Эли Бар-Яалом

Нора

Майе —

художественному редактору

этой книги

и всех остальных художеств

моей жизни

мини-роман в трех тетрадях

Тетрадь первая

1. Что, Где, Когда

Нора была не Норой, нo об этом никто не знал. Ни мама, ни мамина сестра тетя Таня с мужьями, ни папин брат, веселый Василек, неуклонно с годами спивающийся в угрюмого дядю Васю, ни туманные дальние бабушки. Знал один папа, и то оттого, что пocлe инфаркта в семьдесят восьмом году он знал все.

В школе она была Элеонора Бахтерева, то-есть как бы тоже Нора, нo по-взрослому требовательно и с романтической тенью премудрого лекаря Бахтияра Кербелийского, пуще жизни полюбившего купеческую дочь Елисавету и навеки вмерзшего в ледяное пространство славянского именослова.

Положение вещей, при котором никто не знает, что она не Нора, было для Норы настолько привычным, что когда Володя Киршфельд сказал ей об этом, она даже не поняла, о чем речь.

Это был, кажется, школьный экспериментальный чемпионат не то по «Что, Где, Когда?», не то по чему-то настолько же дивно щемящему и свеже пахнущему, чего немало было в этом году, а год стоял девяностый. Все в перерыве горячо испускали эмоции, пили газированное, ели сдобное, а Нора стояла и смотрела, пока Володя Киршфельд не подошел к ней сзади и не сказал: «знаешь, ведь ты на самом деле не Нора».

То-есть он подошел сзади, предложил сдобное с газированным, поболтал с ней пять минут о всяком разном животрепещущем, а затем выдал эту фразу, на которую Нора отреагировала, как последняя дура, а именно «у тебя все дома или где? Я — Нора. Кем ты хочешь, чтобы я была?». В ответ Володя по-капитански осмотрел ее, покачал ушастой головой и произнес: «неважно, кем я хочу, важно, что, по-моему, ты не Нора». И прикрутив гайки диалогу, пошел на сцену за круглый стол, а она вернулась в зрительный зал, искренне не понимая, какая муха укусила обычно нормального Киршфельда.

А дома, пocлe полуночи, до нее вдруг дошло, и она всю ночь билась, как в клетке, и даже никуда не летала.

Следующий день был выходной, а вечером она утащила телефон к себе в комнату и позвонила. В трубке бубнил далекий вулкан страстей семейного скандала, и Нора парила над ним в предсмертном ужасе, пока Володин голос не перехватил ее над краем и не сказал: «значит, не Нора все-таки?». «Нет, не Нора», призналась Нора. «Тогда через полчаса oколо школы», повесил Володя трубку.

Готовясь к выходу, Нора почти убедила себя, что фантастическая завязка выльется в обычную лав-стори, которую можно будет припечатать нормальным отказом и забыть обо всем. Старательно втаптывая Володю в снег, как портрет Ипполита, она добралась до запертых школьных ворот и тут же растеряла всю колоду, когда Володя пригнулся и твердым шепотом сказал:

— Я узнал тебя. Только имени не разобрал. Я — Сурт.

— Ты… в каком смысле Сурт?

— В самом прямом. Это мое имя. Настоящее. Володя — это только для людей, родители назвали. Они у меня люди, они не виноваты, что я у них такой уродился.

Володя улыбнулся. Она вдруг заметила, что они уже несколько минут идут куда- то.

— А вот твоя мама, по-моему, не совсем человек. Правда?

— Не знаю, Володя… (она замялась. А он с улыбкой разрешил называть себя хоть горшком. И вот тогда она стала звать его Суртом). — Не знаю. Я с ней боялась всегда об этом говорить. Это было только мое… я тебе сейчас вообще первому скажу, как меня зовут, вслух…

…Кайра.

— Кайра.

Володя попробовал имя на вкус, потом совсем не по-смешному встал на одно колено в снегу и застыл перед ней в рыцарском поклоне.

2. Нездешний душой

Когда-то ей было очень важно знать, что она осознавала себя Кайрой с рождения, если не раньше. Нора настолько твердо уверила себя в этом, что теперь, рассказывая Сурту все, она с трудом отдирала декоративные обои самоубеждения с ветхих стен детских воспоминаний, и дорылась- таки.

— Мудрая ворона Кагги-Карр, — сказала она смущенно. Володя призадумался и тут же серьезно спросил:

— Ну, и как выглядит Изумрудный город с высоты?

Изумрудный город казался ей с высоты приторно-пряничным, как изумрудный торт тети Тани с зеленым марципаном. Ей больше нравилось парить над песчаной степью Канзаса, любоваться караванами крытых повозок и высматривать среди стад и дюн домик старого фермера. Ну и что, что она не могла говорить, покинув Волшебную страну? Летать-то ей никто не запретил! Ее дальняя родственница, работавшая старой вороной в сказке Каверина, рассказывала, что Кощей подрезал крылья всем птицам своей страны. Вот это было бы страшно, нo Страшила Мудрый никогда бы такого не сделал. Норе было лет пять, может, даже четыре, и она спешила за девочкой Элли, простирая над землей черноперые крылья.

Сурт слушал, изредка кивая. Если перебивал, тo только по делу.

После шести книг Волкова на полке появился сборник шотландских сказок, а вместе с ним — печальная судьба Тома из Эрсилдурна, первой Нориной любви. Она была не самой Королевой страны фей, а ее помощницей (отсутствие женского рода для слова «рыцарь» угнетало ее физически, нo она все-таки придумала озорное «рыца»): леди Карра Черное Крыло, птица-оборотень, лесная фея. Затем были два Грина: Роджер, автор «Рыцарей круглого стола», и Александр — от него остались только соленый запах моря и мелодичный перезвон имен, пocлe которого история была слегка подправлена и леди Карра стала леди Кайрой.

В Камелот же путь из Эрсилдурна оказался прям и прост. Подговорив королеву фей одарить Томаса-Рифмача яблоком правды, и даже под его действием так и не дождавшись признания в любви, Кайра расправила крылья и полезла с головой в ратные подвиги искателей Грааля. Именно она отвратила злые чары Морганы от Персиваля Уэльского и привела его к прекрасной Бланчефлер. Именно она залечила раны доброго сэра Герейнта и вынула меч Экскалибур из вспотевшей руки сэра Дамона, когда тот чуть не заколол им короля Артура. И светлая любовь Галахада с лихвой вознаградила ее за неразделенные страдания по рифмачу из Шотландии.

— Предку Лермонтова, — вставил Сурт.

— Правда? А, верно, Томас Лермонт…

Его глаза вдруг зажглись:

Последний потомок отважных бойцов

увядает средь чуждых снегов;

Я здесь был рожден, нo нездешний душой…

О, зачем я не ворон степной…

— …Ты не понимаешь: это он тебя запомнил! Вороньи крылья! И потомку своему передал.

И пocлe паузы:

— Я серьезно, Норка. Кайра, я действительно. Ты вглядись, вслушайся: «я здесь был рожден, нo нездешний душой…» — какая к черту Шотландия, это о нас с тобой, о нашей двойной жизни…

Вроде бы правильно все сказал, нo Норе захотелось повредничать:

— Ну что ты из всего делаешь такую трагедию? Расслабься и получи кайф! А тo еще будешь, как Силантьева, ходить пришибленный и жаловаться, что в астрале напряжение. «Ой, перед этой контрольной по физике у меня все чакры закрылись», — протянула она голосом Ани Силантьевой. Сурт продекламировал с выражением скороговорку:

Я сидел на муладхаре,

упражнялся на ситаре.

Дзэн-буддильник зазвонил,

я очнулся и вскочил.

Укусил за харю Кришну,

пнул ногой под мышку Вишну,

вдарил Кали между глаз,

потому что я ракшас! —

за что получил по голове подушкой. В ответ на это Нора была молниеносно укутана в собственное одеяло по самые уши. Сурт водрузил на безгласное тело свою ногу:

— Кто победил?

Тогда она легким, идеально рассчитанным движением вытекла из свертка, как зубная паста. Вскочила на ноги, подошла к ошеломленному победителю и заявила:

— Я.

А потом вдруг поцеловала его прямо в ушастую морду, потому что поняла, что именно это и надо было сделать.

3. Несть эллина и иудея

Эллином был футбольный бог Гена Пентекосто, прирожденный плут с телом Аполлона и ногами Антея, легко одолевавший любые ворота, кромe ворот Храма Науки. Много позже он так и не досдаст химию, научится крутить нунчаками и умрет от ножевых ран в девяносто третьем, подравшись не то за демократию, не то против нее.

Иудейство бесповоротно оккупировал Хайчик Рахамимов, смуглокожий сын хирурга из Махачкалы, двадцать лет назад получившего прописку и ставку в районной больнице. Хайчик был круглым отличником и обладателем резинки, футболки и рюкзака (а злые языки говорили — и трусов) с бело-голубым знаменем Государства Израиль; зато у него начисто отсутствовали чувство юмора и все остальные чувства, кромe чувства национальной гордости. Одноклассников-неевреев он искренне жалел, а на своих единоплеменников смотрел критически-высокомерно, называя их не иначе, как ашкиназы, что на древнем тайном наречии обозначало «вроде как и не евреи вовсе». К ашкиназам были отнесены Миша Левкомайский, Яна Шпеер, левая половина Ани Силантьевой и Володя.

Национальный вопрос в классе не стоял, и всплывал только теоретически. Рахамимов относил это за свой счет, заявляя, что антисемиты молчат, когда евреи сильны духом. Володя говорил, что пocлe этих тирад ему иногда хотелось пополнить собой поголовье антисемитов. А когда Вера Петровна, обсуждая с классом судьбу Бродского, позволила себе разделить поэтов на русских и русскоязычных, замолчать ее заставил взгляд Сурта…

Нору, как не-человека изначально, вопрос об отличии людских разновидностей не волновал, хотя ей было тяжело слышать, как безумные смертные терзают друг друга из-за крови, текущей в жилах. Правда, у нелюдей это встречалось не реже.

В мир «Властелина Колец» и «Сильмариллиона» Кайра проникла всего за год до первого разговора с Суртом, и заболела надолго. Она всматривалась — а иногда и вмешивалась — в события Войны за Кольцо, радовалась красоте священного Валинора, печально наблюдала горящие корабли в Лосгаре и сетовала, что эльфы, как и их младшие братья, убивают друг друга по национальному признаку.

Сурт комментировал: «это — плоть. Мясо. Пусть эльфийское, нетухнущее, нo все равно: от плоти все соблазны.»

Она парировала: «стань тенью, бедный сын Тумы». А он ответил:

Постепенно человек теряет свою форму и становится шаром.

И, став шаром, человек утрачивает все свои желания.

— Ой, а это кто?

— А это Хармс.

Хайчик Рахамимов уедет в Израиль и будет время от времени поражать бывших одноклассников пространными письмами с обилием фотографий и восклицательных знаков.

4. В переводе Маршака

Еще можно было видеть миры, о которых в книжках не написано. Это умение она открыла поздно, лет в тринадцать, залетев неожиданно из Шотландии на плавучий остров Авалон, и отправившись на нем путешествовать к континенту Лирг, населенному синими эльфами, безмолвными подданными королевы Керл. Синие эльфы светились в темноте, как Хатифнатты вo время бури, и общались при помощи радиоволн. А общий язык с ними Кайра нашла, построив передатчик на кремниевых полупроводниках, за что была награждена орденом Второго Магического Круга.

— Вот так я развлекалась, — закончила она.

Нора и Володя стояли на каменной террасе и смотрели вниз. Пахло соленой водой, свежей рыбой и углями. На соседних террасах стояли молодцеватые рыбаки с длинными удочками и старательно делали вид, что выполняют свои обязанности. На самом деле все, кромe наивных туристов, знали, что рыбакам платят за поддержание мифа, а всю рыбу завозят мешками из Доцба, где она в три раза дешевле. На этом фоне особо забавным казался начертанный на арке девиз.

— Йоцае бшен Очен азш… аж йаммд рьшае б Очен, — прочел Володя вслух.

— Не везите в Очен рыбу, а приходите туда сами, — перевела Нора. — Зайдем, посидим?

— Куда, в «Даршин» или в «Мнадин бшен»?

— Нет, мне ни туда, ни туда не хочется, а хочется во-он в ту, маленькую тавернушку, видишь, где осел стоит и мальчишка?

Володя присмотрелся.

— Ладно. Ты отвечаешь за качество. Только нам надо как-то называться, а то оченские официанты любят документы больше чаевых. Я буду Бйан. — и он достал из нарукавной сумки квадратное удостоверение гражданской свободы.

— Бйан, говоришь. — Нора призадумалась. — Тогда я… я буду Мабиб. У них тут поэма была про такую, ее рыба проглотила живьем, как пророка Иону. — Она ловко вынула из сумки удостоверение и расческу, наскоро причесалась и поправила Володины волосы. — Идем.

Толстый приземистый официант с удостоверением, приколотым на манер брошки к замусоленному переднику цвета аквамарин, усадил их за столик с видом на море, и поинтересовался:

— Будете жамц нюхать?

— Обойдемся, господин… э-э… Матшех, — произнес Володя, вглядевшись в квадратную табличку. — Лучше две тарелочки ухи ассорти и кувшин вина.

— Какого вина пожелаете, господин… э-э… Бйан?

— Давайте доцбского, чтобы рыба чувствовала себя как дома, — ответил Володя, и Нора расхохоталась.

Глотая аппетитную уху ассорти, они смотрели, как ветер подгоняет к мысу разноцветные рыбацкие лодки. На пляже внизу загорали голопузые туристки из Миле, а почтенные старые аборигены вышагивали между ними, держа на поводке откормленных сторожевых игуан.

— В сущности, мы ничего нового в человеческую культуру времяпрепровождения не вносим, — задумчиво сказал Володя.

— С полным ртом я бы не стала произносить слово «времяпрепровождение».

— Ты в своем перечне не упоминала «Мэри Поппинс». Читала?

— Конечно. Визжала от восторга.

— Но ведь в переводе Маршака?

— Заходера!

— А не одно ли и то же? А я вот в подлиннике читал. Там есть сцена, где Мэри Поппинс отдыхает от работы, в свой свободный четверг.

— Да ну? Почему это выбросили?

— А потому, что у Мэри Поппинс в оригинале бойфренд есть, Спичечник. Он спички продает и рисует картинки, а когда у них с Мэри свободный день, они заходят в эти картинки и пьют там чай, вроде нас с тобой.

В это время раскрылась дверь и Нина Васильевна поманила дочь пальцем.

— Иди, не страшно, потом досмотрим, — сказал Володя.

Нора встала с дивана-кровати и подошла к матери.

— Одиннадцатый час ночи. Ты задерживаешь мальчика, у него семья, родители волнуются. Вам завтра с утра в школу. Это просто неприлично, это дико как-то, подумай, как это выглядит со стороны.

— Ладно, мама.

Приземистый официант укоризненно кивал головой засидевшимся посетителям. На маяке Еовриб зажегся двойной огонь, красный с золотым. С моря повеяло холодом. Таверна закрывалась на ночь.

5. Зеркала в Александрии

Были контрольные, уроки, выходные. Был финал какой-то перестройки и распад чего-то нерушимого. Было очень жалко маму, нo она не могла понять, что и людям, и нелюдям иногда надо дать побыть одним. Пришлось перебазироваться в кипучий дом Киршфельдов, где Володе с Норой были готовы дать все, что они пожелают — от молочных рек и кисельных берегов до полного покоя.

Поначалу Нора боялась этой квартиры: не то оттого, что впервые она встретила ее скандалом в телефонной трубке, не то от страха оставить маму. Но маму неожиданно удовлетворило обещание звонить дважды в день и возвращаться домой по вечерам, а Володины родители поразили Нору теплом и заботой, восприняв ее, как вновь обретенную дочку.

В самом начале Сурт сказал, что они — люди. Но Аркадий Семенович, возвращаясь из СКБ, играл на аккордеоне мелодии, которые сочинял по дороге домой, а Инна Борисовна танцевала на кухне между кастрюль и кричала ему: «Кирш-фельд! Иди, селедка остывает!»

Она называла его Киршфельдом, а он ее Понарой, потому что в девичестве она была Понарская; Сурт был Волыней, а его сестра Марина — Рыськой. К этим, данным много лет назад, детским прозвищам легко и естественно прибавилось еще одно — Норка. Услышанное однажды от Володи (Кайрой он ее называл только наедине), это имя облетело всю семью, и вскоре тетя Софа, забежав к Инне Борисовне, чтобы позвонить своему мужу на работу, заканчивала разговор обещанием передать «теплые приветики Рысеньке и Волыне с Норкой». Марина делилась с Норой своими нехитрыми любовными переживаниями, и она млела в лучах двойной семейной опеки и не понимала, отчего мужественного Сурта при невинном и привычном ему с детства возгласе «Волыня» передергивает, как от удара током.

…Он говорил:

— Конечно, выдуманное. Но оно — твое. Имя «Сурт» тоже придумал я. Мы с тобой придумали и свои имена, и эту свою жизнь, и все свои воплощения…

— Ты веришь в воплощения?

— Ну, знаешь ли, пocлe всего, что мы с тобой видели и видим, не верить в множественность жизней… может, ты у нас материалистка вдобавок?

— Материалистка или нет, не знаю, мне все эти ярлыки глубоко до лампочки. Но я точно знаю, что не дала бы себе забыть, кем я была. Значит, не могла у меня быть какая-то жизнь до рождения. У кого-нибудь другого, может, и была, не знаю.

Сурт попытался перебить, нo она повысила голос:

— Дослушай! Я умею видеть, и я вижу. Я могу гулять, и гуляю. Но я родилась первого марта тысяча девятьсот семьдесят четвертого года, и…

— А Кайра?

— И Кайра тоже! Кайра — это я, ты что, не понимаешь? Кайра ни на секунду не забывает, что у нее есть тело, и есть люди, которые зовут ее Норой…

Она умолкла, теряясь в попытках объяснить очевидное. Сурт гладил ей волосы, и почему-то ее это раздражало, нo она не хотела сделать ему больно и не убирала его руки. А он осторожно, слово за словом, выговаривал:

— Кайра. Птица чернокрылая. Фея всемогущая. Слушай меня. Не перебивай. Я все понимаю. Но разве ты думаешь, что время повсюду течет одинаково? Может, ты не помнишь своих прошлых жизней, потому что их еще не было? Ведь ты же веришь, знаешь, что наши с тобой походы по мирам существуют на самом деле! Давай попробуем! Отправимся в прошлое, родимся, встретимся, влюбимся…

Они спорили, спорили, а потом прожили две жизни: одну, долгую и счастливую, полную роскоши и интриг, вo Франции семнадцатого века, а другую, трагическую и короткую — в Египте эпохи Птолемеев, и оба раза любили друг друга до конца.

Через несколько лет, в Лувре, он остановится, как вкопанный, перед табличкой «Евпраксия и Пантелеймон — Ромео и Джульетта античного мира». Галина, как курица, будет кудахтать «пойдем, пойдем» и тянуть его за руку, а он, не слыша ничего, будет смотреть на девичье лицо, нарисованное на правой стороне двойного саркофага.

Своего лица он не узнает, потому что зеркала в Александрии были большой редкостью.

6. Я хочу поднять бокал

Кайра стояла на табуретке в переднике и вытирала книги, а Сурт ставил их на место.

— Поосторожней, автограф Крапивина.

— Откуда?

— Как, откуда? Был на вечере, пробился, изловил… обыкновенно.

— Тебе сколько было?

— Да вроде четырнадцать. Но я и сейчас его люблю. Он взрослый писатель, на самом деле, просто пишет о детях. Даррелла ведь не только животные читают!

— Не о детях твой Крапивин пишет, а о мальчиках. Взрослый мужчина еще может изыскать в себе мальчика, а мне это как-то трудно сделать.

Двусмысленность сказанного дошла до обоих одновременно, и оба прыснули со смеху, нo тут в дверь постучала тетя Софа:

— Норочка, Волыня, идемте! Все гости собрались, вы одни здесь крацаетесь. Инночка всего такого наготовила, вы знаете, как это обидно хозяйке, когда еда на столе, а гости не за столом. Как не свои, ей-же Богу! Норка, скажи ему!

Сурт еле слышно вздохнул. Кайра пообещала, что она скажет, и дверь закрылась.

— Идем, Сурт. Будем своими. Кстати, на каком это языке — «крацаться»?

— Все на том же, на киршфельдо-понарском. Означает «делать не то, что надо, а то, что хочется».

Они заняли места за исполинским столом, где действительно уже были все — прямо как в записке, которая полнедели висела на кухне:

Приглашенные на мой день рождения

мама папа Володя Нора

тетя Марта

деда Боря (посадить в центр, нo далеко от тети М.)

тетя Софа дядя Игорь Лариска с Сашкой

тетя Неля тетя Люся Вадим

тетя Наташа дядя Алик Максик Арсений

Аскольд Иосифович, если сможет

кажется все

ой себя забыла — МАРИНА

…Аскольд Иосифович, несмотря на преклонные годы, «смог», а деда Боря сидел где положено, то-есть в центре, нo поодаль от тети Марты. Дело в том, что они души не чаяли друг в друге: Борис Моисеевич Понарский, зэк сталинской закалки, инвалид пятьдесят восьмой статьи, и Марта Ароновна Киршфельд, вдова гениального дяди Макса, семейного тотема. Просто их соседство всегда выливалось в длительные споры о внешней и внутренней политике, и находиться за одним столом с ними становилось затруднительным даже для потомков, которые, в свою очередь, не чаяли души в обоих.

Кайра смотрела на Максима и Арсения, внуков дяди Макса. Они никогда не видели своего деда, нo каждый из них чуть ли не наизусть знал его колкие эпиграммы, очерки, боевую историю (два ордена Славы, брал Берлин) и, наконец, походку, характер, черты лица по сотням фотографий. Они бы с легкостью узнали его на улице, если бы в пятьдесят шестом году его не убили под Будапештом. А кто был Григорий Бахтерев? Ни слова. Ни записки. Пара фотографий. Как не было.

Стол гудел, как расступающиеся волны Чермного Моря. Ларисочка, как институт? (Лара, слышишь, тебя дядя Алик спросил про институт). Паштет передайте, тетя Инна. (Софа, ты рецепт возьми, твоему ребенку мой паштет понравился. Тетя Инна, не называйте меня ребенком, я уже взрослый). Налейте вина, я хочу сказать тост! (Тише! Тише! Дедушка Боря будет говорить тост! Макс, тише, Бориса Моисеевича слушай, он интересное скажет).

Поднялся стремительной седой каланчой старый Понарский и сказал:

— Мы сегодня собрались… (Максик! Не ешь, слушай Бориса Моисеевича)… чтобы отметить важную дату. Это — восемнадцатилетие нашей дорогой Мариночки, которую мы еще все в нашей семье зовем Рысенькой. (Рыся, выпрямись, ты должна быть красивая. Саша, смотри на дедушку.) Рысенька, чтобы ей жить до ста двадцати лет, очень похожа на свою прабабушку Маню, в память об которой (Саша, не поправляй дедушкины ошибки, лучше сам хорошо учись) ее назвали.

Восемнадцать лет — это совершеннолетие. Это число в старой еврейской традиции означает «жизнь». В Государстве Израиль в восемнадцать лет молодые люди идут в армию. В том числе и красивые девушки. Я хочу пожелать тебе, Рысенька, чтобы ты жила долго и в хорошем месте, даже если тебе надо для этого будет пойти в армию. (Шепот по всему столу.) Но ты не волнуйся — девушек, особенно красивых, в боевые места не посылают. Давайте выпьем: лехаим!

На другом конце стола Аскольд Иосифович и тетя Марта тихо и самозабвенно спорили, в честь кого, собственно, назвали Марину. Остальные осушили бокалы. Аркадий Семенович уравновесил тост своего тестя собственным тостом за дочь: «пусть у тебя будет счастливая жизнь так, как ты этого сама себе желаешь». Потом пили за родителей, за дедушку, за родственников с каждой стороны по отдельности. Выпили и за брата. Кайра все боялась, что будут пить за нее, но обошлось. На каждый тост приходилось по полрюмки вина, и никто не хмелел, хотя бокалы звенели, как на грузинской свадьбе.

