Олег Агранянц

Милый Гектор

Милый Гектор! Не спеши в сраженье,

Где Ахиллов меч без сожаленья

Тень Патрокла жертвами дарит!

В. Шиллер. Разбойники

1. Литераторша из Канузино

1. В желтой жаркой Африке

— Да, месье, отъезд на экскурсию назначен на девять часов утра. Обед предусмотрен в кафе на берегу водопада. Стоимость обеда включена в стоимость экскурсии. Хорошо. Мы вас разбудим в семь тридцать.

Дежурный администратор повесил трубку и посмотрел на вставленные в стену большие циферблаты. Их было пять, над ними висели таблички: «Париж», «Лондон», «Франкфурт», «Токио», «Нью-Йорк», но все они показывали местное время: одиннадцать часов тридцать минут. До полуночи оставалось полчаса.

Он подозвал сонную служащую:

— Можешь идти отдыхать, Клемане. Сегодня клиентов больше не будет. Но далеко не уходи.

На нем был аккуратный голубой костюм — цвета отеля — и голубой галстук. На Клемане — коротенькое, выше колен, платьице, тоже голубого цвета.

— Спасибо, месье Жанвье, — ответила Клемане и быстро исчезла.

В это время в холле появились четыре человека: один европеец и трое местных.

Немолодого европейца можно было даже назвать стариком: грузен и седоволос, в тропическом костюме цвета кофе с молоком, светлой рубашке и коричневом галстуке. В руках он держал портфель.

Сопровождавшие его африканцы были хорошо сложены и одеты в одинаковые белые рубашки. Жанвье заметил на рубашке каждого какой-то странный знак, а под ним слово «Аврора» и без труда догадался: ребята из какой-нибудь охранной организации, в последнее время таких развелось много. Работать они не мешали, даже иногда помогали.

Вошедшие сели в кресла, начали о чем-то говорить. Точнее, говорил европеец, остальные его слушали.

Потом европеец встал и подошел к Жанвье:

— Бар работает всю ночь?

— Да, месье.

— Как туда пройти?

— Около лифтов поверните налево и пройдите по коридору. Вы увидите надпись на двери: «Бар «Гермес».

Кивком головы старик поблагодарил Жанвье и направился к бару. Со своими спутниками он не простился.

В баре было настолько темно, что старик сначала смог различить только миниатюрные свечи на столиках и аляповатую лампу в виде пальмы. Потом кингконговских габаритов бармена и людей за столиками.

Через несколько минут, окончательно осмотревшись, он решительно двинулся к столику, за которым сидел мужчина лет пятидесяти в малиновой рубашке с короткими рукавами, на руке — большие и, вероятно, очень дорогие часы. На столике перед ним стояли три пустых стакана, четвертый он держал в руке. Скорее всего, пил он виски: его обычно подают в таких широких стаканах.

— Ржавцев? Ростислав Романович?

Сидевший за столиком не пошевелился. Старик настойчиво повторил:

— Ржавцев? Ростислав Романович?

Сидевший за столиком ответил, не поднимая головы:

— Да. Ржавцев Ростислав Романович. И что теперь?

— Заведующий консульским отделом русского посольства Индейкин Петр Васильевич.

Сидевший за столиком наконец поднял голову:

— Индейкин, говорите?

— Индейкин.

— Богата фамилиями земля Российская.

— Я могу присесть?

Человек, которого старик назвал Ржавцевым, утвердительно кивнул. Старик сел за столик, попытался поставить портфель на стол, но не нашел места и оставил его в руках.

— И что вам нужно от меня в столь поздний час, человек с фамилией Индейкин?

— Я хочу задать вам несколько вопросов.

— Вы выбрали неудачное время, господин Индейкин. Сегодня я занят. Сегодня у меня деловая встреча.

— Уже первый час ночи.

— Бог Гермес, покровитель дельцов и путников, был, увы, не в ладах с богом Хроносом, покровителем времени. Впрочем, — он посмотрел на свои часы, — я не могу не отметить, что и вы не в ладах с Хроносом. Кроме того, я не обязан отвечать на ваши вопросы. Я давно уже не гражданин России, и, думаю, в посольстве это хорошо известно.

Индейкин немного смутился:

— Дело в том, что я служу в русском посольстве не здесь. Не в этой стране.

В первый раз сидящий за столом выразил заинтересованность:

— И где же вы служите?

— Скажем так, в одной европейской стране.

— И прилетели сюда, чтобы полюбоваться африканской экзотикой? Похвально. Что вас интересует? Флора? Фауна? Я могу вам порекомендовать гида. Он говорит по-русски. Хотя вы дипломат и знаете кучу иностранных языков.

— Спасибо. Но я прилетел сюда специально ради вас.

— Вы мне льстите. Вы сотрудник разведки?

— Я сотрудник консульского отдела. Постановка вопросов, имеющих личный неполитический характер, а также регистрация ответов на них возлагается на сотрудника консульского отдела. Коим я и являюсь.

— Неполитический характер, вы сказали?

— Неполитический.

— Это утешает. Я не люблю фильмы про шпионов. Завтра утром я буду в вашем распоряжении.

— К сожалению, завтра утром я должен улетать.

— Могу только посочувствовать. Я действительно жду одного человека.

— Но, может быть, до его прихода вы найдете время ответить на несколько вопросов?

— О чем эти вопросы?

— Речь пойдет о событиях, произошедших в 1986 году.

— Удивили! Вы, случаем, не архивный работник?

— Я сотрудник консульского отдела, но документы, которыми я располагаю, взяты из архива.

— И что же стряслось в 1986 году? Вероятно, нечто ужасное?

— В 1986 году вы отправились в туристическую поездку в Бельгию. И домой не вернулись. В те годы это не приветствовалось.

— Время было другое, люди были другие.

— Почему вы не вернулись?

— Мне очень понравился Антверпен.

— Я вас понимаю. Антверпен, город тюльпанов…

Ржавцев согласно кивнул головой:

— Город тюльпанов.

— И гранильщиков бриллиантов.

Упоминание о бриллиантах Ржавцеву не понравилось. Он усмехнулся:

— Не о бриллиантах я думал тогда. Только о хлебе насущном.

— И вы нашли этот хлеб?

— Мне повезло. Я выиграл в лотерею.

— Вы выиграли в лотерею в Бельгии?

— В Бельгии.

Индейкин развел руками:

— Постойте, Ростислав Романович. В Бельгии лотереи запрещены королевским указом.

— Верно. Жил я в Бельгии, а в лотерею выиграл во Франции. Это рядом.

Индейкин согласился:

— Это действительно рядом. Много выиграли?

— Много.

— Так много, что в самый раз было заинтересоваться бриллиантами?

— Бриллиантами, говорите? Был я как-то раз в гостях, еще в Москве, у сослуживца, а там знакомый его жены, ювелир. Старый, как Мафусаил. Арон Фомич. Представляете себе, Арон — и Фомич! Что-то библейское. Этот Арон Фомич сказал тогда: «Камушки — они от дьявола, от бога только золото».

— И вы принялись коллекционировать золотые вещи?

— Нет. Я стал путешествовать. Сначала в Финляндию, потом…

Индейкин снова поправил:

— В Чехию. Сначала в Чехию. Тогда еще Чехословакию.

Это уточнение тоже не понравилось Ржавцеву. Он усмехнулся:

— Верно, верно.

— Вы очень рисковали, Ростислав Романович. Чехословакия была в ту пору социалистической страной, вас могли выдать.

— А я смелый. Могли выдать. Но не выдали. Пробыл я там недолго. А потом решил окончательно перебраться сюда, в Африку. Тут теперь моя родина: пальмы, песчаные пляжи, теплый океан… А все, что было до этого, — так, необязательное прошлое. Живу тихо. Единственное, чем увлекаюсь… — он показал на пустой стакан: — Это у меня национальное. Хотите, я вам закажу?

— Может быть, потом.

— Хорошо. Я готов ответить на все ваши вопросы, господин… простите, не знаю вашего воинского звания…

— Я заведующий консульским отделом.

— Хорошо. Задавайте ваши вопросы, заведующий консульским отделом. Только учтите: с памятью у меня туговато. Двадцать лет — не один день…

2. Дело об угнанной машине

— Знали ли вы гражданина Таганкина Михаила Семеновича?

Ржавцев удивился:

— Можно ли не знать человека, с которым одиннадцать лет просидел в одном кабинете, как за одной партой! Да, знал. Мы с ним вместе работали в одной конторе с очень длинным названием. Позвольте, я вспомню: НИИ «Союзстройметаллургпроект» — вот ведь, не забыл!

— Известно ли вам, что у гражданина Таганкина имелся автомобиль?

— Да, известно. ВАЗ-21011. Но не говорите, что вы явились в этот бар на ночь глядя только для того, чтобы узнать, была ли у Миши Таганкина машина.

— Известно ли вам, что машина Таганкина была угнана в день вашего отъезда из Москвы?

Ржавцев карикатурно поднял руки:

— Подумать только! Какой-то негодяй приурочил злодеяние ко дню моего отъезда. Нет, не знал. Надеюсь, вы меня не подозреваете? Я улетел из Москвы на самолете, а не на ворованной машине.

Индейкин оставался серьезным:

— Вы не можете припомнить, когда видели гражданина Таганкина в последний раз?

— За день до отъезда. В ресторане «Метрополь». Выпивали. Есть, знаете ли, у нашего народа такая традиция — выпивают на дорогу.

— Вы были вдвоем?

— Присутствовал третий, некто Барсуков Николай Антонович. Словом, традиционное «на троих». Вы помните, что такое «на троих»?

— Помню. Вы много выпили?

— Одну бутылку водки. Пили мы с Барсуковым. Таганкин, если за рулем, даже ромовую бабу ни-ни.

— В котором часу расстались?

— Около девяти… Таганкин без машины — это противоестественно. Санчо Панса без осла.

— Машина была возвращена владельцу на следующий день.

Ржавцев снова карикатурно поднял руки:

— Просто рождественская сказка! Андерсен. И вы прилетели сюда, чтобы поделиться со мной радостью?

— У вас были права на управление автомобилем?

— У меня не было водительских прав. Получил только в Бельгии.

— И управлять машиной вы не умели?

— Не умел. А что, вы действительно считаете, что я мог угнать машину перед отлетом?

— Вы не будете возражать, если я вас ознакомлю с показаниями Таганкина Михаила Семеновича, которые он дал следователю третьего декабря 1986 года?

— Даже интересно.

Старик поднял с пола портфель, вытащил оттуда iPad.

Ржавцев обрадовался:

— Мы посмотрим кино?

— В какой-то степени.

Ржавцев помог гостю раздвинуть стаканы на столе, и тот поставил компьютер на середину стола таким образом, чтобы экран был виден обоим.

На экране возник человек в обтягивающем свитере светло-серого цвета. В руках он держал солидные очки.

— Ба! — обрадовался Ржавцев. — Мишка! Помню я его свитер. Он говорил, что заплатил за него огромные деньги. И не врал.

— Да, — подтвердил Индейкин. — Это Таганкин Михаил Семенович. Это запись допроса, сделанная третьего декабря 1986 года.

Голос за кадром отчеканил:

— Таганкин Михаил Семенович. Третье декабря 1986 года. 14 часов 35 минут.

3. Допрос Таганкина

Следователь. Имя, фамилия, где работаете, семейное положение, где проживаете?

Таганкин. Таганкин Михаил Семенович. 1953 года рождения. Старший инженер конструкторского бюро НИИ «Союзстройметаллургпроект». Женат. Проживаю: Большой Калитниковский, дом 8, квартира 34.

Следователь. Знали ли вы Ржавцева Ростислава Романовича?

Таганкин. Знал. Мы с ним вместе работали в КБ. Больше десяти лет.

Следователь. Когда вы видели Ржавцева в последний раз?

Таганкин. За день до его отлета за границу. Мы провели вечер в ресторане «Метрополь». Желали ему всего хорошего. Вы скажете: не так желали. Увы!

Следователь. Вашу машину угнали на следующий день?

Таганкин. Я проснулся утром, спустился во двор, где обычно стояла моя машина. Там ее не было.

Следователь. Не видите ли вы какой-либо связи между угоном вашей машины и отъездом Ржавцева за границу?

Таганкин. Не вижу. Ведь не на моей же машине он уехал туда… Простите, я неудачно пошутил…

Следователь. Вы кого-нибудь подозреваете?

Таганкин. Никого.

Следователь. У вас имелось противоугонное устройство?

Таганкин. Имелось, даже два. Но, как видите, не помогли. Моя жена говорит, что можно получить насморк и когда ходишь в кашне, и когда ходишь без кашне. Но без кашне опасность получить насморк больше. Так и с противоугонными устройствами, даже самыми надежными.

Следователь. Заказывали ли вы когда-нибудь новые ключи, теряли ли вы старые?

Таганкин. Новых ключей никогда не заказывал, старые не терял. Из двух пар, прилагаемых к машине, одна всегда при мне, другая дома.

Следователь. Какой был пробег у вашей машины перед тем, как ее угнали?

Таганкин. Могу рассчитать точно. В воскресенье я гудком отметил двадцать тысяч пробега. С понедельника по четверг ездил только на работу и один раз в ресторан «Метрополь». Таким образом, на счетчике должно было быть около двадцати тысяч ста пятидесяти километров.

Следователь. Какой был пробег после того, как вам вер' нули машину?

Таганкин. Когда мне вернули машину, счетчик показывал двадцать тысяч четыреста восемьдесят километров. Триста восемьдесят километров за одну ночь… Много!

Следователь. Ваша жена могла ездить куда-нибудь ночью?

Таганкин. У нее нет прав. И водить машину она не умеет.

Следователь. А не ездили ли куда-нибудь вы сами и потом скрыли поездку от жены?

Таганкин. Если вы мне докажете, что у меня есть причина куда-то ночью ехать за шестьсот километров, я начну лучше о себе думать.

Следователь. Вы подозреваете кого-нибудь из своих знакомых?

Таганкин. Никого. Среди моих друзей нет никого, кто помчался бы на край света за подвесками французской королевы. К тому же во Франции уже нет королев. Простите, я опять неудачно пошутил. Вы не обиделись?

* * *

Индейкин нажал на кнопку, экран погас. Он хотел что-то спросить, но Ржавцев его опередил:

— А ведь он прав. Во Франции уже нет королев.

Индейкин согласился:

— Действительно, во Франции уже нет королев. Как вы можете объяснить тот факт, что автомашина, принадлежавшая гражданину Таганкину М. С., прошла в ту ночь шестьсот тридцать километров?

Ржавцев подсчитал:

— Шесть кругов по кольцевой дороге.

— А если рассмотреть такое предположение: лицо, похитившее автомашину, использовало ее для того, чтобы добраться куда-нибудь без посторонних глаз, с кем-то встретиться и вернуться?

— Не очень хитроумное, но достаточно очевидное предположение. Автомашина прошла, как сказал Таганкин, триста восемьдесят километров. Поэтому искомый пункт должен находиться… — Ржавцев вынул из кармана машинку и начал считать: — Триста восемьдесят разделить на два получается сто девяносто. Не высшая математика!

— Согласен. Не высшая математика.

— И сыскали такое место?

— Канузино. Сто пятьдесят километров по Варшавскому шоссе.

— Канузино! Не слышал.

— Автомашина гражданина Таганкина была найдена у метро «Пражская» в Чертаново. У вас были знакомые, которые жили в Чертаново?

— Да. Барсуков.

— Это тот, с которым вы были в ресторане?

— Он самый.

— Если не возражаете, я ознакомлю вас с показаниями Барсукова Николая Антоновича, которые он дал следователю восьмого декабря 1986 года.

— Не возражаю. Барсуков — личность малоприятная, но посмотреть на него во время допроса любопытно.

Индейкин снова поколдовал с компьютером, и на экране возник человек в поношенной кожаной куртке. Глаза у него бегали, он заискивающе улыбался.

Ржавцев одобрительно кивнул головой:

— Барсук. Точно Барсук. Наверное, две ночи не спал со страху. Ишь как сжался!

Голос следователя:

— Барсуков Николай Антонович. Восьмое декабря 1986 года. 10 часов 35 минут.

4. Допрос Барсукова

Следователь. Имя, фамилия, где работаете, семейное положение, где проживаете?

Барсуков. Барсуков Николай Антонович. 1947 года рождения. Старший инженер конструкторского бюро НИИ «Союзстройметаллургпроект». Разведен. Проживаю: Большая Чертановская, дом 67, квартира 4.

Следователь. Знали ли вы Ржавцева Ростислава Романовича?

Барсуков. Да. Знал. Не то чтобы близко, но знал.

Следователь. Он с вами делился планами о побеге за границу?

Барсуков. Он со мной ничем не делился. Скрытный он был.

Следователь. Вы были председателем месткома?

Барсуков. Был.

Следователь. Идали Ржавцеву характеристику для поездки за границу.

Барсуков. Так на вид он неплохой мужик был. В долг давал. На субботники ходил. А что внутри не такой, так проморгали. Нея один, все бюро проморгало.

Следователь. Вы участвовали в проводах Ржавцева за границу?

Барсуков. Да, участвовал. Меня пригласили, я пришел. Отказаться не мог. Как же я откажусь — потом говорить начнут.

Следователь. Значит, участвовали?

Барсуков. Да. Но участвовал не один. В ресторане был еще некто Таганкин, Михаил Семенович. Запишите: Таганкин Михаил Семенович, 1953 года рождения.

Следователь. В каком ресторане?

Барсуков. В «Метрополе». Я вообще-то по ресторанам не хожу, но тут такой случай…

Следователь. Кто оплатил счет?

Барсуков. Ржавцев.

Следователь. Выпили много?

Барсуков. Нет. И отметьте: пил крепкое спиртное, то есть водку, я один. Таганкин — он, когда за рулем, не пьет.

Следователь. А Ржавцев?

Барсуков. Не пил. Счет оплатил, столько деньжищ на чаевые отвалил, а сам ни полрюмки.

Следователь. Ржавцев никогда не пил?

Барсуков. Вообще-то спиртное он потреблял. А тогда в ресторане… Не пил. Мне бы обратить внимание, сообщить кому следует. Не пьет: может, чего задумал?

Следователь. Знаете ли вы, что у гражданина Таганкина украли машину?

Барсуков. Знаю. Ине огорчился. Пусть узнает, как простые люди на трамвае ездят.

Следователь. Кто мог украсть у него ключи?

Барсуков. Любой. Он как начнет чепуху молоть, не то что ключи, подштанники снять можно.

Следователь. Кто, по вашему мнению, мог украсть машину?

Барсуков. Вас интересует, кто машину угнал? Зашли бы к нам в столовую. Там на одной закуске в день по две машины уносят. Такая сейчас жизнь. Все воруют. Из канцелярии — бумагу, из столовой — перец. Все в порядке вещей. Но особо отметьте, что машину вернули. На нынешние времена не похоже…

* * *

Индейкин нажал на кнопку, экран погас.

