей комнате Тани, проходит мимо нескольких кукол, которые умильно таращатся в никуда, на цыпочках идет по длинному коридору, ныряет в большую кровать Стюарта и прижимается к его теплой седовласой груди. Морской декор, покрывало, шторы – все темно-синее или безупречно белое… отполированные паркетные доски, очень широкие, как на палубе корабля. Может, три веревочных узла в рамках, по диагонали на стене. И только он знает, как они называются и для чего нужны, поскольку, должно быть, знает все узлы, какие только есть в жизни.

– Забавно, что Таня знала Дэнни еще до нашей встречи, познакомились на соревнованиях по дрессажу! – сказала Эмбер более веселым тоном.

– Дэнни?

– Мой брат, дурачок! Таня думает, что Дэнни гей. Но так все девчонки думают, когда парень не падает в обморок от любви к ним, правда?

Это она на меня намекает, что ли? Да нет, она никогда бы не подумала, что я… гей?

– Должна сказать тебе кое-что важное. – Внезапно она стала серьезной. – Я доверяю тебе и… Знаю, ты не осудишь.

Я затаил дыхание.

– Мой брат… он и правда… гей. Вот почему у нас дома так дерьмово. Знаешь, папа очень строгий, он выращивает лошадей, для него мужчины могут быть только с женщинами. Он говорит, что природа так устроила: все должно создавать жизнь. Обо всем судят по результатам. Считает, что у лошади только четыре естественные походки, а заставлять ее «гарцевать и вытанцовывать» – очень символично относительно всего «ненормального, аморального и незаконного» в Дэнни.

Говоря это, Эмбер шмыгнула носом, а я молча обдумывал услышанное.

– Мама тоже не очень довольна, но он все равно ее любимчик, этого ничто не изменит. А я… я люблю его, он мой брат, я воспринимаю его таким, какой он есть, понимаешь? Но когда пытаюсь сказать: «Он не может изменить себя», папа лупит по стене кулаком и кричит во все горло: «Черт побери, если он может научить лошадь вести себя неестественно, он может и сам научиться действовать так, как, черт побери, положено природой!» Иногда я ужасно хочу выбраться отсюда.

– Не только твои родители так к этому относятся. Мой отец или выгнал бы меня, или отрекся, окажись я геем. Но, к слову, вдруг тебе интересно, я не гей.

На том конце провода настала напряженная тишина, так что я сменил тему и снова заговорил о ней самой.

– Когда… ты и Стюарт… – Я не мог придумать, как сказать это.

– Ох, боже мой, дай-ка вспомнить. Мы были на «Санта-Катрине» – это лодка, он назвал ее в честь жены – четыре недели назад. – Эмбер замолчала на мгновение, словно восстанавливая в памяти сцену. – Была очередь Тани стоять у штурвала, когда из ниоткуда в борт ударила волна. Стюарт помог мне удержаться на ногах и не отпускал. Смотрел на меня, его глаза были влажными, и тогда я все поняла. Да, я поняла тогда.

– А что Таня думает об этом? – спросил я, надеясь, что эта девушка, которую я даже не знал, угрожала чем-нибудь радикальным.

– Сначала было неловко, – сказала Эмбер с оттенком энтузиазма в голосе. – Таня все время говорила мне, что я, кажется, нравлюсь ее отцу, а потом без всякой причины стала холодна со мной. Но мы уже возвращаемся к прежним отношениям, мы пообещали друг другу на мизинцах, что никто и никогда не рассорит нас.

– А другие дети Стюарта знают? – Старшие брат и сестра обязаны быть против этой гадости!

– Он был аб-со-лют-но честен с ними. Ничего не делает за чьей-либо спиной, это не в духе Стюарта. И он не просит у них «разрешения». Я уже большая девочка, нам не нужно ничье «разрешение», чтобы жить так, как мы хотим.

Создавалось впечатление, будто Эмбер повторяла это наизусть.

– С Чарли вышло не очень, – призналась она, чуть смягчившись. – Он старше меня всего на семь лет. Сказал, что я слишком молода даже для него. А ведь он ничего обо мне не знает. Фиона же вообще вышла из себя. Я думаю, дело в том, что они потеряли маму. Нужно время, Стюарт уверен, что они смирятся.

– А твои родители? Они не против, что ты встречаешься с человеком их возраста?

– Ох, он даже старше. Маме только сорок три, а папуле – пятьдесят два. Стюарту, только представь, скоро будет пятьдесят восемь! Хотя папа так много работает физически… Если бы ты увидел его, подумал бы, что он старше.

Тогда я стал расспрашивать ее о том, каково это – общаться с шестидесятилетним. Вообще, конечно, он пока относился к пятидесятилетним, но ему оставалось меньше двух лет, так что я округлил. Да кем бы он ни был, он гораздо больше подходил матери Эмбер, чем ей самой. Даже ее бабушке – я не смог удержаться, добавил для пущего эффекта. Я бы еще больше нападал на него, но раздалось знакомое бренчание ключей, и вошла мама, запыхавшаяся, в сумке полно продуктов, а это означало, что еще несколько пакетов ждали меня в багажнике машины. А дальше был только стук банок со сладкой кукурузой, кукурузой со сливками, цельной кукурузой и молодой кукурузой, которые я ставил на полки в кладовой. Должно быть, по телевизору показали особое блюдо дня, которое вдохновило маму снова пополнить наши «запасы на случай землетрясения», которые мы всегда съедали в конце месяца (не из-за настоящей катастрофы, а из-за финансовой необходимости).

Как вообще может человек встречаться с подругой дочери? Насколько больным нужно быть! Судя по рассказу Эмбер, Стюарт начал выказывать нездоровый интерес к ней через полгода после смерти жены! «Не в духе Стюарта». Ха! А как же отношения с подружкой дочери? Я разозлился на Эмбер. Что она пытается доказать? Что она вся такая умная и зрелая? Его интересуют только ее тело, внешность и юность, как она может не видеть этого?

Мне пришлось буквально заставлять себя аккуратнее класть яйца в круглые ячейки на двери холодильника, которые всегда казались мне камерами смертников. Потом я заперся в туалете, просто сидел там на закрытой крышке, ничего не делая. Как яйцо в камере смертников. Единственное место в нашем девяностометровом жилище, где можно побыть в тишине и покое, хотя тоже недолго.

Кто знает, сколько минут я пялился на постер, прикрепленный к загрунтованной, но все еще не окрашенной двери. «Город парусов»[5]. Какая из этих шикарных яхт принадлежит Стюарту? Вот та, с открытой верхней площадкой? Или та, у которой сзади торчат вышки для прыжков? А там что? Антенны? Удилища для троллинга? «Санта-Катрина»… «Он назвал ее в честь жены»… Там Стюарт спас от волны Эмбер и так посмотрел на нее, что она «все поняла». «Вестхейвен Марина» – просто выпендрежная стоянка для лодок, и ничего больше, вот что я бы сказал. Если бы я мог высказать Эмбер все, что на самом деле думаю: ей придется забыть о спасении планеты и начать изучать геронтологию, научиться ухаживать за пожилыми и проводить искусственное дыхание, чтобы однажды спасти своего старичка, – но это значило бы потерять все свои шансы. Я не смог бы даже просто снова ей понравиться, не говоря уж о том, чтобы она полюбила меня. Отношения со Стюартом не продлятся долго – это увлечение, не любовь. Ее чувство произрастало из потребности ощущать себя взрослой; его – из необходимости снова почувствовать себя молодым после смерти жены. Совсем скоро все затрещит по швам. Она захочет того, что и все молодые (танцевать как бешеная, болтать о всякой чепухе), а ему захочется того, что хотят старики (не танцевать как бешеный, не болтать о всякой чепухе). Плюс не надо забывать о напряженных отношениях с не принимающими ее двумя из его трех взрослых детей. Да. Я дал им около месяца, плюс-минус неделя.

В конце концов я отсидел задницу и встал посмотреться в зеркало, затуманенное разводами плохо вытертого средства для чистки стекол. Бен часто жаловался, что девчонки обращают внимание на меня, а на него – нет, возможно, потому, что я неплохо выгляжу: густая черная шевелюра, мечтательные голубые глаза, светлая кожа, придающая лицу артистический, а то и поэтический вид. Что он имел в виду? Что я красавчик, как Мик Джаггер на заре карьеры, или юнец с невинным лицом? Я сдернул с хвоста резинку и случайно вырвал несколько волосков. Я попытался выдвинуть челюсть вперед и стал похож на кроманьонца: будь мои плечи еще чуть квадратнее, они бы выглядели неестественно. У меня нет ни секретарши, ни билбордов с моей фотографией и рекламой растущего бизнеса. Нет лодки, которой можно любоваться. Я никто.

Мне нужно было поговорить с Беном, и я встретился с ним в Майерс-парке. Бен своими книгами занял всю скамейку, испещренную инициалами влюбленных.

– Я скажу тебе, что она в нем находит. Яхту. Он разрешает ей использовать яхту, когда она захочет, ей и ее друзьям, – жаловался я. – Все ее друзья зеленые.

– От зависти? – Он закрыл книгу, словно ему стало и правда интересно.

– Нет. Зеленые, в смысле идейные, они хотят спасти Землю, спасти китов, обнимаются с деревьями, все такое.

– Очень щедро с его стороны. – Он медленно покивал.

Я уловил в его словах восхищение – будто мало того, что она о Стюарте высокого мнения.

– Да ему нет никакого дела до окружающей среды!

– Откуда ты знаешь? – нахмурился Бен.

– На Намбассе ты видел много мужчин его возраста, да еще и работающих в финансах? Он просто пытается впечатлить ее и ведет себя так, словно ему не все равно.

В общем, говорить с Беном смысла не было. Он совершенно не разбирался в людях.

Апрель и май 1979 года

Жизнь превратилась практически в сплошное ожидание. Учеба в Оклендском технологическом университете только его усложняла. В то время я маниакально увлекался тенью и светом, которые мы изучали. Если правильно настроить камеру, можно буквально подсветить чей-то характер: всего-то нужны точно направленные отражатели Balcar и совсем немного передержки. Жесткие тени, изображая видимое гниение и терзание души, могли превратить даже самого безобидного человека в подлеца. Один из преподавателей показал, как свет и тень повлияли на результаты первых американских телевизионных президентских дебатов, которые транслировались в 1960 году, и предостерег нас от подобного воздействия на подсознание. И тем не менее я поймал себя на том, что делаю то же самое, когда возвращаюсь в мыслях к Эмбер и Стюарту: окутываю ее чистым белым светом, превращая чуть ли не в ангела, а его погружаю в зловещие тени настолько, что он становится монстром. В эти мрачные, колючие часы бессонницы Стюарт проходил весь путь от развратника и извращенца до пиявки в виде беззубого старика, который хочет омолодиться за счет свежей крови.

Свет и тень, должно быть, и вправду сыграли со мной злую шутку, потому что, встретив Стюарта в следующий раз, я удивился, что он и близко не походил на картинку, которую я создал в темной комнате своего разума. Конечно, он не был молод (еще раз повторю), но точно не страдал от старческих мук, не горбился и у него не было длинных скрюченных пальцев алчного скупердяя. На самом деле его зубы, хоть и казались слишком белыми для его возраста, не светились, как у вампира (подобный эффект получается, если опрометчиво улыбнешься, стоя под диско-шаром). Так что, когда я снова увидел Стюарта в реальной жизни, у меня не укладывалось в голове, насколько он на самом деле человек.

А Эмбер я представлял девочкой-подростком, которая еще грызет ногти и крутит кудряшки, что делало романтический интерес Стюарта к ней еще более запретным. Собственные глаза быстро развеяли мои иллюзии. Как бы ни был предвзят, я не мог отрицать, что она скорее женщина, чем маленькая девочка, болтающая в воздухе ногами, чтобы взлететь повыше на качелях. Да, она иногда вела себя со мной глупо, но по закону была совершеннолетней. Взрослой – все по-честному. И хотя могли оставаться возражения с точки зрения морали, по закону все было чисто. Осознание всего этого поразило меня в The Gluepot в районе Понсонби, где я тогда жил. Я выбрал именно ту таверну не только из-за близкого расположения, но и так как надеялся, что там может произойти пара вещей. Во-первых, представь: живая музыка, рок, сигаретный дым, люди в черной коже пьют пиво из банок… и тут дверь открывается, заходит Стюарт в деловом костюме, с портфелем в руке, все замирают и воцаряется мертвая тишина, как будто незнакомец вошел в салун на Диком Западе. Во-вторых, настоящее препятствие. Да, возраст в законе об избирательном праве был снижен до восемнадцати, но запрет на алкоголь не был снят – пить по-прежнему нельзя до двадцати, так что я надеялся ткнуть их носом в то, как плохо они друг другу подходят. Я злобный и мелочный, знаю, но, как гласит старая поговорка, «в любви и на войне все средства хороши».

Реальность 1: дверь непрерывно открывалась и захлопывалась, пока я поджидал их, пытаясь растянуть пиво (чтобы не было похоже, будто я околачиваюсь здесь, как какой-нибудь одиночка). Реальность 2: опоздав почти на полчаса, влюбленные голубки вошли рука об руку, смеясь над тем, что ей удалось без проблем попасть внутрь, потому что работники подумали, что она дочь Стюарта! (Родителям разрешалось приходить с детьми, если только те не будут пить спиртных напитков.) Реальность 3: Стюарт был одет в повседневное. (Не думал, что у него есть что-то кроме тьмы-тьмущей костюмов в чехлах, этакая терракотовая армия финансиста.) И все же на моем счету была одна маленькая победа. Насколько здорово Стюарт выглядел в костюме, настолько невзрачным он был в обычной одежде. (Да, нам, рокерам, присущ определенный снобизм.) Джинса должна быть снизу, а не сверху, а он напялил джинсовую рубашку и застегнул ее на все пуговицы (минус очко). Его брюки были нелепого цвета дижонской горчицы (минус еще одно). Еще хуже были мокасины (неприемлемы в крутой реальности, даже достаточно потрепанные, чтобы носить их как тапочки)! Не знай я Стюарта, решил бы, что это переодетый коп. Но я его знал и счел, что одеваться как бедняк, когда на самом деле ты так богат, – высокомерие.

– Рад тебя видеть! – сказал он, перекрикивая шум, и крепко сжал мое плечо. (Ну и где же, черт возьми, портфель, который он должен держать в руках?) Улыбка Стюарта была почти заразительно дружелюбной, а смех, кажется, делал его скорее обаятельным, чем старым.

– Прости, мы опоздали. – Эмбер смотрела на меня широко распахнутыми глазами. – Он приготовил для меня ужин, и…

– Ей потребовалось время, чтобы съесть его. – Стюарт закончил предложение за нее, как раз возвратившись с двумя кружками лагера и малиновым физом.

– И что это было, ребята? – спросил я, когда мы сели.

Мы со Стюартом оказались друг напротив друга: неловко.

– О, какие-то щупальца, – сказала она. – Да-а-а, щупальца. С маленькими присосками повсюду.

Стюарт добродушно рассмеялся:

– Деликатес, немного оливкового масла, мелко нарезанный чеснок. В следующий раз я угощу тебя молодыми осьминогами, у них такие маленькие расплющенные ножки. Обещаю, это будет кулинарное блаженство! – И он поцеловал кончики пальцев.

– Он убедил меня попробовать устрицу. Ты ел устрицы, Итан?

Я не хотел казаться бедным и некультурным в глазах Стюарта и начал привирать, но Эмбер, будто прекрасно знала, что ничего я не пробовал, меня перебила:

– Как будто зимой откашлялся и должен проглотить все это!

Меня передернуло, а Стюарт скрестил руки, посмотрел на нее с едва уловимой улыбкой во взгляде и произнес:

– Само море на вкус.

– А потом я поняла, что бедняжка живая. Живая! – Эмбер вздохнула. – Он заставил меня проглотить живое, чувствующее существо. Целиком. Это было еще до того, как он дал мне крошечные серые шарики, похожие на пульки от пневматического пистолета. Напомнило рыбий жир, когда я размазала их языком по нёбу. Мама давала мне каждое утро целую ложку до школы.

– Икра, – поправил Стюарт (кажется, его позабавили ее слова). – Я просто даю ей то, чего она раньше никогда не пробовала.

– Так вот, суть в том, что я проглотила целый рыбий выводок в один присест. – Эмбер хлопнула меня по плечу, чтобы я посмотрел на нее.

– Ты замечаешь во мне изменения, Итан?

Ее платье из грубой ткани было явно сшито вручную, как и похожий на тряпку асимметричный платок, но я придержал язык.

– Ты видишь перед собой вегетарианку. С этого момента. Я теперь официально вегетарианка. Вот, дай мне глоточек, мне нужно прочистить мозги. – Она попыталась глотнуть моего пива, но я отодвинул кружку от нее подальше.

– Прости, малыш, но, чтобы попробовать это, тебе еще пару лет расти надо, – сказал я, наблюдая краем глаза, как отреагирует Стюарт.

Эмбер резко поднялась и, положив руки поверх моих, ухватилась за кружку, притянула к губам и сделала большой глоток. Все это время Стюарт почти светился от гордости – и странным образом не был против, что Эмбер дурачится со мной, будто она баловалась с братом. Он, похоже, был уверен в себе и ее чувствах и, скажу честно, не видел во мне грозного – да и какого бы ни было – соперника. Если он и подозревал, что у меня есть чувства к Эмбер, то, видимо, считал, что это юношеское увлечение, щенячья любовь, которую не стоит воспринимать всерьез. Его не беспокоило, что она пришла повидаться со мной, он будто понимал, что ей нужна компания ее возраста, и был готов посвятить этому время, как родитель ведет ребенка поиграть на несколько часов к однокласснику. Если бы мы с Эмбер встречались и она повела себя с ним так, как со мной сейчас, я бы не промолчал. Я бы не смог спокойно наблюдать за ее заигрываниями с другим. Может, она предпочла мне пожилого человека из-за его спокойствия? Его терпимости?

Тень

С того вечера она везде появлялась с ним. Они приходили вдвоем, на пару. Как тень, прилепившаяся к моему белому ангелу, он везде таскался за ней, куда бы она ни пошла. Иногда я задавался вопросом, что Эмбер сказала ему обо мне, как «объяснила меня» и то, что я «просто друг». Что я нищий сценарист, бедный студент, который ей как брат? Или, может быть, что у меня редкая болезнь и мне остался всего год жизни? Я чувствовал, что понравился Стюарту и он относился ко мне, по крайней мере вначале, как к протеже. Высокомерное «я – хозяин положения, ты – проигравший» выводило из себя, и, честно говоря, я не собирался вживаться в роль жалкой ручной собачки, которая переворачивается и притворяется мертвой по щелчку его пальцев.

Не раз Стюарт платил за меня, и я настоял, чтобы он прекратил. Но правда вот в чем: он делал это не из стремления покрасоваться или унизить. Не было это и попыткой купить мое согласие отстать от Эмбер. Не-а. Он искренне считал, что как старший товарищ должен платить, но у него все равно не было ни единого шанса помешать мне рассчитаться наличными за еду или общую выпивку, когда была моя очередь. Так я мог высоко держать голову и надеяться, что Эмбер в итоге будет думать обо мне лучше. Но каждый раз она смотрела так, будто понимала, что именно я пытаюсь делать, и предпочла бы сберечь мои скромные банкноты c веерохвостками, стрелками и туи. Голуби или такахе[6] у меня в карманах не водились, чего не скажешь о нем. Сегодня можно расплатиться маленьким пластиковым прямоугольником или снять деньги в банкомате. Тогда приходилось идти в банк или на почту – за настоящими бумажками. Я считал и пересчитывал в уме. Не хотел спускать все за один присест, но и краснеть, вытаскивая в модном месте на их глазах одинокую мятую десятку, тоже. А если я не успевал и касса закрывалась до моего прихода, меня как будто отбрасывало обратно к старту в настольной игре.

Дважды, из заботы о моих финансах, она затаскивала нас в дешевые забегаловки, где было не развернуться, на каждом столике стояла покрытая жирными пятнами бутылочка с кетчупом и люди не скрывали голода. Должен сказать, Стюарт очень старался вести себя естественно в такой простой обстановке. Да, в подобных заведениях вы должны платить ПЕРЕД едой, чтобы никто не ушел, «забыв» о счете. Стюарт держал сэндвич с беконом кончиками пальцев, будто тот мог укусить его в ответ, и коричневый соус вытекал и плюхался вниз. В его мире бутерброды были закреплены шпажками – ничего никуда не уезжало и не сползало. Конечно, его педантичность могла бы сыграть мне на руку. Но он, такой хорошо одетый и воспитанный, из кожи вон лез, чтобы приспособиться, – и все это оборачивалось против меня. Стюарт выглядел любезным и благородным, когда успокаивал нас тем, что для него «весело и ново» то, как мы, молодые люди, «должны крепко держаться за еду, чтобы она не развалилась»! Я боялся, что аналогичные попытки с моей стороны подстроиться под его размеренные роскошные ужины не растопят сердце Эмбер и она целый день будет страдать от скуки и жажды из-за жирной пересоленной еды – своего рода отражения уровня жизни, который ждал бы ее со мной. Даже чайки, кружившие над мачтой его яхты в открытом море, были совсем не похожи на тех серых, привыкших выживать на улице чаек, которые маячили перед ее глазами, когда мы сидели на причале и наблюдали за большими судами, что приходили и отходили. Неправильные чайки.

Впрочем, новизна и привлекательность опыта бедного человека быстро сошли для Стюарта на нет. Наш последний низкобюджетный обед прошел в прокуренной забегаловке, и все, кто заходил туда, до конца дня пахли жареным луком. Думаю, поэтому Стюарт предложил заказать «всякое разное в формате тапас» и «посидеть на берегу». Я никогда раньше не слышал о тапас, но согласился с ним, делая вид, будто знаю, о чем он, – хотя ухмылка Эмбер красноречиво говорила, что я валюсь по всем фронтам. Когда мы добрались до пристани Принсес-Уорф, Стюарт выглядел не столько раздраженным, сколько не в своей тарелке. Сесть было негде, разве что примоститься на досках, и он ходил туда-сюда, стараясь не вляпаться в остатки чужого ланча, – так он старательно обошел огрызок яблока, а потом, подумав, поднял его за черенок и с отвращением бросил в урну. Что до Эмбер и меня, мы были молоды и нас не смущали эти недостатки жизни в обществе, поэтому мы плюхнулись на первое более или менее подходящее место. Мы были не одни. Офисные сотрудницы задрали юбки, желая получить больше солнца, белые воротнички закатали брючины, выставляя на обозрение волосатые ноги в не слишком эстетичных носках.

«Тапас» на деле значило, что мы поровну делили горячую картошку фри и фаршированные оливки. Также она получила жареный тофу, а мы с ним – фрикадельки и мидии на двоих. Стюарт то и дело присаживался на корточки возле нас, чтобы взять еду, а затем ел, прогуливаясь вдоль берега. Тем временем Эмбер, воспользовавшись моментом, легла на спину, тоже подтянув юбку. Она закрыла глаза от солнца и с настоящей страстью рассказывала о жеребятах – и коньки, и кобылки росли так странно. Сначала круп вытягивается выше, чем холка, говорила она, а спустя несколько недель холка уже выше крупа, и такие чудные качели продолжаются, пока лошадь не вырастает, все в ней становится сбалансированным и приобретает окончательную изящную форму. Эмбер говорила, а ее рука наклонялась то в одну сторону, то в другую, и я путешествовал взглядом по изгибу ее запястья, по расслабленной изящной руке, затем по голым ногам, гладким, как шелк. Будто мы вернулись туда, где остановились, когда были только вдвоем, а не я, она и он. Именно тогда я заметил, что Стюарт в итоге сел всего в нескольких метрах от лестницы, ведущей вниз, к плещущейся воде.

Думаю, к тому времени он все понял про мои чувства к Эмбер, понял, что происходило у меня в душе, поскольку после того, как я предложил ему жареные мидии, грубовато подкалывая: «Возьми, тебе будет полезно!», ответом мне был пристальный и проницательный взгляд его серо-голубых глаз. Вскоре Стюарт притворился, будто у него срочная работа, и хмуро уставился в документ, который вытащил из портфеля. Эмбер старалась втянуть его в наш разговор, но в ответ слышала лишь невнятное «м-м-м, хм-м». Надоедливая чайка не отступала, хотя он несколько раз пытался прогнать ее. Она, вероятно привлеченная флуоресцентной зеленью раковины, еще раз шагнула к нему. Тогда Стюарт внезапно швырнул мидию прямо в птицу и рявкнул:

– Да подавись! Она твоя! Раз уж тебе так приспичило! – На последних словах его голос задрожал.

Вспышка гнева ошеломила Эмбер, она села и повернулась к нему. Ее подбородок задрожал, когда она уперлась взглядом в его каменное лицо, впервые увидев более твердую, бескомпромиссную часть Стюарта, благодаря которой, несомненно, он был успешен в бизнесе и которую он обычно не показывал. Я чертовски хорошо знал, что слова Стюарта были обращены ко мне, и не мог поверить, насколько явно он атаковал меня. Ну, не совсем открыто, но все же было очевидно. Вероятно, и им обоим тоже, они отвернулись в разные стороны и долго смотрели на резвящуюся пенящуюся воду. Мои глаза метали молнии. Следующие несколько минут были по-настоящему тяжелыми. Остатки тапас, лежавшие без присмотра на досках, снова и снова подвергались нападкам галдящих чаек, но никому из нас не было до этого дела.

После того случая я некоторое время не встречал их и, честно говоря, сомневался, стоит ли вообще видеться с ними, так как меня уже подташнивало от роли третьего лишнего. Дни шли своей чередой, Эмбер не звонила, наверное, у нее были те же мысли. На этот раз она должна была позвонить сама, так как я не собирался звонить ей, хотя иногда не мог оторвать взгляда от бежевого телефона, точно такого же цвета, как чертов слуховой аппарат, и мечтал, чтобы он ожил. Меня оскорблял даже его безразличный гудок, когда я время от времени хватал трубку, проверяя, работает эта дурацкая штука или нет.

Почти месяц спустя я увидел, как что-то торчит из почтового ящика. Ни конверта, ни марки, ни других формальных отметок, как если бы это кинул почтальон, – просто лист, вырванный из блокнота со спиралью, на таких учителя запрещают сдавать домашнее задание из-за неаккуратного края. (Столько разговоров о том, что нельзя судить книгу по обложке, но сами они оценивают страницу по внешнему виду, а не по содержанию.) Я решил взглянуть, подумав, что это предназначено для Вики, – может, прислала одна из ее пустоголовых подружек с вороньим гнездом на голове, а может, воздыхатель. Адресатом текста, написанного мелким, робким, аккуратным почерком, к моему удивлению, оказался я. Записка от Эмбер. Я поставил себя на ее место и представил, что впервые вижу, где живет моя семья. Наша вилла в колониальном стиле была красивой, образец искусной работы и все такое, но, к сожалению, она сильно обветшала с 1902 года, давно став, что называется, шебби-шиком. К середине шестидесятых дом нуждался в том, что агентство недвижимости назвало бы «заботой и любовью», а затем состояние стен еще ухудшилось, и любой (кроме разве что риелтора) сказал бы, что вилла обшарпанна. Тогда она была разделена на две части, и каждая половинка дома сдавалась в аренду. Родители вкалывали, «надрывая задницы», как сказал бы папа, чтобы наша половина выглядела прилично, но иногда новые туфли или посещение дантиста оказывались нужнее, чем новый коврик и покраска.

А еще был мистер Питтс, арендатор «Другой Стороны», как окрестила ту часть дома мама. Сколько мы его знали, мистер Питтс хранил бесколесый каркас машины «Моррис Оксфорд», весь изъеденный ржавчиной, на нашей общей лужайке – вообще-то на своей половине, но это ничего не меняло. Это был реставрационный проект, но природа брала свое и постепенно превращала его в теплицу, заросшую бурьяном. Мистер Питтс также не собирался расставаться с небольшой грудой подержанных шин и имел наглость со всей серьезностью говорить маме в лицо, что это «ферма по выращиванию червей». В детстве я по правде подозревал, что иногда, когда его туалет засорялся, он посреди ночи использовал альтернативное сооружение, так как, честно говоря, скопление червей не могло быть источником того ужасного запаха! Внезапно весь мой район показался мне бедным сектором в «Монополии», где-то между первым большим вопросительным знаком со словом «Шанс» и лампочкой энергетической компании, которая никогда не приносила достаточных для спасения денег и почему-то казалась ослепительно ярким символом папы.

«Привет, Итан, я приходила, но дома никого не было. Можем встретиться в 7 часов в понедельник, 4 июня, в ManNan на Кей-роуд? С любовью, Эмбер». Она забыла написать номер дома, а Кей-роуд, несмотря на короткое название, была протяженной.

4 июня 1979 года

Был первый понедельник июня, день рождения королевы. Ну, официальный; настоящий, говорят, на самом деле в другой день. В Канаде день рождения королевы празднуют в конце мая, в Австралии – на неделю позже, чем у нас, и так далее по всему Содружеству. Она, как Безумный Шляпник, заставляет нас бесконечно отмечать все ее НЕ дни рождения. Эмбер ничего не праздновала, но это был хороший день – выходной для большинства людей. Я намеренно появился на Кей-роуд с опозданием, отыскал ManNan – стеклянные двери заклеены снимками фирменных корейских блюд – и вошел, задевая колокольчики чаймс. Меня встретили теплые ароматы имбиря, чеснока и креветок, тусклый свет и толпа посетителей. Потом я заметил Эмбер и Стюарта – они сидели за сдвинутыми столами. К моему разочарованию, там были посторонние.

Эмбер заметила меня, вскочила и, придерживаясь за стол для устойчивости, крикнула с неописуемой радостью:

– Ииитааааан! Я так надеялась, что у тебя получится прийти!

Она подошла нетвердой походкой и повисла на моей шее, говоря «спасибо», – у меня даже создалось впечатление, что либо я добился успеха, либо Эмбер уже навеселе. Стюарт наблюдал за ней, и в определенный момент я почувствовал, как она отстранилась. Со своими «друзьями-активистами» Эмбер знакомила меня более спокойно и сдержанно. С таким же успехом она могла бы декламировать и чертов алфавит: я кивал, не запоминая ни единого имени или лица. Эмбер любит меня – это все, о чем я был способен думать. Я почувствовал это, когда она увидела меня. Почему же, во имя всего святого, она все еще с ним? Перезнакомившись со всеми, я уперся взглядом в Стюарта, мы посмотрели друг другу в глаза, пожали руки. Казалось, он теперь серьезнее воспринимает меня как соперника. По его просьбе девушки на другом конце стола подвинулись, освободив для меня место.

– Эмбер говорит, ты учишься на киношника, да? – спросила девушка номер один.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спросила девушка номер два, хитро посматривая на девушек номер один и три.

И я понял: меня пытаются сосватать. Чья же это великолепная идея? Эмбер? Стюарта? Или они вместе состряпали план? Я буквально слышал, как Стюарт говорит: «Пора бы бедняге Итану обзавестись девушкой». Увольте! Наверное, тут следует сказать, что Эмбер привела привлекательных девушек – симпатичные лица, хорошие фигуры. На самом деле одну определенно можно было назвать красоткой, но, если у тебя есть сестра, ты знаешь все женские уловки, из-за которых в ванную часами не попасть. Я не привередничал, просто питал слабость к Эмбер, и никто не мог ее заменить в моем сердце: девяносто девять неподходящих кусочков головоломки не могут встать на место того самого, единственного, который подходит.

– Я только что начал работу над короткометражным документальным фильмом, – сказал я достаточно громко, чтобы Эмбер услышала. – Про Вьетнам.

– Ого! Можно тебя потрогать?

Девушки захихикали, я почувствовал их прикосновения.

Бьюсь об заклад, Стюарт смерил меня взглядом. Я посмотрел на Эмбер. Она безропотно склонила голову и пыталась, неловко скрестив палочки, ухватить зернышко риса и отправить его в рот. Должно быть, почувствовав, что я смотрю на нее (возможно, поэтому она раз за разом роняла и поднимала рисинку), и желая унять мой интерес к ней, Эмбер скосила глаза и высунула язык, на кончике которого, кстати, было рисовое зернышко. Возможно, она надеялась отпугнуть меня, как гаргулья – злых духов, но ее взбалмошность только сильнее разожгла мое сердце. Тогда Стюарт сжал ее руку и несколько мгновений сидел прямо и спокойно. Все затихли, и внимание переключилось на него. Я даже подумал, что он собирается объявить об их помолвке.

– Что ж, надо признать, без Эмбер и ее непоколебимой любви и поддержки я бы не смог прийти сюда сегодня. – Стюарт улыбнулся ей с обожанием, она улыбнулась в ответ и застенчиво опустила глаза.

Я подумал, что он скажет что-то душещипательное о смерти жены, но Стюарт произнес:

– Прошло двадцать восемь лет, – и замолчал.

Он не торопился продолжать и смотрел вниз на держатель для зубочисток рядом с ним. Он взял одну, вторую, третью…

– Мне было двадцать девять. Я был молод, как ты сейчас, Итан. Несколько лет проработал на текстильной фабрике в Ноттингеме заведующим и вернулся к учебе, изучал математику в 1951 году, чтобы стать бухгалтером – правительственным, корпоративным, я еще не знал каким, но прежде, чем узнал, оказался в Корее. Там сложение и вычитание обрели совершенно новые смыслы. Сколько из нас отправилось в мир иной, сколько человек еще были живы, все это пересчитывалось в голове постоянно, иногда за минуту, стоило только увидеть лежащих в грязных окопах товарищей, лица которых навсегда застыли. Еще приходилось считать дроби. Три четверти человека. Нет руки. Обе ноги оторвало. Половина человека. Попробуйте сложить три четверти и половину, я вам гарантирую, целого не получится. Никто уже не был целым числом. Всех раздробило на части – остаток прежних нас, остаток былого благородства, порядочности и человечности, всего того, что делает нас людьми. Ничто больше не имело значения и не складывалось должным образом.

Беспорядочными движениями рук, которые он то ли мог, то ли не мог контролировать, он вывалил на скатерть все зубочистки.

– Никто не вспомнит Корею, – пробормотал Стюарт. – Британская Забытая Война, ее «Неизвестная Война». Все запомнят только Вьетнам.

Казалось, он намеренно избегает обращенных на него взглядов, даже взгляда Эмбер. Ее глаза – я не мог не заметить – увлажнились, подбородок задрожал, и я понял, насколько крепко Стюарт привязал ее к себе. Я уверен, что все, не только я, заметили его тяжелое дыхание. Он выложил ряд зубочисток вдоль стола, оставляя одни нетронутыми и надломив другие. Он не отрывал части друг от друга, и зубочистки лежали, как согнутые в агонии фигурки. Шеренга сломанных зубочисток все удлинялась, и вскоре самые неудачливые из них попадали со стола, но никто в компании не посмел разрядить обстановку.

– Чем все закончилось? – наконец спросила одна из девушек.

Стюарт, даже не взглянув, кто это был, в том же полуадекватном состоянии, согнул еще одну зубочистку в позу эмбриона и отправил ее к павшим товарищам. К тому времени мы обменялись взглядами даже с теми посетителями, с кем не были знакомы.

– Старому генералу Макартуру не терпелось сбросить атомные бомбы, от тридцати до пятидесяти штук, этакое длинное жемчужное ожерелье на шее Маньчжурии, – его слова. Он верил, что лучше президента Трумэна разбирается, какие средства использовать в бою. Мы поднимали глаза в небо, смотрели на скопления облаков и думали, что посылку уже сбросили и бомбы сейчас…

Внезапно, будто ему за секунду осточертела и война, и он сам, о ней говорящий, Стюарт поднял руки, словно сдавался, и остановил взгляд, взбудораженный и немигающий, на одной девушке, которую, кажется, выбрал случайно.

– Чем все закончилось? Ты это спросила, милая? – Его голос, как и поведение, стал подозрительно спокойным. – В итоге стороны согласились оставить границу там, где она и была до того, как пропитанная кровью земля смешалась с перемазанными грязью останками человеческих тел так, что одно от другого не отличить, до того, как окопы превратились в вонючие братские могилы, по которым нам приходилось ходить, до того, как признательные показания выбивались заостренными горячими бамбуковыми палками, до того, как многие медленно угасали от диеты в один рисовый шарик в день, – личинки и те получали больше из ран солдат с обеих сторон. Жить в сущем аду и не получить ни единого, даже символического сантиметра! Мы с математической точностью вернулись к тридцать восьмой параллели.

Затем одним размашистым движением он смел со стола все до единой, сломанные и целые, зубочистки. Повисла гробовая тишина. Через минуту юная девушка, сидевшая по диагонали от Стюарта, вздохнула так, будто хотела, чтобы ее услышали. Это была миниатюрная брюнетка, бледная, с круглым лицом, короткой челкой и большими круглыми серьгами.

– Пожалуйста, папа… Прекрати до смерти утомлять всех этой своей войной. Мы не в Британии, нет больше призыва. Сейчас другая жизнь.

Тогда я понял, что она, должно быть, младшая дочь Стюарта, та самая Таня, у которой ночевала Эмбер. Заговорили на другие темы, вскоре беседа напоминала словесную перестрелку. Атомная и водородная бомбы, ядерные испытания на атоллах, СССР – настоящий враг, безопасно только в Новой Зеландии, и больше нигде. Я слушал вполуха, поскольку слишком был занят обдумыванием того, что Стюарт вывалил на нас. До этого я чувствовал, что моя молодость была единственным моим преимуществом, то есть тем, что дает мне фору. Одним махом его молодость словно стала тяжеловесом, а моя зависла где-то на уровне полулегкого, а то и легкого. Как теперь этому противостоять? Война, пытки, увечья, голод! Мой документальный фильм о войне против его настоящей войны. Я чувствовал, что потерпел крупное поражение. Честно говоря, мне было чертовски трудно конкурировать с ним, и, думаю, он знал это.

Континент ледяных кристаллов

Документальный фильм, над которым мы работаем, идет не так легко, как хотелось бы, и его довольно грандиозное название, «Дух Антарктики», уже под вопросом, потому что, похоже, дух Антарктики НЕ хочет быть запечатленным. Даже внутри камеры тридцатипятимиллиметровая пленка от мороза становится хрупкой, как предметное стекло микроскопа, и разламывается на кусочки. Холод высасывает жизнь и из аккумуляторов: нам приходится по очереди держать их под одеждой, чтобы сохранить в тепле. Для создания теней нам нужны большие черные экраны. Стоит только Реми достать их из сумок, как обрушивается неистовый ветер, словно теням здесь делать нечего. Иногда Реми удается победить в борьбе за одну из теней на земле, но ветер каждый раз снова скоро берет реванш. По иронии судьбы недостатка в нежелательных тенях нет: быстро движущееся солнце растягивает отбрасываемые нашими телами тени вдоль кадра так легко, будто гоняет сухие листья. Катабатические ветра[7] могут дуть днями, завывая, будто в припадке, а снежная пыль блуждает вокруг, как призрак, наполняя меня сомнениями.

– Думай о хорошем, – увещевал меня Бертран не далее как сегодня. – Зато здесь никто не запрещает снимать фасад и никаких тебе проблем с разрешениями на съемку или парковку. – И он похлопал по собачьим саням 1915 года, к которым были привязаны наши чехлы.

Рауль, оператор, – на голове у него была ушанка, «уши» которой свисали, как у жизнерадостной гончей, – повернул сани, и мы увидели наши вчерашние следы. Снег по обе стороны оказался усыпан сотней черных камней. Я не имел ни малейшего представления, откуда они взялись. Было ощущение, словно я чем-то разозлил тех (кем бы ни были эти «те», нечто вроде небесной справедливости), кто решил закидать меня камнями. На базе один ученый сказал мне, что это, должно быть, метеориты, и мы вместе вернулись за ними. Не стану скрывать, я тайком прихватил один, когда узнал, что они могли блуждать по космосу 4,6 миллиарда лет. Я кинул эту красоту в рюкзак, чтобы привезти домой и положить как погребальную отметку на одно место, о котором помню всегда.

Скала Расколотое Яблоко

В ту ночь, как и в многие другие, после встречи в ManNan я лежал в постели, глядя на потолок, залитый светом уличного фонаря за окном. Я мог часами разглядывать розетку рококо в центре потолка, блуждать взглядом по ее замысловатым переплетениям, не делая ничего, только думая. О ней. В те смутные, мучительные часы я не мог смириться с мыслью, что они, несомненно, прошли весь путь до конца. Меня мутило, когда я представлял, что его старые руки ползают по ней, как два тарантула, и замирают на ее груди.

Временами я думал, что сойду с ума от мыслей об Эмбер и Стюарте, и только первые рассветные лучи спасали меня от ревности. В бурные ночи, когда ветер бился в окна, мои мысли иногда ожесточались. Я представлял, как мы идем под парусами «Санта-Катрины». Если только посильнее толкнуть плечом – ничего не стоит потерять опору на скользкой палубе и свалиться в бескрайнюю синеву. Она бы унесла Стюарта из виду… и из моих мыслей. Я даже обращался к высшим силам, просил их сделать за меня грязную работу: пусть Стюарт умрет от сердечного приступа, инсульта или чего-нибудь еще, что быстро избавит меня от него. По сути, я просил Бога стать соучастником моего преступления, предоставив мне что-то вроде дипломатического иммунитета.

Середина июня 1979 года

В последний раз, когда я куда-то пошел со Стюартом и Эмбер, это оказалось двойным свиданием в кино. Девушка, которую они взяли «для меня», была самой старой подругой Эмбер – «самой старой» в том смысле, что они вместе играли еще в песочнице и бегали на детской площадке. Когда я впервые взглянул на нее, застенчиво стоявшую возле кинотеатра, тело мое одеревенело. Не из-за нее на самом деле, а из-за встречи с Эмбер в таких обстоятельствах. Кэндис была тощей и узкобедрой. Светло-карие глаза, широкая улыбка – она выглядела милой, но глуповатой. И что, мне встречаться с ней? Да у нее зубы торчат как у лошади! Кэндис училась на медсестру, как Оливия. Этот факт, видимо, по мнению Эмбер, как-то объединяет ее подругу с моей бывшей, а следовательно, по неведомому мне правилу подмножеств, и со МНОЙ. («Ты учишься на медсестру? Ого, какое совпадение, прямо как его бывшая!»)

Все началось с натянутых улыбок. Мы вчетвером изучали афишу фильмов, которые тогда показывали, и я стратегически выбрал «От лет, не от котлет» по пьесе Роджера Холла. Это фильм о неверности, который «поднимал неудобные вопросы», например: «Надолго ли мужчина средних лет и молодая женщина вместе?» Еще в нем было об изменах (я прочитал обзор в газете). Конечно, жена Стюарта умерла, так что фактически он не изменял, но и женщину своих лет не искал, когда не стало миссис Ридс, правда ведь? Если Эмбер и увидела параллели, она этого не показала, а Стюарт, кажется, не уловил намека – да и с чего, у него же не было «возрастного пуза», так о чем беспокоиться? Кэндис тоже была не против посмотреть фильм: она из тех девушек, которые согласились бы даже на документальное кино о мотоциклах и их запчастях. И почему я никогда не влюблялся в податливых девушек вроде нее, ума не приложу.

Я купил билеты для себя и Кэндис, а Стюарт – для них с Эмбер. Было слишком рано, так что мы, чтобы убить время, решили прогуляться по близлежащей площади. Мы с Кэндис, идя немного впереди, разговорились и, как ни странно, не могли остановиться. Конечно, Эмбер не знала, что говорили мы о ней, о ее детстве, сложностях в школе и ее семье. Я внимательно слушал Кэндис, мне важны были не только слова, но и то, что она умалчивала, все колебания и паузы, участившиеся, когда я спросил об отце Эмбер. Может, она думала, что я сую нос в чужие дела, или уже поняла, что я больше заинтересован в Эмбер, чем в ней? Оглядываясь время от времени, я замечал, как Стюарт и Эмбер все сильнее отстают. Они что, ссорятся? Я упоминаю это, потому что, как мне показалось, Эмбер надулась.

Вернувшись к исходной точке, мы с Кэндис пошли через вестибюль за попкорном. В очереди она рассказала мне, как Эмбер однажды забыла принести в класс подарок для Тайного Санты. В отчаянии она выхватила банан из своей коробки для завтрака, нарисовала глазки-точечки, острый нос и большую кучерявую бороду, завернула «подарок» в бумагу и закопала поглубже среди того, что уже лежало в пузатом мешке под елкой. Бедный ребенок получил Санта-Банана, скрюченного от старости и усыпанного пигментными пятнами. Эмбер повезло, что можно было не говорить, кто так постарался. Я хохотал до слез: и манера Кэндис рассказывать, и ее забавный гнусавый смех добавляли веселья. Я поглядывал на Эмбер и всякий раз замечал, что она следила за нами, будто ее раздражало то, как хорошо мы поладили.

Когда мы с Кэндис сели перед большим экраном, я попытался поймать взгляд Эмбер, но она ковыряла заусенцы и явно была не в духе. Затем, спустя пару минут, свет погас, и Стюарт обхватил ее за плечи, и ей как будто стало лучше, словно она нашла в нем утешение. А потом я заметил, что Кэндис прижимается ко мне все теснее. Изо рта у нее пахло мятой – вероятно, она так хотела произвести на меня хорошее впечатление, хотя у нас было ведро попкорна наготове, в чем смысл? Мы не собирались петь во всю мощь легких «Боже, храни королеву», те дни уже прошли, хотя я еще застал их мальчиком[8]. «Боже, храни Эмбер, – думал я. – И, Боже, храни МЕНЯ».

На следующий день Эмбер позвонила расспросить, что я думаю о Кэндис и разве она не самая классная девушка из всех, кого я встречал. Ее вопросы поставили меня в трудное положение. Я не мог сказать ничего плохого, потому что Кэндис была ее самой давней подружкой, и не мог сказать слишком много хорошего, иначе Эмбер неправильно истолкует мои слова. Не говоря уже о Кэндис! Так что я ограничился тем, что она клевая, но «не в моем вкусе». Может, я любил женщин посочнее. Ничего личного.

– Боже. Не хотела бы я знать, что ты сказал бы обо мне, если бы кто-то нас так познакомил, – парировала Эмбер.

– Сбрендила? Ты самая восхитительная девчонка в мире. То есть женщина. И не только снаружи, внутри тоже… – безнадежно промямлил я.

– Кэндис учится на медсестру, кстати.

– Просто быть тобой – это уже талант.

Я не подлизывался к ней, я правда так думал.

– Итан, я не хочу быть легкомысленной блондинкой, которую мужчина отфутболивает, когда ему исполняется сорок! Как в фильме.

Черт. Фильм должен был оттолкнуть ее от него, а не от меня. Но ее слова заинтересовали меня, и позже я досконально изучил их, каждое по отдельности. Стюарту уже давно перевалило за сорок, значит, она точно говорила не о нем. То есть она имела в виду парней моего возраста. А значит, и меня. Этим она выдала свою беспричинно низкую самооценку. Разве Эмбер не знала, какая она потрясающая, какая завораживающая? Да все сворачивали головы, глядя на нее, когда она входила в помещение. Или выходила. Или просто стояла. Или сидела. Хоть здесь. Хоть там. Хоть где. Может, ее разрушенное самовосприятие связано с ее отцом? Или это постарался ее брат? (Я принижаю Вики, братья ведь частенько так поступают?) Неужели она решила, что, раз так показывают в фильмах, значит, и я тот негодяй, который однажды заменит ее другой, как старую машину на новую? Казалось, она предпочла мне Стюарта из-за страхов и комплексов, из-за ее представлений, кто надежен, а кто нет.

30 июня 1979 года

Прежде чем лечь спать и хорошенько выспаться, я сорвал с календаря последний лист июня, неудачного для меня месяца. Прощай, гора Кука и неприветливые ледяные склоны. Здравствуй, скала Расколотое Яблоко в Тасманском заливе! Яблоко, будто разрубленное пополам, выглядело многообещающе. Кто знает, что июль мне принесет?

1 июля

Воскресенье, встал рано. Чувствуя в себе порыв к активным действиям, я отправился с Беном на поиски подержанного автомобиля. Полон энергии и надежды, которая не продлилась долго…

2 июля

Позднее утро понедельника. Оно пришло в кремово-белом конверте размером вполовину от обычного, с новозеландской красавкой на марке, слишком большой для такого конверта, а шрифт был практически готическим. Письмо адресовали мне, хотя, когда я впервые увидел обращение «мистер», подумал, что это отцу, и только при более тщательном рассмотрении увидел имя Итан, а не Энтони, перед фамилией Григ. Я разорвал конверт, и от содержимого у меня перехватило дыхание. Не знаю, долго ли я держал в руках шокировавшую меня открытку, на которой было витиевато выведено что-то вроде: «Мистер и миссис Лес Диринг из Кембриджа объявляют о помолвке их дочери, Эмбер Николь Диринг, со Стюартом Генри Ридсом из Окленда, сыном покойных мистера и миссис Брайан Ридс». Еще там говорилось, слово в слово: «Запланирована летняя свадьба». Год назад я был так близок к тому, чтобы поцеловать Эмбер в лучах летнего солнца, а теперь она выйдет замуж за другого! Такие пригласительные и конверты, изжившие себя любезности были слишком устаревшими для нее! Неудивительно, что и открытка, и конверт испещрены морщинками. Разве она сама не замечала эту иронию текстуры и то, как это символично? Замуж за дедушку?

На обратной стороне открытки она сама написала:

Дорогой Итан,

я не жду, что ты поймешь, почему я выхожу за Стюарта, но, пожалуйста, прими это. Я не знаю, что бы я делала без тебя, ты помог мне куда больше, чем думаешь. Если бы не ты, меня бы здесь не было.

Ты для меня весь мир.

Целую, Эмбер

Значит, я для нее весь мир. Она меня любит? Как брата или чуть-чуть больше? Казалось, будто выстрелили из стартового пистолета и гонка началась – я должен был быстро двигаться и победить Стюарта на последних ста метрах на пути к ее сердцу. Но как?

3 июля и остаток месяца

…потерянный аппетит, потерянное представление о том, кто я, куда иду, ссоры с мамой из-за развязанных шнурков кед или поднятого сиденья унитаза. Те же царапающие звуки, когда игла скребет черный винил, тот же звук «Highway to Hell» группы AC/DC, который чудовищно колотит из плохих динамиков. Однажды, в особо подавленном состоянии, я взял брошюру у группы кришнаитов, ошивающихся на Квин-стрит. Все в одеяниях шафранового цвета, с бритыми головами – не определишь, мужчины они или женщины, да и я был не в состоянии играть в угадайку, у кого есть грудь, а у кого нет. Некоторое время, глядя на них, я думал: «Может, попробовать целибат и вегетарианство, чтобы спастись от этой дерьмовой жизни?» До конца месяца оставалось еще двадцать два дня, и я уже с нетерпением ждал, когда перелистну страницу и увижу изображение грязевых вулканов Роторуа.

Я мог только представлять, как они объявили важные новости на закрытой вечеринке, куда меня не пригласили. Как Стюарт, наверное, встал после того, как потирлимбомбомкал по фужеру ножом, ложкой или чем-нибудь еще, чем можно звенеть по стеклу. Как затем, в своей обычной самоуверенной манере, вооружившись микрофоном, чтобы точно быть услышанным, официально объявил: «Я пригласил вас всех сюда сегодня, чтобы поделиться особенной новостью. Мы с Эмбер (эмоциональная пауза) собираемся пожениться». Как он наверняка протянул руку к Эмбер, которая подошла, отуманенная страстью, и как затем у всех на глазах они смачно целовались целых пятнадцать отвратительных секунд, чтобы вызвать взрыв охов-вздохов, таких же громких и восторженных, как фальшивый оргазм. Конечно, все должны были подумать: «Фу! Какая гадость! Отвратительно! Да как она может! Она ему во внучки годится!» Если только они не были слишком ослеплены теми миллионами долларов, которые, как конфетти, сыплются на ее голову в восемнадцать лет.