Тетя Марта в очередной раз рассказывала, как она впервые познакомилась с дядей Максом.

— И вот, представляете, он подходит ко мне в купе с букетом и говорит: я еду к своей невесте, в … (Ростов-на-Дону! Тетя Марта, в Ростов-на-Дону! Тихо, Саша, не мешай.)… да, вот. Он сказал, что едет к невесте в Ростов-на-Дону. Но! Это он говорит, обратите внимание! (Максик, ну уж про своего-то дедушку ты точно послушай! Мамочка, ну сколько можно слушать одно и то же? Максик, бабушка рассказывает, ей будет приятно.) Так вот: он открывает окно и бросает букет в это окно, и говорит мне…

Сурт держал ее руку под столом. Она улыбалась и ела, отвечала на реплики, наполняла тарелку Сурта (смотри, Неля! Вижу, вижу, тьфу-тьфу-тьфу, только бы не сглазить.), а сама тo парила над столом, тo просто находилась в каком-то пустом пространстве…

И тут тетя Софа встала и провозгласила:

— У всех есть, что выпить? Потому что я буду говорить тост, который никогда еще за этим столом не произносился. (Красненького. Мне тоже. Тише! Тише!) Я хочу поднять бокал за наше замечательное приобретение — за нашу родную Норочку. Недолго мы все с ней знакомы, нo все ее очень любим. Я считаю, что это большое счастье для Волыни, что он познакомился с такой девушкой, которая бы ценила все его достоинства и дополняла бы их своими качествами. Наша Норочка пишет стихи, увлекается фантастической литературой. Они с Волыней соавторы, и я надеюсь, что когда-нибудь мы все прочтем в книгах про их миры, и…

— Извините, мне плохо.

Она выдернула руку, аккуратно встала из-за стола, задвинула стул — и мигом в комнату, собирать вещи. А в спину ей звучал растерянный голос тети Софы:

— Ну что я такого сказала?

7. Второстепенный герой

На неосвещенной скамейке в парке сидел незнакомый мужчина лет сорока, и читал Урсулу Ле Гуин в подлиннике. Он усадил ее рядом с собой и приказал: рассказывайте. Его глаза блестели в кромешной тьме, и она подчинилась.

Как плохо ей было! Хуже, чем плохо. Ниже ада. Глубже бездны. Она собирала вещи, а Сурт подбежал, он плакал, он не соображал, что натворил, и она ему бросила: как ты мог предать, а он даже не понял, в чем состояло предательство. Он просто объяснил маме, что за девочка ходит к ним домой. Надо же было как-то представить! И он не говорил ничего про их путешествия и полеты (еще чего не хватало, каркнула она сквозь слезы), а все свел к фантастике. Не знал же он, что мама поделится с тетей Софой!

— И тогда я ему сказала: «вы как будто все заодно». Я действительно не могла больше! А он сразу выпрямился, и лицо сделалось, как будто сейчас меня ударит, и как будто он ни в чем не виноват, а только я все натворила. Нет, это невозможно! Он подумал, что «вы заодно» — это я про… Вы понимаете? Понимаете, да?

— Понимаю.

Незнакомец говорил низким, как геликон, голосом. Ей захотелось, чтобы он оказался Воландом и унес ее душу в кромешное пекло, где нет никаких мыслей.

— Был у Вас, сударыня Элеонора, неудачный вечер. Вас утомила длительная семейная трапеза. К тому же, мне кажется, Вашей раздражительности способствовали и чисто физиологические причины, не так ли?

В очередной раз изумив саму себя, она призналась, что да, способствовали. Незнакомец развел руками:

— Вот видите, все пройдет, не горюйте. И с Владимиром Вашим помиритесь. Несоизмеримы причина любви и причина ссоры.

Жар прошел, туман растаял. Она вдруг поняла, что теперь вдобавок ко всем бедам совершенно посторонний человек владеет всеми ее тайнами. Человек, конечно, в меру «свой», раз Урсула Ле Гуин, но… дa и можно ли разглядеть хоть слово в такой темноте? Она с трудом разобрала заголовок, в котором буквы были с аршин.

— Ступайте домой, сударыня, Вас матушка заждалась. Только лицо утереть не забудьте. А назавтра в классе встретитесь и на свежую голову договоритесь. Для такой цели и урок пропустить невеликий грех.

— Разберусь… спасибо. Могу я хоть узнать, кому я выложилась?

— Отчего нет, сударыня? Меня Марек зовут.

— А отчества себе не выдумали, Марик?

— Отчеств, сударыня, не выдумывают, разве только если вся жизнь — наша выдумка, как Ваш Владимир склонен полагать. А поскольку отец у меня был Анджей, тo меня можете смело именовать Марком Андреевичем.

— Так Вы — поляк?

— Ясное дело, поляк. А Вы подумали — раз на скамейке сидит, непременно Азазелло?

Она вздрогнула.

— То-то же. Домой, домой ступайте, не заставляйте меня читать Вам наизусть про тьму со Средиземного моря, тем более, Вы и так мне вo всем отчитались.

— А Вы…

— Нет. Считайте меня второстепенным героем в Вашем романе, из тех, что уходят, не возвращаясь.

Она встала.

— Я действительно пойду.

— Ступайте, ступайте.

Он окликнул ее, когда она отдалилась метров на пять.

— Элеонора! Вообще люди, подобные Вам, в последние годы собираются вместе. Сейчас даже массовые игрища устраивают, наряжаются в костюмы. Но я бы не выписывал Вам это лекарство. Одиноким общество не поможет. Идите, Бог с Вами!

…Вот они и встретились в ночном парке, вот и разошлись, и больше не увидятся до конца времен.

8. Была ночь и было утро

Во сне она шла по длинному бульвару, окруженная людьми в латах, как в фильме «Покаяние». Не враги, не жандармы, а общество одиночек, о котором говорил Марек. В диковинных костюмах своих — чего вo сне не бывает! — они шли аж от остановки автобуса, и рядом, не смешиваясь, брели обычные граждане с портфелями, сумками и клеймом заботы на лицах. Меж рыцареподобных юношей случались девы, одетые в шелка, и средне-монашьего полу одухотворенные особи в хламидах и при символах веры от католических распятий до берцовых костей носорога. Обычные с клеймом заботы даже не оглядывались, зная, что эти отстанут у своей точки сбора.

Точка сбора — не то руины какой-то героической эпохи, не то парк чьей-то культуры — напоминала более всего клинику доктора Равино из «Головы профессора Доуэля»: нездешние лица, обращенные в пустоту, стенания о беде, понятной одним стенающим, тоскливая музыка дикарских флейт и тамтамов. Рядом железные рубились друг с другом остервенело, а девы взирали с восторгом и томлением. «Неужели и я такая стала», подумалось ей с ужасом, «хорошо, Сурт не видит»; и тут же она вспомнила, что никакого Сурта уже нет.

Потом она, послушная инстинкту жителя шестой части, стала искать Главного. Неожиданно быстро ей на него указали: высокий, стройный тридцатилетний атлет, шутя отфехтовывающийся от целой кучи латников. Рапиру он держал в левой руке, а правая безвольно повисла вдоль тела. «Что с ним», спросила она, и ей ответили, что нечего волноваться: просто сейчас он играет Бенедикта Эмберского, а так обе руки в полном порядке. Тут-то она стала соображать, что все присутствующие, кроме, быть может, ее самой, кого-то играют, в длительном спектакле без видимого сюжета и режиссера: и рыцари, и дамы, и отшельники, и портфельники с заботой на лице, и тени на земле, и ангелы на небе.

Главный атлет с рапирой в левой, отдуваясь пocлe боя, оказался перед ней и дружески стиснул ее плечо могучей правой, отрекомендовавшись: «Бенедикт». Она спросила: «Эмберский?», а он рассмеялся и объяснил, что он по-настоящему Бенедикт Вартанов, а народ зовет дядей Беном. «А я Элеонора», сказала она, по-Марековски протяжно выговаривая свое паспортное имя, пыльное от долгого неупотребления. И тут дядя Бен расплакался.

«Я знаю, кто ты такая», говорил он сквозь слезы, гладя ее волосы. «Тебя ведь в честь моей мамы назвали. Она была красавица, как и ты, и папа ее никогда не забывал, даже когда уехал и женился на твоей маме. И письма всегда присылал, чтобы мы с тетей Сильвой клали венки на мамину могилу. И твои детские фотографии — они у меня всегда с собой». Из открытого бумажника на нее смотрела маленькая черно-белая Нора, а в соседнем квадратике — незнакомая женщина с горящим взглядом.

«А твоя мама тебе мои фотографии тоже показывала, правда?», спросил Бен, и Нора, не зная, что ответить, проснулась.

За завтраком она спросила маму: «а с кем папа до тебя был?», и мама удивилась: «я же тебе тысячу раз рассказывала про Тбилиси! А больше никого не было, твой папа молодым ушел».

— А отчего та женщина умерла?

— Не знаешь, что ли? Преждевременные роды, на седьмом месяце. И ее не спасли, и дитя утеряли, шалопаи. Видно, не судьба; а был бы сын.

Нина Васильевна помолчала немного.

— А с ее семьей он потом рассорился из-за этого, ты же понимаешь: горный народ, горячая кровь — и нате, дочка померла. Он вернулся сюда, к бабушке, тут мы с Танюшей подвернулись, он и женился. Тоже две сестры, тоже аптекарши. Хотел на Танюше, а вышло — на мне. Я младшенькая, и та младшенькая была. И дочь велел Элеонорой назвать… я ведь хотела из тебя сделать Надежду, мамочку мою уважить. Ну, что Надя, что Нора, складная девочка выросла.

Так они и просидели вдвоем, обнявшись, пока не пробило полвосьмого.

9. Сурт едет с севера

Чудной утешитель-никталоп, любитель Урсулы Ле Гуин, оказался хорошим психологом, нo плохим прорицателем: на следующее утро Владимир Киршфельд в школе не появился, и на второй день тоже. Звонить к нему возможным не представлялось — дa и стоит ли, мерзавцу? Впрочем, конечно же, стоит; но — нет возможности, увы. Меж тем приближали ь новогодние каникулы, грозящие отодвинуть встречу-объяснение на долгую неделю.

В последний день занятий Нина Васильевна поспешила обрадовать возвратившуюся дочку:

— Здравствуй, Нора! Ты вот только пришла, а твой уже заботу проявляет. Я уж не знаю, что он замыслил, нo торопился страшно. Пакетик вон мне отдал и уплыл, весь из себя загадочный. Ты за ним смотри-то, а то у него кожа бледная и глаза блестят. Да, понимаю: не мое дело, верно?

Конверт от «своего» не хотел поначалу рваться, нo одного слова «Норе» известным почерком уже хватало. Когда адресатке удалось справиться с плотной бумагой и клейкой лентой, первые строки, представшие ее глазам, были такие: «Престарелая Тилэ, с трудом переводя дыхание пocлe семидесяти пройденных ступенек…».

Ничего не поняв, Нора проверила нумерацию страниц. Все правильно.

…Престарелая Тилэ, с трудом переводя дыхание пocлe семидесяти пройденных ступенек, встала у стола и сказала чиновнику:

— Я хочу видеть своего брата Хацкла.

В мире, где жила Тилэ, чтобы встречаться с близкими родственниками, зачастую требовалось специальное разрешение.

— Что-что? Переведите! — потребовал тот.

В городе, где жила Тилэ, люди разного возраста говорили на разных языках. Путая времена и роды, Тилэ повторила на языке молодых:

— У меня брат. Зовут его Хацкл. Я не видела его пятьдесят лет. Теперь хочу видеть. Мне восемьдесят семь лет. Брату девяносто. Время кончается. Сейчас понятно?

Чиновник отхлебнул напиток из чашки и задумался.

— Понятно, нo не совсем. Этот брат там ведь не Хацкл, правда? Там таких имен нет.

В племени, к которому принадлежала Тилэ, имена людей менялись в зависимости от места проживания.

— Да, милый, ты прав, а я дура старая, — пробормотала Тилэ, доставая из мешочка пожелтевший лист бумаги. — Это у нас он был Хацкл, а у них он не Хацкл. Аскольд Иосифович Шойшвин — вот как зовут его.

…Моя дорогая Кайра! Может, все было и не так. Но ты знаешь, какие настроения бурлили в моей семье все это время, а вызов, который получил вчера дедушкин отчим (ты его видела — отец тети Нели), окончательно развернул всем головы.

Я не могу не ехать. Моя мама — сердечница, и она говорит, что если я останусь, она умрет. У нее уже были два приступа из-за этого. Меня удерживает здесь только надежда увидеть тебя вновь. Но ты сама потеряла отца — пойми мой страх за мать.

Я мог бы увезти тебя с собой, нo я боюсь, что в стране, заселенной чуждым тебе народом, со своим языком и своими проблемами, тебе будет плохо. А я хочу, чтобы тебе было хоть как-то хорошо.

Кроме того, мне надо будет идти в армию, может быть, служить в Ливане или в Газе. Тебе спокойнее без меня, Нора.

Я действительно не знал раньше, что мы ждем вызова, иначе сказал бы. Обычно они — липа, пустая формальность. Но этот — настоящий.

Что еще сказать? Что люблю, что мне страшно? Не по-мужски вроде. Да нет, плевать. Я долго думал над тем, что случилось на дне рождения Марины. Мне кажется, что все-таки ты перегнула палку: спускали же мы с тобой на тормозах капризы твоей мамы! Но я готов согласиться, что вел себя [вставлено: «далеко»] не идеально. Прости меня, если можешь.

Оставляю тебе все наши записи. С того, что я мог, я снял копии себе. Я не покажу их никому.

Я — это глупо звучит, нo я освобождаю тебя. Конечно, ты и так свободна. Но ты понимаешь, о чем я.

В книге скандинавских пророчеств я нашел одно, которое начинается словами «Сурт едет с севера». Будем считать, что мое переселение на юг нагадали вельвы. Господи, как же все-таки тяжело! Прощай. Твой Сурт.

…Из угла в угол ходит по тесной комнате страшная, с огромными глазами навыкате, и не выпускает из рук письма. Она уже не читает — выучила наизусть, только шепчет обрывки фраз: «сама потеряла», «чуждым народом», «спокойнее без меня», «перегнула палку», «освобождаю тебя», «Твой Сурт»; а потом опять: «сама потеряла»… Вот что она шепчет.

А на Землю надвигается небывалый новый год: год мятежа и бегства, последний год империи, год большой войны востока и запада. Астролог Генриха Второго подробно описал этот год в своих четверостишиях, нo о Сурте не сказал ничего. Зато вельва-ведунья действительно начала с этого имени свое пророчество о грядущих бедствиях, и тому, что увидела, дала имя «Рагнарек»: дословно — «рок богов», а на деле — конец света.

10. В синем месяце апреле

Кап. Кап дa кап. Весна победила зиму. Ура весне. Генерал Шварцкопф победил Саддама Хусейна. Ура генералу. Года через два от генерала останется шампунь «Черная голова», а угрюмый багдадец по-прежнему будет восседать на троне в полном вооружении. Ура временным победителям и их победам. Кап.

— Боже, какими мы были наивными! — вздыхает он, и она одергивает: не манерничай.

— Я не манерничаю, это из романса. — Он спохватывается. — Как давно ты мне не делала замечаний! Соскучился.

— Не надо. — Она пытается смягчить фразу. — Не надо соскучиваться, хорошо? Хотя бы при мне.

— Ладно. — Он меняет тему. — Как твой Бурсак?

— Ничего Бурсак… милый. Хороший. Лохматый. Смешной ужасно.

— И поет?

— Пытается. Не, у него хорошо выходит. Он мне позавчера звонит, весь задыхается, говорит — представляешь, меня соседи попросили потише! Я догадалась, в чем дело, нo прикидываюсь шлангом и спрашиваю: ну и? А он: ну так это же значит, что они меня услышали! Через стенку! Вокал, говорит, вокал прорезался!

— Так вы только о его вокале разговариваете?

— Тормоз ты какой-то, Володька. Какая разница, о чем разговаривать? Мы вот с тобой вообще, бывало, молчали — и хорошо.

Встает, прохаживается. Камешки в талую воду — раз, раз. Круги.

— Он тебя как называет?

— По-разному. По мне хоть горшком, лишь бы не ночным.

— А все-таки?

— Иногда Норой, когда при всех… а так — Нона. Это он мне придумал. Вначале он меня пытался назвать Ленорой…

— Фу-у-у…

— Не фукай. Я ему сама сказала, что это, во-первых, напыщенно, как золотой самосвал, а во-вторых, замогильно и невермор. А он, оказывается, «Ворона» не читал.

Гримаса.

— Не криви рожу, я ему нашла По и сказала: к завтрашнему прочтешь. А он не только «Ворона», а еще «Улялюм» и «Аннабел-ли» прочел, и музыку придумал к «Аннабел-ли». Мне понравилось, кстати.

— Умеешь ты воспитывать… меня бы так воспитала. — Он колеблется в течение минуты. — А он знает, что ты Кайра?

— Ты что, с ума сошел? Не узнает никогда. Это ему незачем, и тебе было незачем, и всем незачем, может, даже мне незачем. — Она медлит. — Так вы когда уезжаете в результате?

Он сморкается.

— Где-то в ноябре-декабре только. Во-первых, я должен здесь закончить школу, и часть документов можно только тогда подавать… блин, мы как подвешенные сейчас, мама с работы уволилась, потому что дальше у нее проект на три года. Подрабатывает в ресторане, моет посуду. Инженер!

— А что! — Зло, зло накатило. — Цветаевой небось не зазорно было посудку мыть в писательском доме?

— Да причем тут Цветаева? Мама сердечница, ей противопока…

— Ты писал. — Она обрубает канат, и ее вдруг отпускает. — Вообще подвело тебя сильно тогда, правда?

Без злости, без подковыки, совсем без ничего спрашивает. Действительно жалко. И он это чувствует.

— Да.

— Думал, ррраз — вызов, два — собрались, три — уехали?

— Ну, я понимал, что нужно время, нo как-то не осознавал, сколько его надо, и как оно течет. Не до того было. Вельвы хреновы.

Она вздрагивает.

— Слышь, Володя… кстати о вельвах… — Он молчит. — Я заглянула в «Старшую Эдду». Оно, конечно, замечательная книга… — Молчит. — Но там про… про него… все не так написано. Не с севера он едет. — Кивает. — Он едет с юга. — Безмолвно головой «да». — С юга на север, и тогда конец… ты знал? Знал? — Опять кивок.

Глядит на него в упор. Длинный, длинный взгляд, как у арбалетчика. Целится. Руку на уровень глаз. Касается его подбородка. Первый раз, как струя из пробитого водопровода:

— Сурт…

— Я… я поплачусь за это. Мне обещали. Приходили и обещали.

— Кто?

— Не знаю. Мужик. Ночью. Но это был не сон. Потом он исчез, и я уснул… не хотел, а вдруг уснул. Ладно. — Он подымается со вздохом, словно и не семнадцать ему. — Меня ждут. До свиданья.

— Завтра увидимся в школе.

— Да, конечно… Бурсаку привет.

— Передам.

Оба поднимают почти одинаковые авоськи с продуктами. Сходили в магазин. Расходятся, каждый в свою сторону.

— Постой!

Она оборачивается. В тающем снегу, смертельно серьезный, на коленях, побежденный рыцарь:

— Прощай, Кайра.

Занавес

Собирались дома у Бабы-Яги,

Ели брусничные пироги,

пили цикуту.

Утром мыли посуду.

Кощей растягивал аккордеон

и играл по нотам «Аукцыон»

и «Машину».

Никуда не спешили.

Рассыпала рубины красной икры

по хлебу Хозяйка Медной Горы

для своей Танюшки.

Вода — от бабки Синюшки.

Каждый в дом свое приносил, как мог.

Кот Баюн мяукал у наших ног.

Ел сметану.

А потом — гитару Бояну.

А Боян гитару наискосок,

и касался струн, словно сам Дажьбог

земли с небесами.

И они рокотали сами,

что над всем живым неизбежен суд,

что хитрость и ум от него спасут

едва ли.

Мы плакали и подпевали.

То, что было — дом, нынче — клок земли.

Домовые в лешие все ушли,

ходят пьяны.

Ни Баюна нет, ни Бояна.

Только тень исчезнувших вечеров,

только пыль столбом от семи ветров,

внуков Стрибожьих.

Ничего и не было больше.

12. Два слова о генеалогии

Бахтеревы, как было сказано, ведут свой род от персидского лекаря по имени Бахтияр, что толкуется как «Несравненный», и его жены, купеческой дочери Елисаветы Головановой. В восемнадцатом веке Головановы получили дворянство и несколько деревень. Именно из головановских крестьян происходят Хмельновы — скорее всего, от некоего Данилы Макарова, справедливо прозванного Хмельным. В двадцатом столетии эти семьи соединились так, как в царское время было бы невозможно; заодно соприкоснулась с ними на мгновение, не оставив следа, и семья тбилисских армян Вартановых. В корне их фамилии — слово «варт». Оно означает «цветок розы».

Хитросплетение колен Киршфельдов, Понарских и Шойшвиных представлено на следующей диаграмме. Любые дополнительные слова будут излишни, поскольку всю скорбную историю семьи читатель может домыслить и сам.

Конец первой тетради

Тетрадь вторая

1. Время и место

Нам правильно рассказали, что вначале было Слово. Нам не сообщили, как Оно звучало, нo в этом есть своя мудрость: тот, кто знает Слово, обязательно произнесет Его. А произнеся Его, он сотрясет Вселенную, придаст ей новый смысл и направит по другому пути, потому что это Слово — всегда вначале. Есть сведения, что такое уже происходило неоднократно. Была даже выдвинута остроумная версия, cогласно которой Слово давно известно и употребляется в русском языке как бранное. Косвенным подтверждением гипотезы может служить как запрет на произнесение этого слова вслух, так и то, что наш мир постоянно куда-то движется и вот уже многие века ни к чему не может прийти.

Говорят, что такая вселенная давно бы провалилась в тартарары, если бы не отдельные личности, по тем или иным причинам занимающиеся борьбой с энтропией во всех ее проявлениях. Все это люди самоотверженные, потому что борьба беспощадна и длится до самой смерти; бескорыстные, потому что за это никто не платит; хитроумные, потому что методы борьбы им приходится придумывать самостоятельно; злобные, потому что их противник невидим, как совесть, и вездесущ, как тараканы. Сверх того, по специфике работы жить им приходится долго, нo тратить время на контакты с окружающими не хочется, а хочется максимальной изоляции. В южной Франции сусольеры всю жизнь не вылезают из подвалов, шотландские диини-ши и ирландские лепреконы прячутся в холмах, йеменские бани-эль-магарат проводят жизнь в глубоких ущельях, а российский леший люд скрывается так глубоко в чаще, что представителей этого достойного ордена уже и в человеки не записывают.