— Что скажете? — спросил Индейкин.

— А то, что вы меня поймали. Действительно, в тот вечер я почти не пил.

— Не пили?

— Не пил. Ну и что из этого? Знаете, не каждый день бежишь с любимой Родины. Волновался. Такое нужно совершать на трезвую голову, не так ли?

Индейкин кивнул головой:

— Понимаю. Знали ли вы гражданина Гвоздева Герасима Ивановича?

— Гвоздева? Герасима Ивановича? Кто это?

— Попытайтесь вспомнить.

Ржавцев задумался. Потом удивленно развел руками:

— Ну да! Герка Гвоздь. Гвоздь. Мы с ним служили вместе. Но было это давно.

— Вы хотите послушать показания гражданина Гвоздева?

— Как его нашли?

— В военкомате сообщили номер части, где вы проходили воинскую службу. Послали запрос.

— Ну вы даете! Моих друзей по яслям, случаем, не искали?

— Гражданина Гвоздева нашли.

— И допрашивали?

— С ним беседовали.

— У вас есть запись?

— Хотите ознакомиться?

— Было бы любопытно.

И на экране возник загорелый парень с быстрыми глазенками.

— Гвоздь трезвый, — отметил Ржавцев. — Наверное, целый день до прихода к следователю не пил. Для него это подвиг. Пьяница он. Пустой человек.

Голос следователя:

— Гвоздев Герасим Иванович. Семнадцатое февраля 1987 года. 10 часов 10 минут.

5. Допрос Гвоздева

Следователь. Имя, фамилия, где работаете, семейное положение, где проживаете?

Гвоздев. Гвоздев Герасим Иванович. 1947 года рождения. Шофер. Объединение «Югтранс». Холост. Проживаю: Краснодар, Вокзальная, 34, квартира 6.

Следователь. Знали ли вы гражданина Ржавцева Ростислава Романовича?

Гвоздев. Славку Ржавого? Знал. А как же! Дружок. С таким хоть на край света.

Следователь. А он уже на краю света.

Гвоздев. Занесло его!

Следователь. Занесло. Где вы с ним познакомились?

Гвоздев. В армии. Служили вместе. Три года сапог в сапог, шинель в шинель. И марш-бросок километров двадцать, и в самоволку. Жизнь была легкая. А она вообще легкая. Это тот, кто с гирей на голове родился, к земле пригибается. Пили такое, аж страх: на кирзовый сапог пролить — прожжет. С такими петрусями флирт водили: рожа что патефон, а с ней в кино идти надо. Хотя с женским делому него по-особому. Когда «туда-сюда» — бывало. А когда еще что — ни-ни.

Следователь. Что означает «ни-ни»? Поподробнее, пожалуйста.

Гвоздев. Ржавый говорил, до армии у него девчонка была. У него с ней не получилось. Ну и загрустил. Собирался искать ее… Слушай, командир, разгадал я шараду. Там она, его белесая. Туда он за ней потянулся. Леной ее зовут, Лену ищите… Иначе никак не складывается.

Следователь. Вы считаете, что он мог уехать за границу ради встречи со своей старой знакомой?

Гвоздев. Он с виду такой, как под матрацем засиделся, а когда что, на заводскую трубу полезет… Мы с ним на полуторке в самоволку раз покатили. Сел он за баранку, погнал. А сам на таком духу… Я ему: «Ты чего в кювет рулишь?». А он на полном серьезе: «А развел рулю, а не ты?».

Следователь. У него были права?

Гвоздев. Права? Гонял как чумной, а прав так и не получил. За два дня до экзамена на полковничьей «Победе» на спор в сортир заехал. Смеху было! Вместо экзамена — на губу…

Следователь. Вы с ним встречались, переписывались?

Гвоздев. Поначалу переписывались. Потом… У каждого своя симфония. Он институт окончил. В Москве жил. А я в Краснодаре обитаю. Шоферю… Жаль бродягу. Увидите — передайте: Гвоздь велел, пусть возвращается.

* * *

Индейкин нажал кнопку, экран погас.

— Что вы скажете?

— Из ваших протоколов дружки мои выскакивают как живые.

— Вас это пугает?

— Да нет, скорее развлекает. Безмятежна душа моя. И защищена от испуга человеческого. Она благочестива и любвеобильна… Любовь, любовь…

Индейкин оборвал его:

— Простите, но я хотел бы обратить ваше внимание на тот факт, что, не имея водительских прав, вы тем не менее обладали опытом вождения автомобиля.

— Обладал. Опыт был, а прав не дали. Такая тогда была жизнь: у одних был опыт, у других — права. Одно мне невдомек: зачем бороздить города и веси, отыскивать меня в моем бананово-лимонном раю? Неужто только затем, чтобы выяснить, кто ездил на какой-то машине в какое-то Канузино много лет назад?

— Вы уже четыре раза сказали мне неправду.

— Четыре? Почему четыре? Два. Сказал, что пил в тот вечер, и сказал, что не умел управлять машиной. Ну и что?

— Вы сказали, что выиграли в лотерею в Бельгии и что первой страной, которую вы посетили после отъезда в Бельгию, была Финляндия.

— Но все это не криминал!

— Не криминал. Знали ли вы Крышкину Антонину Матвеевну?

Ржавцев не сомневался:

— Нет, не знал.

— Странно, странно. Это ваша учительница литературы. Неужели забыли?

Ржавцев удивился:

— И впрямь! Антонина Матвеевна! Забыл. Столько прошло времени! Плохо я помню менторов юных дней моих. И воспоминаниями себя не утруждаю.

Индейкин снова оборвал его:

— Тем не менее вы интересовались Крышкиной Антониной Матвеевной.

— Разве что в общих чертах…

— Нет, не в общих. У нас есть запись беседы с гражданкой Константинопольской Зоей Ильиничной.

Индейкин снова включил компьютер, и на экране возникла худая особа в очках, в нелепой серой кофте с красным платком и в джинсах.

— Вот уж кого слушать — воз терпенья надо набраться, — зло прокомментировал Ржавцев. — Мымра ученая! Пугало огородное.

Голос следователя:

— Константинопольская Зоя Ильинична. Двадцать пятое февраля 1987 года. 16 часов 10 минут.

6. Допрос Константинопольской 3. И

Следователь. Имя, фамилия, где работаете, семейное положение, где проживаете?

Константинопольская. Константинопольская Зоя Ильинична. Работаю в Институте истории Академии наук. Кандидат филологических наук. Разведена. Проживаю: улица Сивцев Вражек, дом 11, квартира 10. Сколько лет? Родилась в 1955 году.

Следователь. Знали ли вы гражданина Ржавцева Ростислава Романовича?

Константинопольская. Да, знала. Приятный парень. Немного робок. Появился в прошлом году в начале апреля. Пришел ко мне в институт. Я пишу докторскую «Влияние кельтских наречий на семантику ранних славян».

Следователь. Его интересовали ваши работы?

Константинопольская. Нет, кельтские наречия его не интересовали. Он сказал, что ищет адреса своих школьных учителей. Случайно увидел где-то мою фамилию… У меня редкая фамилия. Я дальняя родственница шахматиста Константинопольского. И нас, Константинопольских, в Москве почти не осталось. Но вот в Киеве…

Следователь. Пожалуйста, о Ржавцеве.

Константинопольская. Да, о Ржавцеве. Он случайно увидел где-то мою фамилию и догадался, что я дочь его учительницы географии. Пришел ко мне в институт, сказал, что ищет адреса своих школьных учителей. Адресов знакомых моей покойной матери я в институте не держу. Пришлось приглашать его домой. Я незнакомых мужчин домой не приглашаю, но в этом случае…

Следователь. Кем он интересовался?

Константинопольская. Разными учителями. Историком Зайчиковым, к примеру. Мама рассказывала о нем: он за ней ухаживал. Потом его посадили. Про учительницу литературы Крышкину тоже спрашивал. Эту я помню: она приезжала мать хоронить. Учительница литературы, а культурный уровень прискорбен. Я ее спросила, любит ли она Бодлера, а она посоветовала мне читать Кольцова. Представляете?

Мне — Кольцова! «Раззудись, плечо, размахнись, рука». Посмотрите на меня и скажите: что во мне может раззудеться?

Следователь. Давайте вернемся к Ржавцеву. Как вы можете его охарактеризовать?

Константинопольская. Он был очень любезен.

Следователь. Как это понимать?

Константинопольская. Он очень мило смеялся над тем, что у меня длинная фамилия. Действительно, у меня длинная фамилия. Мой бывший муж звался Тыква Нестор Иванович. Менять фамилию я, естественно, не стала, ибо получалось «Кандидат филологических наук Зоя Тыква». А двойная еще хуже: «Зоя Тыква-Константинопольская».

Следователь. Что было дальше?

Константинопольская. Он записал координаты всех учителей, что, кстати, характеризует его с положительной стороны, и стал прощаться. Прощался вежливо и нерешительно. Смотрел на меня, как неандерталец на мамонта: со страхом, но с желанием съесть. Этот пол теперь сильный только в индийских фильмах. Уж я-то знаю. Нет, сама я индийские фильмы не смотрю, они концептуально примитивны.

* * *

Индейкин нажал на кнопку, экран погас.

— Интересовались вы, Ростислав Романович, менторами юных дней ваших!

— Была причина. Когда я учился в школе, у меня была знакомая Лена, дочь нашего историка Виталия Алексеевича Зайчикова. Эта особа сказала правильно: его арестовали. И Лена с матерью исчезли. Такое было время! А вот как-то совершенно случайно наткнулся я на редкую фамилию «Константинопольская» и подумал: не родственница ли она учительницы географии Константинопольской? Решил позвонить. Вдруг она знает что-нибудь о судьбе Лены или ее отца?! Кстати, эта та самая «белесая», о которой говорил Гвоздь.

— Но вы еще записали адрес учительницы литературы Крышкиной. Зачем?

— Не хотел, чтобы эта тыква Константинопольская догадалась, кого именно я ищу.

— И Крышкину вы все-таки навестили?

— Нет.

— Навестили, Ростислав Романович.

Ржавцев задумался или сделал вид, что задумался, потом развел руками:

— Ну конечно, навестил. Спасибо, что напомнили. Забыл. Столько времени прошло!

— Какова была цель вашего посещения Крышкиной?

— Да все та же: хотел узнать адрес Лены. Она не знала. Но хорошо меня приняла, напоила чаем, рассказывала о себе, расспрашивала об одноклассниках.

— Вы у нее были после посещения Константинопольской?

— После.

— Странная какая-то получается история. Ну посчитайте сами. Вы были у Константинопольской в начале апреля. Посетили Крышкину после беседы с ней, то есть не раньше начала апреля. И говорите, что целью этих посещений было желание узнать адрес вашей школьной подруги Елены Зайчиковой.

— Все так.

— Но к тому времени вы уже знали адрес Зайчиковой. Более того, вы с ней уже встречались. В начале марта. То есть за несколько дней до визита к Константинопольской и к Крышкиной.

Ржавцев молчал.

— Опять забыли?

Ржавцев допил содержимое бокала, потом стукнул кулаком по столу:

— Да разве такое забудешь! Дурная она стала. Зря я к ней приезжал. Зря.

Индейкин снова включил компьютер, и на экране появилась вульгарная дама лет сорока в ярком желтом платье в обтяжку.

— Она, Елена, — зло буркнул Ржавцев. — Ишь ты, разоделась! Жаба на выданье.

Голос следователя:

— Зайчикова Елена Витальевна. Двенадцатое марта 1987 года. 13 часов 35 минут.

7. Допрос Зайчиковой

Следователь. Имя, фамилия, семейное положение, где работаете, где проживаете?

Зайчикова. Зайчикова Елена Витальевна. Тридцати пяти и много более лет.

Следователь. Точнее, пожалуйста.

Зайчикова. 1953 года рождения. Замужем не была. Работаю официанткой в кафе «Глория». Проживаю: улица Марата, дом 5, квартира 8.

Следователь. Почему вы вчера не явились? Вы получили повестку?

Зайчикова. Занята была. В Большом театре выступала. Не верите? Правильно делаете. По амурным делам занятие у меня выпало. Женщина я хоть и в годах, но временно незамужняя. У вас в приемной высокий такой все сокрушался, что курю я много. Чем так курить, говорит, лучше изменять мужу. Ваша правда, отвечаю, только тут место неподходящее. Вас не будет смущать, если я закурю?

Следователь. Я хочу поговорить с вами об одном человеке.

Зайчикова. Отчего не поговорить! Это кошки мяукают, а люди разговаривают. Кто вас интересует?

Следователь. Нас интересует гражданин Ржавцев Ростислав Романович.

Зайчикова. Ржавцев? Славик? А вот про этого не расскажу. Не хочу. Это мое детство. Думаете, всегда я такая была? Все было по-другому…

Следователь. И всё-таки расскажите о том, когда и где вы с ним встречались.

Зайчикова. Случайно мы с ним встретились, на улице. Дату скажу точно: восьмого марта. Зацепка у меня на это число пришлась. Он меня сразу узнал. Я-то сама себя в зеркало не всегда узнаю. А он узнал. Зашли мы в кафе. Посидели, поговорили. После школы мы не виделись, так уж о нас позаботились. Про меня до него ничего не дошло… И начинает слова всякие хорошие говорить. Послушала я его и… «Дай, — говорю, — слово, что выполнишь». Дал. «Ну а теперь встань и уйди. И чтобы навсегда…» Не хотела я. Разные мы. Он встал и ушел. Вот и все. Он хороший парень. Больше не встречались… А зачем?

* * *

Индейкин не стал выключать компьютер, и на экране застыло злое лицо Зайчиковой.

Ржавцеву это не понравилось:

— Да выключите вы. Смотреть противно.

Индейкин выключил:

— Я с вами согласен. Неприятная особа. Но разрешите, я подытожу. С Зайчиковой Еленой Витальевной вы встретились восьмого марта 1986 года. И таким образом, ваши посещения Константинопольской и Крышкиной, произошедшие в апреле, мотивировать желанием найти Зайчикову нельзя.

— Убедили.

— В таком случае зачем же вы все-таки посещали Крышкину? Ведь она была последней, кого вы посетили в апреле 1986 года?

— Последней. Мне не терпится услышать ее показания.

— Это невозможно. В ночь перед вашим отъездом из СССР на нее было совершено нападение. Она скончалась.

— Значит, убийство?

— Убийство. Убийство. Скажите, Ростислав Романович, зачем вы убили Крышкину Антонину Матвеевну?

2. Официантка из «Глории»

8. Только факты

Ржавцев жестом подозвал официанта. Спросил Индейкина:

— Вам что-нибудь заказать?

Тот отказался.

— А мне надо. Не каждый день обвиняют в убийстве! Причем голословно. И даже не голословно, а на основании литературного прецедента. Есть человек с инициалами Раскольникова, и есть убитая старуха, а посему местные Шерлоки сразу начинают искать топор. Вот если бы сейчас обнаружилась задушенная дама, они тут же бы арестовали бармена и стали бы его пытать, где Яго. Разве не так?

— Я всего лишь посольский дьяк. Я только собираю факты.

— А кому теперь нужны эти факты? Старуху схоронили. Книга захлопнута. Сказка на совести сказочника. Щелкунчики вернулись в свои коробки.

— В том-то и дело, что не вернулись. Понимаете, какая дальше вышла катавасия… После беседы со следователем, о которой я вам докладывал, ваша школьная подруга Зайчикова Елена сразу отправилась в Москву… Вы ей сказали, где работаете?

— Да. Но не уверен, запомнила ли.

— Запомнила. Шестого января она беседовала со следователем в Ленинграде, а уже двенадцатого приехала в Москву. Сначала пыталась встретиться с Таганкиным М. С., но он оказался в командировке, и четырнадцатого встретилась с Барсуковым Н. А.

— Вот ведь как развернулись дела! Сначала машина, которую угнали. Потом визит к Зайчиковой. Потом приписывают убийство. И что еще? Мы снова посмотрим кино?

— Посмотрим.

На экране появляется Барсуков. Он в той же поношенной кожаной куртке, сидит неподвижно, как врос в стул, поджав плечи.

— Осунулся, — прокомментировал Ржавцев. — Совсем Барсука запугали. Он милицию боится.

Голос следователя:

— Барсуков Николай Антонович. Четырнадцатое января 1987 года. 12 часов 30 минут.

9. Допрос Барсукова Николая Антоновича

Следователь. Посмотрите на эту фотографию. Узнаете ли вы эту женщину?

Барсуков. Узнаю.

Следователь. И кто это?

Барсуков. А не знаю. Стоял я около нашего института, а она подходит.

Следователь. Вы с ней раньше встречались?

Барсуков. Не встречался. Я с такими, гражданин следователь, не встречаюсь.

Следователь. Почему она к вам подошла?

Барсуков. Не знаю.

Следователь. Но она к вам подошла?

Барсуков. Подошла.

Следователь. И что сказала?

Барсуков. Спросила, как найти Ржавцева.

Следователь. И вы ей ответили?

Барсуков. Я ей ответил, но, с другой стороны…

Следователь. Постарайтесь подробнее вспомнить разговор, Николай Антонович. Память у вас хорошая?

Барсуков. Хорошая.

Следователь. Ну так рассказывайте.

Барсуков. Значит, так. Стою я около института, а она подходит и спрашивает, как найти Ржавцева. «Так ведь он уехал», — отвечаю. «Когда вернется?» — спрашивает. «Оттуда, — говорю, — гражданочка, не возвращаются». Она так и обмерла: «Помер, что ли?». Я молчу, головой киваю: вроде бы да, а вроде бы нет. А потом уклончиво: «Помереть вроде и не помер, но если и вернется, то нескоро». Она подумала чуток, потом спросила: «Его, что ли, посадили?». Я опять же молчу и головой киваю: вроде бы да, а вроде бы нет. А потом многозначительно: «Всех нас когда-нибудь посадят». Тогда она меня спросила, не дурак ли я, причем, особо отметьте, употребила не «дурак», а похожее неприличное слово на букву «м». И тогда я ей строго: «Покажите документы, гражданочка. Всякие тут ходят. Может, вы шпионка». Она меня еще раз назвала тем же неприличным словом, сказала, что я большой-большой… и ушла. Но, отметьте, я так и не выдал, где находится Ржавцев. Оскорблению подвергся, но не выдал.

Следователь. У вас сложилось впечатление, что она вас знает?

Барсуков. Нет. Думаю, подошла к первому, кого увидела около института. Скажите, Ржавцев был шпионом?

* * *

Индейкин нажал кнопку, экран погас.

— Что скажете?