Все, что касается денег и защищенности, тоже причиняло боль. Я всерьез подумывал бросить университет и найти постоянную работу, чтобы стать в глазах Эмбер мужчиной. Но была проблема: чтобы зарабатывать достаточно денег для нее, мне пришлось бы работать так много часов, что не осталось бы времени на нее. Если я буду мыть посуду круглые сутки всю неделю напролет, это не сотворит чуда. Даже каюта на яхте Стюарта, несомненно, могла бы быть для нее более комфортабельной, чем любое другое место в Окленде из тех, что были мне по карману, и, вероятно, там даже есть цветной телевизор, в то время как дома у нас все еще стоит черно-белый и проволочная вешалка подпирает его сломанную антенну. Кроме того, я не хотел до конца жизни копошиться в корзине с уцененными товарами или ездить на потрепанной машине, у которой даже дверцы отличаются друг от друга.

Я напряженно искал выход. Мне всего лишь надо было изобрести что-то очень полезное, и тогда – бинго, мои финансовые проблемы решатся. Подстегнув креативность травкой, я придумал костюм, который надувается гелием и держит солдат на спасительный сантиметр выше мин. А еще как раз в моду вошел камень-питомец[9]. Так почему бы не сделать гальку-питомца, а потом и песчинку-питомца? (Как с собаками: одни любят крупных, другие – собак поменьше, а кто-то – совсем крошек.) Проблема в том, что я понятия не имел, как превратить эти ночные фантазии в многомиллионный бизнес. Как запатентовать гальку? А песчинку? Я даже прочитал несколько открыток в секции «Юмор» в супермаркете Woolworths и теперь знал, что мог бы сочинять тексты получше тех жалких попыток рассмешить – на этом тоже можно заработать. Но снова – как устроиться в Hallmark?

Иногда я думал: «Не могу позволить ей поступить так с собой», а иногда: «Когда она пожалеет, что разрушила свою жизнь, пусть не бежит в слезах ко мне!» Хотя именно на это и надеялся. Затем я перестал думать о себе и собственном счастье. Я понимал, что она совершает ошибку всей жизни, пытается сбежать из дома, что-то доказать себе или найти выход, – да что я знал, может, так она хотела послать мир ко всем чертям? Как молодое деревце однажды вырастает из горшка, так и она наверняка перерастет его, и, когда это случится – лет, скажем, через десять, – разница в возрасте начнет ее удручать. «Доброе утро, любимый, я принесла тебе завтрак в постель». (К тому времени он будет прикован к постели, так куда же еще?) Завтрак будет состоять в основном из таблеток от двадцати одного недуга, и нельзя забывать о подгузниках – не для его ребенка, рожденного ею, а для него самого из-за слабого мочевого пузыря! Размер XL (десять литров).

Кстати, надо сказать, что я ни на секунду не поверил, будто Эмбер охотится за деньгами Стюарта или с нетерпением ждет дня, когда он отбросит коньки и она заграбастает его богатства. Зная ее, думаю, она потратила бы средства на «великие цели», точно не на себя. Все, даже я, видели, как она балдела от его ухоженности и элегантности, насколько была без ума от его высокого статуса. Богатый, как Крёз или Ларнах[10] в лучшие годы, и при этом кроткий, как ягненок, – многое говорило в пользу Стюарта. О парнях как он снимали фильмы. В Берлине, не Голливуде. Одного его стильного имиджа было достаточно, чтобы ее глаза заволокла пелена. Ей брак со Стюартом, должно быть, казался своевременным способом сбежать, эмоциональным убежищем. Однако, следуя этой дорогой, она неминуемо уперлась бы в кирпичную стену, даже если бы находилась при этом на пассажирском сиденье винтажного «Роллс-Ройса».

Конюшни

2 августа 1979 года

Утро было в разгаре, когда я отправился к врачу сделать прививку от столбняка, которую проморгал. Я не боялся, что ржавый гвоздь положит конец моей жизни, но уже челюсть сводило оттого, что мама безостановочно пилила меня на тему, как я рискую здоровьем. Моросило, дул ветер, и я старался идти как можно быстрее, чтобы сделать укол и покончить с этим. Вскоре я прошел мимо кондитерской Friendly Little Dairy, где в детстве брал лакричные жгутики, твердую карамель «зубодробилку» и шоколадную рыбку: я тогда делал вид, будто сам поймал ее, а потом съедал вместе с крючком, леской и грузилом. Пройдя мимо магазина фруктов Ron the Pom, я затормозил позади пожилой пары в одинаковых бежевых плащах (не зря говорят: «Муж да жена – одна сатана»). Они выглядели благородно, как профессор на пенсии и его жена, его верная опора много десятилетий. Он был стар, но держал над ее головой мини-зонтик, который хлопал, как сумасшедшая летучая мышь. Между прочим, только над ее головой. Кажется, он не слишком заботился о собственном комфорте. Не могу точно объяснить почему, но эта сцена глубоко тронула меня – особенно то, как мужчина крепко сжимал ручку, когда ветер пытался вырвать ее из его старой, морщинистой руки. Он сжимал зонтик так сильно, что проступали костяшки пальцев и сухожилия, превращая его руку в обтянутый кожей скелет, будто сама смерть не могла помешать ему любить жену и пытаться защитить ее.

В то утро я так и не сделал прививку – слишком много было пациентов у доктора, слишком долго пришлось бы ждать, хотя, возможно, я это только придумал, чтобы вернуться домой. Следующее, что я помню, – как стою рядом с маминым автомобилем «Принц Глория». Мама, как мне сказала Вики, ушла к соседям на праздник Tupperware. (То, что взрослые женщины могут устроить праздник из-за такой скукоты, как пластиковые контейнеры, выше моего понимания.) Я убедил себя, что объясню ей позже, почему мне понадобилась машина, но потом увидел фиолетовую наклейку на лобовом стекле, и мое сердце упало. Из-за нефтяного кризиса был принят закон, запрещающий людям использовать свои машины один день в неделю. Его можно было выбрать самостоятельно, но главное – каждый раз это был один и тот же день недели. Им соответствовала наклейка определенного цвета: понедельник – зеленая, вторник – красная, среда – желтая, четверг – фиолетовая и т. д. Меня бесило, что люди вроде Стюарта обходили все эти ограничения с наклейками, потому что у них было несколько машин: в тот день, когда нельзя было ехать на одной, он садился в другую – или «Роллс-Ройс», который раньше предназначался для воскресных поездок (не из-за наклеек). Но для нас, обычных работяг, у которых только одна машина (если не считать папиного рабочего фургона), это тот еще геморрой! По закону подлости на этой неделе мама не использовала автомобиль в те дни, когда было разрешено.

Поскольку поездка заняла бы часа два (а то и больше, так как схема экономии также предполагала снижение скорости до бабушкиных восьмидесяти километров в час), мне, вполне вероятно, могли прилететь штрафы по пути, скорее всего один за другим, целая коллекция к концу пути. Часы работы автозаправочных станций тоже ограничили, и мне даже не обязательно было поворачивать ключ в зажигании, чтобы знать, что стрелка упадет влево. Автомобиль работал практически на парах между впрыскиваниями топлива насосом. У меня было ощущение, будто я даю машине сироп от кашля при больном горле. В отчаянии я пнул шину. Как же это раздражает! Что, по их мнению, должен делать человек моего возраста целый день? Обзавестись идиотским хобби, вроде снятия вкладышей с крышек от пивных бутылок и наклеивания их на стену спальни, эдакая коллекция презервативов, которые никогда не использовались? Должно быть, закон приняли старики, которые ничего не знают об анархической природе любви!

Следующее, что я помню, – позднее утро, я уже в Фенкорте – довольно милом сельском местечке неподалеку от Кембриджа. Я повернул налево у знака «Конюшни» и потащился по длинному пыльному подъезду – мимо лошадей, которые поднимали головы, чтобы посмотреть на меня, мимо кудахтавших слева и справа кур, мимо сторожевой колли, зашедшейся лаем, прямо к стоящей посреди всей этой глуши ухоженной белой вилле. И вот я перед дверью Эмбер, дверью из древесины риму, без звонка, колокольчика, глазка или чего-нибудь, чем можно было бы воспользоваться. Только подкова на перекладине. Половик с фальшивой маргариткой. Пара резиновых сапог. Я стучусь, умоляя Провидение, чтобы дверь открыла не миссис Диринг. И, конечно, дверь открывает именно она. Стало не по себе оттого, что миссис Диринг выглядела копией Эмбер, когда той будет лет на двадцать больше или около того. Поймите меня правильно – мама Эмбер была вполне привлекательной женщиной за сорок. Те же бездонные голубые глаза, тот же прямой нос, та же улыбка, спрятавшаяся в уголках губ, как чувство юмора со встроенным предохранителем; конечно, время нарисовало складки между ее бровями, проложило круглые борозды вокруг рта и добавило килограммов на бедрах.

Она посмотрела мне в лицо, явно недовольная, будто приняла меня за коммивояжера или миссионера.

– Чем могу помочь? – спросила она, всем видом сообщая: «У меня есть другие дела».

– Доброе утро, миссис Диринг, – очнулся я. – Итан Григ.

– Это ты все время звонишь?

– Можно мне поговорить с вашей дочерью, всего пару минут?

Миссис Диринг поняла, что я проделал такой путь, чтобы увидеть Эмбер, и на ее лице появилось выражение жалости. Она сказала уже мягче:

– Итан. Да, конечно. Здравствуй. Иди за мной.

Она вытерла руки о шерстяное платье и сменила мохнатые тапочки на резиновые сапоги. Я следовал за ней, когда она порывистой, немного мужской походкой шла к задней части дома.

– Они здесь, – равнодушно сказала она.

Они? Миссис Диринг же не имела в виду Стюарта? Разве он не должен быть в своем головном офисе, делая то, что там положено ему делать со всеми этими финансовыми графиками, скачущими вверх и вниз, как электрокардиограммы, возможно заставляя сердца так же взмывать вверх и падать вниз? Позади дома запах лошадей был сильнее, но не сказать чтобы неприятнее. И действительно, довольно много животных высовывали головы из стойл вокруг бетонной площадки, на которой куча сена фактически парила. Было ли это реакцией только что вычищенного из стойл навоза на осенний холод или последствиями компостирования? Я слегка растерялся и повернулся к миссис Диринг, но она уже уходила, бросив на меня рассеянный взгляд. Она наклонилась сорвать на ходу полевой цветок, рассекла им воздух и решительно швырнула его вдаль. Я несколько раз моргнул, пытаясь понять, что все это, черт возьми, значит.

Я не видел никого, кроме недовольного мужчины лет пятидесяти, кажется, фермера. На голове у него был белый ежик волос, на щеках пылала розацеа, а крепкое телосложение, несмотря на рост ниже среднего, напоминало о боксерской груше (о такую грудь вы разобьете кулак, а ему хоть бы что). Возможно, нехорошее впечатление он производил из-за вил, которые держал одной рукой чуть ниже зубьев, будто хотел забить ими кого-то. Должно быть, он видел меня: ему пришлось пройти мимо, но он полностью сконцентрировался на своем деле. Он грубо швырнул вилы в полузакрытое помещение, где на крючках была развешана всякая всячина из кожи и металла. Несколько решительных движений одной рукой – и он сложил грубое одеяло, а затем пошел в другую сторону.

– Доброе утро, сэр. – Я широко шагнул, чтобы перехватить его, и дружелюбно протянул ему руку. Он не стал пожимать ее. Согнув пальцы на правой руке в кулак, он показал мне тыльную часть запястья. И что мне надо было сделать? Стукнуться с ним костяшками?

– По словам миссис Диринг, ее дочь, Эмбер, где-то здесь, – сказал я.

Его лицо ничего не выражало, поэтому я повторил медленнее:

– Эм-бер. Вы ее знаете?

– Полагаю, что да, раз я ее отец. – Он говорил спокойно, как бы между прочим, будто успел устать от этого факта.

Откуда мне было знать, что он ее отец? В ней не было ничего от него, ни в лице, ни в теле, ни в чем-либо еще, и это, думаю, хорошо.

– Она пошла в ту сторону. – Он повернул руку на сорок пять градусов, закрыв один глаз, будто хотел выстрелить из винтовки в том направлении. – Слоняется по пастбищу.

Я хотел уточнить, где именно, потому что для меня пастбище – огромное пространство, особенно если передвигаться по нему пешком, но я не хотел выглядеть дураком. Я шел по мокрой траве и лужам, мимо куч лошадиного навоза, которые указывали, что я на правильном пути, но я был еще далеко от цели, когда заметил парня со светлыми, выгоревшими волосами, упакованного в цилиндр и пиджак с фалдами, как какой-то жокей. Он был верхом на высокой серой лошади и дергал за поводья, если можно так выразиться, чтобы побудить ее изящно двигаться, будто танцуя. Это была лошадь весом около девятисот килограммов, с рельефными мускулами и гривой, заплетенной в тонкие косички, как у Бо Дерек в романтической комедии «Десятка».

Судя по невероятному сходству с Эмбер, это был Дэниел. Он держался прямо и гордо и красиво (или, лучше сказать, в полном осознании своей красоты) кивнул мне.

– Эй, Эмбер! Похоже, кто-то приехал повидать тебя! – крикнул он, внимательно глядя на меня и, очевидно, оценивая.

Эмбер была всего в пятидесяти метрах и делала пометки на планшете с его, а точнее, лошадиными показателями.

– Хорошая у тебя лошадь, – сказал я Дэниелу.

Он улыбнулся, а затем коснулся губы, скривившись от боли, – видимо, недавно поранился.

– Черт, ой, – пробормотал он.

– Итаааан!

Эмбер была одета по-простому: комбинезон закатан до колен, на клетчатой рубашке не хватает нескольких пуговиц. Глядя на нее в естественной среде обитания, я как никогда был уверен, что каждый день до конца своей жизни хочу просыпаться с ней.

– Привет! Что ты тут делаешь?

Сейчас или никогда.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– О чем?

Я взял ее за руку, чтобы увести от брата, но почувствовал, как она напряглась. Отвечать, когда он галопировал возле нас, как конный эскорт, было трудно.

– Все нормально, Дэнни! – Эмбер стукнула лошадь по крупу планшетом, и брат с хохотом рванул с места.

– Это была Колыбелька? – спросил я.

– Колыбелька? – Она сморщила нос в замешательстве.

– Горячая лошадь, которая не хочет приручаться.

– А! Поняла! – Она тряхнула головой и весело засмеялась. – Нет, это Оникс. Дэнни чистил ему копыта несколько дней назад, и он повел себя так, будто его щекотали. Дэнни еще повезло, что не выбило зуб, а губа заживет. Знаешь, каждая лошадь уникальна, они чувствительны и немножко безумны. Как мы. Вот почему мы так их любим.

Я кивнул, глядя в землю.

– Я приехал поговорить с тобой. О Стюарте.

При упоминании его имени Эмбер тяжело вздохнула.

– Да ладно тебе, я уже выслушала всякое от мамы с папой. И от брата. Теперь что, твоя очередь?

– Женщины живут дольше. Ты останешься вдовой практически со стопроцентной вероятностью. Твои дети не смогут долго рассчитывать на отца.

С чего я заговорил о детях? Откуда это? Так, парень, ты начал не с того.

– То есть, по-твоему, чтобы иметь полноценные отношения, мы со Стюартом должны умереть одновременно?

– Нет, я говорю не об этом…

– У тебя что, есть хрустальный шар – будущее предсказывать? Откуда тебе знать, может, я умру первая или заболею.

М-да, расколдовать Эмбер по щелчку пальцев не получится. Тем более что она, кажется, уже натренировалась оспаривать аргументы.

– Никакой хрустальный шар не нужен. Если бы ты только посмотрела вокруг и увидела очевидное. То, что зовется реальностью. Вообще-то есть причины, почему молодые встречаются с молодыми, а не с людьми предыдущего поколения и уж тем более не с теми, кто еще старше. Логично, что твой отец не моложе тебя и что дети не старше тебя.

Какое-то время она накручивала волосы на палец, погруженная в размышления.

– Я знаю, что у нас со Стюартом не будет сотни лет вместе. Но такое чувство, будто я прожила с ним пять лет за этот год. Время – это то, как ты его используешь. Времени меньше, тем драгоценнее оно для меня.

– Дело не только в возрасте. Дело вообще во всем, что прилагается.

– В чем именно? – Она пожала плечами.

– Обычные ежедневные дела. Что людей объединяет, когда они находятся в одной точке на прямой времени. Возьми его музыку и свою. Чего доброго, вы скоро пойдете в Naval & Family.

Я имел в виду то душное место, где горстка ветеранов войны все еще танцевала под старые добрые мелодии не таких уж добрых старых дней, а в это время их внуки от скуки проверяли, как далеко они могут проскользить в носках.

– Это так… примитивно. Ты считаешь, что люди сходятся и надолго остаются вместе, потому что им нравится одинаковая музыка? – Эмбер презрительно вскинула голову.

Чтобы доказать свою точку зрения, я начал подпрыгивать и танцевать вокруг, пародируя одного из маминых любимых актеров, сердцееда Джина Келли, сначала насвистывая, а потом напевая старомодный шлягер «Singin’ in the Rain». Я ужасно переигрывал, всей душой надеясь, что ее брат не увидит меня и не расскажет потом отцу. Сначала Эмбер стояла с серьезным выражением лица, будто хотела показать, какой я еще ребенок. Напряжение возрастало, я закружился вокруг деревца, и она коротко хихикнула. Обрадовавшись, я щелкнул пятками в воздухе, и тогда Эмбер прикрыла рот ладонью и невольно засмеялась. Увы, эффект со временем пропал, так что на мой поклон (я придерживал поясницу, как старичок, который не может выпрямиться) она смотрела, уже скрестив руки и качая головой. Если бы я говорил о своей любви вместо того, чтобы снова издеваться над Стюартом, возможно, я бы смог до нее достучаться.

– Стюарт в душе моложе и прогрессивнее, чем многие парни, которых я знаю, и, кроме того, чертовски привлекателен, что бы ты ни говорил. Он нежный, замечательный, милый, несмотря на то что у него бывали тяжелые времена. Он любит меня, а я – его. Более того, я счастлива.

Я посмотрел на нее с сомнением, она пожала плечами и повторила:

– Безумно счастлива.

– Как скажешь. Может, тебе сперва подумать, не знаю, об учебе, дрессировке – таких вещах?

– Есть и практические способы изменить мир. Скажу так: я больше делаю сейчас, вот почему работаю добровольцем в Гринписе, когда бываю в Окленде. Я смогу сделать еще больше. Стюарт одолжил мне лодку, и, чтобы ты знал, я использую ее для дел поважнее, чем лежать и загорать.

Что-то, казалось, беспокоило Эмбер, и она сделала несколько шагов к стоящему рядом пню. Волосы наполовину закрыли ее лицо, когда она уселась на него. Тогда, даже не понимая, что делаю, я, лишь наполовину шутя, спросил:

– Почему бы тебе не выйти замуж за меня?

Она отмахнулась со смехом и отвернулась:

– Мы бы с тобой спорили… много.

– И что? Ты единственная, с кем я хочу спорить. И смеяться. Никакой спор или ссора не заставит меня разлюбить тебя.

Казалось, мои слова ее тронули.

– Буду откровенной. Ты мне не безразличен. Ладно, скажу: я обожаю тебя, Итан, правда. С тобой я смеюсь до слез, ты превращаешь мой мир в праздник, и, если мы не пойдем этой дорогой, мы всегда будем очень близки. Как мы с братом.

– Дай мне год, от силы два, я закончу учебу и найду работу.

Она отмахнулась от меня:

– Я не хочу любить тебя так.

– Но ты меня любишь? Так?

– Любит – не любит, плюнет – поцелует, к сердцу прижмет – к черту пошлет. Все это неважно. Мои родители когда-то любили друг друга. Жизнь изнашивает людей, никто не знает, как они изменятся со временем.

– Так что, сразу выходить замуж за старика?

Она не ответила, презрительное выражение ее лица было вполне красноречиво.

– Как можно быть такой циничной? Такой, не знаю, разуверившейся?

– Ты не знаешь всего обо мне – люди пробуждают разное друг в друге. Стюарт пробуждает что должно быть, вернее, то, что я хочу, чтобы пробудилось. А что не нужно… остается под замком.

С этими словами Эмбер встала, будто самым разумным решением было закончить разговор. То, что она не захотела говорить дальше, навело меня на мысль, а не подвергалась ли она насилию. Я не хотел давить на нее, но все это для меня было слишком важным, чтобы просто замолчать. Я последовал за ней со словами:

– Мне не нужно быть старым, чтобы понимать. С какими бы проблемами ты ни сталкивалась, что бы ни случилось.

Тогда я заметил Дэнни-и-коня на холме чуть вдалеке. Он присматривал за нами – особенно за мной – и следил за каждым моим движением. Меня возмутило, что он, похоже, стоит на страже, если понадобится. Уймись, я же не скотина.

Я знал, что должен что-нибудь сказать, да хоть о погоде, главное было прервать тягостное молчание. Вскоре мы подошли к ее отцу, он держал топор высоко над головой. Его лицо покраснело от напряжения. После короткого кивка в мою сторону он обрушил топор на полено, разрубив его надвое. Я подумал, что больше на прощание ждать мне нечего. Возможно, это даже не было прощанием, скорее хорошим способом отделаться от меня, словно я надоедливый репортер, сующий нос куда не следует.

Чтобы добраться туда, где оставил мамину машину, я был вынужден пройти мимо матери Эмбер, сидящей на корточках возле овощной грядки. Создавалось впечатление, будто миссис Диринг намеренно там засела. Она подняла глаза и уловила мое разочарование, на ее лице появилось сочувствующее выражение.

– Ты нашел Эмбер?

Она прикрыла глаза рукой от солнца. Садовая перчатка была изношена: не хватало пальцев.

– Да, – сказал я. – И нет.

Почему-то я вдруг почувствовал, что могу добавить это. Думаю, миссис Диринг меня поняла. Она продолжила полоть грядку, будто размышляя над моими словами.

– Ты видел Дэниела?

– Да, выглядит так, будто ему здорово досталось.

Она выглядела растерянной, страх на секунду взял над ней верх.

– Я всегда говорю ему отворачиваться, когда он верхом, на случай если лошадь вскинет голову, и вот что вышло!

Взволнованная, она сорвала клевер, до которого смогла дотянуться. Я был сбит с толку – мне поведали иную версию того, что случилось, или миссис Диринг говорила о чем-то другом?

– По крайней мере, ты попытался, – сказала она минуту спустя. – У Эмбер есть причины, не все их поймут.

Миссис Диринг набрала полную грудь воздуха и выдохнула. На ее щеке было пятно грязи. Она снова посмотрела на меня, на этот раз более приветливо. Я не сразу заметил, что она протягивает мне пучок грязных морковок.

Положив морковь на приборную панель, я быстро вывел машину задним ходом. Я был рад, что мне нужно повернуться и следить за дорогой, поскольку не хотел видеть, как кто-то наблюдает за моим отъездом. А может, никто и не наблюдал.

Джаджиз-Бэй

После той встречи единственной весточкой от Эмбер была открытка из Бей-оф-Айлендс, а может, из Бей-оф-Пленти, неважно. Они написали ее вместе: «Мы надеемся, что эта открытка найдет тебя в добром здравии, вот-вот наступит весна и придут теплые дни…» Если Эмбер и вправду любила меня, она должна была надеяться, что я нахожусь на грани самоубийства, и, как доказательство, никакого «С любовью» в конце письма. И контрольный выстрел: Эмбер & Стюарт. Чертов &, как скрепка, сцепившая их вместе на современный лад, только все зря. Не для них. Сонни & Шер. Джон & Йоко. Мик & Джерри. Это да. Эмбер & Стюарт? Нет. А потом ничего. Телефон больше не звонил. Почтовый ящик пустовал, разве что приходили счета и рекламные письма. Не было похоже, что мы разругались и прекратили общаться. Скорее Эмбер держала меня на расстоянии для моего же блага, словно я переживал абстинентный синдром, чтобы переболеть ею и так спасти нашу дружбу. Во всяком случае, мне так казалось. Или это был ее способ помочь мне избавиться от смущения, которое наверняка у меня возникло бы. Я хотел сам себе врезать, из-за того что не захлопнул вовремя рот! Почему, ну почему я не продолжил скрывать свои чувства? Кто бы ни был тем скептиком, который придумал поговорку «С глаз долой – из сердца вон», он, должно быть, никогда не знавал настоящей любви. Для меня это работало как «с глаз долой и сердце вон».

Только к концу сентября – началу октября я смог преодолеть чувство неловкости и онемения и сделать звонок вежливости, просто чтобы узнать, как у них дела. Я чувствовал, что, поступая так, принимаю новые условия негласного договора. Без сомнения, меня понизили по сравнению с тем, на что надеялся, но все же быть «просто друзьями» лучше, чем быть никем, – и, уж конечно, лучше, чем никогда больше не видеть ее. По иронии судьбы именно линия дружбы / братской любви, которую Эмбер определила, позволила нам подойти к любви как можно ближе, не опасаясь, что мы когда-нибудь пересечем черту. Благодаря этому четкому разграничению мы очень быстро превратились из «просто друзей» в «самых близких друзей», и, если могли сделать друг для друга что-то, это выполнялось без промедления.

Иногда, когда Эмбер ехала в Окленд на автобусе из Кембриджа, она просила принести тайком от Стюарта кое-какие вещи, иначе это убило бы романтику между ними. Я приносил. Новая пара чулок, потому что старые «поехали». Или прозрачный лак для ногтей, которым можно зафиксировать стрелку, если она не на видном месте, например на пятке. Однажды мне пришлось даже покупать ночные прокладки, потому что у нее были «эти дни». На кассе я был готов провалиться сквозь землю и потом чувствовал себя контрабандистом, когда Эмбер протягивала мне деньги, а я передавал под столом в кафе покупки. Иногда я составлял ей компанию, когда она закупалась шмотками и не хотела, чтобы он увидел раньше времени. Ее делом было перемерить кучу всего, а моим – быть таким же откровенным, как ее брат, и говорить все, что думаю о ней в этих вещах. Чаще всего мое мнение звучало так: «Не твое». В ответ она прищуривала глаза, вглядывалась в отражение и затем, упрямо стиснув зубы, все равно покупала наряд, будто стремилась сжечь все мосты за собой.

Однажды Эмбер взяла меня в свадебный салон, и каждый раз, когда она появлялась в очередном длинном белом платье, у меня на пару секунд перехватывало дыхание. Я во всем находил изъян, а как-то даже не смог удержаться от намеков на «уши» на бедрах – немудрено было их наесть, расхаживая со Стюартом по «всем этим чудесным ресторанам». Жестокий ход, я знаю. На самом деле, даже если бы Эмбер завернулась в пищевую пленку, или фольгу, или туалетную бумагу, она бы выглядела потрясающе и я, если бы мог, тотчас бы сделал ее своей. Но она не могла, да и не хотела слышать это. Мои уколы в такие моменты, я думаю, ее устраивали, словно она понимала, что словесные выпады – цена, которую нужно заплатить, чтобы продолжать дружить со мной, но при этом держать на расстоянии.

Прошло время, и Эмбер уже доверяла мне полностью, словно я был евнухом: даже не всегда до конца закрывалась в примерочной. Помню, как впервые мельком в узкую щелку увидел ее маленькую, но красивую грудь. Эмбер не дразнила меня, она доверяла мне тогда уже как брату. Я знал, какая она наивная и доверчивая, и чувствовал, что поступаю отвратительно, когда мастурбировал по ночам, представляя ее, голую по пояс в примерочной. Представляя, как она стягивает белье до колен, обнажая длинную полоску, аккуратный треугольник или пушистый кустик волос. Светлых? Темных? Каждую ночь было по-разному. Представляя, как она открывает занавеску чуть сильнее, приглашая меня внутрь с лукавой улыбкой. А после агонии я чувствовал себя грязным и греховным. Потому что уважал ее. По правде уважал.

Она многое делала для меня, очень много, должен сказать. В то время у меня была подработка: распространять объявления о мероприятиях, уровень шума которых мог потревожить обитающих в округе птичек-крапивников. Эмбер, узнав об этом, решила присоединиться. Мы шли по разным сторонам одной улицы. Эмбер торопилась запихнуть свою часть объявлений в ящики четных номеров быстрее меня, пока я сражался с нечетными. Мы пыхтели, сопели и смеялись до упаду, особенно когда она умудрилась обыграть меня благодаря домам, стоящим в ряд (например, от 112а до 112 г), которые, казалось, всегда были «на ее стороне»! Она никогда не принимала от меня никакой платы, говоря, что для нее это «бесплатная тренировка», а потом прибавляя с нахальной улыбкой: «чтобы избавиться от “ушей” на бедрах, о которых ты говорил». Боже, она знала, как добить меня.

На каникулах она помогала мне собирать трехскоростные велосипеды на заднем дворе дома и, пока я еще чесал голову, быстро находила ту самую штуковину, которая подходила к другой штуковине. Любая попытка полностью собрать велосипед заканчивалась ее победой. Эмбер делала половину работы, а мне доставалась оплата за всю. Она настаивала, что мне нужны деньги и что она была рада помочь мне выкроить больше времени на учебу. Она твердила, что моя учеба однажды приведет меня к делу моей жизни.

Самая уморительная моя работа была связана с холодными звонками из дома. Нужно было обзванивать людей и рассказывать, что открытый огонь опаснее, чем отдельно стоящие печки, которые я продавал. Бывало, что Эмбер ходила по комнате с нашими мехами для камина, притворяясь, будто повсюду сбивает бушующее пламя. Я еле сдерживал смех, и, если мне удавалось сохранять голос ровным, она использовала мехи, чтобы издать неприличный звук «пфффффф» около моего зада, и делала так до тех пор, пока я не начинал ржать. Тогда мой собеседник решал, что все это розыгрыш, и вешал трубку! Когда я начинал переживать из-за «верной продажи, которую упустил», Эмбер сама садилась за телефон и с уверенной ухмылкой, естественно, всего за несколько звонков обеспечивала мне причитающуюся скромную комиссию.

16 ноября 1979 года

Пришло официальное приглашение на их свадьбу. Итак. Она действительно делает это. Она действительно выходит за него замуж. Он Козерог, земной знак, шишка в финансах, весь из себя правильный. Я вытащил милую-премилую открытку из милого-премилого конверта, и из него вылетела маленькая карточка:

Я не позвала тебя быть главной подружкой невесты или просто подружкой, потому что тебе, думаю, не понравилось бы называться «подружкой», а «дружок» или «главный дружок» звучит слишком стремно. Только поэтому! Ты мой самый близкий друг – пожалуйста, приходи и порадуйся за меня.

Люблю тебя всем сердцем!

Эмбер

Если она правда любит меня «всем сердцем», тогда зачем, зачем, зачем, зачем выходит за него? Я не хотел казаться неудачником, хотел проявить светскую вежливость и пойти на их свадьбу. Радости за Эмбер наскрести не получалось: не думаю, что она сама испытывала это чувство и будет испытывать по прошествии времени. Свадьба состоится меньше чем через месяц, 8 декабря. Даже года не прошло с нашей первой встречи. Черт!

Спустя примерно две недели, сидя вечером в своей комнате в одиночестве, я крутил ручку и переключал радио с одной станции на другую. Настроения готовиться к Рождеству не было. И вдруг я услышал несколько слов, от которых буквально замер, – о потере связи с рейсом 901 Air New Zealand, который вылетел в Антарктику. Рейс не вернулся по расписанию в Окленд, и, по имеющимся сведениям, связи с бортом не было с полудня. К утру уже говорили, что «обломки на месте крушения разнесло ветром», что «самолет разбился на Эребусе» и что «нет следов выживших». Двести пятьдесят семь человек погибло. И это, скажу я вам, вывело меня из состояния жалости к себе. Словно окатили ведром ледяной воды – такое было ощущение. Мои чувства не входили ни в какое сравнение с чувствами родственников и знакомых погибших. Пусть Эмбер не моя, пусть так, но как минимум она жива. И у меня есть моя семья, разве нет? Даже соплячка-сестра внезапно перестала казаться мне такой уж отвратительной, и следующие несколько дней я был особенно милым с ней.

В итоге свадьбу устроили простую и незамысловатую. Эмбер и Стюарт поженились в часовне Святого Стефана в Джаджиз-Бэй, в Парнелле. Милая маленькая белая церковь с аккуратным маленьким шпилем. С видом на мирные старые могилы. Чудесный розовый сад и красивый, ухоженный парк. Мелодично звонил колокол. Все так мило и изысканно. Он и она, идеальная пара, будто сошли с трехъярусного свадебного торта – это если не подходить слишком близко, а то заметишь неладное. Оба семейства присутствовали, небольшая компания друзей и доброжелателей.

Ах да, я, кстати, на свадьбу не пошел. Все подробности мне рассказала Кэндис, подружка Эмбер, с которой я столкнулся примерно год спустя, на новой площади Аотеа. Кэндис затрещала о всяком разном, в том числе о том, что Эмбер выглядела как ангел, спустившийся на Землю, что на ней было простое белое платье до колен, маргаритки в волосах, что она сбросила белые лодочки и пошла босиком и что люди выдували мыльные пузыри и никто не бросал рис… и так далее, пока все это не стало казаться мне одним большим мыльным пузырем притворства. Через много лет я попал в ту церковь при странных обстоятельствах, и, как при пассивном курении, большая часть того дня пропитала меня насквозь против моей воли.

Я собирался пойти, правда. На самом деле я был невероятно близок к тому, чтобы присутствовать на свадьбе, по крайней мере, упрямо нарезал круги по Парнеллу, пытаясь найти место для парковки оживленным субботним утром. Я собирался, собирался там быть! Но во мне нарастал страх, по мере того как стрелка часов подбиралась все ближе к там-там-та-там… ну-и-дура-дура-ты… Говорят, когда близкий умирает, необходимо увидеть его мертвым, чтобы по-настоящему отпустить. Возможно, в этом была моя ошибка. В последнюю минуту я просто не смог найти в себе сил пойти туда и тем самым отпустить Эмбер. Я поехал к побережью, к самой кромке воды: еще немного, и колеса увязли бы в мокром песке. Я ссутулился на водительском кресле, надев очки-авиаторы – такие, в которых смотрят реальности прямо в лицо. Так я ждал, пока пройдет тот час, будто это была казнь.

За тридевять земель

После защиты диплома я не остался на выпускной, чувствуя, что мне надо уехать. Все дома раздражало. Мама. Папа. Вики. Скрижаль с заповедями в коридоре, заканчивающаяся словами: «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего…» Ладно, ладно, но можно ли считать Стюарта ближним, раз он живет в Маунт-Идене? Зеленый пригород, где стволы деревьев не обхватить – такие они широкие, а у каждого дома есть имя? Ламинированные вырезки из Первого послания коринфянам 13:4–7 на холодильнике: «Любовь долготерпит, милосердствует…» и прочие лицемерные слова, более уместные для бриллиантовой годовщины свадьбы, когда кто-то в возрасте Стюарта, с устоявшимися чувствами и утихшими гормонами, говорит: «Любовь для меня – это…» Молодая любовь, та, которую испытывал я, была нетерпеливой, неутолимой, ревнивой, как активный вулкан, горячий и расплавленный до самых глубин существа. Даже крест в рамочке «Иисус любит тебя» в гостиной, казалось, подчеркивал тот факт, что только Он и любит меня, в то время как Она – нет, и, боюсь, разбитое сердце любовь Иисуса не могла НИКАК утешить.

Мне пришлось адаптировать резюме к разным сферам так, что даже Дарвин бы мной гордился. Если бы один и тот же потенциальный работодатель только взглянул на разные версии моего сопроводительного письма, пришлось бы срочно провалиться сквозь землю. («Я с большим энтузиазмом отношусь к искусству». «Я с большим энтузиазмом отношусь к подросткам из неблагополучных семей». «Я с большим энтузиазмом отношусь к чистой воде».) В итоге мне удалось поехать во Францию вторым помощником французского кинорежиссера Жан-Клода Лебурнье. Ну то есть не совсем «кино-», поскольку он не снял даже короткометражки. Он занимался телерекламой с огромными бюджетами и всем необходимым из техники (тридцатипятимиллиметровые камеры, операторские краны, никаких тебе тележек из магазина). Все выпускники могли подать заявку, и из тех, кого выбрали, я был Номер Два. (Увы, похоже, быть вторым – мой приговор по жизни.) Затем Номер Один решил, что реклама – это гламуризация всех болезней общества, и свалил в Австралию снимать документальный фильм об аборигенах.

Двадцать третьего декабря я приземлился в аэропорту Шарль-де-Голль, заскочил в экспресс и после пересадки в Шатле, где пришлось петлять по переходам дольше, чем если бы я просто вышел и отправился оттуда пешком, наконец оказался на вокзале Сен-Лазар. Армейский рюкзак за спиной, карта Парижа перед носом, мне недоставало только надписи на груди и спине «турист». По всему бульвару Осман рождественские огни, словно крупинки снега, падали на последних покупателей в строго определенном порядке – как усмиренная метель в пронизывающем холоде потребления. На площади Мадлен при виде коринфских колонн я подумал было, что Ла-Мадлен – это древнеримский храм, хотя на самом деле это была католическая церковь, построенная во времена Наполеона. Поди разберись. Там был фронтон с полуобнаженной Марией Магдалиной, стоящей на коленях, но архангелы Михаил и Гавриил выглядели намного более обнаженными, и никто, казалось, не осуждал их. Я не смог удержаться и представил Эмбер вот так передо мной и Стюартом в конце жизни, когда мы встретимся там, Наверху. Представил, как она умоляет нас обоих простить ее за то, что она вышла замуж за него, вместо того чтобы выйти за того, кого действительно любила, – меня.

Везде, куда ни посмотри, витрины поражали воображение убранством: несметное количество золотых шаров, венки настолько большие, что через них мог бы прыгнуть тигр, и повсюду сверкающие дожди серебряной мишуры. Я заметил голову лошади и вздрогнул, когда понял, что мясная лавка специализируется на конине! Интересно, что бы Эмбер сделала, будь она со мной? Автосалоны на Елисейских Полях были восхитительно блестящими, новые модели машин стояли обвязанные бархатными лентами, как заранее подготовленные подарки, которые только богачи, вроде того-о-ком-я-не-хотел-думать, могли себе позволить. Я против воли почувствовал укол зависти и ускорил шаг.

Затем блеск и суета остались позади, и я добрался до площади Звезды с массивной Триумфальной аркой. Это дало моим глазам небольшую передышку, и я стал наблюдать за пламенем у Могилы Неизвестного Солдата Первой мировой войны – дань уважения всем, кто умер за Родину. Этот огонь был зажжен в 1923 году и с тех пор не угасал, даже во время немецкой оккупации Парижа в годы Второй мировой войны. Да, во мне тоже горело пламя, которое никогда не погаснет. Я наконец-то нашел авеню Гош, улицу с деревьями, растущими в ряд, в 8-м округе, а потом и здание из белого камня, с решетчатыми ставнями, похожими на длинные белые кресты. Консьержка средних лет, этакая крепкая булочка с никотиновыми пятнами на зубах, улыбнулась мне, будто что-то в моей попытке говорить по-французски ее очень насмешило. Я помнил, что ее звали мадам Клотье.

– Suivez-moi, Monsieur[11].

Она привела меня к крошечному лифту и сдвинула в сторону раздвижную решетчатую дверь. Мы едва помещались там вдвоем. В таком лифте, наверное, спускаются в шахту.

– Par ici[12].

Мадам Клотье резко повернула дверной ключ и кивком пригласила меня внутрь, изредка комментируя, когда я выглядел, вероятно, слишком озадаченным.

Одна комната, оформленная с шиком звериного вольера. С довольно высокого потолка свисала на проводе единственная лампочка, было в ней что-то суицидальное. К одной из четырех голых стен крепилась электрическая батарея размером с тостер, греющая, только если прижаться к ней. Одно высокое окно, но, если его открыть, допотопная железная решетка на уровне голени не защитит от падения вниз, случись тебе напиться и поскользнуться.

Я оставил лето в Южном полушарии, а здесь была зима, и даже с обогревателем на полную мощность я видел собственное дыхание (и это без сигареты). Долгое время я стоял у большого окна и смотрел на крыши и антенны Парижа. Эйфелевой башни не видно, окно смотрело в другую сторону. Небо пламенело, голуби ворковали и махали крыльями на крышах, устраиваясь на ночь. Все это, а еще умирающее небо, застало меня врасплох, на ум пришла та, о которой я не хотел думать. Я понял, что нужно пойти куда-нибудь, так что, помывшись с мастерством Гудини в самой крошечной ванне, которую когда-либо встречал, я отправился смотреть, как зажигают Огонь Памяти. Это делают каждый вечер под дробь одинокого военного барабана. Полдюжины французских флагов были высоко подняты, а группа ветеранов сгорбилась от осознания того, что прошло время, товарищи умерли и их самих становится все меньше.

Мои биоритмы сбились, я проспал весь следующий день и проснулся посреди темной ночи. Когда темнота рассеялась, уже наступило Рождество. Город по-прежнему был очень оживлен. Я проскользнул в Нотр-Дам с группой японских туристов – и одновременно с ними почувствовал себя дураком, осознав, что это действующая католическая церковь, в которой полным ходом идет рождественская служба. Моя мама не обрадовалась бы, если бы увидела, как я потихоньку улизнул. Латинский квартал был лабиринтом старых узких улиц, и на перекрестке меня привлек газетный киоск – а точнее, очередь из замерзших людей в милю длиной. Когда я подошел ближе, меня обругала дама, которая думала, что я хочу проскочить вперед (кстати, когда тебя отчитывают на чужом языке, это не так обидно). На самом деле я просто читал заголовки: L’Invasion soviétique en Afghanistan[13]. Ух ты, я не мог поверить, в канун Рождества? Вот тебе и мир во всем мире! Впрочем, в СССР нельзя верить в Бога, так что Санта-Клаус тоже, вероятно, в опале.

Потом отгремел Новый год, и наступил 1980-й. Даже у жителей Парижа, как и у большинства людей на планете Земля, жизнь быстро превратилась в бесконечное колесо métro, boulot, dodo (метро, работа, сон). Студия JCL располагалась возле станции «Сталинград». Иногда я ездил до конечной и назад, просто чтобы полюбоваться каналом Сен-Мартен и базиликой Сакре-Кёр, которая выглядела как свадебный торт, – наверное, у тех двоих был похожий. Несмотря на советское название, «Сталинград» больше походил на Африку: здесь неторопливо разгуливали толпы людей в ярких свободных одеждах. Здесь было живо, шумно от разговоров, но в глазах некоторых мужчин я часто видел, как реальность, подобно голому бетону, погребает под собой их мечты.

Затем я оставлял этот целый континент в одном округе позади и поднимался в студию, представлявшую собой лофт с умопомрачительным стеклянным потолком: внутри было так же светло, как и снаружи. Чтобы усилить это ощущение, все было выкрашено в белый. Словно какая-то высокая и важная шахматная фигура, Жан-Клод Лебурнье, Le Realisateur[14], скользил вокруг, одетый во все черное, – негласная рабочая форма в арт-тусовке, превращавшая его в «левую икру»[15]. Замечу, что Жан-Клод говорил о себе, как если бы он был на равных с Микеланджело, Рафаэлем или Климтом. Мы, казалось, бесконечно купались в эзотерическом звучании Жан-Мишеля Жарра, а потом все резко должно было затихнуть, когда Жан-Клод кричал по-английски с сильным французским акцентом «Тишина!» через мегафон, хотя мегафон был неуместен в закрытом пространстве. Что делал я? Допустим, дымка выглядела слишком жидкой, когда он кричал «Мотор!», тогда мне нужно было выйти в «реальный мир» за белой мукой и рассыпать ее вокруг ветродува, пока Жан-Клод костерил меня на все лады. «Черт! Дерьмо!»

Должен сказать, Париж не был живописной сказкой с беретами и багетами, как в мамином любимом фильме «Американец в Париже», и французские дети не окружали меня на улице и не пели, словно я Джин Келли[16]. Единственные дети, которые окружили меня как-то, неподалеку от квартала Ле-Аль, были маленькие попрошайки, и, скажу честно, я вцепился в свой кошелек. В метро, возле универмагов и правительственных зданий ходили полицейские или жандармы с автоматами поперек груди, иногда и военные в хаки, с оружием наготове (я полагаю, в полуготовности, но все же достаточной в случае чего). В Новой Зеландии полиция оружия не носила, так что я порой гадал, не происходит ли тут что-то такое, о чем мне следует знать? У людей проверяли документы бессистемно, впрочем, выбор был не совсем случайным: мужчин с темной кожей останавливали чаще, чем, скажем, японцев с портфелями.

В конце января в сирийском посольстве взорвалась бомба – в скучном, почти буржуазном 16-м округе. Восемь раненых, среди них беременная. Один погибший. Позже взорвали синагогу на улице Коперник, погибло больше людей, гораздо больше было и раненых.

Представьте теперь, что я почувствовал, получив мамину «аэрограмму» (лист жалкой тонкой бумаги, еще более жалким образом сложенный в виде конверта, который мне пришлось разорвать, чтобы завершить его превращение обратно в «письмо»), где она напоминала мне мыть руки перед едой, чтобы не подхватить грипп (ей бы больше беспокоиться, как бы я не подхватил венерическое заболевание в районе Пигаль), и хранить паспорт под матрасом из соображений безопасности (в реальности паспорт был всегда при мне на случай проверки, да и спал я все еще на походном коврике, а не на матрасе). На листе стояла вторая подпись: «С любовью, папа». Впрочем, что-то мне подсказывало: он даже не утруждал себя чтением маминой писанины.

Через несколько недель в одну из маминых аэрограмм, словно пассажир без билета, попала записка от Эмбер. Короткая и милая, эта записка выражала их «искреннюю благодарность» – Эмбер отправила ее маме, потому что не знала, куда еще ее отправить. Видишь ли, не приехав на свадьбу, я застопорился с подарком, который приготовил для них. Это была хрустальная ваза (чтобы Эмбер думала обо мне, когда Стюарт дарит ей цветы). Я боялся, что она разобьется, если переслать ее почтой, но еще боялся, как бы что-то не разбилось во мне, если я лично зайду в его дом, который теперь стал их домом. В ночь перед отъездом во Францию мы с Беном пробрались на дорожку перед тем домом и оставили подарок у двери. До того мы опрокинули несколько бутылок пива в пабе QF, чтобы сказать «прощай» всем моим романтическим надеждам, и друг помог мне придумать надпись на открытке. Мы чуть ли не падали с табуретов, смеясь над вариантами. Желать им «процветания» казалось излишним, «долгой жизни вместе» – нелепым. В конце концов получилась пошлая отписка с пожеланием «счастья».

На выходных (уже во Франции) я написал Эмбер длинное письмо. Мне хотелось сказать многое и не с кем было поговорить, и иногда я замечал, что помимо своей воли веду с ней беседу в голове. Так что я вывалил на бумагу все то, что думал о французских мыслителях и писателях, художниках и скульпторах, красоте искусства и архитектуры, социальном неравенстве, которые были заметнее здесь, чем в Новой Зеландии, и о том, как французы улыбались меньше, – я имел в виду, что тут улыбались не только реже, но и не так широко. А может, это просто я во Франции не такой прикольный, ха-ха. Я писал глубокой ночью, и мне пришлось переписать целую страницу, где почерк стал совершенно неразборчивым. Я хотел показать Эмбер, как у меня все закрутилось и как я в восторге от новых-людей-и-новых-мест, но еще и дать понять, что я ее не забыл и все еще считаю другом – только другом (я это демонстрировал выражениями «дорогой друг по переписке», «твой старый приятель Итан» и «Стюарту привет»).

Затем, пытаясь забыть о ней, ведь все было foutu[17], я сходил на пару свиданий. Первое было с женщиной постарше (за тридцать?), которая жила в большой квартире тремя этажами ниже и носила шубы – не все сразу, но каждый день разные, и по меньшей мере две были из норки. Ее звали Одиль. Только при упоминании «мон мари» до меня дошло, что мужик средних лет, амбал в большом пальто, дымивший на лестничном пролете большие сигары, был ее муж, и на этом все быстро закончилось.

Потом была модель из Нью-Йорка, с волосами оттенка «клубничный блонд», вся усыпанная веснушками, – она монополизировала такой имидж в журналах. Узнав, что я из Новой Зеландии, она стала всюду таскаться за мной по студии, болтая, чем займется потом. «Потом» в модельном мире значит «когда ты слишком старая для модели», а «старая» – это когда ты пару лет как окончила школу ну или бросила ее. На карточке было напечатано имя Холли, а также параметры – грудь-талия-бедра и большой размер ноги (теперь не требуют, чтобы ноги были золушкиного размера, всех интересует только лицо и тело). После съемки мы пошли перекусить (все модели только перекусывают вместо того, чтобы нормально поесть). Мы договорились быть на связи, но как-то не сложилось поддерживать отношения на расстоянии.

Как-то раз, снимая рекламу мороженого, которое таяло безумно быстро, – осветители Balcar могут накаляться, как лампы в солярии, – Жан-Клод велел мне приготовить картофельное пюре, потому что никто не увидит разницы, если покрыть сверху шоколадным сиропом (никто, кроме модели из Западного Берлина, которой приходилось есть это, да еще улыбаться). Все должно было быть безупречно белым: стол, пиала, фон. Той же ночью мне приснилось, будто я на такой же безупречно белой яхте Стюарта и на моей голове его белая капитанская фуражка. Я нырнул в воду вслед за Эмбер, мы слились в соленом поцелуе, но она вдруг отстранилась и ахнула: «Я прыгнула, не прицепив лестницу сбоку. Как мы поднимемся, боже?» Что, черт возьми, значил этот сон? Что она правильно сделала, выйдя за Стюарта? Или это был символ денег – со мной Эмбер никогда не поднялась бы до нормального уровня жизни? Не стоило мне брать у Бена книги Фрейда и Юнга о толковании сновидений. Нет, я серьезно. Иногда прыгнуть во сне с большой лодки, не думая о том, как вернуться назад, означает страх спрыгнуть с большой лодки без плана, как вернуться назад.

Мое сердце заколотилось, хоть я этого и не хотел, когда спустя примерно месяц в почтовый ящик упал толстый конверт от Эмбер. Казалось, внутри много страниц. Вдруг она рассталась со Стюартом? Двенадцать великолепных страниц, хоть и ни слова о том, на что я так надеялся. Она начала с рассказа, как провела десять дней в доме родителей, потому что Дэнни сбежал после очередной стычки с отцом, но папа прекрасно со всем справлялся, поэтому она вернулась домой (к Стюарту). Она не имела ни малейшего представления, где ее брат был несколько недель, и до смерти боялась, что он может выкинуть какую-нибудь глупость. Дэнни нарисовался на пороге ее дома и выглядел так, словно ночевал под забором, он рыдал у сестры на руках и говорил, что «не хочет омрачать» ее счастливую жизнь. Это разбило ей сердце, и она придумала, как помочь ему «найти свое место в жизни и все уладить». Эмбер написала, что у Дэнни был неплохой шанс на скачках, так что решение бойкотировать олимпиаду в Москве стало для него очередным ударом, и упрекнула меня, что французы («эта твоя Франция» – с каких пор она стала моей?) собирались ехать. Она упомянула, что они с друзьями взяли лодку Стюарта с целью поднять шум вокруг ядерных испытаний, которые проводила Франция в Тихом океане, в то время как я здесь наслаждался всеми этими «о-ля-ля». Видимо, чтобы противопоставить свой активизм моему гедонизму, она приложила поляроидное фото себя, изображающей «марш мутантов». Волосы выглядели так, словно они выпали из-за «радиации», – на самом деле Эмбер спрятала их под бежевую шапочку для плавания, из-за чего выглядела как инопланетянка, в этом, думаю, и был смысл. Один глаз, судя по всему, был замазан чем-то вроде воска. Фото было слишком ужасным, я не стал его оставлять.