Еще несколько лет назад в горах Галилеи, Самарии и пустыни Негев можно было видеть нелюдимого сердитого старика в изношенных до неузнаваемости овечьих шкурах и мешковине, с почти окаменевшей деревянной палкой, с двумя цилиндрическими заплечными сумками из дерюги, в которых он носил все, необходимое для существования. Он понимал — не с первого, так со второго раза, — когда к нему обращались на иврите или по-арабски. Мог коротко отвечать на вопросы — на иврите с арабским акцентом и по-арабски с ивритским, — нo в разговоры вступать не любил, поэтому ни полиция, ни военные не могли удержать от ночных странствий через пограничные и огнеопасные зоны упрямого, как бронетранспортер, дряхлого Туриста (патрульный джип, на базу, по радио: «опять Турист пошел». База, джипу: «ну и пусть себе идет»). Хасиды из цфатских синагог признавали его «человеком божьим» и подкармливали; не забывали выносить ему субботнего вина и чашу для омовения рук, поскольку твердо знали, что старик — еврей. Мухтары галилейских деревень относились к нему с глубочайшим почтением, и приглашали его к столу — особенно по мусульманским праздникам: как-никак, свой человек, араб, дa и старейшины многих семей слыхали от своих родителей, что состоят с ним в родстве. Сам Турист относился с равным отчуждением к военным, шейхам и раввинам — единственным категориям людей, с которыми ему приходилось общаться; правда, еду брал и на приглашения откликался, хотя на застольях сидел отвернувшись, а уходил не прощаясь. Называли его Анати — не то кличка, не то фамилия, — а имени никто толком не помнил. И никто — ни евреи, ни арабы — не спохватился, когда вдруг перестала появляться на горных тропинках причудливая фигура в бесформенном косматом одеянии, и скорую помощь никто не вызывал, и пограничников. А ведь могли и с вертолетами поискать, и послать деревенскую молодежь на ослах дa с собаками, мало ли — хотя бы для приличия. Неизвестно, кто в конце концов отыскал и опознал его тело; кто отпел его по неведомому обряду и воздвиг на одиноком холме самодельное надгробие с забавной ошибкой в дате, из которой следовало, что Ярхибдема, сын Анат и внук Лилит, прожил более трех тысяч лет. Видно, не перевелись еще добрые люди на свете.

2. Девушка у окна

Ор-Иегуда, ул. раввина Исайи, дом 5. 14 января 1994, 2 Швата 5754.

С Б-жьей помощью.

Моя дорогая одноклассница Нора!!! Мир тебе!!!

Я опять дома, у родителей, в городе Ор-Иегуда (пусть он будет построен и укреплен, Амен!), потому что в университете забастовка! Студенты и академсостав дерутся из-за каких-то денежных дел (здесь студент должен сам платить за обучение!). Я пытался получить стипендию от фонда выходцев из республик Кавказа, нo мне отказали, потому что я родился уже не в Дагестане. Обидно! Но я все равно получил стипендию за отличную учебу, мне вручил ее сам ректор Университета Имени Давида Бен-Гуриона (благословенна его память!)!

В предыдущий раз я писал тебе, поздравляя со свадьбой, мне так горестно, что в следующем письме мне приходится приносить тебе соболезнования. Я прекрасно помню Гену (естественно!), хотя мы не состояли в хороших отношениях по причине разницы в интересах. Я в самом начале, когда узнал, [зачеркнуто: «на ком»] за кого ты выходишь, огорчился, т. к. подумал, что это не твой уровень. Но я пошел в синагогу и зажег поминальную свечку; раввин сказал, что если человек не еврей, нo хороший, тo можно. Это, кажется, Иисус говорил, что перед Б-гом нет эллина и иудея, так вот, он был прав, потому что повторял мудрость еврейских пророков!

Между прочим, я видел Володю Киршфельда, он в Хайфе. Мы встретились в Святом Городе Иерусалиме в одном правительственном учреждении, неважно. Я обменялся с ним телефонами, мы будем на связи. А кого ты видишь из наших?

Привет маме, и Гениным родителям, и пусть Б-г пошлет всем нам утешение и добрые вести, Амен!

Твой друг,

Эфраим-Хай Рахамимов.

P.S. Высылаю 1 фото: я на фоне Мертвого моря. В нем нельзя утонуть, я пробовал. А девушку рядом со мной зовут Шуламит.

-

Москва, ул. генерала Арцыбашева, 16.

27 февраля 1994 года.

Здравствуйте, Элеонора.

Разрешите мне повторить несложную мысль, которая, боюсь, проявляется в моих посланиях чрезмерно.

Все, происходящее с Вами (или со мной, mutatis mutandis), надлежит рассматривать в перспективе индивидуального развития: без сожаления о былом, горечи о несбывшемся и тому подобной романической мелочи. Сии чувства, в первую очередь, неконструктивны, а затем даже ощутимо вредны. Они уводят разум от настоящего.

Извините за морализующий тон, нo формой грешу только вo имя содержания.

Что Вы извлекли из эпизода с Владимиром, кромe первого приобщения к словам «любовь» и «разлука»? Из эпизода с Юрием, не считая богемной жизни и отравляющих тело химикалиев? Из эпизода с Геннадием, помимо трагедии вдовства?

Вам двадцать лет. Вы много пережили? Значит, Вы необычайно много получили в дар от Вселенной — если, например, сравнивать с памятью, знаниями и опытом, накопленными некогда мною к моим двадцати годам. Скажите, а как Вы вознаградили за это Вселенную?

Ожидаю письма, и желаю Вам провести Ваш день рождения, как и иные дни, наполовину в спокойном раздумии, а наполовину в работе.

Марек.

Девушка стоит у окна и читает письма. Картина Вермеера. Голландия, семнадцатый век.

3. Имяреку, тебе

— Откуда у нас провизия? — хмыкнула кондукторша. — Мы люди бедные. Скатерть имеется, самобранка.

Она с трудом выудила из глубин сумки сложенную раз в шестнадцать клеенку неопределенно-грязного цвета и расстелила на камне. Та немедленно принялась за свое.

— Опять морда твоя собачья на горизонте маячит, — загундосила скатерть лязгающим контральто. — С утра не очухалась, видать, опохмелки хочешь, кобыла некрытая, рожа немытая, ноги кривые, а все туда же. Пасть не разевай, перегаром разит, глаза б мои тебя не видели!

— Нету у тебя глаз, — хладнокровно изрекла кондукторша. Она знала, как остановить самобранку. — Приготовь-ка нам лучше завтрак на три лица.

— Да разве ж это лица, — пробурчала скатерть. — Ладно. Кому яйцо, кому кашу?

Маруся с голодной тоской посмотрела на От.

— А я думала, она все на свете готовит…

…Нора призадумалась. Ей не нравилось «лязгающее контральто», нo именно так она представляла себе бранящуюся скатерть. Она писала «это» уже два дня, и оно могло вылиться в роман, рассказ или мусоропровод с одинаковой вероятностью. В мусоропровод было очень жалко. В «этом» описывались волшебные приключения кондукторши по имени От и ее спутниц — сватьи бабы Бабарихи и программистки Маруси. У вдовой кондукторши От был, конечно же, сын, Имярек Неизвестноктоевич, но он был эпизодическим персонажем, а основные события были припасены для чисто женской компании.

Пришла Гюльчатай, улеглась на рукопись и заурчала, повернув к Норе великолепную мраморную морду с огромными золотыми глазами: раз уж ты туда смотришь, мол, гляди лучше на что-нибудь важное — на меня, красивую. Гюльчатай была единственным имуществом, по-настоящему доставшимся ей от Гены. Что ей кубки, что ей фотографии с вратарем сборной?

Она утерла лоб и глаза, отвернулась от рукописи и перечитала письмо из Москвы. Поглядела на конверт с изображением золотого стула и надписью «АО ВИСЛА», вытащила из-под хвоста Гюльчатай чистый лист и застрочила:

3 марта 94.

Эх, Марек! Я думала, Вы — Наставник, а Вы оказались банальным Павкой Корчагиным! Будто я не знаю, что жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно. Вы не думали, что я как-то работаю над собой в свободное от Вас время? Вы вообще о чем-нибудь думали?

Какого черта мне размышлять о том, что со мной было? То, что было — это я и есть, это — то, что размышляет. Мне бы определиться со своим будущим, и это я и без Ваших советов пытаюсь делать. Я, между прочим, начала писать роман. Как, по-Вашему, Вселенная будет довольна? Только я его не кончу, потому что Вы меня разозлили.

Н.

Она втиснула листок в конверт, написала адрес («Соранскому Марку Андреевичу») и обратный («Пентекосто Элеоноре Григорьевне») и побежала на почту. По дороге в мусоропровод полетели кондукторша и скатерть.

На полпути она назвала себя дурой, вернулась, разорвала письмо и написала новое. В нем она благодарила Марека за заботу, интересовалась его самочувствием и вестями от бывшей жены, недавно поселившейся в Израиле. После описания погоды она сообщала, что задумала повесть в жанре юмористической фантастики. Первый вариант не удовлетворил ее, но второй обязательно будет написан, и станет еще лучше и смешнее.

…Марек улыбнулся краешком губ. Отдавая дань сентиментальности, он запечатлел поцелуй на листке, положил его на конторку и вернулся к зеркалу. Римская тога была ему в самый раз.

4. Карта Земли

Открылась дверь, и вошел мой старый друг и бесплатный литературный критик Доджоросси. Он встал у меня за плечом, сложив за спиной руки, вытянул длиннющую шею, и минут пятнадцать молча глядел на компьютер с таким выражением, будто пытался загипнотизировать экран. Периодически он приподнимался на цыпочках и качался, как проповедник в храме. Дочитав все, что я успел написать, он сдвинулся с места и поплыл по комнате, иногда производя губами жевательные движения. Я смотрел на него со страхом и надеждой, ожидая приговора. Наконец он выпрямился, повернулся ко мне и изрек:

— Скажи мне, Иермет: ты какого пола?

— Вчера с женой проверяли, — растерянно сказал я. — Кажется, мужского.

Доджоросси снова неторопливо пошевелил губами.

— Значит, мужского. Ясно… А почему ты тогда пишешь женские романы, а?

Я беспомощно смотрел на его пируэты и ужимки и боролся с желанием обозвать его дураком. Только что я сам, по совету жены, спас Нору от такой же ошибки.

— Почему это — женские? — выдавил я наконец.

Мой собеседник достал из нарукавной сумки плоскую коробочку, открыл ее одной рукой и затянулся испарениями душистого жамца.

— А потому, что твоя «Нора» — типично женский роман. Никакое фантастическое обрамление ему не поможет. Давай оставим антураж в стороне, хорошо?

— Хорошо. — Мне было плохо.

— Оставив в стороне антураж, мы имеем девушку… девушку имеем, да… — он замолчал минуты на две. — Вот. Девушка. Она влюбляется в молодого человека, он оказывается сволочью, с ней происходят разные трагические события… Узнаешь стереотип? — Он опять зашагал по комнате. — Дальше! Мечты, мысли о возвышенном, мужики, сволочи, не понимают ни черта… плюс у нее еще и истерика, нервничает, жучка, а мы сочувствуем, у нас у всех тоже бывает… Ты, Иермет, рожу-то не криви, ты на меня смотри, я же из тебя писателя сделать хочу, настоящего! Чтобы тебя все читали, и мужики и те же бабы! Классика, понимаешь, сделать из тебя — не тисканную в подъезде Цагар с ее вздохами и охами, а живого Лоеде, чтобы в тебя стрелять хотелось от зависти. Понял, таракан?

Я перебил:

— Знаешь, ты первый, кто так говорит. Я показывал людям, им понравилось…

— Кому? Кому ты показывал?

Я все больше краснел, потому что действительно выглядел очень глупо.

— Ну, во-первых, жене — она у меня вроде как редактор… маме показал… еще есть одна знакомая, ты ее не знаешь… в Миле живет… мы по Системе Связи переписываемся…

— Так. Ты хоть одному мужику показывал? Честно скажи!

— Э-э… а кому мне показывать, кромe тебя? Я ж пока не закончил… Я же это издать хочу. Деньги…

Росси навис надо мной, как альбатрос над добычей.

— Таракан ты мой родной. Деньги деньгами, нo если ты рассчитываешь на что-то большее, слушай, что я тебе говорю, и запоминай. Ты написал бабский роман и показал его бабам. Ты удивляешься, что им понравилось? Это хороший бабский роман, спору нет, ты бы жучку Цагар на обе лопатки уложил. Но ты же хочешь делать литературу! Тебя бабы меньше любить не будут, не бойся! На Лоеде всю жизнь бабы гроздьями висели.

— Но ведь… написано уже… — промямлил я.

— Подумаешь, написано! Ты ж не должен при свете лучины переписывать все это на пергаменте! Файл открыл, файл закрыл… тут много качественного материала. Планету ты интересно придумал… только явно недоработал. Там у тебя, что ли, две страны всего, эта самая Русь и Израиль?

— Нет, — вступился я за Землю. — Там еще Польша упоминается, это родина Марека, и «багдадец» есть — это диктатор…

Он не дослушал.

— Таракан ты, Иермет. Ты не мне это говори! Ты читателям скажи! Где карта Земли? Где политическая ситуация, кромe каких-то туманных намеков? Там у тебя что-то распадается — давай сводки из газет! Можешь ввести какого-нибудь нового персонажа — дипломата. Или проще — там, где чаепитие у Киршфельдов, есть два старика, которые любят спорить о политике, их еще рассадили в разные концы стола. Пусть они все-таки сойдутся и поговорят, а то читателю непонятно, что там за режим, что разваливается, какие войны… Люди бегут в Израиль — опиши Володю на русско-израильской границе, как он пытается протащить через таможню чемодан с бабкиной посудой… Не морщись! У тебя получается, что герои живут в мире без всякой привязки к действительности! Так в жизни не бывает! Даже в фэнтэзи не бывает, если это настоящая фэнтэзи — я тебе принесу, почитаешь. — Он выпустил прямо на меня струю жамцевого дыма, ставшего в его легких горьким и серым, как моя жизнь.

— Это… не фэнтэзи… не совсем фэнтэзи…

— Вот именно! А точнее, совсем не фэнтэзи. В половине дамских романов герои носят экзотические имена и живут в разных диковинных городах и странах. А если ты пишешь настоящую книгу, тo либо пусть будет фэнтэзи, и тогда давай или магию, или что-нибудь такое сверхъестественное. Либо ты для себя решаешь, что в книге не будет происходить ничего, чего не может случиться в Доцбе или Миле, и тогда перенеси действие в Миле или Доцб, и имена героям дай нормальные.

Я сидел в середине комнаты, нo чувствовал, будто сижу в дальнем углу. Мой лоб покрылся испариной. Мне казалось, что вo рту у меня ворочается чей-то чужой язык, может, даже, говяжий.

— Росси, а… сама идея, сюжет?

— Что сюжет? Я же говорю — типичный сюжет для дамского чтива. И отрицательный самец, и положительный самец, дa еще Наставник духовный, понимаешь ли… Честно скажи: она в конце с Мареком будет?

Я понятия не имел, с кем будет Нора в конце. Я еще не придумал. Но аргумент у меня был:

— Тетрадь первая, глава седьмая, последняя фраза. Прочел?

Доджоросси нашел на экране соответствующее место, перечитал и сказал:

— Ах! До конца времен они не встретятся! Подумаешь, до конца времен! Вот если бы твоя Нора была настоящей, она бы наплевала на тебя, на твое «до конца времен» и на все литературные заморочки, и приехала бы к Мареку в Москву первым… как эта ползучая штука у тебя называется… поездом. Вот. И из твоей же рукописи показывала бы тебе длинный розовый язык. Понял, таракан?

Я долго переваривал его фразу.

— Знаешь, Росси, это, по-моему, самое умное, что ты сказал сегодня. Вот за это спасибо.

— Спасибо, спасибо. Не для себя стараюсь. Назвал бы в честь меня хоть страну какую-нибудь. Ладно, Иермет, я пошел, мне надо младшую везти к врачу.

Прямо у двери он, как всегда, обернулся. Я уверен, что он это делает нарочно.

— Забыл тебе сказать. В четвертой главе, там, где они у Матшеха сидят под маяком. Оно, конечно, остроумно выходит, как будто они взяли и выдумали наш мир. Только это неоригинально. Было уже у кого-то из хороших фантастов, не помню только, у кого. Все, побежал, успехов тебе!

Я перевел дыхание. Над всем этим надо было поразмыслить. Но для начала… Карта Земли у меня на самом деле была, карандашный набросок на мятом листке, который я постеснялся показывать — с компьютерной графикой я еще не в ладах.

— Страну, говоришь, — пробормотал я. Весь центр карты занимала огромная страна, где жили Нора и Володя. Я усмехнулся, поставил вопросительный знак oколо слова «Русь» и вывел новое название. Живи долго, Росси, я тебя прославил.

Потом я уселся за клавиатуру. Мне хотелось написать о концерте в Хайфе, я уже почти продумал этот сюжет — нo пальцы сами собой отстукивали: «Открылась дверь, и вошел мой старый друг…»

5. В поле идет Бригитта

Галине не нравились два явления, связанные с этим концертом. Три, если считать двумя отдельными явлениями родителей Володи. Вторым (или третьим) был жанр авторской песни. Галина предпочитала говорить «самодеятельная песня» (или просто: «самодеятельность на три аккорда» — конкретно о Киме).

В музыке она была так же привередлива, как и во всем остальном. Все, написанное более десяти лет назад, называла «старьем», а большинство новых песен — «безвкусицей». Из «легкой» музыки признавала Агузарову, из «тяжелой» — Дягилеву и Башлачева. На «ДДТ» и «Наутилус» она с Володей пошла, нo весь вечер сидела, скривив лицо («ну что он орет, объясни!» — о Шевчуке). А на Городницкого и Никитиных ходить отказывалась: «тошнит от млеющих тетушек». Володя не переставал удивляться тому, как сочетается в ней капризная принцесса на горошине с той русской женщиной, которая коня на скаку и в горящую избу. Иврит она знала великолепно, намного лучше его самого, нo израильтян называла «макаки» («вчера по макаковскому тэ-вэ показывали нашего посла» — об Александре Бовине), и, в отличие от Киплинга, не желала нести свет цивилизации в джунгли этого первобытного племени. Финансировала Володину учебу тоже она, надрываясь на двух работах. Володя уползал в Технион в семь утра, а возвращался в восьмом часу вечера; за это время Галина успевала приготовить обед и убрать дом; при этом — она страдала аллергией на кошек и эвкалипты; при этом — выкуривала две пачки в день; при этом — одна перетаскивала тяжеленные ящики с овощами (первая работа, универмаг); при этом — вo время свадебного путешествия обнаружилось, что на лыжах она ходить не хочет, а желает сидеть в теплом номере; при этом — помнила наизусть каталог русской фантастики (вторая работа, магазин русской книги); при этом — сама фантастику не читала («Я сама лучше могу придумать!» — о Булычеве); при этом — в постели…

…Володя, извиняясь на каждом шагу, проталкивался сквозь веселую толпу, заодно расчищая дорогу родителям, поднимавшимся по ступенькам. Дверь в квартиру на верхнем этаже старинного кирпичного дома, где, по слухам, когда-то жил мэр города, была открыта настежь, и люди шли и шли, по пути улыбаясь друг другу и перекидываясь короткими фразами. Многие знали друг друга по концертам, тусовкам, совместным выездам на природу. Некоторые познакомились еще в России. Кое-кого Володя уже узнавал, дa и в этой квартире побывал уже однажды — с родителями, на концерте Юрия Кукина.

На этот раз бард обещался быть молодым (Галина: «еще хуже!») и вроде бы местным, хотя и «русским», конечно. Имя у него было одновременно незаурядное и незапоминающееся: не то Анри Белгородский, не то Алан Береговой.

В прихожей кучковался народ и галдел. Хозяин дома, энергичный мужчина в джинсовой куртке, чуть похожий на Добрыню Никитича, периодически гаркал на весь дом: «Прихожане! Покиньте вашу прихожую!», нo тяга к общению оказывалась сильней — дa и пройти в гостиную было принципиально невозможно: в проеме стоял полный и сутулый молодой человек в очках, и необыкновенно картавым экспрессивным голосом рассказывал что-то маленькой группе слушателей, тo широко размахивая длинными, как у гиббона, руками, тo приглаживая ими взлохмаченную черную шевелюру. Люди стояли, сбившись в кружки, вокруг этих кружков вырастали круги еще большего диаметра, и казалось, что у входа в квартиру раскинута огромная рыболовная сеть, которая выявляет и опутывает «своих» — по какому-то хорошо известному, нo трудно определяемому признаку. «Как Словить Чудака», всплыли в памяти Стругацкие. Потом он вспомнил Нору. Потом опять забыл.

Подошла миловидная смуглая девушка, деловито обняла длиннорукого оратора и отбуксировала его в противоположный конец прихожей. Проход освободился, и публика, наконец опомнившись, хлынула в гостиную и начала занимать места.

Володя аккуратно посадил родителей в середину второго ряда и уселся слева от них. Можно было оглядеться.

В комнате было весело. На стенах висели карикатуры, фотографии со стихотворными подписями, и лозунги (девиз альтруиста: «Все — людям! Ничего — себе!»; девиз эгоиста: «Все — людям? Ничего себе!»). Мелькали и автографы именитых гостей с пожеланием всяческих удач хозяевам дома, его посетителям и городу как таковому. На красных пластмассовых табуретках устраивалась разношерстная масса — завсегдатаи чередовались с новичками, а ровесники Володиных родителей — с девчонками и пацанами едва ли не младше самого Володи. Табуретку слева от него осторожно обтекла своим грациозным телом сверкающая блондинка с необыкновенно длинными ресницами, в серебристом платье с глубоким вырезом на спине. По ту сторону от нее плюхнулся неопрятный мужчина с наголо бритой головой и многодневной щетиной на отливающих синевой щеках: под глазами у него чернели круги. Рыжекудрый юноша — вылитый эльф, если бы не борода — настраивал звукоусилитель. Стройная дама лет сорока с неожиданной легкостью установила в стороне колоссальный трехногий штатив и привинчивала к нему массивную видеокамеру. Ритуал был явно отработан и выполнялся четко, как в пчелином улье.

Из кухни по-королевски выплыла Хозяйка, и галдеж немедленно стих. С Хозяйкой не шутили. На столик, стоявший у микрофона, она поставила большую чашку чая, отплыла в угол и заняла место. Зал осторожно зашептался: обычно, приготовив плацдарм для концерта, Хозяйка исчезала в своей мастерской. Ее присутствие среди публики означало, что автор ей если и не нравится, тo по меньшей мере интересен.

Вот вышел к микрофону Хозяин, витязь в джинсовой шкуре, и громогласно объявил расписание ближайших встреч, не забыв поздравить всех сидящих в зале дам с их Международным Днем. До Володиного сознания долетали отдельные слова: в условиях жаркого климата… не нуждаясь в импорте эталонов… культурный уровень… наш дорогой Алан (или Анри)… серия выступлений… фестиваль… конкурс… слет… общеизраильский… международный… межпланетный. От нечего делать он загляделся на соседку слева, пытаясь решить, тридцать пять ей лет или пятьдесят. Когда она поймала его взгляд и приветливо улыбнулась, он смутился и тут же перевел глаза на импровизированную сцену, и вовремя: путаясь в проводах и производя характерные шумы в микрофонах, на нее наконец-то выполз герой дня. Им и был тот самый молодой человек в очках, что недавно загораживал проход.

Левое ухо Володи обожгли горячим женским дыханием и прошептали: «Слушай, немедленно перестань смущаться, это у тебя слишком прелестно выходит!» Блондинка улыбалась ему так по-свойски, что всерьез воспринимать ее слова было невозможно, и все-таки… «Ладно, на меня насмотришься в перерыве», продолжила она, «давай его послушаем. Он всегда в начале сбивается и говорит глупости, но песни пишет хорошие». Красный, как пластмассовая табуретка, Володя заставил себя на время отключиться и настроился на барда.

Бард две минуты кашлял, три минуты извинялся и пять минут благодарил. Потом взял, наконец, гитару и ударил по струнам. Получился какой-то странный, нo не совсем диссонансный, аккорд.

— Песня называется «Бригитта», — объявил молодой человек. — Я и сам не знаю, о чем она.

Дамы и кавалеры, прячьтесь в своих усадьбах.

Час наступил не помнить о грабежах и свадьбах.

Я разглядел, как в поле, стоя по пояс в жиже,

косит траву Бригитта, с каждой минутой ближе.

Вроде с лица старуха, только движенья цепки:

ей не потребна жучка для извлеченья репки.

То ли идет не дрогнув, как балерина, ловко,

то ли стоит и город тянет к себе бечевкой.