— А то, что развеселил меня Барсук. Видите, как дело оборачивается: шпион!

Индейкин сохранял официальный тон:

— Двадцатого января она встретилась с Таганкиным М. С.

На экране снова возник Таганкин. Он вальяжно расположился в кресле и во время беседы держал в руках солнечные очки.

— На машине приехал, — заметил Ржавцев. — Он эти очки носит, только когда за рулем. За большие деньги купил. Деньги у него водились, жена в Ювелирторге работала.

Голос следователя:

— Таганкин Михаил Семенович. Двадцатое января 1987 года. 10 часов 30 минут.

10. Допрос Таганкина

Следователь. Посмотрите на эту фотографию. Узнаете ли вы эту женщину?

Таганкин. Узнаю. Но кто такая, не знаю.

Следователь. Как вы с ней познакомились?

Таганкин. Слово «познакомился» неправильное. Я с ней не познакомился. Я с ней беседовал только один раз. Она подошла ко мне у входа в институт и спросила, где Ржавцев. Я ответил: «В бегах». Она не поняла — решила, что он на ипподроме. Спросила, на каком ипподроме. Я сказал, что на том ипподроме, где он сейчас, не он смотрит, как бегут лошади, а на него смотрят, когда он бежит. Она удивилась, стала очень нервной, а потом спросила меня, на каком ипподроме бегу я, и посоветовала участвовать в собачьих бегах. А когда я ей втолковал, где он на самом деле, она стала еще более нервной, сказала, что много где побывала, но чтобы в одном месте встретить вместе столько кретинов, так это в первый раз. Я с ней согласился и, чтобы ее не расстраивать, охотно причислил к кретинам себя.

Следователь. И какое это произвело на нее впечатление?

Таганкин. Гнетущее. Она начала рассказывать, что Ржавцев взял у нее деньги и обещал привезти сувениры. Когда я высказал предположение, что кретины бывают не только у нас в институте, она согласилась, на что я не рассчитывал, и начала спрашивать про какой-то голубой камень.

Следователь. Что за камень?

Таганкин. Не знаю, правда не знаю.

Следователь. Что потом?

Таганкин. Потом она стала мне угрожать. Говорила, что если я взял себе этот камень, то она оторвет мне сами догадываетесь что, да еще на Лобном месте, после чего я стану голубым, как тот камень. Я в шутку посоветовал ей поехать к нему туда, где он, и сделать с ним то же, что намеревалась сделать со мной на Лобном месте… Простите, я неудачно пошутил…

* * *

Индейкин нажал на кнопку, экран погас.

— Что скажете?

— А то, что Миша Таганкин — мастер шутить. Однажды он сказал Барсуку, что День Парижской коммуны объявлен нерабочим днем, так тот на следующий день с утра пошел в кино сразу на три сеанса. Потом директор сказал Таганкину, что еще одна такая шутка — и он, Таганкин, может не ходить на работу по случаю дня рождения писателя Новикова-Прибоя. И вообще может не ходить на работу все триста шестьдесят пять дней в году. Следователя не обидели шутки Таганкина?

— Не знаю. А как вы могли бы объяснить поездку Зайчиковой в Москву?

— Думаю, что после беседы со следователем она решила узнать, что со мной приключилось.

— Если бы это было так, то, узнав, что вы в бегах, поторопилась бы восвояси. Однако после бесед с вашими сослуживцами она посетила небезызвестную вам Константинопольскую Зою Ильиничну.

— Вот ведь дела! Снова кино?

— Кино.

На экране возникла Константинопольская. Она была в яркой зеленой, очень открытой блузке, в руках держала фотографию.

— Ученая тыква сегодня секси, — с удивлением отметил Ржавцев. — Точно секси. И размахивает фотографией, как д‘Артаньян — шпагой. Дура.

Голос следователя:

— Константинопольская Зоя Ильинична. Двадцать седьмое января 1987 года. 14 часов 35 минут.

11. Допрос Константинопольской

Следователь. Посмотрите на эту фотографию. Вы знаете эту даму?

Константинопольская. Знаю. Она приходила ко мне домой. Просила адрес знакомой моего отца.

Следователь. Кого конкретно?

Константинопольская. Литераторши Крышкиной.

Следователь. Вы ей дали адрес Крышкиной?

Константинопольская. Ну да. Как это прекрасно: народ ищет своих учителей!

Следователь. Она объяснила вам, зачем ей нужна Крышкина?

Константинопольская. Нет.

Следователь. И вы дали ей адрес Крышкиной, не поинтересовавшись, зачем он ей нужен?

Константинопольская. Сначала она произвела на меня впечатление нелюдимой, замкнутой, похожей на девиц из «голубого периода» Пикассо, но потом, когда стала говорить о том, что ищет учителей, сразу стала милой, прямо кухарка Веласкеса, та, которая жарит яичницу… Простите, я отвлеклась. Это характерно для научных работников.

Следователь. Вам не показалось, что она приехала только за тем, чтобы узнать адрес Крышкиной?

Константинопольская. Что вы, нет! Не показалось.

Следователь. Хорошо. Но если что-нибудь вспомните, позвоните.

Константинопольская. Тогда лично вам, товарищ капитан. Из-за любви каких-то, в общем-то, порядочных людей к школьному вальсу я зачастила в МУР как профессиональный карманник. А я кандидат филологических наук. Я самый крупный специалист по кельтским наречиям. Поэтому, если что-то нужно, милости прошу ко мне в институт. К вам я больше ни ногой. Привыкать не хочется. Знаете, Жан Кокто как-то сказал: «Не надо спешить в тот дом, где людоед живет…».

Следователь. Ну и примеры у вас! Да… Наш пропуск, пожалуйста.

* * *

Индейкин нажал на кнопку, экран погас.

— Что вы на это скажете, Ростислав Романович? Трудно отделаться от мысли, что именно Крышкина интересовала Зайчикову.

— Похоже. Только я не понимаю, зачем это ей было нужно.

— Попробуем разобраться. После беседы с Константинопольской Зайчикова сразу же отправилась в Канузино.

— Но к тому времени Крышкиной уже не было в живых.

— Совершенно справедливо. Знали ли вы гражданку Кутафину Варвару Митрофановну?

— Кого? Нет, такую не знал.

— Допустим. Это соседка покойной Крышкиной. Если не возражаете, я ознакомлю вас с ее показаниями.

— Снова кино?

— Куда же без него!

На экране появилась старуха в вязаной кофточке.

— Такие в мои годы сидели у каждого подъезда, — проворчал Ржавцев. — Сидели и все обо всех знали.

Голос следователя:

— Кутафина Варвара Митрофановна. Второе февраля 1987 года. 16 часов 10 минут.

12. Допрос Кутафиной

Следователь. Имя, фамилия, где работаете, семейное положение, где проживаете?

Кутафина. Кутафина Варвара Митрофановна. Семьдесят один год. На пенсии уж, почитай, шесть годков. Живу: Комсомольская, 28, квартира 3.

Следователь. Хорошо ли вы знали вашу бывшую соседку, ныне покойную Крышкину Антонину Матвеевну?

Кутафина. Знала. Пенсия у нас с ней, почитай, в один день была: ей восьмого, а мне девятого. Так мы с пенсии торт «Сказку», а то и бутылочку красненького… Сидим вдвоем, про наши дела старушечьи рассуждаем. В нашем-то возрасте подружек выбирают не по нраву, а по паспорту, чтобы годочки совпадали…

Следователь. Родственники у нее были?

Кутафина. Все померли. Все. Вот только недавно одна заявилась. Намазанная такая.

Следователь (показывает фотографию). Эта?

Кутафина (вынимает очки, долго рассматривает фотографию). Эта.

Следователь. И что дальше?

Кутафина. А дальше подходит ко мне и: «Как мне тетю Крышкину повидать?». А я ей: «Не торопись, далече она». — «А где?» — «А так, — говорю, — ежели ты крещеная, то на том свете твоя тетя. А ежели нет, то, стало быть, и никто не знает. Словом, господь прибрал». — «А как, — спрашивает, — прибрал он ее, господь-то?» — «А так, — отвечаю, — разбойника послал. Тот ее по голове. Много ли старухе надо?! Тебе, — говорю, — при твоей комплекции и рельсом ежели по голове — все сойдет. А нашу сестру и колбасой чахлой каковской насмерть зашибить можно». — «А не забрал ли он у нее чего? — спрашивает. — Может, драгоценности какие старинные». — «А что у нее брать, у Матвевны? Ложка какая-то старинная да стекляшка, что на шее болталась, голубая. Стекляшку голубую сорвал, — видать, по злобе, что денег не нашел. А ложку не взял».

Следователь. Про стекляшку она вас спросила или вы ей рассказали?

Кутафина. Вроде бы я рассказала. А может, и нет.

Следователь. Что дальше?

Кутафина. «И как, — она спрашивает, — разбойника не изловили?» — «Нет, — отвечаю, — небось за другими старухами охотится. Так что, если ты ей родня, могу показать, как на кладбище идти. А если разбойником интересуешься — иди в милицию». А она меня не слушает: повернулась — и стрекача.

Следователь. Вспомните, Варвара Митрофановна: может быть, еще кто покойную соседку вашу навещал?

Кутафина. Никто. Скучная она была. Окромя докторши, Валерии Андревны, никто не навещал. Хорошая докторша: какую болезнь ни скажешь, от той и лечит. Хотя вспомнила! В прошлом году один приходил. С виду приличный. Вчера фильм по телевизору смотрела: один там очень приличный был… А пять человек до смерти замучил. Душегуб. На тебя похож. Тоже улыбался.

* * *

Индейкин выключил компьютер:

— Что скажете?

— А то, что бабка права. Я похож на душегуба. Виски хотите?

— Немного.

Ржавцев подозвал бармена:

— Два дубль «Чивас» и две маленьких содовой.

Бармен принес два стакана и две бутылки.

— За наш с вами труд полуночников? — предложил Ржавцев.

Индейкин согласился.

Ржавцев показал на бармена:

— Как вы думаете, кем он был до того, как стал барменом?

— Не знаю. Может быть, боксером.

— Ошиблись. Он десять лет работал преподавателем французской литературы в лицее. Потом решил, что работать барменом выгоднее, у него большая семья. Вы не умеете разбираться в людях, Индейкин.

— Так помогите мне. Вот та же Зайчикова. Что она за человек? Почему она вдруг поехала в Москву? Нашла Барсукова, Таганкина, Константинопольскую. Потом поехала в Канузино к Кутафиной. Какие цели она ставила перед собой?

— Попытаюсь объяснить. Из беседы со следователем она поняла, что со мной приключилась какая-то неприятность.

Тешу себя надеждой, что на какое-то время она стала похожей на прежнюю Лену, заботливую, вполне вменяемую. И она начинает искать. Разочарование. Потом узнает про Антонину Матвеевну — трагедия… Словом, грустная история. Все в миноре…

— В миноре… И в неправде. Вам не надоело придумывать всякие небылицы, Ростислав Романович? Расскажите наконец, как все было на самом деле. Что произошло во время вашей беседы с Зайчиковой? Вы же не будете отрицать, что встречались с ней.

— Не буду. Я с ней действительно встречался.

— Восьмого марта?

— Да, Восьмого марта. Где-то в начале марта в нашей институтской столовой я подсмотрел у соседа за столиком фельетон из ленинградской газеты. Там вскользь упоминалась Зайчикова Е. В. и кафе, где она работает, «Глория». Через несколько дней — Восьмое марта, нерабочий день, и я махнул в Питер.

13. Беседа в парке

Нашел я ее быстро. Но Лена, которую я увидел тогда…

Мы долго сидели на лавочке в парке. Сначала разговор не клеился, потом как-то разговорились. Я вспомнил, как однажды мы с ней все воскресенье провели на ВДНХ, на ней было белое платье в синий горошек. Ей оно шло. Я спросил, есть ли у нее теперь платье в горошек.

А она меня на смех:

— В горошек! В таком в деревню на принудительную картошку ехать… А платьев у меня много. И наших, и заграничных. И две шубы! Если захочу, на каждый палец по два кольца золотых надену. Хочешь, подарю золотые часы? Или «Волгу»? При твоей работенке о машине и не помечтаешь!

Говорила нагло, издевалась.

Я спросил, за что посадили ее отца. Она ответила: за политику, он был учителем истории — ну и чего-то сказал лишнего. А донос на него написала литераторша Крышкина.

Я сказал, что помню Крышкину: такая была скромная, тихая.

Она взорвалась:

— Скромная! Еще скажи: идейная, а у самой-то сестра была замужем за художником, который во время оккупации сотрудничал с немцами и ушел с ними в Германию.

Я спросил ее, искала ли она потом эту литераторшу.

Она удивилась:

— Зачем?

Я ответил:

— Чтобы прибить.

Она засмеялась:

— Если всех таких прибивать, некому будет в очередях за колбасой стоять. Их хлебом не корми, дай только свести счеты через органы. Такой уж народ у нас. До любой власти примечательный.

14. По Достоевскому

— И что было дальше?

— Да ничего. Я тогда подумал: а ведь она права! Трусливый у нас народ. Гениальных, талантливых у нас стадионы.

А вот готовых на поступок… Как там у Достоевского? Дошел до такой черты, что если не перешагнешь — будешь несчастлив, а перешагнешь — еще несчастнее станешь. Я много думал, составлял планы. Но решиться не мог. И меня это очень злило.

— И вы спрашивали себя: тварь я дрожащая или право имею?

— Все совсем не так. Я далеко не тварь дрожащая и знаю, что убивать просто так нельзя. Другое дело — отомстить. Отомстить за Лену, за себя. За то, что эта литераторша украла у меня любовь. Согласитесь, это совсем другое. Это больше Шекспир, чем Достоевский.

— Любовь… Да полноте, Ростислав Романович! Когда-нибудь, и, может, даже очень скоро, вам захочется рассказать всю правду. А вот собеседника вы не найдете. Сейчас у вас, может быть, последняя возможность рассказать всё человеку, который будет вас слушать. Сочувствовать не будет, но будет слушать. С годами вы поймете, как это важно, когда тебя слушают.

— А как же у Достоевского: «Люди, даже чуть-чуть способные сказать что-нибудь новенькое, должны, по природе своей, быть непременно преступниками»?

— Преступниками, говорите? Но между Российской Федерацией и страной, где вы сейчас проживаете, нет соглашения о выдаче преступников. Следовательно, любое ваше признание никак не отразится на содержании вашей жизни. Так что было дальше?

— Я вернулся в Москву. Украл у Таганкина ключи, сделал копии, взял машину — и в Канузино. В портфель положил маленький лом. С центральной площади позвонил Крышкиной, попросил воды для радиатора. Она говорит: «Заходите». Думал ударить по голове, потом включить газ… Она открыла дверь, пустила на кухню. Я что-то пробормотал. Речь заготовил заранее, но тогда ничего не получилось. Она перебила: «Вы, — сказала, — пьяны». Начала выталкивать, угрожала поднять шум, вызвать милицию. И я ее толкнул. Она упала. Ударилась обо что-то головой. Не стал я ее разглядывать, понял: включать газ уже не имеет смысла. И в машину. С какого-то моста бросил лом в реку. В Москву въехал, когда начало светать. Увидел автобус, затормозил. Бросил машину, добежал до остановки. В шесть тридцать был дома. В семь ловил такси. В десять пятьдесят предъявлял билет в Шереметьеве. Всё. Как вам моя история?

— Интересная история. Почти героическая. Только не пойму, Ростислав Романович, зачем вы сами на себя поклеп возводите. Крышкину вы не могли убить.

— Но тем не менее убил.

— Вы не могли убить Крышкину, потому что в ту ночь вы изучали историю кельтских племен. Разве не так?

Ржавцев молчал.

— Так, Ростислав Романович, именно так. А посему от Достоевского перейдем к кельтским племенам.

3. Дальнобойщик Гвоздев

15. Кельтские племена

— В ту ночь вы находились в квартире гражданки Константинопольской Зои Ильиничны по адресу: Москва, Сивцев Вражек — и обсуждали проблему кельтских племен. Не отрицаете?

— Перевелись на Руси честные подружки. Доложила тыква Константинопольская! А ведь втолковывал я ей: не болтай, не болтай. Слово давала, стихи душевные читала. Я давно заметил: пуще любого лиха следует остерегаться девиц, которые читают стихи. У вас есть знакомые дамы, которые читают вслух стихи?

— У меня нет знакомых дам, которые читают вслух стихи.

— Вам повезло. Вы мне покажете кино?

— Покажу.

Снова на экране появилась Константинопольская. Только теперь она была в теплой вязаной кофте.

— Замерзла, стерва, — зло буркнул Ржавцев.

Голос следователя:

— Константинопольская Зоя Ильинична. Шестое апреля 1987 года. 10 часов 10 минут.

16. Допрос Константинопольской

Следователь. Когда вы в последний раз видели Ржавцева?

Константинопольская. Из отпуска я вернулась шестого, во вторник. Позвонил он мне тринадцатого. Помню, потому что тоже был вторник. Сказал, что интересуется историей кельтских племен в Чехословакии. Ну, я не дитя, сделала вид, что поверила. Явился он в половине десятого. В руках — коробка конфет и будильник, здоровенный такой. Вручил мне конфеты со штампом ресторана «Метрополь». «А будильник, — говорит, — чтобы утром встать в шесть тридцать».

Следователь. Сколько времени он пробыл у вас?

Константинопольская. До утра. Но вечером мы действительно занимались историей кельтских племен в Чехословакии.

Следователь. Весь вечер вы изучали историю этих племен?

Константинопольская. Да, представьте себе! Я поняла, что он готовился к встрече со мной. Принес какие-то записки, все время с ними сверялся.

Следователь. Что это за записки? Вы их видели?

Константинопольская. Я не просматривала. Но что-то похожее на письма. Вас не интересует, чем мы с ним занимались потом? Как там у Марины Цветаевой? «Мне нравится, что можно быть смешной, распущенной и не играть словами…»

Следователь. Когда он от вас ушел?

Константинопольская. Проснулась я без чего-то пять, разбудил телефонный звонок. Взяла трубку. Какой-то тип с южным «г» и очень нервный: «Где Славик?». Слава послушал, потом сказал: «Хорошо, я буду». Оделся, извинился, что дал мой номер: мол, «так надо было». Спустился вниз. Я видела, как он садился в такси.

Следователь. Номер такси вы не запомнили?

Константинопольская. Не запомнила. Но, по-моему, оно было черное.

Следователь. Как квадрат Малевича?

Константинопольская. Вот именно. «Чернее черного быть черное не может…» Это Федерико Гарсиа Лорка.

Следователь. На сегодня достаточно. Дайте ваш пропуск.

17. Благородный разбойник

Индейкин выключил компьютер.

Ржавцев проворчал:

— Ночью я действительно был у этой тыквы.