Она написала, что «думала обо мне», когда училась готовить французские блюда. Ее первое суфле свернулось в комок, а вот пирог и шоколадный мусс вышли неплохо для новичка. В подтверждение стрелка указывала на три засохших мазка с подписью «Потри и понюхай»! Я не мог удержаться от смеха, хоть и не стал тереть и нюхать. У Стюарта все хорошо, он много работал, но уделял ей время на выходных и учил теннису. Она пуляла в небо пушистые желтые шарики, и «вчера» (судя по штемпелю – уже две недели назад) он обновил навигационную систему, так что они могли отправиться куда угодно со спокойной душой. Вот и все, что Эмбер написала о Стюарте, здесь же письмо и закончилось. Отстой.

Я получал от нее письма в следующие месяцы, но послания становились все короче и беспорядочнее, да и приходили все реже. В последнем она упоминала Дэнни, он был в Лондоне и в Ньюмаркете (Саффолк) – горячее местечко для лошадей – с каким-то жокеем, и Стюарта, который зашивался на работе (его партнер планировал отойти от дел, что только увеличивало нагрузку). Еще там было, что теннис пока на паузе, Стюарт не в лучшей форме, нужно сдать анализы, но ничего критичного. Меня не покидало ощущение, что она замучила бедного старикана. На этом все закончилось, никаких больше писем.

На грани существования

Уже несколько дней мы взаперти, ветер воет без остановки, и снег все валит и валит. Я уже думаю, не похоронит ли нас заживо и бесследно. Серьезно, мы, взрослые мужики, развлекаемся только игрой в дартс (и, кажется, это совсем не развлекает тех немногих женщин, что здесь есть). Если все продолжится в том же духе, еще немного – и мы начнем кидать дротики друг в друга. Даже когда погода хорошая, чувство отдаленности в Антарктике такое, какого я никогда не знал прежде. Наблюдая, как Венера ошеломительно ярко светит в беззвездной голубизне, а не темной ночью, как мы привыкли, начинаешь принимать это небесное тело за Солнце, которое каким-то образом оказалось очень далеко, – или, может, это я смотрю на него с отдаленной ледяной планеты. Временами кажется, что это одно и то же – быть здесь или на краю Солнечной системы… И все же довольно иронично, что расстояние только пробуждает чувство близости к тем, кто значит больше остальных, делая их более реальными и осязаемыми в сознании, в то время как все остальное угасает.

Онехунга

5 декабря 1980 года

Стоило мне только ступить на землю в аэропорту Окленда, появилось чувство, что я снова на ее территории, хотя с каких это пор Окленд – ее территория, а не моя? Не успел я добрался до зоны прилета и маминых распростертых объятий, как все на меня нахлынуло, словно и не уезжал. По пути домой маме надо было заскочить по делам, и, «чтобы побаловать меня», она поехала в универмаг Farmers на Хобсон-стрит, где, как и всегда в это время года, маячил гигантский восемнадцатиметровый Санта в десять раз выше меня взрослого. В детстве я его боялся: представлял, что он схватит меня в кулак, как Кинг-Конг, если не буду хорошим мальчиком. Было чудно́ снова оказаться здесь взрослым. Тем более что я подмечал то, чего не видел раньше, например его подмигивание и смещенный на бок ремень, когда он подманивал пешеходов пальцем. Я пришел к выводу, что даже теперь нелишним было бы перейти на другую сторону улицы, когда видишь его, даже будь он нормального размера. Я поделился впечатлением с мамой, думая, что она отчитает меня за грязные мысли. К моему удивлению, она рассмеялась.

Поначалу многое в Окленде напоминало мне об Эмбер – городской пейзаж, пейзаж вокруг городского пейзажа, морской пейзаж вокруг пейзажа вокруг городского пейзажа. Столько мест, где я бывал или планировал побывать с ней. Я думаю, это из-за запахов у меня случился рецидив, против моей воли. Аромат пачули унес меня в лето 1979 года, в бесконечную эйфорию после первой встречи с ней, как иногда это делал запах моря, задувающего с извилистого побережья. В то мое семейное Рождество Эмбер была как гость, которого никто не видел, кроме меня. Когда сестра распаковывала новое летнее платье, сидя под елкой, Эмбер появлялась будто из воздуха, чтобы показать мне, как она выглядела бы в этом платье. Она словно была рядом, не обращая внимания на форелевый галстук, который мама подарила мне. И я сейчас не о маленьких рыбках, плывущих по ткани, нет, весь галстук был в виде рыбины, причем конец галстука – это голова, чтобы каждый видел: у меня на шее болтается форель. Спасибо, мамуль! Я не мог удержаться от размышлений, была бы Эмбер счастлива с такой семьей, как моя, если бы не встретила Стюарта. Впрочем, к тому времени, как папа уже валился с ног от собственных шуток – «Подарил жене деревянную ногу на Рождество, это не главный подарок, просто нужно же что-то заткнуть в рождественский чулок!» – я почувствовал облегчение, что ее и близко там не было.

Новый, 1981 год

Новый год я встречал с Беном и Каху, еще одним моим другом. Они снимали бывшую государственную квартиру[18] на две спальни, а гостиная там вполне могла бы сойти за еще одну спальню. Бен писал докторскую, казалось, это займет вечность, а Каху работал на мясокомбинате Westfield Freezing Works возле гавани Манукау. Я как-то неосознанно начал снимать квартиру с ними, потому что мы вместе пили, и, когда я выпадал из реальности, их квартира была лучшим местом, где можно остаться… и это переросло в привычку. Время от времени я брал из дома чистые вещи, но не ночевал там: старая комната смахивала на музей, посвященный детству, там была форма «Футболист дня» с цифрой один, значки бойскаута, коллекция детективов «Великолепная пятерка» и прочие реликвии, которые мама взяла под охрану.

У совместной аренды были преимущества, например можно делать или не делать много чего, но и недостатки тоже: душ забит черной слизью, мыло на веревке все в волосах и вечно пустой холодильник из-за трех прожорливых глоток. Я до сих пор помню ночной голод и что хлеб, который мы покупали, не утолял его, так как это был самый дешевый хлеб, дешевле некуда, он на восемьдесят процентов состоял из воздуха, дырки в нем были такие большие, что можно было дышать через кусок, да что там – даже через два или три. Мы знали это наверняка, потому что однажды, пьяными, попробовали и не задохнулись. Тогда супермаркеты работали допоздна только по пятницам, в такое время по магазинам ходили только маргиналы или подобные нам типы, не менее подозрительные с точки зрения других покупателей.

Это была сумасшедшая, совершенно упадническая жизнь. Я, Бен и Каху отрывались на всю катушку всякий раз, когда у нас было время и желание притащить столько ящиков пива, что машина проседала. Иногда наши мозги так мариновались, что мы делали очень тупые вещи. Однажды у нас закончился газ в баллоне, и мы поставили кастрюлю с водой в камин. Целый час ушел на то, чтобы она вскипела, и еще не пойми сколько, чтобы спагетти сварились (мы проверяли готовность вилкой). Помню, как Каху одной рукой держал дуршлаг над раковиной, а другой вываливал содержимое кастрюли. Оттуда бухнулся скользкий пирог из слипшихся макарон, а на руку Каху хлынул кипяток. Черт. Вот это глупо! Еще глупее было упаковать Каху в драндулет Бена (тот же, что и в 1979 году, теперь на два года старее) и в совершенном раздрае (один щелчок зажигалки мог превратить наше дыхание в огнеметы) повезти его, орущего от боли на заднем сиденье, в больницу – только Бог знает, на какой скорости и в котором часу (мы-то точно не знали). Он получил ожоги второй степени и три недели не мог работать этой рукой. К тому времени, как Каху вернулся с больничного на мясокомбинат, его коллегу Тамати, верзилу, который был ему как брат, отправили обратно в Самоа, так же как пару лет назад после внезапного рейда депортировали и кузена Тамати. Каху рассказывал, что всякий раз, когда он был слишком измотан, чтобы повесить еще четверть говяжьей туши на крючок, Тамати выбирал момент, когда начальник не смотрел в их сторону, и поднимал тушу вместо него практически двумя пальцами. (Примерно столько у него и оставалось, другие за годы работы он потерял из-за пилы для мяса и костей.)

Иногда мы валялись в квартире едва живые и просто не верили, что матрас может так быстро вращаться, а потом кто-то из нас просыпался в луже собственной рвоты – самая бездарная трата еды в доме, где не завалялось даже хлебной корки. Но в этот период жизни нам не приходилось иметь дело с родителями, был только добряк Билл – молочник лет сорока, носящий фартук поверх шорт. Мы постоянно забывали поставить бутылки, и Билл стучал до тех пор, пока кто-нибудь из нас не вываливался из двери на безжалостно яркое солнце. Было в Билле что-то настолько здоровое, что контрастировало с нашими небритыми мордами, разбросанными пустыми пивными бутылками и картонными коробками из-под вина, мухами, пирующими на жестяных банках, – настоящим всемирным позорищем. В любом случае он не одобрял, что мы, молодые люди, вот так деградируем, и я думаю, именно поэтому так упорно потчевал нас полезным от природы молоком.

Все это время я заглушал мысли об Эмбер, хотя она иногда все еще присутствовала где-то в углу моего сознания, словно богиня, за здоровье которой я пил, не слишком заботясь о собственном. Без сомнения, безделье становилось проблемой, у меня не было регулярной работы в Окленде, как в Париже. Конечно, здесь была телевизионная реклама, но не все выбирали меня в качестве ассистента, да и случалось это не часто. Однажды я ехал по пригороду Окленда Парнеллу, собираясь представить свой сценарий (шансов, что производственная компания выберет его, – один из ста), когда заметил идущую вдоль дорогу худую девушку с длинными светлыми волосами. Я проклял себя за то, что пялился на нее, пытаясь понять, Эмбер это или нет, и, конечно, это была не она. В другой раз на автостраде меня обогнал мотоцикл. Девушка ехала на заднем сиденье за большим парнем, длинные светлые волосы выбились из-под шлема и развевались на ветру. Обрезанные джинсы и сандалии, скорость 100 километров в час. Слишком быстро, чтобы понять, была ли это Эмбер, но маловероятно, поскольку парень показался мне слишком похожим на гангстера. Впрочем, почему меня это вообще должно было волновать?

Я хотел забыть ее, хотя часть меня скучала по ней, нашей дружбе, разговорам. Я по-прежнему не мог вынести даже мысли о том, чтобы поехать и увидеть голубков вместе. Стоило только подумать – и в животе что-то сжималось. Отчаяние только росло, когда я был не в духе. Чем больше я чувствовал, что доступ к Эмбер закрыт, тем сильнее желал, чтобы Стюарт заболел, словно он один виноват во всем плохом в моей жизни. В такие моменты я думал, что, если он сделает мне одолжение и попадет в аварию или его хватит удар и он умрет, все мои проблемы будут решены. Или если они как можно скорее разведутся. И так между двух огней. Умри. Разведись. Умри. Разведись.

Однажды, случайно оказавшись на соседней улице, я, чисто из любопытства, свернул на Вайнард-роуд, чтобы проехать мимо их дома и посмотреть, стоит ли он еще. Последний (и единственный) раз я был там с Беном в ночь перед отъездом во Францию. Дом стоял. Те же величественные ворота. Те же большие деревья. То же современное здание, те же цветущие вьюнки. Лишь одна новая вещь – гидрокостюм, который сушился на кованом железном завитке, каких было несколько на козырьке с лепниной, украшавшем парадное крыльцо. Я сразу понял: это ее гидрокостюм – длинный, узкий, с маленькими выступами для груди в нужных местах. На лужайке перед домом, тоже на просушке, лежал одноместный каяк. Она одна выходила в море? Одна – чтобы подумать? Впрочем, какое мне дело, что и как она делала. У меня были задачи и поважнее. Глядя вперед, я нажал на газ. Счастлив свалить оттуда.

Все эти недели, думаю, мои соседи по квартире и не замечали, насколько меня раздирали противоречия и как я был эмоционально истощен. Отказы по работе пробуждали память о неудаче в любви и неуверенность в себе. Я не мог рассказать Каху, что со мной происходит: такой, как он, не поймет. Он бы назвал меня чокнутым, раз я мучаюсь от того, что не могу изменить. Кстати, Бен тоже подумал бы, что я ненормальный, и не упустил бы шанс целый день проковыряться у меня в мозгах! Он поступал так со всеми, кто давал слабину. Лил свет на сознание, подсознание, даже предсознание, пока у тебя не оставалось ничего, кроме самосознания.

16 апреля 1981 года

Наконец я увидел ее, точнее их, когда они выходили из Оклендского военно-исторического музея. Я был внизу, сидел на траве и, глядя вверх, сначала заметил ее, и не возникло никаких сомнений, что это она. У меня перехватило дыхание при виде Эмбер. Ее тоненькая фигура, свободное белое платье облепило ноги, ветер развевал длинные светлые волосы. Большие белые кроссовки отчасти испортили впечатление, к тому же я заметил Стюарта и сначала просто не мог поверить глазам. Это не может быть он. Не может же? В кресле-коляске?

Что-то во мне мгновенно изменилось, будто за несколько секунд переключились сразу две-три скорости, и я, не раздумывая, взбежал вверх по склону и заключил ее в объятия, долгие и крепкие; она немного пахла потом. Затем, в порыве добрых чувств, я так же спонтанно наклонился, чтобы обнять Стюарта, – получилось неуклюже из-за спинки кресла. Снова повернувшись к Эмбер, я заметил, что она выглядит невыспавшейся и, возможно, не принимала сегодня душ. Она казалась смущенной, будто не знала, как сообщить плохие новости постороннему.

– Стюарт сегодня мог бы обойтись и без кресла, но так он меньше утомляется, понимаешь, – сказала она, расправляя плечи и делая храброе лицо.

– Мои суставы сегодня утром как скрюченные восьмиугольники, вот что артрит делает с человеком.

Стюарт продемонстрировал запястья, и Эмбер так взглянула на него, что было ясно: по ее мнению, лучше бы он этого не говорил. Наверное, я пялился на него, потому что она, будто защищаясь, хихикнула.

– Все не так плохо, как кажется, – сказала она, а потом быстро сменила тему, мол, как это мило, что я приехал из Франции навестить семью на Пасху. Как, наверное, счастливы мои родители. Мне было стыдно признаться, что я вернулся вот уже почти три месяца назад, но не потрудился дать о себе знать.

– Идешь в музей? – спросил Стюарт, когда она начала разворачивать кресло.

– Да. – Я постарался улыбнуться.

– Выставка «Шрамы на сердце», – отозвался он, поворачивая шею. – Такое нельзя пропустить.

– Мы будем здесь на Пасху, в воскресенье и понедельник. Никуда не поедем. Заскочишь к нам, если свободен? Мы были бы очень рады.

Ее улыбка казалась нервной, а глаза беспокойными, когда она покатила его прочь. Они еще не отъехали далеко, когда он повернул голову, не вполне достаточно, чтобы видеть меня, и крикнул:

– Не о таком двухколеснике я всегда мечтал! Будь осторожен со своими желаниями, Итан!

На самом деле я шел в музей, чтобы лично отдать резюме для работы на неполный день – помогать с фотоколлекциями. По правде говоря, я мало что сделал с тех пор, как вернулся, – всего лишь два документальных фильма на камеру Super 8. И это, пожалуй, громко сказано: одно видео было для педагогического колледжа в Данидине про пальчиковое рисование для малышей, второе – ролик для компании пиломатериалов в Нортленде, который бы посмотрели человек тридцать, если бы его и вправду крутили на мероприятии Торговой палаты. В тот день я планировал обойти все этажи – Первую мировую, Вторую мировую, артефакты маори – на случай, если меня позовут на собеседование, так что, можно сказать, не соврал.

На обратном пути я зашел в библиотеку. Легко нашел «Иллюстрированную медицинскую энциклопедию», быстро пробежался пальцем вниз по указателю, открыл нужную страницу. Вот оно. Ревматоидный артрит. Хроническое прогрессирующее заболевание. Что это значит – прогрессирующее? Я прочитал статью, и по мне расползлось отвратительное ощущение. Выражение «аутоиммунное заболевание» означало, что организм атаковал сам себя, собственная иммунная система внезапно стала врагом. Там было сказано, что расстройство «приводит» (не «может» или «возможно, приведет», ни единого оттенка сомнения) к «болезненным деформациям и неподвижности». И хотя заболевание «в первую очередь атакует суставы, кости и хрящи», оно может также вызывать «уменьшение количества красных кровяных телец и воспаление легких и сердца». Заканчивалось все словами «симптомы нарастают в течение нескольких недель, часто месяцев». Именно это Эмбер, должно быть, имела в виду в письмах, когда упоминала, что Стюарт не очень хорошо себя чувствует и ему надо сдать анализы. А потом письма оборвались. Может, после того, как они узнали диагноз? Конечно, у меня не было сверхъестественных способностей, и, даже когда я желал ему болезней, порой от всего сердца, я не имел в виду ничего такого. И все же мое католическое воспитание не позволило мне забыть, что если ты о чем-то подумал, то ты уже сделал это в своем сердце. Такое чувство вины не проходит легко.

Черт! Я захлопнул большой том, в основном чтобы не видеть больше фотографий ног с искореженными, практически поменявшимися местами пальцами, деформированных кистей рук, а также снимков позвоночника в настолько плохом состоянии, что казалось, будто под кожу пациента случайно запихнули устричные ракушки. Я тут же решил приехать к ним на Пасху и спросить, чем могу помочь. Даже не спросить, а заявить: «Скажите, что мне сделать». Я докажу, что я достойный, заботливый человек, который поддержит их в беде. А что же мои чувства к Эмбер? По ощущениям – будто меня окатило ледяным душем. Я больше не мог думать о ней, как раньше. Нет, я, конечно, думал, не пойми меня неправильно, но тогда все свелось к заботе, только заботе, и, что неожиданно, в равной степени о ней и о нем.

Пасхальный понедельник 1981 года

Я думал, что это будет тихий день у них дома, только мы втроем, и я буду развлекать их байками из моего французского житья-бытья, оживляя атмосферу так, как может делать только посторонний человек. Но, приехав, с удивлением обнаружил, что в доме что-то явно происходит: разговоры, смех, джаз, захлебывающиеся звуки саксофона. Вовсе не та безнадега, которую я ожидал. Дверь была подперта ластой – я знал, что это могла сделать только Эмбер. Я нажал на плоский хромированный дверной звонок и подождал, сомневаясь, держать мне букет лилий спереди или за спиной. Не хотелось производить впечатление воздыхателя. Звонок утонул в звуках джаза, поэтому я вошел и поднялся по лестнице, шел на шум, надеясь, что у них нет ротвейлера, который меня унюхает. Последняя ступень преобразовалась в площадку, ведущую в гостиную с кристально чистыми окнами, во много раз превышающими мой рост и ширину (если повернуть меня горизонтально, я имею в виду). Из окон открывался панорамный вид на гавань, город и многое за его пределами.

Мое второе впечатление, после удивления от почти полного отсутствия стены, было ощущение аскетичности. И это в доме у такого богатого человека, поразительно. Ни кофейного или углового столика, ни полок, ни телевизора. Даже ни единой люстры, свет исходил из таких, знаете, штук на потолке, похожих на шайбы. Стюарт что, избавился от всех вещей, напоминавших о прошлом браке? Ощущение аскетичности только усиливалось из-за единственной здоровенной черной мраморной скульптуры – этакой мрачной тени, как если бы его первая жена оставила после себя сущность, напоминание о трагедии, словно тени на тротуарах в Хиросиме и Нагасаки, которые не смывались дождем. По крайней мере, было куда сесть: несколько дизайнерских кресел со здоровенными подлокотниками. Стюарт восседал на одном из них, три человека разговаривали с ним, как придворные с королем: Таня, его дочь, которую я помнил по корейскому ресторану; высокий зануда и такого же роста женщина, точно выше метра восьмидесяти.

– Итан, друг мой, заходи! Рад видеть тебя! – Стюарт позвал меня и, по-прежнему сидя, пожал мне руку, будто и правда был рад видеть. – Помнишь мою красавицу дочку Таню? – Она улыбнулась, на щеках появились глубокие ямочки, взяла у меня цветы. – А это моя старшая, Фиона, и Чарли, сын, они оба прилетели из Лондона.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте!

Мы пожали друг другу руки, я – крепко, а они – повторяя мое движение (примерно так крутятся задние педали на велотандеме). Я понял, что Фиона – мать застенчивого малыша и ползающего ребенка с вычурной повязкой на голове. Эмбер нигде не было. Пока я оглядывался, пытаясь найти ее, мое внимание привлек альков с конструкцией из камней, на вершине которой располагалась фотография бывшей миссис Ридс. Она улыбалась, глаза сияли, из уголков разлетались лучики морщин. Жаль, что для нее все так закончилось. Столько всего происходило в моей голове тогда, что, увидев Эмбер, я чуть было не сказал «черт возьми» вслух. Ее волосы были собраны в пучок размером с круглую буханку хлеба, в руках она держала серебряный поднос – сама буржуазность, будто Эмбер вдруг переобулась и теперь живет созвучно идеалам английского сноба. Она чем-то напомнила мне Вики: когда той еще не было и десяти лет, она надевала мамины каблуки и надменно расхаживала вокруг на трясущихся ногах. Одежда была Эмбер по размеру, пастельного цвета пиджак и юбка сидели на ней идеально. Но казалось, что неправильно и неэтично так притворяться кем-то другим, это же все не понарошку; как бы то ни было, я пришел не затем, чтобы судить или осуждать, просто так почувствовал, сам того не желая. Я думаю, любому показалось бы противоестественным, что двое «приемных детей» Эмбер были на голову выше нее и выглядели почти вдвое старше.

Увидев меня, она улыбнулась, поставила поднос и вытащила яйцо из кармана юбки. Ее пальцы были испачканы мелками: персиковым, желтым и синим.

– Не Фаберже, конечно, всего лишь поделка.

Я покрутил его в руке, восхищаясь им.

– Оно слишком красиво. Я не стану его есть.

– Понимаю, – хихикнула она. – Это всего лишь вареное яйцо, а ведь, глядя на него, так и не скажешь. Больше похоже, что из него может вылупиться экзотическая птица с длинными красивыми крыльями и улететь!

Подошли Фиона и Чарльз, и, когда Эмбер начала рассказывать им, что ее брат теперь тоже живет в Лондоне, но регулярно тренируется в Ньюмаркете, я отчетливо услышал, как она сказала «кросс». На мое счастье, я не брякнул: «Не знал, что Дэнни бегает кроссы», поскольку, слушая дальше, понял, что речь шла о лошади и это был конный кросс. Отец Эмбер теперь в одиночку управлялся на ферме: «Конечно, папа в отличной форме для своего возраста», «Папа работает с утра до вечера», «Кроме того, это такая потрясающая возможность для Дэниела». Зачем она вообще пытается их расположить к себе? Это была заведомо проигранная битва. Что бы она ни говорила, ничего не могло отменить то презрение, которое они отчетливо испытывали к ее отцу-деревенщине, их грязной ферме, ее никчемному брату-выскочке и ко всему, что было связано с ней. Даже я это видел. Возможно, со стороны заметнее.

Вскоре муж Фионы подошел к Эмбер и что-то шепнул ей, и она поспешила из комнаты, а мне захотелось взять чернослив, завернутый в бекон, и размазать по очкам с толстыми стеклами этого главного аудитора (нужно ли еще что-то добавлять?). Спустя довольно долгое время она вернулась с детской бутылочкой. Эмбер волновалась, пытаясь капнуть молоком на внутреннюю сторону запястья; именно тогда я понял, что она не только мачеха, но и, подумать только, бабушка! «Бабуле» не хватало практических навыков, и сперва соска не работала, потом из нее вылилось слишком много, длинная струя устремилась к полу и попала на носки полуботинок Мистера Главного Аудитора – это застало Эмбер врасплох, и она инстинктивно посмотрела на меня, закусив губу. Ни Стюарт, ни кто-либо другой ничего не заметили, только мы с ней. Она пыталась побороть распиравший ее смех, пыталась изо всех сил, но это было бесполезно, потому что настоящий смех не удержишь, он похож на всхлипывание – слезы, спазмы и все такое.

Почему-то Фиона бросила на меня ледяной взгляд, потом буквально вырвала бутылочку из рук Эмбер и сама проверила температуру молока. Даже через час она поглядывала на нас с Эмбер, будто в голове у нее крутились подозрения. Я практически видел, как она думает: бывшие мы или нет? А может, и того хуже – до сих пор встречаемся у всех за спиной, придумывая, как обобрать Стюарта, чтобы безбедно жить, когда для него все закончится.

Матч

Конец апреля 1981 года

«Mon pays n’est pas un pays, c’est l’hiver» («Страна моя не страна, а зима») – писал квебекский поэт Жиль Виньо. И, покинув Южное полушарие, чтобы принять участие в съемках документального фильма о природе самой северной части Квебека, я не знал, что скоро пойму истинное значение этих слов. Именно тогда, десять лет назад, я встретил Бертрана, а еще Реми и Рауля. До сих пор помню, как Бертран – большая кустистая борода, похожая на металлическую губку, которой чистят решетку барбекю, нос пьяницы, густые заросшие брови и шапочка с глупым красным помпоном на макушке – ждал меня в аэропорту Квебека. Он держал кинохлопушку с моим именем, написанным мелом, и первым моим порывом было пройти мимо, как если бы я набрел на психа где-нибудь в лесу. Когда Бертран заговорил, я еще больше заволновался. Его одноклассники что, подбили его лизнуть ледяной флагшток? Я никогда раньше не слышал канадского французского, и мне не приходило в голову, что все квебекцы говорят так медленно и так странно, плюс ко всему он использовал древние словечки вроде «экипажа» (да, экипаж – для автомобиля двадцатого века). К счастью, на парковке ожидали два джипа, и ребята в них выглядели нормальными. Для меня расчистили место, сдвинув в сторону тяжелые чемоданы и катушки с пленкой, и мы поехали по самым длинным и пустынным дорогам, которые я когда-либо видел. Среди них были «ледяные дороги» и «ледяные мосты» – длинные, чуть ли не прозрачные пути по очищенному от снега льду. Они выглядели как след корабля-призрака, не тающие и пугающие.

На пятый день съемок мы были на Крайнем Севере среди вечнозеленых лесов, полностью в инее и изморози, так что будет правильнее назвать их вечнобелыми лесами. В этом далеком красивом месте мы ждали, затаив дыхание, когда какое-нибудь мохнатое существо пробежит мимо (мы рассыпали вокруг хлебные крошки для привлечения). Между прочим, мы задерживали дыхание не столько из-за напряжения, сколько из-за невыносимого холода, от которого было больно дышать. Камеру направили на участок нетронутого снега, который плотно растущие деревья, казалось, охраняли от вмешательства человека. Вот только никто не выходил к нам, разве что сухой кленовый лист мог покружиться на ветру и дать на мгновение ложную надежду.

С наших носов уже свисали сосульки, и мы обсуждали, не поискать ли нам другое место, когда услышали тяжелое дыхание откуда-то слева. Вне зоны нашей видимости кто-то громко и с трудом двигался через снег, который местами доходил нам до бедер. Раздражало, что вот-вот лыжник, прущий напрямик через лес, испортит место съемки. Но когда злоумышленник ввалился на поляну, им, к нашему удивлению, оказался лось! Большой коричневый лось с огромными рогами, неопрятной бородой, всклокоченной шерстью и покатыми бедрами и плечами, кожа на которых обтягивала кости. Никогда не забуду его глаз – отчаяние в них было настолько человеческим, будто он знал, что смерть догоняет его в этом стерильно-белом мире и ради выживания он должен обогнать ее и добраться до весны.

Что бы ни случилось, важно быть готовым снимать, предупреждал нас Бертран, но этот величественный зверь застал всех врасплох и проскочил мимо, свободно и размашисто, прежде чем кто-либо отреагировал. Мы успели снять только его костлявую задницу. Рауль, пытаясь заставить лося повернуться к нам более величественной своей частью – головой, швырнул в него снежок и попал в бок. Дальше произошло невероятное. В три четких движения лось развернулся к нам. Не глядя ни на кого конкретно (пока что), он ударил копытом снег и, спотыкаясь под весом собственных рогов, кинулся на нас.

Пораженные, испуганные, мы бросились врассыпную, мы прятались за широкими юбками елок, как дети – за мать, когда отец пытается их наказать. Но только не Бертран. Сохраняя самообладание, будто съемочная площадка все еще под контролем, он вовсю командовал: «Eh! Du calme! Mais ça suffit!»[19] Увы, Бертран не был святым Франциском Ассизским, умевшим заговаривать животных, и его нежелание отступить, должно быть, взбесило лося. У меня до сих пор перед глазами стоят события как череда кадров: а) выражение «вот черт» на лице Бертрана, когда гигантский лось пошел на него; б) Бертран лежит, крепко прижатый к земле, как срубленная пихта; в) лось мстительно гарцует на нем, словно хочет потушить огонь, раздавив ногами (копытами?) безвольное тело Бертрана, а Бертран пронзительно кричит.

– Стой! – Я подбежал, бешено размахивая руками над головой. – Кыш! Фу!

Лось поднял голову посмотреть на меня, его тупые прикрытые глаза ничего не выражали, и я было подумал, что погибну здесь и сейчас. Лось бросился на меня, но, к счастью, остановился, будто просто хотел показать, кто в этих краях главный. Краем глаза я заметил, что Бертран воспользовался отвлекающим маневром и попытался уползти на локтях, волоча ноги, словно они частично парализованы. Потом съемочная группа дружно бросала в животное все, что попадалось под руку: лед, снег, катушки с пленкой, которые страшно шумели, когда ударяли лося по бокам, таким тощим, что ребра можно было пересчитать так же легко, как на скелете. С высоко поднятой головой он наконец гордо удалился.

Я так часто рассказывал эту историю за последние десять лет, что это сказалось на памяти. Чтобы не потерять детали, мой мозг со временем додумал, изменил и преобразовал эту историю. Так что прошу прощения, если за годы лось успел раздуться до размеров бельгийской тяжеловозной лошади, а его рога разрослись, как сосна Мафусаил. Бертран, который орал что-то невнятное, с течением времени начал возносить к небу кулак и заключать договор с Богом, только бы спастись. Его поврежденное ребро и довольно быстро зажившие ссадины преобразовались в несметное количество сломанных костей. Бертран был почти парализован, но, как в американских фильмах – чудо, не иначе! – встал на ноги и до сих пор пребывает в полном здравии. Возможно, воспоминание приобрело сюрреалистический характер, и я иногда задаюсь вопросом, было ли все это на самом деле. Но факт остается фактом, и именно это происшествие заложило между нами, Бертраном и мной, основу прочной, истинной и несомненной связи, как у братьев по оружию.

В ту ночь в хижине мы только и говорили о столкновении с лосем, хлопали друг другу, как героям, снова и снова воспроизводя детали, пока развернувшаяся драма не превратилась в дешевую комедию. Затем мы с Бертраном подлили еще глёга в кружки и решили выйти. Бертран хромал, и я подал ему руку, хотя он был слишком горд, чтобы принять помощь (я имею в виду, гордился своей хромотой и нес ее, как крест Виктории, не иначе). По дороге он сделал глоток горячего пряного вина, вытер бороду и стал рассуждать о том, где спрятаться завтра ночью, чтобы поближе подобраться к волкам. Мы заговорили о них и о том, как они находят пару на всю жизнь. Сам того не заметив, я рассказал Бертрану об Эмбер – так, как никогда не говорил с Беном и Каху, моими самыми близкими друзьями дома. Здесь, в этом мире, затерянном посреди безграничного белого, я почувствовал, что могу это сделать. Я рассказал, что у меня было чувство, будто знаю Эмбер лучше всех, рассказал, как не смог удержать ее и она досталась Стюарту, а ведь мы были созданы друг для друга. Бертран все понял. Он из тех, кто верит в настоящую любовь. Он женат на своей подружке со времен старших классов и сопереживал моей истории. Бертран мог казаться толстокожим, но такого большого сердца и доброго разума в целом свете не сыщешь.

В следующие месяцы, вернувшись в Окленд, я заглядывал к Стюарту и Эмбер, обычно на полдник или ужин. Иногда я путал одно с другим и приходил в неправильное время, но они, кажется, никогда не возражали. Если Стюарту и становилось хуже, он никогда этого не показывал. Во всяком случае, я ничего не замечал. Он ни на что не жаловался, и, могу сказать, ему нравилось, что я приходил. Он считал меня вроде как другом семьи. У Стюарта всегда было наготове доброе слово для меня, он мог подбодрить или посоветовать, куда ехать снимать дальше, потому как я не скрывал, что иногда все еще сталкивался с трудностями. Он не всегда понимал, о чем говорит, но всегда хотел как лучше, даже я это видел.

В конце июля состояние Стюарта неожиданно ухудшилось, и его на неделю положили в Госпиталь милосердия, престижное частное медицинское учреждение в Эпсоме. Судя по тому, как Эмбер в расстроенных чувствах поспешно объясняла случившееся, пропуская тележки, нагруженные бледно-зеленым супом, дребезжащие мимо, жизнь его была на волоске. Примерно десятью днями ранее у Стюарта были боли в груди. Зная, что из-за ревматоидного артрита в два раза выше риск сердечной недостаточности, чем обычно, он поехал к врачу. Поскольку симптомы сердечных болезней те же, что и у ревматоидного артрита, – одышка, смертельная усталость, невозможность лежать на спине, распухшие лодыжки или что-то вроде того, – доктор прописал противовоспалительные. Хуже не придумаешь для больного сердца. По словам кардиолога, не будь Эмбер рядом, когда у Стюарта случился сердечный приступ, он бы не выжил.

Потом в августе, вскоре после того, как Стюарта выписали из больницы, я заехал около половины девятого вечера узнать, не нужно ли им чего-нибудь. Только одно окно тускло светилось наверху – трудно сказать, на каком этаже, все эти современные дома теперь с разноуровневыми этажами, мезонинами и другими секретными местечками… в общем, это было где-то под крышей. Конечно, окно спальни. Посмотрев наверх, я легко представил ее прижавшейся к нему – ее холодные ступни под его ногами, ее голова у него на груди. Представил, как она слушает, как бьется его сердце. Я подумал о ее чувствах, что значит любить человека, чье тело угасает день за днем, чье сердце может остановиться в любой момент. А потом они выключили свет. Рано вечером, вот так. Все погрузилось в темноту и безмолвие. Я почувствовал, что невольно посягнул на очень личный момент, и отступил.

Начало сентября, 1981 год

Это был не обычный матч по регби. О нем говорили все. Он разваливал семьи, разводил по разные стороны баррикад друзей и коллег, побуждая людей терять самообладание дома и на работе. Разговоров о нем следовало бы избегать любой ценой, как о религии, но никто этого не делал. Даже моя семья не удержалась, мы орали как бешеные, папа и я с одной стороны, мама и Вики – с другой, просто как два быка, что встретились над пропастью и отказываются сдвинуться хоть на полшага. Стремясь показать всю глубину своего недовольства, премьер-министр Австралии Малкольм Фрейзер даже не позволил самолету южноафриканской команды «Спрингбокс» дозаправиться в Австралии по пути сюда! Одни – многие – не хотели, чтобы мы играли с Южной Африкой, раз всех черных участников нашей команды «Олл Блэкс» должны заменить на белых в связи с законами апартеида ЮАР, в то время как другие, например мы с отцом, хотели выразить возмущение, разделав соперников под орех в игре. Мы хотели видеть, как их ограниченное мышление будет сломлено и эти неудачники окажутся в крови и грязи. (Забавно, я считаю себя пацифистом, но расисты действительно пробуждают во мне зверя!)

Вот как я заполучил бесплатные билеты. Папа не колеблясь купил четыре, но это привело маму и Вики в ярость. Тогда он сказал, что они испортили ему настроение и он больше не хочет идти. Это, конечно, пустяки, если сравнивать с другими семьями. Например, родственники Бена на несколько лет перестали общаться друг с другом, но все же. Плюс у меня было два дополнительных билета. Первый принадлежал другу друга, который передумал идти и решил отдать билет своему (и моему) другу, но потом возмутился, что его (и мой) друг и правда собирается пойти на матч. Так что на самом деле это был билет не друга моего друга, а бывшего друга моего друга. А сам друг, который больше не был другом (не мне, а тому, другому парню), передумал идти и отдал оба билета мне. Оба этих билета я в свою очередь отдал Каху, который за моей спиной, вместе с коллегами, обменял их на ваучеры бесплатного просмотра «Безумного Макса – 2». Спасибо, друг! В свете всей этой сумятицы я удивился, как легко Эмбер согласилась пойти со мной. Мне даже не пришлось объяснять ей, почему иду на матч. Так или иначе, она посчитала подобные волнения «несколько чрезмерными для Стюарта», поэтому сказала, что оставит с ним «сиделку». Я впервые тогда услышал о сиделке.

12 сентября 1981 года

Конечно, я знал, что в Иден-парке будет неспокойно: разбитые бутылки, матерщина на высоких тонах и разборки то тут, то там, но, честно говоря, не предполагал, что все будет гораздо хуже. В конце концов, это последний матч, и охрана, черт побери, должна быть настороже. И вообще, наблюдать, как наша команда показывает Южной Африке, что думает о ее вонючем расизме, – значило громко и ясно заявлять о собственных чувствах.

Эмбер была абсолютно БЕШЕНАЯ! Видимо, она была прикована к больному человеку так долго, что это нанесло ей реальный урон. Как только мы вышли из метро, она направилась к самым яростным протестующим, которые безбоязненно швыряли КАМНИ и орали ПОЛИЦЕЙСКИМ: ИДИТЕ НА ХЕР! Потом я понял: Эмбер и собиралась это сделать с той самой минуты, как я пригласил ее.

Не очень-то приятное зрелище: некоторые люди получали удары в висок, по темени и лбу, кровь стекала по лицам ветвящимися струйками, рисуя речную дельту. Конечно, я никак не мог допустить, чтобы Эмбер пострадала, сейчас я отвечал за нее. Пытаться удержать ее в безопасности позади себя – отдельная, признаться, история, и вскоре я лично познакомился с полицейской дубинкой. Могу сказать одно: это больно. Потом, в самой заварушке, я упустил Эмбер из виду, и это меня сильно встревожило. Было, откровенно говоря, бесполезно пытаться двигаться в такой агрессивной, плотной толпе. Представьте протестующих с одной стороны и полицию с другой, меня толкают назад, вперед и снова назад в этой адской схватке, толпа напирает, требуя от полиции отступить (она и отступила). Все это превращалось в кровавую гражданскую войну! Я приложил много сил, чтобы выбраться из толпы и попасть на стадион. Страшно беспокоился об Эмбер, но решил, что мне лучше быть здесь, так она будет знать, где меня найти.

Прямо посреди матча над стадионом «Нико» пролетел самолет Cessna и сбросил мучные бомбы, которые создали дымовую завесу куда лучше, чем получилось бы у настоящего дыма, – прямо как в нашей парижской студии. На поле летели факелы, независимо от того, что там происходило – отбор, линейный выход или толчок. В какой-то момент с неба упала очередная мучная бомба, вырубив столба из «Олл Блэкс». Вот дьявол! Уверен, он не видел, как она летит на него! Все больше казалось, что трава покрыта снегом. Кое-где лишь слегка присыпало, но в других местах лежали плотные белые сугробы. И по мере того как лица игроков становились белыми из-за муки, они все больше походили – непреднамеренно, но все же – на грандиозную карикатуру прославления Южной Африкой белой кожи. Во всей этой неразберихе назначили пенальти в дополнительное время, но нарушение казалось детским лепетом по сравнению с тем, что я видел по пути сюда. Помню, я еще подумал, что будет чудом, если никого не убьют до того, как раздастся последний свисток, и я сейчас не о полицейском свистке. Финальный счет 25:22 остался в памяти, но подробностей – кто кого заблокировал, кто что и как забил – я уже не могу вспомнить. Важно одно: мы выиграли.

Когда все закончилось и толпа рассосалась, я пробирался сквозь хаос на Крикет-авеню и увидел наконец Эмбер на тротуаре. Глаз опух и еле открывался, фингал цветом напоминал сливу. Мало Эмбер травмы, так еще и такое унижение: двое полицейских силой тащили ее к фургону в нескольких шагах (вольных или невольных) от этого места.

– Эй! – Я громко крикнул, когда догнал их. – Она моя жена. Я о ней позабочусь.

Оба полицейских остановились и скептически посмотрели на меня, будто я был незнакомцем, помогающим выкрутиться преступнику, который по случайности оказался красивой блондинкой.

– Посмотрите, она ранена, ей нужно к врачу.

Я пытался изложить свои доводы, невзирая на толпу, которая орала «свиньи» и бросала в полицейских бутылки, правда не слишком метко. Полицейские обменялись взглядами и затем отправились ловить других. Я ожидал, что Эмбер упадет в мои объятия, словно я герой, который только что спас ее от виселицы. Но я, должно быть, что-то упустил, потому что вместо этого получил пощечину, быструю и неожиданную, – по левой щеке.

– Я тебе НЕ жена! Я не жена тебе, ты понял? Я есть и всегда буду женой Стюарта Генри Ридса.

Эмбер выглядела очень обиженной, будто я пересек священную черту.

– Я только пытался спасти тебя. Господи! – Я потрогал щеку, она горела от удара и еще больше от того, как Эмбер открытым текстом указала мне на мое место.

– Мне не нужно, чтобы ты «спасал меня»! Не в первый раз у меня синяк! Я сама справлюсь!

Она смотрела так зло, как никогда раньше, и, честно говоря, я испугался.

– Прости. Честно, я хотел только помочь. Что с тобой? Боже.

– Это было так унизительно!

Эмбер вымещала гнев на мне, сжав руки в кулаки.

– Унизительно? Думаю, отправиться в тюрьму было бы куда унизительнее!

– Вовсе нет, если это во имя того, во что ты веришь. Они могут запереть меня, мне плевать!

Мы продолжали так спорить прямо посреди улицы. Нам, по иронии судьбы, как настоящим любовникам, было все равно, кто нас может услышать. Затем, оскорбленные и расстроенные, мы разошлись. Конечно, то, что мы сказали друг другу, лежало на поверхности, но то, что мы на самом деле чувствовали, наши эмоции, были глубже, и мы оба это отлично знали. Эмбер видела, что лежит под моим героическим «она моя жена», и это глубоко задело ее. Думаю, она обиделась за умирающего Стюарта, а еще за себя. Ее оскорбило, что я мог считать ее способной согласиться на подобное. Наверное, увидев ее раненой, я слишком явно показал свои чувства.

После матча мы долгое время не виделись. Я не звонил ей, она не звонила мне. Точнее, я позвонил один раз, через неделю. Научился у Бена звонить бесплатно с общественных телефонов по всей стране. Ты вычитаешь каждую цифру номера, который хочешь набрать, из десяти и столько раз нажимаешь на рычаг. Ноль можно было набрать обычным способом, учитывая, что дисковые номеронабиратели были установлены наоборот и девятка шла первой. Наверное, кто-то в правительстве получил хорошую скидку благодаря этому дефекту. Этот способ всегда хорошо работал, если ты не ошибался с подсчетами. Так я дозвонился Стюарту и Эмбер. Телефон долго звонил, пока не ответила незнакомая мне англичанка. Скорее всего, та самая сиделка, о которой говорила Эмбер, позже предположил я. Но тогда я подумал, что ошибся номером, и повесил трубку – значит, не судьба.

Бельвью

После матча, 1982 год

Не могу сказать точно, когда это было, я в то время мало что записывал, но именно в те дни парень Вики, с которым она встречалась около года, сделал ей предложение. Не слишком воцерковленный православный согласился стать католиком, чтобы моя мама оставила его в покое и он смог спать с Вики. Расположение отца Ник снискал тем, что относился к чтению, письму и арифметике намного хуже, чем к любимым регби, гребле и рафтингу. Будучи учителем физкультуры и тренером по всему, что прыгает, катится или служит источником синяков, он получил и папино благословение на то, чтобы моя бедная сестра теперь звалась Вики Зимняков – как по мне, фиг выговоришь. Тогда же я почувствовал, что сыт по горло соседями по квартире и пора двигаться дальше. В школах на стенах классов должны висеть не схемы Царства Животных и всех его форм жизни, с многими из которых детям не придется столкнуться в реальной жизни, а таблицы Рода Соседей, так они лучше подготовятся к будущему. Еще одно предложение министерству образования. Все живые организмы объединены общими признаками – это движение, дыхание, чувствительность, развитие, размножение, выделение и питание. Эту теорию надо пересмотреть, когда речь идет о Роде Соседей, поскольку мой опыт доказывает, что не все черты ему присущи. Что касается движения, дыхания, размножения, выделения и питания – это да, пожалуйста. А чувствительность и развитие можете не искать, не найдете.

Как правило, здоровые парни нашего возраста озабочены только одним, и временами это вызывало реальные проблемы с уединением и гигиеной. Скажу так: последней каплей стало то, что Каху приводил домой девчонку, они шли в душ и целый час не вылезали оттуда. Целый час занимались там черт-те чем. Вода должна была делиться на троих (не счет за воду – в то время не было счетчиков, но запас горячей воды был ограничен). И что, думаете, он хоть иногда выключал воду? Когда я заходил в душ после них, я надевал шлепки, гадая, не заражусь ли СПИДом, вдыхая парные испарения. Тогда никто ничего не знал о СПИДе, это была новая странная болезнь, появившаяся из ниоткуда. Ходили слухи: «ЦРУ поручило ученым создать СПИД, потому что Рональд Рейган хочет избавить мир от геев и наркоманов», «Если можно заразиться через шприцы, значит, и от комаров тоже!».

Я подумал, что, пожалуй, пришло время купить собственное жилье, просто комнату, лишь бы там помещалась кровать, уж это-то я мог себе позволить, правда? Вместо того чтобы выбрасывать деньги на ветер за аренду, я бы понемногу выплачивал ипотеку и через несколько лет смог бы купить жилье побольше. И вот утром следующего понедельника я отправился в банк: зашел ровно в десять утра, а вышел примерно в 10:05. Все это время ушло не на то, чтобы получить кредит, а скорее на то, чтобы кредит не получить. Чтобы подать заявку (просто подать заявку, то есть получить бланк заявления, который нужно заполнить печатными буквами), я уже должен был иметь официальный документ, что уже три года коплю деньги на сберегательном счете! Притом что это не беспроцентный заем или что-то вроде благотворительности, нет, кредит был под баснословные восемнадцать процентов! В общем, я отказался от этой идеи и снял небольшую квартиру на Херн-бэй в одном из тех зданий 1980-х годов, которые, как многие жаловались, отбрасывали холодные тени на все вокруг и были забиты квартирами под завязку. Можно поставить крест на культе четверти акра[20]. Но в жизни в «апартаментах Бельвью» было большое преимущество: входя туда, я больше не видел здание снаружи. Чего не скажешь о жителях вилл, которым, хотя у них и был свой причал для лодок, приходилось мириться с видом на нашу гигантскую бородавку и бесконечно проклинать того, кто подписывал разрешение на строительство.

Я избавился от старой одежды. Избавился от мебели и других вещей, их выбросили мои товарищи из Рода Соседей. Избавился от старых кассет, которые вечно зажевывал плеер (мне надоело бесконечно вкручивать метры ленты обратно пальцем и склеивать обрывы, будто я тренирую мелкую моторику, собираясь стать нейрохирургом). Избавился от длинных волос. Чтобы отличаться от белых воротничков, сделал правильную, не совсем классическую стрижку. Для укладки достаточно было раз в день наносить гель. Как-то, проходя мимо витрины магазина, я украдкой взглянул на себя и понял, что торчу от нового образа. Только я не должен больше говорить «торчу», а то на мне навсегда останется клеймо «из семидесятых».

Третьего марта 1982 года, если верить моему рабочему блокноту, я получил «первую настоящую работу в качестве режиссера», сняв телевизионную рекламу стирального порошка. В ней домохозяйки не сокрушались из-за пятна от шоколада, которое никак не хотело отстирываться, и не восхищались потом: «О боже! Смотрите! Все белоснежное, и пятно исчезло, будто его и не было. Шок». Нет, эта реклама была другой – откровенной романтизацией еженедельной работы. Цветочные простыни развеваются на ветру, когда молодая женщина снимает их с бельевой веревки, а милая пятилетняя девочка протягивает матери букетик ирисов, которые только что сорвала. (В агентстве попросили: «Вспомните ирисы Ван Гога».) Признаюсь, я думал, не попросить ли Эмбер сыграть роль матери, но потом отказался от этой идеи: я хотел таким образом наладить отношения, но слишком хорошо понимал, что Эмбер сразу меня раскусит.

16 февраля 1983 года

За последний год я несколько раз ходил на свидания с девушками, но отношения не складывались по разным причинам (прежний парень Скарлет вернулся, Майя уехала за границу, Эбби хотела слишком многого и слишком быстро). Последние недели я был предоставлен сам себе, не спал ночами и писал сценарий для документального фильма о дикой природе Южного острова. Этот сценарий я собирался показать нужным людям в ближайшую пятницу. В одиннадцать утра я был все еще небрит и сидел в старых трениках и вытянутой майке, когда в дверь постучали. Я думал, это водопроводчик, которого наконец-то прислало агентство недвижимости, поэтому оказался совершенно не готов увидеть Эмбер. Ничего себе. Она тоже изменилась. Длинные волосы, практически ее визитная карточка, были обрезаны до плеч, и, хотя их и теперь не назовешь короткими, они выглядели короткими. Эмбер казалась более крепкой, чем раньше. На ней была юбка и жакет без рукавов.

– Привет, – нервно улыбнулась она.

– Привет.

Эмбер обеспокоенно посмотрела поверх моего плеча, как бы проверяя, нет ли здесь кого-нибудь еще, а затем спросила:

– Можем поговорить?

– Конечно. – Мне удавалось говорить непринужденно, хотя сердце колотилось, когда я посторонился, чтобы она зашла.

Эмбер с любопытством огляделась, похвалила мою квартиру: не слишком много беспорядка для одинокого мужчины, классная ретромебель, где купил?

– Подержанная «От папы» – не моего папы, это магазин на Квин-стрит.

– Ааа. – Она засмеялась. – А я позвонила по старому номеру, хотела узнать, как ты.

Она осторожно обошла листы с раскадровкой, которые я расстелил на полу.

– Мне ответил какой-то парень, дал твой новый адрес.

– Это, наверное, был Бен. Или Каху.

– Он просил передать, что ты все еще должен ему сто баксов.

– Каху. Чувствуй себя как дома.

Я жестом указал на диванчик. Она села посередине, не оставив мне места ни с одной стороны, сняла лодочки, замшевые, цвета загара, но не такого сильного, как на ее ногах. Я увидел, что она порезалась во время бритья (тогда была в ходу однолезвийная бритва), а на мизинце приклеен пластырь.