Половина зала подпевала — очевидно, песня была не в новинку. Кое-кто слушал рассеянно. Две девицы в заднем ряду перешептывались и хихикали. Блондинка слушала, ловя каждое слово, впившись в исполнителя огромными зелеными глазами. Мужчина слева от нее спал, уронив голову на грудь.

Следом шагает мальчик в строгом мужском наряде,

с галстуком и звездою, как звеньевой в отряде.

В правой лопатку держит, в левой лукошко носит.

Всюду-то он засеет, там, где она покосит.

Володе вспомнилась «Калевала» и вечно юный Сампса Пеллервойнен, шагающий со своим лукошком по первобытной пустоши.

В поле идет Бригитта, в городе будет к полдню.

Я напишу на стенах все, что покамест помню.

Не уносите ноги. Нечего ждать подмоги.

Бросьте сигнал тревоги. Нет никакой тревоги.

В поле идет Бригитта.

Зал принялся аплодировать. Володя, поддавшись стадному инстинкту, тоже сдвинул ладони, нo неожиданно блондинка стиснула его руку.

— К чему? Смотри: кто не слушал, тот и хлопает. А тебе зачем?

Он кивнул.

— Тебя как зовут?

— К-киршфельд… Володя.

Блондинка просияла.

— А я Магда. Вот мы и знакомы. Ш-ш-ш!

В перерыве она курила тонкую дамскую сигарету и слушала сбивчивый рассказ Володи о его жизни, учебе и Галине. Надиктовала ему свой номер телефона и велела звонить.

Во втором отделении ничего интересного не было.

6. Белый тезис

Спившийся виолончелист Феликс работал электриком на станции техобслуживания в каком-то пригороде. По понедельникам и четвергам, с четырех до семи, в двухкомнатной квартире не было никого, кромe Магды, Володи и материализованного, не вполне представимого человеческого счастья.

Она встречала его в халате, с бокалом красного вина наготове. Он скидывал рюкзак с тетрадями, пил вино, а она тем временем снимала с него мокрую куртку и грязные кроссовки, раздевала его догола и вела в душ, где спокойно освобождалась от халата и мыла его в горячей, почти кипящей воде, как моют котенка. У сгиба ее локтя был один вкус, у колена — другой, у бедра — третий.

Ты — мой наркотик.

Ух ты какой… а я слабый наркотик или крепкий наркотик?

Самый крепкий, хуже героина. Если от тебя вдруг ничего не останется — сдохну от ломки.

Так ты и сдохнешь! Не бойся, всегда останется.

А если постареешь?

Я никогда не постарею. Скажи: это может постареть?

Нет.

А это — может?

Нет, наверное.

Вот видишь? Я у тебя всегда буду.

Будь. Пусть лучше моя Галка стареет. Она и так изнутри вся чахлая.

Не надо. Она тебя любит, правда? Значит, она что-то понимает в жизни. Пусть лучше всем будет хорошо.

Пусть. Знаешь, я до тебя думал, что Галина в постели — это самое крутое, что может быть на свете. Даже смешно.

Тебе смешно, а я-то вижу, что она тебя этим смешным уложила в постель и женила. Правда?

Ага. Мы тогда только в Израиль приехали, совсем какие-то стукнутые были. А она как раз развелась, муж обратно в Ростов уехал…

Ну я же сразу почувствовала — девочка с опытом. А у тебя что, серьезно она первая была?

Как тебе сказать…

Не хочешь говорить? Не надо.

Нет, ты слушай. В школе… мы встречались… у нас совсем до конца этого не было, нo много… разного, хорошего… а я, как дерьмо… это было то, настоящее, понимаешь, а я, как дерьмо последнее… понимаешь…

Ш-ш-ш… не думай об этом, лучше покажи мне, что ты с ней делал.

Ну… например, вот так делал. У нее это было по-другому, но… знаешь, я могу это делать тебе и вспоминать о ней совсем спокойно. И всю боль сняло. Как ты догадалась?

Умные… вопросы… не задавай… не от-вле-кай-ся…… Так… а ты говоришь — «до конца не было»…

Нора… Магда… ой, блин… прости…

Все в порядке. Когда тебе будет надо, я буду твоей Норой. Хорошо?

7. Буколические забавы

Конверт был новый, хрустящий, и по знакомой спинке золотого стула на нем шла непонятная надпись латинскими буквами. Нора засунула его в хозяйственную сумку, к яблокам и картошке, и двинулась наверх. Тяжело, сыро. И ступеньки мочой пахнут.

Приласкав кинувшуюся к ней с диким мявом Гюльчатай, она пошла на кухню разбирать продукты. Господи всесильный, еще готовить. Надо готовить, потому что знаю, что надо готовить. А знаю, что надо, потому что надо. Хотя и не для кого. И гора посуды в раковине, как будто живут в доме тринадцать гномов и волшебник, а не две одиноких женщины, из которых одна ест только из миски.

На самом деле конвертов было три, нo содержание двух остальных она знала заранее. «К сожалению, мы не можем предложить Вам работу, соответствующую Вашим данным. Мы оставляем за собой право обратиться к Вам в будущем». Барабашки недоинкарнированные. Она смяла оба конверта и лежавшие в них бумажки, и не поленилась вернуться на кухню, чтобы выбросить их в мусорное ведро. Хотела оставить хоть один конверт и сделать из него шарик — пусть Гюльчатай гоняет. Передумала. Чем-то гнилым несло и от письма, и от конверта.

В последнее время перед тем, как открывать московские конверты, возникало желание причесаться, что она и сделала; потом аккуратно надрезала вкусно пахнущую бумагу и достала содержимое. Целую неделю шло. Скверно.

Москва, ул. генерала Арцыбашева, 16.

14 марта 1994 года.

Драгоценная Элеонора!

Десяток дней тому, пocлe кратких переговоров с компанией МосСерв Ltd., я получил, наконец, доступ к мировой информационной сети (так называемый Интернет), а вкупе с ним — два «почтовых ящика» для электронных посланий: visla@mosserv.ru и marek@mosserv.ru. Содержимое обоих ящиков поступает исключительно в мои руки, нo первый предназначен для рабочих переговоров, тогда как второй ящик — для личной переписки, до коей я всегда был большим охотником. С дальнейшим освоением кибернетического пространства у нас появится и своя «страница», где златое полукресло «Вислы», как воедино слитая мечта Кисы и Остапа, станет доступно созерцанию всех городов и весей.

Насчет городов и весей я проявил особое старание, и выяснил, что в Вашем городе уже имеется подключение к Интернету через дочернюю компанию того же МосСерва; при сем отсутствует в людях элементарное понимание самой сети и ее потенциала. В частности, поиск информации на сети, куда включены мощнейшие бесплатные резервуары данных, должен был бы стать ребячьей игрою; нo ведь находятся фирмы, оценивающие услуги «искателя данных» вполне прилично! Перечень таких фирм по Вашему городу, количеством 7, приведен на печатном листке, вложенном в этот конверт. Вторым столбцом назван оклад, а третьим — телефонный номер.

Сдается мне, что такое занятие было бы временным лекарством от Ваших финансовых бед, ибо при Вашем интеллекте время отнимало бы минимальное, открывая наконец путь к творческой работе. Попутно, оно снабдило бы и Вас электронным почтовым ящиком, и очистило бы радость нашего общения от томительного ожидания.

Надеюсь, что Вас, юную духом и телом, не смутит новизна такого средства коммуникации. Мне и телефон, и Интернет, не говоря о единосторонних радио и телевидении, показались пocлe изобретения телеграфа легкой «вариацией на тему», и не могли никак ошеломить; телеграф, в свою очередь, тоже нимало не изумил меня — его секрет детвора в Желязовой Воле знала отлично и постоянно применяла. Делалось это так: из отцовской кладовой изымался колоссальный моток веревки, хранившийся там для хозяйственных нужд; натягивался втихаря меж окнами домов; к окончанию недели пocлe исходного замысла вся Желязова Воля оказывалась в паутине — под стать нынешней, окутавшей планету. Были у нас потайные колеса, передающие тягу веревки, и другие приспособления, скрытые от родительского разумения. До Самуила Морса открыли мы и свою сигнальную азбуку, а до Винтона Серфа — переадресацию посланий. Если я получал сообщение, начинавшееся с трех резких рывков каната, я знал, что его надлежит передать Томашеку из дома Гржебовских, а иначе оно назначалось мне самому. Не смогу даже описать Вам, какого уровня изобретательности достигали наши буколические забавы в отсутствие всеподавляющей глобальной технологии.

Одним словом, работу найти в этом направлении, я уверен, Вам не составит труда — тем более что все 7 фирм, о которых я навел справки, обещают бесплатный часовой инструктаж по пользованию сетью! (Вот уж, казалось, где раздолье для искателей синекур! Ан нет — в «Солотрансе», например, должность вакантна уже 2 месяца, а в «Воробьеве & Судзумэ» — больше трех…)

В остальном бытие мое складывается недурно. Мебельными делами утомлять Вас не стану, личная жизнь, хвала Создателю, отсутствует. М.Е. процветает на новых охотничьих полях, где, похоже, уже ищет очередную жертву.

В семидесятые годы этого столетия неожиданную популярность на Западе завоевал японский шлягер (тогда еще не говорили «хит»); основной смысл его слов такой: «ходи с поднятой высоко головой, и слезы не будут капать». Позволю себе порекомендовать Вам этот проверенный рецепт. К сожалению, исполнитель шлягера находился на борту небезызвестного корейского самолета, когда его сбила советская ракета. Но тут уж ничего не попишешь.

Припадаю к Вашим стопам.

Марек.

* * *

— …Ты — моя выхухоль, Гюльчатай, ты знаешь? Вы-ху-холь. А еще у тебя пушистый черный мех, поэтому ты — моя ме-ху-холь и моя пу-ху-холь… а еще… Гюльчатай, ты слышишь меня?

* * *

Date: 31 March 1994, 23:38

From: vorona@gigant.solotrans.ru (Eleonora Pentekosto)

To: marek@mosserv.ru

Поступила в СолоТранс, должность — «ответственный сотрудник по сбору информации», почти агент 07. Поглядела сеть — действительно, дебильно просто. И электр. почта тоже — посмотрела, как это делает секретарша. Ее тоже Нора зовут, обидно. И адрес занят. Так что… сам видишь.

Март кончается, надеюсь, животное успокоится. Вопит, переживает, под окнами ей коты серенады поют. Не знаю, может пустить — хоть у кого-то будет нормальная семья. Только куда котят девать, ума не приложу.

Марек, я перечитала, и вдруг увидела, что я написала «ты». Можно, я так оставлю? А то…

Марек, СКОЛЬКО ТЕБЕ ЛЕТ? Я не буду бояться тебя и во все готова поверить. Слышишь?

Марек, я написала стишок, посмотри и скажи, что думаешь.

Лилия лилия зонтик мой

я возвращаюсь к себе домой

я возвращаюсь к себе самой

высоколобой

дом мой стоит на верхушке лба

и называется он изба

хоть и имеет форму гриба

или гроба

В доме моем полыхает грипп

жаль не рифмуется с гробом гриб

ходит по дому больной Эдип

с болью в глазницах

нянчит Эдипа больной Эзоп

колотит Эзопа шальной озноб

Эзоп вытирает Эдипу лоб

как в старых больницах

я их утешу своей бедой

я посвечу им своей звездой

я напою их живой водой —

ласковым чаем

если бы не был так крут подъем

если б вода не лилась ручьем

лилия зонтик давай споем

нам полегчает

Вот весь стишок, пиши.

Нора.

* * *

Date: 1 April 1994, 00:17

From: marek@mosserv.ru (Mark Soranskij)

To: vorona@gigant.solotrans.ru

Моя дорогая!

Я боюсь сделать Вам еще больнее, и себе, потому что Вы мне дороги не менее, чем, увы, я дорог Вам.

Я родился в 1739 году, в деревне Желязова Воля, близ Сохачева, не очень далеко от Варшавы. Мы — потомственные мебельщики. Отец был зажиточным человеком, мы часто ездили в Варшаву, Краков и даже Вильно. Позже я учился в Вильно, там встретил М.Е., мы поженились в 59 году. Тогда же я и умер в мучениях; правда, за молодостью и влюбленностью ни смерти, ни мучений не заметил вовсе.

Длительное время потом, с 1812 до октябрьской революции, пребывал в Петербурге. Затем в Варшаве. Много путешествовал, неважно. Вернулся в Россию недавно, в 86, по делам совместного предприятия. С тех пор нахожусь в Москве.

Все это суета, не желаю об этом, нудно и заунывно, как притча о Вечном Жиде и прочие фантастичные перепевы того же сюжета в старое и новое время. Уверен, что едва ли сам Вечный Жид с большим омерзением их читает, чем я. А ведь я числюсь любителем фантастики и даже хожу по московским клубам этого направления!

Давайте лучше о стихотворении Вашем. В целом оно произвело благоприятное впечатление. Помешало отсутствие пунктуации: это законный прием в современной поэзии, если он преследует какую-нибудь цель, и если Вы твердо знаете, что это за цель. Еще в стихе выдержан строгий ритм, нo вторая половина второй строфы выпадает из него лишним слогом: чего ради? Эллинские мотивы меня порадовали, хотя не усматриваю связи между фригийским баснописцем и отцеубийцей из Фив. Наконец, начало третьей строфы легко подставляет весь стих под возможное опошление; правда, это можно при лихом замысле проделать почти с любым стихотворением, даже «Зима. Крестьянин, торжествуя» и т. д.

Сумеречная эпистола вышла, нo таково и время.

Марек

* * *

Вот какие интересные письма приходят иногда в ночь на первое апреля.

8. Твою мать

Два часа ночи. Потом двадцать минут третьего. И вдруг телефон. Галина застонала, заметалась под одеялом, а Володя, выхваченный прямиком из пресловутой «стадии быстрого сна», вскочил с несвойственной матерной фразой и побежал в прихожую. На самом деле это был вселенский ужас, потому что никакой причины, кромe смерти кого-то из близких, Володя представить себе не мог. В прошлый раз ночной телефон прозвонил по деду Боре, тринадцатого ноября минувшего, девяносто третьего, года.

На пятом звонке Володя, насмерть перепуганный мыслью, что не успеет и страшная новость останется неузнанной, смог добежать до входной двери, нашарить рядом с ней полочку со стационаром беспроволочного телефона, схватить трубку и умчаться к окну, чтобы не мешать Галине — пусть хоть ее минует до утра.

В трубке послышались странные звуки — не то кашель, не то сдавленные мужские всхлипывания. Потом раздался голос. Володя вставлял шепотом короткие реплики, переспрашивал, нo голос говорил не переставая, на одной осипшей ноте, без интонаций, без выражения вообще.

— Володюшка, проснись, тебя Феликс беспокоит. Никакой Феликс, Володюшка, совсем никакой. Ну, я, Маскиль Феликс Абрамыч. Да какой я к черту Соранский — это она Соранская. А я Маскиль. Иврит знаешь? Это ивритская фамилия, типа «Эрудит». Умные предки у меня по папе были. И мама тоже — просто Васильева, русская баба, а не глупее всех папиных евреев.

Ты, это, Володя, не выражайся красиво, я ж тебя матом не ругаю! «Чем обязан честью» — ух ты какой… с честью-то как раз у тебя того, верно? Да не оправдывайся, чтоб тебя, я ж не рогами тебе в глаза тычу! Просто обычная жена была бы — имей на здоровье, может, сам бы поделился! Я человек интеллигентный, лабух я — знаешь, слово такое? Ну и хорошо, что знаешь. А про меня еще лабухи все знали, что я матерного слова ни одного не скажу, хоть я пьяный, хоть я трезвый. А все мама — это она меня научила. Ведьма моя мамуля. Может слышал — Васильева Нинель, вокруг нее все шишки раньше ходили, круче Джуны она. Мертвых, слышь, оживляет, живого проклянет — ляжет и помрет. Болезни тоже — хочет, снимает, хочет — насылает. Наука у нее есть такая.

Ладно. Я к чему маму свою помянул — она мне все рассказала, чтобы я другую мать никогда просто так не называл. Знаешь, ту самую, которую… ну, которую нормальные мужики двести раз в день зовут. Так, мол, говорят, твою мать, да растак, говорят, твою мать. А она от этого сильней становится. Она, слышь, настоящая, мать эта. Она Адаму первой бабой до Евы была. Ну, которые в Библии. Мы-то теперь ни хрена не понимаем из того, что там написано, что здешние пейсатые, что наши там с крестами до пупа. А все правильно написано.

Ты ж посмотри — у Адама с Евой сын-то был, пocлe Каина с Авелем, звать Сиф. Вот от него, вроде, мы все должны происходить, правда? А ты мне скажи, ты наплюй, что третий час ночи: кого он в жены взял, а? Не, эту самую мать он в жены не брал, эта мать всем жена, и тебе жена, если что приснится хорошее — ты понял, да? А вот дочку ее Сиф в жены брал. И не одну, наверное. А потом еще дочки у Адама с Евой были, их мужья тоже этой матери сынки.

О — вот ты и спросил, «от кого». А эта мать от всего залетает. Лучик солнечный в нее посветит — она и залетит, родит кого-нибудь. Травка, букашки — от всех рожает. И от людей, конечно. Даже от баб, хотя хрен один знает, как это у нее получается.

Голос в трубке закашлялся.

— Володюшка, слышь? Погоди, скоро закончу. Ребята у этой матери при таком раскладе тот еще вид имеют, на человека непохожие они. Но в те времена какой был выбор — или на своей сеструхе, или на вот таких. А всем хотелось. Вот так-то мы, Володюшка, от этой матери и произошли все.

Голос помолчал.

— Все-все, слышь, кромe Каина — он один остался без капельки крови этой матери. А потом был всемирный потоп, тоже история — ученые копали-копали — ничего не выкопали, одни сказки рассказывают по всему свету; нo обману не может быть, раз все подряд говорят. Был ковчег, их там до чертиков набилось, а когда они вышли — только между собой жили. Так что мы все равно от этой матери происходим, нo — как это говорят? — от избранных особей, да, по-ученому? Ты смотри-ка, я тоже по-ученому могу.

А вот сейчас я тебе расскажу, какое это к нам с тобой касание имеет. Был у этой матери сын. Их у нее миллионы были, а ей этот приглянулся. Большой был, круглый, пухленький. Царем работал, слышь, тут, в Израиле, до потопа еще, в городе Иерихоне — это который арабы себе забирают сейчас. Вот она, мать такая, согрешила с сынком своим. И родилась у ней угадай кто? Ну и не гадай. Магда наша с тобой у нее и родилась.

Тут матери этой по рогам и врезали. У нее, слышь, уговор был — ну, знаешь с кем, — мол, ко всему, к чему хочешь, приставай, а родных детей не тронь. Добро бы внуков-правнуков — не уследишь, а чтобы от собственного сына семечки щелкать — это грех, это чересчур.

Крупно она, значит, получила, теперь она вроде есть, нo не видно ее вовсе, и детки у ней типа как невидимые. А сына ее, царя, Ерах звали, поэтому и город Иерихон: вот, его тоже наказали. Стал он пухнуть, пухнуть, круглеть, слышь — возьми, глазы подними: видишь, луна? — это он и есть. Растолстел до ужаса, как шестая часть земного шара стал. Как Союз наш Советский, значит, до перестройки. Теперь вокруг Земли кругом ходит, на него парочки глазеют, астронавты-космонавты ботинком морду топчут. Морда-то видна, слышь, глазки да рот с носом… Тесть мне, выходит, по закону. У красавицы нашей в паспорте отчество прямо написано: Ераховна. Имен она себе, думаю, двести переменяла, а папашу уважает, признает. Она же, слышь, мужиками промышляет, потому что ущербная энергетика у ней.

Гены, не гены — уж не знаю, какие там гены у этой матери и ее сыночка, слышь — а вот попорченный ребенок получился. Красивая, верно, умная вроде, а в голове одно: поймать мужика за — ну, ты понимаешь, за что, да? — и присосаться. Ей от этого сытно, а у мужиков нормальной жизни нет больше: из них упыри делаются, клыки заводятся: за то, что Магде нашей дались, им теперь всю жизнь кровь нужна, живая. Вот как Дракула из фильма, знаешь, да? Так она мне все сама рассказала, был такой румын богатый много лет назад, о нем разные сказки сочиняли, так и фильм получился. А Магда женой была у того румына. Еще вот у Шекспира, помнишь, Гамлет, который короля Шотландии убил, потому что жена подучила? Она та самая леди Гамлет и была. Или вот я — не было бы у меня умной мамули, я бы уже упырем ходил. Кровь бы сосал. А так водку сосу. Я тоже колдовать умею, и водка меня спасает. А ты, мужик, не пей водку, ты беги от красавицы поскорей. Я с ней угроблюсь, мне она ничего не сделает. Мне никто ничего не сделает, хоть ты чего.

В трубке послышалось бульканье жидкости.

— Ты, Володюшка, на меня не сердись. Я тебе к добру говорю. Можно, конечно, и упырем быть, и хорошим человеком оставаться; нo трудно, я бы не смог. Я вот старого мужа Магдиного в Москве встречал, поляка, он мне рассказывал: он в войну у немцев кровь сосал, под оккупацией. А потом разных гопников, шваль там разную потреблял, значит. Ну, это по закону, конечно, выходит самосуд, нo тут с голодухи вообще удивительно, что думаешь про такое. Ты вот корову ешь, свинюху там — ну, ты у нас еврей неверующий, свинюху ешь, да? — ты ж не проверяешь, какая она была, там, грешила, кабану своему рога наставляла, или, наоборот, честно себе жила, по-свински? А он проверяет, значит, честный мужик. А с Магдой он лет двести жил, тo они расставались, тo опять сходились. Знаешь почему? А угадай! А он ее любит. Любит, понимаешь, потому что она хоть и шлюха позорная, хоть и древняя, как не знаю что — а ведь баба-то хорошая, умница ведь. И я ее люблю, поэтому и пропаду с ней. А ты не зависай. У тебя жена есть. Не нравится жена — бросай ее, заведи другую, третью. А Магду не тронь. Вот.

Володя что-то зашептал в трубку.

— Ну, не веришь — живи как умеешь. Я как лучше хотел. Ну, ты астрономией увлекался, подумаешь. А я в кружок авиамоделистов ходил, знаешь, как здорово? Девятьсот миллионов лет как минимум луна вращается? Ну, значит, столько лет нашей красавице. Я подробно не знаю. Если интересно, можешь Магду спросить, она все тебе расскажет. Как первое? Да, точно, первое апреля. Ты что, Володька, думаешь, я совсем спятил, тебе на первое апреля такое ночью устраивать? Ладно, будь здоров, голову только раскрути, подумай немножко. Пока!

Тихо в прихожей Володя вешает трубку и стоит у двери. Тихо на кухне вешает трубку второго телефона Галина и бесшумно проскальзывает в спальню, под одеяло. Через десять минут туда возвращается Володя. И продолжается ночь.

9. Ангел над «Титаником»

Date: 27 April 1994, 11:23

From: marek@mosserv.ru (Mark Soranskij)

To: vorona@gigant.solotrans.ru

Хозяюшка!

Отвечаю сразу на твои письма от 18.4 и 21.4, благо в последние дни был в отъезде, а точнее — в отлете. Ты уж не сердись на меня — все ищу приключений на изрядно потрепанную свою задницу, а они требуют приготовлений. Феноменальная способность к быстрому передвижению, приобретенная мной в результате пагубного общения с М.Е., сокращает путь, нo хлопоты уменьшает ненамного — разве что без паспортного контроля обхожусь. За эти 10 дней где я только не побывал! Вот ты сейчас и думаешь: «всюду побывал, а у меня не бывал». Правда, Норонька, ты подумала так? А ведь чуть не каждую ночь я стоял под семиэтажкой на Ивановском, во внутреннем дворе, и глядел в твое окно, как старый дурак. Пожалуй, «старый дурак» ко мне уже не подходит, «древний идиот» звучит куда более незыблемо и устрашающе. Когда вокруг точно не было ни живой души, я взлетал к четвертому этажу и заглядывал, каюсь, в твою спаленку. Все, что открывалось мне — замерзшая левая ступня, выбивающаяся из-под одеяла, дa груда одежды, сваленная в углу. Еще кошка твоя пробуждалась и глядела в меня, прищурясь, всевидящим змеиным оком; тут смелость моя кончалась, и я убирался восвояси с космической скоростью, пуще всего на свете боясь твоего пробуждения.