— Почему вы раньше об этом не рассказали?

— Не хотел компрометировать даму. Она хоть и тыква, но все-таки дама. Шофера нашли? Черный квадрат! Обалдеть!

— Шофера нашли. Он сообщил, что взял вас в пять тридцать на Сивцевом Вражке и доставил в Чертаново, угол Варшавского и Сумской.

— Не обманул.

— Таким образом, в Канузино в ту ночь вы не ездили?

— Ах, про Канузино! А в Канузино я ездил днем. На автобусе. Туда и назад.

— Но машина гражданина Таганкина…

— Машина гражданина Таганкина! На машине гражданина Таганкина ездил ночью… гражданин Гвоздев. Герасим Гвоздев. Помните такого? Вы его допрашивали.

— И куда он ездил?

— А вот и не знаю! К женщинам, скорее всего. Он до баб очень охоч. Он на машине к бабам — а я на автобусе в Канузино. Приехал, порешил старуху — и назад. Еле успел к семи часам в «Метрополь».

— В котором часу вы уехали из Канузино?

— Точно не помню. Что-то около двух.

— У вас опять неувязка со временем. Прежде чем рассказывать придуманную историю, нужно точно распределить ее по времени. А у вас это не получается. С двенадцати тридцати до тринадцати сорока пяти вы находились в читальном зале библиотеки имени Первого Мая, на Ленинском проспекте. Разве не так?

Ржавцев улыбнулся:

— Верно. В библиотеке имени Первого Мая.

— Библиотекарша опознала вас по фотографии. Осталась запись в книге регистраций: «гражданин Ржавцев Р. Р», «выдан сборник пьес Шиллера».

— Я люблю библиотеки. Запах книг. Старухи, уткнувшиеся в романы девятнадцатого века, пионеры. И библиотекарши, такие же, как и лет двадцать назад. Когда я сел с томиком Шиллера, вокруг меня все были в очках. Мне даже как-то стыдно стало, что я без очков.

— За три дня до отъезда вы интересовались драмой Шиллера «Разбойники» в библиотеке вашего института. Шиллера там не оказалось.

— Да, библиотека у нас не очень…

— Когда я узнал, что вы искали Шиллера в институтской библиотеке, то предположил, что вы продолжите поиски в районных библиотеках. И не ошибся. Я внимательно изучил томик, который вы брали.

— От корки до корки?

— От корки до корки. В кои века соберешься прочесть Шиллера! А тут еще в рабочее время.

— Я люблю Шиллера. Светлая любовь. Благородный разбойник. Я с детства мечтал стать благородным разбойником. Отметьте: благородным. Но разбойник из меня не получился. Хлеб свой насущный добывал я скучным и малооплачиваемым трудом.

— И этот скучный и малооплачиваемый труд дал вам возможность приобрести путевку за границу?

— Накопил.

— И где держали деньги?

— В чулке.

— Не похоже на вас, Ростислав Романович. Деньги вам кто-то дал. Но кто? У вас была только одна знакомая, которая могла вам ссудить подобную сумму. Помните, вы говорили, что гражданка Зайчикова Е. В. предлагала вам «Волгу»… Не она ли помогла вам с путевкой?

— Спросите у нее.

— В этом-то и проблема. Теперь у нее нельзя ничего спросить. Зайчикова Елена Витальевна скончалась. При не выясненных до конца обстоятельствах. Пятого мая 1987 года.

18. Снова Гвоздев

— Самоубийство?

— Вы считаете, у нее были основания для самоубийства?

— У каждого честного человека есть основания для самоубийства.

— Я об этом никогда не думал.

— О самоубийстве не думают только люди, склонные доводить до самоубийства других.

— Это эмоциональный подход. Меня интересуют причины реальные, земные.

— Реальные? Нелюбовь к милиции. Это вполне реальное чувство каждого порядочного человека.

— Увы, опять эмоции!

— Как она умерла?

— Упала с балкона. С пятого этажа.

— В нетрезвом виде?

— Экспертиза утверждает: в нетрезвом.

— Есть показания?

— Да. Гвоздева Герасима Ивановича.

— Гвоздь! Этот как туда попал?! Чудеса!

На экране снова возник Гвоздев. На этот раз аккуратно подстриженный, в пиджаке.

— Нехороший он человек, этот Гвоздев, — покачал головой Ржавцев. — Очень нехороший.

Голос следователя:

— Гвоздев Герасим Иванович. Одиннадцатое мая 1987 года. 10 часов 10 минут.

19. Допрос Гвоздева

Следователь. При каких обстоятельствах вы познакомились с гражданкой Зайчиковой Еленой Витальевной?

Гвоздев. Она сама мне позвонила. С месяц назад.

Следователь. Вы у нее спросили, кто ей дал номер вашего телефона?

Гвоздев. Нет.

Следователь. И что она вам сказала, когда позвонила?

Гвоздев. Сказала, что она подружка Ржавого и хочет меня видеть. Приезжай, сказала, ко мне в Питер, важное дело есть. Дала адрес.

Следователь. И вы приехали?

Гвоздев. Приехал. У меня как раз маршрут был в Питер. Пригнал маршрут, сдал груз — и к ней. Пятый этаж без лифта. Поднялся на пятый этаж. Звоню и жду. Сейчас, думаю, увижу. Открывает. Мать моя! Сразу домой захотелось. Вроде бы все, как Славка говорил, только наизнанку. Но удержался, вошел. Видать, поняла она мое расстройство — ина меня всех собак. Потом посмотрела на мою дурацкую рожу и расхохоталась: «Дура я, дура, карася за щуку приняла! Лучше давай, парень, выпьем». «Найдется?» — спрашиваю. «Уменя завсегда найдется». Вытащила из холодильника бутылку. «Сейчас, — говорит, — к соседям за закуской сгоняю». И через балкон на соседский балкон. Перегородка на балконе по пояс. И потом тем же маршрутом назад с котлетами… Выпили, разговорились… Знаешь, командир, на бабу надо смотреть не на лицо, а вообще. Утром проснулся. Она уже в магазин сбегала. Завтрак на столе. Нормально. Это для человека, который по гостиницам да общагам… «Завтра вечером, — говорит, — опять приходи».

Следователь. И вы пришли?

Гвоздев. Оформил накладные — и к ней.

Следователь. Пожалуйста, с этого момент поподробней. Если можно, по минутам.

Гвоздев. Оформил я накладные — и часов в шесть к ней. Поднимаюсь по лестнице. До третьего этажа дошел. И вдруг шум. С нижнего этажа бежит мужик в очках, солидный.

Кричит: вроде бы видел, как человек с балкона вывалился. Потом еще прибежали. Поднялись на пятый этаж. Звонили, стучали. Яна дверь подналег, выбил. Вошли в квартиру. Никого. А дверь на балкон открыта. И внизу уже народ. Нашли ее… А на столе закуска всякая, питье, две тарелочки — все путем. Я потом в гостинице на слезу пошел. Меня ждала — и опять к соседям через балкон полезла. Может, чего еще хотела, чтоб гостя получше встретить! А что по минутам, то не помню. Не было времени на часы смотреть.

20. Полеты во сне и наяву

Индейкин выключил компьютер.

Ржавцев недоверчиво покачал головой:

— А не врет он?

— Нет. Кульбицкий Виктор Аполлинарьевич, сосед со второго этажа, тот, который «солидный в очках», в тот вечер сидел у окна, ждал дочь. Увидав падающее тело, он, по его словам, сразу подумал о Зайчиковой: в доме была известна ее привычка лазить через балкон. Жена Кульбицкого побежала вниз, а сам он — вверх, на третьем этаже столкнулся с Гвоздевым. Вместе поднялись на пятый этаж. Дальше вы знаете.

— Гвоздь поднимался или спускался?

— Правильный вопрос. Кульбицкий сказал, что поднимался. Но оказавшаяся рядом гражданка Матусенко Алла Прокофьевна говорит, что он как раз спускался.

— Нестыковка.

— Нестыковка.

— Не в пользу Гвоздя.

— Я с вами согласен.

— Это все, что известно по делу?

— Нет, не все. Я могу ознакомить вас с показаниями гражданки Тихаевой Галины Афанасьевны.

— Такую я не знаю.

— Верно, не знаете. Это подруга Зайчиковой. Тихаева сообщила, что за несколько часов до инцидента Зайчикова была у нее и рассказывала о Гвоздеве.

На экране появилась дама лет сорока с накрашенными губами, в очках.

Голос следователя:

— Тихаева Галина Афанасьевна. Пятнадцатое мая 1987 года. 10 часов 10 минут.

21. Допрос Тихаевой

Следователь. Имя, фамилия, год рождения, место работы, место жительства.

Тихаева. Тихаева Галина Афанасьевна, 1945 года рождения. Продавец магазина игрушек. Проживаю: Марата, 8, квартира 34.

Следователь. В каких отношениях вы были с покойной Еленой Витальевной Зайчиковой?

Тихаева. Мы подругами были. Ничего друг от друга не скрывали. Вы, гражданин следователь, наверное, знаете, мы с ней по одному делу проходили.

Следователь. Я знакомился с этим делом. Когда вы последний раз видели Зайчикову?

Тихаева. В тот самый день, когда это с ней случилось. Она пришла ко мне в магазин. Вся взволнованная.

Следователь. Уточните: в какое время?

Тихаева. Около одиннадцати.

Следователь. Она объяснила, зачем пришла?

Тихаева. Да. Она знала, что у меня есть знакомый ювелир. Просила его адрес.

Следователь. Она сказала, зачем ей нужен ювелир?

Тихаева. В том-то и дело. Я вам все расскажу. Убил ее этот бандюга.

Следователь. Какой бандюга?

Тихаева. Гвоздь.

Следователь. Что за Гвоздь?

Тихаева. Вроде бы он дальнобойщик. Да. Дальнобойщик.

Следователь. Расскажите все по порядку.

Тихаева. Расскажу. Был у нее парень, Славиком звали, вместе в школе учились. Потом ее отца посадили. Знаете, какое время было…

Следователь. Знаю. Что дальше?

Тихаева. Отца посадили, а мать… А мать — я Веру Петровну знаю — та еще… Лена рассказывала, что она и при отце… Словом, загастролировали они обе. Славик-то об этом ничего не знал. Он в Москве жил. А тут в прошлом году встретились случайно. Разговорились. Когда он узнал, что на ее отца телегу написала их школьная литераторша, нашел эту литераторшу, и та решила завещать Елене кулон цены непомерной. В порядке компенсации, что ли! Я, конечно, ей не поверила.

Следователь. Почему?

Тихаева. Знаю я ее. Она не такие истории сочиняла… Семь бочек арестантов. Врушка она. А тут пришла однажды и хвастается. Славик ей позвонил из-за границы. Сказал, будто доподлинно ему известно, что ведьма-литераторша отдала концы, но про нее не забыла. Кулон этот сейчас у его дружка Гвоздя, и тот имеет поручение привезти ей этот камень. Я ей, конечно, опять не поверила. А вот когда она прибежала ко мне в магазин…

Следователь. В тот день, когда она упала с балкона?

Тихаева. Да. Только не упала, скинул он ее.

Следователь. Расскажите все по порядку.

Тихаева. Она рассказала, что накануне явился к ней этот самый Гвоздь и принес кулон. Она показала мне этот кулон. На вид очень дешевый. Славик-то ей о голубом кулоне говорил, а этот синий. Гвоздь клялся, божился: мол, кулон он сам от старухи получил. Елена говорит: «Посмотрела я на него. Физиономия: в зоопарке обезьяна банан отдаст — за родного примет. Точно, бабку он замочил. А тот божится: сам-де из рук живой старухи получил. А с другой стороны, — сказала она, — я подумала: может, правда камень какой ценный». И его на проверку. «Завтра утром Славику в заграницу позвоню. Если подтвердит, то я тебе за труды заплачу». И попросила у меня адрес надежного ювелира, сказала: «Сама понимаешь, откуда камень». Дала я ей адрес.

Следователь. Что за человек?

Тихаева. Гульков Димитрий. Работает в часовой мастерской на Литейном. Дом не знаю, но вы найдете.

Следователь. Найдем. Что дальше?

Тихаева. Зашла я к нему сегодня утром. «Как, — спрашиваю, — была у вас моя подруга?» А он мне отвечает: «Была — и показала стекляшку из подмосковной артели». Стекляшку! Из-за нее Ленку этот бандюга-дальнобойщик убил. Разоблачила она его, и он ее с балкона скинул. Посадите его, пока он не убежал.

22. Человек-невидимка

Индейкин выключил компьютер:

— Что скажете?

— Ну Гвоздь, ну дурак! Кого хотел обмануть! Елену! Не по зубам она ему. Дурак. А кулон этот я помню еще со школы. Антонина Матвеевна всегда носила его на шее. Тогда говорили, что он дорогой.

— Кто говорил?

— Не помню, но говорили, что дорогой. И Зайчикова знала, что дорогой. Как она потом договорилась с Гвоздем, не знаю. Но он убил литераторшу, привез ей кулон. Оказалось, кулон не такой уж ценный: она стала ему угрожать, что выдаст, и он скинул её с балкона. Двух человек убил Гвоздь. Дурак. Жадность погубила. Он всегда жадным был.

— Это все понятно. Только я не могу проследить вашей роли в этой истории.

— Понятно. Потому что ее не было.

— Вернемся к вашей поездке в Канузино. Я уже слышал две версии. Версия номер один: вы хотели собрать всех педагогов. Версия гуманная, но, скажем по правде, малоубедительная. Вторая версия более героическая: хотели отомстить за отца Зайчиковой. Достойная версия, но тоже не очень правдоподобная. Третьей версии у нас нет. Пока нет. Теперь об убийстве Крышкиной. Убита она была у себя в квартире. Патологоанатом утверждает, что смерть наступила в результате удара по голове неустановленным тяжелым предметом где-то между тринадцатью и шестнадцатью часами. Никаких отпечатков пальцев посторонних людей в квартире не обнаружено. Нанес удар, предположительно, мужчина, ростом 175–180 сантиметров, сильный.

— Гвоздь. Конечно, Гвоздь. Больше некому.

— Мы искали человека, который приехал в Канузино утром или накануне. Проверили все гостиницы, беседовали с проводниками поездов, с шоферами автобусов. Ничего не нашли.

— Может быть, это человек-невидимка.

— Нет, не невидимка. Обыкновенный человек. И, как у каждого человека, у него были слабости. И одна слабость его подвела. Простая человеческая слабость. Он любит пирожки. Вас не интересует, какие пирожки он любит?

— Нет.

— Он любит пирожки с повидлом. Уже забыли про такие?

— Почему же? Не забыл. Семь копеек пирожок.

— Вы допустили такую же ошибку, что и он. В Москве пирожок с повидлом действительно стоил семь копеек. А вот на вокзале в Канузино восемь копеек.

— Крохоборы.

— Верно. Но не меньший крохобор и этот человек. Начал скандалить из-за одной копейки. Представляете себе: из-за одной копейки! Дал десять копеек — продавщица ему дала сдачи две копейки. Он потребовал еще копейку. Она объяснила, что у них пирожок стоит восемь копеек. Он ее обругал. Но копейку требовать не стал.

— Опять счастливый конец.

— Не совсем. Продавщица его запомнила. И когда ей показали его фотографию, она его опознала. Вы догадываетесь, кто это?

— Гвоздь.

— Нет.

— Неужели я?

— Не вы.

— А кто?

— Главный персонаж этой истории. Тот, кто убил Крышкину.

— И кто же это?

— Ваш приятель Барсуков Николай Антонович.

4. Гражданин Барсуков

23. Душегуб

— Не мог Барсук литераторшу убить! Не мог! Обмануть, украсть — это он мог, но убить… Кишка тонка.

— Да нет. Не тонка.

— Его арестовали?

— Нет.

— Почему?

— Инцидент с пирожком доказывает, что он был в Канузино. Только это — и ничего больше.

— То есть, если бы не пагубная страсть к пирожкам с повидлом, Барсук вошел бы в анналы отечественной судебной хроники как человек-невидимка.

— Не совсем невидимка. Его видели выходящим из дома Крышкиной.

— Попался душегуб!

— Есть показания гражданки Кутафиной.

— Опять старуха. Посмотрим кино?

— Посмотрим.

На экране снова появилась Кутафина. В одной руке она держала очки, в другой — фотографию. Вид у нее был серьезный, деловой.

— Мисс Марпл из Канузино, — прокомментировал Ржавцев.

Голос следователя:

— Кутафина Варвара Митрофановна. Третье июня 1987 года. 14 часов 35 минут.

24. Допрос Кутафиной

Следователь. В прошлый раз вы говорили о человеке, который убил Крышкину. Вы его называли разбойником. Помните?

Кутафина. Помню.

Следователь. Вы его видели?

Кутафина. Нет, не видела (рассматривает фотографию). Не видела. Каждый день сижу у окна, что солдат в будке, а тут ушла часы ремонтировать. Когда покупала, хорошие часы были, а тут бежать начали. Проснулась утром, чай вскипятила, соседке звоню, Клавдии Михайловне, спрашиваю: «Как самочувствие?». А она: «Ты что, очумела? Три часа ночи. У меня в это время нет никакого самочувствия». Не видела.

Следователь. А может быть, кто-нибудь из ваших соседей его видел?

Кутафина. Точно, видел. Ираида Карповна из пятиэтажки напротив. Она, правда, «того», но разглядела точно. Со спины. Похож, сказала, на бандита из фильма про «Адъютанта». Прямо копия. Вы ее самою спросите, когда она из дурного дома выйдет. Только она не скоро выйдет. Очень уж она несусветная.

25. Гражданин Барсуков

Ржавцев развел руками:

— Ишь ты, слово-то какое — «несусветная». А ведь точно похож Барсук на Мирона из «Адъютанта». А ведь это улика.

— Неубедительная. Судите сами. Свидетель, страдающий психическим расстройством, утверждает, что подозреваемый со спины похож на актера Павлова в роли Мирона из фильма «Адъютант его превосходительства». Мы интересовались, не изменилось ли поведение Барсукова после событий в Канузино. Пригласили Таганкина.

— Опять кино?

— Да, но уже предпоследнее.

На экране появляется Таганкин. Он в летней куртке. Улыбается.

Голос следователя:

— Таганкин Михаил Семенович. Десятое июня 1987 года. 10 часов.

26. Допрос Таганкина

Следователь. Не замечали ли вы в последнее время каких-либо изменений в поведении вашего коллеги Барсукова Николая Антоновича? В поведении, в поступках?