– Ходишь в спортзал?

– Нет… а что?

– Выглядишь крепче. Чем раньше, я имею в виду. Не сильной, не мужиком или бодибилдершей, просто сильнее. – Я брякнул что-то не то.

– Это оттого, что я везде вожу Стюарта, поднимаю, спускаю, затаскиваю его кресло в машину и вытаскиваю из нее, – это как мини-тренировка.

Я притащил кухонный стул и сел не слишком далеко, но и не слишком близко от нее.

– Как ты?

– Честно? Хуже некуда. – Эмбер горько рассмеялась, пожевывая волосы. – Дочь Стюарта относится ко мне как к нерадивой сиделке. Почему бы ей тогда не поучаствовать? Он и ее отец тоже!

– И ее отец тоже? – Я состроил гримасу.

– Я имею в виду, он ведь не только мой муж, – уточнила Эмбер немного смущенно. – Она ведет себя со мной как последняя тварь, а у него не осталось сил, чтобы защищать меня. Он не хочет портить отношения в те редкие моменты, когда видит ее. Я понимаю, но все же.

Некоторое время она смотрела в пол, одна нога подрагивала от волнения.

– Скучаю по брату. Скучаю по веселым временам, когда мы с тобой были вместе. Раньше.

Я молчал, ожидая продолжения и не понимая, к чему все идет.

– Помнишь день, когда мы встретились? Я была в грязной одежде для верховой езды. – Она скрестила руки на груди, откинулась назад и закусила губу. – Я никогда не говорила тебе. О том, что произошло на самом деле. Когда Попкорн сломала ногу, я все видела. Дэнни пытался всего лишь удлинить ее шаг, и Попкорн споткнулась. Это могло случиться с кем угодно, – сглотнула она. – Папа прибежал с винтовкой и заорал как бешеный: «Ты, черт возьми, никчемушный! Я говорил тебе, лошадь не создана так гарцевать! Ты проклятый урод, долбаный педик!» А Дэнни взорвался: «Ты можешь бить лошадь, чтобы заставить ее делать по-твоему, но не меня! Давай, убей меня – но я не дам тебе убить того, кто я есть!» Я закричала, чтобы они оба остановились, но папа бросил винтовку и сказал: «Если ты можешь научить семисоткилограммовую лошадь вести себя неестественно, ты можешь и сам научиться вести себя так, как, черт возьми, задумала природа! Если ты этого не сделаешь, это сделаю я!» Это было невыносимо, лошадь кричала, и этот звук ударов, папа был готов убить Дэнни. Поэтому я выстрелила в бедную лошадь. Один выстрел, и все замерли. Папа замер с занесенным кулаком, Дэнни – с лицом в крови и широко раскрытыми глазами. Все было как в замедленной съемке, когда я направила оружие на папу. Он пристально посмотрел мне в глаза. Я… не собиралась промахиваться. Я хотела выстрелить. В собственного отца.

Она замолчала на мгновение и вытерла нос.

– Это был единственный раз, когда я видела, как он плачет. Потом он пошел в сарай. Не было у нас никакой Колыбельки – помнишь, я рассказывала тебе о ней. Никакой строптивой лошади не было. Помнишь синяк, с которым я появилась в Альбертоне? Его не могли скрыть никакие тени для век. Папа оставил вмятину в стене… моей головой. Мама попыталась остановить его, тогда он ударил ее о другую стену. Но то, что он сделал с мамой и со мной, не сравнится с тем, что он сделал с Дэнни, а Дэнни даже не сопротивлялся.

Моя челюсть, должно быть, отвисла, настолько шокировали меня ее слова.

– Стюарт знает?

Вот что я спросил. Мне было важно это знать.

– Смягченную версию. Только Дэнни знает. И мама. О таком не треплются. Когда об этом не говоришь, будто ничего и нет. Если я себе не напоминаю, то оно перестает существовать. Большую часть времени.

– Поэтому ты… вышла замуж за Стюарта? Чтобы сбежать? – мягко спросил я.

– Я чувствую себя грязной рядом с теми, у кого нормальные семьи. Стюарта пытали, он потерял жену, он знает, что такое боль. Наверное, мне нужна была отцовская фигура… Я знаю, это трудно понять.

Она нахмурила брови.

– У тебя нет причин чувствовать себя грязной. Боже мой, Эмбер, ты не сделала ничего плохого.

– Я знаю, но знать и чувствовать – разные вещи. – Она отвела взгляд. – Видеть, как Стюарт страдает, как ему становится все труднее есть, ходить в туалет… Это невыносимо.

Эмбер склонила голову и зарыдала, уткнувшись в ладони. Боже, как трудно было не обнять ее, но я решил, что лучше этого не делать, вдруг она воспримет это неправильно. Вместо этого я протянул ей коробку салфеток, она выхватила одну, затем другую и продолжила рассказывать, иногда в мельчайших подробностях, что здоровье Стюарта ухудшается по всем фронтам.

– Мне так жаль, что я вываливаю все это на тебя…

– Нет. Что ты. Для этого и нужны друзья.

Я помню, как спускался с ней по лестнице, на несколько шагов позади, чувствовал сильный запах ее травяного шампуня, смотрел на ее худую спину и удивлялся, как вообще кто-то мог поднять на нее руку. Выйдя на улицу, Эмбер посмотрела на меня. Ее лицо опухло, она хотела было сказать «пока», «увидимся» или что-то такое, но в преддверии сильной эмоции либо, может быть, на ее исходе она так и замерла с открытым ртом, не в силах проронить хоть слово. Эмбер закрыла рот, развернулась, она ушла, так и не произнеся того, что чуть было не произнесла.

В акациях шумно стрекотали цикады, будто вместе воспевали летний день, пока он еще длился. Я чувствовал запах океана в воздухе и ощущал, как он распространяется повсеместно, словно некая неутоленная тоска. Вдалеке гулко звонил колокол рыболовецкого судна и кричали чайки, взбудораженные вероятным уловом. Пора было жить, жить так, будто завтра не наступит, будто есть только сегодня, которое, если его не ухватить, в мгновение ока превратится во вчера и станет слишком поздно. Если бы только я… Но она уходила, и расстояние между нами увеличивалось с каждым ее шагом. Нас разделяло уже около двадцати шагов (или метров, или миль), когда она вдруг обернулась, то ли пошла, то ли побежала ко мне, приблизилась вплотную, почти грубо схватила мое лицо обеими руками и поцеловала в губы. Словно она наконец-то призналась: несмотря на все, что между нами произошло, она всегда любила меня не только как друга.

Но затем, через три секунды или около того, не то чтобы я считал, Эмбер отстранилась. Она была в шоке от того, что натворила. Прикрыла рот обеими руками.

– Этого не было, – произнесла она, задыхаясь.

– Да, не-бы-ло, – повторил я, пытаясь прийти в себя.

– Мы будем вести себя так, будто этого не было. Хорошо?

Следующее, что я осознал: я наблюдаю, как она снова уходит, словно это новый дубль на съемочной площадке. Не оборачиваясь, Эмбер села в маленькую экономичную «Тойоту», которую ей, наверное, легче припарковать в городе, чем большую для коляски Стюарта. Отъезжая, она посмотрела в мою сторону и нервно помахала рукой. Я подумал, что поцелуй этот никогда не повторится и что Эмбер просто поддалась минутной слабости.

Конец лета – осень 1983 года

Но я ошибся. Поцелуй стал той искрой, занесенной ветром, которая разгорелась и превратилась в лесной пожар, уничтожив жизнь, для которой этот лес был домом. Все произошло не сразу; вначале мы просто встречались в центре города выпить кофе, иногда пообедать, а потом просто погулять вместе – все равно где. И так вышло, что в следующий раз именно я сделал шаг и поцеловал ее. Мы были у парома и спустились по ступенькам к самым нижним, обросшим ракушками, когда на нас неожиданно нахлестнула волна. Поток закружился, наполняя холодом кроссовки и утяжеляя низ джинсов, а я поцеловал Эмбер, прямо в губы, как она меня тогда. Она не отвечала, но и не сопротивлялась. Я не чувствовал, что был вправе делать это, да и она, судя по всему, тоже: в конце концов, это же ей пришлось вернуться домой и смотреть ему в глаза. А еще один раз я держал ее за руку в пиццерии «Флориана пицца», когда мы выбирали начинку, сидя под ароматными колбасными сталактитами, подвешенными к потолку для сушки. Прогуливаясь по выставке, мы обнялись и на мгновение почувствовали, каково это – просто быть вместе, как другие люди. Иронично, что галерея называлась «Тайные художники», потому что мы сами чувствовали себя там как «тайные влюбленные».

А потом, и это было неизбежно в нашем возрасте, мы пошли дальше. Я был инициатором, мои поцелуи блуждали по ее щекам, бровям, шее, еще ниже, насколько она позволяла, к груди. В маленьких проходах между зданиями и магазинами мы целовались, я смотрел ей в глаза, а она в мои, и я был уверен, что она чувствовала, как сильно я хочу ее. Наши глаза практически слезились от долгого неудовлетворенного желания, и все же мы оба сдерживались.

Я все еще помню первый раз у меня дома, как мы долго смотрели друг другу в глаза, а потом, продолжая смотреть, одновременно дошли до конца. Мы замерли на долгое время, лежали без движения, снова и снова заверяя друг друга в любви: «Я люблю тебя. Я люблю тебя…» А потом, прежде чем я успел это осознать, она заплакала, как ребенок. Словно этот момент всегда был предназначен для нас, только из-за какой-то ошибки откладывался. Любовь шла прямо из наших сердец. После этого она прижималась ко мне так, будто не хотела отпускать.

Иногда мы лежали обнаженные, глядя друг другу в глаза, я касался ее щеки, она накручивала прядь моих волос на палец. Дышать друг другом – вот и все, что нам было нужно. Это была любовь. Конечно, такие моменты всегда заканчивались, ведь все еще существовал он. Тот, о котором я уже почти не решался спрашивать. А когда спрашивал, Эмбер уверяла меня, что Стюарт ничего не подозревает, что она заботится о нем так же хорошо, как и всегда, что она так же добра, если не больше. Что было для меня одновременно облегчением и источником боли. Временами ее переполняло чувство вины, когда она возвращалась домой, но, видя его угасание, она все больше убеждалась, что нужно жить, пока есть возможность. Настроение все время менялось. Мы не раз расставались, но нам никогда не удавалось держаться вдалеке друг от друга дольше нескольких дней подряд. Мы не занимались любовью каждый раз, когда виделись, но, когда это происходило, Эмбер часто, как только все заканчивалось, закрывала лицо и плакала. Иногда она останавливалась, прямо перед тем самым моментом, и не двигалась очень долго, будто хотела умереть вот так, и я тоже. Она была ранимой, эмоциональной, изменчивой, но, как бы ее ни штормило, как бы она ни волновалась, она говорила мне, что любит меня так, как не любила никого другого.

Однажды мы лежали рядом, и она спросила:

– Как ты думаешь, откуда приходит любовь?

– Думаю, отсюда. – И я показал на свое сердце.

Но она спрашивала не об этом.

– Знаешь, когда звезда взрывается и разбрасывает по космосу все элементы, из которых состоит жизнь, это похоже на то, как одуванчик отряхивает с головы семена и посылает их вместе с ветром, – так появляется жизнь… Когда же, в какой именно момент, из этих элементов возникает любовь? Была ли любовь уже там, ждала ли она где-то много миллионов лет, чтобы найти путь внутрь нас? То есть была ли любовь сразу частью космического плана?

– Ну, – я прижал ее к подушке, – ты всегда была частью моего плана! И я буду любить тебя и после завершения моего блеклого земного существования, так что привыкай!

Самые смешные моменты в моей жизни случились именно тогда. Однажды в бассейне Эмбер залезла на спину совершенно незнакомому человеку и принялась решительно щекотать его. Только когда он вынырнул, она увидела, что это не я. В другой раз, взяв для нас карри навынос, я сел в машину и подумал, куда она делась и кто, черт возьми, эти странные дети сзади? Потом я увидел ее неподалеку, в машине, удивительно похожей на мою: Эмбер хлопала по приборной панели и хохотала как бешеная. Даже самые скучные вещи становились с ней забавными, даже уборка пылесосом, когда им могло засосать мои самые нелепые части тела. У нее был особый талант превращать нудные занятия в сплошное веселье, это уж точно.

Наши встречи продолжались месяц за месяцем, без вопросов и сомнений, да мы и не пытались ничего анализировать. Мы принимали все как есть. Ночью было труднее, меня мучила совесть из-за Стюарта, но, даже чувствуя вину, я безумно скучал по Эмбер и хотел, чтобы она была рядом. Я повторял себе, что Стюарт накосячил первым, когда начал ухаживать за ней, я считал, что это он встал между нами; а еще его возраст и то, что он был отцом Тани, все это было неправильно, даже если бы меня не существовало. Так что в каком-то смысле я исправлял ошибку, но в то же время я, как и она, не хотел причинять ему боль. И я понимал, откуда Эмбер приходит ко мне, почему она должна быть рядом с ним и проводить его до конца. Мы решили, что то, о чем Стюарт не знал, не могло причинить ему боль, и никто из нас не собирался ему признаваться. И так мы тонули друг в друге, растворяясь все сильнее, так, как только могут два человека, и вот уже один чувствует то, что ощущает другой. Я держал ее, она держала меня, но кто был кем – кто знает?

Но, поверьте мне, все это не было чистым блаженством. Однажды Эмбер случайно поранила меня своим бриллиантовым кольцом, когда мы занимались любовью. Она полоснула меня им по лицу – ничего страшного, но все же получилась достаточно длинная царапина, очень заметная. После этого я попросил ее снимать кольца, обручальное и свадебное, прежде чем мы ложились в кровать, и все же меня ранило (на этот раз в душе), что даже тогда они словно оставались на ней в виде белой призрачной полоски на пальце. Такие же белые следы оставило ее бикини, разбивающее загар на геометрические фигуры, а загорала она с ним. Она не была только моей.

Однажды холодным днем мы шли по набережной, останавливаясь поговорить и прерывая разговор, чтобы идти дальше. Мы говорили, стояли, шли, стояли, я будто на эмоциональном уровне выкручивал ей руки, поскольку хотел, чтобы Эмбер назвала союз со Стюартом не просто ошибкой, а «самой большой ошибкой в ее жизни», в то время как она стремилась найти все положительное, что смогла извлечь из этого брака. Оглядываясь назад, я понимаю, насколько это было несправедливо с моей стороны: по сути, я пытался заставить Эмбер сказать, что последние четыре года ее жизни прошли впустую. Но любовь, боюсь, никогда не бывает справедливой, она всегда стремится быть исключительной и вычеркивает всех, кто мог бы иметь хоть какое-то значение.

Мы выпытали друг у друга правду, что-то было обыденным, что-то – по-настоящему серьезным, словно мы испытывали нашу любовь на прочность. Эмбер вынудила меня признаться, что я писал в душевых общественных бассейнов, когда мне было восемь или девять лет, и что иногда я все еще делаю это в море. Она так никогда не делала, хотя ей пришлось сказать, что она писалась в постель до десяти лет. Когда выяснилось, что она пробовала наркотики, настоящие наркотики, я был потрясен. Ее брат давал ей их, сульфат морфина, белые кристаллы для избавления лошадей от боли! Я просто не мог поверить, что он давал такие тяжелые наркотики младшей сестре, – это же преступление! Но она защищала его до последнего:

– Лучшего брата, чем Дэнни, и быть не может, он столько раз спасал меня, ты себе не представляешь. Только после ссор с папой мы иногда ходили в конюшни, чтобы принять их.

Пуф! Это взорвало мой мозг. Со стороны ее семья казалась мне такой безупречной: окружающая обстановка, лошади, идеальный образ. Кто бы мог подумать, что все было так неблагополучно?

– У тебя кто-нибудь был в последние годы? – спросила она меня однажды, нервно покусывая ноготь большого пальца.

– Да, несколько девушек, – честно ответил я, – но я никогда ни к кому не испытывал таких чувств, как к тебе.

Мой ответ явно разочаровал ее. Она опустила глаза, хотя я повторял и повторял, что люблю ее, и люблю уже много лет.

– У тебя был секс с другими женщинами и, я так понимаю, не один раз?

– Ну да, но…

Я бы предпочел, чтобы Эмбер закатила скандал, но она молчала. Это сводило с ума, и я не знал, что говорить.

– Ты была замужем. Чего ты ожидала?

После этого она сказала, накручивая волосы на палец:

– Знаю, ты думаешь, что я несправедлива, но я ничего не могу делать, чувства просто приходят без спросу.

Это было похоже на игру в пинг-понг: я постоянно должен был реагировать на каждый удар и подачу, бежать то вперед, то назад, тянуться, прыгать, приседать, и все это могло быть только в полную силу, и никак иначе. Мы были безумно влюблены и немного сходили с ума оттого, что все должно продолжаться так, пока кое-что не изменится, но удивительное дело – мы никогда не говорили о его смерти. Мы знали, что будем жить так столько, сколько потребуется. Никогда, ни разу не звучало «если»; хотя невысказанным это слово постоянно висело в воздухе над нами.

Черная подлодка

Так прошла зима 1983 года. Мы с Эмбер часто виделись, до тех пор как в августе Стюарт не почувствовал себя очень плохо, и она уже не могла оставлять его ради встреч со мной. Затем, примерно через десять дней – мы не могли больше выносить разлуку, – она поздним утром появилась у моей двери. После очередной бессонной ночи, проведенной обоими в безумной тоске, мы упали, нет, просто рухнули друг другу в объятия и, охваченные страстью, отдались чувствам, не думая ни о чем, и это могло быть опасно, не случись оно прямо перед месячными. Я думаю, мы оба хотели почувствовать друг друга без преград, а еще мы не хотели испортить момент, возясь с презервативом. В сущности, это означало (и не нужно было ничего проговаривать), что я должен выйти из нее, когда наступит нужный (и самый трудный) момент, но потом нас накрыло с огромной силой, и в последнюю решающую секунду мы с ней не дали себе оторваться друг от друга. После того случая мы поняли, что должны стать более ответственными, и Эмбер начала принимать таблетки. Наши чувства были слишком сильны, чтобы обойтись без этого.

Таблетки были разными: розовые двадцать один день подряд, затем голубые таблетки семь дней. Голубые, по словам врача, ничего не делали, они были предназначены для того, чтобы Эмбер не отвыкла принимать таблетки и не забыла про розовые. Но когда до конца первого месяца оставалось еще шесть штук голубых плацебо, она спустила их в унитаз, сказав мне, что дозы слишком сильные, ее тошнит от этих таблеток, она толстеет, не может больше влезть в джинсы… Кроме того, от приема таблеток у Эмбер болела грудь и не было настроения, чтобы я к ней вообще прикасался.

– Раньше, когда это происходило, это просто происходило, и все. – Она сидела на полу в ванной, обняв колени. – Раньше мы занимались этим, когда не могли удержаться, когда притяжение было слишком сильным. А когда я пью их… выходит, что все это запланировано. Даже более того, не знаю, неправильно.

Так что она прекратила принимать таблетки. А потом снова начала, потом снова бросила, и так несколько раз. Мы все обсудили, я сказал ей, что это самый безопасный метод. Мы пришли к выводу, что единственным стопроцентно безопасным способом было бы вообще не заниматься сексом. Это на данный момент решит проблему, связанную с риском нежелательной беременности, и в то же время избавит от худшего побочного эффекта: ВИНЫ. Я был заинтересованным лицом и иногда чувствовал себя двуличной скотиной. Но, несмотря на наши лучшие намерения, оказалось, что ничего не делать практически невозможно, словно это противоречит самим законам природы. Тем не менее после каждого срыва мы старались еще больше, пробуя всевозможные способы обхода (иногда в буквальном смысле). Даже в минуты слабости мы сознательно не заходили слишком далеко, и я стягивал с нее одежду, прижимался к Эмбер полностью одетым и делал все, но без риска, что она забеременеет. Были и отрицательные стороны – некоторые натертости и не очень большое удовлетворение, зато иногда мы смеялись над собой. («Я так горю от твоего длинного пушистого свитера…» или «Эти треники меня так возбуждают».) Но иногда от всего этого становилось очень тошно: кого, черт возьми, мы обманываем? Когда доходило до дела, мы занимались сексом, давай будем честными, просто по-другому.

Потом мы запретили себе петтинг: больше никаких прикосновений. Какое-то время мы были заняты другими делами, когда встречались, чем угодно, только не сексом. Мы бродили по картинным галереям до головокружения, листали в библиотеке книги о пейзажах и путешествиях, смотрели по телевизору всякую ерунду: «Шоу собак» (фермеры натаскивают собак, чтобы те прогоняли овец через ворота), «Время скольжения» (ситком о сотрудниках загнивающей госслужбы) или «Мировые новости» (какой контраст между глобальными событиями и, скажем, овцой, на которую лает собака, или бросающим курить госслужащим). Мы играли в шашки. И шашки стали новым спусковым крючком. Игра была в самом разгаре, мы лежали на животе на ковре и, когда Эмбер трижды съела мои шашки, случайно посмотрели друг на друга. Никто из нас не ожидал этого, но наши взгляды встретились, и устоять было невозможно. В следующее мгновение мы уже бросились друг к другу – вернулись, скажем так, в исходную точку. Тот раз был невероятно страстным. После того как мы так долго сдерживались, это было похоже на восторженное возвращение домой: неистовые поцелуи и сладкие слова о том, что мы любим друг друга больше всего на свете. К счастью, мы никогда не напрягались из-за ее цикла, если и была задержка, то не больше чем на день-два.

Месяцы с Эмбер – с сексом, без секса, с чем-то вроде секса – были самым прекрасным, ярким и мучительным временем в моей жизни. Тоска друг по другу, острое желание, слияние – неотъемлемая часть наших чувств друг к другу; в молодости такое желание неотделимо от любви, одно не может существовать без другого, как воздух и ветер. Поздними вечерами мы с Эмбер пытались решить, как поступить, что будет лучшим выходом и, если «лучшее» невозможно, что идет на втором месте. Во многом я понимал ее. Даже я не мог просить Эмбер оставить умирающего мужа или развестись с ним, чтобы выйти за меня. Я знал, что это было бы непростительно, как ни крути.

По иронии судьбы именно ради соблюдения приличий я больше, чем когда-либо, желал, чтобы он скорее умер. О, я мог бы терпеть и дольше, если бы пришлось, в конце концов, что такое еще один год? Кроме того, я повторял себе, что Эмбер больше не была с ним «по-настоящему», даже если и оставалась преданной сиделкой большую часть недели. Стюарт никогда не оставался один; в отсутствие Эмбер с ним сидела медсестра – миссис Грант. Она присматривала за ним, когда Эмбер была со мной или занималась другими обязанностями.

9 ноября 1983 года

В шесть утра я еще спал. Эмбер вошла, открыв дверь своим ключом, который я сделал для нее несколько недель назад. Пока она суетилась – то входила, то выходила, – я открыл глаза и увидел, что она несет кучу яиц в картонных коробках. Спросонья можно было бы подумать, что она собирается приготовить мне завтрак и принести его в постель. Сильно же я ошибался.

– Давай, соня, у нас дела! – пропела она. – Пройди пять стадий пробуждения – отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие!

Ее задорный настрой только заставил меня натянуть одеяло до ушей.

– Нетушки! – протестовала она, стягивая его (я тут же прятался обратно, и вскоре это переросло в перетягивание каната). – Есть люди, которые зависят от меня. Шевелись, лентяй!

К тому времени я понял, о чем она говорила. Она имела в виду кучку «лодочников», таких же, как она (и, как она думала, я), которые собирались идти блокировать американскую подлодку «Феникс». Всего несколько месяцев назад в Веллингтоне тридцать тысяч человек встретили американский корабль «Техас» с транспарантами: «Нет боеголовкам в Новой Зеландии» и «Нет ядерному оружию в нашей стране». Однако держать американцев на расстоянии в наши дни было нелегко. Я лично думал, что для нас, как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе, реши СССР, коммунистический Китай или еще кто-нибудь напасть на Новую Зеландию, было бы безопаснее быть с янки на одной стороне.

Я чувствовал, что совершаю нечто неправильное, взбираясь на яхту Стюарта, но все остальные тоже были здесь, так что мои сомнения в итоге сошли на нет. С мостика я увидел флот, такой же разнообразный, как игрушки для ванной: яхты, катера, швертботы, тримараны, рыбацкие лодки, виндсерферы, одна таитянская пирога и даже шаткий плот! По правде говоря, атмосфера не была напряженной, как во время Карибского кризиса, было весело и оживленно. Казалось, все знают друг друга, ну разве что никто не знаком со мной, а я не знаком ни с кем, кроме Эмбер. Чего не скажешь о ней: она привлекала много внимания, и собравшиеся знали ее имя. В целом многие обращались друг к другу по имени, но все же, если честно, меня немного пугала ее популярность.

С восьми утра ситуация изменилась, так как «Феникс» совершил маневр вокруг Норт-Хеда и появился в поле зрения (ну, настолько, насколько это возможно для подводной лодки). Зловеще черная и обтекаемая, – словно безумный ученый скрестил акулу и торпеду, чтобы получить смертоносное оружие, – она вплыла в окружении армады полицейских катеров и надувных лодок. Мы медленно пересекали канал зигзагами (вместе с остальными), как вдруг полицейские начали окружать всех (включая нас) и приказывать двигаться вперед, в то время как мы (и многие другие) продолжали скандировать: «Феникс, уходи, Феникс, уходи». Да ладно, это было не так уж и грубо! Потом воцарился хаос, все происходило очень быстро, кто-то выкрикивал приказы, ревели подвесные моторы, от всей этой суматохи вода помутнела, как чай из использованного пакетика с жалкой каплей молока. Вскоре уже трудно было понять, где чья лодка и где какая сторона, словно рыба бурлила в маленьком пруду. Вода стала неспокойной и белой, как будто начался шторм, да, собственно, так оно и было – настоящий политический шторм! И вдруг в ста метрах от нас, прямо по курсу, появилась подводная лодка. Представьте себе, атомная подводная лодка смотрит тебе в лицо! Удивительный парадокс: ощущение личного, как будто мы одни во всем свете под ее прицелом, и в то же время чувство обезличенности, потому что у нее не было лица и мы были просто людской массой для нее.

Помню, именно тогда небольшой кеч «Вега» дерзко проплыл перед подлодкой на расстоянии около пятидесяти метров. Я кое-что слышал о «Веге»: Эмбер рассказывала, как в 1973 году экипаж из четырех человек отправился противостоять французскому флоту, как Давид против Голиафа, в зону ядерного полигона Муруроа, и коммандос избили до потери сознания сначала канадского шкипера, а затем и парня, который раньше служил в Королевском флоте. С типичным французским рыцарством они не тронули двух новозеландок, одной из которых было всего девятнадцать. Власти Франции утверждали, что никто и пальцем не тронул мужчин (и не соврали: в деле были только дубинки и ноги), но потом пленка, которую удалось утаить юной девушке, попала в международную прессу, и разразился скандал. Но вернемся к дню прибытия американского «Феникса». Тогда никто не знал, решат ли американцы продемонстрировать мощь. Я увидел, как пара «зеленых» борцов на «Веге» помахала Эмбер, – эти парни, загорелые и мускулистые, были кем-то вроде рок-звезд не только для нее, но и для многих девчонок. В моей душе всколыхнулась ревность, смешанная с восхищением.

Лишь несколько отдельных деталей еще врезалось в память. Я помню яйца, которые все бросали в подводную лодку, помню, как кусочки скорлупы облепляли ее, как наросты на спине металлического кита. Что-то во всем этом меня беспокоило: все дело в моем воспитании, нам никогда не разрешали выбрасывать еду, а здесь все бросали яйца десятками. Я знал, что это не так уж и много для их бюджетов, но все же в мире есть голодные люди, в том числе здесь, в Новой Зеландии, даже в Окленде. Только богатые протестовали, разбазаривая хорошую еду.

Я помню, как дед на моторке качал головой, глядя на нас, а другой дряхлый старикан, с которым он был, спросил, слышали ли мы когда-нибудь о договоре АНЗЮС[21]. И добавил дрожащим голосом: «Они имеют полное право быть здесь! Так что отвалите!» А позже американец, разъезжавший мимо на катере, крикнул, что мы не знаем, кто наши друзья, и что так нам и надо, если Ким Ир Сен или другой маньяк «поджарит наши задницы», а его товарищ в лодке проворчал: «Сдались вы нам со своим островком! Предатели! Защищайтесь своим флотом из каноэ!»

Помню, кто-то бросил ведро желтой краски в подводную лодку, которая и без того была похожа на яичницу из-за разбитых яиц, и запел знаменитый хит The Beatles. Многие подхватили песню. Тем временем полицейские на катере незаметно подкрались к «Санта-Катрине» и попытались намотать веревку на поручни, чтобы отбуксировать нас, но Эмбер чувствовала себя на коне: предупреждающе крикнув другим, она отдала несколько быстрых приказов, и мы удрали, прежде чем узел был завязан.

– Не тех преследуете! – крикнула Эмбер полицейским, приложив руку ко рту.

Яхта летела, оставляя за собой мощный след – длинный, белый и глубокий.

30 ноября 1983 года

Я кратко отметил плохие новости того дня. «Отец Эмбер, Лес Диринг, смертельно ранен» – вот и все, что я записал.

«Папа умер», – она сама сказала только это, когда позвонила мне сообщить новость. Потом были лишь ее приглушенные рыдания в тишине телефонной трубки. Ошеломленный, я спросил, где она, и Эмбер ответила, что с матерью в Кембридже и что ей «сейчас лучше сообщить о случившемся остальным». Она повесила трубку, прежде чем я успел спросить что-нибудь еще. Через некоторое время я перезвонил, но линия была занята – так продолжалось следующие часы. Может, Эмбер все еще обзванивала людей, а может, плохо повесила трубку или они сняли телефон с рычага, чтобы немного отдохнуть.

Только позже я узнал подробности. Ее отец положил тюки сена на бок – так их было легче сдвинуть с места – и принялся закатывать еще один тюк наверх. Нижний покатился, увлекая за собой остальные. Лес Диринг упал, а сверху рухнуло несколько тюков, раздавив ему грудь.

– Один тюк мог весить до пятисот килограммов, – сказала мне Эмбер.

– Он не привык к круглым, – причитала потом миссис Диринг. – Почему он не взял другие? Они же устойчивее при укладке!

Я этого не узнаю, но иногда до сих пор задаюсь вопросом: могла ли именно смерть отца заставить Эмбер вдруг почувствовать, что ее жизнь должна измениться? Может, его гибель окончательно освободила ее от него и от того, что он мог подумать о ней? Или это только сделало ее более безрассудной?

13 декабря 1983 года

Наплевав на осторожность, Эмбер позвонила мне из дома Стюарта, когда в комнате находились другие люди, и открыто спросила, могу ли я забрать ее из Маунт-Идена и отвезти в Фенкорт. У местной кобылы была трехнедельная задержка родов, мать Эмбер проверила положение жеребенка, и, судя по всему, могли возникнуть осложнения. Отец всегда помогал в таких ситуациях, но теперь, когда его не стало…

Конечно, я рисковал и чувствовал себя некомфортно, когда ехал за Эмбер в дом Стюарта: я не хотел вести с ним светскую беседу и смотреть ему в глаза, делая вид, что между мной и его женой ничего не происходит, но, разумеется, я сказал, что рад сделать все возможное в таких обстоятельствах. Когда я подъехал на новом (недавно купленном, правда, у дилера подержанных автомобилей) «Лендровере», Эмбер ждала снаружи, и я был благодарен ей за деликатность, тем более что из-за занавески за мной наблюдала медсестра. Она была именно такой, как ее описывала Эмбер: суровая, пышногрудая матрона с белой прядью в черных волосах.

В итоге дорога до Кембриджа заняла более двух часов из-за попавшего в аварию мотоцикла, скорой помощи, полиции, зевак… Пока мы еле продвигались, Эмбер сказала, поглаживая щеку кончиками волос:

– Знаешь, папа не был плохим человеком. Просто слишком много ответственности, слишком много людей, лошадей, вещей, и обо всем должен был заботиться он. Лошади были для него семьей, он кормил их, и они были счастливы, им было легко…

Она резко заправила локон за ухо и энергично вытерла рот тыльной стороной ладони.

– Ты не думай, будто он не любил меня и Дэнни. Любил. Поэтому и не хотел, чтобы Дэнни заклеймили за то, чем он занимается. Ведь это считается преступлением.

Она повернулась и посмотрела в окно. Я взял ее за руку.

– Они не разговаривали до самой его смерти. А что до моих чувств к папе, я не знаю… Временами я ненавидела его, но и любила тоже, невозможно перестать любить.

Она замолчала и отрегулировала вентиляцию, чтобы холодный воздух дул ей в лицо с полной силой, а затем впервые рассказала о финансовом положении своей семьи.

– Все, что они заработали за эти годы, конечно, принадлежит им обоим. Просто в те времена было проще записать все на папино имя. Они были женаты, господи боже, а теперь маме приходится доказывать право на собственный дом и банковский счет, и это мерзко. И на что ей жить, пока она не пройдет через все эти дурацкие суды и инстанции? Ей повезло, что у нее есть я, – помогаю ей с адвокатом и всем необходимым для поддержания конюшен, но, если старшие дети Стюарта когда-нибудь узнают об этом, они лопнут от ярости.

Вентиляция работала на пределе, но Эмбер все равно опустила окно, чтобы еще больше воздуха дуло ей в лицо.

К тому времени, как мы приехали на ферму, кобыла лежала на боку, и роды, похоже, уже были в самом разгаре. Меня восхитило, как Эмбер без промедления подошла к такой крупной лошади – темно-коричневой с черными гривой и хвостом. Она, наверное, весила целую тонну. Кто знал, как лошадь отреагирует на незнакомца – меня. Одного удара этих копыт было бы достаточно, чтобы сбить человека с ног, но моя гордость взыграла, и я подошел к ним, готовый засучить рукава, если понадобится.

– Все хорошо, девочка, все хорошо, – успокаивающе сказала мама Эмбер, заправляя локон гривы за подергивающееся ухо лошади и поглаживая ее гладкую коричневую шею. Хвост, как я заметил, уже был обмотан бинтом, видимо, чтобы не мешал. – Давай, кра-сот-ка.

Неожиданно из-под хвоста лошади что-то вытекло, и меня слегка замутило. Кобыла фыркнула, с трудом поднялась и опустила морду к голой земле – ни единой травинки. Губы лошади двигались, отрывая пучки несуществующей травы, и эта пародия на саму себя выглядела жутко. Миссис Диринг что-то ободряюще говорила, и вдруг кобыла замерла и завалилась на бок, будто у нее отказали ноги. Бедняжка выглядела полумертвой. Тогда миссис Диринг опустилась на колени у кобылы и, казалось, заговорила прямо с жеребенком внутри.

– Хватит медлить. Давай. Выходи! – приказала она твердо, но беззлобно.

Эмбер ласково обняла мать.

И тут кобыла издала глубокий звук, наподобие раскатов далекого грома, который становился все ближе. Спустя, казалось, целую вечность показались длинные ноги жеребенка.

– Тише, тише, девочка… – успокаивала лошадь миссис Диринг, а потом добавила, обращаясь к Эмбер, наблюдавшей за происходящим: – Смотри, он будет серым. Кто бы мог подумать? Ну, ну. Давайте покончим с этим. Они оба устали, да и я тоже.

Выражение лица миссис Диринг было сосредоточенным. Несмотря на многообещающее начало, жеребенок не продвигался, и, честно говоря, на это было трудно даже смотреть. Его ноги, худые и белые (почему-то в лошадином мире белый цвет называют серым), торчали из кобылы, как кости.

– Осторожно, мама! – неожиданно предупредила Эмбер, и я не понял, что она имеет в виду. Ее мама может пораниться или, наоборот, поранить лошадь? Миссис Диринг начала ловко вытаскивать жеребенка, инстинктивно понимая, когда нужно действовать мягко, а когда с большей силой. Она была настоящим профессионалом, очень хорошо с этим управлялась, и в конце концов жеребенок вылез наружу. Его ушки свисали вниз, грязно-белая шерсть вся мокрая. Живот кобылы впал, кожа болталась, хотя, когда я отметил это, Эмбер только усмехнулась и сказала, что так и должно быть, со временем все придет в норму.

– Разве это не умопомрачительно? Разве не чудо? – спросила Эмбер, почти по-детски радуясь. – Еще час, и он встанет на ножки, а меньше чем через два уже пойдет рысью, полностью готовый к жизни! Намного быстрее, чем у нас!

В тот день по дороге обратно мы с Эмбер молчали, но все время держались за руки, и ее голова лежала на моем плече. Мы любили друг друга слишком сильно, и никто из нас не мог говорить. Иногда наши руки сжимались все крепче и крепче, словно мы таким образом выражали чувства, говорили о любви и давали друг другу обещания, которые собирались выполнить. Произнести их вслух было невозможно.

Украденные камни

Сегодня мы отправились на западную окраину острова, где, оставив позади белизну Антарктики, попали в царство обугленной черноты. Подушечная лава[22] с течением времени собралась в огромные курганы, похожие на сожженные останки; некоторые куски спрессовались так неудачно, что напоминали обгоревшие до неузнаваемости тела. Пингвины Адели стараются строить здесь гнезда из мелких камней и гальки, но каждый такой камень редок и ценен – все равно что алмаз для человека. Во время ухаживания самец «делает предложение», склоняясь перед избранницей с одним таким драгоценным камнем в клюве, и, если она принимает предложение, пара остается вместе на всю жизнь. Самцы Адели часто крадут камни из другого гнезда, чтобы завоевать сердце дамы, – именно это Рауль заснял сегодня днем на камеру. Кажется, природе давно известно, что в жизни есть только один шанс на счастье. Может быть, в этом есть послание и для меня. Мне есть о чем подумать, учитывая, что свой шанс на счастье я украл у другого человека.

Страсть

Рождество 1983 года

Мы с Эмбер праздновали каждый в своей семье. В случае Эмбер это означало провести праздники с мамой (которая не могла покинуть ферму даже на один день, лошади всегда нуждаются в уходе и кормежке) и Дэнни, который прилетел из Лондона. Поскольку все трое отпрысков Стюарта приехали провести с ним несколько дней, Эмбер с большим облегчением сбежала в сельскую глушь Кембриджа. А в моем случае это означало провести Рождество в Понсонби с мамой, папой, Вики и ее мужем-спортсменом. Интересно, что мама – не спрашивайте как – почувствовала, что у меня кто-то есть и все серьезно, так что при первой же возможности загнала меня в угол: «Это любовь, я же вижу!» Она даже дошла до того, что ворчала: я не привел «особенную девушку» домой, чтобы провести Рождество в кругу семьи, я эгоист и ставлю «искусство» выше «жизни», я не хочу связывать себя обязательствами и так далее. Если бы она только знала…

2 января 1984 года

Нам с Эмбер не удалось провести вместе ни канун Нового года, ни первый день года, но на следующий мы наконец встретились в городе. Зашли выпить в таверну Shakespeare и много говорили о планах на этот год, придумывали, как найти возможность регулярно встречаться. Я рассказал, каким вижу наше с ней будущее. Мы понимали, что сейчас все непросто, но хотели одного и того же. Мы не упоминали Стюарта, но я догадывался, что, раз все его дети приехали, конец уже близок. Как будто в подтверждение моей догадки, Эмбер, впервые с тех пор, как мы перешли от дружбы к большему, спросила, смогу ли я зайти к нему и попрощаться. Это было слишком, и я попытался отвертеться, но Стюарт в последнее время спрашивал обо мне, и не раз. Эмбер сказала, что больше не может придумывать для меня отговорки. Я и в самом деле давным-давно не видел его, и, возможно, она была права – если я не приду, это вызовет подозрения.

Было уже поздно, я собирался зайти на минутку и сразу уйти. Я бывал у них дома раньше много раз, но, конечно, с тех пор все изменилось. Эмбер была как на иголках, когда вела меня к нему, потом подтолкнула, чтобы я вошел в спальню – один, без нее. Внутри в спертом воздухе я сразу почувствовал отчетливый запах мочи. Я даже не представлял, насколько Стюарт плох и вообще что значит быть на волосок от смерти, так что при виде него у меня перехватило дыхание. На несколько мгновений я потерял дар речи. Я был поражен: Стюарт похудел и стал похож на скелет, обтянутый кожей. Вокруг глаз была такая чернота, будто его сильно избили. Может, в это и трудно поверить, но мне не доставляло абсолютно никакой радости видеть его в таком состоянии. Одно дело – находясь далеко от него, надеяться, что он поторопится и умрет; совсем другое – смотреть, как он страдает.

Я стоял в дверях, чувствуя тяжесть в душе и переминаясь с ноги на ногу. В конце концов миссис Грант, медсестра, заметила меня, посмотрела с недоверием и демонстративно проигнорировала. Она долго измеряла Стюарту пульс на запястье, не сводя глаз с часов и считая про себя, а затем не спеша записывала результат.

– Стюарт? – наконец сказал я достаточно громко, чтобы меня услышали.

– Мистер Ридс. Я думаю, у вас… – медсестра выдержала паузу и коротко кивнула в мою сторону, – гость.

Увидев меня, он попытался сесть, опираясь на локти, но случайно сбил несколько бутылочек с микстурами на прикроватной тумбочке. По правде говоря, я был рад подобрать упавшее, чтобы хоть на мгновение спрятаться и скрыть чувство вины на лице.

– Давно не виделись… – слабо сказал Стюарт, снова и снова прочищая горло.

– Слишком, – ответил я, аккуратно ставя каждый флакончик на место. – Я давно собирался заехать, но был так завален работой…

В последующие минуты он, тяжело дыша, спрашивал, как мои дела с фильмами, удается ли мне сводить концы с концами, – прямо как будущий тесть, который хочет узнать, сможет ли потенциальный претендент на руку его дочери должным образом содержать ее. Я сказал, что работа над телевизионной рекламой позволяет мне снимать документальные фильмы, и рассказал о дальнейших планах, хотя он и не просил у меня таких подробностей. Тем временем миссис Грант задрала брючины его полосатых пижамных штанов и принялась разминать усохшие мышцы ног. Темные родинки усеяли ее пухлые руки, и, хотя взгляд ее был прикован к Стюарту, она внимательно прислушивалась к тому, что я говорил. Мое сердце заколотилось, когда Стюарт неожиданно попросил ее оставить нас наедине. Она гордо вздернула подбородок, выражая протест, но все равно опустила его ногу, ласково похлопала по колену. Почтительно сказала:

– Как пожелаете, мистер Ридс, – и ушла.

Неужели Стюарт попросит меня присмотреть за Эмбер после его смерти? Или сейчас хладнокровно приставит к моему виску пистолет и скажет, чтобы я никогда больше не приближался к ней, а не то…? Стюарт нахмурился. Казалось, что он задумался, но, может, просто набирался сил, чтобы заговорить.

– Уже то плохо, – наконец прохрипел он с трудом, – что моей жене приходится жить с умирающим человеком, так еще и это неприглядное состояние тянется так долго. Нечего и говорить, это не жизнь для нее.

Он словно ждал от меня ответа, и я, понимая, что нужно что-то сказать, попытался, как мог, успокоить его:

– У вас были хорошие времена.

Несколько секунд он серьезно кивал:

– Да, действительно, много хороших моментов, удивительных, замечательных моментов. Но последняя глава может изменить отношение человека ко всей книге. Это правда, пусть и горькая. Последняя глава может полностью изменить смысл книги. Человек после прочтения начинает совсем по-другому воспринимать героев книги, пересматривая в воображении все сцены.

Он сказал это, смотря мне в глаза. Я видел в его взгляде понимание и стойкость, будто он осознавал куда больше, чем был готов показать, и что-то в произнесенных им словах – возможно, их отвлеченность и обобщенность – заставило меня усомниться, точно ли он ничего не знает. Я изо всех сил старался не показывать волнения. Мне даже пришло на ум, что Эмбер могла во всем ему признаться перед моим приездом.

– День за днем ухаживать за человеком, который одной ногой в могиле, радовать его. Этого, конечно, нельзя требовать от красивой и умной молодой женщины.

Я глубоко вздохнул и сказал:

– Брак означает «в горе и радости, в болезни и здравии».

Это прозвучало немного пафосно и нараспев, к тому же, боюсь, не вполне искренне.

– Пока смерть не разлучит вас, – закончил он за меня.

Я смутился, потер шею и промямлил:

– Перестань, я не говорил о смерти. Ты же знаешь, я не это имел в виду.

– Конечно, нет, – согласился он вполне любезно. – Но мы снова пришли к тому, с чего начали: именно последняя глава определяет человека. Скажи мне, как ты думаешь, чем она закончится?

– Она?

– Эта книга, эта история.

Я растерялся, поэтому он нетерпеливо, почти грубо, разъяснил мне:

– Что станет с Эмбер? Как ты понимаешь, я оставляю ее очень молодой вдовой. Ей всего двадцать два. Многие женщины сегодня в этом возрасте даже не задумываются о замужестве. Как на нее повлияет такое безутешное горе? Ее отца больше нет, и придет время, когда не будет меня, говори слово «смерть» или не говори. В ее жизни не останется ни одного мужчины.

Медленно произнося последние слова, почти наслаждаясь ими, он внимательно смотрел на меня.

– Прости, что я так говорю, но Эмбер не из тех, кому нужен мужчина любой ценой.

– А, похоже, ты тоже хорошо ее знаешь. Так же хорошо, как и я. – Он улыбнулся и одновременно не улыбнулся (вот уж где нужно придумать новое слово), и снова наши взгляды встретились, породив напряжение. – Тем не менее я оставляю ее в очень уязвимом положении. Молодая, красивая, скорбящая. И, не будем забывать, состоятельная.

Тут он внимательно осмотрел несколько язв на своем предплечье, потыкал в них пальцем, словно впервые заметил… и снова поднял на меня пронизывающий взгляд, будто специально, чтобы я почувствовал себя неловко.

– Недостойные мужчины могут ею воспользоваться. Обмануть, внушить, будто любят ее. А на самом деле они любят только ее красоту. Пикантность. Жажду жизни. Они захотят прибрать к рукам ее саму вместе с ее состоянием.

– У Эмбер есть мозги, – сказал я, и по моему голосу было очевидно, насколько меня неприятно поразило то, на что, казалось, он намекал.

– Есть, есть. С этим не поспоришь. А еще она способна на сильные эмоции, на самом деле Эмбер полностью отдается им. Ее эмоции могут захватить ее, закружить, как ветер, и забросить бог знает куда, если она не будет очень осторожна. Эмбер бывает импульсивной, безрассудной, непредсказуемой. Ты, конечно, замечал в ней это? – спросил он, наклонив голову с той же едва уловимой улыбкой.

Я сглотнул, чувствуя, что Стюарт берет надо мной верх, но затем он продолжил, не дожидаясь ответа:

– И все же именно в этом ее необыкновенная красота, правда, Итан? Эмбер словно дикая лошадь, которую никто не может укротить. Любой, кто думает, что он может, – дурак. Дурак, если думает, что сможет обладать ею.

Мы оба будто стояли на краю пропасти, и я почти потерял равновесие, так что пришлось развести руки в стороны и поднять ногу, чтобы не рухнуть. В этот неловкий момент, когда нервы были натянуты до предела, вошла Эмбер и сразу поняла, что дела мои не слишком хороши. Стюарт посмотрел на нее долгим взглядом, лег и устало сказал:

– Может быть, я и сам был дураком.

Эмбер посмотрела на него, не совсем понимая, что он имеет в виду, но догадывалась: речь про нее. Мы обменялись обеспокоенными взглядами. Правильно ли я поступил, придя сюда? Правильно ли она поступила, попросив меня прийти? Как будто в тот краткий миг, когда наши взгляды встретились, мы с ней передали друг другу все сомнения без единого слова. Я почувствовал, что Стюарт наблюдает за нами. Внимательно. От него это не укрылось.

От Эмбер тоже не укрылось, что от него не укрылось, и, чтобы отвлечь внимание, она немного слишком весело спросила, принести ли нам горячего чаю. Зеленый с жасмином, улун, мятный, обычный черный? Последнее, что я помню о той встрече, – Стюарт задремал с невероятной проворностью хренового актера. Похоже, он увидел то, что ему было нужно, и теперь мне пора было убираться. И в то же время я отлично понимал тогда, да и осознаю сейчас, что в тех обстоятельствах у меня могла разыграться паранойя.

Миссис Грант всегда приходила в семь утра и оставалась до половины девятого вечера – она проводила в доме долгие часы, за что, как сказала мне Эмбер, получала щедрое вознаграждение. Каждый вечер перед уходом миссис Грант должна была удостовериться, что Стюарт опорожнил мочевой пузырь и принял снотворное. Сиделка была ответственной и надежной, так что ей доверили связку ключей, и она приходила и уходила с четкостью механической кукушки, живущей в швейцарских часах. Когда ее не было, Стюарт пребывал в долгой, глубокой дреме, трудно отличимой от потери сознания. Эмбер иногда беспокоилась, не умер ли он, и проверяла его пульс. Он не просыпался от прикосновения к запястью, не просыпался и когда Эмбер шевелила его руку, но, к ее облегчению, слабый пульс всегда обнаруживался. Я повторял себе, что осталось недолго, однако порой не мог отделаться от назойливой мысли: Стюарт может вечно оставаться в таком вегетативном состоянии, быть живым юридически и мертвым со всех других точек зрения. В долгие темные часы неумолимой ночи, когда смерть могла постучаться в дверь в любой момент, Эмбер иногда накрывало страхом, и она не хотела оставаться одна. Я старался развеять ее страхи как мог, прежде чем уйти домой. Не буду врать, расставание тяжело мне давалось, и после пятиминутных объятий я заставлял себя сделать труднейший шаг – за дверь.

И вот однажды вечером это произошло. Мы, как обычно, обнялись, и Эмбер громко закрыла дверь, на тот маловероятный случай, если Стюарт подслушивал и следил за тем, когда я уйду. Только на этот раз я остался – у меня не было сил уйти, да и она не хотела этого.

Изначально Эмбер хотела, чтобы я остался, только для ее спокойствия, будто была ребенком, который не может заснуть без плюшевого мишки, но, как бы ни было мне стыдно признаваться, затем я остался снова, и еще раз, а потом это стало почти регулярным. Честно говоря, я уходил утром только за час до появления миссис Грант, точнее, за полчаса, так как вскоре и это уже было в порядке вещей. Мы с Эмбер все больше привыкали к сложившейся ситуации, и я подталкивал ее к некоторым поступкам, на которые она никогда раньше бы не пошла. Я будто метил территорию, с каждым разом делая их дом все больше нашим с ней. Мы спали (сначала только спали) над Стюартом, в комнате для гостей на втором этаже; его спальня была на первом этаже, и между нами оставалось два лестничных пролета. Поскольку он не мог в одиночку добраться даже до ванной, которая находилась всего в нескольких шагах от него, а дом был немыслимо большим, мы чувствовали себя в полной безопасности. Миссис Грант тоже всегда обреталась на первом этаже – ей незачем было ходить куда-то еще. Она бы не стала подниматься, он бы не смог. Да и с чего вдруг Стюарту приспичило бы это сделать? Ему достаточно было нажать на красную кнопку звонка, который миссис Грант сама вкрутила в прикроватную тумбочку, прямо рядом с ним. Звонок мог разбудить даже мертвого. Стоит нажать на красную кнопку – и Эмбер прибежит.