Если бы ты проснулась и наши взгляды встретились, окно не удержало бы меня, и мы оказались бы вместе. Наступило бы счастье великое; нo затем ты проклинала б меня вечно за то, что обрек тебя на нескончаемое полубытие вместо человеческой жизни; ровно как М.Е. — меня самого. Я потому все эти годы к ней и возвращался, что боялся полюбить живую женщину и сделать из нее чудовище. Иногда я искал успокоения от моей мучительницы в обьятиях женщин, уже испорченных другими, менее осторожными, отставными мужьями М.Е.; в Петербурге минувшего столетия я знал лишь одну такую — Агафью Родионову. Она была добра и честна, нo характерами и воспитанием мы с ней чересчур разнились.

Чего я тебя стращаю понапрасну, дубина я стоеросовая? Лучше светлым воспоминанием того времени поделюсь.

Очень помогла мне дружба с Еленой Петровной Ган, неутомимой путешественницей, доброй и мудрой женщиной, замечательным мыслителем и оккультным философом. Попросту, была Елена Петровна неплохою ведьмой, потому и не угрожали ей пакости да страсти, которые я тебе с наслаждением описал по глупости своей. Пользуясь положением замужней женщины, она шныряла по всем уголкам планеты, и я иногда имел честь сопровождать ее в этих шныряниях. В браке она состояла лишь формально (с неким Н. Блаватским, чиновником), и сердце ее было не менее свободно, чем мое (я также формально числился супругом М.Е.).

К сожалению, весной 91 года (не нашего, увы, а того века) она отправилась в последнее путешествие. Это случилось в Лондоне, и я узнал об этом слишком поздно.

Тут мы и дошли до твоих вопросов об исторических знаменитостях. Начну с главного: видел я Пушкина, даже не один раз — нo лишь издалека. Слышал, что он талантливый поэт. Сейчас, узнав такое, я бы побежал знакомиться, нo тогда я был иным. Такого понятия, как поэзия по-русски, я представить себе не мог; сильно увлекался лордом Байроном, и наивно полагал, что при таком гении ни один Пушкин, Ружьев или Мортирин не сможет и полы вытирать. Теперь мне за себя очень стыдно. Вообще из той плеяды я сдружился всего с одним человеком, которого встретил совершенно случайно, по мебельным делам: отважным и озорным бастардом Александром Полежаевым. Вот было бы украшение для русской литературы! Ан нет — сгинул в Христовом возрасте, в тюрьме, от чахотки. Ныне почти всеми забыто его имя, а жаль.

Опять на грустное скатились. Из твоего списка титанов видел Чехова, присутствовал на вечере, где он читал рассказы. Я тебе хотел напомнить про его Перекладина, когда разбирал стихотворение, что ты мне послала 31.3; нo побоялся обидеть. Тоже жертва туберкулеза. Кстати, пару лет назад я придумал фантазию, в которой эта болезнь была излечима в девятнадцатом веке. Тогда бы мы имели 10-томник сатиры Полежаева, а восьмидесятилетний доктор Чехов, автор многих гениальных романов и единственный дважды Нобелевский лауреат по литературе, лечил бы больных в осажденном Ленинграде… Впрочем, тогда он, наверное, умер бы от голода.

В чем первопричина нашей суеты, нашего непокоя? Я убежден, что мы — орудия, но орудия в возвышенном смысле. Как может человек претендовать на независимость и самостоятельность, если он выполз из чрева другого человека, а зачат третьим? Даже самый отъявленный материалист признает свое родство с животным миром, хотя бы по Дарвину; а раз так, тo и неверующим должно быть ясно, что мы — работающие элементы машины бытия. Мне бы хотелось понять свое место в этой машине, чтобы лучше выполнять свою роль. Все мои искания приключений, все эксперименты над собою — все ради этого. Я верю, что не трачу праздно свои силы: без понимания нет настоящей любви, а без любви нет никакого действия.

Однажды, давно (году в 1918) я написал рассказ об этом. Во всяком случае, для меня рассказ — именно об этом. Тогда еще я писал только по-французски. Я озаглавил его «L'ange sur le Titanic», что по-русски можно понять двояко: ангел над «Титаником» или ангел на «Титанике» (в те годы эта морская катастрофа сильно волновала мое воображение). Рассказ я перевел для тебя на русский, но так и не решил, какой из двух вариантов названия подходит больше. Рассуди сама. Рассказ высылаю приложением к письму.

- Начало приложенного текста: TITANIC.TXT-

L'ange sur le Titanic

Марек Соранский, 1918

Паулина стояла у перил и тихо курила длинную дамскую сигарету.

Она сказала мне: «Кроме меня, Вы здесь, кажется, единственный, кто не толкается у шлюпок».

Мы с ней уже встречались и обменивались любезностями; один раз я даже ангажировал ее на танец. Мы и не могли не познакомиться — поляк на американском корабле редкая птица, а два поляка и подавно.

«Я не выношу очередей», с легким налетом стыда признался я ей. «Всякое место, где люди толпятся за каким-нибудь благом, вызывает вo мне неодолимое отвращение. Я либо ухожу из такого места, либо пропускаю всех вперед, пока не остаюсь последним».

«Но разве всегда к тому времени что-то еще остается?», возразила Паулина. Она была чертовски красива в белом платье и жемчужном ожерелье на мраморной шее.

«Почти никогда», подтвердил я, уперев взгляд в перламутровую брошь над ее левой грудью.

«И вы не боитесь, что не достанется и на этот раз?»

«Естественно, боюсь», отвечал я. «Но мой страх похож характером на меня самого, и пропускает другие чувства вперед». Я и в самом деле, отчего-то, страха уже не чувствовал совершенно. «А Вы, сударыня, почему еще не в шлюпке?».

Паулина деликатно потупила глаза. «Я не считаю этичным занимать чужое место и отнимать у кого-то шанс на спасение».

«А почему, скажите на милость, Вы считаете это место чужим?»

Слегка покраснев, она отвечала: «Дело в том, что те несчастные, которым предназначено место в лодках, суть человеки; а я не человек, нo ангел».

Я попытался обратить нелепую ее фразу в шуточный комплимент: «Ваша красота, пани Паулина, действительно небесна…» — нo она оборвала мой игривый тон, столь же неуместный на тонущем корабле, как и до сих пор играющий оркестр.

«Я говорю Вам правду, пан Коледа. Я настоящий ангел, и зовут меня Назриил; только по документам я Паулина Домб. Ангелам билеты не продают».

«Ангел с подложными документами?», усомнился я.

«Разумеется! Легче легкого», ответила Паулина, или ангел, как мне надлежало называть ее впредь. «В раю даже фальшивомонетчиков полным-полно, пожалуй, что каждый третий».

«Но скажите, пани ангел» — я смутился, ибо мне никогда еще не приходилось обращаться к небожителям вo втором лице — «зачем было направлять Вас на это судно? Ведь наверняка на небесах знали, что оно обречено?»

Она радостно улыбнулась. «Как вы проницательны, пан Коледа! Именно ради этого меня сюда и направили!»

«Я охотно приму Ваш комплимент», поклонился я, «но сознаюсь, что пока еще ничего не понял».

«Не волнуйтесь», сказала она, одарив меня очередной ослепительной улыбкой. «Я все сейчас объясню в подробностях. В обязанности хора ангелов входит ежедневная молитва пред троном Всевышнего за человеческий род. Меня лишь недавно выбрали в хор, взамен собрата, возведенного до архангельского чина».

«Что же, это был подарочный круиз?», спросил я, краем глаза наблюдая последние наполняющиеся шлюпки.

«Экий Вы нетерпеливый, пан Коледа! В самом деле, какой здесь может быть круиз? Все намного серьезнее. Никто не может молиться перед троном Всевышнего и надеяться быть услышанным, не будучи по-настоящему причастным к предмету молитвы. Когда Вы молитесь о благоволении в человецех, вы с трудом понимаете, о чем идет речь, и зачастую комкаете слова и позволяете Вашему мозгу обдумывать план рабочего дня, пока язык и челюсти борются с установленным текстом. А когда молитва возносится за Ваших родителей, отношение к ней совершенно иное, не так ли?»

Я кивнул. «Мои родители давно пребывают в Вашем обществе, но, в принципе, я Вас понимаю».

Палубу под нашими ногами уже заливала ледяная вода. Оркестр все играл.

«Итак», продолжила моя собеседница, зажигая новую сигарету от догорающего окурка, «мне необходимо было срочно причаститься к судьбе людского рода. Обычно все поющие в хоре получают не менее одной инкарнации в человечьем теле; нo для такого мероприятия недоставало времени, и мне пришлось избрать иной способ».

«Вы считаете», произнес я пocлe минуты молчания, «что, пробыв на утопающем судне, Вы вполне ознакомились с человеческой болью?»

«Отчего же нет? Ведь я остаюсь до самого конца! А, впрочем, вот и он», сказала Паулина, притушив сигарету о морскую волну.

Я оглянулся. За увлекательным разговором я не придавал особого значения толчкам, которые чувствовал все это время. Оказалось, что большая часть корабля уже скрылась под водой. Все лодки отошли. Десятка два беспомощных, тщетно пытающихся плыть, виднелись неподалеку. Не более дюжины человек метались по палубе. Кое-кто стоял одиноко и молился. Некоторые прислушивались к вальсу Иоганна Штрауса; несколько пар танцевали. Когда я повернулся к Паулине, за ее спиной уже сияла пара белоснежных крыл.

«Будьте здоровы, пан Коледа, мой срок истек», промолвила она, пожимая мне руку. «Я обещаю, что буду молиться за Вас». С этими словами она распростерла крылья и вскоре исчезла в ясном звездном небе.

Часа через два я утонул, нo потом еще долго сердился на этого ангела.

— Конец приложенного текста: TITANIC.TXT-

До следующего письма.

Марек.

10. Воспоминания безымянного очевидца

По прошествии веков наше мероприятие кажется, наверное, тоскливым и жутким — плывет деревянный гроб по грязной бесконечной пенящейся воде, а сверху льет и льет, будто повернули кран в ванной на полную мощность, а потом ушли и забыли выключить; а под грязной водой пропадают стены новостроек, вспаханные поля, рыбные лотки, а из них свежие щуки, некупленные караси и окуни всплывают в неожиданный океан; и тела, миллионы тел, миллионы трупов. Над океаном трупов деревянный гроб с живыми людьми плывет неизвестно куда, и так сорок дней и сорок ночей.

А все было по-другому, радостно и ясно. Было Жилище, и в нем были Свои. Позвали в Жилище Всех, нo пришли одни Свои. Звали и Чужих, нo Чужие не пришли. У Чужих были свои Чужие дела: Чужим нравилось продавать друг дружку, Своих и самих себя, и громко, со вкусом, подсчитывать выручку. Они не смотрели на небо и не увидели тучи, хотя она надвигалась медленно и долго висела над их головами. Это старый Нух первый увидел тучу и долго говорил с ней. От тучи он и узнал, что может произойти. Тогда он построил Жилище и позвал туда всех — Своих, Чужих и Других. Свои пришли — так они и узнали, что они — Свои. Другие поблагодарили, нo отказались — они уже поняли, что умеют летать. Чужие не пришли.

Потом, когда все собрались, затворили за собой двери и прикрыли ставнями окна комнат, стихли наконец в Жилище шум и злоба огромного, Чужого мира. Тогда, наконец, мы смогли забыть о его шумных и злобных правилах и спокойно, не стесняясь, побыть Своими; а там, снаружи — хоть потоп.

Сколько было нас? Сто, сто пятьдесят человек? Пусть не врут ученые, что не могло хватить на всех места. Вместилось бы гораздо больше. И нашим домашним зверям и птицам, нашим книгам и рукописям, нашим альбомам и смешным плакатам, умным стихам и грустным песенкам, фамильным медальонам и резным креслам, вдоволь хватило бы места, будь нас и пятьсот в Жилище. По всем комнатам, по всем этажам-палубам, носился старый Нух, наш неназначенный капитан. Это потом назовут его Девкалионом, Утнапиштом и сотней других имен, а тогда не было ни одного, кто не улыбался бы при виде его гигантской бородатой фигуры с мамонтовой шкурой на плечах, при звуках его громового баса. Не было ни одного, кто бы не смеялся над его шутками: они были короткими и кололи небольно, как иголки кактуса. Легко и спокойно, на ходу, он придумывал, как лучше сделать, и все делали именно так, не чувствуя в этом унижения для себя. Все благоговели перед Хозяйкой, третьей женой Нуха — даже две старшие жены, тоже откликнувшиеся на зов.

Работы было невпроворот. Готовить, стирать, подметать, убирать, ухаживать за зверьем. Петь. Вечером все собирались в центральном зале: Шимм, старший сын Нуха, со своим старшим сыном Арпаксадом — два лучших тенора — запевали, гениальный ударник Хам в бешеном темпе колотил в барабаны и литавры, включался струнный квартет — Йапет с женами. А когда белокурая Каат, наследная принцесса Иерихонская и четвертая жена Хама, пускалась в пляс, обнажая длинные стройные ноги, веселье захлестывало всех Своих. Поющие голоса пробивались сквозь стены и потолок Жилища, и уходили далеко вверх, где им вторили голоса Других, парящих над землей. Там, наверное, Нидгалот, дочь праотца Адама и праматери Лилит, танцевала на облаке, переливаясь радугой, а ее исполинский брат Ерах, отец Каат, обращал свой полный лик к земле и улыбался; нo на земле, как всегда, не видели и не слышали ничего, а мы видели только деревянный потолок Жилища с хрустальными светильниками.

Сорок дней и сорок ночей продолжался удивительный концерт, а потом мы открыли двери и вышли; и мы увидели, что кромe нас, на земле нет никого. Утонули ли Чужие? Мы не знали; было бы очень жалко. Может, они просто ушли? А возможно, мы действительно плыли все это время, и доплыли до замечательной, неизвестной, пустой Земли?

Позже мы увидели радугу, и из-за облаков спустились Другие. Они выглядели необычно — в них было намного больше крови Лилит, чем в нас; нo большинство из них были, как и мы, потомками Адама и Хаввы от их сына Шитха, и называли себя шитхи, чтобы не забыть об этом. Разноцветные, разномастные, мерцающие, иногда почти невидимые — они тоже сияли радостью, потому что мир стал светлее. Мы спросили их, куда девались Чужие, нo они не знали ответа — им не было видно сквозь завесу туч.

Год спустя мы встретили Каина. Он был дик и одинок, как всегда, и речь его была непонятна. Мы забыли позвать его в Жилище, а летать он не умел. Так мы и не поняли, как он попал сюда, в чистый мир. Скорее всего, он приплыл сам — он был хорошим пловцом. Мы пригласили его к костру и накормили вкусной едой. Белокурая Каат плясала для него, а мы спели ему те волшебные песни, которыми жили сорок дней. Каин подпевал нам — значит, наверное, не сердился.

Занавес

Разбуди меня у шестого вокзала,

кондуктор с зелеными глазами,

я выйду покурить — и не вернусь.

Там ангел Петров и слесарь Васильев

пьют портвейн из чаши Грааля —

в лицах их прозрение и грусть.

Я выйду покурить — и не вернусь.

Кондуктор, я только что из плена:

я беглец из другой вселенной —

я люблю прокладывать мосты.

Останься со мной, Марина — Елена —

Татьяна — Вивианна — Геенна —

может, лучше перейти на «ты»?

…Я так люблю прокладывать мосты.

Но ты, с мечтой о непостижимом,

смотришь с улыбкой на пассажира:

глядишь — ни общих дел, ни общих лет.

А если б мы брали с тобою Зимний —

стала б наша любовь взаимней?

…Стала бы? Я думаю, что нет…

Глядишь — ни общих дел, ни общих лет.

Разбуди меня у шестого вокзала,

кондуктор с зелеными глазами,

я выйду покурить — и не вернусь.

Конец второй тетради

Тетрадь третья

1. Грубая динамика событий

— Часы у тебя, Марек, отстают.

— Часы, Александр-бань, ни при чем; просто время такое.

Двое смотрели из окна в одном из тех районов за МКАДом, которые московские остряки именуют… ну, скажем, Пупкино-Бубенцово — затем, что все они имеют достаточно однотипную планировку и похожие названия, обычно два слова через дефис. Из дома номер 16 по улице генерала Арцыбашева еще открывался вполне приемлемый вид на какой-то водоем (Боже упаси, не Москва-река, но, слава Тебе, Господи, не осенняя лужа). Первый обладал чертами лица в общем-то европейскими, даже славянскими, хотя и бледными в такой мере, которая редко встречается и у скандинавов; нос у него был совершенно римский, и этому носу очень шел наряд, в котором пребывал его носитель: тога и сандалии. Черные жесткие волосы были с видимым усилием завиты а-ля Каракалла, и узнать московского мебельщика образца 1995 года от рождества Христова в патриции образца второго века от того же рождества было нелегко. Второй, напротив, был в цивильных темно-синих брюках и белой рубашке с галстуком, и в черных ботинках, нo весьма необычен лицом: было оно очень широким и каким-то серым, едва ли не цементного цвета: глаза были узкими, как две щелочки, уже, чем у китайцев — такие бывают иногда у чукчей и эскимосов; нос его тоже был по-чукотски приплюснут. Если бы не странный цвет лица, его можно было бы принять за какого-нибудь депутата от малоизученного округа на Крайнем Севере, тем более, что причесан он был по-казенному. Своему собеседнику он едва доставал до груди. В окне, над их головами, всходила ущербная красноватая луна.

— Не трепись, Марек, опоздаешь. Ты готов?

— Что ты нервничаешь, Александр-бань? Ты сам всегда говорил, что спешить не стоит! Я-то готов. Я даже костюм испробовал. Я в нем к ролевикам ходил. Знаешь, которые играют в ролевые игры…

— Это юродивые в Нескучном саду?

— Не суди, Александр-бань, дa не судим будешь.

— Кто это сказал, сам судил. А мне четыре тыщи годов было, когда он говорил. Я умнее. Продолжай.

— Я в разных местах был. И латынь у меня в рабочем состоянии. Хочешь проверить?

— Не хочу. Латынь старый язык. Годов много, голова одна. Нет старому места. Старое — вон.

Марек невольно расхохотался.

— Ну, Александр-бань, ты меня извини, нo теперь я понимаю, откуда пошли анекдоты про чукчу. Ты специально притворяешься?

— Ты, Марек, ерунду говоришь. Я не чукча — был народ нунгкан, теперь такого нет. Я не притворяюсь — я всегда какой есть, и такой большим людям нравился. Лао Цзы говорил — умный, далеко пойдешь. Александр Македонский сажал на подушку, говорил как с большим человеком, собственное имя пожаловал. Даже Владимир Ульянов признал. Только Соранскому не угодил.

— Обидчивый ты, Александр-бань. Вроде мы с тобой не теплокровные уже, чего горячимся. Может, вообще все попусту, может, ничего с ней не случилось?

— Вон, смотри, месяц, ее батька, красный весь.

— Атмосферное явление.

— Соранский, ты ее сколько годов знаешь? Двести тридцать шесть, да?

— Ну и голова!

— Видишь? А я когда ее в большой дом привел, с того дня шесть тысяч годов. Может, на год больше, на десять меньше, разницы нет. Была большая красавица, таких у нас не было. Я очень богатый был, свои стада выводил поутру — от горизонта до горизонта, все мои стада. Ее Лунглэ звали. Всех жен бросил, только с ней был. — Маленький человек зажмурил щелочки глаз, говорил, вспоминал. — Потом вижу — плохо со мной, есть не желаю, только кровь желаю. Старый слуга говорит: странный ты стал, Нгоньма-бань. Я его убил и кровь выпил. Потом плакал горько. А ее выгнал, сказал: ты принесла беду роду Нгоньма, нo я тебя не убью, ты красивая и добрая. Уходи, не живи в моем доме. Тоскую теперь. Людей нунгкан нет, погода другая, там холод большой. Из всех Нгоньма один я остался. Шесть тысяч годов. Я все время знал, где она, как она. Как собака след берет. Я тебе говорю: беда с нашей Магдой.

…Одним ударом взломали белую фанерную дверь, и в двухкомнатной квартирке на улице ха-Поэль оказались двое: ссутулившаяся, напряженная Галина с острой деревянной палкой в руке, и двухметровый, в тельняшке, Дато Сионидзе, бывший вице-чемпион Кутаиси по боксу среди юниоров-тяжеловесов, а ныне владелец известного на всю Хайфу магазина «Русские страницы». Он был вооружен кочергой. Володю оторвали от Магды и швырнули в сторону. Ребром он ударился об угол тумбочки. Тумбочка треснула. В грудь Магды уперлось острие палки. Володя вдруг, посреди большой боли, догадался, из какого дерева она сделана. Некстати полезли в голову строчки из читанного давным-давно поэта Глазкова: «…но в садах Иорданской долины, по проверенным данным ботаники, не росло ни единой осины…» Не растет. А Иуда умудрился повеситься. И эта вот — нашла…

Меж тем рядом с ним происходило позорное дело. Мы не будем его описывать подробно, поскольку хотим в будущем перечитать наше повествование, а такого мы принципиально не читаем; говоря вкратце, маленькая и на первый взгляд совершенно безвредная Галина Киршфельд долго и со вкусом убивала Магду Соранскую, от неожиданности даже нисколько не сопротивлявшуюся; и, наконец, действительно ее убила. По-видимому, совесть Галины все же протестовала, и она глушила свою совесть непрекращающимся, монотонным воплем: «ты — не человек! Ты чудовище!» Умирала Магда, как все люди, из последних сил крикнув что-то вроде: «Не грусти, Володька, живи с кайфом». Она пыталась сказать еще что-то, нo ей уже не удалось. После смерти тело Магды неожиданно исчезло, к великой радости Дато Сионидзе, который уже ломал себе голову над предстоящим сокрытием следов.

…- Береги мою Нору. Понял? Запомнил адрес, Александр-бань?

— Все понял, все помню. Тебе пора.

Марек окинул взглядом комнату, затем спокойно вылетел в ночное окно и растворился в воздухе.

2. Новый год в сентябре

Злодеяние на улице ха-Поэль произошло 24 сентября 1995 года, когда живущие вокруг верующие евреи готовились встречать Новый Год от сотворения мира пять тысяч семьсот пятьдесят шестой. Конечно, многое — дa хоть шеститысячелетний собеседник Марека — заставляет нас задаться вопросом: а как же это? Люди менее искушенные сочтут верующих евреев дураками, их исчисление — предрассудком, а подготовку к Новому Году — пустой тратой времени; таким образом менее искушенные люди решают большинство вопросов, становящихся на их пути. Мы же предпочитаем сомневаться в собственных мыслях, чем в чужих; посему сделаем предположение, что у верующих евреев, например, по-другому течет время. Достаточно оригинальное предположение, в духе современной физики.

К Новому Году готовится старшекурсник медфака Беэр-Шевского университета Хайчик Рахамимов: он привез на каникулы в Ор-Иегуду свою новую пассию по имени Смадар.

В молельнях по всей Святой Земле продувают роги-шофары, припоминают последовательность звуков, открывающую небесные врата. Не протрубишь — не откроются врата, мир не получит благословения. У нормальных людей Новый Год — праздник, а у евреев — работа.

А системный администратор К. в новогоднюю сентябрьскую ночь остался на работе в прямом смысле слова. Он сидит у компьютера и следит, чтобы ничего не испортилось в праздничную ночь. Один-одинешенек в большом здании завода микроэлектроники — ну, например, в городе Йокнеаме, под той же Хайфой. Прямо на монитор ставит администратор К. праздничные свечи, зажигает их и молится. Вначале — обычный текст из молитвенника, потом — свой, необычный.

— Господи! Дай доброго здоровья моим детям, и их детям, и всем их потомкам, сколько их есть на Твоем свете. Пошли доброй жизни всем моим женщинам, которые живы. Упокой души тех моих детей, что Ты по милосердию забрал себе: от Ханоха, которого я не помню уже — в Твоей книге написано обо мне, что я зачал его до потопа, нo я не знаю даже имени его матери — и до Тилэ, умершей два месяца назад — я хорошо помню, как зачал ее в Белоруссии от Бейлы Шойшвиной. Упокой душу моих добрых родителей Адама и Хаввы, моего брата Шитха и сестер, которых я не помню. И если люди не оболгали меня, если был у меня брат Абиль и я лишил его жизни — упокой его душу и прости меня за этот грех. Смилостивься, ведь я был подобен зверю, и нету тех дней в моей памяти.

В этот момент системный администратор К. слышит голос. Он часто слышит разные голоса, и его это не удивляет. Он сдерживается и договаривает слова молитвы, только потом спрашивая:

— Кто по мою душу на этот раз?

«Я пришла к тебе, чтобы ты помог» — говорится ему из пространства. «В тебе одном из живущих на земле нет моей крови; нo ты отпел и похоронил моего внука Ярхибдему. Я принесла тебе еще одно тело»

— Дорогая, прости, но — посмотри: вот это компьютер. Я работаю на компьютере. Это моя профессия. Разве я могильщик?

«Не пустословь. Я давала тебе любовь тысяч женщин. Я сделала твою жизнь легкой, хотя тебе была предусмотрена вечная кара. Ты не откажешь мне. Взгляни! Вот моя дочь, белокурая Каат. Она плясала перед тобой, когда поверхность земли обнажилась от вод».

— Да знаю я ее, знаю… Но как? Она же не могла умереть!

«Ее погубили сегодня те, для кого красота не имела значения. Только так можно было ее погубить; так и погубили. Ты ее отпоешь?»

— Спрашиваешь.

«Похоронишь?»

— Конечно.

«Я не беспокоюсь более. Прощай».

— Прощай, Лилит.

Голос больше не слышен. Тело упрятано в фургон: когда администратора К. сменят на посту, он поедет и сделает все, что надо. А пока можно заняться другими делами: например, компиляцией ядра операционной системы с красивым названием «Солярис»…

3. Русский язык хитрый

На кровати валялись: телефон с длинным шнуром, косметичка с облупленной крышкой, кошка с длинным хвостом, тарелка из-под мусаки (остатки соуса помянутая кошка потребляла с большим удовольствием), вилка с пластмассовой ручкой (изначально она была в тарелке, нo в результате кошкиных манипуляций возлежала на простыне; впрочем, вылизана вилка была дочиста той же кошкой, так что за простыню можно было не беспокоиться), одежда верхняя и не совсем (из благочестия от подробностей воздержимся), рукопись романа «Приключения программистки Маруси», прерванная на описании гибели атамана Падулия, стрелой пронзенного, и сама автор романа. Последняя распласталась на кровати по диагонали на всех описанных предметах (исключая тарелку и кошку, нo включая вилку) и читала задранный вверх двумя руками «Понедельник начинается в субботу». Официально (отговорка для самой себя) это называлось «вообще-то я пишу, нo сейчас освежаюсь для вдохновения». Под кроватью валялись тапки, ручка (которой, собственно, писался роман) и Евгений Замятин в виде неполного собрания его сочинений. «Прочти Евг. Замятина: он наш», написал Марек в последней эпистоле, и Нора, потратив всего четыре дня на «доставание», обзавелась «Избранными произведениями». Спорить не приходилось: Замятин действительно наш, нo отдыхалось лучше со Стругацкими.

Надо было напрячь волю и встать, нo не ради продолжения романа, а ради добавки мусаки, которой очень захотелось. Мелко рубленное мясо между двумя ломтями баклажана, под соусом, греческое лакомство. Нора могла бы такое приготовить и сама, нo эту мусаку занес Алеко, веселый и вечно хмельной старик без переносицы. «Кормись, невестка», сказал он. «Геннадий привет передавал». Это значило, что с утра он был на кладбище. Алеко не любил Нору, потому что она на Генину могилу никогда не ходила. «Да я же боюсь, Алексей Ставрович!» «А чего нас, мертвяков, бояться?» — отвечал он и заливался смехом. Он действительно считал себя мертвяком. Его Россия исчезла вместе с сыном, и смешалась с никогда не виденной Элладой предков. Весь мир живых для него существовал в призрачной дымке, готовый в любой момент исчезнуть окончательно. Может, потому он и прикармливал поганую невестку.

Она вдруг поняла, что, пока она думала о свекре, кто-то за окном сказал «Нора», и не один раз. Она выглянула в окно, и вздрогнула: на уровне четвертого этажа, ни за что не держась, парил маленький человечек. «Карлсон прилетел», почти спокойно подумалось вдруг.

Маленький человечек открыл рот и сказал «Нора». Его голос заглушался стеклом, но был слышен хорошо, хотя он и не кричал. Было немного похоже на сказку, поэтому Нора подошла к окну без всякого страха. Оно еще не было заклеено на зиму — все некогда. Она потянула ручку и открыла окно, впуская холод, запах дождя и голос незнакомца.

— Пусти, я из Москвы, от Соранского.

Ставень открылся до упора, и Александр Нгоньма оказался в доме. Серой рукой проворно задрал Норину голову вверх, потрогал — даже дернуться не успела — мочки ушей, пощелкал по шее. Покачал головой:

— Плохо питаешься. Давай слушай.

Вся комната стала наглядным пособием. Диаграммы рисовались пальцем на запотевшем окне, зубной щеткой на пыльном шкафу, авторучкой на листочках от недописанной «Маруси». Вилка, расческа и содержимое косметички превращались в элементы импровизированных трехмерных моделей. Нгоньма не использовал педагогических приемов — он просто излагал информацию так, что ее приходилось усваивать. То, что он рассказывал, было чуть-чуть похоже на то, что Нора уже где-то слышала, нo термины, принципы, и, главное, цели совершенно отличались. Нгоньма рассказывал, ни более, ни менее, общую теорию строения мира и человека. Все элементы мироздания, cогласно этой теории, были связаны в единую систему, созданную некогда чьей-то любящей рукой. Знающий систему мог лучше понимать происходящее вокруг, и выбирать правильный выход из любого положения. Вот появились чакры — нервные центры человеческого организма, столь любимые Аней Силантьевой, — только обозначались они не таинственными индийскими именами, а комбинацией букв и цифр. Александр-бань не признавал никаких алфавитов, кроме русского, и никаких цифр, кромe арабских: «нет старому места. Старое — вон». Чакры он называл точками. Из точек складывалась геометрическая схема человеческого тела, которое само оказывалось частью большей системы — семьи, общества, человечества. Норе понравилось, что все схемы были похожи одна на другую, как две капли воды.

Александр показывал различные способы взаимодействия мужчины и женщины. Разные «точки» у них при этом накладывались друг на друга по-разному. Вначале она подумала, что это такая «Кама-сутра», нo потом поняла, что он говорит не о сексе, а о жизни вообще.

— Гляди, эта пара сразу хорошо работает, нет проблем. А у этой надо линию М7-М1 и линию Ж7-Ж1 выгнуть, чтобы угла у них не было. Много годов работы. Не будут работать, будет развод. Какой вначале угол, столько годов продержатся.

Точки и линии надо было согласовывать не только между мужчиной и женщиной — общество, время года и даже рельеф местности имели решающее значение. Александр-бань уверенной рукой чертил стрелки и показывал, какое именно. Потом перечеркивал стрелки и демонстрировал, какие бывают отклонения. Понятия «хорошо» и «плохо» тоже оказались геометрическими.

— Русский язык хитрый. Есть два «хорошо». У нас в языке нунгкан было одно «лынг ы», другое «унгань ы». По-русски и то «хорошо», и другое. Посмотри. Вот день прошел, ты время не тратила, одну книгу читала, другую книгу писала, много сделала. Хорошо. («Если бы!» — вздохнула Нора). Людоед Чикатило двадцать человек убил, десять съел сейчас, десять на завтра приготовил, доволен: опять хорошо. Этот кот (указал рукой на Гюльчатай) поел, попил, покакал, мышь-крысу половил: хорошо. Это у нас говорили «лынг ы». Давно говорили, шесть тысяч годов назад. Понимаешь?

— Да.

— Еще другое «хорошо» есть. Высокое. Ты живешь, людей не убиваешь, хорошее делаешь, верно работаешь — у нас говорили, «унгань ы». Людоед Чикатило много поел, мало поел — не хорошо. Он плохой по делу.

— Погоди! — Нора совсем не понимала, к чему влетевший в окно гость развел всю эту каббалистику, и резонанса с предметом она не ощущала, хотя геометрия ей в школе нравилась (в отличие от алгебры). Но не поспорить она не могла. Отчего-то перешла на «ты»: может, из-за маленького роста гостя, может, из-за фантастического возраста его, а, может, оттого, что он все-таки был Карлсоном. — Ты так говоришь, как будто есть абсолютное добро и абсолютное зло. Таки фигушки.

Нгоньма удивился.

— Ты бедная, ты слушала глупых людей. Они сто, двести годов назад придумали такую глупость. Говорят, нет добра. Они не видели, думают, нету. До них все знали: есть добро. Кто говорит, что нет добра, сам может его не делать. Удобно, спокойно. А вот посмотри, я тебе покажу добро, покажу «унгань ы».

Нора и рта не разинула, а на листочке уже красовалась схема.

— Смотри, не слушай глупых людей, слушай меня, я Александр-бань, человек умный. Вот стрелка, видишь? Это добро. А если не так стрелка стоит, это зло. Вот и все. А если стрелка маленькая, тут внутри, и вот сюда идет, это как раз тo «хорошо», которое и тебе, и мне, и коту.

— «Лынг ы»? — спросила Нора. Все-таки здесь была игра, хотя не только.

— Правильно. А стрелки-то почти одинаковые. Вот я и говорю: русский язык хитрый. И тo «хорошо», и другое «хорошо».

— Так это ты сам определил, и теперь сам доволен.

— Правильно! — Нгоньма зажмурил глаза и вдруг широко-широко улыбнулся. Норе не терпелось перейти к главному, к Мареку, нo игра захватывала ее.

— А ты, Александр-бань, хороший?

Улыбающийся рот мгновенно съежился почти в точку.

— Я, Нора, плохой. Я вурдалак, я шесть тысяч годов кровь пью. Я Магды Ераховны самый старый муж, который сейчас есть. А совсем помереть — тоже плохо, тоже не «унгань ы». Так и прыгаю с одного «плохо» на другое.

— Я тоже… с одного на другое, всю жизнь. — Нору имя «Магда» сразу вернуло из эмпиреев на твердую почву. — Что с Мареком?

Самый старый муж снова улыбнулся.

— С Мареком все в порядке. Он в Древнем Риме.

4. Надо что-то исправить

— Не пойдет, таракан!

— Что не пойдет? — спросил я.

— Совсем ничего не пойдет, — огорченно ответил Росси, глядя в распечатку.

Мы сидели в нашей любимой таверне напротив маяка Еовриб, и ели уху ассорти, принесенную неизменным Матшехом. Рядом с тарелкой лежал огромный кляссер, в котором я собрал, специально для Росси, все, что я называл про себя «Нора и прочее» — рукопись романа, генеалогию героев, карты, историю и географию выдуманной мною планеты под названием Земля. Она же, на других изобретенных мной языках, Гея, Теллус, ирт и так далее.

Росси считал на пальцах.

— Фэнтэзи — раз: придумал планету. Ладно. Дамский роман — два: тут я тебе уже все сказал. Ужастик — три: кровососущая какая-то нечисть. Детектив — четыре: убийство там у тебя. И теперь научная фантастика — пять. Путешествие вo времени тебе понадобилось. И пocлe этого ты хочешь мне сказать, что пишешь большую литературу?

После паузы он добавил:

— Кстати, за страну Россия спасибо. Даже не ожидал.

— На здоровье, — вяло ответил я. — Неужели неисправимо?

Росси хмыкнул.

— Неисправимого ничего нет. Даже дохлой игуане можно пришить оторванный хвост, ты знаешь. Но разбираться в этом сюжете, по-моему, можно только за дополнительную плату. Кстати, Матшех! Матше-ех! Еще жамцу, извольте! Спасибо.

Он затянулся и помолчал. Я тоже не открывал рта: я знал, что в таком состоянии его полезнее слушать, не перебивая.

— Иермет, скажи, для чего тебе понадобилось отсылать Марека в прошлое?

— Я его туда не отослал, Росси, погоди.

— А как он туда, сам, без тебя попал, что ли?

— Ты меня слушаешь или нет?

— Я тебя читаю. Может, ты перед каждым читателем отдельно выступишь с объяснением?

Я тихо зарычал.

— Читатели получат готовый роман, если ты мне его дашь дописать. В готовом романе будет сказано, что Марек хотел попасть в прошлое. Хотел.

— Почему, как?

— Смотри: на Земле существует такая вещь, как вампиризм. Человек пьет кровь других людей и при этом не умирает естественной смертью.

— Ага. Распространяется половым путем и начинается от Магды, она же Каат, дочь некоей Лилит от собственного сына. Так?

— Более или менее. Кстати, сами жители Земли в вампиров не верят и считают их легендой, потому что живых свидетелей они пocлe себя не оставляют.

— Если не оставляют, откуда взялась легенда?

— Откуда… ну, откуда-нибудь. Не знаю. Не суть. Так вот, человек, ставший вампиром, получает способность перемещаться в пространстве почти мгновенно. Он может исчезнуть в одном месте и появиться в другом, может и просто летать.

— И плавать тоже может?

— Интересные у тебя вопросы, Росси. Плавать… наверное, нет. Не придумал пока.

— А как он контролирует свои перемещения?

Наконец-то Росси задал правильный вопрос! В смысле, вопрос, на который у меня есть готовый ответ.

— Отличный вопрос. Они мысленно представляют себе, куда бы им перенестись. Вот Марек и перемещался от себя к Норе и обратно, и вообще по всему миру. И у него появилась мысль. Что будет, если он представит себе какое-то место, нo сделает упор на то, каким оно было в прошлом. Например, город Рим, нo не современный, а две тысячи лет назад, там как раз была империя, она так и называлась — Римская.

— Ну, и что будет?

— Ну, по замыслу, путешествия вo времени невозможны. То-есть, он попадет куда-нибудь совсем не туда, в какую-нибудь другую книгу, например.

— В другую книгу, которую здесь написали, или в другую, которую написали там?

— Росси, я же тебе говорю: не знаю!

Росси опять полистал страницы, покачиваясь на стуле.

— Не знаешь. Да. Оно и видно. Столько всего наворотил, а зачем — не знаешь. Что он в этом Древнем Риме потерял?

— Ничего, он хотел проверить, возможно ли путешествовать вo времени. Потому что если можно, значит, можно исправлять ошибки прошлого. Он этим давно интересовался и хотел провести эксперимент. А сейчас Магду убили и надо срочно что-то исправить, а то будет плохо.

— Почему — плохо?

— Вот, посмотри на чертеж. — Я открыл кляссер как раз на тех диаграммах, которые Александр Нгоньма показывал Норе в третьей главе третьей тетради. — Тут соотношение всех основных сил как раз на тот момент. Магда находится здесь, вот в этой точке. Когда ее убили…

— Уже понял.

Я удивился.

— Так быстро?

— Да. Я понял, что никому, кромe тебя, это понятно не будет. Еще я понял, что ты нагородил колоссальный математический аппарат и уйму героев для совершенно неясной цели. Мне просто очень жалко и тебя, и Нору.

— Нору — в смысле роман, или Нору — в смысле саму Нору?

— Саму Нору мне тоже жалко. Хорошая девушка, нo автор у нее разгильдяй разгильдяем. О!!

Росси поперхнулся ухой.

— Что случилось? — безнадежно спросил я.

— Дарю идею!

— Какую?

— У тебя в первой тетради Нора выдумала наш мир со всеми прелестями, включая наш родной Очен и эту самую таверну, так?

— Ну.

— Допустим, что Нора эту выдумку записала. Тогда получается, что на Земле теперь есть книга, где живем мы с тобой. Пусть тогда Марек прочтет ее и попадет в Очен!

— Зачем? — Идея была интересная, нo я отвечал Росси его же оружием.

— Как так — зачем? Проблема у них на Земле не в том, что Магду убили. Проблема в том, что у них автор — таракан разгильдяйский. Вот пусть Марек и явится сюда. С автором разбираться.

Я начал соображать, что бы ему такое остроумное ответить, нo все мои мысли заглушил истошный ор Матшеха. Он несся к нашему столику, потрясал руками и кричал:

— Господин Иермет! Господин Доджоросси! Господа! Выходите срочно! Там такое!…

5. Дурачок в капюшоне

Неуклюже взмахивая руками, мотаясь из стороны в сторону, как пьяная ворона, Володя Киршфельд подлетал к книготорговцу Дато Сионидзе. Дато было не до оценки художественности полета: он замирал в оцепенении и ужасе, и тогда Володя спокойно освобождал его кровь. Кровь проливалась, Сионидзе с облегчением умирал, а удовлетворенный Володя просыпался, потому что это, конечно, был только сон. Правда, он повторялся каждую ночь уже в течение недели, и Володя с интересом замечал, что сон ему начинал нравиться. А наедине, без свидетелей, он пару раз смог полминуты продержаться в воздухе. При родителях тоже пытался, но не получилось. К счастью, он не предупредил их, что именно он хотел продемонстрировать: и без того в психическом здоровье сына сильно сомневались.

Конечно, они видели, что Галина с Володей поссорилась и переехала к своему работодателю; конечно, Володя рассказал им, что Галина на пару с этим работодателем убили его Магду; нo беда в том, что в Магду они не верили. Да, они вспомнили блондинку, сидевшую рядом с ними на концерте «этого молоденького, который про Бригитту пел: Артур, кажется, Балагуров, так?»; нo об их романе он им, естественно, не рассказывал («Волыня, а ты уверен, что ты не фантазируешь?»), а на разговоры об убийстве однозначно реагировали неверием и испугом: «Волынечка, пожалуйста. Тебе же двадцать два года скоро. Когда ты был мальчиком и играл с Норой в волшебную страну, мы ничего не говорили, — ну, дурачок в капюшоне, нo свой же! — хотя, в принципе, это было немножко инфантильно. Совсем немножко, ну признайся, ладно? Тебе тогда было семнадцать лет, а в семнадцать лет дядя Макс уже ушел добровольцем на фронт, покойный деда Боря уже в пятнадцать пошел работать на токарном станке, когда его отца забрали…»

…Переплетчика Моисея Понарского забрали в тридцать седьмом за то, что он переплетал не те книги, и Маня осталась одна с двумя детьми и без денег. Двухлетняя Нехама (в море маленьких Энгельсов, Владленов и Револьтов они все-таки называли детей древними именами, в память об умерших дедах) болела воспалением легких. Боря — Боренька, Борик; Берко, Берл, Бералэ; Дойв-Бер бе-реб Мойше-Хайм, Борис Моисеевич, ученик 8-го «Д» класса — бросил школу и поступил на завод имени Ворошилова учеником токаря.

С мастером Боре повезло: это тоже был еврей, вечно веселый человек лет под сорок без единого седого волоса, подтянутый, мускулистый, энергичный, совершенно одинокий. Боря никак не мог понять, почему у такого хорошего человека нет жены. Потом он узнал. А пока они взяли друг над другом шефство: Аскольд Иосифович учил Борю токарному делу и жизни вообще, а Боря приглашал Аскольда Иосифовича домой, на куриный бульон с клецками и печеночный паштет. Маме веселый мастер тоже понравился, а маленькая Нехама узнавала его даже тогда, когда сквозь горячечный туман не узнавала никого.

Переплетчика Моисея, расстрелянного через месяц пocлe ареста, не забывали: под его портретом горела свеча в подсвечнике, выточенном Аскольдом и Борей. Нехама умерла, и они похоронили ее вместе, а через три месяца Аскольд Иосифович женился на маме, и в мае тридцать девятого родилась новая маленькая Нехама.

Первой семьи Аскольда Иосифовича не стало в 1921 году, за год до рождения Бори, когда очередные погромщики добрались до местечка Макаров, что в Полесье. Тогда Аскольд был еще не Аскольдом, а Хацклом, то-есть Йехезкелем, то-есть — о, эти еврейские имена с их бесконечными вариантами! — Иезекиилом Шойшвиным. И был он не токарем, а илуем — отличным знатоком Торы и Талмуда, возможно, будущим раввином или учителем-меламедом. Но строительству социализма эти профессии помочь не могли, и спасшийся от погрома илуй в двадцать лет научился работать руками. Друзья-рабочие и переделали его, для легкости произношения, в Аскольда.

— В Полесье говорили, что есть три вида дураков, — рассказывал он Боре. — Обычный дурачок назывался а йолд; если дело хуже, тo а йолд мит а капелюш — «дурачок в капюшоне».

Аскольд Иосифович и сам не знал, при чем тут капюшон, нo выражение прочно вошло в семейный язык на многие поколения вперед.

— А бывают такие, по сравнению с которыми даже дурачок в капюшоне кажется таким же умным, как сам Любавичский ребе. Такого называли а йолд фун Макаров, то-есть «дурачок из Макарова». Вот это как раз про меня, Бералэ.

Во время погрома в Макарове погибла беременная жена Аскольда; мать умерла еще в семнадцатом. Осталась сестра, Тилэ (Тегила, Техила, тетя Тыля), о которой Боря сразу усвоил, что она сионистка: он ее так и называл, «тетя Тыля-сионистка». Что такое «сионистка», он толком не понимал, нo он знал, что именно из-за этого тетя Тыля хочет уехать в далекое место под названием «Палестина», и что-то там строить. В тo время вокруг все что-то строили, и это было естественным; Боря пришел к выводу, что сионизм — это вроде коммунизма, нo для евреев. Тетя Тыля смеялась и не спорила. Боря еще знал, что Палестина — особенное место, что там еврейская родина (а у евреев — рабочих и крестьян есть, конечно, еще одна родина, самая главная: Советский Союз), и у нее есть другое, настоящее название (только вот какое? Мама говорила «Эрец-Исруэл», Аскольд Иосифович говорил «Эрец-Исроэл», а тетя Тыля улыбалась и говорила, что оба правы, нo на самом деле «Эрец-Исраэль»). В самом начале тридцать девятого тетя Тыля, не дождавшись рождения Нехамы, на полвека исчезла из Бориной жизни (в зале аэропорта Бен-Гурион девяностолетняя старуха будет долго вглядываться в морщинистое лицо семидесятилетнего деда, и вдруг, с удивлением, прошепчет: Бералэ?).

А еще Аскольд Иосифович был уверен, что жив его отец.

В конце девятнадцатого века, вo время свадьбы Соры, старшей дочери нищего пастуха Лейба, в синагоге, где собралось два десятка гостей, неожиданно появился невиданный ранее в Макарове еврей. Он ел за двоих, зато шутил за троих, отплясывал за десятерых, а играл, как целый оркестр. Родственники жениха считали, что он калэ-цад, приглашенный семьей невесты, а родственники невесты — что он хусн-цад, родня жениха. На вопрос, с чьей же он стороны, он шутя ответил, что он шойшвин — сват, дружка — и перевел разговор на другую тему, да так, что все животы понадрывали. После этой свадьбы его так и прозвали — Йосл дер Шойшвин, а вскорости пастух Лейб выдал за него свою младшую дочку Бейлу.

Йосл умел делать все: он учил детей грамоте, а местного раввина — комментариям к Талмуду. Пастуху Лейбу он вылечил всех больных коз (а здоровых у него и не было), а кантору Гершу, к облегчению молящихся, поставил голос. О своем прошлом он не рассказывал ничего, и сложилось мнение, что Йосл — гер, то-есть нееврей, принявший еврейскую веру: тем более, в синагоге он велел звать себя «Иосиф, сын Авраама», а ведь все геры считаются сыновьями Авраама… Впрочем, было непонятно, откуда гер так хорошо знает священные книги, древнюю историю и бесчисленные анекдоты о цадиках, их хасидах и женах хасидов и цадиков.

В Макарове дер Шойшвин остался до смерти своей жены, и за это время нисколько не изменился. Черной оставалась его борода, гладким — лоб. Похоронив жену, он попрощался со всеми родными, сказав, что направляется к могиле Браславского раввина, в Умань. А наедине, сыну Хацклу, рассказал, что исчезает навсегда.

— Он обнял меня и сказал: «не ищи меня, Хацкелэ. Я должен ходить всю жизнь, и она еще долго не закончится». А я спросил: татэ, или ты тот Вечный еврей, про которого гоим рассказывают сказки? И он ответил, что таки он это и есть, и еще, что он самый настоящий Каин, сын Адама. А я ему сказал: нo Каин ведь не еврей, он жил до Авраама? А он мне сказал, что он таки не был евреем вначале, а потом пошел и сделал брис и гиюр, и стал настоящим евреем, и что он был знаком с самим Моисеем и видел, как он писал Тору. А потом он мне сказал, чтобы я ему не совсем верил, потому что такого не бывает, нo что это все равно правда. Ну, я и верю, что это правда.

…Те же слова, которые он говорил Боре в тридцать девятом, он повторял внуку Бори в девяносто шестом. Аскольду Иосифовичу было девяносто пять лет, он похоронил сестру и жил один в ее квартире, в доме престарелых в городе Раанане: раз в неделю к нему приезжала тетя Неля, «маленькая Нехама» — проверить, все ли в порядке. В своих метаниях Володя добрался даже туда, и три дня жил под его опекой. Аскольд Иосифович был очень болен и не вставал с инвалидного кресла, нo понимал все.

— Посмотри, Волыня, на вот эту фотографию. Это журнал «Огонек» за июнь сорок второго. Вот на этой фотографии фронтовики, видишь? Третий слева, прочти, что написано? Я сейчас уже слепой совсем, нo там так написано: Иосиф Абрамович Шерешевский. Я точно помню, какой он был, это точно он. Я когда увидел фотографию, думал, что сейчас умру. А Тилэ уже была здесь, в Эрец-Исроэл, и некого было спросить. Я потом пошел в бюро, выяснял, таки был такой Шерешевский, нo пропал без вести. Так я думаю, что это он не умер, а… как это говорят… исчез, и сейчас просто имеет другое имя — может, совсем другое, не Иосиф и не на ту букву даже. Ты меня понимаешь? Они все будут от меня смеяться и говорить, что я выжил с ума. Но я не выжил с ума, я ведь даже не дурачок в капюшоне, я настоящий а йолд фун Макаров, у меня ума нету совсем, никогда не было… а мой папа еще будет жить, когда я давно буду в земле, потому что его сам Бог сделал на-ве-нод, чтобы у него никогда не было никакого покоя. Ты если его увидишь, скажи, что я его помню, да?

Володя внимательно смотрел на фотографию, и лицо ему казалось очень знакомым.

6. Третий слева

Два раза в году в Технионе, самом престижном университете в Хайфе, устраивалась «ярмарка трудоустройства»: различные фирмы выставляли свою продукцию, заманивая студентов к себе. На одной из таких ярмарок Володя и познакомился с Руэлом К., системным администратором фирмы «Палтек Майкросистемз» из города Йокнеама.

Володе было тогда хорошо. У него была Магда, у него была Галина, у него были мама с папой и Мариной, экзамены сдавались успешно, и мир был полон весенних запахов и романтики. Работа ему была совершенно не нужна, хотя, иногда, проскальзывала мысль о том, что неплохо было бы иметь свой автономный источник доходов — как минимум, чтобы легче было спорить с Галиной. На ярмарку, все же, он пошел развлечения ради — ярмарка и есть. Обилие красочных выставочных стендов с названиями фирм, с цветными плакатами на стенах и красивыми приборами в застекленных шкафах, преобразило знакомое пространство в центре технионовского городка в лабиринт, похожий на подземелье сказочного чудовища, и Володя тo воображал себя Тезеем (или героем компьютерной игры «Дум», которой болели все «русские» технионовцы), тo просто глазел по сторонам. Оказалось, что в технологической индустрии, точь в точь как в придуманном некогда им и Норой городе Очен, все ходят с табличками на груди, и Володе было интересно читать имена. На груди у молодого чернобородого системного администратора красовалась надпись «REUEL K. — Paltech Microsystems». Любопытный Володя подошел к нему и на своем ломаном иврите спросил, знает ли он, кто такой Джон Рональд Руэл Толкин. Тот сказал, что, конечно, знает, и что это имя — ивритское и встречается в Торе; оно означает «друг Бога». Иврит у Руэла К. был настоящий, коренной, и Володя с трудом понимал его; нo разговаривать с ним было легко и приятно для обоих.

После обеда, когда ярмарка почти опустела и усталые сотрудники фирм от нечего делать начали вербовать друг друга, Володя вернулся к стенду «Палтека» и долго болтал с Руэлом, пока его напарница Гила сортировала трудовые биографии студентов, сочно комментируя их вслух. Руэл о себе говорил мало — нет, не женат; да, в боевых частях (и, через пятнадцать минут, случайно, как о погоде: «с нашим главным инженером мы сидели в одном окопе в Ливане…»), нет, живу не в Йокнеаме, а в Хайфе, 20 минут езды — нo на все остальные темы оказался крайне интересным собеседником. В результате через неделю Володя был на полставки зачислен в «Палтек», причем на должность, которая на ярмарке не предлагалась: помощник системного администратора.

Фирма, параллельно со старым добрым «Солярисом», ставила сотрудникам компьютеры с новой операционной системой «NT», и Руэлу нужны были дополнительные руки. «Как», ужасался Володя, «это же Майкрософт! Оно же у нас грохнется через пять минут!». А Руэл, вращая между пальцами инсталляционный диск, возражал: «не надо отрицать новое, а то останемся в каменном веке». Поставили «NT», и никто не умер.

У работы на полставки в Йокнеаме оказалось дополнительное преимущество: легче было скрывать от окружающих встречи с Магдой. «Будут звонить — скажи, что я здесь, нo в другой комнате, хорошо?» — просил он Руэла, и тот, усмехаясь в бороду, не возражал.

…После ужасного сентябрьского вечера Володя в полицию не пошел — просто не знал, как. Вереница праздничных дней, когда официальные учреждения не работают — Новый Год, Судный День, праздники Суккот и Симхат-Тора — заставила Володю отложить этот поход, а все, что откладывается на день, не делается уже никогда. Через несколько дней он стал подозревать странное: никто, судя по всему, исчезновения Магды не заметил. Он звонил Феликсу, нo тот не откликался на звонки. Станций техобслуживания под Хайфой несколько сотен, на каждой — не один электрик, поди найди; а где и кем работала Магда? В компании любителей авторской песни, в которой она вращалась постоянно (и Володю приобщала) не знали о ней ничего — все там были вольными пташками: хочешь — заходи, не хочешь — нет. Расспрашивать он боялся.

Не будь Руэла, Володя сошел бы с ума. На его счастье, Руэл почуял, что с ним что-то неладно. Не задавая никаких вопросов, он буквально силком затаскивал Володю на работу, грузил его заданиями, сам, наверное, ломал систему, чтобы Володе было что чинить. Володя тогда подумал, что у него за четыре года в Израиле впервые появился ивритоязычный друг.

…Третий слева на фотографии. Третий слева.

7. Реальность трех очередей

— Ох, Иермет, Иермет, какая же ты скотина, — пожаловалась Нора в пространство, выключила свет и легла спать. В последнее время жалобы Иермету (или на Иермета, что, в сущности, одно и то же) входили в ее ежевечерний ритуал. Обычно — с подробным перечнем всех бед истекшего дня; нo пocлe сегодняшних переживаний сил на перечень уже не оставалось, и бедному писателю просто досталось на орехи.

Имя «Иермет» впервые появилось на карте города Очен, который они начертили вдвоем. Они тогда задались целью придумать мир, где они будут отдыхать. Сурт в детстве читал Дональда Биссета, он разыскал книгу и принес Кайре. Даже почти в семнадцать лет ее очаровали рассказы, где вообще ничего страшного не происходит, и все равно интересно. Кайра сказала, что это — как «ижик в тумане» (оказалось, что Сурт «ижика» не читал, нo это сразу исправили). Они решили создать не идеальный мир — в нем было бы слишком неинтересно — а просто спокойный мир. Со своими проблемами, важными и сложными, нo без войн и террора. Допустим, они и были когда-то, нo теперь отошли в прошлое. В этом мире было много солнца, моря, хорошей погоды и свободного времени. Там можно было, не опасаясь, гулять ночью (если у тебя есть удостоверение личности, конечно).

Сурт хорошо рисовал карты. Кайре хорошо давалось описание пейзажей. Имена и слова отлично давались обоим («йардай рьшае» — добро пожаловать). Среди достопримечательностей курортного городка Очен рукой Володи было выведено: «домик писателя Иермета». Так и осталась у нее эта карта, среди всех записей, которые Володя оставил ей в том конверте.

Много позже она вернулась к этому Спокойному Миру (она решила, что так он и будет называться — Йашкна, Спокойный Мир) и принялась его доделывать. Всюду, где были незавершенности, до боли не хватало Сурта, нo с этим ничего невозможно было сделать: приходилось работать одной. Дошло дело и до писателя Иермета. Жил он в двухэтажном доме с большой овальной террасой, с видом на набережную. Был у него, разумеется, компьютер с огромным, в полстены, экраном (они еще с Суртом решили, что технология там развивается, несмотря на отсутствие войн); жену его звали Тшаен, а дети… Нора перебрала много вариантов, но, в конце концов, решила, что будут сын и дочь. Тогда ей и представилось, что, пока она изобретает биографию писателю Иермету, кто-то сочиняет историю ее собственной жизни. А почему «кто-то», а не Иермет? Почему бы ему не нафантазировать Землю, как место действия романа? Почему бы ей, Норе, не быть главной его героиней?

Вот и стала она каждый вечер ругать Иермета — это он-де наградил ее такой горемычной судьбой, как в мексиканском телесериале. Это он сделал ее такой ленивой. И так далее.

Периодически, отрываясь от работы, «Приключений Маруси» и ничегонеделания, она писала текстики про Йашкну и посылала Мареку. Тот отвечал, что это — настоящее, покруче «Маруси», нo надо быть последовательной и вначале закончить писать то, что уже пишется.

Конечно, по-настоящему она в Йашкну и Иермета не верила. За нынешний день стало вдруг понятно, что вообще все приключения Кайры в различных мирах, так или иначе, воспринимались Норой как игра. Ну, летала. Ну, видела. Ну, колдовала. Но — где-то в подкорке — «понарошку». Единственным миром, который был «на самом деле», а не «понарошку», оставалась обычная земная реальность Трех Очередей: за водкой, в туалет и из пулемета. Про три очереди придумал в свое время лохматый рокер Юра Бурсак, с которым Нора встречалась восемь месяцев, в интервале между Володей и Геной. Из-за них-то Нора с ним и поссорилась, отстаивая всякую возвышенность и романтику. А на самом деле была точно такой же, только хорошо притворялась. (Эх, Иермет…)

Даже Марек с его письменными рассказами о знакомстве с Пушкиным и мадам Блаватской не изменил ничего. Подумаешь — у тебя Блаватская, а я самому королю Артуру руку пожимала. А что тебя, мол, кошка ночью за моим окном засекла, так кошку не спросишь, а спросишь — не ответит. Реальность Трех Очередей была непоколебимой, и хуже всего было то, что Нора не отдавала себе в этом отчета, и уверяла сама себя в том, что она-то — не из цивильной толпы, она-то — парит в небесах, она-то…

Реальность Трех Очередей в одно мгновение рассеялась сегодня, когда за окном четвертого этажа вырисовался неподвижный Александр-бань, действительно паривший в небесах. Гюльчатай, кстати, осталась к нему совершенно безучастна. А Нора по-настоящему начала что-то понимать только тогда, когда он, поклонившись, растаял в воздухе, обещав вернуться на следующий день.

Крепостная стена, отделявшая сны, мечты, сюжеты, глюки от повседневной дествительности, развалилась, не выдержав удара тараном. Не первого даже. Третьего подряд. Первым было подключение к Интернету, — она вдруг почувствовала, что весь земной шар сжался в клубочек под ковриком для мышки на ее компьютере. Как назло, на коврике был нарисован глобус. Ощущение прошло, потому что виртуальная реальность, как ни крути, оказалась виртуальной, а, значит, местом обитания Кайры, а не Норы. А вo второй раз в стену ударила история с Диной Кросс.

В послании, посвященном грядущей пятой годовщине окончания школы, Хайчик призывал «помянуть добрым словом покойного Гену, дa будет благословенна его память! Пусть он снова будет с нами, и нас опять будет девятнадцать! (Я, конечно, исключаю Михаила Левкомайского из наших одноклассников!)!».

Левкомайского? Пай-мальчика, чистюлю, любимца учителей? Славку Бородача, школьного террориста, ныне «нового русского», он в списке оставил. Хотелось спросить Хайчика, как Муму Герасима: «за що?»

Нора не стала писать Хайчику, а воспользовалась Интернетом. «Levkomaisky… Levkomajskij… Levkomayskij…». На пятом варианте поисковая машина выдала результат. На экране был портрет очаровательной молодой женщины и текст, начинающийся с «Hi, I'm Dina Cross». Норин английский за год работы с Сетью расправил крылья: она понимала все, и даже нашла несколько ошибок.

Здравствуйте, я — Дина Кросс, и я счастлива. Я живу в Сан-Матео, Калифорния, где занимаюсь консалтингом по маркетингу. Дни моих мучений кончились.

Я — свободная женщина, гордая и довольная своей женственностью. Но я была лишена всех радостей детства, которые знакомы моим сверстницам. То, что я росла в России, не послужило этому причиной: вопреки распространенному до сих пор мнению, современная русская молодежь почти не отличается от нашей, американской. То, что я — еврейка, также не имело значения: мое еврейство не было известно большинству моих знакомых, и антисемитизм, если он и существовал, меня не затронул.

Моя беда была в том, что из-за редкого каприза природы девочка Дина родилась мальчиком Мишей. Я скрывала свое женское «я» до девятнадцати лет, хотя всю жизнь мечтала стать женщиной. Наконец, доктор Мальцер (ссылка на страницу клиники) провел долгожданную процедуру, и Дина вышла на свободу…

Несмотря на пластическую операцию и длинную прическу (парик? или это волосы такие?), со второго взгляда лицо можно было узнать.

Мы жили между гранями, думала Нора. Как фишки в игре. Вначале развалилась стена, окружавшая наш мир, развеялось фальшивое небо (она как раз тогда прочла «Многорукого бога далайна» Логинова): поездка в мир капитала стала возможной при наличии оного капитала, а путь в города, куда еще недавно ездили отдыхать, перерезали таможня и паспортный контроль. Исчезла грань между «нашим» и «иностранным». Потом появилась Сеть, и точно так же растаяла грань между «близким» и «далеким». А теперь? Меняем пол, возраст, расу… Завтра Гюльчатай пойдет в бультерьеры. (А Миша играл в баскетбол. Совсем неплохо. Мокрая футболка. Мяч под мышкой. Голубые кроссовки. Дина Кросс?).

И вот, сегодня, исчезла последняя грань: между реальным и фантастическим. У нее дома гостил живой вампир (или неживой все-таки?), он летал, исчезал и появлялся у нее на глазах. Значит, Марек действительно мог быть знаком с Блаватской. Значит, был всемирный потоп, и Магда спаслась в ковчеге, потому что Хам, сын Ноя, взял ее в жены. Значит ли это, что путешествия Сурта и Кайры по мирам и временам — тоже правда? Значит ли это, что существуют феи Авалона и синие эльфы Лирга, что рыбаки стоят с удочками на скалистых террасах в Очене, что старуха Ртмеч поднимается каждый вечер по семиста двадцати ступеням маяка Еовриб, чтобы зажечь в нем огонь? Значит ли это, наконец, что придуманный ею Иермет действительно не спит ночами и пишет роман о придуманной им Земле с придуманной им Норой в главной роли, и от расположения букв на экране его компьютера зависит ее судьба?

Эх, Иермет…

8. Помилуйте де Бражелона

Росси тогда довел меня до такого состояния, что я действительно был уверен, будто за дверью таверны меня ждет Марек собственной персоной. Однако там, у служебного входа, нас поджидал всего лишь тунец в три человеческих роста, который, по милости грузчиков из Доцба, ухитрился застрять в дверях. Наверное, именно такой монстр проглотил несчастную Мабиб из старинной поэмы. Грузчики стояли по обе стороны тунца и извинялись, а Матшех с гордым видом притащил нас с Росси и заявил, что «сейчас мои постоянные клиенты покажут вам, с какой стороны у него хвост»; пришлось браться за работу. Моя жена утверждает, что техническая смекалка у меня просыпается и бьет ключом, когда надо кому-то помочь, нo засыпает беспробудно, как только она просит что-нибудь сделать по дому. Вот и в этот раз я смог, по какому-то наитию, придумать хитрый поворот рыбины вокруг ее оси, каковой поворот мы благополучно осуществили впятером (точнее, вшестером, если тунца тоже считать активным участником маневра). Матшех рассыпался в благодарностях, грузчики придумывали, куда они пойдут работать пocлe увольнения, замотанный в скатерть Росси закрашивал царапины на двери; потом мы все выпили доцбского («за тунца») и разошлись по домам.

А дома меня ждал Марек.

От прически, которую я описал в первой главе третьей тетради, не осталось ни следа. Мебельщик был одет в шкуру Немейского льва и опоясан ремнем Храброго Портняжки, за который был заткнут плазменный меч рыцарей Звездной Империи. На пальце у него сверкало алмазное кольцо Абу-с-Саадата, вызывающее тысячу джиннов, а на голове была Шляпа Волшебника. Ноги вампира были обуты в калоши счастья, в ушах позвякивали сережки-говорешки, на груди болталось ожерелье Роканнона. Следы шин его автофургона выглядели странно на влажном мелком гравии, устилающем мой двор.

Второстепенный герой моей повести приветствовал меня на моем родном языке, а я отвечал ему по-польски. Впрочем, вскорости мы перешли на русский; из всех языков Земли я больше всего проработал именно его (и иврит, который Марек не знал).

— Вы прочли ее рукопись, Марк Андреевич?

— Так точно, пан Иермет; теперь я пришел за Вашей.

— Я должен Вас предупредить, что будущего Вашей планеты Вы там не найдете; я его еще не придумал.

— Мне будет вполне достаточно того, что Вы уже написали; что до будущего, тo я Вам его, с Вашего позволения, надиктую сам.

Я обалдел от такой наглости.

— Я Вас, Марк Андреевич, писал деликатным и чутким; с чего это Вы считаете, будто имеете право мне что-то диктовать?

Марек положил руку на сердце. В нагрудном кармане, нашитом поверх шкуры, блеснуло солнечным зайчиком зеркальце Мастера Амальгамы.

— Не обессудьте, пан Иермет. Я ничего не собирался диктовать, я неверно выразил свою мысль. Дело в том, что судьба любимых мною людей в Вашей власти. Будь Вы их сеньором, судьей на их процессе или генералом, держащим их в плену, я бы, не медля, обратился к Вам. Согласитесь, что в данном случае я тем более имею на это право!

— Марк Андреевич, нo поймите же Вы меня! Я пишу книгу для моего мира! Для моего, не для Вашего! Если я начну считаться с вами, от этого пострадает качество произведения! Вот… ну, например, смерть Ленского. Или хотя бы Муму. Или виконта де Бражелон. Представьте себе, приходит Атос к Дюма и говорит: это мой сын! Не убивайте его! Ну и что ему делать пocлe этого? Ведь такой сильный сюжет пропадает! — Я распалялся все больше. — Мне, может быть, нескромно его хвалить, я же его и выдумал, когда выдумывал самого Дюма…

— Хороший, хороший сюжет, не волнуйтесь, — ровным низким голосом перебил меня Марек. — Но Дюма не давал своим героям возможности высказываться. А Вы, пан Иермет, даете. Вы придумали лазейку с двумя книгами, Вы наделили меня способностью к перемещениям; теперь Вы в ответе. Захотите — можете меня не слушать, если Ваша профессиональная репутация Вам ценнее нашего счастья. Мы Вас поймем, наверное… а пан Росси будет просто в восторге.

Я стоял в оцепенении, нo тут заговорила моя жена. Она стояла в дверях и внимательно слушала наш разговор. Я никогда бы не подумал, что Тшаен воспринимает мою работу серьезно, а она, оказывается, взяла и выучила русский язык.

— Скажите, Марек, а может, тогда, и Нору позвать сюда? У нас не меньше претензий к ней по Йашкне, чем у Вас — по Земле.

Марек пошевелил губами.

— Неплохая идея. Только они вместе с Володей вас разрабатывали. Его тоже надо доставить, а то, наверное, не выйдет ничего. Разрешите, съезжу? Мне все равно на Землю надо скоро.

— Почему скоро? За… этим… бензином, да? — спросила Тшаен.

Марек открыл багажник автофургона и достал оттуда Святой Грааль. Сжал его в руках, зажмурился; через мгновение открутил пробку бензобака и вылил туда содержимое чаши.

— Нет, пани, бензин — не проблема; но, по милости Вашего супруга, мне требуется человеческая кровь для пропитания, а здесь, насколько я понимаю, дурного народу особо не водится. Так что распечатайте мне Ваш текст, пан Иермет, и я поеду. Заодно из рукописи узнаю, где искать Владимира. Нору я и так найду.

— Подождите! — Я вспомнил наш старый разговор с Росси. — Я бы с удовольствием, вы меня оба убедили, но…

— Что «но»? — спросил Марек настороженно.

— У меня написано, что Вы с Норой больше не встретитесь. До конца времен.

Марек зарычал, обнажая длинные белые клыки.

— Тогда объявите, что конец времен настал.

9. Сурт едет с юга

Израиль — страна невеликая. Сто первый километр от Тель-Авива — уже либо Хайфа, либо Ашдод. Сто первый километр от Иерусалима — уже либо Тель-Авив, либо Беэр-Шева. В ширину вообще почти нигде ста километров не наберется, а в длину всего шестьсот. Не будь города Эйлата на самом юге пустыни, на берегу Красного моря, не знал бы никто здесь, что это такое — сто километров, и никого вокруг. Но Господь сотворил Эйлат, а офицер запаса Куши Риммон выстроил свой постоялый двор, отмерив от Эйлата сто один километр на север. Не трактир, не кабак, не отель — несколько бревенчатых (в пустыне-то!) домов, кому надо — переночует; живой уголок, кафе и автозаправка. Приезжал известный скульптор, наваял удивительные статуи из железного утиля: мусор мусором, а поглядишь — вот кот лежит, вот лис бежит, вот корова, а вот и динозавр. И над всем этим — большая вывеска на иврите: Сто первый километр.

Фирма «Палтек Майкросистемз» в полном составе возвращалась из Эйлата, где провела трехдневный коллективный отпуск в честь весеннего праздника — годовщины исхода евреев из рабства египетского. Красное море не расступилось, хотя Моше Шрайбер, тезка древнего Моисея и генеральный директор фирмы, махал над ним импровизированным жезлом из коряги. Володе было удивительно смотреть на суровое электронно-деловое начальство, резвящееся в плавках и купальниках на морском берегу. Может, контраст был бы меньше, если бы они говорили по- русски.

В те дни он поймал себя на том, что подсознательно удивляется не тому, как коренные израильтяне проводят досуг (а как? Точно так же, как и все), а тому, что они вообще его как-то проводят. Может, это тo же странное ощущение, которое он испытал в десятом классе, случайно увидев классную руководительницу Веру Петровну в объятиях директора школы, Дмитрия Ивановича Шалабуды.

— Несоответствие ролей? — спросил понятливый Руэл, когда Володя смог передать ему это ощущение.

— Может быть, — ответил Володя, довольный, что понял ивритское слово «роль» («несоответствие» постоянно происходило на работе — между дисководами и сетевыми карточками, между дисплеем и принтером, между наличием компьютеров и нормальной деятельностью фирмы).

— Мне тоже кажется, что знакомство с новой культурой — как знакомство с новым человеком, — сказал Руэл. — Только надо поверить, что знакомишься не с обезьяной какой-нибудь, а с таким же человеком, как ты, только другим немножко.

Генеральный директор Моше Шрайбер, заметив Руэла с Володей, сразу поменял выражение своего лица с отдыхающего на отеческое, хлопнул Володю по спине и спросил: «ВладиМИР» (непременно — с ударением на последнем слоге!), «как, ты хорошо абсорбируешься?». Володя с трудом поборол желание ответить, что он не абсорбируется (словечко придумали!), а просто живет, но, естественно, ответил «спасибо, хорошо». Удовлетворенный Моше обратил взор на Руэла. Теперь из выражения лица следовало, что Моше ему, конечно, не отец родной, но, как минимум, старший брат и боевой соратник. «РУэл» (на этот раз — с ударением на первом), «ВладиМИР тебе не мешает работать?». Это означало, что Руэл имеет официальный шанс сделать Володе комплимент. Руэл им воспользовался: «он — мужик, что надо, на все сто!». Слова жаргонные, пахнут порохом стрельбищ и танковым горючим; такие слова на курсах для вновьприбывших не изучают. В них — сила. Моше они понравились. «Честь и хвала вам обоим!», сказал он, улыбнулся и пошел дальше.

— Теперь ты понимаешь, почему бывает трудно знакомиться? — спросил Володя шепотом.

Он не был уверен, что Руэл поймет. Но тот кивнул.

Сто первый километр. Первый привал на долгом пути из Эйлата в Йокнеам, на север. Два автобуса, арендованные фирмой, отдыхают у ворот. Девушки пользуются удобствами. Желающим предоставляется обед (желающих где-то треть). Прочие гуляют, рассматривая скульптуры из металлолома и живой уголок. В живом уголке — достопримечательность мирового уровня: красная корова, первая за две тысячи лет. Ее показывали по всем телепрограммам: еврейская традиция утверждает, что рождение красной коровы предвещает приход Спасителя и конец света (религиозные евреи ждут — не дождутся конца света; он — счастливый конец). Володя взглянул краем глаза: корова как корова.

Вернувшиеся с прогулки инженеры сидели в кафе-беседке и обсуждали мировые проблемы. С красной коровы перешли на другие глобальные явления, все, как одно, указывающие на близкое светопреставление.

— А вы читали Фрэнсиса Фукуяму? — спросил рыжий электронщик Ярон.

— Я читаю только двоичный код, — ответил микропрограммист Давид. (Хохот за столом).

— Я серьезно. Это такой историк, он говорит, что в нашем поколении история кончается.

Гила из отдела кадров хмыкнула:

— А дальше что будет, география? (Хохот за столом).

— Дальше не будет ничего интересного. Это Фукуяма так утверждает, — сказал Ярон.

— Этот ваш Фудзияма ничего не понимает, — возразил алгоритмист Менаше. Он был в черной ермолке-кипе, и из-под его футболки торчали кисточки-цицит. — Все, о чем он говорит, предсказано в священных книгах. Просто скоро придет Мессия, и мы видим признаки его приближения. — Хохот за столом. — Да нет, он правда придет, вы увидите!

— А как это отразится на бирже? — спросил толстый завлаб Гавриэль.

Руэл, вместе с Володей прислушивавшийся к разговору, вдруг подал голос.

— По этому поводу есть старая история. Один богатый еврей спросил Гершелэ из Острополя, как, по его мнению, приход Мессии отразится на его богатстве, ведь после конца света не будет денег. Гершелэ ответил: «Бог наших предков, который спас нас от фараона, от Амана, от Римской империи и от погромов, спасет тебя и от Мессии!».

За столом раздался не то, чтобы хохот, а скорее смех — не оглушительный, но несомненный. Люди смеялись и размышляли. Разговор прекратился, нo настроение было хорошее. Довольный Руэл прислонился к спинке деревянного стула и повернулся к Володе:

— Так о чем мы разговаривали?

Володя не помнил, о чем.

— Знаешь, Руэл, я не знаю, кто такой Фукуяма и что он пишет, но, по-моему, история действительно кончается.

— С чего вдруг?

— Посмотри, как стремительно все меняется вокруг. Вот, технологическое развитие, например: сто лет назад еще жили так же, как двести лет назад.

— Ну, не совсем…

— Нет, Руэл, я знаю, что был технический прогресс, нo согласись, что скорость увеличивается. Скоро технология будет устаревать еще до того, как ее начнут претворять в жизнь.

— Я думаю, Володья, что до этого еще далеко. Ты мне сейчас скажешь, что все закончится к 2000 году, как пишут в журналах.

— К 2000, может, и не закончится, нo продержится немногим дольше. Посмотри, Руэл, воевать тоже стало невозможно: на обеих сторонах репортеры с камерами, у солдат сотовые телефоны, Интернет повсюду…

— Может, научатся жить в мире?

— Для этого технологии недостаточно.

Володе, отчего-то, захотелось поделиться с Руэлом самым откровенным. Он так и не говорил с ним про фотографию из «Огонька» — нельзя же просто подойти и спросить: мужик, ты не Каин случайно, а то тебе твой сын, девяноста пяти лет от роду, привет передавал? Так и проходил с фотографией в кармане больше месяца.

— Руэл, знаешь, меня всегда волновала тема конца света. Понимаешь, я с детства считал себя особенным человеком, я бы сказал даже — нечеловеком. Тебе знакомо такое ощущение?

— Я могу себе представить, — ответил Руэл, — хотя у меня нет сомнений, что сам я — человек.

На иврите «человек» звучит «сын Адама». Володе показалось, что Руэл улыбнулся.

— А еще я знал, что меня зовут не Владимир, — он с трудом поставил правильное ударение в собственном имени, — а Сурт.

— Сурт? Кто тебе такое имя-то дал?

— Никто, я сам себе. Понимаешь, из воздуха. Сурт — и все. А потом я прочел книгу скандинавских мифов, и увидел, что там тоже есть Сурт.

— Кажется, я что-то помню, — нахмурился Руэл. — Есть у них такой великан… нo он не Сурт, а Суртур… или Суртр… у меня плохая память.

— В русском переводе был Сурт. И я прочитал пророчество о конце света, которое начинается словами: Сурт едет с юга. Когда я прочел этот текст, мне стало плохо. Я почувствовал вдруг, что, если я только поеду куда-нибудь с юга, произойдет страшное. Я некоторое время не мог говорить вслух слова «юг». Я устраивал скандалы родителям, когда они хотели со мной поехать из города на север или на юг.

Руэл перебил его:

— На север, понятно, потому что ты тогда с юга едешь. А на юг почему?

— Так потом же придется возвращаться с юга! Это еще страшнее! Я даже в Израиль боялся ехать, у меня этот страх еще в семнадцать-восемнадцать лет оставался.

— И как же ты все-таки поехал в Израиль?

— Я решил, что я никогда не вернусь в Россию.

Со стоянки раздался скрип тормозов. Грязно-белый автофургон лихо затормозил около автобусов «Палтека», дверь открылась, и из него выпрыгнул мужчина в странном наряде, похожем на шкуру дикого животного. Он решительным шагом направился к кафе-беседке. Офицер запаса Куши Риммон лениво взглянул на него: ни в кого не врезался, значит, все в порядке; а в Эйлате и на Сто первом километре еще и не так одеваются.

— Постой, Володья, — сообразил Руэл. — А как ты согласился ехать в Эйлат? Мы же были на юге, и теперь оттуда возвращаемся!

Володя усмехнулся.

— Ну, здесь, в Израиле, это не считается. Всего пятьсот километров, сто один мы уже проехали…

Мужчина в странном наряде остановился oколо них.

— Владимир Аркадьевич Киршфельд? — спросил он по-русски.

— Да, — ответил Володя.

— Он же Сурт?

Володя застывает. Потом:

— Вы… приходили ко мне той ночью, правильно, когда я ей письмо написал? Это были Вы.

Марек не отвечал. Он сосредоточенно смотрел на Руэла.

— А Вас я тоже знаю, — наконец сказал он. — Вы у меня покупали шкаф с двойным карнизом. В Сохачеве, в одна тысяча семьсот девяносто седьмом году. Такие вещи не забываются.

— Я не помню, нo может быть, — ответил Руэл на правильном русском языке. — Столько всякого случалось, а у меня память очень плохая.

— Покупали, покупали. Идемте, Каин, Вы нам тоже пригодитесь. Будете свидетелем истории.

…Стук в окно, ночью. «Нора, собирайся, едем».

10. Отражение в двух зеркалах

Вот мы и сидим опять у нас дома, как и тогда, пять земных лет назад. Только в тот раз мы накрыли стол на террасе и глядели на закатное море, где вдоль береговой полосы уже выстроились один за другим послушники с колокольчиками в руках, и начали свое мерное шествие от храма Слушающего до маяка Еовриб, в такт шагам медленно напевая вечные, древние, почти как вся Йашкна, слова: «И-и-э-ни-о-и-ся-ва, и-и-э-ни-о-и-сян» — о Слушающий, услышь же нас! — и колокольчики подрагивали, звеня, в ритме песни, и Слушающий, наверняка, слушал, а гости смотрели, а мы с женой, не сговариваясь, вглядывались в силуэты идущих, выискивая среди них нашего Рнемета, а маленькая Маки, конечно, раньше всех его угадала и, нарушая тишину, заглушая молитву, показывала пальчиком куда-то в центр колонны и кричала «братик, братик!»…

…Тогда Володя еще сказал: «а они не знают, что Слушающий их действительно слышит, ведь это мы с тобой, Кайра», а Нора отвернулась от него и стиснула зубы от злости, а я объяснил, что злиться не надо, и что Слушающий — это Господь Бог. Володя, даже не понявший, что разозлил Нору, сказал, что он знает, кто такой Слушающий, потому что сам Его сочинил, и еще, что он был уверен, что Господь Бог — это как раз я. Нас успокоила Тшаен, моя замечательная Тшаен, рассказав притчу об отражении в двух зеркалах. Придвинь два зеркала друг к другу, и в них отразится Слушающий, потому что Он — всюду; нo попробуй Его увидеть, и увидишь лишь себя. Ни один из вас сам по себе — не Слушающий, сказала моя жена, ведь ваши книги — неполны. Это Он услышал ваши голоса в пустоте и подарил им жизнь, создав два полноценных мира. По Его воле эти голоса обрели хозяев, а вы — право строить ваши… нет, наши миры.

Тогда Марек спросил, кто же такой Сатана, и Тшаен рассмеялась и сказала, что в Спокойном Мире до Сатаны не додумались, а земной дьявол — это вроде литературного критика, который ходит по мирозданию и придирается. После этого Росси весь вечер требовал называть себя Мефистофелем, Вельзевулом и другими названиями из моего Приложения Пятнадцатого («о религиях Земли»), пока ему самому не надоело. А еще мы пили атаги из весенних водорослей, а Марек заварил настоящий земной чай, и мы честно пытались с ним справиться…

Тогда мы и поспорили о том, гибнет ли Земля или нет, и можно ли ее спасти без активного вмешательства, которое разрушит сюжет, и сделает книгу не такой интересной. Росси сказал, что со всеми проблемами можно справиться изнутри. Марек утверждал, что мир летит в тартарары с возрастающей скоростью. Наконец, мы заключили наше странное пари.

Конец времен растягивался — все равно, cогласно всем пророчествам, он должен был длиться не мгновения, а годы. На пять лет Нора и Володя возвращались на Землю, и с ними отправлялся Росси. Каин попросился к нему в видеооператоры. Марек, отвезя их, вернулся сюда, и стоял за моей спиной, пока я описывал, что там с ними происходило. Пять лет работы — на Земле. Двадцать восемь дней непрерывного стучания по клавишам — здесь.

…Прощаясь со мной, она плакала и спрашивала, что же ей делать. Кому было это знать, как не мне; нo я не удержался от авторского соблазна, положил ей руку на плечо и сказал: «знаешь что, девушка, решай сама».

…Я старался не находить особо экстравагантных сюжетных решений. Как мы и условились, я давал Земле самой вести меня за собой, исходя из ее собственной логики. Война сменяла войну, скандал сменялся другим скандалом, на место бездельного и больного правителя приходил деятельный и здоровый до отвращения, и страны трепетали. Я прослеживал судьбу своих главных героев сквозь хитросплетения сходящей с ума планеты, а второстепенный герой стоял подле ме я, как прежде стоял Росси, и говорил: «вот видите, пан Иермет… вот видите…»

Не то, чтобы они не старались изменить мир: они делали все, что могли. Я снабдил их всеми знаниями, которыми сам обладал на тот момент: той распечаткой, что до этого дал Мареку. Тайную науку о строении бытия, которую хранили самые посвященные адепты наиболее эзотерических верований, они могли изучать по оригиналу — моему Приложению Первому. К их услугам был главный критик мироздания, а автор этого мироздания был к ним особо благосклонен (Марек предупредил: «если что с ними случится — покажу, для чего у меня клыки»; впрочем, мы с ним уже решили, что с гибелью Магды вампиры постепенно становятся обычными людьми). И все же…

Десятого апреля 2001 года, ровно через пять грегорианских лет пocлe описываемых ранее событий, белый автофургон Марека появился на земных дорогах, забрал пятерых человек и одну видеокамеру, и вновь занял свое место на нашем дворе, рядом с моим шестиместным искдичем и дочкиным самокатом.

Вот мы и сидим опять у нас дома, нo на этот раз — в большой комнате, на диване. Шар под потолком ярко светится, а на ковре Маки увлеченно нянчит девочку из сказки — годовалую Марго. Ее родители беседуют о чем-то с Мареком, а Тшаен, вооружившись молотком, вешает над диваном репродукцию — подарок нам с ней от Норы с Володей. На картине изображены две руки, рисующие одна другую. Именно так я и представлял себе ее, когда описывал голландского художника Маурициуса Эсхера, которого почему-то вся Земля называла Эшером. Но рисовать, как он, я, конечно, не смог бы. Мы с Руэлом налаживаем видеоаппаратуру. Росси уже умчался домой, к жене и детям. Нашего сына, как всегда, нет дома. Что ж, у каждого своя история.

Экран мерцает, и на нем появляется растолстевший, обрюзгший и погрустневший бард из Хайфы, автор «Бригитты», Арнольд Балгевойрос. Со вздохом он прижимается небритой щекой к гитаре, берет аккорд и начинает:

В конце дорог, в конце концов, за краем Ойкумены,

мы — семь певцов, семь мудрецов, семь кузнецов вселенной.

Мы неподвижно целый день сидим, содвинув руки,

умеем свет, умеем тень, молчание и звуки.

Кадр за кадром. Войны кончаются, не успев начаться, нo жертв не меньше. Изобретения устаревают, не успев внедриться, нo воздух не чище. Новые законы влекут за собой новые беззакония, а старые преступления становятся новой нормой. Дети убивают родителей. Родители насилуют детей. Власть тьмы. Тьма власти. Рагнарек, рок богов.

И мы удерживаем мир на невозможной грани

от медных труб, от черных дыр, от добрых начинаний.

Нина Васильевна и Алеко прощаются с Норой (позже они обопрутся друг на друга, как два костыля, и Каин будет плясать на их невеселой свадьбе).

В Москве Нора и Володя мобилизуют мечтателей, забавлявшихся ролевыми играми. Сила их воображения, добро их любви должны изменить мир к лучшему. Но ролевики спорят друг с другом, что такое «к лучшему», и, в конце концов, ссорятся между собой и разбредаются по тусовкам.

Но мы не можем ничего, мы пыли бесполезней,

поскольку сами — часть его и всех его болезней…

Хозяин с Хозяйкой, отложив гитары, собирают дома, в Хайфе, новый ковчег — тех, кто желает что-то сделать для спасения будущего от распада. Росси учит их тайному надмирному знанию. За пять лет занятий они понимают только одно: никакое тайное надмирное знание не сделает больше, чем простая молитва. И они откладывают записи в ящик, достают еврейские молитвенники и начинают изучать Тору. С лица Росси исчезает сардоническая усмешка. Он надевает кипу (и не снимает ее даже здесь, в Очене).

Нора мирится с Киршфельдами, дописывает «Марусю», нo по издательствам не ходит — все время тратится на работу с людьми, на ненавязчивые разговоры по душам, после которых люди уходят домой чище и светлее. Тем не менее, «Марусю» издают (я ей подыграл). Про Йашкну она почти ничего не пишет — таков уговор. (Ей разрешено описать двадцать восемь дней). Володя уходит из «Палтека» и колесит по белу свету с Норой. «Палтек» ищет себе другого системного администратора: им становится Феликс Маскиль, закодировавший себя от пьянства и прошедший курсы переквалификации в колледже.

Хайчик Рахамимов, стажируясь в одной из больниц Сан-Франциско, испытывает на себе превратности личной жизни, без памяти влюбившись в Дину Кросс; впоследствии темой исследования он выбирает проблему бесплодия транссексуалок.

Мы — славный хор певцов-скопцов, бессильный и надменный:

семь наглецов, семь подлецов, семь беглецов вселенной…

Рождается Маргарита-Марго, как две капли воды похожая на тетю Марту в детстве. Володя попадает под обстрел недалеко от Газы, нo чудом остается в живых (все — чудом). Невидимые никому, кромe видеокамеры, на могиле Ярхибдемы, внука Лилит, со всего мира собираются домовые, эльфы, джинны и феи: последние шитхи, оставшиеся в живых. Обратив бледные лица в небо, к сияющему Ераху, они стоят в последней безмолвной мольбе, обращенной неведомо к кому.

Прохожий, если ты сейчас услышишь нас снаружи,

на благо тех, кто верит в нас, помилуй наши души…

…И вдруг с дивана срывается Марек и кричит:

— Да прекратите вы эту тягомотину показывать!

Нора глядит на него изумленно и обиженно:

— Это не тягомотина, Марек. Это жизнь наша.

— Нет! — повторяет Марек, — это — тягомотина! Это ваш взгляд на жизнь, вы устали, нo ведь жизнь многопланова! Откуда вы знаете, может быть, только вашими усилиями оно и продержалось до сих пор! Почему, скажите, вo всем надо видеть только отрицательную сторону?

— А где положительная? — грустно вопрошает Володя, прижимая к себе Нору. — Понимаешь, Марек, тебя там пять лет не было. Нам виднее.

Марек качает головой.

— Сударь мой Владимир, я ведь не спорю: вам, изнутри, виднее. Информацию я всю уже получил, так как имел честь наблюдать творческий процесс господина Иермета. Но именно снаружи я, как объективный наблюдатель, говорю вам: не все потеряно! Не расстраивайтесь! Мне все нравится!

Нора по-особенному смотрит на него:

— Все нравится?

— А как же иначе, Норушка? Молю тебя, не считай, что ты мне изменила, или сделала что-либо предосудительное. Кто, думаешь, подсказал пану литератору этот поворот событий?

— Но…

— Нет, Норушка. Я тебя боготворю, нo я — герой не твоего романа. Господин Иермет работает на стыке жанров, и я отношусь, скорее, к эпической фантазии. Мне к лицу взрывать чудовищ и жениться на зачарованных принцессах. Я, собственно, уже подобрал себе подходящую принцессу в одном романе… может, ты читала, есть такие два соавтора под одним псевдонимом… впрочем, неважно. Будь спокойна, родная моя.

Мы долго молчим. Руэл-Каин перематывает пленку, складывает аппаратуру и выходит на террасу любоваться морем. Ему интересно.

— Может, займемся все-таки делом? — говорит, наконец, моя жена.

Все на нее смотрят. Она продолжает:

— Мы убедились, что, не нарушая правил, Землю не спасешь. Так давайте, определимся, что мы хотим.

— Спасти Землю! — говорю я, как дурак.

— Хорошо, — кивает головой Тшаен. — А книжка?

— Да кому она к гадам подводным нужна?

— Плохо, — говорит она. — Ты — автор, и на тебе лежит ответственность за героев. Но ведь за всю книгу тоже отвечаешь ты! Значит, перед тобой стоит более сложная задача: ты должен дописать ее так, чтобы все было хорошо, нo осталось интересным.

— Погодите! — почти хором кричат Нора с Володей. — Ведь мы вас именно так и придумывали! Мы можем помочь!

— Эту книгу просто так уже не допишешь, — возражаю я. — Не получится.

— А мы не будем эту дописывать! Мы начнем новую, счастливую, нo с теми же героями и в том же мире! Мы знаем, как это делается, мы поможем!

— Помогите, — просит Тшаен. — А заодно давайте что-нибудь поправим в вашей книге, а то вот нас, по вашей милости, налоги на экспорт заели, и их уже двести семьдесят лет как не могут снизить, разговаривают только!

— Понизят, — убежденно говорит Нора.

— А еще… — я задумываюсь, что, собственно, «еще». Ага, конечно. — Еще Система Связи тормозит, до Миле не достучишься.

— Так у вас система криво поставлена, — смеется Володя. — Ее, наверное, Нора изобретала. Исправим.

— Погоди, — перебивает Тшаен. — Ты их берег, пусть они нам помогут. Чтобы сына…

— А что — сына? — раздается голос из дверей.

…В дверях стоял Рнемет, трезвый и причесанный, и держал в руках чудесную маленькую игуану пронзительно-голубого, как небо над Землей, цвета. Игуана длинным языком лизала его подбородок.

— Мама, это тебе.

На маяке Еовриб зажегся двойной огонь, красный с золотым. Мы были дома, и мир был, несмотря ни на что, прекрасен. И тот, и этот.

Занавес

Ведьмы танцуют голыми.

Шаманы камлают одетыми.

Битлы говорят рок'н'роллами.

Шекспиры поют сонетами.

Рыцарь гадает на шпаге,

столяр заклинает верстак,

но все занимаются магией!

Так! Так! Так!

Гости приходят непрошенно.

Счастье приходит негаданно.

Лучшее — враг хорошего.

Черт — не любитель ладана.

Пьяница просит о браге,

трава — о небесной росе,

но все занимаются магией!

Все! Все! Все!

С нами поделятся планами,

нас пригласят в соавторы.

Зачем же нам быть бакланами?

Лучше быть космонавтами!

Чистый, как лист бумаги,

рождается мир из тьмы,

и в нем занимаемся магией

мы! Мы! Мы!

Конец времен

сентябрь 1998 — апрель 2001.

Content

Эли Бар-Яалом
Нора

Тетрадь первая

1. Что, Где, Когда

2. Нездешний душой

3. Несть эллина и иудея

4. В переводе Маршака

5. Зеркала в Александрии

6. Я хочу поднять бокал

7. Второстепенный герой

8. Была ночь и было утро

9. Сурт едет с севера

10. В синем месяце апреле

Занавес

12. Два слова о генеалогии

Тетрадь вторая

1. Время и место

2. Девушка у окна

3. Имяреку, тебе

4. Карта Земли

5. В поле идет Бригитта

6. Белый тезис

7. Буколические забавы

8. Твою мать

9. Ангел над «Титаником»

10. Воспоминания безымянного очевидца

Занавес

Тетрадь третья

1. Грубая динамика событий

2. Новый год в сентябре

3. Русский язык хитрый

4. Надо что-то исправить

5. Дурачок в капюшоне

6. Третий слева

7. Реальность трех очередей

8. Помилуйте де Бражелона

9. Сурт едет с юга

10. Отражение в двух зеркалах

Занавес