Таганкин. Нет, не замечал. Нет ничего более постоянного, чем Барсуков. Хотя… Неделю назад он пристал к председателю профкома: сколько стоит путевка в Чехословакию? А потом меня спрашивал: выпустят его или нет? Я сказал, выпустят, непременно выпустят. Правда, выпустите его! Если не вернется, беды не будет. Есть люди, от отсутствия которых на рабочем месте только одна польза. Везде так. Извините, если я вас обидел. Но поймите и меня. Три привода в прокуратуру из-за машины, которая, вообще-то, и не пропала.

Следователь. Какие приводы! Мы просто просили зайти к нам.

Таганкин. А разве не приводы? Не станете же вы утверждать, что я прихожу сюда в свободное время по собственному желанию? Простите, я опять неудачно пошутил…

* * *

Индейкин выключил компьютер.

Ржавцев спросил:

— То есть вы предполагаете, что после того, как Барсук пришил литераторшу, он решил смыться из России?

— Весьма возможно.

— Не ожидал я такого от Барсука!

— Вас не удивляет, почему в Чехословакию?

— Не удивляет. Он пиво чешское любил. В те годы в парке культуры был чешский павильон. Там продавали чешское пиво и шпикачки. Колбаски такие.

— Колбаски, говорите? Интерес Барсукова к Чехословакии нас насторожил. Мы сочли нужным еще раз встретиться с гражданкой Константинопольской.

— Опять будет кино?

— Будет. Последнее.

На экране снова Константинопольская. В черной кофте.

— Ходячий черный квадрат, — весело прокомментировал Ржавцев.

Голос следователя:

— Константинопольская Зоя Ильинична. Одиннадцатое февраля 1987 года. 10 часов 10 минут.

27. Допрос Константинопольской

Следователь. Я хочу уточнить одну деталь. Вы рассказали, что во время последнего визита к вам Ржавцев интересовался Чехословакией.

Константинопольская. Не совсем так. Его интересовали кельтские поселения в Чехии, особенно город Часлав. Это очень интересный город. Там были стоянки кельтов. Правда, никаких останков их культуры найдено там пока не было. Вы не поверите, но Слава сам нашел этот город. А потом мы с ним играли — лазили по карте почти два часа. Прокладывали пути к этому Чаславу из Праги. Пешком, на велосипеде, на машине.

Следователь Он просто изучал этот город или связывал его с чем-то?

Константинопольская. Нет, не связывал.

Следователь. Я понял. Он к вам больше не заходил? Не звонил?

Константинопольская. Нет, больше он мне не звонил. Простился — и все. На том мой роман и закончился. Мне не везет на романы. Как сказал Жак Превер, «и волна безжалостно стирает…». У вас больше нет ко мне вопросов? На улице холодно. Весна не скоро.

Следователь. Верно, верно. Трачи еще не прилетели. Да… Ваш пропуск, пожалуйста.

28. Голубая стекляшка

Индейкин закрыл компьютер:

— Что вас заинтересовало в этом Чаславе? Ведь не кельтские поселения?

— Нет, не кельтские.

— Вернемся к первым дням вашего пребывания в Амстердаме. В самом начале нашей беседы вы сказали, что выиграли большую сумму в лотерею. Да, большая сумма в бельгийских франках у вас была. Только получили вы эти франки не от организаторов лотереи, а от ювелира Пьера Гоотманса. Он показал нам документ о покупке у вас драгоценного камня. Вы не будете это отрицать?

— Не буду.

— И что это был за камень?

— Так. Голубая стекляшка. Из России привез. Купил в салоне для новобрачных. У меня квитанция была.

— Стекляшка, говорите? Да нет, Ростислав Романович. Продали вы не стекляшку, а настоящий бриллиант. Голубой бриллиант. Откуда он у вас? Уж не тот ли это камень, который Барсуков забрал у Крышкиной?

— Я не знаю, какой камень забрал Барсук у литераторши; не знаю, какой камень привез Гвоздь Зайчиковой; но знаю, что тот бриллиант, который я продал в Антверпене, не имеет к этим камням никакого отношения.

— Тогда объясните: как попал к вам камень, который вы продали в Антверпене? Только не говорите, что это бабушкино наследство.

— Нет, не наследство. Все значительно проще. Реалии быта. Я купил этот камешек в Москве перед отъездом у спекулянта. Обыкновенное дело в то время. Я даю ему советские деньги, он мне — камешек, я прилетаю за границу, продаю камешек и получаю валюту. Это был способ провозить валюту.

— Вам напомнить, сколько вы получили за камень?

— Меньше, чем рассчитывал. Окрашенные бриллианты не представляют ценности.

— Ну, неправда, Ростислав Романович, неправда. Цветные бриллианты ценятся очень высоко, на них не работают законы рынка обычных алмазов.

— Однако бриллиант, который я продал в Брюсселе, был не чистой воды.

— Небольшие вариации в окраске цветных, или, как их правильнее называть, фантазийных, бриллиантов действительно снижают цену. Для голубых бриллиантов нежелательным является серый оттенок. А у вас был камень с серым оттенком.

— Где этот разбойник нашел серый оттенок! Вот и получил я сущий пустяк.

— Снова неправда, Ростислав Романович. Гоотманс действительно понизил цену за серый оттенок, но существенно добавил за принадлежность к комплекту.

— Верно. Когда он мне сказал, что этот небольшой камешек ценен не только сам по себе, но и как часть сета из двух бриллиантов, я удивился.

— Так ли уж вы удивились, Ростислав Романович?

— Удивился, очень удивился.

— Неправда, Ростислав Романович. Ведь это вы ему сказали, что камень является частью коллекции.

— Спекулянт мне действительно рассказывал, что камень — часть какого-то сета. Тогда я не принял его слова всерьез. Но он оказался прав: ювелир подтвердил, что камень действительно является частью сета.

— Какого?

— Сейчас уже не помню.

— Вы не будете возражать, если мы вернемся к Шиллеру?

— Предложение неожиданное, но интересное.

— Тогда в районной библиотеке я два раза перечитал второй акт «Разбойников». Во втором акте Амалия поет песню, там есть такие слова:

Милый Гектор! Не спеши в сраженье,

Где Ахиллов меч без сожаленья

Тень Патрокла жертвами дарит!

— Прекрасные строчки!

— Согласен, прекрасные. Гомер. «Илиада». Гектор. Патрокл. Ахилл. Патрокл был другом Ахилла. Гектор его убил. Ахилл отомстил за смерть Патрокла и убил Гектора… Что вы знаете о «Голубом Патрокле»?

— Патрокл — голубой! Греческий герой — голубой! Да надо же! А что? Скоро выяснится, что и принц Датский… Почему нет? Этот даже возможно…

— Оставим на время Шиллера в покое и от Гомера перейдем к кристаллографии.

— Здесь я не специалист.

— Почему же! Вернемся к вашему разговору с ювелиром в Антверпене. Вы сказали, что удивились, когда он сказал вам, что ваш бриллиант составляет часть сета из двух камней: «Голубого Патрокла» и «Желтого Ахилла».

— Так вот почему вы мне процитировали Шиллера! Кстати, действительно прекрасные строчки. «Голубой Патрокл», «Желтый Ахилл»… Поэзия! Но этот «Желтый Ахилл», скорее всего, очень дешев. Желтые бриллианты не в цене.

— Не совсем так. Желтые бриллианты раньше ценились дешевле голубых, но в настоящее время сложно сказать, какой цвет камня более популярный. Кроме того, «Желтый Ахилл» по размеру почти в два раза больше «Голубого Патрокла». Так знали ли вы о существовании «Желтого Ахилла»?

— Не знал.

— Не верю. Конечно, знали. Ибо если бы не знали, то, продав «Голубой Патрокл», успокоились бы. И у милого Гектора не появилось бы искушение поспешить в сраженье.

— Не появилось. Шиллер предупреждал. Милый Гектор, не спеши в сраженье, где Ахиллов меч без сожаленья тень Патрокла жертвами дарит.

29. Город Часлав

— В самом начале нашей беседы вы признались, что первой вашей поездкой из Антверпена была Чехословакия. Не так ли?

— Так.

— Наши чешские товарищи сообщили, что в Чехословакии вы не интересовались ни Прагой, ни Братиславой, а направились сразу в город Часлав. Это так?

— Ну и что?

— Мы предположили, что в письмах, которые вы читали у Константинопольской и которые, скорее всего, были изъяты у Крышкиной, вы нашли нечто, заставившее вас отправиться в Часлав. Но что? «Голубой Патрокл» был уже почти ваш. Интересовать вас мог только «Желтый Ахилл». Неужели в письмах было написано, что «Желтый Ахилл» в Чаславе? По-другому не получается, Ростислав Романович.

— Не получается.

— А получается то, что вы узнали, что «Желтый Ахилл» находится у брата Крышкиной Ивана, который после революции уехал в Чехословакию и живет в Чаславе.

— Это правда.

— И вы отправились в Часлав.

— Долетел да Праги, оттуда поездом в Часлав. Это недолго, меньше часа.

— И сразу на могилу Яна Жижки?

— Яна Жижки, говорите? Вы изучали этот город — похвально. Но Жижка меня не интересовал. Я направился по адресу, который был в письме. Ениковская, дом 19. Оказалось, эта Ениковская недалеко от вокзала, надо было пройти по Тыршевой минут пять и повернуть налево.

— Вы помните до сих пор названия улиц?!

— Я их тщательно запоминал в Москве.

— Ну и нашли, кого искали?

— Увы, нет. Я вам уже сказал, что вся эта история в миноре. Иван уже лет десять как умер. Я встретился с его сыном Любомиром. Он работал врачом скорой помощи в муниципальной поликлинике напротив его дома. Плохо говорил по-русски. Ничего о «Желтом Ахилле» не знал. Я отобедал в ресторане «Чешска коруна» напротив вокзала. И попрощался с городом. Приятный город, двух-, трехэтажные здания, все светло-серого цвета — кроме вокзала, он почему-то красный.

— И на этом милый Гектор успокоился.

— Поверил Шиллеру. История закончена.

— Не совсем… Когда наши чешские товарищи узнали, что в Чаславе к некоему Любомиру Крышкину, за которым они ведут постоянное наблюдение, приходил какой-то русский, они сразу же сообщили нам фамилию этого русского. К нашему удивлению, им оказался человек, который только что сбежал из Союза и который уж точно не должен был объявляться в социалистической Чехословакии. Мы заинтересовались этим человеком и начали искать его связи с Любомиром Крышкиным. Запросили сведения про всех Крышкиных в Союзе и узнали, что некая Крышкина Антонина Матвеевна была убита в день отъезда этого человека из Союза. Мы начинаем досконально изучать друзей этого человека и обнаруживаем…

— Пропажу машины гражданина Таганкина.

— И вы начинаете интересовать нас все больше и больше. Мы ищем всех таксистов, которые подвозили кого-либо в то утро в район, где была оставлена машина Таганкина. Находим шофера, который вез вас от дома Константинопольской до Чертаново, и выходим таким образом на Константинопольскую. Потом на Гвоздева.

— Как вы вышли на Гвоздя? Только не говорите, что запрашивали сведения в военкомате.

— Бабки около вашего дома сказали, что к вам часто приезжал шофер на грузовике. Как ни странно, они запомнили номер машины. Очень запоминающиеся цифры: 112233.

— Я говорил ему, надо менять номера. Не послушался. С кем приходилось работать, гражданин начальник! Крохоборы. Один жалеет десятку, чтобы поменять номера. А другой вообще подзалетел из-за одной копейки за пирожок с повидлом! Это не Шиллер! Это Мольер. Сплошной Мольер…

— Мы подсчитали километраж украденного автомобиля. Поняли, что кто-то ездил на автомобиле в Канузино и убил старуху.

— Вам бы тут и взять Гвоздя!

— Мы продолжали разматывать клубок.

— Почему? Что не стыковалось?

— Скажите, Ростислав Романович, от кого вы узнали про камень? Только не повторяйте историю про то, как вы случайно увидели кулон у Крышкиной. И про то, что у самой Крышкиной вы появились, как выразилась Константинопольская, из-за любви к школьному вальсу Так кто вам сообщил о бриллианте? Теперь вы уже можете об этом сказать: столько воды утекло! Кто? Не Барсуков ли?

— Барсуков.

— Опять он. Как он появился?

— Как черт из табакерки.

30. Черт из табакерки

— Как-то на работе перед обедом отозвал он меня в сторонку и разом все выложил.

— Что именно?

— Рассказал про «Ахилла» и «Патрокла».

— Не похоже на него.

— Не похоже. Но, видно, все просчитал и понял: по-другому нельзя.

— Он сказал, откуда у него данные?

— Из-за кордона приезжал туристом человек и привез ему письмо от родственников.

— Из какой страны?

— Сказал, из Австрии.

— Барсуков встречался с этим туристом?

— Да…

— Это мы проморгали. Фамилию этого туриста знаете?

— Нет.

— То, что у Барсукова есть родственники за границей, мы знали, но то, что они вступили с ним в контакт, прошляпили. Барсуков показывал вам письмо?

— Он его уничтожил.

— Это можно допустить. Что было в письме?

— Я знаю только то, что мне рассказывал сам Барсуков.

— И что он рассказывал?

— Рассказывал, что получил письмо от родственников, которые после войны оказались в Германии.

— Ушли с немцами.

— Этого он не говорил, но я догадывался.

— Дальше.

— Он рассказал про камни.

— Про два камня?

— Два.

— И что он рассказывал про эти камни?

— Рассказал, что было два камня, два бриллианта: желтый и голубой. Желтый после революции пропал. Голубой вывез в Германию некто Глебов. Этот Глебов в самом конце войны оказался в Братиславе со своей женой Анной Матвеевной, урожденной Крышкиной, там он и умер в 1945 году. Анна вернулась после войны в Россию и привезла один камень. Это все, что рассказал Барсуков.

— Как возникла Антонина Крышкина?

— Когда Барсуков назвал девичью фамилию Анны Матвеевны Глебовой — Крышкина, я сразу вспомнил про свою литераторшу Антонину Матвеевну Крышкину. Конечно, это могло быть совпадением, но проверить не мешало. Отчество совпадало. Может быть, валяется камушек в какой-нибудь шкатулке, а старушка цены ему не знает. Я вспомнил, что года два назад читал фельетон в ленинградской газете. Там была упомянута Елена Зайчикова. Если это дочка нашего историка, то она могла бы знать адрес Крышкиной.

— И вы поспешили к Зайчиковой.

— Поспешил.

— Но она адреса Крышкиной не знала?

— Не знала. Но порекомендовала найти Константинопольскую. Зайчикова была на похоронах матери Константинопольской и встретила там Крышкину. Как я нашел Константинопольскую, вы знаете. Та дала мне адрес Крышкиной, и я отправился в Канузино.

— Как вас встретила Крышкина?

— Спокойно. Я сказал ей, что собираю материалы для статьи о художнике Глебове, муже ее сестры. Сказал, что настало время подумать о его реабилитации.

— Поверила?

— Поверила. С верхней полки кухонного шкафа достала шкатулку с письмами. Стала читать письмо какой-то женщины из Чехословакии: та писала, что Глебов умер сразу после окончания войны.

— Вы видели голубой камень?

— Да. Он был вставлен в кулон, который висел у нее на шее. Должен вам признаться: ожидал я большего. Так, небольшой камешек, голубенький, и кулон какой-то неказистый. Я спросил, что это за камень. Она рассказала про «Ахилла» и «Патрокла» и объяснила, что у нее только страз, который достался ей от сестры.

— Вы поверили, что это страз?

— Нет.

— Что дальше?

— Я убедил Барсука, что камень лучше вывезти за границу, там продать, а, следовательно, кому-то из нас надо поехать за рубеж. Барсук в силу своих анкетных данных не подходил. Оставался я.

— Очень неправдоподобно. Как мог Барсуков, человек жадный и недоверчивый, поверить вам на слово и отдать камень? Он должен был подозревать, что назад вы не вернетесь.

— Но тем не менее отдал.

— Верно. Отдал. Но просто так отдать вам камень он не мог. Он должен был получить что-то взамен. Судя по психологической характеристике этого человека, интересовать его могли только деньги. И очень большие деньги.

— Откуда у меня большие деньги?!

— Действительно, откуда у вас большие деньги! В архивах сохранилась записная книжка Зайчиковой. В ней упомянут телефон некоего Захарского Арона Фомича. Не тот ли это Арон Фомич, который говорил вам: «Камушки — они от дьявола, от бога только золото?».

— Мне больше нравятся камни.

— Захарский Арон Фомич, ювелир, проживал в Москве, скончался в Сочи от инфаркта пятнадцатого августа 1986 года. В его записной книжке мы нашли…

— Номер моего телефона.

— Совершенно верно. Номер вашего телефона и около него какие-то цифры. Вы не знаете, что это за цифры?

— Теперь мне понятно, зачем вы приехали ко мне в Африку. И каков смысл допроса.

— Разговора. Разговора! Допрос — это такая форма беседы, при которой ведется протокол. А я протокол не веду. Но зачем я приехал… Когда это все началось?

— Что?

— От бога только золото.

— Когда началось золото? Сразу же, как появилась Зайчикова.

5. Ювелир из Тарусы

31. Золотое дело

Елена позвонила мне на работу:

— Срочно приезжай, есть важное дело. Обязательно приезжай.

Я приехал в Ленинград ночным поездом в половине девятого утра — и сразу к ней. Зашли в кафе, заказали кофе и булочки.

— Что случилось? — спрашиваю.

А она:

— Всё расскажу по порядку. Попала я по пустяку в середине декабря. Пустяшное дело. Улик не было, даже откупаться не пришлось. Загнали в предвариловку. А там уже парится Валька Грызунова. В казенном доме много свободного времени, есть когда о жизни потолковать. Рассказала она мне, что проходит по делу вместе со своими дружками, вроде бы они ювелирный взяли. Потом ее дружкам дали… не помню сколько, но от души. И Валентину не забыли. Так вот, на той неделе пришла мне от нее весточка. Тюремная баланда, сам понимаешь, не люля-кебаб. А на волю до срока бесплатно не выпускают. Словом, то золотишко, что они тогда в ювелирном взяли, теперь у меня, и нужно его переплавить да реализовать. Вот я и ломаю себе голову, как бы ювелира надежного найти. У тебя в Москве нет никого такого? Может, не у тебя, а у твоих знакомых?

У меня действительно был знакомый ювелир, точнее не мой знакомый, а знакомый жены Таганкина. Когда я рассказал Елене, что у меня есть знакомый ювелир, она сразу завелась:

— Надо бы договориться, Славик. Надо. А я уж тебя не обижу. Деньги у тебя большие будут. Машину купишь. За границу туристом поедешь. И риску тебе никакого. Нужно, чтобы он камешки из колец повынимал. В скупках камни не принимают. Пусть камешки сам купит. А золото можно в скупку сдать. Дело надежное. Там даже паспорта не спрашивают, деньги сразу дают. Если бы еще кто прямо от ювелира — в скупки.