Все было настолько безопасно, что то ли боль, то ли разочарование из-за всей этой ситуации подтолкнули нас или нашу любовь, заслонившую собой все вокруг, попробовать испытать, как это было бы, останься в доме только мы вдвоем. Я знаю, звучит ужасно, но нас ослепила всепоглощающая любовь и это бесконечное испытание тем, что мы не могли быть по-настоящему вместе из-за умирающего старика, который по безумной юношеской ошибке стал ее мужем, тогда как такое вообще не должно быть разрешено законом. Мы с Эмбер не осознавали, что правильно, а что нет, мы не видели стрелок морального компаса. Мы были молоды и страстно влюблены и вследствие этого, как два сумасшедших, жили только настоящим.

19 января 1984 года

Мы поднимались в комнату для гостей, намереваясь отделить себя от него двумя лестничными пролетами. Мы хотели уйти с его этажа как можно дальше и быстрее – в наше личное пространство. Я уже начал легкомысленно раздевать Эмбер, блузка упала на верхнюю ступеньку первого пролета, лифчик повис на нижней стойке второго. Поднявшись на вторую ступеньку, я стянул с Эмбер сначала юбку, а затем трусики, несмотря на то что она пыталась сопротивляться, словно я ее щекотал. Так же легко я снял босоножки на ремешках, одну за другой. Эмбер была совсем обнажена, а я полностью одет, и я нежно опустил ее на пушистый белый ковер, покрывавший лестницу, и принялся целовать, обнимать, целовать, еще и еще. Будучи не в силах терпеть, Эмбер поторопила меня, и мы перешли к тому, что уже невозможно было откладывать. Я был сверху, как будто в позе для отжимания, опирался на прямые руки, ее ноги и руки обвились вокруг меня. Она так отзывалась на мои движения, что мне пришлось прикрыть ей рот рукой, чтобы она не шумела.

После наступило спокойствие, чудесное умиротворение. И вдруг позади нас из ниоткуда раздался характерный скрип. Испугавшись, я быстро повернул голову, словно сработал рефлекс. Эмбер же не пришлось поворачиваться – лежа на спине, она лишь слегка приподнялась и сразу увидела, на кого я смотрю.

К моему величайшему ужасу, в нескольких метрах за нами стоял человек. Это была не миссис Грант, как мы вначале подумали, а Стюарт. Он всем весом опирался на трость, сжимая ее обеими руками с такой силой, что костяшки пальцев побелели, – казалось, будто кости выпирали из кожи. В полосатой пижаме, больной и умирающий, он стоял внизу, и на его лице застыло выражение абсолютной боли и ужаса от полного осознания нашего предательства. Я никогда не забуду его выражение, не забуду бешеный хрип, вдох-выдох-вдох, слюна, текущая из уголка рта, запавшие глаза, такие жуткие, что словами не передать. Волшебный пузырь, в котором мы с Эмбер находились, лопнул, и в одно мгновение мы оказались в суровой реальности, безвоздушном пространстве. На нас навалилось понимание того, что мы наделали… и стыд, невообразимый стыд.

Стюарт заметно дрожал, вскоре все его тело почти конвульсивно забилось, словно у него вот-вот начнется припадок. Израсходовав последние запасы энергии, чтобы пойти посмотреть, что происходит, он едва держался на ногах, трость ходила ходуном под тяжестью его тела. Одежда Эмбер, разбросанная по лестнице, должно быть, подгоняла его, он задыхался, через силу делая каждый следующий шаг наверх. Положение, в котором мы находились, не позволяло двигаться. Если бы я пошевелился, то обнажил бы ее. Мы трое были как восклицательный знак: мы с ней – линия, он точка. Затем во внезапной вспышке дикой ярости он замахнулся на нас тростью и несколько раз ударил меня по спине. Я повернулся, чтобы отразить следующие удары рукой, и, пытаясь разоружить его, схватил трость и постарался вырвать ее. Он держал рукоятку удивительно крепко. Потребовалось приложить больше силы, чем я ожидал, чтобы трость вылетела из его руки. Я не хотел этого, но Стюарт потерял равновесие и наклонился градусов на тридцать в мою сторону. Когда трость с грохотом упала где-то позади нас, я в оцепенении, не в силах ничего предотвратить, наблюдал, словно в замедленной съемке, как тощее тело Стюарта опасно накренилось, словно он падал в бассейн головой вперед.

Я помню, как стало тихо сразу после… после того, как его голова ударилась о паркет, чуть-чуть не попав на ковер. От ужаса Эмбер бросилась, как была, голая, звонить в скорую. Я смутно осознавал, что мы по уши в дерьме, едва ли мог мыслить здраво, сердце мое колотилось, грудь наполнилась ужасом, тело парализовало, но я все же подошел к нему. Стюарт лежал лицом вниз в луже крови, голова его была чуть повернута в сторону, и сначала я подумал, что он и вправду умер. Это был кошмар, так по телевизору показывали сцену убийства, и я был тем самым убийцей. Я не думал о последствиях, когда перевернул его, может, у него была травма позвоночника, не думал о том, что я сам весь в крови: кровь на руках, кровь на рубашке, брюках, кровь была невероятно кровавой. Я думал только о том, что этого не должно было произойти, и в то же время пытался побороть путаное, окутывающее меня, как туман, предчувствие, что выхода нет, что родители и все остальные узнают обо всем, что меня ждет тюрьма. Кровь хлестала из открытой раны на лбу, текла, не останавливаясь, у него из носа, но я слышал неровное дыхание, словно Стюарт пытался дышать, лежа лицом вниз в последнем сантиметре воды в ванне.

Я выкрикивал его имя, чтобы привести в чувство, и тряс за плечо, но он не реагировал, и было неясно, все это время он без сознания или уже очнулся и притворялся, что нет, не желая, пока жив, видеть ни меня, ни ее. Медики из службы скорой помощи приехали через одиннадцать минут, которые показались вечностью. Стюарта увезли в больницу, а мы с Эмбер остались дома – в их доме, я имею в виду. В обычных обстоятельствах она села бы в машину скорой помощи, чтобы поехать с ним, и, кажется, медики этого и ждали, но разве у нее был выбор?

Сирена затихла вдалеке. Эмбер уставилась на паркет: по нему текли длинные струи крови, а ковер уже весь пропитался ею – и запаниковала.

– Господи. Что я наделала! Что нам делать?!

– Нужно вычистить тут все! – закричал я, тоже в панике. – Вот что нужно первым делом.

– Нет, если мы так поступим, будет выглядеть, что нам есть что скрывать, словно мы очищаем место преступления!

– Мы не можем оставить всю эту кровь, она повсюду! На что это будет похоже? Что, если он умрет?

– Не трогай! – закричала Эмбер, когда я попытался свернуть ковер. – Я попрошу миссис Грант разобраться с этим, когда она придет завтра. Тогда не будет похоже, что мы пытались скрыть следы.

– Она не должна знать. Нам нужно самим убрать все самое плохое.

– Необходимо рассказать ей нашу версию, вдруг он ей что-нибудь скажет, – пыталась рассуждать Эмбер.

– Он не вспомнит. Не вспомнит, – настаивал я. – У него травма головы. Будет странно, если мы не станем ничего убирать.

– Я не знаю. – Она закрыла лицо руками, затем в отчаянии дернула себя за волосы.

– Мы сожжем тряпки, – предложил я. – Не будет заметно, что он так сильно истекал кровью.

– Неееет. Мы оставим их в пакете здесь, в коридоре. Врачи уже видели.

– Они ничего о нас не знают. А миссис Грант… она подумает худшее.

Эмбер испуганно огляделась, она никак не могла решиться.

– Это моя вина, – поспешно добавил я. – Я не хотел… черт!

– Я его жена, – процедила она сквозь зубы, то ли мне, то ли самой себе. – Это я должна была сказать «нет».

Следующее, что помню, – мы на коленях, бок о бок, вытираем кровь, иногда приходится закрывать глаза, потому что все это так ужасно. Слабый металлический запах, пропитанные кровью губки и громкий звук, когда мы выжимаем их в ведро. Эмбер сказала:

– У нас должна быть единая версия. У нас с тобой. Если полиция будет допрашивать нас порознь.

Я сразу же остановился, чтобы подумать, это давалось с трудом. Затем я перешел к «официальному объяснению», стараясь придать голосу максимальную уверенность, на какую только был способен:

– Мы оба находились наверху. Я был в гостях. Стюарт поднялся и упал. Вот и все. Чем проще, тем лучше.

– Что мы делали? – спросила Эмбер, ее голос дрожал от страха.

– Разговаривали. Мы разговаривали!

– О чем?

– Да о чем угодно! Они не будут спрашивать!

– Они могут! Откуда ты знаешь, что не будут?!

Я встал и принялся лихорадочно расхаживать взад-вперед.

– Мы говорили о нем. О Стюарте. Ты не хотела оставаться одна. Ты до смерти боялась, что он может умереть. Вот почему я был с тобой. А потом Стюарт поднялся, и мы увидели, как он упал. Мы оба видели, как он упал. Обморок. Падение.

– Как ты испачкался кровью?

Она подошла ближе и показала на кровь на мне: руки, рубашка, колени брюк, резиновые ободки летних парусиновых туфель, пятна на самих туфлях.

– Я пытался помочь ему. Ты звонила в скорую. Больше ничего не говори.

– Если он сейчас умрет, а тебя посадят в тюрьму, я не знаю, что буду делать!

Эмбер заметалась из стороны в сторону – я не знал, что она имела в виду, и не был уверен, что она сама знала, поэтому схватил ее и крепко сжал в объятиях. Эмбер должна была взять себя в руки и принять то, что нужно принять.

– Что, если он вспомнит? Что тогда? А?! – Она попыталась высвободиться.

– Мы будем все отрицать. – Я сжал ее сильнее и отпустил, только когда она перестала сопротивляться. – Все. Мы скажем, что виной всему ночной кошмар. Посмеемся над одной только мыслью об этом. Скажем, что от лекарств у него галлюцинации!

Я не посмел добавить, что Стюарт может не дожить до следующего дня. В больнице его оставили на ночь, а мы с Эмбер не спали все это время, сидели в том ужасном коридоре, снова и снова обдумывая, что мы ему скажем. И что будем делать в случае каждого «вдруг». Вдруг он расскажет миссис Грант. Вдруг он расскажет Тане. Вдруг он расскажет остальным детям.

Утром я первым делом отвез ее в больницу, а когда зашел проведать ближе к вечеру, узнал: в отделении неотложной помощи сказали, что Стюарту нужна паллиативная помощь.

– Помочь ему умереть, – вот как они это сформулировали.

И поскольку Эмбер ни в коем случае не могла позволить ему умереть в хосписе, его привезли домой. Может, это было уже на следующий день. Впрочем, какая разница. Тогда же она сообщила мне, что теперь миссис Грант будет круглосуточно заботиться о Стюарте и жить с ними днем и ночью, что мне больше не надо приезжать, что ей лучше все делать самой, пока все не закончится, поскольку она не хочет компрометировать меня больше, чем уже это сделала.

Думая, что хуже быть не может, я ошибался. Еще как может. Стюарт не разговаривал, не ел, не открывал глаз. Мне хотелось бы сказать, что он отказывался говорить, отказывался есть, отказывался открывать глаза, но я не могу быть на сто процентов уверен, что он на самом деле мог сделать хоть что-то из этого. Подозреваю, что он был способен приложить небольшое усилие, но предпочитал этого не делать. Так что миссис Грант ставила ему капельницы, и, очевидно, этого было достаточно для поддержания в нем жизни. Стюарт больше ни разу не встал, не поел, не попил – ни самостоятельно, ни с чьей-либо помощью. Миссис Грант стала использовать для ухода за ним пеленки и подгузники для взрослых, но, поскольку он ничего не потреблял, кроме внутривенного питания, в этом плане было не очень много забот. Она мыла его куском фланели, ничего не пропуская, а Эмбер вытирала досуха и причесывала. В такие моменты самодовольное молчание миссис Грант было ничем не лучше ее замечаний в стиле: «Дорогие люди, находящиеся под моей опекой, должны умирать достойно» и «Если кто-то из них покинет этот мир на день раньше, чем должен, из-за небрежности или по любой другой причине, это, по моему мнению, равносильно убийству». Взрослые дети Стюарта приходили к «смертному одру» отца, но он реагировал на них не больше, чем на Эмбер; и не совру, если скажу, что она выплакала все глаза, умоляя его поговорить с ней, простить ее перед смертью. Она рассказывала мне все это, когда я звонил справиться о нем.

С одной стороны, это было огромное облегчение: он не рассказал о нас, ни о ней, ни обо мне. С другой стороны, мы страдали, поскольку причинили ему такую боль, что он даже не мог попрощаться с собственными детьми, словно до последнего защищал жену, поэтому и не говорил им правды. Позволить себе угаснуть, чтобы Эмбер могла жить дальше, – это был последний акт великодушия, самоотверженная жертвенность истинного джентльмена. Я иногда с горечью думал, что этим последним поступком, а может, и тактически, он выиграл у меня эту долгую и трудную битву за нее.

4 февраля 1984 года

Стюарт умер в субботу, перед днем Вайтанги[23]. Заботы о похоронах взяли на себя трое его детей и Эмбер. Все это время я оставлял у входной двери открытки с соболезнованиями, которые не выдали бы нас, попади они в чужие руки. С глубочайшими соболезнованиями… Разделяю вашу скорбь… В это время утраты… Голубь, цветок лаванды, ракушка. Я ждал почти две недели, пока она мне ответит, а она сказала только:

– Мне нужно больше времени, пожалуйста, пойми.

Для нее это было слишком быстро, для меня – слишком долго.

– Сколько?

– Я… не знаю.

Ей нужно время. Понятно. Сказав так, она получила его, но вскоре я уже не мог ждать и снова стал ее донимать.

– Не знаю, смогу ли я жить как раньше, – бормотала она. – После Стюарта.

– Его нет, он больше не с нами и не осуждает нас. Здесь только мы. Ты должна отпустить!

Я умолял ее.

Она говорила о своей вине и ошибках, а потом перешла к моим. В итоге мы оба слетели с катушек.

– Сколько бы он еще протянул? Несколько недель, максимум месяцев? Что они значат для умирающего человека? Он и так много страдал! – Я изо всех сил старался достучаться до нее. – Он, может, даже ничего не осознал, может, только на долю секунды!

Она избегала смотреть мне в глаза.

– Мы оба знаем, что он умер не своей смертью.

– Это была самозащита! Не было никакого злого умысла, клянусь. Он ведь уже умирал. Это даже можно назвать эвтаназией! Ты же избавила бы лошадь от страданий, разве нет?

– Прекрати! – Она посмотрела на меня в ужасе. – Никогда не говори так о моем покойном муже…

– Пожалуйста, не позволяй ему встать между нами. Он именно этого и добивался.

– Ты вообще слышишь себя?

У нее были причины, почему она хотела поступить с ним по совести после его смерти. Эмбер пыталась достучаться до Стюарта, но он не открывал глаза, хотя, она была уверена, делал это хотя бы ненадолго, когда тушили свет. Она думала, он вспоминал увиденное и набирался смелости и сил, чтобы истязать себя еще один день. Иногда мне казалось, что Эмбер слишком патетична в своем горе и многое просто надумала. А иногда – что она может быть права. В конце концов, он прошел на войне через голод и пытки, возможно, он использовал этот опыт. И не раз я думал, что этот сукин сын сознательно, расчетливо и мстительно сумел выстроить свою последнюю главу так, чтобы выйти победителем, как он всегда и намеревался.

Дым

22 марта 1984 года

Я увидел его – их дом – в одном из печатных еженедельников, публикующих объявления о недвижимости, выставленной на продажу. Я не случайно наткнулся на него, я постоянно просматривал прессу – хотел узнать, появится ли он там. И вот это случилось. Я решил, что настал момент встретиться с Эмбер, хотя бы по-дружески, и пусть Стюарт, а с ним все плохое останется в прошлом. На передней лужайке меня встретило самодовольное лицо агента по недвижимости на вывеске «Продается», будто все это теперь была его территория. Мне хотелось стереть с этой физиономии надменную улыбочку. Казалось, что именно он вбивал в голову Эмбер мысль, что нужно двигаться дальше и, какое бы место я ни занимал в ее жизни раньше, теперь оно свободно.

Я нажал на звонок, затем, не дожидаясь ответа, постучал – даже заколотил – в дверь. Эмбер долго спускалась, очень долго. Осень только начиналась, дни становились короче, ночи прохладнее, было все еще довольно тепло, когда светило солнце, но только не сегодня. Открывшая наконец дверь Эмбер выглядела спокойной и уравновешенной, может быть, даже немного сонной. Позади нее, у стен, были сложены коробки, как будто все из ее прежней жизни уже упаковали и подготовили к отправке. Думаю, она не собиралась ждать, пока стукнет молоток (дом, надо сказать, продавался на аукционе). Лицо сильно осунулось. На ней было длинное малиновое пальто, которого я никогда раньше не видел. Создавалось впечатление, что она собиралась в приятное место.

– Привет, – тихо сказала она, но не пригласила войти.

Вместо этого она осторожно закрыла за собой дверь, прошла половину подъездной дорожки и села на капот своей маленькой «Тойоты». И тут до меня дошло. Она была с кем-то. Да, внезапно это стало очевидно: на ее щеках был красноватый румянец, я слишком хорошо знал его. Ей было неудобно находиться там со мной, потому что в доме был кто-то и ждал, когда она спровадит меня. Именно поэтому она подняла воротник пальто и держала его двумя руками, чтобы спрятать следы поцелуев. Она практически носила его на себе, его за́пах плотно, интимно окутывал ее. Я не мог в это поверить. Как Эмбер могла начать встречаться с кем-то так быстро после смерти Стюарта, так быстро после МЕНЯ? Но на самом деле я верил ИМЕННО В ЭТО. После того как она выбрала Стюарта, чего можно ждать от такой охотницы за деньгами?

– Как дела? – спросила она, опустив глаза и поправляя рукав.

– Ужасно.

Я даже не пытался скрыть глубокую обиду. Она промолчала.

– Возможно, сейчас для тебя не лучшее время? – спросил я, не скрывая сарказм.

– Да, не лучшее. – Ее голос звучал вполне искренне. – Многое произошло.

– Я достаточно сообразительный, чтобы понять, – резко сказал я, и она даже не попыталась спорить.

Потом, не глядя на меня, Эмбер сказала:

– Идет борьба с наследниками Стюарта, на этот раз еще и с Таней.

– Им достанется дом?

– Это отвратительно, они враждуют из-за всего. Дом, инвестиции, лодка, недвижимость под аренду, банковские счета, облигации, все движимое имущество. Они заморозили его активы. Не хочу об этом говорить. А бедной маме нужны деньги. Я должна помочь ей чем смогу. Если мои деньги будут заморожены, не останется средств… вот почему я должна делать то, что делаю.

И тогда я сложил два и два и начал опасаться, что она с тем новым парнем, кем бы он ни был, из-за денег. Я и раньше подозревал, что она не откажется от нынешнего качества жизни, случись что. А теперь, когда ей пришлось брать в расчет еще и нужды матери, это было очевидно, просто без вариантов.

– Это еще не самое плохое. Перед папиной смертью они… случилось кое-что ужасное.

Теперь Эмбер еле сдерживала эмоции и не сразу смогла продолжить. Меня это не слишком тронуло, я ждал, когда она наконец перейдет к делу, объявит, что бросает меня ради Богача номер два.

– Мама беременна, случайно. Ей сорок восемь. Для нее это опасно.

– О. Ничего себе. – Я почесал голову. – А она не думала… ну, ты понимаешь? Я уверен, что… те, кто решает такие вещи, посчитали бы это разумным.

– Господи, нет, конечно. Она скорее умрет. – Эмбер посмотрела на меня как на чудовище. – Уже сейчас есть опасность, что она потеряет ребенка. Ей приходится лежать больше, чем она может себе позволить. Иначе у нее начинается кровотечение…

Она уставилась куда-то вдаль и глухо сказала:

– Не хочу потерять маму.

Думаю, именно тогда я потянулся обнять ее, но то, как она выставила руку, чтобы остановить меня, было похоже на решительный отказ – сигнал «Все кончено, парень». Неопровержимое доказательство, что она сблизилась с другим и теперь он утешает ее, не я.

Когда я позвонил в следующий раз, спустя некоторое время, телефон уже отключили. Так и знал! Должно быть, Эмбер переехала к Богачу номер два. Я был уверен, что она ухватилась за него от безысходности. Или лгал себе? Неужели смерть Стюарта расставила все по местам? Когда мы с Эмбер встречались, я был уверен, что после его смерти я следующий в очереди. Но теперь, когда место освободилось, все повернулось иначе. Может быть, она изначально воспринимала меня как временный вариант: как только Стюарт официально не будет стоять на пути, она найдет кого-то того же уровня, еще одного богача.

Обида превратилась в гнев, затем снова в обиду, а потом – в тихую ярость. Мне нужно было услышать от нее, она должна была посмотреть мне в глаза и сказать, что больше не любит и не хочет меня. Вот только я понятия не имел, где Эмбер живет и кто теперь купает ее в роскоши. Я был почти уверен, что она обретается в одном из пригородов Окленда, говоря о которых агенты по недвижимости захлебываются от восторга: «А место-то какое! Какое место!» Может быть, она захомутала бывшего делового партнера Стюарта? Или богатенького соседа на той же улице? Я бы ее не недооценивал! Вскоре я уже всматривался в окна каждого богатого дома, мимо которого проходил, и представлял, что сделаю, если увижу ее.

Наконец я не выдержал и позвонил ее матери узнать новый номер Эмбер. Миссис Диринг была раздосадованна и колебалась. Наверное, она думала, что, если даст мне номер, я взбаламучу воду. В отчаянии я пробормотал, что он у меня где-то был, но не могу вспомнить где… Еще одна пауза, на этот раз более короткая.

– Теперь это ее номер. Она вернулась сюда на время, у меня небольшие проблемы со здоровьем.

Очевидно, она не знала, что я в курсе беременности. Правда ли Эмбер там? Или миссис Диринг сказала это только для отвода глаз?

– Можно мне поговорить с ней?

Мое сердце было полно сомнений и опасений, пока я не услышал, как Эмбер что-то говорит на заднем плане. Секунд тридцать было плохо слышно – миссис Диринг зажала трубку рукой, но, поскольку Эмбер не подходила к телефону сама и не пыталась вырвать его у матери, она, должно быть, давала понять, что не хочет со мной разговаривать. Затем звук утих, и снова раздался голос миссис Диринг:

– Пожалуйста, Итан. Скорбящей вдове нужно время. Господи боже, Стюарт умер 4 февраля, и Эмбер с тех пор похудела на десять килограммов. Любому… молодому человеку придется подождать, простая порядочность требует выдержать год. Так здесь принято.

Мой звонок явно расстроил миссис Диринг, ее голос дрожал от гнева. Мы сухо попрощались, если можно так сказать, и отключились.

Я ударил по телефону-автомату с такой силой, что из него посыпались монеты. Ждать до 4 февраля 1985 года? Да она издевается!

Оставшаяся часть 1984 года

Я собирался пойти в Конюшни и все равно высказать Эмбер свои доводы, не заботясь о том, кто что может подумать, но чем больше я размышлял об этом, тем меньше мне хотелось, чтобы она закатила мне скандал. Мне было на руку оставить ее в покое на время: она будет испытывать ко мне меньше враждебности, перестанет, как я надеялся, винить меня за случившееся со Стюартом и за то, что все пошло не так. Я решил дать ей время успокоиться, а сам занялся карьерой, чтобы крепче стоять на ногах в профессиональном плане к тому времени, как смогу приехать к ней. Пусть Эмбер соскучится по мне так, как я скучаю по ней. Естественно, я все еще думал о ней, гадая, как ей живется дома с матерью. Сначала мне было любопытно, когда миссис Диринг придет время рожать, а спустя несколько месяцев – родила она или еще нет и кто родился, появились у Эмбер брат или сестра? Я задумывался, мечтает ли Эмбер, глядя на мать, сама стать мамой? Или ребенок миссис Диринг неестественным образом удовлетворял ее потребность в собственной семье? Я все время размышлял об этом и бросался с головой в работу всякий раз, когда поступал заказ на рекламу, – так я получал несколько недель передышки на весь период до и после съемок.

Все это время я ни с кем не знакомился и не встречался, был слишком поглощен работой и словно не замечал, что на планете существуют другие женщины. Я знал, что, если мы с Эмбер снова будем вместе, она точно спросит об этом, и я буду выглядеть настоящим козлом, если отвечу «да». К тому же я даже не понимал, как назвать то, что между нами сейчас, как это трактовать. Нет, правда… что? Разлука? Разрыв? Период официального траура? Тайм-аут? Или это все тщательно продуманный план Эмбер в надежде, что спустя год я вряд ли стану убивать ее нового парня?

Очень даже может быть. Бывали моменты, когда я, честно говоря, предпочел бы вытерпеть двадцать четыре часа, лежа на кровати из 1111 гвоздей, чем сидеть в этом «традиционном годичном ожидании». Иногда я всерьез сомневался в Эмбер и думал, что она морочит мне голову. Разве я недостаточно сделал ради нее? Во имя любви? Видит Бог, мелькала мысль, что лучше бы я тогда, в конце января 1979-го, прошел мимо, не обратив на нее внимания. Но, даже желая этого, я бродил по городу, искал взглядом девушек с волосами как у нее, или со стройным гибким телом, как у нее, ну или с похожей фигурой и воссоздавал Эмбер в воображении, как доктор Франкенштейн, в дикой попытке вернуть ее к жизни.

4 января 1985 года

Наступило время распродаж рождественских товаров и всякого хлама: лес искусственных елок поредел, полчища украшений не вдохновляли. Все уценено, а что шло без скидки, все равно стоило дешево: впервые в жизни я чувствовал, что, тратя деньги, на самом деле экономлю. Этот первый магазин сети Warehouse смахивал на самолетный ангар. Вещи лежали в упаковках высоко на полках или валялись в корзинах для уцененных товаров, чтобы покупатель сам раздобыл нужное без назойливого «чем я могу вам помочь». После разрешения импорта сюда хлынул поток невероятных вещей. Шезлонги-бананы, шторки из ротанга, морковно-рыжие декоративные подушки, радиоприемники в виде футбольных мячей, усатые стаканы для виски – в общем, развлечений для глаз хватало, и, хоть ты сам не покупал все эти несуразицы, получал удовольствие от одной только мысли, что у других людей настолько все плохо со вкусом.

Я посмотрел тяжеленные чемоданы, еще из тех, без колесиков, пока шел в детский отдел, – туда мне надо было, так как недавно (22 октября 1984 года, если быть точным) моя сестра Вики родила здорового мальчика весом четыре килограмма сто граммов. Ребенка назвали Иосиф Максим Зимняков (сокращенно Джоуи, и я не стану говорить «Иоуи», уж слишком по-дурацки звучит). Мой зять, Ник, был на седьмом небе от счастья и уже в родильном отделении включил тренера, засовывая чайные ложки в маленькие сжатые кулачки, чтобы малыш почувствовал, как это – грести. Я не шучу.

В проходах между отделами легко заблудиться, но в конце концов я оказался перед детской секцией, а еще перед очевидной проблемой: что же купить ребенку? Лохматый плюшевый мишка в метр высотой – вроде неплохо, я мысленно пометил этот вариант как «возможно». Вдруг впервые за долгое время меня осенило, что я вижу не похожую на Эмбер девушку, а ее саму. Это и вправду была она! Буквально в шаге от меня, в розовом спортивном костюме с двойными полосками по бокам, ковыряется в вещах на нижней полке.

Я подошел ближе и то ли сказал, то ли спросил, будто проверяя, не сбрендил ли:

– Эмбер?

Подняв взгляд, она сначала удивилась, а потом сильно покраснела.

– Ух ты. Привет.

Я как эхо произнес «привет». Не веря удаче, сразу же объяснил, может, даже слишком подробно, что я делаю здесь, в детском отделе.

Она вздохнула и сказала, что мама истощена грудным вскармливанием «до предела» и послала ее купить кое-что для ребенка. Сказала, что та не выходит из дома, а порой и вовсе не встает с постели. И вот так, ни с того ни с сего, у нас как по волшебству появилось что-то общее, мы занимались практически одним и тем же – делали покупки для чужого ребенка! Ирония и романтика – вот как это ощущалось, неловко и в то же время трогательно. Один шанс на миллион, что мы встретимся здесь вот так, как будущие мама и папа. Это было послание, написанное большими буквами в воздухе, Эмбер тоже заметила, нужно быть слепой, чтобы не видеть. Она очень старалась вести себя непринужденно, но меня ей было не обмануть. Я знал: она чувствовала то же, что и я. Поскольку ребенок миссис Диринг родился всего на пару месяцев раньше малыша Вики, у Эмбер в распоряжении было много безопасных тем для разговора: раннее развитие мозга, мелкая моторика и все такое. Я взял игрушку-сортер.

– Что такого полезного в том, чтобы приучить нежный юный ум к идее, что мыслить вне квадратных рамок нехорошо? Или вне овальных, или пятиугольных? – спросил я.

Эмбер уперла руки в боки.

– Сначала нужно знать форму, иначе как ты поймешь, что совершил прорыв? К тому же самой природой задумано, что у всего есть формы: апельсины круглые, морские звезды – в форме звезды, пчелиные соты – шестиугольники.

Оглядевшись, она взяла в руки лошадку на палке и покрутила ею в воздухе.

– Я всегда считала их варварскими, как будто голова насажена на копье.

Она засмеялась и, немного помедлив, выбрала вместо этого лошадку-качалку с дерзкой надписью «Никогда не рано начать кататься!».

– Давай я понесу.

– Не нужно.

– Она тяжелая.

– Я сильная.

По пути к кассе мы наткнулись на садовые стулья и столы, широко раскрытые зонтики и кучу барбекюшниц, загораживающих шезлонги. Ради смеха Эмбер села в один из шезлонгов, откинулась, положив руки за голову, будто расслабляется на солнышке. Вслед за ней я прилег на соседний, наши подлокотники соприкасались. Это было сказочно: словно мы дома, вдвоем, такой уютный кусочек семейной жизни, скрытый от всех в огромном пространстве магазина, как сцена в театре, которая появляется, когда поднимается бархатный занавес. Я почувствовал, что значит быть с Эмбер вместе, вдвоем где-то в своем мирке. Ее мать готовила и присматривала за ней, так что Эмбер выглядела намного здоровее, чем в последний раз, когда мы виделись. Она немного набрала вес, это ей шло. Она оживилась, когда рассказывала о родах матери, и я все время кивал, хотя, признаться, не все понимал: схватки, секунды, сантиметры… Не знаю, как все это соотносится с родами, но общую идею я уловил: когда ребенок появляется на свет, женщине больно.

– Мама такая… храбрая. Ребенок чудо. Но иногда тяжело. Мама понимает, что девочка никогда не узнает папу. – На мгновение Эмбер замолчала, прикусив нижнюю губу, затем словно отмахнулась рукой от эмоций. – Я в порядке. – Она посмеялась над собой. – Правда. Я так счастлива за маму. Она назвала дочь Грейси, Грейси Эмэ Диринг, второе имя на французском означает «любимая». Чтобы она никогда не сомневалась, насколько любима, несмотря на ситуацию, в которой родилась… Мама овдовела и все такое.

Ее эмоции, должно быть, были связаны со смертью отца, но я нутром чувствовал, что они были связаны и со мной… Похоже, ее чувства ко мне вовсе не умерли.

Видимо, моя догадка была верна, потому что через два дня, в воскресенье, Эмбер неожиданно позвонила и пригласила в Конюшни на ужин. Был уже полдень, и она спросила, смогу ли я прийти к шести вечера. Я не смел и надеяться, что она готова снова встречаться со мной, но вдруг? Это было… как досрочное освобождение за хорошее поведение, хотя я даже не знал, готов ли к такому повороту событий. Когда я вошел с бутылкой красного вина в руке, мне впервые пришло в голову, что офицером по условно-досрочному освобождению была Эмбер и уж точно не ее мама. Миссис Диринг подхватила вино и поставила на боковой столик, но мы так и не прикоснулись к нему в тот вечер. Она поправилась из-за ребенка, выглядела усталой, ворчала, видимо, тоже из-за него. Больше всего она была недовольна тем, что я нахожусь рядом с ее дочерью. Я чувствовал, что в ее картине мира я появился преждевременно. Более того, миссис Диринг, родившая ребенка так поздно, вела себя как паникерша, дергаясь по каждому пустяку. «Осторожно закрывайте дверь, ребенок спит», «Не пускайте кошку, из-за нее ребенок может задохнуться» и «Шшш!» на каждое слово, произнесенное не совсем шепотом, или шаг, сделанный не на цыпочках. В такой ненормальной тишине даже падение булавки было бы подобно взрыву бомбы!

Вскоре малышка все равно проснулась, несмотря на все предосторожности, и заплакала на весь дом (я обрадовался, потому что теперь можно было хотя бы дышать). Затем, как бы в пику матери, Эмбер взяла меня за руку, сказала, что пора мне наконец познакомиться с новым членом семьи. Я думаю, она хотела обращаться со мной как с хорошим другом, возможно, будущим парнем, и неважно, что ее матери это не нравится. И вот Эмбер повела меня куда-то прочь от глаз матери – как оказалось, в спальню миссис Диринг, где кроватка младенца была придвинута к ее большой деревянной кровати. Но миссис Диринг, видимо, решила, что нам нужна дуэнья, и незаметно подошла к нам сзади.

– Не-не-не, на нем микробы из Окленда – Грейси может подхватить что-нибудь!

Эмбер закатила глаза и возразила, что держать ребенка всю жизнь в стерильном пузыре опаснее. Мне не очень хотелось быть причиной их спора. Смотреть на ребенка, которому давно пора сменить подгузник (как настойчиво подсказывал мне нос), было не так уж здорово. И, уж прости, меня, как и большинство мужчин, не приводили в восторг дети в принципе, даже в чистых подгузниках!

Я вернулся в гостиную и стал рассматривать фотографии в рамочках, стараясь отключиться от пронзительных криков ребенка, – возможно, это самый неприятный звук для мужских ушей. Слава богу, каким-то чудом он наконец прекратился, но теперь до меня донесся голос миссис Диринг, приглушенный закрытой дверью. От меня не укрылся бескомпромиссный тон. Похоже, миссис Диринг отчитывала Эмбер, которая, должно быть, не предупредила, что я приду к ужину, или сказала, только когда я уже был в пути. Я поднял тяжелую оловянную раму с портретом, на котором молодые мистер и миссис Диринг сидели на ступенях дома в одежде наездников, малыш Дэнни держал хлыст, а маленький ангелочек Эмбер, казалось, вот-вот разревется из-за вспышки. Изучая суровое, строгое лицо мистера Диринга, я заметил, как он по-петушиному выпячивал грудь, словно слишком серьезно воспринимал себя и семейный долг. Грустно – он так и не узнал, что у него будет еще один ребенок. Девочка появилась на свет после того, как он покинул его.

Наконец раздался скрип приближающихся шагов, и Эмбер с миссис Диринг сделали вид, будто ничего не случилось, а я сделал вид, что поверил им, а они сделали вид, что поверили мне, хотя никто из нас ни во что не верил. Я видел, как Эмбер опустила глаза, а миссис Диринг избегала моего взгляда, когда они только вошли. Мне действительно было интересно – уже не в первый раз, – что я такого сделал, из-за чего она настроена категорически против меня. Ужинали мы за кухонным столом: хлеб с маслом и каждому по вареному яйцу в скорлупе. Ужин был коротким, потому что у миссис Диринг и Эмбер «было еще много работы вечером». А если мне хотелось десерта, пожалуйста – вон дикая яблоня, сорви себе яблоко. Маленькое и кислое, спасибо большое.

Не успел я опомниться, как Эмбер проводила меня обратно к джипу. Думаю, ей было неловко за мать, но, похоже, такова цена, которую Эмбер заплатила, чтобы увидеть меня. Вечерний воздух был приятно прохладным, особенно после душной атмосферы в доме, и я не скрывал, что дышу полной грудью, – своего рода камень в огород миссис Диринг.

– Не волнуйся из-за мамы. – Эмбер попыталась меня успокоить. – Она переживет.

Я не был в этом так уверен.

Эмбер же, словно почувствовав прилив энергии, вдруг подпрыгнула и притянула к себе ветку яблони.

– Продолжая традицию Адама и Евы, вот. – Она кротко протянула мне маленькое яблочко.

– М-м-м, не знаю, стоит ли мне его принимать, – сказал я, притворяясь испуганным и быстро отступая от нее.

Она со смехом швырнула в меня яблоко, я кинул его назад, и мы продолжали перебрасываться. Яблоко взмывало все выше и выше, вскоре оно уже летало в небе по огромной дуге. Так продолжалось, пока я не потянулся назад, едва не падая, чтобы изловчиться и поймать яблоко после ее (никудышного) броска. А небо над головой окрашивалось в тот самый глубокий синий цвет, какой рождается, когда день превращается в ночь, появляется первая ранняя звезда, а от луны видно лишь тонкий хрупкий край, будто это брошенный на произвол судьбы осколок. Эмбер подняла голову, и ее лицо снова было беззаботным и сияло. Я с легкой болью вспомнил, как все было между нами раньше. Но все же у меня появилась надежда, и я был благодарен за все – даже за дикое яблоко.

После того дня я время от времени приходил к ним помочь на ферме, хотя никто меня об этом не просил. Моя помощь была очень кстати, особенно когда я таскал тяжелые грузы, иногда беря тачку. Одна среднего размера лошадь производит около восемнадцати килограммов навоза в день, то есть почти семь тонн в год! А теперь умножьте это на количество лошадей, и вы получите общее представление о работе на ферме. Тяжелый труд! Но какой бы полезной ни была моя помощь (да, помощь не всегда бывает полезной), миссис Диринг, похоже, с трудом переносила мое присутствие, а может, ей была отвратительна сама мысль о мужчине в доме. Что эти двое пытались доказать самим себе? Что им никто не нужен? Как будто двум женщинам по плечу самим всем заправлять, улаживать проблемы и ничего не бояться? Бред! Было в этом что-то дисфункциональное: взрослая овдовевшая женщина и ее молодая дочь, снова одинокая и свободная, пытаются вдвоем вырастить ребенка. Любой посторонний решил бы, что младшая – мать, а старшая – бабушка. Либо так, либо две лесбиянки! Должно быть, люди постоянно ляпали что-то, не подумав. Правда, вокруг не было никаких людей. Кроме меня.

А еще я участвовал в кормлении лошадей, которые буянили, ржали, брыкались, бились в стойлах, чтобы быстрее получить свою порцию. Иногда было страшновато заходить в стойла к агрессивным жеребцам. Также я кормил кудахчущих кур (почти не страшно, по клевку за каждое яйцо) и даже помогал кормить младшую сестренку Эмбер. Веселая голубоглазая малышка с блондинистым пушком вместо волос (то есть лысая, по правде говоря) была похожа на миссис Диринг (что уже внушает страх). Но в ней определенно были черты мистера Диринга. Лысая головка, крепко сжатый рот и выражение упрямства на лице. Каждый раз, когда я засовывал ей в рот ложку бананового пюре, она на раз-два выталкивала его обратно языком, и мне приходилось собирать пюре с ее липкого подбородка и давать снова. Мое терпение подходило к концу (я хотел, чтобы Эмбер увидела во мне потенциального «папу», а эта негодница, ее младшая сестра, выставляла меня дураком). Но я должен был улыбаться, хочешь не хочешь.

– Ууууу, самолетик идет на посадку, открывай – это за твою старшую сестричку… а это за твоего дядю Итана!

Эмбер улыбалась, она отлично понимала, к чему я клоню с «дядей Итаном», хотя вообще-то она была сестрой, а не тетей, так что, получается, мои слова не имели смысла. Кажется, у нас все начало налаживаться, но тут ворвалась миссис Диринг и принялась сверлить меня глазами так, чтобы я понял: дети и все такое с ее дочерью мне не светят. С ума сойти, ей лишь бы испортить всем настроение!

Однажды, когда я насыпал зерно в угловые кормушки в стойлах, а лошади по своему обыкновению бесновались, я спросил Эмбер, знает ли ее мать что-нибудь о нас. Повисло тягостное молчание, прежде чем она ответила, что нет, ничего не знает. Но затем она все-таки смущенно призналась, постоянно делая паузы: миссис Диринг думала, что я волочился за Эмбер все эти годы и теперь, когда Стюарт умер, решил, будто она снова «в строю». Мать, по ее словам, постоянно напоминает ей, что вдовство требует соблюдения приличий в течение долгого времени, если не хочешь, чтобы о тебе судачила вся округа. Трудно было сказать, что думала сама Эмбер: сначала она вела себя так, словно я могу приходить, несмотря на мнение ее матери, а потом отступила, будто признавая правоту матери. Моя кровь закипела, и, не сдержавшись, я выдал, что, ради бога, она уже взрослая, а не второй младенец ее матери!

В конце концов мне пришло в голову, что, если я заслужу расположение миссис Диринг или, по крайней мере, получу от нее одобрение, это облегчит мне жизнь. Поэтому однажды, пытаясь подлизаться, я сказал о ребенке:

– Она почти вылитая вы, миссис Диринг, только, думаю, форма головы другая и рот будто в мистера Диринга.

Но вместо того чтобы с радостью согласиться, миссис Диринг ответила возмущенным молчанием. Может, дело в том, что я заговорил о ее муже, всколыхнул нежеланные воспоминания о том, каким жестоким он бывал. Кто знает? В общем, все пошло наперекосяк.

Однажды в воскресенье я заехал к ним и обнаружил Эмбер одну в сарае. Она сидела на вершине тюка с сеном в странной позе: одна нога неудобно согнута, ступня вывернута, вся она была напряжена и не двигалась, словно собиралась спрыгнуть, да так и замерла, задумавшись. Она никак не отреагировала на мое появление в зоне видимости, хотя любой другой заметил бы меня, и мне отчетливо показалось, что это связано с несчастным случаем, который произошел с ее отцом. Все случилось прямо там, где она сидела, – тюки сена свалились с чердака, похожего на мезонин. Жалела ли она, что так много времени посвятила Стюарту в ущерб собственному отцу, собственной семье? Жалела ли она, что отец и Дэнни так и не помирились? И тут у меня мелькнуло видение: ее мать сталкивает мужа с чердака. Может быть, он приставал к ней и она дала отпор? Или она изменила ему с другим фермером и забеременела, поэтому покончила с Лесом, пока он не узнал и не пристрелил их? Нет. Это лишь мое безумное воображение, во мне проснулся режиссер.

Ориентировочно февраль 1985 года

Эмбер начала ссориться с матерью, иногда очень сильно. Ссоры разгорались на пустом месте и повторялись все чаще. Я не следил за ними специально, но получил довольно хорошее представление, что происходит, по тому, как часто Эмбер изливала мне свою досаду. По ее словам, они заводились из-за «сущих пустяков», из-за «глупых мелочей», но, когда я вытянул подробности, оказалось, что «глупые мелочи» всегда были связаны с более важными вопросами вроде иерархии. Например, однажды Эмбер дала ребенку ложку арахисового масла, потому что оно «богато белком», но миссис Диринг взбесилась, сказав, что у малышки может быть «аллергическая реакция на орехи». Эмбер задели не столько слова матери, сколько ее тон. Эмбер надоело, что с ней обращаются как с нянькой, которая не справляется с работой. Думаю, в нормальных обстоятельствах под одной крышей две взрослые женщины не стали бы жить, это должны быть родители, причем мужчина не вмешивался бы в женские дела и оставлял бы за женой право быть хозяйкой. Две женщины ухаживают за одним ребенком – что это, если не катастрофа!

Чего Эмбер ждала? Что жизнь в родительском доме будет легкой? Ей к тому времени было уже двадцать четыре года, у нее явно проснулся материнский инстинкт, и ее мать откровенно этим пользовалась. Естественно, я понимал, что ей нужна помощь, но разве справедливо взваливать такое бремя на дочь? Разве не должна помощь быть временной? В конце концов, миссис Диринг могла бы продать Конюшни, правда? Или найти себе мужчину, вместо того чтобы брать в напарницы дочь. Не все в жизни бывает гладко, но уж как есть. Лучше бы она беспокоилась, как бы Эмбер не осталась старой девой. Разве миссис Диринг не должна заботиться о судьбе старшей дочери? Однажды, выплеснув все это на Эмбер, я настроил ее против матери сильнее, чем рассчитывал… потом в течение дня они помирились, но на меня, понятное дело, миссис Диринг будет злиться до второго пришествия.

Иногда, когда ситуация выходила из-под контроля, Эмбер хлопала дверью и «сбегала» в Окленд, где ночевала на яхте Стюарта, пришвартованной у причала. «Снять стресс» – так она это называла. Ее мучили не только проблемы с матерью, но и куча всего. Например, она хотела поплыть в Муруроа с друзьями, чтобы поднять шумиху из-за ядерных испытаний, которые все никак не прекращались, но не смогла, поскольку была нужна матери. Из-за всего этого Эмбер стала еще чувствительнее к критике. По правде говоря, для нее было большим искушением уплыть: дети Стюарта боролись с ней (и друг другом) в суде за яхту; они заморозили активы и счета отца, в результате никому не разрешалось продавать их или всерьез заниматься ими, пока судья не решит, что есть что, кто есть кто и что кому должно достаться. Вся эта юридическая неразбериха стала для Эмбер сущим кошмаром и тянулась уже целую вечность. Ладно, не вечность – год, с тех пор как скончался Стюарт.

Однажды, когда мы бродили туда-сюда по мосткам в марине, Эмбер разоткровенничалась со мной, сказав, что «Санта-Катрина» пропадет в руках любого из детей Стюарта, им яхта нужна только для показухи, а она, Эмбер, будет использовать ее только ради спасения Земли. (Эмбер не преувеличивала, она искренне верила в то, что говорила.) На данный момент ей было разрешено находиться на яхте, но выходить на ней в море запрещалось, хотя там не было охранников, вообще никого, кто мог бы помешать ей уплыть, приди ей такое в голову. Возможно, эта мысль – сбежать от всех проблем и начать жизнь заново где-то далеко-далеко – никогда не посещала ее, а вот мне она очень даже была знакома.

Должно быть, Эмбер казалось, что она заперта в четырех стенах. Вот почему она иногда приходила вечерами на пристань, чтобы утопить свои печали в бутылке или дать им развеяться вместе с дымком от косяка. Все это обычно происходило в компании ее зеленых друзей и художников, которые занимались тем же самым, не говоря уже о всяких незваных гостях. Я крепко спал у себя дома, когда посреди ночи мог затрезвонить телефон, стоявший на прикроватной тумбочке в нескольких сантиметрах от моего лица. Это всегда была Эмбер, она плакала и говорила, что скучает по мне, просила прийти. Поэтому раз или два в неделю я открывал шкаф, доставал куртку, шел к ней. Я приходил в разгар ночи и обнаруживал на борту судна, предмета общего спора, целую толпу пьяных тусовщиков в отключке. Одни валялись вдоль поручней, другие лежали на мостике едва живые. Многие выглядели скорее мертвыми, чем живыми, скрючившись на палубе в позах, по которым можно было изучить добрую половину алфавита. Мое сердце неизбежно замирало, когда я узнавал ту единственную, за которой пришел. Она ничем не выделялась из безликой обдолбанной толпы придурков, поскольку наливалась пойлом из бутылки, а вокруг горели раскаленные кончики тугих самокруток, будто светлячки в темноте. Кто знает, что еще здесь передавалось по кругу, может, кокаин?

Я хорошо помню один случай. Была ясная осенняя ночь, городские огни отражались в водной ряби, лодка лениво покачивалась, швартовые канаты натягивались, ослабевали и снова натягивались. Я закрыл глаза, убаюканный, и только прислушивался к голосам вокруг меня. Кто-то говорил, что за десять лет будет взорвано более ста ядерных бомб, или, может быть, сто двадцать за двадцать лет, или сто пятьдесят за пятнадцать, – могу ошибаться в цифрах, но понятно, о чем я. Кто-то говорил, что Тихий океан десятилетиями использовался в качестве ядерного полигона и свалки и что «Браво» стал самым мощным зарядом, когда-либо взорванным США. Взрыв был сверхмощным. Островитяне рассказывали, что вверх взметнулся огромный белый столб, из него выплыла гигантская грибовидная голова, будто только что казнили странное белое первобытное существо, но сразу после этого из нее начала расти другая голова, поменьше. На людей обрушилась невероятная по мощности, но невидимая волна невыносимого жара, которая опалила кожу, как сильный солнечный ожог, и это было так странно, потому что потом пошел снег. Они никогда раньше не видели снега, но слышали о нем и не могли оторвать взгляда от легких хлопьев, падающих с неба… Этот снег не вызвал у островитян никакого беспокойства, даже дети поначалу бросились играть с ним, ведь это было так весело. Они смеялись и бегали по нему, каждый пытался поймать немного снега, а некоторые даже запрокидывали голову и открывали рот, чтобы почувствовать снежинки на языке и ресницах. Пепел продолжал падать, как хлопья в стеклянных шариках из сувенирных магазинов на соседних островах. Встряхнешь – и снежинки как по волшебству опускаются на песок и кокосовые пальмы.

К середине дня глубина снежного покрова была почти по щиколотку, этот странный крошащийся снег покрывал остров пепельной белизной, и все, кого он касался, ощущали болезненный зуд как от «солнечных ожогов». Дети теперь рыдали, бились, извивались, кричали, царапали себя в агонии, но никто не мог ничем помочь.

Люди на яхте говорили о жертвах холодной войны, о том, что мировые лидеры – монстры, и о словах Генри Киссинджера о Тихоокеанском регионе: «Там всего девяносто тысяч человек. Кому какое дело?» Они говорили о детях-медузах, которые рождались после того взрыва без глаз, без лиц, без костей, – младенцы иногда дышали несколько часов, но потом неизбежно погибали. Сначала я подумал, что они говорят о маленьких медузах, детенышах, но потом понял, что речь о настоящих детях. Лодка качалась, люди разговаривали, и, едва занялся рассвет, Эмбер ушла. Надо отдать ей должное, она ни разу не подвела свою мать. Даже если накануне они серьезно ссорились, Эмбер всегда возвращалась вовремя, чтобы утром накормить лошадей. (Лошади, как она сказала мне, волнуются, если не получают еду в одно и то же время, минута в минуту, и у них могут начаться сильные колики из-за задержки даже на несколько минут.) Она всегда возвращалась вовремя, хотя я иногда сомневался, что она в состоянии вести машину.

Было еще несколько таких вечеринок на яхте, я ходил туда, только чтобы присматривать за Эмбер, поскольку с каждым разом ее уносило все сильнее. Со временем она стала все больше походить на наркоманку. Слишком худая, с пятнами туши под глазами, она выглядела болезненно, сидела с потерянным видом и смотрела в пространство унылым взглядом. Иногда я был на съемках и не мог приехать, и в это время меня не покидало предчувствие, что какой-нибудь парень будет к ней приставать, пока она не в себе, а меня не окажется рядом. Кто тогда защитит ее? Но Эмбер подобное не волновало, словно это в порядке вещей, и в любом случае она ничего не помнила об этом, да и парни, скорее всего, тоже.

Однажды я обнаружил ее в отключке от алкоголя или чего-то посильнее. Она лежала на животе, вытянувшись во весь рост, и по тому, как этот придурок Флинн задергался при виде меня и нервно отвел глаза, я понял: что-то произошло. В глубине души я догадывался, что он, наверное, не первый парень на борту, который воспользовался ею. Когда он быстро застегнул ширинку и снова поднял глаза, я врезал ему один раз в живот, один – в челюсть и еще раз в подбородок. Он отлетел назад и сбежал. Затем я дал Эмбер по щекам и вылил на лицо воду, чтобы привести ее в чувство, заставил встать и подвигаться, чтобы восстановилось кровообращение. Она же хотела только спать. Я оставался с Эмбер до конца той ночи. Я был единственным, кто действительно заботился о ней, и, по сути, единственным, кто был достаточно трезв. Проблема была в том, что она так много думала о своей семье, судебных делах и о том, что мир – один большой хаос, что не замечала, в каком хаосе находится сама.

На следующее утро после всего, что произошло, я не позволил ей самой ехать на ферму: она все еще была не в себе, так что у меня даже мысли не возникло отпустить ее. Я сел за руль, отвез ее к лошадям, а потом сделал сам всю работу, пока она отсыпалась. И да, ее мать ни разу не поблагодарила ни судьбу, ни меня. Напротив, она прожигала меня глазами, словно я приложил руку ко всему случившемуся.

На последней такой вечеринке, куда я пошел, меня встретил нависавший низко над водой туман и толпа почти уже окосевших людей, которые не могли связать и двух слов. Я расспрашивал об Эмбер, но в ответ получал неразборчивое бормотание, которое, судя по всему, должно было означать «не знаю». Потом я обнаружил ее на носу яхты, она курила марихуану или какую-то смесь. К тому моменту я подозревал, что Эмбер устраивает или, возможно, терпит эти вечеринки не ради людей, а скорее ради наркотиков. Мы долго молчали, а потом я спросил ее, очень спокойно и серьезно, почему она так бесцельно тратит свою жизнь. Не отвечая, она взяла меня за руку и, осторожно переступая через руки-ноги и бутылки, повела к крутой лестнице с противоскользящим покрытием, а затем вниз, в кубрик. Я думал, она собирается показать мне письмо или судебный документ, связанный с наследством.

Но она провела меня через столовую, настолько величественную, что я, возможно, и не понял бы, где нахожусь, если бы не специфический затхлый запах, как на всех яхтах. Как ни крути, лодка всегда пахнет лодкой, независимо от того, как она отделана. Внизу я разглядел футуристическую кухню и спальню, как в пятизвездочном отеле, – огромную кровать, комоды с медными ручками, – но Эмбер затащила меня в каюту поменьше. Закрыв дверь на шпингалет, Эмбер села на край кровати в форме треугольника (она идеально вписывалась в носовую часть). Кровать была застелена золотым жаккардовым покрывалом и усыпана подушками такого же цвета, настолько круглыми и блестящими, будто их отложила огромная золотая гусыня. Думаю, Эмбер, видя, как я до сих пор предан ей, наконец смягчилась. В ту ночь мы занимались сексом в каюте, но Эмбер еще не избавилась от чувства вины, поэтому позволила мне прикасаться руками только к ее рукам и ногам. Все остальное запрещено, и я должен был играть по правилам. Это ощущалось как менее интимный уровень секса, как бы иронично это ни звучало.

После я положил голову ей на грудь, чтобы послушать биение сердца. Думаю, я сделал это, чтобы попытаться стать к ней ближе, чем просто на физическом уровне. Возможно, это был слишком преждевременный жест: сказав что-то о том, как сильно и быстро бьется ее сердце, и спросив, все ли в порядке, я, наверное, привлек ее внимание к тому, что она была совсем не в порядке. Оглядываясь назад, думаю, что мне не нужно было приставать к ней с вопросами. Это произвело обратный эффект: она села, достала оранжевый спасательный жилет, словно хотела закрыться им, хотя на ней все равно был лифчик, так что какой смысл?

– Это неправильно, – сказала она низким голосом. – Прости. Я не должна была этого делать. Пожалуйста, Итан, держись от меня подальше. Пожалуйста. Перестань – любить – меня. Ты только все усложняешь.

Ее слова были, несомненно, резкими, но тон им не соответствовал, как будто то, что Эмбер говорила, было для моего же блага и причиняло ей еще больше боли. Я ясно видел, что она не играет со мной, не специально то подпускает ближе, то отталкивает, а сама запуталась. Потом Эмбер посмотрела вниз и заплакала, сильно-сильно заплакала. У нее текло из носа, она была вся в соплях, но даже не думала их вытереть. Наверняка именно из-за наркотиков она стала безразличной к таким вещам. Эмбер, наверное, и сама не понимала половины того, что говорила, например что не может больше жить не своей жизнью. Что она превратилась в одну большую наглую ложь. Сближение со мной вскрыло бы нарыв, и все закончилось бы большим взрывом, причинив боль тем, кого она любит. Многое из того, что она говорила, как и следовало ожидать от человека под наркотой, было бессвязным и ничего для меня не значило, но все равно приносило мне боль. У меня не было под рукой салфеток, так что я вытер ее лицо золотой подушкой, потом передал ей легинсы, чтобы она оделась, но она упала обратно на кровать, сжимая их и закрыв лицо, и почти закричала:

– Я не могу! Вот в чем дело! Это невозможно!

Я больше не спрашивал ее ни о причинах, ни о чем…

– Я не могу больше быть с тобой, Итан. Я должна перестать совершать глупые ошибки!

После этого я больше не приезжал. От наркотиков Эмбер очухается, но это не изменит того, что она чувствует. Когда она назвала мое имя, я уже поднимался по ступенькам с противоскользящим покрытием, а потом покинул яхту. Я был сыт по горло и более чем готов отпустить ее.

Лава и лед

Сегодня я стоял на нижних склонах горы Эребус, мне было одновременно и жарко, и холодно: низкое солнце окрашивало снег в красный цвет, а вулканический жар снизу проникал сквозь подошвы ботинок. Из кратера регулярно поднимаются клубы пара и застывают в виде высоких глыб льда, которые одна за другой обрушиваются, как огромные, тяжелые кости, так что все вокруг подобно кладбищу павших титанов. В этом беспорядочном, хаотичном нагромождении тайные входы, окаймленные сталагмитами и сталактитами изо льда, ведут в скрытый мир ледяных коридоров и пещер. Внутри с потолков спускаются уникальные образования, похожие на волшебные костяно-белые леса или перевернутые цветочные сады под белой глазурью. Ледяные стены покрыты причудливо развешанными ледяными зеркалами, очерченными рамками, образовавшимися при частичном таянии. Зеркала гладкие и отражают, но при этом искажают реальность. Незавершенные, часто однобокие люстры подвешены на хрупких, перекрученных шнурах из замерзшей воды. Они завораживают красотой, но одновременно внушают тревогу. На свету хрустальные лампочки и сосульки действуют как призмы, проецируя слабые отголоски радуги на сверкающие фасады, но в таком безупречном дворце кристальной белизны сам цвет кажется не более чем миражом или уловкой природы. Все в этом иллюзорном интерьере представляется не тем, что есть на самом деле.

Мне было не до дня рождения, когда мы, полузамерзшие, вернулись со съемок. Если честно, я даже не знал, что сегодня 20 февраля, но никто здесь не упускал случая немного повеселиться и расслабиться, тем более когда есть такой хороший повод налиться пивом! Ребята настаивали, что тридцать три – это l’âge du Christ, особенный возраст мудрости, ну, как минимум возраст, когда становишься хоть чуточку разумнее, и поэтому Бертран испек мне торт – ванильный, с белой глазурью. Он показался мне вкуснее всего, что я когда-либо ел в жизни. Ради смеха Бертран отломил снаружи сосульки и украсил ими торт. Он сказал, что у торта теперь «кристаллический вкус». Сосульки и свечи, огонь и лед, какой странный торт! Но что можно ожидать в таком странном месте, как это?

Радуга

Май 1985 года

Я встретил женщину, ассистентку стоматолога. На бейджике, который болтался прямо у моего лица (пока старый садист-стоматолог орудовал сверлом у меня во рту, стоя с другой стороны), было написано ее имя – Джанет Кнапп. Она отсасывала специальным прибором кровь и слюни, о чем говорил неприятный звук, будто допиваешь молочный коктейль. У Джанет – миниатюрной женщины с тонким хвостиком светло-каштановых волос – были высокие скулы, выступающий нос и очерченный подбородок, что придавало ей почти средневековый вид. Она была энергичной, даже нервной, наверное, потому, что ей приходилось следить за маленьким мальчиком, который сидел в задней части этой камеры пыток, помирал со скуки и развлекался тем, что щелкал гипсовыми челюстями.

– Осторожно. Ты сломаешь зуб, – предупредила она его.

– Или потеряешь палец, – пытался шутить я между полосканием и сплевыванием.

Я догадался, что она мать-одиночка и не может позволить себе няню, которая присматривала бы за ребенком после школы. В ящике лежали детские книжки, которые она предложила ему почитать, но, как это всегда бывает в стоматологических кабинетах, все хорошие книжки-раскладушки давно порвали. Игрушки вокруг выглядели так, будто их от души исколотили. Там были расчлененные фигурки, голые и безглазые куклы – идеальные игрушки для будущего психопата. За хорошее поведение мальчишка получил возможность нажать на рычаг – и стоматологическое кресло с гулом вернулось в исходное положение. Когда я встал, он даже не посмотрел на меня, продолжая разглядывать свои сильно потертые кроссовки той же марки, которые я носил в детстве: БЕДНОСТЬ.

– Как тебя зовут? – спросил я его.

Мать ответила за него:

– Его зовут Лиам.

– Сколько тебе лет? Около восьми?

– Девять в следующий четверг, – снова ответила она.

Так, в завуалированной форме, мы договорились о свидании:

– О да, Лиам с удовольствием сходит в зоопарк.

Она улыбалась, конечно, ему, а не мне.

Я и забыл, как противно пахнет в зоопарке, даже рептилии воняли до чертиков. Почему это никогда не беспокоило меня в детстве? Животные, отбывающие пожизненный срок за решеткой, нервировали меня теперь, когда я повзрослел и понимал истину. Пока Лиам старался привлечь внимание пары старых грустных орангутанов с отвисшими грудями, мы с Джанет держались в стороне и пытались лучше узнать друг друга. Как я понял, у нее были отношения со строителем, который удрал в Сидней, когда узнал, что она беременна. Я не стал рассказывать ей о себе так уж много, только то, что у меня были длительные отношения, которые не привели к «и жили они долго и счастливо». Джанет не выпытывала подробности – и мне это в ней понравилось.

Все время с Эмбер я чувствовал себя последней сволочью, разрушающей чужую семью, так что, думаю, моя доброта к Джанет и ее сыну помогла мне почувствовать себя хорошим человеком, несмотря на кровь на моих руках. Не успел я оглянуться, как жизнь претерпела множество серьезных небольших изменений. Разделять апельсины на четыре части для участников матчей, проходивших утром в субботу, а точнее, рано утром в субботу, ездить по всему Окленду, не страшась ливней, вовсю болеть за команду, по какой бы траектории ни летел мяч, торчать по три часа в отделении неотложной помощи в нерабочие для обычных врачей часы из-за вывиха лодыжки или евстахиита, работать над плакатом, который должен «образно и точно» отобразить жизненный цикл лягушки или репродуктивный цикл хвойного дерева, неделями до и после научной ярмарки вынужденно перепрыгивать через вулкан из пищевой соды, сооруженный в ванной, спешить с забытой коробкой для ланча в школу, передавая ее, как агент под прикрытием. Мне пришлось быстро научиться исполнять роль нужного, но не всегда желанного отчима.

Однажды Лиам испортил мой телефон, расковыряв его, помимо всего прочего, ножом для удаления яблочной сердцевины. Телефон, черный и блестящий, был у меня уже некоторое время, хотя, полагаю, к тому времени он технически принадлежал не мне одному, а нам с Джанет, поскольку я уже покинул квартиру в Бельвью, переехал к ней и взял его с собой. Интересно, что Лиам взял нож не для того, чтобы вырезать больше круглых отверстий в циферблате, – он использовал циферблат в качестве стартовой площадки (неужели ножик для удаления сердцевины действительно похож на ракету?), и отверстия для номера один и два потеряли пластиковый разделитель между ними. Невероятно то, что ущерб нанес Лиам, но Джанет устроила бы головомойку мне, не прояви я твердость. По ее логике я обязан был быть внимательнее: Лиам мог лишиться глаза, если бы ножик-ракета попал в него, и вообще мой телефон был старой рухлядью, нечего «плакать по этому поводу». Я и не плакал, я просто не хотел, чтобы она сваливала всю вину на меня и мой телефон, который был в полном порядке до того, как Лиам взял его в руки. Так что подумай дважды, прежде чем обвинять меня!

Мы снимали квартиру в Парнелле (каморку с двумя спальнями, отделанную лепниной, которую Джанет любила называть ар-деко), и у меня просто пар валил из ушей, когда я пешком добрался до почты, а там женщина указала мне на необходимость сначала доказать, что телефон сломан и не подлежит ремонту, и только после этого они могли бы его заменить. И знаете что? Чтобы доказать это, я должен был пройти весь путь до дома, взять телефон (ведь мое слово ничего не стоило), вернуться и показать его. Но когда я это сделал, положив его, возможно, слишком самоуверенно на маленькую полочку перед ней, она спустила очки-полумесяцы на нос, отклонилась, осматривая аппарат, и заявила, что его можно починить, поэтому мне не разрешили получить новый. На том этапе моей жизни я не дал бы даже собственной матери указывать мне, что я могу делать и что не могу, поэтому не собирался позволять какой-то почтовой дамочке командовать мной.

Так-то! Я отправился домой и сам несколько раз дал по телефону ножиком для удаления сердцевины из яблок. На самом деле я боролся не с телефоном, а с отношением ко мне Джанет, к которому примешивалось раздражающее отношение госслужащей. К моему удивлению, когда я вернулся на следующий день, чтобы показать повреждения даме на почте (обвинив, конечно, моего непослушного пасынка: «Ах, мальчики – такие мальчики…»), она все еще не согласилась, что телефон «не подлежит ремонту». И переубедить эту женщину не получалось, потому что, как и у Джанет, у нее на все был готов ответ. Получение «сменных частей» заняло целую вечность, и как-то в этот период мне срочно понадобилось позвонить на работу Джанет и сказать, что Лиама отправили из школы домой с ветрянкой. Не везет так не везет – телефон-автомат тоже не работал: в него засунули не ту монету. Я поспешил к другой будке, радуясь, что смогу укрыться от ветра, сырости и холода, но меня ждало горькое разочарование, потому что будкой воспользовались как туалетом, сделав страницы телефонного справочника отнюдь не белыми. Тогда я решил, что звонок не такой уж срочный. Следующие пять часов я использовал весь свой дар убеждения, чтобы удержать Лиама от расчесывания сотен, а может, и тысяч зудящих болячек. Это было все равно что заставить ребенка съесть стручковую фасоль: ТОННА энергии, чтобы добиться ОДНОГО съеденного стручка, НОЛЬ благодарности. Худший обменный курс, который только может быть.

Однажды в июле мы собирали Лиама в школу под включенное на полную мощность радио на кухне, поскольку я хотел слышать, что происходит в мире, а не одно только шипение бекона, хлопанье ящиков для столовых приборов и крики «Завтрак стынет!» на весь дом. Внезапно Джанет, бросившись к радиоприемнику, велела мне выключить огонь, быстрее! Когда я подошел к ней, мы оба не могли поверить своим ушам. Что?! Разбомбили «Воина радуги»[24]? Затонул прямо здесь, в Оклендской гавани, прошлой ночью? Один человек погиб? Фотограф Гринписа, Фернандо Перейра. Ошеломленные и возмущенные, мы обменялись взглядами, общий враг объединил нас. Вот только кто был этим «общим врагом»? Первая мысль, которая пришла мне в голову, – американцы. Они наказали нас за то, что мы не хотели видеть здесь их военные атомоходы. Возможно, это работа секретных агентов ЦРУ. Они выждали некоторое время, чтобы избежать подозрений, но кого они хотели одурачить?

А потом это стало казаться слишком очевидным, и я подумал: а может, на самом деле это был СССР? Хотели таким образом подставить США? Что, если это работа КГБ и их секретных агентов? Во время гонки ядерных вооружений, холодной войны все было возможно. Первый взрыв пробил в корпусе корабля дыру, настолько большую, что через нее мог бы проплыть серый кит, а через несколько минут после этого на корме произошел еще один. На судне праздновали день рождения. И это была именно та вечеринка, на которую Эмбер точно пошла бы, получи она приглашение.

Поскольку Джанет начинала работать только в час дня, ей приспичило потащить нас в гавань. Такие вещи, сказала она, случаются не каждый день. Мне эта идея не понравилась. Я не хотел чувствовать себя зевакой, который глазеет на подобное, но она настаивала, что мы должны выказать поддержку. Признаться, главная причина, почему я не хотел идти, заключалась в том, что я не хотел встретить там Эмбер, а шансы были высоки. Вскрывать старые раны не входило в мои планы.

Даже издалека я видел толпу людей и полицию, а когда мы приблизились к пристани Марсден, невозможно было не заметить шок на лицах людей. Это было похоже на коллективное чувство утраченной наивности из-за проникновения безликого зла в наш идиллический рай. Не теряя времени, Джанет потащила нас к кромке воды, где мы увидели корабль, на четыре пятых затонувший, его мачта уходила вниз под углом. Грустное зрелище: некогда гордое и смелое судно напоминало левиафана, плавающего на боку, раздутого и мертвого, в морской воде, усеянной обломками и смешанной с дизельным топливом. В солнечном свете лужи переливались маслянистыми цветными узорами, словно по гавани разлилась радуга. Это было импрессионистично и многозначительно, но, судя по озадаченному выражению лица Джанет, думаю, она меня не поняла.

Люди сидели на ступеньках полицейского участка, закутавшись в одеяла, будто провели там всю ночь, – кажется, это были члены экипажа, – и тогда меня осенило, что «Воин радуги» был их домом, где они, собственно, и жили. К середине утра сцену переполнили доброжелатели, которые принесли горячую еду и выпечку, а также термосы с супом и кофе. Жестяные банки быстро наполнялись банкнотами и монетами; одежду жертвовали спонтанно, некоторые снимали ее с себя прямо там. Джанет решительно добавила в общую кучу свое шерстяное пальто, и, поскольку на мне не было ничего такого, что я мог бы ей отдать, я крепко обнял ее, чтобы она не простудилась. Если Эмбер и была неподалеку, я ее не видел, но с тех пор я часто задавался вопросом, присутствовала она там или все же нет, и если да, то видела ли она меня и Джанет вместе или нет. Инстинкт подсказывал мне положительный ответ на оба вопроса.

В начале ноября в будний день я лежал дома на диване и смотрел прямую трансляцию предварительного слушания по делу двух французских агентов (поймали только их из тринадцати или даже больше участников операции). Не то чтобы я бездельничал и пялился в телевизор, вернее, практически так и было, но только потому, что мне прооперировали грыжу, которую я заполучил, помогая подруге Джанет с переездом, и поэтому я все еще был нездоров и «активно восстанавливался». В зал суда репортеров не пускали, но это не мешало им снимать фасад Верховного суда и толпы людей. Если бы Эмбер была среди них, ее трудно было бы не заметить, потому что, даже если камера пронесется мимо тысяч болельщиков на стадионе регби, она будет единственным человеком, выбивающимся из толпы. Высокая, стройная, с эффектными светлыми волосами – просто то, как она себя держала, уже притягивало взгляд.

Фургон без окон в сопровождении полицейских машин с орущими и мигающими сиренами подъехал к толпе журналистов, щелкающих камерами. Обвиняемые прошли, съежившись и укрыв головы, за ними закрылись тяжелые двери здания суда. Внутри два агента признали себя виновными по меньшему, заранее оговоренному обвинению, и через пару минут все было кончено. Шок, ведь я планировал наблюдать за всем этим несколько дней. По мере того как мое разочарование утихало, появилось чувство, что Эмбер тоже смотрит трансляцию, ощущение, что я нахожусь там же, где и она. Я спрашивал себя: не думает ли она случайно обо мне сейчас? Тогда я понял, что мне не на пользу целыми днями валяться дома в постели вот так – с длинной сороконожкой шва через весь живот.

После этой международной саги как-то раз мы с Джанет были в кафе. Лиам хотел заказать кусок киша, и Джанет читала ему лекцию, что он не должен заказывать блюдо, поскольку оно «французское», а «Воин радуги» был взорван «французами». Не пойми меня неправильно, я тоже был в бешенстве от взрывов, но все эти антифранцузские настроения, охватившие страну, а тут еще она, готовая выместить гнев на несчастном ребенке, – я имею в виду, при чем тут Лиам или бедный владелец кафе? В любом случае я сказал ей так, для справки, что некоторые французы осудили нападение: французские журналисты, все те, кто читал их статьи, а еще французские знаменитости и защитники природы, например Жак Кусто, не говоря уже о том знаменитом французском генерале, который борется против ядерного оружия.

– Так что, пожалуйста, не поднимай бунт на корабле! – сказал я.

– Особенно когда рядом французы! – победоносно парировала она.

Лиам сгорбился на своем месте, и, когда его киш наконец принесли, он только слегка поковырялся в нем. Я съел остальное, делая вид, что мне его вкус нравится куда больше, чем на самом деле.

7 февраля 1986 года

Стоял жаркий летний день, я ехал по набережной, Джанет сидела рядом, Лиам возился на заднем сиденье. Мы, как обычно, ехали на нашу обычную воскресную прогулку. Это, как правило, означало, что мы едем куда глаза глядят, главное, чтобы там можно было остановиться. Я вел автомобиль медленно, одной рукой придерживал руль, другая свисала из окна. За пристанью Виньярд полным ходом шли лодки парусной школы. Ярко-белые «Оптимисты» рассекали свинцово-синие волны залива Сент-Мэрис. И тут мое сердце подпрыгнуло: я увидел Эмбер, она сидела на бетонной скамейке. Я уже говорил, ее трудно не заметить. Она сидела сгорбившись, с потухшей сигаретой в руке, в коротко обрезанных джинсовых шортах и майке и большим зеленым синяком на лодыжке (теперь я знаю, что это была татуировка маори – одиночная завитушка Пикоруа). Миссис Диринг и малышка Грейси были примерно в тридцати метрах от нее. Миссис Диринг будто бравировала своим материнством, когда шла в сторону Эмбер, а Грейси скакала впереди, походя на утенка из-за большого подгузника, который уравновешивался толстеньким животиком. В пухлых ручках она держала по рожку мороженого, белые бумажные салфетки разлетались за ее спиной, но она была слишком взбудоражена перспективой угостить старшую сестру (и самой съесть порцию) и не замечала этого. Миссис Диринг напоминала овцу, которая прикидывалась ягненком. Ее голова была вся в кудряшках, видимо для соответствия роли «молодой матери», раз у нее такой маленький ребенок. Две сестры с разницей в поколение, одна – в восторге от жизни, другая – изможденная и утомленная, словно ей уже не о чем мечтать. Впрочем, может быть, это просто мои проекции, а на самом деле во всем была виновата обычная жара.

И все же сердце мое сжалось. Какая насмешка судьбы: этот пухлый карапуз появился на свет, словно лукавый херувимчик, чтобы все усложнить. Это у нас с Эмбер должен был родиться ребенок, а не у ее матери, которой к тому времени уже наверняка перевалило за пятьдесят! Вид Эмбер слишком меня удивил, и мне пришлось резко затормозить на следующем светофоре, чтобы не врезаться в зад здоровенного белого автодома. Воспоминание об увиденном в тот день – об Эмбер и ее сестричке, ростом ей до колен, о белых бумажных салфетках, разлетающихся, как голуби из шляпы фокусника, – застряли в моей памяти, как игла на поцарапанной пластинке. Все крутится, крутится и никак не может пойти дальше.

Всемирный потоп

Май 1987 года

Примерно через два года мои отношения с Джанет постепенно сошли на нет. Я даже не могу сказать, когда именно, потому что это было скорее угасание, нежели взрыв в химлаборатории. Хрупкая женщина с подплечниками должна сопровождаться предупредительной этикеткой. (Наверное, лучше бы я описал это другими словами.)

Джанет считала, что совершила серьезные ошибки в жизни, и часто переживала из-за самой незначительной дополнительной оплошности. Даже что касается такой мелочи, как продукты для ланчбокса Лиама, – все обязано быть безупречным. Хлеб должен быть белым, предварительно нарезанным, тонким, не толстым. (Конечно, открыть рот пошире нельзя, а заставить меня вернуться в магазин за «правильным хлебом» можно, – нормально, да?) Бананы должны быть желтыми, а не зелеными и без коричневых пятен (это же шкурка, Лиам точно не станет ее есть), иначе он так и не достанет их из ланчбокса с картинкой из мультика «Инспектор Гаджет». Не раз я хотел проверить, но Джанет не разрешала. Можно было свихнуться, пытаясь удовлетворить требования этих двоих! Она действительно считала, что есть правильный способ надевать рулон туалетной бумаги на штырек: узор должен быть хорошо виден. Серебристые загогулины – это что, произведение искусства? То, как она вешала туалетную бумагу, позволяло Лиаму с размаху рвать ее, в итоге бумага валялась на полу, ни дать ни взять русло Дуная, блуждающего по ванной. Вот почему я сделал так, чтобы рулон на штырек надевался вертикально! Настоящее соломоново решение, но нет. Когда у нас возникали разногласия, это был ее дом, ее ребенок, ее жизнь. И подобное происходило слишком часто.

Поскольку Джанет и Лиам жили на Брэдфорд-стрит уже несколько лет к тому времени, когда я переехал к ним, было очевидно, кто должен уйти. Это нормально. Хотя, пожалуй, я перестарался с игрой в благородство, оставив большую часть того, что купил, пока жил с ними. Четырехместный стол. Угловой диван. Совершенно новый телевизор «Сони» с диагональю тридцать четыре дюйма – махина, почти одинаковая в высоту и глубину, стоящая на почетном месте в гостиной. Я, конечно, не ушел в чем был, но все равно меня не покидало ощущение, что начинаю все с нуля. Наверное, мне было жаль ребенка, и я не хотел, чтобы он остался ни с чем. После расставания мы с Джанет поддерживали хорошие отношения, и раз в неделю она разрешала мне водить Лиама в кино, но потом и это сошло на нет. Он как будто знал, что мы с его мамой больше не вместе и что я не его «настоящий отец». Я и оглянуться не успел, как у Джанет появился новый парень, я стал не нужен.

У меня не было стабильной зарплаты (я отказался от работы в музее примерно за год до этого, поскольку уже был прилично загружен в кино), поэтому, чтобы получить более или менее приличное жилье, мне пришлось вести унизительные переговоры. Только представь: я в двадцать девять лет был вынужден уговаривать родителей выступить моими поручителями, чтобы я смог снять собственное жилье! И когда я наконец заселился в скромную квартирку на Краммер-роуд в Грей-Линн, мне снова нужно было за все платить самому: телефон, коммунальные услуги и все такое. Самое неприятное: чем больше денег я зарабатывал, тем больше уходило на жизнь из-за инфляции или колебаний мировой экономики, которую я не понимал до конца. Мне всегда было трудно заработать достаточно. Живи я не в Окленде, а где-нибудь в другом месте в Новой Зеландии (скажем, в Тайхапе, «мировой столице резиновых сапог», где главная художественная ценность – уличная скульптура гигантского гофрированного железного сапога, главный парк развлечений – все тот же сапог, на который детям разрешается залезать, а главное спортивное событие – ежегодный День резинового сапога, когда люди стоят и смотрят, кто дальше всех забросит свой сапог), я бы, наверное, чувствовал себя чертовски богатым и у меня даже был бы собственный дом. Так я говорил себе иногда, однако вряд ли я получил бы много работы в сфере рекламы и кино в Тайхапе, так что на самом деле для меня и там все было бы не так уж радужно.

Тогда я решил испытать удачу в лотерее, которая проводилась с недавних пор. Моя мама была против и считала это пороком (азартные игры), но всю жизнь я осознавал, что параллельно с моей реальностью есть куда более желанное существование. В глубине души я радовался, что вряд ли встречу в своем новом районе Эмбер. Лучше пусть она не знает, что я снова живу в затрапезной квартире, снова езжу на самой обычной машине, снова ем еду с надписью «ПРОМО» и снова жду, что все изменится к лучшему. Наверное, просто возможность держать в руке потенциальный шанс гарантировала мне то, чего у меня не было раньше: НАДЕЖДУ! На самом деле я покупал не удачу, а скорее надежду, может быть, даже излишнюю, потому что продавец смотрел на меня так, будто двадцать билетов – это жадность, безумие или даже жульничество.

Но, увы, Эмбер не суждено было увидеть меня здесь. «Неловкой встречи» так и не случилось. Она не увидела меня в моей далекой от совершенства обстановке со штукатуркой в пятнах, с ковром в дырках, прожженных сигаретами, несуразной мебелью и покоцанной посудой. Она не увидела и моей далекой от совершенства машины, припаркованной у входа, потому что 26 августа 1987 года, за несколько дней до важного розыгрыша, когда я дома искал в газетах информацию о моем потенциальном предшественнике, везучем придурке (так я себе его представлял), который сорвал джекпот в лотерее, я увидел ее фотографию в Herald. Это был один из тех постановочных, прекрасно освещенных студийных портретов, сделанных в те времена, когда ее волосы были очень длинными. Она слегка наклонила голову, возможно по просьбе фотографа. Ясный и полный надежды взгляд, как в тот период ее жизни, когда она постоянно улыбалась, окутанная светом и верой в будущее, которое – то, о каком она мечтала, – никогда не наступит. Эмбер, безупречная, красивая, спонтанная, веселая, смешная Эмбер, любовь всей моей жизни, больше не принадлежала этому миру. Она умерла.

Ее фотография была напечатана на пятой странице. Черно-белая. Вдова покойного Стюарта Ридса. Известная активистка. Было написано, что она умерла в понедельник. Позавчера, то есть два дня назад, а я, ничего не зная, занимался, как обычно, своими делами. Шок практически парализовал меня, я сидел, не в силах пошевелиться, не мог даже дернуться или моргнуть. Там были слова: «случайная передозировка». Внезапно все вокруг меня изменилось, все мои ценности, убеждения и предположения, словно плиты Земли сдвинулись во время масштабной катастрофы и больше не будет ни солнца, ни завтрашнего дня.

Я был убит, хотел позвать ее, но рот не открывался, словно его заткнули, и я не мог набрать достаточно воздуха. Мне вдруг стало наплевать, что она увидела бы, как я живу в халупе. На улице. В убитой в хлам машине или под гребаным мостом. Сначала я сидел не двигаясь, строчки статьи расплывались, и я больше не мог их прочитать, потом, должно быть, на газету упала слеза, потому что внезапно она словно вытекла из глаза Эмбер, придав ей такой печальный вид и сморщив тонкую, хрупкую бумагу ее щеки. Мне казалось, что это изображение – все, что у меня осталось от нее, и я быстро стер влагу, пока она не причинила ей еще больше вреда. Я будто заботился об Эмбер, о ней настоящей, хотя на самом деле это была всего лишь фотография в чертовой газете. А правда… правда была в том, что я знал: я никогда больше не смогу заботиться о ней настоящей.

И тут на меня нахлынула ярость. Я вскочил, опрокидывая и пиная все, что попадалось на пути: стулья, корзины, чемоданы, коробки. Я ненавидел каждый предмет, который когда-то что-то значил для меня, поскольку все это, все эти вещи в мире, где больше не было Эмбер, вдруг потеряли значимость. Мне не нужны были они, мне нужно было, чтобы она вернулась. Несколько минут я сходил с ума, мои любимые книги, кассеты, видеозаписи летали вокруг, ломались, бились и сами ломали и били другие вещи. А потом ослепляющая ярость так же внезапно утихла, я почувствовал, что из меня ушла жизнь. Я скрючился в углу и сильно сжал лицо руками, пытаясь примириться с растущим осознанием смерти Эмбер. Для нее. Для меня. Ее смерть изменила все. Будущее, прошлое, каждую мою мысль о будущем, каждую мою мысль о прошлом.

Почему, почему я не связался с Эмбер после того, как снова стал жить один? Как я мог не позвонить ей, как мог не узнать, как у нее дела? Что, если один простой звонок мог бы предотвратить все это? Один – простой – звонок. Может, ничего другого и не нужно было! Мое решение не звонить было больше связано со мной, с тем, каким она увидит меня и каким я увижу себя «ее глазами». Кто я такой, чтобы даже пытаться думать, как бы она это увидела? Что, если она увидела бы во мне того, кому не наплевать на нее в этом мире? Так просто. Вот бы мне дали еще один шанс, я бы прожил каждую чертову минуту своей жизни заново, только бы добраться до того момента, когда не позвонил ей, и на этот раз снять трубку, набрать номер и снова услышать ее голос.

Прошло еще несколько мучительных минут, а может, и гораздо больше – часов, не знаю. У меня не было совместных фотографий, и это причиняло боль, мне казалось неправильным, что ничего не осталось из того времени, когда мы были вместе, никаких следов, никаких доказательств. Не то чтобы мне нужны были доказательства или что-то в этом роде. Я имею в виду, что у меня не было ничего о нас как о паре, ничего материального, на что я мог бы смотреть. Все, что у меня было, – это фотографии и съемки в моей памяти.

Часами, днями, неделями я говорил с ней в своей голове и не мог остановиться. Иногда я представлял, как она спокойно мне отвечает или молча смотрит на меня. Больше всего ранило, что я так и не смог обнять ее на прощание, долго и крепко. Тогда это казалось самой важной вещью в мире, как и все то, что я сказал бы ей, если бы знал, что она уйдет. Я так и не сказал, что самые счастливые моменты моей жизни, да и самые грустные – они, я думаю, тоже по-своему важны… в любом случае самые значимые моменты были связаны с ней. Все самое важное в жизни. Я так хотел обхватить руками ее лицо, посмотреть ей в глаза и сказать в последний раз, что я любил ее с первой встречи и люблю до сих пор, – истина, которая остается неизменной в этом холодном и равнодушном мире.

Стены и потолок, когда я медленно снова осознал их присутствие, окружили меня такой оглушающей и удушающей тишиной, что мысли эхом отдавались в голове. Я считал и пересчитывал. Ей было всего двадцать шесть, господи, всего двадцать шесть лет! Была ли эта передозировка случайной? Или она совершила самоубийство? Было ли в этом хоть немного моей вины: чувство вины из-за того, что мы сделали во время ее замужества или, если точнее, со Стюартом? Эта мысль была невыносима, она повергла меня в агонию. Я даже не заметил, что день сменился ночью. Я никогда не испытывал столь ужасной боли, даже не хочу вспоминать.

Думать об этом до сих пор так же больно, поэтому я лучше перейду к тому, как проснулся на рассвете на полу рядом с кроватью. У меня не хватило духу забраться в теплую, мягкую постель, когда у нее самой ничего такого не было: моя попытка быть с ней, хотя я знаю: абсолютно бессмысленная. Я провалился в сон часа на два. Проснулся как от резкого, неприятного толчка. Меня пробудило чувство, что произошло что-то очень плохое, я ощущал это всем телом. Я все вспомнил, и тяжесть вернулась. Это было слишком ужасным, чтобы быть правдой, но, когда я с тревогой, почти против воли, вошел в гостиную, опрокинутые стулья и окружающий хаос не оставили сомнений. Да, это была реальность, а не кошмар, который можно развеять с помощью кофе, песни по радио и душа. Не в этот раз. Стол лежал на боку, газета упала на пол, но все еще была открыта на той самой странице с фотографией. Я медленно брел к ней, шаг за шагом, пока не увидел, что Эмбер все еще улыбается, все еще надеется и все еще не жива…

От осознания, что назад пути нет, исправить это невозможно и вернуть ее нельзя, я закружил по комнате, прижимая ладони к глазам.

Не знаю, сколько времени прошло, – я потерял счет времени, – но я наконец сел на пол у телефона, хотел позвонить матери Эмбер; я все еще помнил номер наизусть. Но я никак не мог заставить себя набрать его, я не мог вести себя официально, будто я всего лишь старый друг или знакомый ее дочери, ведь Эмбер была для меня той, кем была. Дата похорон указана в газете. Как они это сформулировали? «Воспевание ее жизни». Оно должно было состояться у ее матери. Лучше всего было бы поехать туда пораньше и тихо сидеть в сторонке. Вряд ли ее мать или даже брат, если он уже вернулся из Лондона, захотят сообщить мне о случившемся. Тем более у них не было моего нового номера. Но даже знай они его, разве позвонили бы? Кого я обманываю?

Если сравнить память с бескрайним бурлящим морем, то этот отрезок времени отмечен флажком, глубоко вбитым в морское дно, и я снова и снова возвращаюсь к нему в ходе одинокого путешествия, кружусь вокруг на маленькой гребной лодке, наблюдаю за грудой наростов у его основания, за потрескавшимся от воды и ветра шестом, а также слежу за тем, чтобы он надежно стоял на месте и я мог в любой момент вернуться в эту точку. Я изо всех сил стараюсь не упускать его из виду, где бы ни находился, в то время как все остальное в моей жизни несется в разные стороны, обдавая меня брызгами перемен. Если бы я только сделал хоть что-нибудь до этой точки… Если бы я только отвел ее в сторону, даже когда это казалось неловким, неправильным или совершенно безумным. Я возвращаюсь к этому месту, продолжаю думать о том, как много других маршрутов через море можно было бы проложить отсюда.

29 августа 1987 года

Я не смог приехать пораньше, как планировал, потому что моя дурацкая машина сломалась по пути. К счастью, я выехал довольно рано, и не зря: у меня было время, чтобы отбуксировать машину на станцию техобслуживания и достать вместо нее другой автомобиль. Так, в старом универсале с позорными панелями под дерево снаружи и затхлым запахом сигарет внутри, я подъехал по длинному пыльному переулку к старой вилле. После смерти Эмбер меня перестали волновать материальные вещи и мнение других людей. Мне больше не было до этого никакого дела. Не раздумывая ни секунды, я выехал на гравийную площадку и затянул жесткий ручной тормоз. Подъезжали самые разные автомобили, пикапы и машины с прицепами для перевозки лошадей. Люди парковались где попало, некоторые прямо у амбара или позади, у стойл. За час на широкой лужайке перед домом собралось около сотни человек, они разговаривали друг с другом. Я посчитал, что наступил подходящий момент пойти и отдать дань уважения.

Подойдя ближе к остальным, я узнал брата Эмбер – Дэниела. Он выглядел так, будто прилетел прямо из Сохо: блестящие черные виниловые брюки в обтяжку, волосы максимально обесцвечены и уложены торчком, словно взбитые сливки. Среди кучки консервативных сельских жителей он казался белой вороной. Он как будто даже подчеркивал это. Хотя, возможно, у него попросту не было времени переодеться или собрать вещи, когда пришлось сесть в первый самолет, чтобы успеть сюда вовремя. Кто знает, да и вообще кому какое дело? Он порхал вокруг, как светская бабочка, похлопывал людей по спинам, а когда они оборачивались, широко раскрывал объятия. Все это время за ним неотступно следовал долговязый парень в синем бархатном костюме с гвоздикой, приколотой к лацкану, – бойфренд, судя по всему.

Несколько минут я стоял на отшибе, потом мне удалось влиться в ряды собравшихся, и я даже перекинулся парой слов с фермером, жена которого сказала, что Эмбер частенько приезжала к ним на хорошенькой золотистой кобыле, когда была «вот такого» росточка. Через некоторое время я заметил младшую сестру Эмбер, девочку лет трех, – слишком маленькую, чтобы понять, почему все эти люди заявились к ним домой. Миссис Диринг цеплялась за Грейси, словно та ее последняя надежда в жизни. Возможно, для матери Эмбер это было все равно что снова взять на руки саму Эмбер, когда та была ребенком. Миссис Диринг разговаривала с парой, и мне пришлось ждать подходящего момента, чтобы выразить свои соболезнования. Благодаря их за приезд и обнимая женщину свободной рукой, она случайно заметила меня и, казалось, была потрясена, словно ей пришло в голову: «Только не этот воздыхатель из прошлого!» или «Какого рожна он сюда приперся?». Затем ее губы искривились, что, по-видимому, должно было означать улыбку, признающую мое присутствие. Я подошел к ней и сказал что-то о том, как мне жаль… но то, как она поднесла руку к горлу, не позволило мне произнести больше ни слова. Несколько секунд мы смотрели друг на друга в мучительном молчании, затем она резко повернулась и быстро ушла.

Наверняка ее поведение объяснялось общим состоянием, а не моим присутствием, – так я себе говорил, но все же беспокоился, что нечаянно расстроил ее. В смущении я рассматривал остальных, которые общались так, словно это был тоскливый светский прием на свежем воздухе. Там был бывший партнер Стюарта, тот самый Андерсон из «Ридс и Андерсон». Его я узнал, как мне кажется, по рекламным щитам, которые раньше висели по всему Окленду. Была еще девушка, с которой Эмбер однажды пыталась свести меня на двойном свидании… Кажется, Кэндис? Не думаю, что она меня запомнила, поскольку не узнала, хотя смотрела в мою сторону раз или два. А может, она просто вела себя так (девушки, которые получают отказ, часто ведут себя потом странно). Больше всего меня поразило то, что там не было никого из детей Стюарта, даже Тани, которую я ожидал увидеть. Должно быть, их отношения с Эмбер сильно испортились из-за вражды за наследство. Вдруг кто-то похлопал меня по плечу – пришла моя очередь получить крепкие медвежьи объятия от Дэнни.

Начались речи. Кэндис вспоминала смешные истории о девочках-скаутах, лагере и плоте из пустых бутылок. Выступил Дэнни. Подчеркнул, что жизнь их была не из легких и что супружеская жизнь Эмбер оказалась совершенно другой. В браке она расцвела, была «так влюблена» в Стюарта, а он так «очарован» ею, что его смерть вытянула из нее всю жизнь. Все могло бы сложиться иначе, если бы она не овдовела так рано. Он говорил, как она помогала матери, самоотверженно вернувшись к тяжелой жизни на ферме, и о последнем годе ее жизни, когда она то лежала в реабилитационном центре, то выходила из него. Его слова ранили, за ними скрывалась жестокая правда, но я стиснул зубы и молчал.

Последней с простой и ясной речью выступила мать Эмбер, держа ребенка на бедре: «Эмбер была хорошей дочерью и хорошей сестрой для старшего брата и младшей сестры, она хорошо относилась к лошадям, они были для нее как семья…» (Даже лошадей упомянула, а меня – нет.) Но она не успела договорить до конца, потому что Грейси ерзала и извивалась, запрокинув голову. Девочка хотела спуститься, хотела спуститься ПРЯМО СЕЙЧАС.

Дэнни принес миссис Диринг что-то похожее на топорно слепленную вазу с рельефным подсолнухом. Я подумал, что ее сделал какой-нибудь друг Эмбер из мира искусства. Было что-то церемониальное в том, как миссис Диринг взяла ее обеими руками, подняла несколько выше, чем обычно, и только тогда я понял, что это урна. В этот момент раздался пронзительный вой – Грейси снова захотела, чтобы ее взяли на руки. Избалованный ребенок, и миссис Диринг потакала ей, с трудом поднимая ее одной рукой. Она зашептала малышке на ухо. Все затихли, как будто вот-вот должно было произойти что-то занимательное. Что ж, собравшиеся не были разочарованы. Грейси пропищала высоким девчачьим голосом: «Я люблю тебя, Эмбел, я будю по тебе скусять!» Поднялся хор из охов-вздохов, и девочка отвернулась.

Не знаю, как выразить словами, но я надеялся в последний раз взглянуть на лицо Эмбер, хотел подержать ее руку и, прежде чем расстаться, поцеловать на прощание в лоб. Наверное, потому, что я вырос в католической семье, я считал само собой разумеющимся, что Эмбер «предадут земле». То, что ее прах будет развеян, вселило в меня чувство беспомощности. Я незаметно стоял в стороне, пока ближайшие родственники, только миссис Диринг и Дэнни, по очереди склонялись под ветвями похутукавы и высыпали прах. Это заняло некоторое время, постепенно земля покрывалась пеплом, и как будто сменилось время года: все выглядело как после снегопада в конце зимы где-то в холодных краях.

На некотором расстоянии покачивалось облако из сотни (или около того) белых гелиевых шаров, связанных в один пучок. Дэнни с бойфрендом обошли присутствующих, раздавая их. Мы отпустили шары более или менее одновременно, и они, как огромная стая, поднялись вверх. Одни держались близко друг к другу, другие постепенно отдалялись, некоторые сразу летели отдельно, повинуясь лишь собственной прихоти. Через минуту-две я уже не мог определить, какой из них мой. Прошло еще несколько минут, и шары, становясь все меньше и меньше, достигли бледно-зеленых холмов. Многие исчезли за пологими гребнями, навсегда скрывшись от наших глаз. Я еще долго наблюдал за оставшимися, даже когда они превратились в крошечные белые точки на фоне ровной синевы неба, пока они не стали еще мельче и в какой-то момент не пропали, и больше их не было видно, но еще долго я стоял и смотрел.

На складных столиках ждали угощения: рулеты со спаржей, рулеты с говядиной и корнишонами, сырные лепешки и рулеты с пастой из лосося – но я не мог смотреть на все это, поэтому уехал так же тихо, как и появился. В последующие недели я пристрастился ходить к старому приятелю Бену, который понимал, что со мной происходит. Мне не нужно было много говорить, пока мы передавали друг другу бутылку того, что попало под руку, и это давало мне хоть какое-то искусственное тепло внутри. Часто я спал в свободной комнате у него (и его жены) дома. В изголовье кровати часто лежала, свернувшись клубком, гималайская кошка, приходилось ложиться осторожно, чтобы она не выцарапала мне глаза. Иногда я спал в монтажной студии, на удобном футоне. Несколько раз я даже спал в машине прямо перед своим домом. Снаружи было еще было ничего, а внутри уже нет, особенно ночью. Шли месяцы, я вроде был в порядке, точнее, работоспособен, скажем так, но глубокая рана, казалось, никогда не закроется, не зарубцуется и не исчезнет. Говорят, время лечит, но нет, магия времени не работала.

10 декабря 1987 года

Я отправился в поездку на Северный остров, у меня было там одно дело. Я прибыл в бухту Духов достаточно рано, когда жидковатый ночной туман все еще простирался над заливом белой дымкой и только начинал неспешно подниматься, отрываясь от полупрозрачных вод, в то время как солнце уже взошло и ярко разгорелось. Нетрудно понять, почему маори верили, что это священное место, где собираются духи умерших, и почему одно из имен маори, Каповайруа, означает что-то вроде «поймать духа». Некоторое время я стоял у кромки воды, сцепив руки за спиной, гадая, мог ли дух Эмбер видеть меня на берегу в одиночестве. Сердце отказывалось верить, что мы с ней больше никогда не встретимся и не поговорим, хотя головой я все понимал.

На следующий день я добрался до мыса Реинга, самой северной точки земли Аотеароа – Северного острова. Слева от меня простиралось Тасманово море, справа – Тихий океан, им не было видно ни конца ни края. Мыс, травянисто-зеленый, горбатый, торчал, как последний узкий выступ голых скал, где встречались воды моря и океана, бурлящие, переменчивые, не знающие покоя. Там не было ничего, кроме одинокого маяка и единственного гигантского дерева похутукава, которому, говорят, восемьсот лет и которое никогда не цветет. Я подумал о том дереве, под чьими ветвями чуть больше трех месяцев назад был развеян прах Эмбер. Согласно мифологии, мыс Реинга – на языке маори Те Реинга Вайруа – означает «место прыжка духов», и именно отсюда они спрыгивали, чтобы начать путь в загробный мир. Казалось, ветер дует сразу с нескольких сторон, и я вдруг заметил, что задерживаю дыхание, словно вокруг достаточно ветра, чтобы дышать за меня.

Моим пунктом назначения был залив Матаури, я прибыл туда поздно утром, имея в запасе менее часа. Я приехал сюда посмотреть кое-что за Эмбер. Именно сегодня, около полудня, «Воина радуги» – подлатанного, снятого с мели, отбуксированного сюда – должны спустить на воду. Я знал, что Эмбер ни за что на свете не пропустила бы это событие, именно поэтому приехал, стремясь почувствовать, что чту ее память. В бухте собралось около сотни лодок – моторных, парусных, гребных, весельных плюс новое судно Гринписа, на борту которого, несомненно, экипаж был весь на эмоциях. Около пяти вертолетов зависли над бухтой, кружась, как стрекозы над прудом в летний день, а я, как и остальные, наблюдал за происходящим с берега. Изначально спуск должен был состояться в первую годовщину бомбардировки, но помешали юридические сложности. Эмбер тогда еще была жива, но я все еще был с Джанет. Поехал бы я? Не знаю, зависело от обстоятельств. Каких? Оглядываясь назад, я понимаю, что не должен был колебаться.

Когда «Воина радуги» отбуксировали к последнему пристанищу, все увидели, что корабль в безнадежном состоянии. Слишком большая часть корпуса была ниже ватерлинии, только небольшой кусочек радуги, нарисованной на носу, все еще был заметен, а белый голубь выныривал прямо из воды, будто летучая рыба. Судно казалось разрушенным и старым, древесина на передней палубе прогнила, а отверстия в носовой части были покрыты ржавчиной. Грубо залатанная корма пошла ко дну, из-за чего нос задрался, но затем и он начал погружаться. На носу виднелась лишь последняя пара ржаво-коричневых дыр, было похоже, будто огромный зверь, пытаясь удержать морду над водой, дышит из последних сил… но потом весь корабль ушел под воду. Вода запузырилась и закипела на поверхности, отчего стала похожа на белое кружево, но и воздух вскоре испарился.

Нечто огромное ушло вместе с «Воином радуги», нечто гораздо большее, чем сам корабль. Как будто время продолжало идти без нас, без всего нашего поколения, и не только Эмбер умерла, но и вся ее эпоха, вместе со всем, что мы любили, к чему стремились и о чем мечтали, все наши чувства, наша чудная одежда и манера речи из семидесятых, наша музыка тех времен, идеологии – все это умерло и было предано забвению. Это было похоже на смерть эпохи, смерть моей молодости, моих глупостей и ошибок, моих безумств и моих мечтаний. Мир двигался дальше, на смену пришло новое, более корпоративно мыслящее поколение с деловой хваткой. Это отражалось и в более четких, современных линиях нового корабля. Новая эра, а я был частью прошлого. Хорошо, что я стоял отдельно от других, в солнцезащитных очках, потому что наконец-то беспрепятственно отпустил себя. Вот сколько времени у меня на это ушло, я боялся, что если отпущу себя, то часть ее тоже уйдет, а я хотел, чтобы она как можно дольше оставалась со мной.

Март 1988 года

Обрушился циклон «Бола», необузданный, безрассудный: ветры выли, захлебываясь в истерике, бушевали ураганы, проливной дождь хлестал несколько дней без передышки. Я не мог понять, откуда взялось такое невероятное количество воды. Как небо вообще было способно удержать столько воды в воздухе? Казалось, что большая часть океана испарилась и обрушилась на наши здания, наши дома и наши головы. Это было настолько сильно, что напомнило о Моисее и Потопе: все известное и знакомое было смыто, а когда воды начали отступать, казалось, что ничто и никогда не будет прежним.