Я было начал:

— Видишь ли, я…

Она меня остановила:

— Не сможешь ты, Славик. Да и боюсь я за тебя. Я хочу, чтобы у тебя все чисто было.

Я вспомнил про Гвоздя и сказал:

— Друг у меня есть. Парень супернадежный. Если договорюсь с ювелиром…

Елена спросила:

— Кто он такой?

— Шофер. По стране на трейлерах ездит.

Елена от радости чуть не завизжала:

— Ой, как хорошо складывается! Может в разных городах сдавать… Только ты завтра на трезвую голову хорошенько подумай.

На том порешили. И я вернулся в Москву.

32. Захарский

— После этой беседы вы вернулись в Москву и стали искать ювелира.

— Нет, искать не стал. Просто позвонил Люде, жене Таганкина. Она работала в Ювелирторге. Захарский часто бывал у них в доме. Она дала мне номер его телефона.

— Вы ей объяснили, зачем он вам нужен?

— Нет. Она сказала, что он сам мне позвонит.

— И он позвонил?

— Через два дня. Мы с ним встретились. Я ему объяснил, в чем дело.

— Он сразу согласился?

— Уговаривать его не пришлось.

— Не могу понять, как он, опытный ювелир, уважаемый человек, согласился на такое дело? Риск нешуточный.

— Он сказал, что его брат начал шутить с советской властью с октября семнадцатого и спокойно умер в восемьдесят семь лет на втором этаже собственной дачи.

— И он приступил к делу?

— Да. Мастер он был необыкновенный. Золотые руки. Но камни покупал по грабительским ценам. Настоящий мафиози. Только щуплый.

— Люда была в курсе дела?

— Нет, в их кругу не принято интересоваться делами других.

— Когда вы говорили Зайчиковой о супернадежном парне, вы имели в виду Гвоздева?

— Да. Позвонил ему, он явился на следующий день. Согласился сразу.

— Что дальше?

— Захарский сказал, что работать будет на даче, и попросил привезти материал для переплавки туда. Дача у него была в Тарусе, добираться надо было сначала на электричке, потом на автобусе. Сложно и с золотом небезопасно. Но у Гвоздя была машина, какая-никакая, но машина.

— Как было поставлено дело?

— Я ездил к Елене, получал товар для переплавки, передавал Гвоздю, тот ездил к Захарскому на дачу, передавал товар, а потом возвращался за переплавкой и начинал сдавать золото по скупкам в разных городах. Как и говорила Елена, в скупках документов не требовали.

— Да, такое правило было.

— И так по кругу. Все было хорошо, но вдруг Захарский умирает.

— Это мы знаем. Он умер в Алупке. Скоропостижно. Инфаркт.

— Гром среди ясного неба. Перед самым его отъездом Гвоздь передал ему большую партию. Тот сказал, будет готово через неделю. А сам на юг, чтобы там отдать богу душу. Естественно, ни от кого из его родственников ни слуху ни духу.

— Вы об этом рассказали Зайчиковой?

— Да…

— Она вам поверила?

— А что ей оставалось делать! Тогда еще телефоны с большими трубками были, так она так орала — думал, трубка расплавится. Лексика у нее небогатая, но активная. Валькиными друзьями пугала. Да так, что и правда испуг взял. И я в первый раз подумал, а что, если… Подальше от всего — от барсуковых, от всяких зайчиковых… И надо же, фамилия такая милая — Зайчикова.

— И тогда вы рассказали ей про камень?

— А что мне оставалось делать?! Я долго не думал и на следующей неделе снова в Питер.

33. Голубой камень

Мы снова пришли в кафе. Снова заказали кофе. И я ей рассказал, что знаю одну бабку. Есть у нее камень, ценности великой. Носит бабуля камень на груди, а о цене не догадывается.

Она не поверила:

— Так уж великой?

— Бриллиант, — говорю. — Редкого цвета. Голубой. И что обидно: бабка на ладан дышит, родственников никаких. После смерти в казну уйдет.

Она принялась вздыхать:

— Это плохо. Плохо.

Я согласился:

— Плохо, — говорю.

А она осторожненько так:

— А купить-то у нее нельзя камушек этот?

Я ждал этого вопроса:

— Ни за что не продаст.

А она уже понастойчивее:

— А взять без спросу?

— Украсть, что ли? Не получится. Она его на груди носит и на ночь не расстается. Разве что…

Тут она испугалась:

— Поняла, поняла… Расскажи, что за камень. Сам-то ты его видел?

И я принялся расхваливать:

— Камень большой. Голубой. Голубые бриллианты очень высоко ценятся. А красивый — глаз не оторвать.

Ну зайчище и завелась:

— А хочешь, я тебе за этот камень все долги прощу? И путевку за границу куплю. — И так ласково-ласково: — Хочу, чтобы ты за рубеж съездил, Славик. Только ты сам-то ничего не делай. Сам ты и не сможешь. Вот тот твой приятель, дальнобойщик, который на наше золото повязан… Припугни и пошли старуху замочить. Припугни как следует.

Как тут не согласиться! Договорились. Она мне покупает путевку за границу — я ей добываю камень.

* * *

С Гвоздем мы встретились в кафе «Стрелка». Выпили. Как только я начал рассказывать про камень, он меня перебил. У него была своя задумка: он решил наведаться на дачу к Захарскому, забрать наше золото. Он сказал, что на даче обычно никого не бывает, а если даже кто окажется, то он объяснит, что к чему. Молчать будут, еще счастливого пути пожелают. Я с ним согласился: волну поднимать не в их интересах.

Я рассказал про камень. Но камень его не заинтересовал.

* * *

Позвонил он мне через две недели. Сказал, что всё получилось спокойно, на даче никого не было. Входную дверь он открыл сразу, поднялся на второй этаж в комнату, где работал Захарский. Открыл стол. А там четыре шкатулки. В одной — рубли. Немного. Во второй — валюта. В третьей — какие-то инструменты, он их не тронул. А в четвертой наше золото, уже переплавленное. Его он взял. Сказал, что по полному праву.

Меня прежде всего интересовало, какая там валюта и сколько.

Он ответил, что вроде доллары, но немного.

Я спросил его, когда встретимся. И тут он принялся юлить: «Знаешь, я сейчас не в Москве…». Я повторил вопрос. А он своё: «Понимаешь, я сейчас точно не знаю…».

Я понял: просто так валюту он мне не отдаст. А валюта мне была нужна. И тогда я решил по-другому. Я ему сказал, что через десять дней улетаю в Бельгию. Туристом. И мне нужна валюта. И предложил за валюту, которую он взял у Захарского, отдать драгоценный камень, про который я рассказывал.

Он обрадовался, спросил, при мне ли камень.

Я ответил, что пока нет. Но будет. До отлета обязательно будет. Сказал, что улетаю в следующую пятницу, и предложил встретиться в четверг. Он согласился.

Договорились, что он позвонит мне в четверг в пять часов дня.

* * *

В тот же день мы с Барсуком стали обсуждать, как достать камень и что делать с ним дальше. Мы понимали, что моя поездка в Бельгию — уникальная возможность спокойно продать камень. Но в этом случае надо поторопиться, кому-то надо срочно ехать в Канузино.

Барсук сам предложил:

— Поеду я. Ты не сможешь.

Решили, что в Канузино лучше добираться на двух электричках: в поездах проводники могут его запомнить, а электричка — проходной двор. Выходит, правильно решили. Если бы не пирожок, не поймали бы вы Барсука.

Утром, за день до отлета в Амстердам, я посадил Барсука на электричку, пожелал счастливого пути.

А сам — в библиотеку. Для алиби. Дело по-всякому могло обернуться. С такими людьми связался! От них всего можно было ожидать. Я нарочно прожужжал все уши нашей библиотекарше, что интересуюсь «Разбойниками» Шиллера. Я знал: если что случится, следователи найдут библиотеку, где я взял книгу, и сами обеспечат мне алиби.

Барсук позвонил в четверть четвертого, голос дрожит:

— Стекляшка у меня. И еще. У старухи из шкатулки я взял письма. Интересные. Покажу тебе сегодня в ресторане. Давай встретимся до прихода Таганкина.

Я согласился. Договорились: в вестибюле в половине седьмого.

Теперь оставалось ждать звонка Гвоздя.

* * *

Гвоздь позвонил, как и договаривались, в пять часов:

— Камень достал?

— Достал. Но за ним надо съездить. Просто съездить и взять. Сможешь?

— Если надо…

— Надо сегодня вечером сгонять в город Канузино.

— Где такой?

— Километров сто пятьдесят от Москвы. Там на вокзале к тебе подойдет женщина в синем платье. Спросит, ты от кого. Ответишь, от Ржавого. Она отдаст тебе кулон. Как получишь камень — назад в Москву.

— Сделаю.

Он обрадовался, понял: возьмет камень — и потом ищи его как ветра в поле.

— И вот еще, — продолжал я. — Машина у тебе заметная. Я тебе достану легковушку. Жди меня в вашем общежитии сегодня в половине одиннадцатого.

На том и простились.

Отдавать бриллиант Гвоздю я, разумеется, не собирался и решил всучить ему что-нибудь похожее на старушкин кулон. Поехал в магазин для молодоженов на Ленинградке. Там продавали стекляшки разных цветов и размеров. Выбрал я голубую стекляшку, её вполне можно было выдать за кулон.

Потом я поехал домой, поговорил со старухами у подъезда. Если, что случится, они скажут, что днем я был дома. Потом стал думать, как обеспечить себе алиби на ночь. Я вспомнил про эту тыкву Константинопольскую. Позвонил. С ней договориться вместе провести ночь — легче, чем с юным пионером о полете на Луну.

34. Последний день

— Я не утомил вас подробностями?

— Нет. Продолжайте.

— Потом я поехал в «Метрополь». Барсук ждал меня в вестибюле. Он начал было излагать, как всё у него получилось, но я его обрезал: покажи камень. А он начал юлить: «Алмаз маленький-маленький — толку от него никакого. А в письмах, что забрал у Крышкиной, наводка на большой жёлтый алмаз. Большой. Дорогой. Он в Чехословакии у родственницы Крышкиной». Потом отдал мне письма.

— А алмаз не показал?

— Не показал. Сказал, что спрятал дома. И начал юлить: «Вернешься из Бельгии, купишь путевку в Чехословакию, достанешь желтый камень, разберемся с обоими камнями.» Я понял: камень он мне просто так не отдаст. И предложил: Хочешь, я тебе за него долларами заплачу?». Глазенки у него забегали. Вы правильно его охарактеризовали: жадный, недоверчивый.

— Он согласился?

— Согласился. Договорились встретиться на следующий день в шесть утра напротив его дома у киоска Союзпечати. В это время появился Таганкин, и мы пошли в зал желать мне счастливого пути. В ресторане сидели до десяти. Я действительно тогда ничего не пил, потом нужно было садиться за руль.

— Что дальше?

— Мы расстались, и в одиннадцать я уже был около дома Таганкина. Ключ от его машины я сделал еще в прошлом году. Была мысль над ним пошутить.

— Да, по шуткам вы специалист.

— Стараюсь. Открыл машину — и во Мневники. Гвоздь меня уже ждал. «Запомни, — напутствовал я, — женщина в синем платье. И еще: может так случиться, что она уедет в Москву раньше, чем ты приедешь. Не беда. Она все равно передаст мне камень. Встретимся в Москве».

— Зачем вы отправили Гвоздева в Канузино?

— Небольшая наводка — и ему будет трудно отвертеться, что не он шлепнул старуху. И кто это ездил на нашей машинке в Канузино? И кто это нашу бабушку шлепнул?

— Что дальше?

— Он довез меня до Сивцева Вражка, я дал ему номер телефона Константинопольской. Договорились встретиться утром в Чертаново на углу Варшавки и Подольских Курсантов, машину он должен оставить у метро «Пражская».

— Таким образом, Гвоздев — за бриллиантом, а вы — к Константинопольской. Правда, очень длинная фамилия,

— Очень длинная. Провел я ночь у неё, изучал карту Чехословакии, нашли мы с ней этот Часлав. Поговорили о кельтах.

* * *

Позвонил Гвоздь без пяти пять. Волнуется:

— Она не пришла. Что делать будем?

Я его успокоил:

— Кулон при мне. Через четверть часа буду на месте.

Вызвал такси — и в Чертаново. Гвоздь уже ждет.

Взял он мою стекляшку, покрутил и остался доволен. А потом выложил мне кипу долларов. Я сосчитал. Девять тысяч триста. Потом еще немного франков.

Отдал он мне ключи от машины, на прощанье хлопнул по плечу и дружески предупредил:

— Ты, бродяга, смотри, за кордоном поосторожней. Там, говорят, болезнь новая объявилась.

Простился я с ним — и к Барсуку.

Тот вручил мне камень. Я сделал вид, что расстроился.

— Камешек-то, — говорю, — совсем маленький! На полсотни долларов тянет, не больше.

Ох, как он испугался:

— Ты что?! Сам говорил: реликвия!

Я вроде бы был готов уступить:

— Ну разве что за реликвию прибавлю еще полсотни.

Он начал ныть:

— Добавь еще.

И началось:

— Камень маленький.

— Реликвия.

— Маленький камень.

— Двести.

Потом махнул рукой:

— Идет.

Отстегнул я ему двести зеленых. Он сиял. Понимал: с мокрого дела много не возьмешь.

Через два часа я предъявлял билет в Шереметьево.

35. Сушков и его пиджак

Ржавцев замолчал. Потом улыбнулся:

— Вот так было дело. Они все уголовники: и Барсук, и Гвоздь, и Зайчище, и покойный Захарский. Уголовники.

— А вы?

— У меня алиби, я никого не убивал. А что купил какой-то камешек у гражданина Барсукова, так не знал, как он к нему попал. Путевку мне оплатила любимая женщина. А если Гвоздь доложит, что я ему стекляшку за доллары продал, так можно ли ему верить?! Подумать только: скинул с балкона беззащитную женщину! Его нашли?

— Искали. Но не нашли. Исчез.

— Значит, все?

— Нет. Теперь подробнее расскажите, что было в письмах. Только не говорите, что, кроме адреса в Чехословакии, там не было ничего интересного!

— Я внимательно прочитал все письма. Они были адресованы Анне Крышкиной, сестре литераторши. Какой-то Сушков пишет ей из Уругвая. Называет ее Аней. Скорее всего, это ее старый знакомый, потому как знает ее по девичьей фамилии. Я обратил внимание на такие слова: «Все сделаю, нужду претерплю, но подарок твой не продам. В могилу с собой возьму, но не отдам». В другом письме Сушков пишет о своем намерении перебраться в Париж. Вы что-нибудь знаете о Сушкове?

— Знаю. Конечно, знаю. Он, скорее всего, был случайным человеком. Анна могла доверить ему желтый бриллиант после войны. Сушков не сотрудничал с немцами, и она надеялась, что в смутное послевоенное время у него больше шансов сохранить камень.

— В Париже мне удалось найти следы Сушкова.

— Я побывал в той церквушке, где вы были год назад.

— Там мне сказали, что Сушков перебрался в Африку. И я отправился сюда. Живу здесь уже почти год.

— Я слишком поздно понял, почему вы задержались в этой стране.

— А когда поняли, то спешно прилетели?

— Мне показалось, что вы очень близко подошли к разгадке.

— Кто вы такой, гражданин работник консульского отдела неизвестно какого посольства… извините, забыл ваше имя и отчество.

— Петр Васильевич. Индейкин Петр Васильевич.

— Вы действительно сотрудник консульского отдела, Петр Васильевич?

— Был, — вздохнул Индейкин. — Долгое время был.

— Теперь вы частное лицо?

— Недавно вы упомянули о покровителе путников и торговцев. А нет ли в греческой мифологии покровителя частных сыщиков?

Ржавцев улыбнулся:

— Могу предложить того же Гермеса. Он считался покровителем ловкости, плутовства и красноречия, был проводником умерших душ в царство усопших. И судьей на олимпийских поединках.

— А по умению заводить знакомства?

— Это можно отнести к ловкости и плутовству.

— Да, в нашем деле без ловкости и плутовства не обойтись. Мои друзья в этой стране сообщили мне, что вы вертитесь вокруг какой-то старухи. Но в чем дело, они так и не могли разобраться. Что это за старуха, Ростислав Романович?

— Я отыскал одну очень интересную бабусю. Годков ей под восемьдесят. Соображает с трудом. Но соображает. Она работала у Сушкова служанкой.

— Нашли что-нибудь интересное?

— Странный был человек этот Сушков. В жару мог ходить в теплом пиджаке.

— Пожилой человек — свои привычки, причуды…

— Пиджак этот он привез аж из Южной Америки. И так его любил, что наказал себя в нем похоронить. Что и было сделано. Помните его письмо: «В могилу с собой возьму, но не отдам»?

— Неплохо, — одобрил Индейкин. — Бриллиант вполне мог уместиться за подкладкой.

— Вот я и подумал…

— Это прекрасная рабочая гипотеза. И когда вы собираетесь приступить к проверке этой гипотезы?

— Я вас очень удивлю, но я собираюсь сделать это сегодня.

— Но уже поздно.

— Вы когда-нибудь раскапывали могилы?

— Не приходилось.

— И мне тоже. Единственное, в чем я совершенно уверен: днем это лучше не делать.

— Совершенно справедливое замечание. А вдвоем мы сможем?

— Я нанял четырех местных.

— Они согласились?

— За такие деньги они готовы и живого закопать.

— Так вот о каком деле вы говорили в начале нашей беседы!

— Да, именно об этом.

Индейкин посмотрел на часы:

— У нас еще есть время?

— У нас есть полтора часа.

— Тогда можно отдохнуть. Не забывайте, я старше вас лет на двадцать. Мало того, что мне пришлось лететь в ваш, как вы выразились, бананово-лимонный рай, теперь еще придется ночью эксгумировать труп. Не самое приятное занятие для пожилого человека.

Он удобно устроился в кресле:

— А вы не боялись вывозить камень? На таможне могли спросить, откуда он у вас.

— Боялся. Поэтому я и взял с собой квитанцию из магазина молодоженов. Думал, если спросят, что за камень, покажу квитанцию.

— Не спросили?

— Не спросили.

— Вы предусмотрительный человек.

— Предусмотрительный.

— Все предусмотрели.

— Думаю, что все.

— Извините, я прозвоню.

Индейкин вынул небольшой iPhone, набрал номер, немного подождал, потом выключил телефон.

— Спят, — предположил Ржавцев.

— Спят. Вы говорите, что Гермес был покровителем ловкости, плутовства и красноречия?

— И судьей на олимпийских поединках.

— И проводником умерших душ в царство усопших.

Индейкин закрыл глаза.

Убедившись, что он уснул, Ржавцев тихонько встал и направился к выходу.

Через полминуты Индейкин открыл глаза. Потом встал и тоже быстро направился к выходу.

6. Консул на кладбище

36. Город, в котором иногда исчезают люди

Быстрым шагом Индейкин вернулся в холл.

Дежурный администратор Жанвье разговаривал с дамой, которая, судя по купальному костюму, с трудом натянутому на упитанное тело, направлялась в бассейн:

— Да, мадам, ночью в бассейне купаться безопасно. Акулы туда не заплывают.

Трое парней из «Авроры» оживленно беседовали друг с другом. Индейкин обошел боящуюся акул даму и подошел к ним:

— Где он?

Один из них, с большим крестом на шее, очевидно старший, развел руками:

— Он не проходил, патрон. Сразу после вашего звонка я послал Доминика и Жана-Кристофа к лифтам. Сам оставался здесь. Но он не проходил. Потом вернулся Доминик и сказал, что служебные лифты сломаны. Скажи, Доминик.

— Поль верно говорит: я ждал у служебных лифтов, — подтвердил тот. — Но его не было.

— Исчез он? Улетучился?

Доминик, юркий парень с лисьим взглядом, начал оправдываться:

— Я проверил: все лифты отключены. Спросите у Жанвье.

Жанвье слышал разговор и подошел к Индейкину:

— Да, месье. Лифты уже неделю как не работают.

— Он мог их включить?

— Нет, месье. Это невозможно. Механик должен прилететь из Европы через неделю.

— Тогда где он? Поль, Доминик, Жан-Кристоф, скажите мне, где он. Если он вышел из бара, а сюда не пришел?

— Где-то в отеле, — как и подобает старшему, за всех ответил Поль.

— Я понимаю, что не на Луне. Или вы считаете, что на Луне? — Индейкин с трудом сдержался, чтобы не повысить голос.

— Скорее всего, не на Луне, месье, — согласился Поль.

— И акулы его не съели?

— Если бы он пошел купаться, то должен был пройти мимо нас, но он не проходил, патрон, — ответил Поль и прикоснулся рукой к кресту на груди.

— Ладно, — Индейкин взял себя в руки. — Будем искать. Ты, Поль, иди в бар, проверь, не спрятался ли он там.

— Хорошо, патрон. Проверю.

— Ты, Жан-Кристоф, пройди до входа в бар. Посмотри внимательно, нет ли по дороге каких-нибудь малозаметных дверей.

Жан-Кристоф, здоровый, с накачанными мускулами верзила, шустро ринулся выполнять приказ.

— А ты, Доминик, найди служебную комнату и приведи всех, кто там спит.

— Я там уже был. Там только одна служащая, и она не спала.

— Приведи ее сюда.

Когда все ушли, Индейкин спросил Жанвье:

— На первом этаже есть окна?

— Нет, месье. Окна на первом этаже не были предусмотрены с самого начала. Знаете, месье, тут очень боятся воров. Такое здесь бывает.

— Ладно. Он мог выпрыгнуть из окна на втором этаже?

— Вряд ли. На втором этаже находится ресторан, но он закрывается на ночь. Есть еще большая стеклянная витрина в холле около ресторана. Но она из пуленепробиваемого стекла. Когда строили отель…

— Понимаю.

Вернулся Жан-Кристоф:

— Ни одной двери от бара до регистратуры, патрон. Я хорошо смотрел.

Появился Доминик, и за ним Клемане.

— Она говорит, что не спала.

— Я не спала, сидела смотрела телевизор, — начала верещать Клемане. — И никто не входил. Никто не входил.

— Ладно, — осадил ее Индейкин.

Вернулся Поль:

— В баре его нет, патрон, — для придания достоверности своим словам он коснулся рукой креста на шее. И повторил: — В баре его нет, патрон.

— Мы его найдем, — вступил в разговор Жан-Кристоф. — Если он здесь. Но у нас в городе бывали случаи…

— Какие случаи?

— Человек просто исчезал.

— Этот не исчез. Этот спрятался. И вы его найдите. Обшарьте весь отель и найдите мне этого человека.

— А что мы будем делать, если найдем?

— Ты же сам сказал, что в вашем городе люди исчезают. Пусть и этот исчезнет.

— Но, патрон, все знают, что мы его искали.

— Вы знали, на что шли. Я заплатил.

— Да, но в том случае никто бы не узнал, а тут…

— Ладно. Отведите его в участок. За что, придумайте.

— Это мы умеем. У нас это… Но сначала нужно будет его как следует…

— Постарайтесь.

— Это мы умеем.

Индейкин смерил взглядом почти квадратного Жана-Кристофа:

— Не сомневаюсь. Доминик и Жан-Кристоф, оставайтесь здесь и обыщите весь отель. А ты, Поль, поедешь со мной.

Он повернулся к Жанвье:

— Ваши начальники очень огорчатся, если узнают, что вы плохо мне помогали.

— Я буду стараться, месье, — спокойно, не теряя апломба, ответил тот.

Индейкин направился к выходу. Поль поспешил за ним.

— Сколько в городе кладбищ? — спросил Индейкин.

— Три.

— Подумать только: маленький город, а кладбищ три. На всех трех хоронят белых?

— Нет, патрон. Белых хоронят на кладбище Мюрмюло. Там же хоронят и богатых местных. Оно при католическом храме.

— Там хоронят только католиков?

— Нет, патрон. Там хоронят всех, кто может заплатить. То есть тех, у кого родственники могут заплатить.

Они подошли к видавшему виду «пежо». Поль сел за руль. Индейкин взгромоздился рядом.

— На Мюрмюло? — спросил Поль.

— Да. И быстрее, пока не рассвело. Во сколько будет светать?

— У нас всегда светает в шесть. Здесь экватор, здесь светает ровно в шесть.

— Далеко это Мюрмюло?

— За десять минут доберемся.

37. Коричневый храм на холме

Сначала Поль плутал по узким ухабистым улочкам, потом выскочил на асфальтированное шоссе. Справа от шоссе появилась каменная ограда высотой с полметра, потом церковь.

Поль припарковал машину около церкви.

— Это собор Милосердия-на-Холме, — с уверенностью гида объяснил он. — Мы его называем Коричневый собор. Ему лет сто. Построили его еще до большой войны в Европе. Если бы было светло, вы бы прочли вон там, вверху, надпись: «Милости хочу, а не жертвы»[1]. А коричневый, потому что он облицован коричневым камнем.

Надпись на соборе прочесть было нельзя, а цвет облицовки ночью казался серым.

— Это местный камень, — продолжал Поль. — Знаете, в Браззавиле есть собор, облицованный камнем зеленого цвета. Прошел слух, что это малахит. Так его по ночам стали откалывать. И, что самое удивительное, это действительно оказался малахит.

— Этот камень вроде бы пока не откалывают.

— Пока, — и Поль снова прикоснулся рукой к кресту на шее.

— Хорошо, что луна сегодня какая-то большая, — проворчал Индейкин, вылезая из машины.

— Да нет, вроде бы обычная, — не согласился Поль. — Обычная африканская луна. И небосвод у нас очень яркий, звезд на нем кажется больше, чем у вас в Европе.

Подошли к собору. Он состоял из трех строений, соединенных застекленным проходом: по бокам два четырехугольных здания высотой примерно в три-четыре этажа и центральное, приземистое, с высоким шпилем вверху. Перед боковыми зданиями возвышались скульптуры людей в монашеском одеянии с крестом в вытянутой руке, а вверху — веранды с балюстрадой из фигур в виде шахматных пешек; на одном здании блестел циферблат с большими римскими цифрами: пять часов. Крест на шпиле центрального здания освещался луной, и казалось, что он плывет в небе. Большую часть центрального здания составляла массивная деревянная дверь.

— Дверь, наверное, из окуме? — спросил Индейкин.

— Да, что-то вроде, — согласился Поль. — Знаете, патрон, самый большой в мире католический собор не в Европе, а в Африке, в Ямусукро.

— А веранды зачем? Смотровые площадки?

— Да на что здесь смотреть?!

Вошли на территорию кладбища.

Сразу у входа — огромный склеп из белого камня; перед дверью, такой же массивной, как и дверь собора, две девицы смиренно склонились с оливковой ветвью в руках. Напротив — склеп поменьше, без скульптур, но с большим крестом на высоком шпиле.

Дальше шли склепы попроще. Чем дальше от входа, тем надгробия были с меньшей выдумкой и победнее.

— Тишина здесь какая!.. — проворчал Индейкин.

— Как на кладбище, — резонно констатировал Поль и спросил: — Что мы ищем?

— Мы ищем людей, которые раскапывают могилу.

— В таком случае это нетрудно, а то искать могилу ночью… Определим по шуму. Они должны шуметь.

— Должны, — согласился Индейкин.

Центральная аллея, по которой они шли, поднималась вверх. Последние могилы были уже на верхушке холма, подальше от собора.

— Кто победней, того хоронят повыше, — объяснил Поль.

— Почему?

— У нас бывают потопы, и покойники, те, что в могилах пониже, всплывают.

— Не понял, — удивился Индейкин. — Внизу вроде бы хоронят самых богатых.

— Верно, — согласился Поль. — Богатые делают такие склепы, что оттуда покойники не всплывают. Главное — быть похороненным поближе к собору. Этому собору приписывают много чудес, патрон. А бедные…

Вдруг он замолк и показал на дорожку, острым углом выходящую на главную аллею.

Там в глубине стоял человек. Это было так неожиданно, что Индейкин замер. Но потом решительно двинулся в сторону незнакомца. Тот встретил его радушной улыбкой:

— Мир тебе, сын мой.

— Что вы здесь делаете?

— Я всегда здесь гуляю перед рассветом.

Он был среднего роста, на нем были темная рубашка и темные брюки.

— Не кажется ли вам, что вы нашли странное место для прогулок?

— Нет, не кажется.

Он продолжал улыбаться. Улыбка у него была добрая, приветливая.

Индейкин разглядел на рубашке незнакомца белую колоратку:

— Вы священник?

— Вот уже пятнадцать лет, как я служу в этом храме, — смиренно ответил тот. — Меня зовут падре Бенуа.

Он продолжал улыбаться. Индейкин решил не ждать, когда падре спросит у него, зачем он пришел на кладбище, и счел за благо опередить:

— Я в этом городе всего на несколько часов. Я хотел бы увидеть могилу моего родственника.

— Очень похвальное желание, — одобрил падре. — Как я вам могу помочь?

— Я был бы признателен, если бы вы показали мне его могилу. Он русский. Его фамилия Сушков. Он умер недавно.

— Совершенно верно, — подтвердил падре. — Господин Сушков был ортодоксального вероисповедания, но в этом городе нет ортодоксальных священников, и он посещал нашу церковь. Он был очень верующим. Я вам покажу его могилу. Следуйте за мной.

Индейкин и Поль пошли за ним. Падре повел их сначала по большой аллее, потом повернул на узкую дорожку.

— Запоминай дорогу, — шепнул Индейкин Полю.

Падре повернул на совсем узкую дорожку, почти тропинку, и остановился перед простенькой могилой, на которой стояла только табличка с именем.

— Господин Сушков не был богатым человеком, — объяснил он. — Но завещал небольшую сумму даме, у которой снимал квартиру, и она уже распорядилась поставить небольшое надгробие.

Индейкин попробовал ногой грунт. Судя по твердости земли, никто в ближайшие дни могилу не вскрывал.

— Я пойду, — смиренно произнес падре, — оставлю вас наедине с усопшим.

— Мы вам благодарны, падре Бенуа.

Падре медленно удалился.

— Как ты думаешь, могилу могли недавно вскрывать? — спросил Индейкин Поля.

Тот встал на четвереньки. Потрогал землю, потом поднялся:

— Нет, патрон, могилу в последние несколько дней никто не вскрывал.

— Вот и отлично. Уже светает.

— У нас день всегда начинается в шесть часов. Экватор.

— Понятно. Вернемся в гостиницу.

38. В отеле и в аэропорту

Жан-Кристоф и Доминик мирно беседовали с Жанвье. Рядом стояла Клемане.

— Где он? — спросил Индейкин.

Жан-Кристоф и Доминик развели руками.

— Вы его нашли?

— Его в отеле нет.

— А где он?

— Мы все проверили.

Вмешался Жанвье:

— Господа заставили меня нарушить правила нашего отеля. Боюсь, это не понравится менеджеру. Но я поручил Клемане помогать вашим людям, и они прошли все номера. Это, конечно, противоречит правилам нашего отеля, но…

В разговор вступила Клемане:

— Правда, месье. Я помогала господам проверить все обычные номера. Там лишних не было. Потом меня попросили помогать проверить люксы. Месье Жанвье возражал…

— Да, но я… — грозно одернул ее Жанвье.

— Нет, только сначала, — Клеменс поняла, что чуть было не подвела начальника, и начала его выгораживать: — Я его понимаю. Месье Жанвье очень ответственный человек. А там живут люди, которые ездят на «мерседесах». Я их всех знаю.

— Да, она их всех знает, — хмыкнул Жанвье.

— Лишних в номерах не было. Я внимательно осмотрела. Очень внимательно, месье.

— Это она могла, — опять иронически хмыкнул Жанвье.

— Она нам помогала, — подтвердил Доминик. — Лишних не было. Мы, конечно, одеяла не снимали…

— Не снимали, — подтвердила Клемане.

Жанвье снова хмыкнул, но ничего не сказал.

Индейкин слушал и не задавал вопросов. Он понял, что Ржавцеву удалось уйти. Как он это сделал, теперь уже неважно. Потом он повернулся к Полю:

— Отвези меня в аэропорт.

— А мы? — спросил Жан-Кристоф.

— Поедете с нами. Здесь вам больше делать нечего.

* * *

По дороге в аэропорт Индейкин кому-то звонил.

В аэропорту его встретил начальник охраны, мулат с военной выправкой в фирменном костюме авиакомпании.

— Капитан Мунонго. Мне только что звонили и сказали, чтобы я вам помог.

— Какие-нибудь рейсы уже улетели?

— Нет. Но рейс в Рим через двадцать минут.

— Я хочу посмотреть на пассажиров. Я ищу одного человека.

— Мне об этом сообщили. Если вы его найдете, мы его задержим для проверки документов.

— Я буду вам благодарен.

— Пройдемте в зал отлета. Эти люди, — он указал на Поля, Доминика и Жана-Кристофа, — пойдут с вами?

— Нет. Если что случится, вы поможете нам?

— Поможем.

— Где нам ждать вас? — спросил Поль.

— Ты жди в баре. Остальные возвращайтесь в город.

Капитан подвел Индейкина к паспортному контролю, что-то сказал полицейскому, тот пропустил их в зал отлета.

— Сегодня много улетающих? — спросил Индейкин.

— Как обычно, человек пятьсот.

Он провел Индейкина в отсек, где собрались пассажиры, ожидающие посадки на Рим. Европейцы, африканцы, семьи, дети. Но того, кого он искал, среди них не было.

— Когда следующий рейс?

— Через час. Париж. Потом Лондон.

Они вернулись в главный зал, Индейкин прошел вдоль кресел, подошел к бару, заглянул в туалет. Безрезультатно. Появлялись новые пассажиры, Ржавцева среди них тоже не было. Объявили посадку на Париж, потом на Лондон, потом на Женеву. Главный зал опустел.

Подошел капитан:

— Все утренние рейсы улетели.

— Когда следующий отлет?

— Через два часа.

— Я подожду.

Он спустился в бар. Поль мирно пил кофе.

— Я останусь здесь, — распорядился Индейкин. — А ты поезжай в город, найди пять-шесть человек и, когда стемнеет, привези их на кладбище.

— Вскрывать могилу?

— Да. Найдешь людей?

— Это нетрудно. Начинать без вас?

— Нет. Пусть они меня ждут, а ты приезжай за мной в аэропорт в восемь.

* * *

Весь день Индейкин провел в аэропорту. Проверял всех отъезжающих. Ржавцева среди них не было. В семь пятьдесят улетел последний рейс.

— Теперь только утром, — сказал капитан.

— Может быть, чашку кофе? — предложил Индейкин.

— Охотно.

Прошли в бар.

— Вам трудно различать африканцев, — говорил капитан за чашкой кофе. — Для вас мы все на одно лицо. За исключением тех, кого вы знаете. То же самое и для нас. Мы с трудом различаем европейцев. Но я десять лет прожил в Париже, и у меня профессиональная память. Кроме того, у меня жена итальянка. Если вы оставите мне фотографию, я постараюсь вам помочь.

39. У могилы Сушкова

На кладбище Индейкин появился в половине девятого. Поль ждал у входа:

— Они уже на месте.

У него был фонарик:

— Луна за тучами, темно. Но это даже лучше.

— Ребята надежные?

— Надежные, патрон. И специалисты. Они работают на другом кладбище, работу свою знают. И знают, что надо отвечать, когда их спрашивают.

— Отлично.

Доминик ждал около последнего поворота и повел их к могиле.

— Я здесь хорошо ориентируюсь. Я вообще ночью хорошо ориентируюсь. Поэтому меня прозвали кошкой.

— Кошка ты, потому что хитрый, — проворчал Поль.

У могилы стояли четверо могильщиков с лопатами.

— Можно начинать? — спросил Поль.

— Пусть начинают.

— Начинайте.

Гроб был закопан неглубоко, и через несколько минут острие лопаты стукнуло о крышку. Могильщики продолжали копать. Наконец один спрыгнул в могилу, другой кинул ему веревку, и через минуту гроб оказался на поверхности.

Обычный гроб, из тех, в которых хоронят небогатых людей.

— Открывайте.

Гроб был забит шестью большими гвоздями, которые легко выскочили из уже прогнившего дерева.

Лицо покойника не очень изменилось — худое высохшее лицо старика. Он был совершенно лыс, руки сложены на груди. Тошнотворный трупный запах ударил в нос.

Индейкин поморщился:

— Вынимайте его.

Могильщики быстро вынули тело. На покойном был хорошо сохранившийся суконный сюртук серого цвета. Поль достал другой фонарь, более мощный.

— Снимите пиджак.

Жан-Кристоф снял с покойника пиджак и брезгливо передал Индейкину. Тот сначала обыскал карманы. Ничего.

Ветра не было, и трупный запах заполнил все пространство вокруг гроба. Могильщиков он не смущал. Поль отошел на несколько шагов и несколько раз прикасался к кресту на шее. Индейкин распоряжался и действовал собранно, как будто всю жизнь имел дело с трупами.

— Есть у кого нож?

Жан-Кристоф протянул швейцарский перочинный нож, Индейкин вспорол подкладку.

И под подкладкой обнаружил свернутый пополам листок.

— Посвети, — сказал он Полю.

Листок оказался свидетельством о крещении, выданном каким-то церковным учреждением в 1935 году.

— Снимите все, что на нем, — распорядился Индейкин.

Жан-Кристоф и Доминик раздели покойника. Кроме пиджака, на нем были хорошо сохранившаяся рубашка, штаны, трусы и башмаки на босу ногу.

Индейкин дал фонарь Доминику и начал внимательно рассматривать каждый элемент одежды. Но и тут он ничего не нашел.

— Посвети сюда, — он начал осматривать голого покойника.

На шее небольшой крестик. На пальцах колец не было.

Индейкин взял фонарь у Доминика, еще раз осветил пустой гроб. Потом махнул рукой:

— Зарывайте.

Одевать покойника не стали, просто положили одежду поверх тела.

— Что делать с бумагой? — спросил Поль.

— Положите в гроб.

Индейкин вынул из кармана фляжку с виски, вылил содержимое на руки и тщательно протер их.

Гроб забивали старыми гвоздями.

— Подождите минуту, — раздался чей-то голос.

Индейкин повернулся и увидел совершенно незаметно подошедшего падре Бенуа. «Что вы здесь делаете?» — хотел спросил Индейкин, но падре объяснил сам:

— Я должен прочесть молитву.

— Делайте что хотите.

— Что теперь? — спросил Поль.

— В аэропорт.

— Это все?

— Все.

— Нам оплатят?

— Оплатят.

* * *

— Куда следующий рейс? — спросил он начальника охраны.

— Женева.

— Помогите мне купить билет.

— Нам продолжать искать этого человека?

— Не надо.

— Но я бы мог…

— Благодарю вас. Я попрошу вашего начальника найти способ поблагодарить вас.

Через час он уже сидел в самолете.

7. Милый Гектор в Париже

40. В ресторане

Человек в потертых джинсах и не менее потертой куртке вошел в ресторан. Это был маленький ресторанчик в Латинском квартале на левом берегу Сены с нехитрой вывеской «Приют друзей». Половина третьего. Официанты, обслуживавшие обед, уже ушли, остался только бармен.

Человек поискал столик, за который можно было сесть. Потом вдруг обратил внимание на старика в темной замшевой куртке, сидевшего у окна: тот пил кофе и читал газету.

Человек остановился в нерешительности, потом подошел к старику:

— Индейкин? Петр Васильевич?

Старик поднял голову:

— Да.

Потом посмотрел на подошедшего и узнал:

— Ржавцев Ростислав Романович!

— Совершенно точно, — ответил тот и без приглашения сел за стол. — Подумать только, сколько лет прошло!

— Лет этак пять, — развел руками Индейкин.

— Точно, пять, — согласился Ржавцев. — Вы не могли бы заказать мне кофе?

— Конечно. Вам эспрессо?

— Нет. Большую чашку кофе с молоком.

Индейкин встал и направился к бармену. Ржавцев его остановил:

— И пожалуйста, если вас не затруднит, багет с ветчиной.

Индейкин подошел к бармену, попросил его принести кофе с молоком и багет с ветчиной. Потом вернулся за столик.

— Да, пять лет назад. Вы теперь в Париже?

— Да…

— И я тоже.

Бармен принес кофе и багет.

— А вы не изменились, Петр Васильевич.

— Вы мне льстите: годы берут свое.

— Свое, — согласился Ржавцев. — Но некоторые годы забыть трудно.

— Трудно, — согласился Индейкин.

— Ушел я тогда от вас, Петр Васильевич.

— Ушли.

— И вас не интересует, как мне это удалось?

— Дела давно минувших дней. Зачем вспоминать прошлое!

— Просто тогда мне дважды повезло. Помните, я вам рассказывал о бармене. Вы еще предположили, что он до работы в баре был боксером. Помните?

— Помню.

— Учителем он был, учителем. Интересный парень, однажды мы с ним выпили целую бутылку «Чивас Ригал» у него в закутке за баром. И тогда я обратил внимание на заставленную ящиками дверь. Я спросил, куда она ведет. Он ответил, что ведет она в служебный коридор, но ни он, ни его предшественник ею никогда не пользовались. Это была удача первая. Теперь удача вторая. В том же баре днями раньше я познакомился с одним французом. Его фамилия была, как это ни смешно звучит, Бальзак. Только не Оноре де, а Кристиан-Леопольд. Правда, смешно?

— Не очень.

— У вас плохо с чувством юмора, я это заметил еще тогда, в Африке. Так вот этот Кристиан-Леопольд после трех рюмок поведал мне, что серьезно задолжал за отель, а деньги у него только на билет домой. Я сказал, что готов заплатить за его номер, но поставил ему условие: уехать из гостиницы он должен незаметно. Он согласился и сделал всё так, как я просил. Поэтому, когда я беседовал с вами той ночью, я знал про дверь в комнате бармена и у меня в кармане были ключи от номера Кристиана-Леопольда. Тогда вы закрыли глаза и сделали вид, что спите.

— Я действительно заснул.

— Неправда. Вы хотели меня обмануть. Вы закрыли глаза и не заметили, куда я пошел. Вы думали, я вышел из бара, а на самом деле я зашел в комнату бармена. Мы выпили с ним по рюмке «Мартеля». Я попросил его узнать, спит ли еще человек, с которым я беседовал. Он посмотрел и сказал, что этого человека в баре уже нет. Тогда я сказал, что собираюсь уйти в служебный коридор. Мы выпили с ним еще по одной рюмке, он помог мне раздвинуть ящики и пожелал счастливого пути. Через служебный коридор я вышел к грузовым лифтам, а еще через пару минут уже был в номере Бальзака. Вы меня искали по всей гостинице? Признайтесь, что искали.

Индейкину беседа не нравилась, он уже подумывал, как бы повежливей уйти. Ответил он неохотно:

— Да, мои люди вас искали.

— Я вошел в номер Бальзака и только присел на кресло, как кто-то сначала настойчиво постучал в дверь, потом, не дождавшись разрешения, вошел. Оказалось, это служащая отеля. Может быть, вы обратили на нее внимание. Худенькая такая. Клемане ее зовут.

— Не обратил.

— Она вошла и сказала: «В отеле ищут кого-то, скорее всего вас. Раздевайтесь, ложитесь в постель и накройтесь одеялом. Поднимать одеяло они не будут». Так я и сделал. И верно. Минут через пять зашли какие-то люди. Походили-походили, потом ушли. Клемане мне потом рассказывала, что они прошли два-три этажа, потом нашли в пустом номере бутылку виски, выпили и перестали искать. Такие у вас работники!

— Мои люди не знали, что вы были с этой Клемане в интимных отношениях. Это их ошибка.

— Они не могли знать. Потому что никаких интимных отношений с ней у меня не было. Я вообще с ней до этого не был знаком.

— Но она вас спасла.

— Спасла. Потому что очень не любила людей, которые меня искали. Она мне так и сказала: «Я знаю людей, которые вас будут искать. Я не люблю этих людей». Вы поймите, Петр Васильевич, нормальные люди всегда помогают тем, кого ищут, и мешают тем, которые ищут. А вы сразу — интимные отношения. Вы всегда во всем ищете что-нибудь дурное. А вы поехали на кладбище? Я не ошибся?

Закончив с багетом, Ржавцев медленно и с удовольствием пил кофе:

— Ну признайтесь.

— А я и не скрываю. Да, поехал.

— Там вас встретил падре Бенуа. Он встретил вас?

— Встретил.

— Вас не удивило его появление в столь поздний час?

— Удивило.

— Я догадался, что вы поедете на кладбище, и решил предупредить падре Бенуа. Сразу после того, как ваши люди ушли из номера, я ему позвонил и сказал, что скоро появится русский и начнет раскапывать могилу Сушкова. Так и произошло! В мире все объяснимо.

— Зачем вы ему позвонили?

— Чтобы он помешал вам раскопать могилу.

— Хочу вас огорчить: он не помешал.

— Значит, вы вынули гроб, обшарили покойника. Жуткая, наверное, была картина. Ночь. Кладбище. Седой человек роется в гробу, раздевает покойника. Или раздевали не вы, а ваши люди. Распотрошили покойника, ищете камень. А камня нет! Шекспир. Или нет — банальный бульварный роман ужасов. Ведь так все было?

— Так. Только я не могу понять, зачем вам нужно было придумывать эту историю. Просто для того, чтобы сгонять меня ночью на кладбище?

— Я хотел вас проверить. Вы разыграли долгую комедию, привезли записи свидетельских показаний, начали издалека: кто угнал машину, кто убил старуху, кто скинул Зайчикову с балкона… А я сразу понял: вы хотели меня сломать, доказать мне, что всё про меня знаете. Вы были уверены, что я знаю, где камень, и, если вы меня очень испугаете, вам расскажу, где он. А я слушал и со всем соглашался.

— Не заметил.

— Соглашался. А знаете почему? Потому что хотел взять вас в союзники. Камня у меня не было, но я знал, где он, и хотел, чтобы вы помогли мне его достать. Но вы меня предали.

— Я вас не предавал.

— Предавали, Петр Васильевич, предавали. Перед тем как притвориться, что вы уснули, вы кому-то позвонили и сказали мне, что никто не отвечает. Я сразу понял, что это сигнал вашим людям убрать меня. Уж каким образом убрать, не знаю. Но думаю, самым окончательным.

— У вас богатое воображение.

— У меня хорошо развито чувство самосохранения. А вы нагло вели себя. Вы были уверены, что переиграли меня. И еще глумились. Отдали меня головорезам, а мне на прощанье напомнили, что Гермес, ко всему прочему, еще и проводник в царство умерших. Но наглое лицемерие внушает уважение только людям, привыкшим прислуживать. Это сказал Бальзак. Не Кристиан-Леопольд, а самый что ни на есть Оноре де. А ведь мы были близко к тому, чтобы получить камень.

— Но в могиле его не было.

— Не было. Но я знал, где он.

41. Собор милосердия

Индейкин молчал, теперь он уже не торопился уходить. Ржавцев это понял и попросил заказать еще кофе.

— Снова кофе с молоком?

— Нет, пожалуй, теперь эспрессо.

Индейкин жестом руки подозвал бармена. Тот подошел.

— Эспрессо, — заказал Индейкин.

— Вам нравилось, как в Африке готовили кофе? — спросил Ржавцев и, не ожидая ответа, спросил: — Страшно было ночью на кладбище?

— Да не очень.

— Вы обратили внимание на собор перед входом?

— Обратил.

— Ну и как он вам?

— Красивый собор.

— И вы внутрь не заходили?

— Нет.

— А зря. Это памятник архитектуры. Он состоит на учете в ЮНЕСКО. Называется собор Милосердия. Говорят, что с каждого, кто туда входит, снимается половина его грехов. Понимаете, Петр Васильевич, половина всех грехов. Вы бы туда вошли — и половины ваших грехов нет. А грехов у вас много.

— Я атеист.

— Да какой вы атеист! Вы не атеист, вы просто ни во что не верите. Ни во что! Ну да ладно, это ваше дело. Вернемся к падре Бенуа. Какое у вас сложилось о нем мнение?

— У меня не было времени, чтобы составить о нем какое-либо мнение. Но, судя по всему, человек он порядочный.

— Почему вы считаете его порядочным?

— Он не доложил властям о том, что я приказал раскопать могилу. Потом пришел специально помолиться за покойного.

— Падре Бенуа хорошо известен в католическом мире. Он итальянец; по-итальянски его имя Бенито. Но, чтобы не напоминать о Муссолини, в честь которого он был когда-то назван и который, кстати, не был ни католиком, ни вообще верующим, он зовет себя Бенуа, что звучит вполне приемлемо во франкофонной стране. А человек он действительно порядочный. И Сушков это понял. Сушков был очень набожным, а так как православных священнослужителей в городе не было, он исповедовался падре Бенуа. Он рассказал падре, что у него есть очень дорогой камень, и попросил его использовать этот камень в благотворительных целях. Сушков долгое время жил в Африке и хотел, чтобы средства от продажи камня были направлены на помощь африканским детям. Падре ему обещал. И Сушков отдал ему камень. В тот момент, когда вы беседовали с падре, камень был у него.

— И вы потом отняли у него камень.

— Нет. Утром, после того как ваши люди ушли из отеля, я поехал на экскурсию, там, я был уверен, меня вы не найдете. После экскурсии — прямо в аэропорт и улетел в Стокгольм.

— В тот вечер вы улететь не могли. Я был в аэропорту.

— Мог. Мог, Петр Васильевич. Вы верите только в силу, а я — в людей. Мне помог улететь капитан, начальник полиции. Я чуть было не оказался с вами в одном самолете, летевшем в Женеву. Пришлось менять пункт назначения и лететь в Стокгольм: жизнь дороже географии.

— Почему он вам помог?

— Помните Клемане, девочку из регистратуры?

— Опять Клемане?

— Опять. Она его сводная сестра. А в Африке очень крепки родственные связи. Она его попросила.

— У нас с вами разные команды, Ростислав Романович.

— Нет, не разные команды. Просто мы с вами по разные стороны баррикад. Догадайтесь, кто из нас Гаврош!

— Стоп! А как вы узнали, что камень у падре? Он вам сам рассказал? Вы его спросили — и он вам рассказал? Не поверю.

— И правильно сделаете, если не поверите. Про камень мне рассказала старуха, у которой жил Сушков. Она мне всё рассказала. И про то, как Сушков долго сомневался, не знал, кому оставить камень. И про то, как она ему посоветовала завещать камень африканским детям. И про то, как он передал камень падре Бенуа. Вы игнорируете простых людей. Зачем вам беседовать с какой-то старухой-африканкой! Вы предпочитаете иметь дело с бумагами, с начальством. Вы очень ограниченный человек. Я вам уже это говорил.

— А вы нет?

— Нет.

— И чего вы добились? Камень у вас?

— Нет, камень не у меня. Но у меня чистая совесть.

— Тоже мне, Раскольников! Старуху прибил. Да еще чужими руками. Жулик и преступник.

— А чем вы лучше? Потрошитель могил. Зря вы не зашли в храм, все-таки половина грехов вам бы списалась.

— Таким образом, камень остался у этого замечательного падре?

— Нет, этого я не сказал. Я сказал только, что в тот вечер, когда мы с вами беседовали в баре, камень находился у него. И после того, как мы с вами договорились о том, что будем работать вместе, мы бы поехали в храм и отняли бы у него камень. Но вы меня предали. Хотели меня убить. И в результате камень ни у вас и ни у меня.

— А почему вы не поехали сами?

— У падре охрана. Какая-никакая, но охрана. Сам я не смог бы с ней справиться. А вот ваши гориллы смогли бы. Кроме того, у вас были хорошие контакты с местным начальством: они бы закрыли дело, и мы с вами утром улетели бы первым самолетом в Рим. Но получилось все не так.

— А не обманываете ли вы меня? И камень не был у священника?

— Я могу доказать. Хотите, я вам покажу этот камень?

— Так он все-таки у вас!

— Нет. Не у меня.

— И как же вы мне его покажете?

— По телевидению. Через несколько дней будет передаваться пасхальное шествие из Ватикана. Обратите внимание на одного кардинала небольшого роста в красной шапочке. Прошлый раз, год назад, я увидел на его руке камень. Большой камень, желтый, почти оранжевый. Я почему-то подумал, что это тот камень, который мы с вами искали.

— Таким образом, священники просто забрали камень.

— Нет. Скорее всего, они выполнили обещание, и деньги за камень были направлены на помощь африканским детям. Я проверял. Действительно, святой престол недавно перевел большую сумму на помощь африканским детям. Правда, он направлял большие суммы и раньше. Насколько они были увеличены после продажи камня, я не проверял. Кстати, вы знаете, где был найден этот камень?

— Не интересовался.

— Он был найден в Катанге.

— И что из того?

— А то, что он был найден в Африке. И принадлежит он Африке. Не мне и не вам. А Африке! И теперь он помогает африканским детям. И в этом есть какая-то высшая справедливость. Вы не можете отрицать, что наконец-то камень был использован в благородных целях.

— Да, я это признаю. Хотя меня это не очень утешает.

Индейкин грузно поднялся и направился к выходу. Ржавцев его остановил:

— Не могли бы вы сделать мне еще одно небольшое одолжение: закажите еще сэндвич и бутылку воды.

Индейкин подошел к бармену, сделал заказ, расплатился и вышел, не попрощавшись.

Бармен принес Ржавцеву заказ. Тот взял его за руку и произнес по-немецки:

— Wer immer sucht, findet immer, aber meistens findet er nicht, was er sucht. Aber was mich betrifft, ich habe nichts gefunden, nichts.[2]

А потом он повторил то же по-французски:

— Celui qui cherche, trouve toujours, mais le plus souvent il ne trouve pas ce qu’il cherche. Mais pour ma part, je n’ai rien trouvé, rien[3].

И правильно сделал, что повторил по-французски, потому как редкий бармен в Латинском квартале говорит по-немецки.

Примечания

1

Поль перевел неточно. «Euntes autem discite quid est: Misericordiam volo et non sacrificium» (Матф., 9-13) — «Пойдите, научитесь, что значит: милости хочу, а не жертвы».

2

Кто ищет, тот всегда найдет. Только чаще всего не то, что ищет. Что касается меня, то я вообще ничего не нашел.

3

Кто ищет, тот всегда найдет. Только чаще всего не то, что ищет. Что касается меня, то я вообще ничего не нашел.

Content

Олег Агранянц
Милый Гектор

1. Литераторша из Канузино

1. В желтой жаркой Африке

2. Дело об угнанной машине

3. Допрос Таганкина

4. Допрос Барсукова

5. Допрос Гвоздева

6. Допрос Константинопольской 3. И

7. Допрос Зайчиковой

2. Официантка из «Глории»

8. Только факты

9. Допрос Барсукова Николая Антоновича

10. Допрос Таганкина

11. Допрос Константинопольской

12. Допрос Кутафиной

13. Беседа в парке

14. По Достоевскому

3. Дальнобойщик Гвоздев

15. Кельтские племена

16. Допрос Константинопольской

17. Благородный разбойник

18. Снова Гвоздев

19. Допрос Гвоздева

20. Полеты во сне и наяву

21. Допрос Тихаевой

22. Человек-невидимка

4. Гражданин Барсуков

23. Душегуб

24. Допрос Кутафиной

25. Гражданин Барсуков

26. Допрос Таганкина

27. Допрос Константинопольской

28. Голубая стекляшка

29. Город Часлав

30. Черт из табакерки

5. Ювелир из Тарусы

31. Золотое дело

32. Захарский

33. Голубой камень

34. Последний день

35. Сушков и его пиджак

6. Консул на кладбище

36. Город, в котором иногда исчезают люди

37. Коричневый храм на холме

38. В отеле и в аэропорту

39. У могилы Сушкова

7. Милый Гектор в Париже

40. В ресторане

41. Собор милосердия

Примечания