Ледяные скульптуры

Сегодня мы провели день в шлюпке, снимая глыбы айсбергов. Ощущения – как если бы мы забрели в давно затопленный некрополь гигантов. Сотни огромных плит, незаконченных, только наполовину вырезанных из чистого белого мрамора, многие в форме плоских четырехугольников, гладкие, титанические гробницы, геркулесовы надгробия, неизвестные, безымянные. Здесь были айсберги, возвышавшиеся на сорок пять метров над поверхностью воды, памятники целых эпох, свидетельства времен, когда человека еще не существовало. Здесь были простые блоки и причудливые формы, триумфальная арка, зловеще покосившаяся на одну сторону, последний сегмент акведука, со временем уничтоженного водой. Древние и величественные, они возвышались вокруг, намекая на нашу ничтожность в космическом мироустройстве. Осознавая это, ты получаешь право на умиротворенность, а может, даже право быть забытым. Издалека все они выглядели вырезанными из единого материала, но вблизи одни блестели и переливались, поверхность других была матовой и тусклой, а третьи были такими шероховатыми и зернистыми, что казалось, хватит одного прикосновения, и они рассыпятся на мелкие куски. Многие были на удивление круглыми и плоскими, гармонично сгруппированными вместе, словно гигантские белые лилии. Но самые грандиозные, на мой взгляд, были невероятно похожи на стекло, такие же прозрачные, блестящие и обескураживающие таинственностью, словно их создали первые ветры. Именно в этом месте вечной красоты я бы выбрал надгробие для Эмбер.

Горизонт

6 апреля 1988 года

Это был важный для меня вечер – церемония награждения в Сивике. Я, вернее, мой фильм «Горизонт», вместе с четырьмя другими был представлен в номинации «Лучший короткометражный фильм». По сюжету красивая молодая невеста через пару часов после свадебного торжества осознает ошибку, которую только что совершила (не хочу портить впечатление, так что не скажу, как и почему это случилось). Конечно, в фильме был автобиографический элемент, но он всегда есть, как бы люди искусства ни старались притворяться, что это не так. В газете The Dominion Post упомянули «Горизонт», а также напечатали фотографию, где я был запечатлен в порту на фоне кранов.

Первые ряды были для номинантов на различные награды, но было рано, многие еще не приехали. Я шел по центральному проходу, погруженный в размышления, когда неожиданно увидел – или мне так показалось – мать Эмбер. Это было странно, потому что она стояла под светящимся знаком выхода, и мне померещился призрак Эмбер, я словно увидел ее состарившейся.

Я не поверил глазам. Это действительно миссис Диринг, с немодным клатчем в больших руках. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Все это казалось таким странным. Она сделала при виде меня едва уловимое движение, что навело на мысль: «Неужели миссис Диринг пришла сюда ради меня?» Это был не совсем вопрос, скорее эмоция «Чего?». Наверное, это было связано с тем, как она вырядилась, может, думая, что тут будет красная дорожка, как в Каннах. Я прекрасно помню ее бледно-голубое длинное платье, которое шло к ее глазам, но к ее фигуре, крупной и крепкой, – не особо. Кроме того, ей было не по возрасту носить что-то настолько облегающее, хотя, скорее всего, она просто прибавила в весе с тех пор, когда в последний раз надевала его кто знает сколько лет тому назад.

После первого неловкого замешательства я решительно шагнул к ней. Должно быть, вид у меня был ошеломленный. Когда я приблизился, она напряглась, нервно теребя клатч. Было непривычно видеть лак на ее ногтях, яркий коралловый цвет подчеркивал грубость ее изможденных рук.

– Миссис Диринг?

С нашей первой встречи прошло почти восемь лет, я был уже взрослым мужчиной, но говорить «Милли» мне казалось неправильным.

– Я надеялась найти вас здесь. Мы можем поговорить?

Это был не вопрос, скорее вежливое требование.

Я почувствовал, что она здесь не просто так, и подумал, может, ей нужны деньги на лошадей. Что, если, увидев статью обо мне в газете, она решила, что у меня завалялись лишние миллионы?

– Сейчас не самое подходящее время, – сказал я, видя, что люди прибывают с программками в руках, и вспомнив, что сам не подумал взять себе.

– Я проделала такой путь, – сказала она, тяжело сглотнув. – Это касается Эмбер.

Эмбер? Мое сердце почти остановилось при упоминании ее имени, и вдруг мне впервые пришло в голову, что, возможно, Эмбер оставила, скажем, дневник или записку… Может, там что-то обо мне? Вдруг она призналась во всем, даже в том, что произошло той злополучной ночью со Стюартом? Прежде чем я ответил, миссис Диринг поспешно спросила:

– Сможете встретиться со мной в кафе Pointers завтра утром? В девять.

– Конечно, – согласился я.

К тому времени уже пришли мой художник по свету и главный осветитель и, как видно, хотели поговорить со мной.

– Извините, я не могу. Я не… не останусь, – пробормотала она. – Увидимся завтра утром. Не опаздывайте. Это невероятно важно.

С этими словами она тяжело зашагала, покачивая широкими бедрами, вверх по лестнице, покрытой ковром, к главным дверям.

Не спрашивай, как я пережил те бесконечно долгие часы, я едва мог нормально соображать. Я думал только о миссис Диринг. Что ей нужно от меня? Встреча так испортила церемонию, что я даже не расстроился, что не получил награду. Во время показа каждого фильма я смотрел на сменяющиеся картинки, но ничего не видел, все было большим размытым пятном. Перед глазами мелькали последние месяцы отношений с Эмбер. Как-то раз мы вместе принимали ванну у меня дома, причем кран упирался мне в спину. Я пошутил, что кое-кто автоматически получает удобную, гладкую сторону и принимает это как должное. Не успел я опомниться, как она положила ноги мне на плечи и залепила мокрой мочалкой мне в лицо. Для смеха. Я откинул мочалку, и она так же полетела Эмбер в лицо. Для смеха. Потом мы пошли дальше, пытаясь поразить друг друга, использовали ее сначала для чистки ушей, подмышек, паха или ягодиц, а затем шлепая ею друг другу по ушам, челюсти, глазам и рту. Каждый новый удар был лучше предыдущего, мы смеялись без остановки, пока не залили всю ванную водой. Такие моменты с ней были почти осязаемы, но я знал, что думать о них бесполезно, хотя и не мог периодически к ним не возвращаться.

7 апреля 1988 года

К счастью, на следующее утро, когда я вошел в оживленное кафе и увидел за столиком у стены миссис Диринг, она снова была в обычной одежде – клетчатой шерстяной рубашке, брюках и трекинговых ботинках. Только блеклые коралловые прожилки у кутикул ее коротких ногтей напоминали о вчерашнем вечере. Она уже сделала заказ и, должно быть, была голодна: ела как мужик, откусывала большие куски от тоста с яйцами пашот, а бекон складывала и запихивала в рот целиком. Она оторвала взгляд от еды, чтобы кивнуть мне с набитым ртом. Я сел, но она не прекратила есть. Прошла минута или две, я нервничал и оглядывался по сторонам в поисках официанта. Съев все, что было на тарелке, – много времени на это не ушло, – она залпом выпила кружку кофе, как бы смывая съеденное. Затем промокнула рот бумажной салфеткой и, не убирая ее, пошерудила во рту языком в поисках остатков.

– Извините, я вчера была немного не в себе, – наконец сказала она, подобрав крошку со стола и раздавив ее передними зубами.

– Не ожидал увидеть вас там. Вы меня заинтриговали, о чем вы хотели поговорить?

Я решил, что могу сразу перейти к делу.

– Не здесь. Где-нибудь в укромном месте. Думаю, здесь разговаривать неразумно.

К чему все это? Почему такая секретность? Неужели все так плохо? Я и вправду не знал, что думать, а она тем временем терпеливо ждала, пока я закажу кофе, ждала, скрестив руки, пока я его выпью, и я пил так быстро, как только мог, несмотря на то что он обжигал нёбо. Затем, довольно бодро, она повела меня к старому пыльному хетчбеку. Я сел на пассажирское сиденье, и, не сказав мне, куда мы направляемся (разве что нараспев пообещав: «Увидите, увидите…»), миссис Диринг поехала, похоже точно зная куда. Она жестко переключала передачи, резко поворачивала, ускорялась и снижала скорость. Для моего желудка, в такой ранний час, все это было чересчур. Наконец она подъехала к маленькой белой деревянной церкви Святого Стефана, где семь с половиной лет назад поженились Эмбер и Стюарт. К тому времени мое сердце колотилось в груди и в ушах, словно меня похищают с моего же согласия.

Миссис Диринг вышла из машины раньше меня и зачем-то начала рассказывать об особенностях этой церкви так легко и непринужденно, будто мы были, не знаю, на обзорной экскурсии. Она вспоминала всякие мелочи, которые случились на той давней свадьбе, например, как отец Эмбер, Лес, привез ее в фургоне для лошадей: предварительно он протер его от грязи, а сам надел свой единственный костюм. Лицо его было краснее обычного от жары, но он отказался войти в церковь, потому что там был Дэнни. Эмбер всю дорогу сидела на удивление тихо, не проронив ни слова. Когда фургон прибыл, Кэндис, подружка невесты, поспешила помочь Эмбер выбраться из фургона, – на первый взгляд, чтобы платье ни за что не зацепилось, но, как чувствовала миссис Диринг, не только из-за этого. Это была медленная поездка по ухабистой дороге памяти, будто мать Эмбер собиралась внушить мне чувство вины.

Дверь церкви была закрыта, но не заперта, и внутри было как минимум на пять градусов холоднее, чем снаружи. Симпатичный, полностью деревянный интерьер придавал церкви вид пустого ковчега. Звук шагов скрадывался красной ковровой дорожкой, лилии на узоре указывали в сторону алтаря, сливаясь в непреодолимый поток, и миссис Диринг следовала ему, торжественно шагая, словно она сама была невестой в тот печальный день.

– Здесь Эмбер дала священные клятвы, – произнесла миссис Диринг с излишним нажимом, специально глядя мне в глаза дольше, чем это было комфортно. – «В горе и радости, богатстве и бедности, болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас».

Я не поддался на такую очевидную провокацию, решив сохранять спокойствие, несмотря ни на что. Очевидно, миссис Диринг знала о нас, и я понимал, что дело идет к лекции о нравственности и моей роли в том, что я сбил с пути ее дочь.

– Одна из маленьких внучек Стюарта сидела здесь, – она указала на переднюю скамью, – и все время роняла ключи своей матери. В конце концов мне пришлось пойти и забрать ключи у маленькой негодницы, потому что ее мать была рядом и позволяла ей это делать. Тогда я поняла, во что вляпалась моя дочь, когда связалась с этими испорченными и злобными людьми, семьей ее мужа.

Миссис Диринг быстро окинула взглядом неф, словно вспоминая всех присутствовавших там людей; затем коротко резко вдохнула, и ей внезапно захотелось выйти из церкви. Оказавшись на свежем воздухе, мы оба чувствовали себя некомфортно, но притворились, что это обычная прогулка. Мы шли к бухте, и, я уверен, в нас крепло осознание: нужно покончить с этим, чем бы это ни было. Конечно, мы приближались именно к той самой бухте, где я пережидал свадьбу Эмбер и Стюарта. Пока мы шли туда, ветер усиливался, по серому небу расползалась чернота, время от времени из-за горизонта эффектно вырывались лучи солнца, но снова исчезали.

Наконец миссис Диринг нашла подходящее место: почти сухой песок и не слишком много ракушек. Я сел справа от нее, так что мы оба смотрели на море. Наступил тот самый леденящий душу момент молчания перед серьезным разговором.

– Будет нелегко. – Миссис Диринг вытянула сначала одну ногу, затем другую, помогая себе руками и случайно развязав шнурки на одном ботинке. – Правда не знаю, с чего начать.

– Хорошо бы с начала.

Наверное, мои слова прозвучали слишком резко, скорее всего, потому, что я был в напряжении и ждал сам не знаю чего.

– Я знаю, что вам нравилась моя дочь, – наконец сказала она, посмотрев на меня долго и пристально.

Я выдержал взгляд не дрогнув. Меня не за что стыдить. Я любил Эмбер – и продолжал любить. Это была не мимолетная связь, интрижка. Я любил ее больше девяти лет, любил – это не «нравилась».

– Я знаю, что у вас была связь. Когда Стюарт умирал.

Миссис Диринг снова повернулась к морю. Неподалеку парила чайка, кренясь то в одну сторону, то в другую, как воздушный змей, натянутый сильным порывом.

– Мы любили друг друга, вы знали? – спросил я прямо.

Тут миссис Диринг удивила меня. Повернувшись, она снова посмотрела мне в глаза и с теплотой в голосе сказала:

– Да, это я тоже знаю.

Затем она сцепила руки вместе, зажала их между коленями и очень эмоционально, будто не своим голосом, сказала:

– Моя дочь – ваша.

– Что?

Сначала я не понял, что именно она имеет в виду. Как Эмбер могла стать моей? Она имеет в виду – в душе? Это что, утешительный приз?

– Моя младшая, Грейси… Она ваша.

Я сидел ошеломленный, не уверенный на сто процентов, что понял правильно, но слишком смущенный, чтобы переспросить.

– Она ваша. – Миссис Диринг повысила голос, не оставляя места для сомнений в моей голове. – Грейси – ваш с Эмбер ребенок.

На этот раз я знал, что все правильно расслышал. Боже мой, сколько разных чувств я испытал одновременно. С одной стороны, я не мог в это поверить, с другой – я хотел в это верить, но, даже если и не верил, в голове пронеслось столько всего! Я вспомнил, как столкнулся с Эмбер, покупая детские вещи, как мы были на ферме пару дней спустя и она сказала, что пора бы мне познакомиться с новым членом семьи. Я вспомнил, как миссис Диринг не хотела, чтобы я видел ребенка, как она не хотела, чтобы я вообще был рядом.

Я слышал, как миссис Диринг продолжала говорить, но голос ее стал звучать словно откуда-то издалека.

– Когда Эмбер переехала жить ко мне… когда вы не могли видеться с ней во время траура… Неужели вы не подозревали?

Разные моменты из прошлого, казалось, засоряли мой разум, пока я машинально качал головой из стороны в сторону.

– Она была на четвертом месяце беременности, когда вы так неожиданно пришли к ней на Виньярд-роуд. Она не хотела открывать, когда увидела, что это вы. Вам не показалось странным, что она вышла из вполне комфортабельного дома в зимнем пальто?

Да, теперь, когда она об этом сказала, мне так показалось. Но в то время я думал только о том, что у Эмбер кто-то был, что на ее теле остались следы страсти, которые она скрывала от меня, и поэтому так странно себя вела. Господи боже, почему она мне не сказала? Если ребенок мой, я имел полное право знать! Впрочем, как я мог быть уверенным, что миссис Диринг не выдумала все это? Может, Эмбер забеременела от другого в тот день или в те жаркие ночи на яхте. Может, она и сама не знала, кто отец? А теперь ее мать… пытается переложить ответственность за незаконнорожденного ребенка на меня? Может, она думает, что я стал знаменитым? Я злился и обижался на то, что мне не сказали раньше. Они решили, что мне нельзя доверить правду! Но в то же время я надеялся, вопреки всему…

– Почему она не сказала мне?! Я бы поступил как надо. Если это мой ребенок.

– Вначале она сама не знала. Вы же сказали ей пить таблетки, и она думала, что тошнота, болезненность в груди и вздутие живота – это нормально. Ей и в голову не приходило, что она может быть беременна. В конце концов, она принимала таблетки, они должны были обезопасить ее на сто процентов. И только когда она перестала принимать их, после Стюарта, но месячные так и не пришли, она наконец-то все поняла.

Миссис Диринг поджала губы и неодобрительно покачала головой.

– Вы должны понимать, что она зачала ребенка, будучи замужем за ним, поэтому возник бы вопрос, его ли это ребенок с юридической точки зрения. Никто бы не поверил, что это его ребенок, любой врач бы подтвердил невозможность. Эмбер была замужем за таким известным человеком… ее изваляли бы в грязи, как шлюху, все бы знали, что она изменила несчастному умирающему мужу. Она бы опозорила нас, свою семью, опозорила наше доброе имя. Мы, конечно, не такие важные птицы, но порядочные, честные люди, у нас репутация, и ее в нашем обществе нужно поддерживать. Она бы пережила все эти тяготы ради вас. Но были бы последствия.

Она выделила последнее слово, по-след-стви-я, в сердцах схватив полную горсть песка и рассыпая его туда-сюда, как корм для цыплят.

– Эмбер и сама все это знала. Я просто иногда напоминала ей, насколько все это было похоже на убийство, на предумышленное убийство. В лучшем случае непредумышленное. Ваша история не выдержала бы никакой проверки. Любые присяжные сурово осудили бы вас, даже я, будь я среди них! Мотив очевиден: вам нужно было избавиться от него, поскольку она носила вашего ребенка. Вот вы и разбили ему голову. Не было свидетелей, которые могли бы сказать, что это произошло именно так, как утверждаете вы, не было же? А еще она помогала мне деньгами, вот вам еще один мотив. Тут даже не пришлось бы копать глубоко. Вы оба были в отчаянии – единственным выходом стало убить его, или, как вы думали, помочь смерти наступить чуть быстрее. Даже мне, родной матери, поначалу было трудно поверить ей, простите, но именно так все и выглядело, если смотреть трезво. Против вас были веские доказательства. Голова разбита, кровь на ковре, на вас. Медики бы это подтвердили. Вы пытались отмыть пятна – сиделка, миссис Грант, рассказала бы об этом. И даже если бы присяжные спустили вам все с рук, слухи навсегда навредили бы Грейси, поскольку люди окрестили бы ее «плодом прелюбодеяния», «внебрачным ребенком», «ребенком убийц».

Я был обескуражен. Боже мой, почему Эмбер не пришла ко мне? Я бы нашел решение, я бы поддержал ее. Теперь картинка складывалась воедино, как начальный, пока что неустойчивый периметр пазла на тысячу деталей. И все же ребенку нужно сделать анализ крови. Я не хотел быть дураком, особенно если это какой-то подонок овладел Эмбер, пока она валялась пьяная. Но, даже думая так, в глубине души я уже знал, что отец – я.

– Если даже такого невинного человека, как Артур Аллан Томас[25], отправили в тюрьму, когда против него не было никаких доказательств, представьте, что было бы с вами! Эмбер рассказывала, как миссис Грант постоянно делала ядовитые намеки и просила значительно повысить ей жалованье за «дополнительные усилия». А еще те трое детей Стюарта ненавидели Эмбер. Уж они-то позаботились бы, чтобы вы оба получили по заслугам. И чтобы ни цента из завещания вам не досталось. Разве вы не видите, моя дочь защищала вас! Вас и вашего ребенка.

– Почему вы решили рассказать мне обо всем вот так вдруг, сейчас? Зачем ждали так долго? – спросил я, защищаясь.

Миссис Диринг решительным движением вытерла глаза носовым платком, будто мстила им за проявленную слабость.

– Хочу, чтобы вы знали: мы никогда не жалели, что она появилась на свет, мы любили ее еще до того, как она родилась. Я поняла, что будет девочка, по форме живота Эмбер, по тому, каким он был широким. Я сказала ей и оказалась права.

Миссис Диринг покрутила платок между пальцами, затем, внезапно устав от него, сунула в карман.

– Тогда этот план казался идеальным. Мы были бы счастливы вместе, мы были бы сильными втроем. Но если ложь и объединила нас, то в итоге она же нас и разлучила. Мы спланировали все до мелочей, но не смогли предвидеть, что Эмбер не выдержит. И что я не смогу вырастить девочку.

Я пристально посмотрел на миссис Диринг, силясь понять, неужели все это правда. И, глядя в ее глаза, полные страха, я больше не сомневался, что это действительно так.

– Мне осталось не больше двух лет. Опухоль в матке. Не думайте, что все это сошло мне с рук.

– Миссис Диринг, пожалуйста, не надо. Такое случается.

Как бы неловко и странно это ни было, я обнял ее и позволил навалиться на меня всем весом.

– Злокачественная опухоль начиналась как маленькое семечко, которое росло вместе с тем, как росла наша ложь. Я думала, что уже достаточно наказана, потеряв дочь. Она была моим светом, а теперь это… Я умру, не выполнив свои обязательства перед ней!

С этими словами миссис Диринг закрыла лицо руками, и следующие несколько минут я то гладил ее по спине, то просто сидел рядом. Когда она успокоилась и только изредка всхлипывала, я спросил:

– Когда, в какой день, родился ребенок?

– Четвертого сентября 1984 года. По моим подсчетам, она родилась на неделю раньше, хотя точно нельзя сказать. Если бы ребенок и вправду был моим и Леса, то роды словно задержались примерно на неделю – вполне убедительно. Ничего подозрительного для окружающих. Я уверена, что Эмбер родила раньше срока из-за стресса.

– Но как вам удалось выкрутиться? Люди должны были знать. Врач должен был знать. В больнице.

– Вы не понимаете. Она родила на ферме. Только я одна помогала ей в родах.

Я выдохнул.

– Даже если так. Невозможно скрыть такие вещи. Эмбер, по вашим словам, была беременна. А вы – нет. Люди-то не слепые.

– Если бы вы только знали, как это было просто. На ферму мало кто приезжал. Была зима, Эмбер надела старое пальто Леса. Из-за стресса она не набрала много веса, да и вообще никогда не ходила дальше конюшни. И вы ошибаетесь, у меня был живот, и большой. Я вырвала из чучела часть соломенного наполнителя и набила им наволочку. Мы с Эмбер пришили завязки к углам, и она каждое утро надевала эту конструкцию на меня. И мой живот рос, да еще как! Я ела, как свинья, по десерту каждый вечер, и, кроме того, каждые пару недель он увеличивался – бедное старое чучело худело, а я становилась все более беременной. В конце концов я даже перестала снимать искусственный живот на ночь, так мне самой больше верилось в истинность происходящего.

– А как же врач, который ее осматривал? Он должен был знать правду.

– Да не было никакого врача. Она никогда не обращалась ни к кому.

Я покачал головой, не веря.

– А если бы с Эмбер что-то случилось?

– Все шло так, как задумано природой, ребенок шевелился и хорошо рос, был хорошо расположен.

– Человеческий ребенок – это вам не лошадь. Как вы могли так рисковать, ведь Эмбер – ваша дочь!

– Тысячи лет не было никаких акушеров – послушаешь вас, так удивишься, как человеческий род вообще выжил. Природа знает, что делать, лучше, чем сам человек, несмотря на то что многие высокомерно думают иначе.

Все это звучало для меня так безумно, так рискованно и казалось ужасной ошибкой. Эмбер была как Мария, родившая Иисуса в хлеву, где не было никого, кроме Иосифа и кучи животных. Я не мог в это поверить. Мой ребенок!

– Я держалась подальше от людей, старалась не попадаться им не глаза, но все слишком много болтают. Иногда кто-то приходил к нам и заверял меня, что родится здоровый ребенок. Они видели именно то, что я хотела им показать. Конечно, они могли что-то заметить, но, наверное, объясняли все странности тем, что я осталась без Леса. Под конец, когда я уже совсем раздобрела, люди просто заходили и без лишних слов помогали с тяжелой работой. Тогда нам с Эмбер пришлось стать очень осторожными. Чем больше был у меня – у нее – срок, тем выше риск малейшей ошибки.

Она вздохнула и продолжила:

– Нам повезло. Около часа ночи у Эмбер отошли воды и начались роды, схватки стали регулярными, раскрытие увеличивалось. Срок был подходящим. Если бы что-то пошло не так, мне пришлось бы срочно везти ее в больницу, и это бы нас погубило. Но все прошло как нужно. Ребенок родился в 6:11 утра, довольно крупный, как мне показалось, хотя времени взвешивать не было. Мы шлепнули малышку по попе, она громко закричала, и я положила ее на полотенце. Самым сложным было удаление последа. Эмбер было больно. Я твердила ей: «Смотри на малышку, смотри на эту чудесную малышку!» Нужно было убедиться, что ничего не осталось. Мы не могли рисковать. Вдруг бы Эмбер получила инфекцию? Как такое объяснить? Пора было меняться местами. Эмбер привела себя в порядок, быстро оделась, расчесала волосы. А я сорвала с себя накладной живот, одежду, легла на кровать, на окровавленные простыни, прямо на послед, будто это я родила. Родила своего ребенка. Мы пытались сделать так, чтобы я сама поверила в это. Эмбер сильно давила на мой живот, и я кричала от боли. Требовалось, чтобы я почувствовала, будто сама родила. Но этого было мало. У меня должна была остаться мышечная память о родах, я должна была почувствовать настоящую боль – так сказала Эмбер, а потом еще сильнее сжала пальцы, впивалась мне в кожу, пока я не закричала, не заорала от боли. Может быть, она мстила, что я завладела ее ребенком, плодом вашей с ней любви, но также и доказательством вашего греха. Может, она ненавидела то, что сама когда-то появилась на свет и вынуждена была делать то, что делала. Но времени размышлять не было. В 6:42 утра Эмбер позвонила нашим соседям, а я в это время кричала от боли. Эмбер спросила, могут ли они побыстрее приехать, сказала, что мы не успеем доехать до больницы, так как ребенок уже на подходе! В 6:56 утра их машина подлетела к нашему дому. В 6:57 утра соседи, муж и жена, забежали в дом и увидели меня с ребенком на руках, все еще голым, в пятнах крови.

Тут миссис Диринг засмеялась:

– Самое забавное, что мы совсем забыли про мой фальшивый живот. Он лежал прямо там, на полу, но никто не обращал на него внимания, все смотрели только на ребенка. Мы чуть не подожгли дом, когда, после их ухода, бросили в камин мой бедный, глубоко беременный живот!

Ее веселость быстро улетучилась, и она снова помрачнела:

– Позже в тот день нас обеих накрыло. Когда все это стало укладываться в голове. Поздравления для меня, цветы для меня и ни одного цветочка для нее. Люди говорили ей, что она должна быть счастлива иметь такую «прекрасную младшую сестру», быть хорошей и помогать матери. Именно из-за других людей, их отношения к нам, мы все больше и больше осознавали масштаб того, что натворили, и то, насколько все это неправильно. Но какой у нас был выбор? Мы делали это ради ребенка… В то же время я делала это ради Эмбер, а она – ради вас. Мы с ней были связаны чувством вины, как каторжники кандалами. В ту ночь мы впервые поссорились. Мы с Эмбер заранее условились, что она не будет кормить грудью, приготовили молочную смесь и планировали по очереди давать ее Грейси. Потом малышка проснулась с плачем, и, пока я подогревала бутылочку, плач прекратился. Когда я пошла проверить, там была Эмбер, и она кормила ребенка грудью! Она пыталась сказать, что грудь налилась, ей больно, но я заявила, что так будет только больше молока. Я знала, что на самом деле физическая боль – только малая часть всего, была и другая, от того, что она не кормит грудью своего ребенка, но мы не должны были сбивать малышку с толку, приложив ее к груди не той из нас – ее мнимой сестры, и мы не должны были сбивать с толку себя. Ей нужно было остановиться! Избавиться от этих чувств! Наверное, Эмбер думала, что я вытащу ее из неприятностей, в которые она вляпалась, и на этом моя роль закончится. Но разве это возможно? Мы обе погрязли в этом на всю жизнь. Мы делали все, что могли, только со временем становилось все более размытым, чьим ребенком была малышка. Я иногда забывала, что она на самом деле не моя. Но юридически она была моей, согласно свидетельству о рождении: мать, я, Миллисент Энн Диринг, отец, Лестер Рейберн Диринг. Мы покрестили ее в церкви Святого Андрея. На бумаге была печать прихода – да, мы солгали в церкви, когда давали клятву, и мои замечательные соседи, крестные родители, ни о чем не подозревали. Это я держала Грейси на руках, пока викарий лил воду ей на голову, а Эмбер сидела на пустых скамьях и смотрела на меня холодным, пустым взглядом.

Миссис Диринг помолчала, словно заново переживая тот день. Затем она сказала:

– Под конец, уже когда Эмбер шлялась где-то по ночам, почти в беспамятстве от запрещенных веществ, я поняла, что отсутствие дочери съедает ее изнутри. Ей нужна была эта дрянь, наркотики помогали ей избавиться от мыслей. Позволь я дочери сесть в тюрьму и заплатить за то, что она сделала, она бы, возможно, не чувствовала себя такой виноватой, так я иногда думаю. Однажды она упрекнула меня в том, что я позволила отцу диктовать дома условия и именно это вынудило ее рано выйти замуж. Я должна была сдерживать его, когда он, пьяным, нападал на нас, бросался с кулаками на Дэнни, бил Эмбер. Я пыталась остановить его! Я помогла ей, когда она пустила свою жизнь под откос!

К тому времени миссис Диринг уже практически кричала. Внезапно, осознав это, она остановилась на середине фразы, осторожно убрала волосы с лица и пригладила их.

– Только представьте, она ушла из дома Стюарта практически в том же, в чем пришла. Она даже не взяла обручальные кольца, только восемьдесят восемь тысяч долларов – самый минимум, чтобы я могла разобраться с долгами. Она ухаживала за ним годами, пожертвовав молодость старому, прикованному к кровати человеку! Что это за муж для молодой здоровой женщины? Думал, что может встречаться с кем-то молодым и красивым, испить из источника молодости? Жеребец – вот пара для кобылы, а не сутулый мерин, которому уже пора отдыхать на лужайке! И это я сказала ей взять хотя бы те деньги. Моя дочь могла бы ни в чем не нуждаться. Вместо этого ей приходилось иногда брать дополнительную работу, ползать на коленях, собирая орехи, или срывать ягоды – у нее даже руки окрашивались от этого. Сезонная работница – вот кем она была, а ведь могла прожить всю жизнь как королева!

Возможно, почувствовав, что наговорила лишнего, миссис Диринг прикусила губу, после чего, казалось, стала подбирать слова, избегая бестактности.

– А все из-за чувства вины. Думаю, иногда Эмбер уже была готова открыть вам наш секрет, в эти моменты она хотела отмотать назад то, что мы наделали. Я потратила деньги Стюарта, расплатившись с долгами за ремонт дома и купив все необходимое для лошадей. Я нарушила закон, чтобы помочь дочери, и она не могла подвергнуть меня риску попасть в тюрьму.

Едва сдерживая эмоции, миссис Диринг посмотрела за горизонт.

– Потом бывало, что она неделями не выходила на улицу, даже не высовывала нос из окна. Часами держала Грейси на руках, наблюдая за ней, пока та спала. Могла проводить так всю ночь, не смыкая глаз. Я говорила ей: «Эмбер, перестань, не делай этого с собой». Боюсь, эти ночи принесли ей больше вреда, чем те, когда она гуляла с дурной компанией.

Все морщины на лице миссис Диринг, не выражавшем, однако, эмоций, стали заметнее. Я увидел слезу, медленно скатившуюся по щеке, когда мать Эмбер пробормотала еле слышно:

– Не нужно мне было держаться за ферму, пусть бы все шло как шло…

Смена ландшафта

Когда миссис Диринг отвезла меня обратно туда, где мы встретились утром, я уже не мог вспомнить, где припарковал машину. Мы, должно быть, несколько раз проехали мимо нее, а я и не заметил, поскольку был погружен в мысли обо всем, что услышал. Я почувствовал немалое облегчение, когда увидел автомобиль – и штраф под стеклоочистителем, но расходы были ничем по сравнению с тем, что мне еще предстояло переварить. Миссис Диринг нужно было забрать Грейси у ее крестной матери, жены ветеринара на пенсии, которая присматривала за ребенком со вчерашнего вечера. И мы договорились, что я последую за ней. Как только мы съехали с автострады, я продолжил ехать у нее на хвосте. Вслепую. Она включала поворотник, я делал то же самое, она поворачивала, поворачивал и я.

Наконец мы подъехали к семейной вилле в сельской местности, и у меня все сжалось в груди. Конечно, я встречался с Грейси и раньше, держал ее на руках, когда она была маленькой, даже кормил с ложечки, но в этот раз я шел к ней как к своей дочери, моей плоти и крови, по-настоящему моей. Моей и Эмбер. И, могу сказать, это было совершенно по-другому. К тому же теперь она подросла, могла говорить и больше понимала. Никогда не забуду, какой тогда увидел ее. К громадному дубу на веревке была привязана шина, Грейси пролезла в нее, длинные волосы виднелись с одной стороны, худые ножки – с другой. Но стоило ей только заметить машину миссис Диринг, как она моментально ожила и, размахивая над головой плюшевой мышкой, которую держала за хвост, беззаботно поскакала навстречу. Подозреваю, что других игрушек у нее тут не было и она отобрала эту жалкую вещицу у кошки. Из двойной французской двери вышла седая женщина, которая держала на руках болонку и все целовала и целовала ее. Она казалась немного с приветом, но, к счастью, миссис Диринг не стала задерживаться, и вскоре я снова ехал, не отрывая глаз от пыльного бампера ее машины. Менее чем через четверть часа мы подъехали к Конюшням, миссис Диринг с Грейси вышли из своей машины, а я – из своей, не имея ни малейшего представления о том, что я буду говорить. Отчетливо помню, как пытался рассмотреть Грейси, не слишком явно, конечно. Она была хрупкого телосложения, как я, но такой же была и Эмбер. Волосы у Грейси показались мне не такими уж светлыми, темнее, чем в детстве у Эмбер. Может быть, что-то от меня в верхней губе, дуга посередине? В остальном что? Не скажешь, что у нее кривые ноги, просто сверху расстояние между ними чуть меньше, чем снизу, – у меня так же, это было бы заметно, если бы нам с ней когда-нибудь пришлось стоять рядом по стойке смирно. Никакого невероятного сходства, которое бросалось бы в глаза, если не выискивать так усердно – ну, не то чтобы слишком усердно – схожие черты. На самом деле я сделал все возможное, чтобы улыбнуться, поздороваться и расположить ее к себе. Часть меня очень хотела подойти и обнять Грейси, тем более что в задорных ясных глазах и лукавой улыбке было так много от Эмбер. Но я сдержался, чтобы не напугать девочку.

– Грейси, это Итан. Итан Григ. Он был очень близким другом Эмбер…

Миссис Диринг объяснила, кто я такой. Ее голос звучал нервно, да и во всем поведении читалось волнение, как и у меня, наверное.

Грейси рассматривала меня несколько секунд без особого любопытства и, похоже, решила, что я не представляю серьезной угрозы для ее существования. Затем повернулась к миссис Диринг и спросила высоким голосом:

– Мамочка? Можно мне покататься на Сальсе?

Чего я ждал? Она не помнила меня, никогда не слышала ни слова обо мне. А миссис Диринг не могла сказать: «Грейси, это твой настоящий отец», правда? Реакция девочки была вполне естественной. Тем не менее мать Эмбер бросила на меня обеспокоенный взгляд, будто опасалась, что отсутствие у Грейси интереса заденет мои чувства. Но меня это не беспокоило, и я просто сказал:

– Мне бы очень хотелось увидеть Сальсу.

Сальса, знаешь ли, – шетлендский пони. Ветеринар с женой подарили его миссис Диринг примерно год назад, и уже тогда он считался старым. Он был грязным и неухоженным, а из-за всклокоченной темной шерсти казался толстым. Но Грейси это не заботило. Должен сказать, ее навык верховой езды впечатлял. В то время ей еще не было четырех лет, но она уже умела ездить на лошади без седла и могла даже заставить ее перепрыгивать через небольшие препятствия. И как же сильно она хотела демонстрировать свое мастерство всем желающим. Примерно через двадцать минут миссис Диринг предложила девочке показать мне «других своих друзей». Мне выпала честь познакомиться с курами, к сожалению, не помню их имен. И с маленьким белым козленком. Мэтти, кажется? И одноглазым, полосатым, как тигр, котом Пиратом. Пока мы гуляли по территории, я заметил, что многих лошадей нет, их стойла убраны и пусты, низкие двери открыты. Грейси потянула меня маленькой ручкой и привела к загону, где в грязи на боку лежала свиноматка с пятнами как у далматинца.

– А это наша Царица, – хихикнула Грейси. – Ей нужно кланяться.

Демонстрируя, как именно нужно это делать, она чопорно поклонилась. Когда я поклонился, зловоние ударило в нос, и меня чуть не вывернуло, а Грейси, к моей досаде, расхохоталась во весь голос. Наглая проказница, прямо как ее мать. Потом маленькая доносчица сообщила о моих рвотных позывах миссис Диринг, так что я прослыл слабаком, а затем попыталась затащить меня обратно к Царице, чтобы повторить успех. Я понял, что если не буду начеку с этой девчонкой, то скоро у меня в носу появится кольцо, как у быка.

Дома миссис Диринг предложила нам по чашке какао и сухое печенье, и мы перешли на безопасные темы: утренние заморозки, камины, которые греют не так хорошо, как дровяные печи, и то, что сейчас световой день убывает. Все это время Грейси рисовала затейливые цветы с помощью спирографа – как она мне сказала, это будущие обои для ее кукольного домика. Затем я встал и спросил миссис Диринг:

– Можно мне приехать в выходные? Скажем, поколоть дрова?

Мы с миссис Диринг поняли друг друга, поскольку оба знали, о чем я на самом деле прошу. Работа по дому не была платой за право посещения или что-то в этом роде, просто так я мог показать им свою привязанность. Им – моей дочери и ее бабушке, которая старалась, как могла, быть матерью для маленькой девочки.

– Да, я буду очень признательна, – с благодарностью приняла мое предложение миссис Диринг.

Оглядываясь назад, я могу только догадываться, насколько уязвимой и напуганной, должно быть, чувствовала себя мать Эмбер, когда осталась одна с непоседливым маленьким ребенком, а здоровье все ухудшалось. Но она была из тех женщин, которые позволяют ранам проявиться только один раз, а потом закрывают их навсегда, как океан разглаживается и, кажется, полностью исцеляется, сколько бы камней в него ни бросили.

Когда я вернулся домой в тот день, мир больше не был прежним. Ух ты, вау! У меня есть дочь! Ребенок от Эмбер! Я был в эйфории и хотел кричать об этом на всех углах, кричать всем, кто проходил мимо, кричать всем, кто знает и не знает меня. Но дело в том, что я никому не мог рассказать – ни матери, ни отцу, ни сестре, ни друзьям, ни коллегам. Единственный живой человек, который знает, – миссис Диринг. Больше никого. Даже Грейси не знала. Если бы миссис Диринг умерла в тот день, никто бы не знал, кроме меня. И кто бы мне поверил? Официальные органы? Все это казалось совершенным безумием. И раньше было нелегко, всегда, а теперь понятно, что и дальше так будет. Это чудо, что наша с Эмбер история продолжалась без меня, как тайный ручей, который нашел свой путь невероятно далеко от снежного источника на вершине горы. В этом было что-то прекрасное и в то же время неразрывно связанное с болью и потерей Эмбер – самым ужасным, что я пережил. Как если бы младенец родился, а мать умерла в родах. Отец будет сердцем и душой любить ребенка, который тем более дорог ему, ведь это все, что у него осталось от любимой женщины, но он никогда не сможет смотреть на малыша, не думая о ней, не вспоминая ее. Мои чувства были очень на это похожи.

Я наконец понял, почему Эмбер не хотела подходить ко мне слишком близко, почему она не хотела, чтобы я прикасался к ней: я бы мог заметить изменения в ее теле. Мне было все так же очень больно, но боль изменилась, ведь тогда я решил, что Эмбер больше не любит меня, хотя на самом деле все, что она делала, было из любви и страха, а не из-за денег, как я раньше думал. Беременность была так очевидна, если вспомнить прошлое, как я мог не заметить? Эмбер, возможно, любила меня, но точно не доверяла мне, не верила, что я буду молчать. Что ж, вероятно, в этом она была права. Я бы захотел сделать письменное заявление, рассказал бы всю историю в мельчайших подробностях, не стал бы ничего утаивать. Судья прочитал бы мое свидетельство и убедился (или «прочитала» и «убедилась», в наше время такое возможно), что я готов подтвердить каждое слово под присягой.

Я достал календарь. Если Эмбер была беременна восемь с лишним месяцев, значит, она, должно быть, забеременела где-то между началом и серединой декабря 1983 года. Я понятия не имел, что делал 4 сентября 1984 года. В тот ранний час, скорее всего, спал. Становилось ли ей сложнее выносить ложь по мере того, как Грейси росла? Что она чувствовала каждый раз, когда малышка плакала? Обменивались ли Эмбер и ее мать взглядами, прежде чем миссис Диринг (или сама Эмбер) шла успокоить ребенка? Каково им было притворяться, что мистер Диринг – ее «папа»? Как они поддерживали миф об отце, умершем еще до ее рождения? Это вопросы, которые я никогда не мог задать, во всяком случае прямо. Мне и так было очень больно.

Я не мог выбросить из головы сцену, описанную миссис Диринг, когда Эмбер родила, а потом поменялась местами с матерью. Это было похоже на кадры из фильма ужасов: окровавленная бабушка, окровавленная мать, кровь на ребенке. Кровь на Стюарте. Все, казалось, смешалось в кучу! Неудивительно, что миссис Диринг решила, что Эмбер играет с огнем, возобновляя общение со мной. Я подошел к окну гостиной и открыл его, чтобы посмотреть на ночное небо. До полнолуния оставалось всего несколько дней, поэтому луна была почти круглой. Часто ли Эмбер думала обо мне, когда мы не общались? Часами сидя и глядя в лицо нашей маленькой девочки, думала ли она обо мне? Я хранил образ в сердце, и в итоге она стала похожа на Деву Марию с младенцем, на что-то прекрасное и вечное кисти Рафаэля или Ферруцци. Я люблю вспоминать ее такой. А я… был как Иосиф, который одновременно и участник сцены, и тот, кто непостижимым образом, как правило, остается за пределами картины.

Открытые небеса

Вечером я вернулся после целого дня, который я провел лежа на спине и снимая небеса Антарктики. Я говорю «небеса», поскольку каждый раз небо радикально отличается от того, каким было до того, и трудно догадаться, что находишься в том же самом месте. Самая напряженная работа – использовать ручные камеры максимально долго, пока последнего из нас не начнет колотить дрожь. Так мы следили за единственным темным кучевым облаком, занимающим половину неба, словно это гигантская волна, которая вот-вот обрушится на нас; или за линзовидным облаком, форма которого напоминала бушующее торнадо, замершее на месте[26]. Катастрофы под контролем. Иногда мы для замедленной съемки оставляли камеру на штативе, направив ее вверх, как телескоп, максимум на двадцать минут. Нашей главной целью было попытаться передать перламутровые облака, когда они, как мазки краски, заполняли собой небесный купол, – невероятное зрелище, поражает воображение сильнее, чем потолок любой часовни, где бы она ни находилась. Перистые облака призрачными ангелами синхронно летели по небу, их оттенки и замысловатые узоры постоянно менялись и превращались в нечто не менее поразительное, чем было только что, а спустя мгновение в очередной раз превосходили сами себя. То же иногда происходит и с нашими воспоминаниями.

Ловушка

В течение последующих месяцев я мотался туда-сюда из Окленда в Кембридж и обратно, будто принадлежал двум разным мирам. Эстетичный и стерильный мир кино, гладкий и лишенный запахов, – место, где царил разум, который легко стирал дефекты, стремясь творить искусство. А другой мир – ферма, более осязаемое место, которое подчинялось законам гравитации, имело текстуры и запахи (я говорю о почве после дождя и сене, сохнущем на солнце), место, где руки мои были в грязи и я чувствовал гордость за выполненную работу. Но в каком бы мире я ни находился, ничто не было для меня так дорого, как моя маленькая девочка. Нам не потребовалось много времени, чтобы стать закадычными друзьями. Всего несколько дней в обществе друг друга, и она уже умоляла меня сесть на лошадь и поехать рядом с ней. И хотя это было откровенно вне моей зоны комфорта, ради нее я попробовал, целых три раза, два из которых лошадь скидывала меня, и только потом мне удавалось хоть ненадолго усидеть. Так же часто я сажал Грейси себе на плечи и бегал с ней по загону не хуже Сальсы. И я тоже умел прыгать! Бревна, загон, тачка, полная сухих листьев. Наверное, помогло и то, что я подарил ей несколько забавных вещиц, например первого в ее жизни воздушного змея. Поначалу он падал каждый раз, но я научил Грейси, и вскоре она опускала его до тридцати сантиметров от земли и в последний, самый важный, момент отправляла обратно в полет на прежнюю высоту.

Грейси тоже многому меня учила. К ее удовольствию, я так и не смог догадаться, что это за грязный коричневый шарик у нее в руках, поэтому она вскрыла его, и внутри оказался целый грецкий орех в скорлупе. Она также показала мне здоровенную гусеницу на лебеде́. Насекомое висело на растении головой вниз, изогнувшись, как рыболовный крючок. Вскоре она превратилась в зеленый драгоценный камень, а потом потребовалось немало терпения, чтобы наконец увидеть, как оранжевые крылья раскрылись, словно нагрудный платок фокусника, и бабочка взлетела в воздух. Однажды я взял Грейси на велосипедную прогулку и крутил педали как сумасшедший на старом девчачьем велосипеде Эмбер с корзинкой и рулем, украшенным кистями из ленточек. Я ехал на нем так, что колени практически били меня в подбородок, Грейси балансировала на руле, а вдалеке миссис Диринг стояла перед домом в клетчатом фартуке и наблюдала за нами. Она качала головой, но я чувствовал ее одобрение.

Я так и не попросил миссис Диринг сделать Грейси анализ крови. Во-первых, у меня не хватило бы духу видеть, как девочка кричит и плачет. Во-вторых, мне не нужен был никакой анализ, чтобы убедиться: по ее возрасту я знал, что она может быть только моей. Я имею в виду, что она зачата не после того, как мы с Эмбер перестали встречаться, а в пору максимальной близости в наших отношениях, и тогда не было никого другого. Кроме Стюарта, конечно. В-третьих, миссис Диринг без моей просьбы дала мне копию свидетельства о рождении, поскольку регистрация состоялась на следующий день после появления ребенка на свет. Соседи были свидетелями, если бы вдруг потребовалось что-то подтвердить, но в этом не было необходимости. Все, что тогда потребовали указать в документе, – время, место, пол, мать, отца, род занятий отца и прочую «фактическую» информацию. В тот же день ребенка осмотрел педиатр, и, как с уверенностью и предполагала миссис Диринг, все было в порядке.

Я давно знал, что у Эмбер первая группа крови, поскольку еще в давние времена Эмбер радостно хвасталась, что она «универсальный донор», в то время как у меня была «всего лишь» третья группа (Эмбер любила мне напоминать, что я не такой щедрый, как она). Примерно через два года Грейси пришлось сдать кровь перед удалением гланд, и оказалось, что у нее тоже третья группа. Если она действительно моя дочь, то вероятность третьей группы крови была семьдесят пять процентов. Еще Грейси должна была иметь отрицательный резус-фактор, хоть при первой, хоть при третьей группе крови, иначе я никак не мог быть отцом. И резус-фактор действительно оказался отрицательным, как я и предполагал, хотя, конечно, немного опасался результата. Однако к тому времени я уже сильно любил Грейси просто потому, что она дочь Эмбер, и я бы заботился о ней независимо от результата.

Мы сильно накосячили, Эмбер и я, особенно я. Ужасно накосячил, но у меня появился шанс все исправить, с помощью миссис Диринг. Да, это было не совсем правильно, но, по крайней мере, лучше, чем другие варианты. Я… вернее, мы должны были быть прагматичными. У меня не было так уж много вариантов, и мы должны были поставить Грейси на первое место, иначе, когда миссис Диринг умрет, юридически я стал бы для Грейси никем. Максимум – другом семьи. Ее ближайшим родственником оказался бы Дэнни, который совершил каминг-аут в Лондоне. Быть геем в Великобритании было нормально, ну, может, не для всех, но, по крайней мере, более или менее декриминализированно, чего еще нельзя было сказать о Новой Зеландии. Миссис Диринг, как и многие в те времена, не одобряла этого. Она считала, что ее сын сбился с пути и, кроме того, подвергается риску заразиться СПИДом, то есть подписывает себе смертный приговор. Тем более что, по словам миссис Диринг (основанным на рассказах самого Дэнни), с тех пор как он расстался с партнером, у него каждые две недели появлялся кто-то новый. Легко понять, что Дэнни вряд ли был достаточно надежен, чтобы присматривать за ребенком. И я бы не позволил, чтобы Грейси забрали сотрудники социальной опеки или чтобы она попала в приемную семью непонятно к кому. Только через мой труп. Однако я должен был смотреть правде в глаза: как одинокий мужчина, давний холостяк и «кинорежиссер», я и сам считался столь же неподходящим вариантом.

5 августа 1988 года

Бракосочетание состоялось в окружном суде Окленда. Не самое романтичное место для свадьбы, но это, я настаиваю, было сделано абсолютно намеренно. За несколько дней до церемонии мы с миссис Диринг подали заявление на регистрацию брака, так что брак был настоящим, законным и, как говорится, «имеющим обязательную силу». В то же время ни миссис Диринг, ни я не собирались «вступать в супружеские отношения», так что он был настолько фиктивным, насколько это вообще возможно. Но все было законно, и это сделало меня отчимом Грейси. Что мы делали или, скорее, чего не делали за закрытыми дверями, было нашим, и только нашим делом.

Провернуть все это оказалось намного сложнее, чем может показаться, поскольку для того, чтобы все получилось, мы не могли никому рассказать о НЕромантической природе нашего решения. Как бы мои родители ни давили на меня, говоря, что я засиделся в холостяках, они устроили скандал, когда я объявил об этом браке. Внезапно стало «слишком быстро» и «еще вся жизнь впереди».

– Я понимаю, она вдова и может снова выйти замуж, даже по католическим стандартам, – сказала мама, – но разве ты не хочешь иметь собственного ребенка? А не чужого?

И папа, хотя ничего не сказал, по сути поддержал ее. Это было абсурдно, просто абсурдно. У меня был «собственный ребенок»! Грейси. Она была моим ребенком, моим, а не миссис Диринг! И я должен был выслушивать всю эту чушь о том, что миссис Диринг – расчетливая «пожилая женщина», которая воспользовалась моей «неопытностью» и «наивностью». В свете того, что я сделал, и того, что пришлось сделать миссис Диринг для спасения своей дочери и, получается, меня, я едва сдерживался, чтобы не раскрыть родителям глаза на то, как их прекрасный, безупречный сын мог бы сейчас гнить в тюрьме за убийство.

В «тот самый день» у нас было два свидетеля. Рядом со мной стоял мой верный, хотя и скептически настроенный друг Бен, а рядом с миссис Диринг – крестная мать Грейси, жена ветеринара на пенсии. Она бросала на меня недоверчивые взгляды, словно я намеревался оттяпать имущество миссис Диринг. А может, она думала, что я кто-то вроде Гумберта Гумберта, который на самом деле охотится за прекрасным белокурым ребенком? Еще присутствовали близкие родственники с моей стороны и один друг с ее, ветеринар, но эти люди были нам нужны, чтобы все выглядело настоящим. Миссис Диринг хорошо сыграла свою роль в белом платье длиной до колен, с V-образным вырезом и пышными рукавами, которые, казалось, придавали всему налет Елизаветинской эпохи.

Клятвы были короткими, простыми и по существу. Меня попросили положить кольца на книгу, которую протянул регистратор. Я сунул руку в карман, нащупывая их, простые кольца из белого золота, символизирующие для меня нашу ложь во спасение. Имей в виду, что мы должны были демонстративно смотреть друг на друга во время клятв, и было похоже на то, что я женюсь на женщине, которая на самом деле должна была стать моей тещей. Никто и представить не мог, какими узами на самом деле я был связан. Если бы не Грейси, которая стояла там и улыбалась в предвкушении, с маленькой корзинкой цветов в руках, я бы никогда не смог пройти через это.

После свадьбы я переехал жить в Фенкорт, как и планировалось. А еще, и это тоже было частью плана, мы с миссис Диринг спали в одной большой кровати, поскольку не могли позволить себе повторить ошибку двух французских агентов по делу «Воина радуги». Они спали в разных кроватях во время мнимого медового месяца, о чем сообщил персонал отеля после бомбардировки. Именно эта «деталь» разрушила их прикрытие. Это была важная часть второй фазы плана. Все должно было выглядеть настолько реалистично, насколько это вообще возможно, чтобы у нас получилось обмануть других, не обманывая себя. Я держался своей стороны кровати, как и она своей, между нами был длинный ряд подушек, так что наши ноги не соприкасались, но все равно оставалось достаточно места, чтобы на рассвете к нам прыгала Грейси и просила приготовить ей блинчики. Обычно это делала миссис Диринг, то есть Милли. Мне пришлось привыкнуть называть ее так: «Милли». Тем более что миссис Диринг ее больше не звали, теперь она была миссис Григ, как и моя мать. Боже, помоги мне. Сначала было трудно, но я привык, а еще я помогал Милли, когда по ночам ей требовались лекарства от боли и приступов тревоги. Со временем я понял, что, просто говоря успокаивающим тоном, усыпляю ее. Мы были в одной лодке и помогали друг другу, как персональные тренеры личностного роста.

Несмотря на многие минусы сельской местности, жизнь с Грейси была настоящим счастьем. Видя ее каждый день, я чувствовал, что нахожусь в идеальном для себя месте, учитывая обстоятельства. Конечно, приходилось вставать до рассвета почти семь дней в неделю. Дел было много, и к тому же я ездил на работу, потому что любые рекламные проекты приносили неплохие гонорары, которые пополняли наш с Милли совместный счет. Мы изображали семейную идиллию и в другом плане: готовили вместе, потом она мыла посуду, я – пол, и я становился на половую тряпку и танцевал, отчего Грейси заходилась смехом. Я фотографировал все эти «обычные повседневные вещи», иногда ставил камеру на таймер, чтобы мы втроем кое-как втиснулись в кадр. Я следил, чтобы мы много гуляли всей семьей. В супермаркете я катался на тележке по проходам, а Грейси визжала от радости. Еще мы ездили на море, и я научился подбрасывать Грейси высоко в воздух и спасать ее от волн. Это были не совсем каникулы, но в фотоальбоме все выглядело именно так. Шляпы от солнца, обгоревшие носы, замок из песка.

Мой новый дом был похож на нечто среднее между настоящим домом и съемочной площадкой, на которой мы, как нанятые актеры, импровизировали каждый день. Только одно место больше походило на убежище или святилище, и там никто не мог наблюдать за мной, – старая комната Эмбер. Я закрывал дверь, и наступала тишина. Шторы задернуты, все было так, как она оставила в последний раз. Иногда я заходил туда, раздвигал шторы и садился на ее кровать… потом разговаривал с ней, спрашивал о чем-то. Конечно, ответа я не ждал. Но это помогало услышать то, что, как мне казалось, она могла бы подумать. Ее голос звучал у меня в голове так же отчетливо, как и раньше. Женитьба на ее матери никогда не казалась мне неправильной; напротив, это только доказывало мою преданность Эмбер и нашему ребенку. Я мог поклясться, что чувствую в комнате тончайший аромат ее духов. На двухместном белоснежном плетеном диване лежала гитара (там, где она оставила ее в последний раз), на которой она иногда бренчала, но не слишком долго и не всерьез. Покрывала цвета слоновой кости с рюшами на ее кровати были все так же смяты от ее последних прикосновений. Двойные дверцы ее гардероба были широко распахнуты, внутри не было почти никакой одежды, ничего из тех времен или, я бы сказал, лучших времен, когда она была со Стюартом. Только рваные джинсы, несколько топов, пара кроссовок. Замшевый жакет с бахромой, слишком маленький, его она, должно быть, носила еще в детстве. Юбка «хула», длинное синее платье, расшитое пайетками, вырез до пупка, извращенная попытка показать больше, чем прикрыть. Я был шокирован тем, насколько оно выглядело, ну, неприличным, и во мне вспыхнула ревность, когда я попытался представить, для чего Эмбер надевала это платье… пока до меня не дошло, что это всего лишь костюм русалки, а подходящее бикини висело на соседней вешалке. Под ее кроватью хранились старые игры: «Счастливый случай», «Клуэдо» и «Уиджа», одна из тех спиритических досок, которую не разрешалось иметь Вики. Там же пылились пластинки, среди них «Rumours» группы Fleetwood Mac и «Double Fantasy» Джона Леннона и Йоко Оно – альбом, выпущенный в год его убийства, из-за чего их поцелуй на обложке всегда казался мне прощальным.

После того как я уже раза три заходил в комнату Эмбер, я наконец поддался мучительному любопытству. Не без угрызений совести открыл верхний ящик ее стола. Беспорядок, надо сказать. Куча карандашей, на одном надет большой ластик в виде боксерских перчаток. Бамбуковая флейта – расколотая, но на ней еще можно было играть. Нож для писем, который мог быть кинжалом. Старый секундомер, остановившийся навсегда. Я нашел ее читательский билет, водительские права, паспорт, даже на этих маленьких фотографиях она выглядела великолепно. Несколько монет, которые уже вышли из обращения, одна из них – десять центов 1967 года, на которой было написано «шиллинг» (подразумевалось, что это должно помочь предполагаемым тупицам перейти на десятичную систему). Ее крестильный талер, школьные значки за лакросс и хоккей, а также один за орнитологию. Затем, в глубине ящика, я обнаружил все письма, которые писал ей, некоторые со штемпелем Франции, все еще в изначальных конвертах. Я смотрел на них, не в силах пошевелиться. Эмбер хранила их, хранила все эти годы. Даже маленькие смешные послания, которые я писал ей, разные глупые записки. Значит, они что-то значили для нее. Иначе она не стала бы обвязывать их ленточкой. Я сидел там долго-долго, пытаясь все это осознать.

Последнее, что я нашел, – кольцо, которое показывает настроение, то самое, что она купила много лет назад, когда мы впервые встретились. Оно оставалось тускло-серым, даже когда я приоткрыл шторы и поднес его к свету. Я подержал кольцо в кулаке минуту, затем переложил в другую руку и подержал еще. Я не торопился, Милли повела Грейси к соседям на гаражную распродажу. Когда я снова посмотрел на кольцо, оно уже стало голубовато-серым, со слабым оранжевым оттенком по краю, как первый мягкий отблеск. Моя любовь к Эмбер с тех пор стала гораздо более зрелой, понимающей, прощающей. Я опустил кольцо в карман рубашки. Кстати, оно и сейчас на мне под всеми этими шерстяными слоями. Я не осмеливаюсь смотреть на него, чтобы замерзшие пальцы не сделали его опять тускло-серым. Пусть остается теплым и ярким.

Конец августа 1988 года

Меньше чем через месяц после нашей с миссис Диринг «свадьбы» у нас набралось достаточно фотографий, чтобы казалось, будто мы были «в отношениях» гораздо дольше, и начался процесс удочерения Грейси. Это могло занять до двенадцати месяцев, и мы знали, что время работает против нас. Может показаться странным, но мы с Милли должны были удочерить Грейси в так называемом совместном усыновлении, несмотря на то что Милли – законная (и якобы биологическая) мать девочки. Нельзя было просто стереть Лестера Диринга в свидетельстве о рождении и вписать мое имя. Грейси жила с нами (то есть не была брошена в объятия двух совершенно незнакомых людей), но нас все равно подвергли проверке.

Вот для чего я столько фотографировал. Как в рекламе все приукрашивают, так и я изображал нашу маленькую семейную жизнь идеальной. Но я пошел еще дальше и совершил путешествие во времени, чтобы изменить прошлое. Например, в старом альбоме Милли за 1985 год была фотография годовалой Грейси с лицом, перемазанным яблочным пюре. Я попросил Милли сделать фотографию, на которой я улыбаюсь с ложкой яблочного пюре, и приклеил снимок рядом со старым – так получилось, будто это я кормил малышку в тот день. Реконструкция прошлого служила еще и эмоциональной цели – вписать себя в те годы жизни Грейси, когда меня не было рядом (впрочем, знай я правду, был бы. Это не совсем ложь, ведь я тогда действительно кормил Грейси, но мне нечего было показать, кроме картинок из памяти, к которым ни у кого нет доступа, кроме меня.

Самая трудная задача заключалась в том, чтобы убедиться: Милли проживет еще достаточно долго. Все еще действовал закон об усыновлении 1955 года, согласно которому мужчина в одиночку не может усыновить ребенка женского пола. Если бы с Милли что-то случилось раньше, для меня все было бы кончено. Конечно, мы ничего не рассказывали об ее ухудшающемся здоровье. Чтобы выглядеть лучше, она раз в четыре недели красила волосы в золотистый блонд и каждый день наносила на щеки румяна оттенка «пыльная роза» на случай, если неожиданно придет социальный работник. Так Милли решала задачу снаружи, но, поверьте мне, она не забывала заботиться и о своем самочувствии. Почти каждое утро она клала в блендер кусочек сырой печени, морковь, имбирь, чеснок и свеклу, разбивала туда яйцо, а потом, взбив, выпивала все это одним махом. К сожалению, этот коктейль не мог сотворить чуда, но иногда добавлял ей энергии. Милли… Чертовски сильная женщина с железной волей (и железным желудком).

Теперь эти люди из соцслужб приходили «навещать» (скорее «инспектировать», я бы сказал, какое уж тут «навещать») нас парами – две женщины, пока одна разговаривала, вторая наблюдала. В нашем случае задавала вопросы молодая женщина по имени Эддисон, которая напоминала мне обобщенный портрет «человека женского пола» из медицинских справочников: средний рост, средний вес, средняя внешность и средняя дружелюбность. Она носила стрижку боб с выбритым затылком, ее волосы были тускло-коричневыми, как и глаза. Она вроде не была к нам холодна, но в то же время ни один из ее многочисленных визитов не казался теплым. Другая женщина – маорийка Марама – была старше, по моим прикидкам примерно возраста Милли, слегка за пятьдесят. Она молча наблюдала, поэтому казалась мудрой. Марама улыбалась (скорее глазами, чем ртом), замечая мелочи, на которые я уже не обращал внимания, например валик от сквозняка в виде таксы или карточный домик, оставленный Грейси в углу комнаты.

– Люди часто романтизируют заботу о детях, – сказала Эддисон, глядя мне, только мне, в глаза, хотя Милли сидела рядом со мной на диване. – Они не понимают, что собой представляет воспитание детей в реальности. Это долгий, тяжелый труд.

– Я понимаю, что воспитание ребенка – это труд, время, деньги и беспокойство, – ответил я, барабаня пальцами по коленям.

– Почему «беспокойство»?

– Возможно, это не совсем верное слово. Как любой родитель, я хочу для нее лучшего…

Я услышал, как открылась входная дверь и вбежала Грейси.

– Грейси, – окликнул я ее, – подожди, не входи пока, мы заняты.

– Вообще-то нам важно увидеть, как вы взаимодействуете, – сказала Эддисон, будто высматривая, не облажаюсь ли я.

Она что-то записала, подчеркнув это несколько раз. При виде гостей Грейси, опустив голову и еле волоча ноги, вошла, остановилась посреди комнаты. Она выглядела безучастной и грустной.

– Обычно она не такая, она стесняется, потому что вы здесь, – объяснил я.

Эддисон насторожилась, но Марама продолжала улыбаться Грейси, и через некоторое время та тоже перестала сдерживать улыбку. Почувствовав, что сейчас удачный момент, она мельком посмотрела на меня:

– Можно мне поиграть с твоей камерой?

– Да, малышка, но это профессиональная камера, так что не урони ее, – предупредил я с натянутой улыбкой.

Не веря своей удаче, Грейси быстро унесла добычу, пока я не передумал.

– Включай только понарошку! – крикнула ей вслед Милли.

Взрыв смеха немного разрядил обстановку, после чего мы снова вернулись к делу.

– Кто еще из членов семьи будет близко общаться с Грейси?

– На Рождество она едет к моим родителям. Но мы тоже будем там, – почему-то мне захотелось это добавить.

– Какие возможности вы предоставляете Грейси для общения с другими детьми?

– Когда мы ходим в парк или на пляж, она всегда легко заводит друзей.

Никакой реакции, Эддисон продолжала что-то записывать. Я не был уверен, прошел ли этот тест.

– Грейси когда-нибудь посещала детского психиатра?

– Нет.

– У нее есть страхи?

– Она любит, чтобы ночью в ее спальне горел ночник.

И снова никаких комментариев.

– У вас есть какие-либо конкретные опасения по поводу вашей семьи?

Мы с Милли старались не смотреть друг на друга. Я сказал:

– Никаких.

Повисло неловкое молчание. Эддисон сцепила пальцы и сосредоточенно смотрела на нас, будто вот-вот собиралась изречь что-то неприятное.

– Если позволите мне высказать свое мнение, вы двое – нетрадиционная пара.

Она ни о чем нас не спрашивала, констатировала очевидное, любой бы с этим согласился. Милли начала заикаться:

– Ну да… Я, э-э, думаю…

Я вклинился:

– Возраст Милли ни при чем. Все дело в ее силе духа.

Так как я сболтнул лишнее, хваля Милли, она сжала мою руку, чтобы остановить. Это, казалось, смутило Эддисон больше всего, и она отвела взгляд на фотоальбомы на журнальном столике, которые мы уже показывали. Возможно, потому, что Марама была старше, она казалась менее склонной к осуждению, и я заметил, как увлажнились ее глаза. Она раньше ничего не говорила, а потом сделала только один комментарий, сказав, что при их первой встрече увидела в Грейси что-то от меня. Я затаил дыхание, реагировать нужно было быстро.

– Мы с Милли давно знакомы. Я полагаю… эти вещи, кхм, особенности и все такое, перенимаются.

Вот так. Семена сомнений были посеяны в их головах: что, если ребенок Милли на самом деле не от Леса, а от меня? В этот момент показалось, что более молодая соцработница хочет, чтобы все это закончилось как можно скорее.

– Конечно, – поспешно сказала Эддисон, – возраст – не проблема.

Сильнее всего меня обнадеживало то, что Марама продолжала кивать, хотя больше ничего не говорила.

Через некоторое время мы получили решение суда. Мы с Милли удочерили Грейси, но – и это очень важно – решили не писать в новом свидетельстве о рождении «удочеренная». Мы могли бы, но решили этого не делать. Это означало, что на бумаге Грейси стала моей «настоящей» дочерью, а я – ее «настоящим» отцом, так что одну большую ошибку мы исправили! Прежнее свидетельство о рождении исчезло навсегда. В новом было написано: «Миллисент Энн Григ, фамилия при рождении – Холл» и «Итан Мэтью Григ», мать и отец «Грейси Эмэ Григ». Ладно, мне все еще было трудно смириться с мыслью, что Милли – мать Грейси, словно мы с Милли действительно вместе. Видит Бог, меня беспокоило, что Грейси будет расти с такими мыслями, но я отложил эти терзания. По крайней мере, теперь она действительно была моей дочерью. Никто и никогда не сможет отнять это у нас.

Ангел

11 сентября 1989 года

Грейси исполнилось пять, и она пошла в школу. К счастью, ей не пришлось учиться в свой день рождения, как другим детям (должно быть, такую практику мог придумать только зануда из министерства образования, ненавидящий праздники), потому что на ее день рождения выпали школьные каникулы. Началка Гудвуда, маленькая сельская школа, стала первой ступенькой того, что я в шутку называл Ренессансом, потому что каждый день, когда Милли или я ждали Грейси у входа в класс номер 1, она выходила с художественными работами. Вскоре ее поделки заняли весь холодильник и перекочевали в другие части дома. Среди работ был и отпечаток ее руки на бумажной тарелке, и несколько разноцветных отпечатков руки, бегущих по плакату, как выводок безголовых цыплят, и рука из гипса. (Все это воспроизведение ее руки, признаюсь, было немного жутковатым.) К концу года из двух таких гипсовых рук был сделан ангел с нимбом из проволоки. Для рождественской елки.

Поначалу я ловил на себе красноречивые взгляды других родителей, вечно одна и та же песня. Они смотрели в мою сторону, говорили что-то, по-видимому имеющее отношение ко мне, затем человек или люди, которым они это говорили, оглядывались, как бы невзначай, и – вот он, тот самый момент, когда их взгляд прилипал ко мне. Затем, конечно, обе стороны начинали смеяться. Никто, понятное дело, не тыкал пальцем, но в целом все было понятно. Самое забавное – что бы они о нас ни думали, это было ничто по сравнению с правдой.

Пока Грейси была в школе, я отвозил Милли в Окленд на лечение. Насколько я могу судить, оно только вредило ее самочувствию – до такой степени, что она не могла есть, один только запах еды вызывал тошноту. Я не врач, но мне казалось это бессмысленным: отказ от еды лишал ее сил. Потом дошло до того, что Милли уже не хотела приходить в школу, даже ждать в машине, завозя или забирая Грейси: боялась, что другие дети будут ее дразнить. Что бы Милли ни делала, она не могла чувствовать себя уверенно среди неприветливых мам поколения Эмбер. Ей не нужна была ни их жалость, ни их одобрение.

19 декабря 1989 года

Милли поставила точку. Больше никакой химии, никакого облучения, она все равно умрет, с лечением или без. Я могу с уверенностью сказать, что она дорожила последними одиннадцатью неделями жизни, которые провела вместе со своей маленькой, странной семьей – с дочерью своей дочери (Милли любила Грейси до безумия) и со мной. Я был для нее как хороший зять, неопределенный и не поддающийся определению партнер, который заботился о ней до конца. Казалось, я искупаю свои грехи, заботясь о нуждах матери Эмбер, словно мне дали еще один шанс доказать, что я порядочный человек. Я делал это и ради Милли. Я видел в ней ее саму, заботился, как о любимой тетушке и соучастнице преступления, которой доверял. Да, Милли была храброй и до последних недель вела «нормальную жизнь»: срезала увядшие бутоны роз, стоя на коленях, иногда едва не падая от усталости, но все же продолжая держаться.

После смерти Милли никто больше не смеялся надо мной. Вдруг стали появляться какие-то люди, предлагали посидеть с Грейси в любое время, когда понадобится, приносили домашнюю еду и корзины с продуктами, корзину можешь не возвращать, правда. Некоторые приходили и оставляли вещи у двери, даже не называя себя. Изменение отношения было налицо. Теперь меня вдруг считали святым, человеком, женившимся на пожилой женщине, которая, как теперь все знали, умирала – весть облетела всех. Я превратился в их глазах в мужчину, который теперь сам заботится о маленьком ребенке. В школе Грейси ко мне подошли несколько матерей (не все сразу) и принялись советовать, как воспитывать детей. В те времена женщины добивались права участвовать в боевых действиях и хотели стрелять из пистолета, но эти же женщины считали, что я, как мужчина, не смогу загрузить в тостер два кусочка нарезанного хлеба и подождать, пока они поджарятся!

Это было тихое время в опустевшем доме, только Грейси и я, но мы справлялись. Затем, после нескольких месяцев такой жизни, появились возможности в Квинстауне, куда теперь приезжали зарубежные компании снимать телерекламу, все благодаря «великолепному фону» – заснеженным горам и зеркально-гладким озерам. Полагаю, у них здорово получалось продавать мятные конфеты, зубные пасты, сахарную пудру и ватные шарики в разных уголках мира. Почему бы и нет? На время отсутствия я нанял няню с проживанием, ее звали Дорис. Она была грамотной, а еще похожей на бабушку. Затем я решил снять этот документальный фильм об Антарктиде и приехать в страну бесконечной белизны, где стихает мирская суета, забываешь о мелочах и глупостях, где остается только самое главное.

Моя дорогая, моя единственная, моя любимая дочь, здесь я заканчиваю рассказ, поскольку ты уже увидела все моими глазами и уже поняла, как моя история связана с тобой и о чем она на самом деле. Я знаю, что тебя ждет большое потрясение, когда ты подрастешь и сможешь все это прочитать. Нет, Грейси, «брак» с миссис Диринг всегда был лишь договоренностью. Мы выдавали вымысел за реальность. Как бы мы ни убеждали тебя и всех остальных, что это правда, нет, мы не были «вместе», не в этом смысле. У нас были крепкие партнерские отношения, не пойми меня неправильно. Нас объединяло чувство семьи и преданности, поскольку мы думали о тебе. Наш «брак» был актом отчаяния, но в то же время и здравомыслия. Это был лучший обман, который мы смогли придумать, чтобы приблизиться к правде. Брак сделал нас семьей, семьей, состоящей из последних сломанных и плохо подогнанных кусочков, криво и косо склеенных между собой единственным настоящим клеем – тобой.

«Мама», то есть та, кого ты всегда считала своей матерью, – на самом деле твоя бабушка. Твоим биологическим отцом не был Лес Диринг. Он твой дедушка, который, несомненно, любил бы тебя, но, к сожалению, он ничего не знал о тебе, когда ушел из жизни. Твоя прекрасная «старшая сестра», Эмбер, тебе не сестра. Она твоя настоящая мать. Она выносила тебя, она родила тебя. Чтобы быть рядом, она решила жить с тобой под одной крышей, и, к сожалению, это оказалось плохим решением: она не смогла справиться с тем, что не могла назвать тебя своим ребенком. Мы с твоей мамой сильно любили друг друга. При других обстоятельствах, я думаю, мы были бы счастливы все вместе. У тебя нет брата, прости, – Дэнни тебе не брат, ты единственный ребенок. Хоть он этого не знает, он твой дядя. Что касается меня… знаешь, у римлян было два названия для «отца»: первое – genitor, биологический отец, и второе – pater, законный отец, тот, кто воспитывает ребенка. Я и тот и другой.

Ни твоя мать, ни я не совершали убийства, такая мысль ни разу не приходила нам в голову. Хотелось ли мне иногда, чтобы Стюарт поторопился и быстрее умер? Да, черт возьми. Но делал ли я что-нибудь намеренно, чтобы он умер? Нет. Никогда. Но я считаю, что наша беспечность, наше, в основном мое, безрассудство, мои безответственные действия в ту роковую ночь, мои необдуманные поступки – вот что ускорило смерть Стюарта. В какой-то мере я мог быть виновен в непредумышленном убийстве. В конце концов, я был провокатором, подстрекателем, нарушителем спокойствия. Мой «моральный компас», если во мне когда-то и была такая настройка, похоже, сломался в безумстве нашей неистовой любви, по-другому не объяснить. То, что Стюарт все равно был обречен, ни в коем случае не оправдывает случившееся.

Я знаю, что нечестно вываливать на тебя эту правду, все это очень запутанно. Как нам, мне или тебе, сказать моим родителям, что они твои настоящие бабушка и дедушка? Чем больше людей будет знать, тем более шатким будет твое нынешнее положение. Твои официальные документы, свидетельство о рождении, перестанут соответствовать тому, что будут знать о тебе другие, и тогда возникнет вопрос о законности. Представь, будто это невероятное хитросплетение нарисовано спирографом. Помнишь спирограф, с которым ты в детстве играла часами? Сначала рисуешь узор синим цветом, потом берешь красную ручку и делаешь еще один круг симметричных петель прямо поверх синего. Это не повредит тому, что внизу, тому, как ты представляла свою жизнь раньше. Второй узор просто дополнит прежнюю картину, сделает ее более сложной с каждым новым поворотом и изгибом дикой причудливой кривой. Думай об этом так. Оба рисунка – твои, вместе они составляют то, кто ты на самом деле.

Не буду отрицать, меня мучают сожаления и угрызения совести. Хотелось бы, чтобы жизнь давала возможность сначала потренироваться. В таком случае я все сделал бы лучше – в «настоящей» жизни. Боюсь, что я слишком сосредоточился на своих проступках вместо того, чтобы представить себя в выгодном свете. Может быть, ты будешь сурова ко мне и осудишь. Возможно, ты не одобришь мою открытость и прямолинейность, не оценишь, что я решил ничего от тебя не скрывать, даже того, откуда берутся дети. Мы с твоей мамой – не Барби и Кен, гладкие и отшлифованные, благоразумно лишенные некоторых жизненно важных деталей. Мы были настоящими, цельными людьми, и я хочу, чтобы ты знала и понимала нас такими. Я не хочу отделять секс от любви, одно часть другого так же, как сердце и кровь, они обретают смысл только вместе. Неудивительно, что благодаря этому акту любви, образно говоря, моя кровь и кровь твоей матери смешались, и этот единый поток продолжает течь в такт биению твоего сердца.

Родители часто пытаются уберечь детей от ошибок. Мой лучший родительский совет тебе: ДЕЛАЙ ОШИБКИ. ОШИБАТЬСЯ – НОРМАЛЬНО. Только так ты раз и навсегда почувствуешь, что правильно, а что нет. Но когда тебя съедает боль, не глотай таблетки, не кури и не нюхай ничего, чтобы унять боль, как это делала твоя мама. Пожалуйста, никакого кокаина, никакого метамфетамина, никогда, это ложные друзья. Боль, родная, нужно воспринимать не как врага, а как друга. Если прикоснуться рукой к огню, боль не даст нам держать там руку. Именно боль помогает менять то, что пошло не так, исправлять. На этом пути ты, вероятно, получишь много ран, но однозначно будет не так скучно, как успех с первой попытки – такой легкий и гладкий, однако быстро проходящий. Знаешь, жизнь – странная штука. Именно тяжелые времена мы помним отчетливо, а легкие почти не остаются в памяти.

Родная, если к тому времени, как ты достигнешь моего возраста, за твоими плечами не будет ничего, за что тебе было бы стыдно или что ты сделала бы по-другому, если бы могла, ничего такого, о чем ты сожалеешь, что изо всей силы хотела бы забыть, сгорая от стыда, значит, ты никогда не наслаждалась преимуществами молодости. И что бы ты ни делала, не думай, как я когда-то, что мир, в котором ты живешь, всегда будет таким же. Ландшафт мира постоянно меняется, пески движутся, снег сползает, скрывая одни вещи и оголяя другие, вода уступает место суше, суша – воде, целые континенты сталкиваются друг с другом, то же происходит и в человеческом обществе. Ничто не вечно, ни хорошее, ни плохое.

Только на моей памяти мир уже изменился кардинально. Я и представить не мог, что такое возможно и через сто лет. Например, год назад рухнула Берлинская стена, закончилась холодная война, прекратили существование восточный и западный блоки и коммунизм де-факто молчаливо признан ошибкой прошлого. Аплодисменты, музыка, ликование – это был еще один волшебный момент, как в Намбассе за десять лет до этого. Не хочу тебя утомлять, просто пытаюсь дать представление о том, как все это было для нас, поскольку мы связаны не только друг с другом, но и со всеми, кто живет в то же время, что и мы.

Время будет играть с тобой в игры. То, что кажется правильным сейчас, не обязательно будет представляться таковым потом, но, сожалея о прошлом, не стоит судить с позиции себя сегодняшней, надо стать собой в прошлом. Если тогда все было правильно, значит, больше тебе не о чем беспокоиться. Каждый день уникален. Нам не дано путешествовать во времени. Родная, я не буду говорить, чтобы ты не подпускала к себе беду. Иногда она просто приходит, такова жизнь, но я скажу так: не позволяй беде причинить тебе вред, сохраняй то, что делает тебя уникальной и ни на кого не похожей. Здесь я видел столько снега, насколько хватает взгляда, а он все идет и идет, иногда несколько дней подряд. Трудно поверить, что не бывает двух одинаковых снежинок, но это правда, в каждой из них есть рисунок лучей, пластин и льдинок, они такие хрупкие, но каждая из них занимает свою уникальную крохотную частицу пустого пространства и тишины.

Я до сих пор хорошо помню твою маму, Эмбер. Она была единственной, кто читал меня, как открытую книгу, никто не умел вызывать у меня улыбку, как умела она, один только ее смех мог заставить меня хохотать, никто и никогда, кроме нее, не побуждал меня чувствовать себя живым – настолько, что с любым другим человеком это была бы не жизнь, а пустое существование, как обратная сторона картины, не предназначенная для зрительских глаз. Конечно, так было до тех пор, пока я не узнал о твоем существовании, и тогда цвета, оттенки и нюансы проступили на поверхности, как у импрессионистов. Ты вдохнула в меня новую жизнь, Грейси, научила, что небо всегда меняется, что, пока мы живем, всегда есть что-то новое. Самым прекрасным подарком, который Эмбер когда-либо дарила мне, была ты, а еще – любовь, которую я никогда не знал раньше, спокойное, простое счастье быть отцом. Ты никогда не должна забывать, Грейси, как сильно тебя любила твоя бабушка. И не сомневайся, Эмбер очень любила тебя, несмотря на то что не могла демонстрировать свою материнскую любовь. Какими бы ни были ее недостатки и слабости, я любил твою маму всем сердцем и хочу отдать ей должное, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Вся эта нелепая симуляция, притворство были только для того, чтобы защитить тебя, гарантировать безопасность. Но чем больше я об этом рассказываю тебе и думаю, тем сильнее сомневаюсь. Возможно, лучший способ защитить тебя – просто заткнуться. Правду иногда переоценивают. Нужно учитывать потенциальный психологический вред для тебя, возможность того, что это приведет к неприятностям, что меня посадят в тюрьму, что я не смогу заботиться о тебе. Нет, это слишком большой риск, безумная идея того не стоит. Я не собираюсь причинять тебе горе – это слишком страшная правда, чтобы рассказывать о ней, особенно по прошествии времени. Как только маски будут сорваны, их не наденешь обратно. Но я, по крайней мере, облегчил душу, это поможет мне справиться и двигаться дальше. Если уж на то пошло, несколько маленьких ошибок в жизни – это нормально, просто не делай больших, как я. Лучше живи в соответствии со всем тем, чему мы с бабушкой тебя научили. Не переходи черту. Я прослежу за этим.

Я должен порвать этот дневник на маленькие кусочки и развеять их на катабатическом ветру, танцующем со снежинками при каждом снегопаде, и пусть они тоже летят, как снежные хлопья. Все слова на этих кусочках останутся неизвестными для всех, но в то же время сохранятся навсегда. Вот и все, конец пути в месте, где нет дорог, где снег покрывает все. Я замолкаю. Всего доброго. Конец.

4:00 утра, 27 февраля 1991 года

Это пишет Бертран. Ты не отметился на базе, как должен был, в книге учета, и не написал, когда собираешься вернуться, это было не к добру. Так что в это зверское время, которое я здесь указал, я покинул базу и отморозил себе задницу, пока шел по твоим следам, огромным и глубоким, будто это прошел отвратительный йети: что ж, найти тебя было проще простого. Тебе повезло, засранец, что я был на стреме. Один неверный шаг, и ты мог бы утонуть с головой в снегу: здесь никогда не знаешь, что может случиться. Когда я уже превратился во фруктовый лед на палочке, я добрался до конца твоих следов перед новым хребтом и – на это ушло время – сумел собрать большую часть того, что ты разорвал. Черт побери, я, конечно, подозревал, что ты планируешь это сделать, хотя опасался и худшего, когда вчера, придя сюда, увидел, что ты выбросил в мусорный бак это печатно-печатное чудовище, которое ты называешь «текстовым процессором» и которое, кстати, я взял на себя обязанность вернуть на его законное место под твоей койкой. Ты мог подумать, что я вчера ночью задавал такого же храпака, как наши соседи по комнате, но на самом деле я следил за тобой, пока ты возился в шкафчике и потом крался через заднюю дверь, стараясь быть тихим, как мышка. Как же я был рад, что принял меры предосторожности, когда у меня была такая возможность. Если тебе интересно, я это делал, пока ты часами заседал в туалете.

В ближайшее время я передам тебе всего лишь копию оригинала, да, бумага не лучшего качества, но, по крайней мере, я сохранил содержимое в безопасности. И если тебе взбредет в голову разорвать на куски и этот экземпляр, не волнуйся, еще один у меня припрятан в надежном месте. Прости, мне тоже есть в чем признаться. Все это время здесь, глядя на тебя, я просто изнывал от любопытства, что ты там такое пишешь при каждом удобном случае. Я должен был знать, это было сильнее меня, как будто это гора, а значит, на нее надо взобраться. Я надеюсь, ты поймешь. В прошлом ты всегда рассказывал мне, что происходит в твоей жизни, а здесь вдруг заделался молчуном, и я никак не мог понять, что творится в твоей голове. И вот однажды я увидел, как ты убираешь дневник в шкафчик… и, в общем, все. Сначала я лишь украдкой заглянул, прочитал несколько отрывков, мне было интересно, есть ли там что-нибудь о нас, и потом, это ты виноват, что я просто не мог остановиться. Я продолжал читать новые части, когда ты искал свои космические камни, мыл посуду или спал. Да ладно, я же не взламывал твой шкафчик: там ни замка, ни кода. Хотя да, да, я прекрасно понимал, что мне не следовало так поступать. Но я должен был знать, чем все закончится.

Прости мне мою человеческую слабость. Если ты простишь меня, я прощу тебя за то, что ты назвал меня «помощником Санты» и «психом в лесу». Так получилось, что Орели выбирает для меня одежду, у меня самого не так много времени на это не слишком интересное занятие, а для того, чтобы поддерживать добрые отношения с женой, с которой прожил тридцать четыре года, надо проявлять благодарность за ее добрые дела, и неважно, нравится мне то, что приходится на себя напяливать, или нет. Так получилось, что брат моей жены работает в ресторане, оттуда и моя промокепка. Что касается моего живота, там, где я живу, нужно иметь мяско, чтобы защититься от холодов. И если мне иногда нужно выпить, чтобы немного разжечь тридцатичетырехлетний брак, что ж, я могу жить и с «носом пьяницы», если уж Орели может! Однако я настаиваю, чтобы ты отдал должное моей «большой кустистой бороде», которую ты описываешь как «железную губку». Я живу в суровом климате, поэтому мне не очень хочется отморозить себе лицо. Предпочитаю думать, что больше похож на Сократа. Я был бы тебе крайне признателен, если бы ты написал что-нибудь о Сократе и хоть немного о моей мудрости, – так твоя дочь будет знать, что обо мне думать, когда ты наберешься смелости и отдашь ей это.

В общем, вот место, где ты остановился, считая, что это конец твоих записей. Я не часто бываю серьезен, но сейчас я абсолютно серьезен. Для тебя это уже не точка возврата, а точка невозврата. Я скажу это только один раз. Ты должен закончить начатое и идти туда, куда нужно, обратной дороги нет. Ты задолжал дочери правду, Грейси имеет полное право знать, кто она. Дочь будет любить тебя еще больше, зная, что может полностью доверять, после того как ты открылся, и только так ты сможешь узнать, насколько в свою очередь можешь доверять ей. Я хочу сказать, что, только показав ей истинное «я», ты сможешь узнать ее истинное «я». Она полюбит тебя, какой ты есть, а не каким притворяешься, и это будет в тысячу раз лучше. Не беспокойся, все будет хорошо.

Возможно, когда-то я был наставником, но теперь считай меня своим давним верным другом, который с тобой и в горе, и в радости.

Бертран

P. S. Никогда не благодари меня и даже не заговаривай об этом. Скажем так: я вернул старый долг. За лося.

Лось

10:45 утра, 27 февраля 1991 года, день отъезда

Это снова я, твой отец. Не представляешь, что я пережил, когда вышел один, без ведома группы, навстречу порывам ветра в приглушенный свет белой полярной ночи. Ничем не нарушаемая тишина была такой, что даже издаваемые мной звуки – дыхание, шаги – пугали меня. Я быстро поднимался по склону, без конкретной цели в голове, у меня было только неясное представление о месте, где я смогу уединиться. Я держался в стороне от путей, обозначенных как красными и зелеными, так и черными флажками, которые сигнализируют об опасности. Прокладывал себе дорогу до тех пор, пока не почувствовал, что нахожусь в нужном месте, оно словно ожидало меня. Должно быть, это было связано с тем, что здесь несколько заснеженных склонов сходились вместе, а хребет, расположенный чуть дальше, немного защищал от ветра, поэтому с поверхности сдувался лишь тонкий слой снега и тут же наносился новый.

Затем, думая о том, что собираюсь сделать – уничтожить записи о такой значительной части жизни, моей и самых дорогих мне людей, – я засомневался, но должен был прогнать все мысли. Я стянул рукавицы и разорвал дневник. Оказалось труднее, чем я думал, когда планировал порвать листы на мелкие кусочки. Но я должен был это сделать. Как бы я ни колебался и какую боль ни испытывал, я знал, что это к лучшему. Конфетти из бумаги хорошо смешивалось со снегом и должно было вот-вот исчезнуть, как только ветер унесет большую его часть. В то же время я знал, что оно всегда будет хранить никому не известную правду о нас, даже когда обрывки разнесет и разметает по всему замерзшему континенту.

Когда я вернулся к бледно-зеленым зданиям базы, снег оставил легкий отпечаток на всем, такой же нежный, как пушок. Несколько мгновений я, практически полностью заледеневший, стоял у дверей проходной, пытаясь сбить с ботинок снег. Я больше не чувствовал ни ног, ни ступней, только боль в каждой косточке и зубах до самых корней. Затем я с трудом пробрался внутрь, обратно по туннелю, соединяющему здание с бараком, обратно в спальню, где стоит спертый воздух из-за слишком большого количества людей в слишком маленьком пространстве. Стараясь не споткнуться, я переоделся в пижаму. Ступив на нижнюю койку, чтобы перебраться на верхнюю, заметил, что Бертрана нет, – вероятно, он уже встал и ушел готовиться к сегодняшнему дню. Это не помешало мне натянуть тяжелые одеяла до ушей и в этой узкой, вызывающей приступ клаустрофобии нише заснуть самым глубоким, самым целительным сном за последние годы.

Проснувшись, я умирал от голода и был рад увидеть на кухне Бертрана в красном лыжном комбинезоне. Бертран готовил сытный завтрак для парней, которые, как и я, проспали и пропустили горячий завтрак по расписанию. В воздухе витало волнение, потому что мы уезжали. Сумки, рюкзаки и снаряжение уже были собраны ранними пташками, наши стулья стояли у стены. Бертран не сторонник легкого питания перед поездкой, он любит обильные завтраки и может наслаждаться ими без чувства вины, не беспокоясь о своем пузе, особенно если ему удается впихнуть в других столько же еды. Однако в то утро, к его разочарованию, все взяли только миски с хлопьями. Парни отказались «наполнить свои баки» (так Бертран любит называть прием пищи), потому что вчера вечером переборщили с едой и выпивкой в честь окончания съемок. Однако я без проблем позволил Бертрану от души угостить меня вареными яйцами (их вымочили в оливковом масле перед тем, как доставить сюда, чтобы они дольше сохранились) и замороженными сосисками, которые он успел превратить во что-то вкусное на сковороде. Кофе, сахар, сгущенное молоко.

Я хотел помыть чашку и тарелку и отнес их в раковину, но Бертран враждебно относится ко всем, кто посягает на его территорию, а это могла быть любая кухня, даже та, где он теоретически не имел права находиться, если бы не снискал расположение шеф-повара. Он настоял, чтобы я оставил ему посуду (возможно, хотел прикончить мои недоеденные сосиски). Я опаздывал и, решив, что лучше пойду собирать вещи, пока еще есть время, поспешил уйти. Именно тогда Бертран догнал меня. Его большая рука опустилась мне на плечо, а другой он протянул мне толстую стопку бумаги – в сотни страниц. Он выглядел смущенным, но в то же время настойчиво и решительно хотел отдать эту кипу мне. Какой-то сценарий, который я должен прочитать? Кинопроект, который, как он надеялся, мы будем снимать вместе? Я принялся задавать вопросы, но Бертран вел себя очень странно и ничего не отвечал, только придуривался, говоря «время покажет». И тогда я догадался – он, должно быть, сам написал что-то. Я улыбнулся ему, выражая этим нечто вроде «я знаю, что ты задумал», и посмотрел на первую попавшуюся страницу. А дальше все как во сне: будто мое тело внезапно полетело вниз и земля разверзлась, когда я узнал собственные слова. Я ведь уничтожил все это, все, до последней страницы. Обрывки не могут снова собраться воедино, как по волшебству.

Все это время рука Бертрана крепко держала меня за плечо, и он продолжал смотреть на меня. На его добродушно-ворчливом лице было написано самое серьезное намерение добиться своего. Его взгляд говорил обо всем. Он говорил: «Продолжай. Будь храбрым. Делай, что должен». Ни единого слова, ничего, только этот решительный взгляд.

Сглотнув, я стоял молча, не в состоянии ничего делать от сильного шока. Я хотел скрыться в каком-то уединенном месте, чтобы все тщательно обдумать и осознать. К тому времени я, конечно, уже понял, что это копия. Бертран кашлянул.

– Я позволил себе написать от руки немного… Хммм… Кое-что… хмммм… в конце.

И тут он закашлялся с такой силой, что ему пришлось наклониться вперед и несколько раз стукнуть себя в грудь.

– Это на случай, – сдавленно сказал он между приступами, – если у тебя поджилки затрясутся, в Антарктиде такое может случиться очень легко.

Когда его кашель стал короче и суше, Бертран вернулся к раковине, наполненной до краев пеной, и помыл за меня чашку и тарелку.

Скажу честно, я очень благодарен Бертрану. Надо отдать ему должное, он проявил мудрость. Насчет бороды я признаю свою ошибку. Спасибо тебе, мой наставник и вернейший из друзей, Сократ.

Гринлейн

28 февраля 1991 года

Я вернулся в Окленд и нахожусь сейчас в офисе Общественного трастового фонда в Гринлейне, где сдаю на хранение этот документ, прежде чем отправиться домой к тебе. Прости, я специально не стал перечитывать написанное, чтобы не передумать. Родная, когда ты достигнешь совершеннолетия и получишь это, постарайся увидеть правду моими глазами, глазами твоей матери, бабушки и своими. Всегда помни, что одной-единственной правды не бывает.

Грейси Эмэ Григ не должна открывать это до 4 сентября 2002 года, когда ей исполнится 18 лет.

ОТО Депозитарная ячейка No. 000359T

Сдано на хранение: Итаном Мэтью Григом

Датировано: 28 февраля 1991 года

Малкольм Гулли, сотрудник Общественного трастового фонда

Датировано: 28 февраля 1991 года

ОТО Депозитарная ячейка No. 000539T

Конверт вскрыт Грейси Эмэ Григ 5 сентября 2002 года

Грейси Эмэ Григ вскрыла документ и ушла с ним.

5 сентября 2002 года

Уильям Сазерленд, Общественный трастовый фонд

ОТО Депозитарная ячейка No. 000359T

Переложено на хранение: Грейси Эмэ Григ

Прилагается Документ A

Датировано: 21 октября 2005 года

Уильям Сазерленд, Общественный трастовый фонд

Датировано: 21 октября 2005 года

Документ А

Чтобы защитить тех, чьи личности могут быть установлены по дневнику моего отца, я оставляю страницы в запечатанном конверте, и ни один мой ребенок (или дети, еще не рожденные мной) не должен открывать его до достижения совершеннолетия или за два года до него, если его дед, Итан Мэтью Григ, к этому времени скончается. Эта мера призвана защитить всех заинтересованных лиц, живых и умерших. Документ расскажет вам больше о том, кто я, кто мой отец, кто моя мать и кто ее брат, мой дядя, а еще поведает о рискованном пути, который каждый из них прошел, и о причинах, толкнувших на это. Он расскажет вам, какими неидеальными, но смелыми были ваш дед, бабушка и прабабушка и как их история продолжается в том простом факте, что мы существуем. Для внутреннего использования: оставляю вам эти запутанные нити истины, распутывайте их, деликатно и осторожно, чтобы передавать следующим поколениям, и пусть так продолжается, пока не пройдет достаточно времени, чтобы все это уже не имело значения. Тогда их и наши жизни уже давно превратятся в огромную, обдуваемую ветрами, белую равнину всего того, что когда-то существовало, но что нельзя или уже не нужно помнить.

Благодарности

Я благодарна книге Майкла Кинга «Смерть “Воина радуги”» за материал для исследования, включая свидетельства ронгелапского учителя Биллиета Эдмонда и мирового судьи Джона Анджайна, которые дали информацию для некоторых параграфов этой книги. Также я благодарна Майклу Сабо за книгу «Поднимая волну: История Гринписа Новой Зеландии»; К. С. Кларку за произведение «Окленд. Их Окленд» и онлайн-энциклопедии «Те Ара: энциклопедия Новой Зеландии». Я также выражаю признательность участнику полета Уильяму Л. Лоуренсу за рассказ о подробностях атомной бомбардировки Нагасаки, из которого я черпала достоверные детали, и поэту, певцу и автору песен Жилю Виньо за знаменитые слова из песни «Mon Pays», которые мне любезно позволили процитировать. Я сердечно благодарю Джонатана Бэнкса за его замечательное слайд-шоу об Антарктике и ответы на мои многочисленные вопросы, а также Джока Филлипса за то, что он направил меня в нужное русло в поисках исторических деталей, а затем прочитал окончательный вариант рукописи, проверив, все ли исторические детали соответствуют действительности. Тем не менее подчеркну, что любые неточности в том, что я написала, – исключительно моя вина. Слова благодарности Банни МакДиармид и Аннабел Частон из Гринписа Новой Зеландии; Ли Харрис-Роял из министерства социального развития (на маори: Te Manatu Whakahiato Ora), Эйлин Престон, старшему советнику по вопросам усыновления, детства, молодежи и семьи, Блэр Уоттон и Мэтью Синклер из министерства внутренних дел (на маори: Te Tari Taiwhenua), Эмилии Мазур и Джессике О’Салливан из «Новозеландских лото», Вайбхаву Бхатнагару из службы водоснабжения Оклендского городского совета, Яну Летаму и Грегу Койну из Общественного трастового фонда, Кэтрин Парсонс из Кембриджского музея, Майклу Уинду из Национального музея Королевского военно-морского флота Новой Зеландии, а также англиканской церкви Святого Андрея в Кембридже, которая так щедро снабдила меня деталями и документами, относящимися к 1980-м годам. Большое спасибо доктору Николе Манро за подробную информацию о дегенеративных заболеваниях, доктору Моник Финдли за информацию об акушерстве; Кэрол Стюарт – за ее бесценные воспоминания о протесте флотилии 9 ноября 1983 года, Анне Хорн – за ее выступления против испытаний ядерного оружия в 1973 году; Класе Швабе, Дженни Молете, Мэрилин Мюррей, Мойре и Джону Камиллери, Адриенне Макдауэлл, Питу Рейни и Полу Дибблу за то, что поделились воспоминаниями со мной, Жаккетте Белл, Фрэн Диббл, Мэриан Эванс, Дезире Гезентсви и Марго Ханниган за полезные комментарии и ценные наблюдения относительно путей прошлого. Не могу не поблагодарить Пола Бейтмана и всех сотрудников издательства Bateman Books за безупречную работу и преданность делу – особенно Луизу Рассел, редактора экстра-класса, за ее страсть, острый ум и деликатный подход к процессу редактирования. Я благодарна Кили О’Шаннесси за потрясающий дизайн обложки. Отдельное спасибо Картью Нилу за то, что поддержал идею рассказать эту историю, и Мими Полк Гитлин за то, что она с энтузиазмом взялась за подготовку текста к экранизации и превратила совместную работу в истинное удовольствие. Как всегда, я благодарю моего давнего литературного агента Лору Сусайн за ее многолетнюю веру в меня и упорную работу, а также прекрасную команду WME за то, что они так хорошо обо мне заботятся. И наконец, от всего сердца благодарю Акселя де Мопеу, моего мужа и первого читателя, а также троих наших сыновей – за их поддержку в течение долгих лет, которые потребовались, чтобы завершить этот роман. Когда я медленно и с трудом заполняла множество чистых белых страниц, вслепую нащупывая путь к неизвестному финалу (для писателя это всегда определенный риск), они были рядом и напоминали, что единственный возможный путь – только вперед.

Рекомендуем книги по теме

Желаю нам тысячи гроз

Софи Рувье

Пообещай мне весну

Мелисса Перрон

Швея с Сардинии

Бьянка Питцорно

Я должна кое-что тебе сказать

Кароль Фив

Сноски

1

Атмосферное оптическое явление, при котором в полярных регионах из-за отсутствия контраста между небом и землей все кажется окутанным однородным белым светом и пропадает возможность ориентироваться в пространстве. – Здесь и далее, за исключением оговоренных случаев, прим. ред.

2

Ivan the Terra – автобус повышенной проходимости, служащий транспортом на антарктической станции Мак-Мердо.

3

Amber в пер. с англ. – янтарь и янтарный цвет.

4

«Больше, чем женщина» (англ.).

5

Так называют Окленд. – Прим. пер.

6

В Новой Зеландии на купюрах изображены местные птицы. Во времена действия романа на купюрах в один, два и пять долларов были изображены веерохвост, новозеландский стрелок и новозеландский туи соответственно. На купюрах в 20 и 100 долларов – голубь и такахе.

7

Холодный воздушный поток, идущий вниз с покрытых льдом возвышенностей.

8

В течение первых двух десятилетий правления Елизаветы II жители Новой Зеландии вставали для исполнения национального гимна перед каждым киносеансом.

9

Коллекционная игрушка, созданная в 1975 году. Представляла собой обычный гладкий камень, была упакована в картонную коробку с отверстиями «для дыхания» и продавалась под видом домашнего питомца.

10

Имеется в виду Уильям Ларнах – новозеландский бизнесмен и политик, построивший дворец вблизи Данидина.

11

Следуйте за мной, месье (фр.).

12

Здесь (фр.).

13

Советский Союз вводит войска в Афганистан (фр.).

14

Режиссер (фр.).

15

Gauche caviar – уничижительный французский термин для описания человека, который называет себя социалистом, но при этом ведет образ жизни, противоречащий социалистическим ценностям. – Прим. пер.

16

Актер, исполнивший главную роль в мюзикле «Американец в Париже».

17

Кончено (фр.).

18

Система государственного жилищного строительства в Новой Зеландии, предлагающая недорогое арендуемое жилье жителям с низкими и средними доходами. – Прим. пер.

19

Эй! Спокойно! Ну хватит уже! (фр.)

20

Традиционно австралийцы и новозеландцы стремились владеть домом на участке площадью около четверти акра. – Прим. пер.

21

Имеется в виду Тихоокеанский пакт безопасности – союз Новой Зеландии, Австралии и США о сотрудничестве по военным вопросам в Тихоокеанском регионе для противодействия общей угрозе.

22

Лава, образованная при подводных и подледных извержениях и застывшая в виде подушковидных форм.

23

Отмечаемый 6 февраля национальный праздник в Новой Зеландии – день подписания на берегу реки Вайтанги («шумные воды») одноименного договора между представителями Великобритании и коренным народом маори.

24

Корабль, принадлежащий Гринпису. – Прим. пер.

25

Житель Новой Зеландии, обвиненный по сфабрикованным уликам в убийстве и освобожденный после общественной кампании.

26

Характерная особенность линзовидных, или, как их еще называют, лентикулярных, облаков – их неподвижное, несмотря на ветер, положение.

Content

Кристин Лёненс
Вслед за Эмбер

Точка возврата

Намбасса

Альбертон

The Gluepot

Тень

Континент ледяных кристаллов

Скала Расколотое Яблоко

Конюшни

Джаджиз-Бэй

За тридевять земель

На грани существования

Онехунга

Матч

Бельвью

Черная подлодка

Украденные камни

Страсть

Дым

Лава и лед

Радуга

Всемирный потоп

Ледяные скульптуры

Горизонт

Смена ландшафта

Открытые небеса

Ловушка

Ангел

Лось

Гринлейн

Документ А

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски