София Баюн

Я знаю, кто убил Лору Палмер

Пролог. И стало слишком поздно

Скорее бы стало слишком поздно.

Вот это была подходящая мысль. За нее можно ненавидеть себя до конца жизни. К счастью, его совсем недолго придется ждать.

Скорее бы стало слишком поздно. Когда ничего уже нельзя будет изменить, она снова станет свободна. Не будет ледяной ладони, зажимающей рот, заломленных за спину рук и чужого колена, упирающегося в спину.

И реки не будет — совсем близко, за кованой оградой моста. Теплой серой воды, напитанной чернотой июльского неба. Ласковой и грязной воды ленивой городской речки, которая вот-вот обнимет за плечи, обнимет разгоряченную голову, обнимет сломанные ребра. Обнимет и заберет, все заберет себе мудрая и ласковая, равнодушная и мелководная городская река.

Пусть же скорее станет слишком поздно.

— Прекрати дергаться. — Почему у человека, который ее держит, дрожит голос? — Прекрати. Ты ничего не изменишь.

Конечно, не изменит. Она и не сомневалась. Вот вода, вот измятые белые цветы в свалявшихся светло-русых волосах, кровь на лице — застывает на подбородке, капает на воротник с изрезанного рта. Что теперь можно изменить?

Зато она будет улыбаться. Всегда будет улыбаться слишком широко.

— Прекрати…

Она кивнула.

И стало слишком поздно. Пришла вода, теплая и теперь безбрежная. Обняла за плечи, обняла разгоряченную голову, напоила мертвые цветы и распутала волосы.

Осторожно вымыла кровь из перерезанного горла — забрала последние удары замирающего сердца, стерла с лица застывшие слезы.

Ласковая и теплая июльская вода.

Вот и стало слишком поздно.

…

Где теперь Яна? Откуда мне знать.

Я знаю, что от нее осталось — полная ванна остывшей воды и цветов, гниющих на дне. Не знаю, для кого цветы — для Яны или Веты.

Вету нашли лежащей на берегу, лицом вниз. Я видел фотографии. Белое лицо, набрякшее речной водой, кожа в крупинках мусора и песка, слипшиеся светлые волосы и закатившиеся глаза — неестественно большие, опухшие. Река вылизала всю кровь из перерезанного горла, наполнила тело серой сыростью.

Жаль. Я запомнил Вету совсем не такой. Я помню, как она обнимала грязное, фиолетово-рыжее небо, как на белых розах в ее волосах растекался красный цвет. Совсем как живая, только голова слишком сильно запрокинута. И она улыбалась — и теперь она будет улыбаться вечно. Вета была смешливая. У нее была красивая улыбка.

А Яна смеялась совсем не так. Я всегда удивлялся тому, как одинаковые лица могут принадлежать таким разным людям. А может, это потому что Яна высаживала по пачке сигарет в день. Ей всегда говорили, что никотин ее убьет. Она смеялась.

И я. Я тоже смеялся.

Все кончилось так, как должно было. Все кончилось отвратительно неизбежно. Чтобы я ни делал, как бы ни старался спрятать ее от смерти — та всегда ходила за Яной по пятам. Нашла ли ее? Я хочу верить, что не нашла. Достаточно того, что фиолетово-рыжее небо обнимала ее сестра. Первая Офелия, которая перестала быть Ветой в тот момент, когда ей перерезали горло и сбросили с низкого заплеванного моста.

Офелия утонула — или ее утопили, и мне больше нравится эта версия — когда пыталась развесить венки на ветках ивы. Или когда пыталась что-то рассказать.

Выдать тайну, и все знают, какую.

Яна умнее. Яна не выдавала своих тайн до последнего.

Знаете, какой на самом деле должен быть конец у этой истории?

Конечно, не знаете. Откуда вам знать.

Глава 1. Вишневый пирог

— А я знаю, кто убил Лору Палмер.

Это были первые слова, которые Яр услышал от Яны.

И тогда нашел в себе силы усмехнуться сквозь тяжелое марево опьянения, надежно спеленавшее разум.

Да все знали, кто убил Лору Палмер. Вообще все. Наверное, дети в детском саду знали. И пациенты в психбольницах, не помнящие собственных имен.

Он кивнул, не поворачиваясь. Ему не нужно было общество, тем более женское. Только не на проклятом мосту, по которому живые женщины вообще не должны ходить.

— Ты кто? — спросила она, усаживаясь рядом на холодный бетон.

— Яр, — выплюнул он, словно это хоть о чем-то говорило.

«Ты кто»? Бородатый пьяный мужик в грязном свитере. Еще чего надо-то?

— А я Яна.

Он с трудом оторвал взгляд от воды и попытался сфокусироваться на девушке. Разглядел черное каре, лаково блестящий черный плащ. Хмыкнув, он перевел взгляд на рябь, растекающуюся по волнам.

— Он не придет, — вдруг сказала Яна.

— Кто?

— Тот, кого ты ждешь. Осень, Яр. Он не любит холодную воду.

— Откуда знаешь?

— Пойдем со мной, — вместо ответа она встала, взяла его за руку и потянула вверх.

— Отвали, — огрызнулся он.

Яру хотелось объяснить этой жалостливой дуре, что он не просто так сидит на холодном мосту с бутылкой в руках и ножом в кармане. У него ведь определенно была какая-то цель. Правда, он уже почти не помнил, какая.

— Пойдем, Яр. Вода холодная, — уверенно повторила Яна. — Не любит он, когда холодная вода, понимаешь? В холодной воде… кровь не течет. Не долго. Ну пойдем, давай же!

Он несколько раз зажмурился, словно пытаясь разбить сковавшую мир дымку, и наконец смог рассмотреть ее лицо.

У нее черные, криво обведенные глаза и толстый слой тонального крема, но ее невозможно не узнать. Он провел много месяцев за изучением всего, что касалось жизни пяти мертвых женщин, которым местные газеты уже дали общее, поэтичное, но совершенно неподходящее имя «Офелия». И жизнь этой женщины он тоже изучил.

— Ты сестра Светы. Которая… первая, — заявил он.

Яна кивнула.

В газетах писали, что у голубоглазой блондинки Светланы была сестра-близнец. Даже напечатали их общую детскую фотографию — одинаковые косички, одинаковые бантики, широкие улыбки, только у одной девчонки не хватало переднего зуба. Яра от фотографии тошнило.

— Пойдешь со мной?

Он с трудом поднялся, придерживаясь за шаткие перила. Пригляделся к лицу Яны — что-то отличало ее от сестры, от фотографии с похорон, которую он видел в газетах. Не только черные глаза и волосы.

Он положил руку ей на плечо. Второй, медленно, стараясь не сбить траекторию, коснулся уголков ее губ.

Поверх тонального крема черным карандашом были нарисованы два шва с частыми стежками. Казалось, что изо рта выбегает пара сороконожек.

— Как у нее? — хрипло спросил он.

Пять женщин, три разных моста. На каждой — белый венок, у каждой вскрыто горло и подрезаны уголки губ. Это называли «улыбкой Офелии». И вот шестая, живая, стоит перед Яром и улыбается.

Яна кивнула.

— Мы всегда были одинаковые. — Под нарисованной улыбкой растеклась настоящая, горькая. — Но если я порежу свое лицо… Кого ты потерял?

— Раду, — ответил он, опуская испачканную кремом руку. Он не сомневался, что ей хватит имени. Газеты чаще звали его невесту «четвертой Офелией».

— Ты почти не давал интервью, — заметила Яна.

Яр усмехнулся. Он был не в настроении вести светские беседы — он стоял-то с трудом. Стоило ему на мгновение отвести взгляд от лица Яны, оно тут же превратилось в черно-белое пятно.

Он жестом попросил подождать, отвернулся, и его вывернуло. В воду, которая, по словам Яны, никак не годилась для очередного трупа. Рвало водкой и желчью, но он совершенно ничего не чувствовал, ни боли, ни горечи.

— Теперь пойдешь со мной? — спросила Яна.

Он кивнул и пошел за девушкой, которая знала, кто убил Лору Палмер.

…

Он проснулся от запаха вишни. Густой, приторный, он лился в легкие и означал счастье.

У Рады были такие духи — назывались «Болгарская роза», но пахли почему-то вишней. Кипящим вишневым вареньем.

Яр открыл глаза и уставился в незнакомый потолок. Он был прав, и он ошибся — вишней пахло. Рады не было.

— Оно живое, — раздался неприязненный женский голос.

Он с трудом обернулся. Комната была большой и светлой. Обои в цветах и птицах. На стене напротив баллончиком нарисован огромный знак анархии, весь в пришпиленных на кнопки клочках бумаги. Рассохшийся сервант, покрытый глянцевым лаком, за мутным стеклом книги вместо хрусталя. Пол в тонком линолеуме с квадратным узором. Старая мебель из лакированных прессованных опилок. Деревянные окна, с карниза свисает обрывок тюлевой занавески.

В темно-зеленом кресле в углу сидела незнакомая девушка. Полная, с веснушчатыми щеками и марганцовочно-фиолетовыми волосами, она показалась ему смутно знакомой. На коленях ее лежала раскрытая книга.

— Утро, — прохрипел он.

Девушка хмыкнула и повернула колесико кассетного магнитофона. Яр не мог разобрать, о чем воет Бьёрк, но наверняка не о солнечной желтой комнате и вишневых духах.

На самом деле ни девушка, ни сервант с книгами его не интересовали. Его гораздо больше занимало, почему он лежит в незнакомой квартире, на пыточно-узком красном диване. А еще головная боль и жажда — они сейчас были сильнее любопытства.

— Яна, солнышко твое проснулось! — крикнула девушка и встала с кресла.

Бюстгальтера на ней не было, и очертания груди отчетливо проглядывались под свободным тонким свитерком. Яр почти пожалел, что грудь его тоже не особо заинтересовала.

— Алиса, — представилась девчонка, подойдя к заваленному газетами столу. Достала две бутылки пива, жестом фокусника открыла одну крышкой другой и протянула ему.

— Яр.

А вот пиво — пиво его очень даже интересовало. И девушка все-таки была замечательная, и свитерок у нее чудесный, но пиво все-таки лучше.

— Ты проснулся!

Яна стояла на пороге и широко ему улыбалась. Он опустил бутылку на пол и попытался улыбнуться в ответ.

На ней был черный кружевной халат и пижамные штаны из красной шотландки. Волосы стояли дыбом, а в руках она держала огромный противень, от которого и исходил приторный вишневый аромат.

— Ага, — не стал отрицать очевидного Яр. — Вы извините, девочки, я домой пойду.

С него даже не сняли ботинки. Он криво улыбнулся и попытался встать. Яна тут же сунула противень Алисе, не особо заботясь, успела ли она взять прихватки, и бросилась к нему.

— Нет-нет-нет! Я испекла тебе пирог.

Яр честно попытался понять, что происходит, но так и не смог. Ситуация больше напоминала завязку плохого порнофильма, а не историю, в которой ему хотелось бы участвовать.

— Спасибо, Яна, но мне не нужен пирог, — он попытался высвободить рукав, за который она его держала. — Мне нужно домой.

— Разумеется ты здесь не потому, что тебе нужен пирог, — фыркнула Яна. — А потому, что ты нам нужен. И мы тебе.

— «Мы» — это кто?

Он изо всех сил старался быть вежливым. Но выходило плохо — ситуация была глупой, и, пожалуй, даже забавной. Но у него не было желания радоваться, и некому было эту историю рассказывать, а значит, она теряла всякий смысл.

— Ты вчера сидел на мосту, — сообщила Яна вместо ответа. — Ты ждал там убийцу.

— Нет, я там вчера пил, — скривился Яр.

Кажется, последнее, что он помнил — как запивал третий по счету баночный коктейль теплой водкой. Помнил, что коктейль вкусом напоминал бензин, но хотелось допиться до полного беспамятства.

Судя по тому, что он это помнил, план не сработал.

— И ждал, — уверенно сказала Яна. Переложила стопку газет на пол, кивнула Алисе, и та пристроила на освободившемся краю стола пирог. — С тех пор, как Вету убили, я хожу по мостам, где… где это случалось. И иногда нахожу там людей, которым нужна помощь. Скажи, — потребовала она, щелкнув пальцами.

Яру показалось, что Алиса ее пошлет, но к его удивлению, она покорно ответила:

— Я топиться собиралась.

— Ты — подруга Веры? Четвертой … жертвы? — он наконец понял, где ее видел — в новостях, ну конечно.

Они с Радой смотрели тот выпуск. Сидели на темной кухне в съемной квартире, пили чай из глиняного чайника Рады и ничего не боялись. Когда девчонка на экране вырвала у ведущей микрофон и закричала: «ублюдок, я тебя найду и все твои венки в жопу тебе заколочу», Рада от неожиданности рассмеялась. Яр тоже тогда тоже посмеялся.

Алиса кивнула и быстро перебросила на ладонь липкую вишенку из пирога.

— Я думаю, мы все от него пострадали, — заявила Яна, вытаскивая из-под газеты короткий кухонный нож. Яру стало интересно, что еще там можно найти, впрочем, гораздо сильнее его занимали другие вопросы.

— Туалет где?

Ванная была тесной и захламленной. Он разглядел кучу флаконов и банок — слишком много для одной девушки, даже коллекционирующей бытовую химию. К тому же он заметил минимум два мужских набора — два синих флакона шампуня, две бритвы и две зубные щетки.

— Странное место, — пробормотал он, растирая по лицу пригоршню ледяной воды.

Яна сидела на полу посреди комнаты и держала в руках одноразовую тарелку и пластмассовую вилку с отломанным зубцом.

Вторая тарелка стояла перед ней. И огромная кружка, из которой уныло свисала нитка чайного пакетика.

— Это тебе, — пояснила Яна, ткнув вилкой в сторону тарелки.

Яр, чувствуя себя полным идиотом, поднял тарелку и чашку, сел на краешек дивана. Поискал глазами Алису — та сидела в том же кресле и ела пирог без вилки, двигая его кончиком пальца к краю тарелки. Во второй руке она держала книгу и, казалось, была полностью поглощена сюжетом.

— Яна… — наконец не выдержал он.

— Пирог попробуй. Я старалась, — бесцветно попросила она.

Он попробовал. В начинке было слишком много сахара и крахмала, а корж был жирным и пыльно-рассыпчатым — это значило, что этот пирог был лучшим, что Яр ел за последний месяц.

— Яна, ты чего от меня хочешь? — спросил он, отставив тарелку. — Вы маньяка ищете? Я в этом участвовать не собираюсь. И нытье чужое слушать тоже.

— Нам не надо искать маньяка, — глухо ответила Яна, отломив кусочек пирога. — Он и так всегда с нами. И не ерничай, хорошо? Я серьезно к этому отношусь.

Он пожал плечами и стал смотреть, как она ест, пытаясь привести в порядок мысли.

Убийства начались год назад и газеты ими упивались, на телевидении кадры оперативной съемки мелькали чуть реже рекламы майонеза. Убийства обсуждали на каждой кухне, на каждом перекуре, как же. У молодой страны появился свой маньяк. Настоящий, как в триллерах. Не тот, что мечтал заполнить шахматную доску, не тот, что колесил по сумрачному сибирскому городу с отверткой в бардачке, и даже не тот, что призраком жил в путаных университетских коридорах. У нового маньяка было все, чего не хватало прошлым — эффектность. Предсказуемость. И наверняка какая-то драматическая история, вот бы ее узнать.

Он любит мелководную городскую реку с ленивым течением — наверняка не хочет, чтобы трупы уносила вода. Убивает молодых блондинок. Он пытает их перед смертью, он уродует им лица, но смерть их мгновенна и прекрасна.

Несмотря на то, что троих девушек нашли уже на берегу, газеты и передачи тиражировали другой образ. Тот, который видел убийца во время совершения преступления. И вся страна смотрела его глазами.

Только одну девушку, пятую, нашли почти сразу. Она еще качалась на поверхности, ее венок не рассыпался, а кровь все еще обрамляла лицо и красила светлые волосы в розовый цвет. Везде был именно этот образ. Кто-то даже нарисовал огромное граффити на стене строящейся многоэтажки — старательное подражание Климту, пестрые пятна цветов, схематично растекшиеся белые волосы и трагически-алый разлом пореза на лице.

Яр видел девчонок с пережженными краской волосами и трагическими лицами. По вечерам они собирались на берегу, пили портвейн и выли «Марш плывущих Офелий». Может, они оплакивали его Раду. А может, хотели быть похожими на ту, со стены.

Когда год назад нашли Светлану — двадцать шесть лет, сорок девять килограммов, венок из свадебного салона, грубо изрезанное лицо, правое колено разбито молотком — убийца удостоился целого разворота в криминальной хронике местной газеты. Преступлением неприкрыто восхищались, потому что в молодой стране можно было все. Его обсасывали, как бесконечный разноцветный леденец, краешек которого достался каждому — и тем, кто искал повод покритиковать правительство, тем, кто ностальгировал по «неразвращенному зарубежной дрянью» прошлому и тем, кто видел в преступлении реакцию на пережитки этого самого прошлого. Досталось и тем, кто хотел красивой истории — Вета погибла накануне свадьбы. Ее жених, изведенный допросами, подозрениями и показным сочувствием, уволился с работы и уехал из города.

Когда нашли вторую девушку, Татьяну — двадцать четыре года, пятьдесят шесть килограммов, татуировка в виде цветущего папоротника в россыпях алеющих ягод сигаретных ожогов — заговорили о маньяке.

Наталья, самая старшая из жертв — тридцать два года, шестьдесят килограммов, особых примет нет, характер повреждений не подлежит обсуждению в прессе. Ее впервые назвали «Офелией» и с тех пор все убитые женщины потеряли имена.

Когда умерла Вера — двадцать два года, сорок пять килограммов, выжженный паяльником узор на животе — пресса захлебывалась восторгом, а женщины по всему городу перекрашивались в темный цвет.

Рада тоже хотела перекраситься, но не успела. Ее убили всего через неделю после Веры. И Яр не поверил, когда ему позвонили из милиции.

Рада — двадцать два года, пятьдесят три килограмма, пианистка со сломанными пальцами. Рада — марево отфильтрованного тюлем света, чай из глиняного китайского чайника, поцелуй с горечью рябиновой ягоды, сорванной у дороги. Рада. Так не бывает.

Не верил, когда позвонили, не верил даже после опознания. Кто-то мертвый с лицом Рады, да, это он может подтвердить. Расписаться? Конечно, это ведь ничего не значит.

Но эта новость была везде. С обложек журналов, из газет, телевизоров и радиоприемников ему кричали, что Рада умерла. Страдала перед смертью, жестоко и бессмысленно. А потом ее изуродовали, сбросили в реку и превратили в образ.

Лишили имени. Она теперь Офелия и «очередная жертва».

Яр знал, что это неправда. Но никому не собирался ничего доказывать.

И Яне тоже. Пусть не забывает, как звали ее сестру на самом деле. Пусть не мешает ему делать то же самое для Рады.

— Я не устраиваю сборища вроде «давайте делиться светлыми воспоминаниями, так они вечно будут жить в наших сердцах», — откликнулась на его мысли Яна. — Мы… просто собираемся. Разговариваем, пьем, в карты играем, песни поем. Еще устраиваю кинопоказы… я работаю в прокате. Почти каждый вечер кино смотрим.

— Песни — это мантры? — не удержался Яр. Слишком Яна и ее подруга напоминали сектанток. И нелепым видом и нездоровым блеском в глазах.

— Это песни. «Все идет по плану» и «Батарейка», — усмехнулась Яна. — Приходи, Яр. У нас лучше, чем на мосту.

— Когда? — спросил он, вставая.

— Всегда, — ответила Яна. — В любое время. Я никогда не запираю дверь.

Глава 2. По трамвайным рельсам

Конечно, Яна соврала. Яна вообще врала столько, что впору писать книгу, чтобы не запутаться.

Сейчас она сидела на темной кухне, пила холодный кофе, курила и пыталась разложить пасьянс. Он, конечно, не сходился, потому что она обманула Яра.

Может быть все, кто приходил в ее дом и правда были нужны друг другу. Может, они находили зыбкое утешение, которого не могли отыскать в себе. Но главная причина, почему все эти люди собирались в ее доме была в другом. Они нужны ей.

Раздраженно вздохнув, она перемешала карты и залпом допила кофе. Поморщилась, посмотрела на донышко чашки — пунктирная линия. Потери. У самой ручки — близкие потери.

— Или прерванный путь, — задумчиво сказала она, погладив ободок кончиком пальца.

В квартире было пусто и холодно. Яна растерянно осмотрела крашеные синей краской стены кухни и в который раз порадовалась, что не сделала ремонт. Квартира раньше была частью общежития, в ней еще чувствовался неуютный дух коллективной собственности. Слишком много запахов впитались в стены, слишком много следов остались втертыми в исцарапанный линолеум. С призраками прошлых жильцов все же уютнее.

Можно было вернуться к родителям. Большая квартира, их с Ветой комната так и осталась детской. Конечно, ее заставили барахлом, но родители в любой момент вытащат все. Оставят двухэтажную кровать, два стоящих рядом стола, общий шкаф, который Яна теперь может забить своей одеждой. Новое пластиковое окно, розовые занавески.

Яну передернуло. Нет, лучше здесь.

Можно было позвонить Алисе. Она не спит по ночам, предпочитает отсыпаться днем. В темноте ей мерещится, как кто-то крадется к ее кровати. В глубине души Яна ее презирала — Алиса искала не утешения, а защиты. Ее убивала не потеря подруги, а паранойя. И все же Яна верила, что умирающий забирает за грань нечто большее, чем воспоминания о себе. Если Вера забрала у Алисы чувство защищенности — Яна не станет мешать искать именно его. И звонить, опасаясь разбудить ее, тоже не будет.

Инне всего пятнадцать. Она приходит после школы, тоже ищет голоса, которые заглушат бесконечный шепот ее матери, самой старшей жертвы. Наталье исполнилось тридцать два незадолго до смерти. И Яна, конечно, не станет звонить ее дочери среди ночи. Нет-нет, она Хозяйка, она — центр этого дома, его сердце. Нельзя показывать, что сердце вот-вот перестанет стучать. Она ведь дала людям надежду.

Был еще Владимир, любовник Натальи. Ему можно было позвонить в любое время, и он тут же придет — шумный, подвижный. Заполнит собой всю пустоту. Принесет бутылку коньяка, сигареты и какой-нибудь странной еды — мятый кусок фисташкового торта, палку колбасы из медвежьего мяса. Он работает в аэропорту и часто таскает что-то из кафетерия или из списанной сувенирной продукции. Будет смеяться, шутить, и говорить, говорить, очень много говорить. Забьет ей уши своими историями. Нет, утешаться его обществом — все равно что есть вату от голода. Может, на какое-то время почувствуешь сытость, но пожалеешь гораздо быстрее, чем избавишься от последствий.

Сейчас она была не готова.

И еще было много людей. Много-много, они слетались к ее порогу, как мотыльки. На голоса, звон бутылок, гитарные переборы. На возможность говорить. Кто-то приводил друзей, кого-то приводила сама Яна — случайных знакомых, приятелей, всех, кто стучал в ее двери. Нужно много голосов, чтобы прогнать призраков. Она не боялась, что ее ограбят или убьют — красть было нечего, здесь только старые книги в залапанных переплетах, разномастная посуда, старый радиоприемник да барахлящий телевизор. Если ее убьют — она встретит Вету и скажет правду. Только ей и скажет, больше никто не должен знать.

Оставался один человек, чей голос мог присоединиться к шепоту бывших жильцов ее квартиры и прогнать Вету.

Яна, обреченно вздохнув, вышла в коридор и набрала номер.

…

Лема никогда не нужно было просить дважды. Ни о чем. Спустя полчаса он стоял на ее пороге, замерзший, с блоком сигарет и банкой вишневого варенья.

— Опять? — обреченно спросила она.

— Ну а как же, незабвенная, — улыбнулся он, отдавая ей банку. На его пальто налипла сырая взвесь, но Яна не стала ждать, пока он разденется. Обняла, обтершись щекой о влажный лацкан, клюнула в щеку, увернувшись от его ледяных пальцев, пытавшихся задержать.

— Твоя мама правда думает, что ты ешь столько варенья?

— Я ведь так любил его в детстве, — недобро оскалился он.

— А ты любил? — Яна улыбнулась, прижав гладкий бок банки к животу.

— Терпеть не мог.

— Будешь кофе?

— Буду. У тебя тут пусто, — констатировал Лем, останавливаясь в проеме кухни. Принюхался, сморщил нос: — И накурено.

— Ты дымишь больше меня.

— Я не курю в комнатах. Так что ты хотела, Яна? Тоска напала?

— Я вчера нового человека нашла, — сказала она, чтобы не признаваться, что «напала» было самым подходящим словом. — Жениха Рады.

— Ты, незабвенная, за сестрой торопишься. Я видел фотографии с похорон — это тот огромный припанкованный мужик?

— Да, — не стала отрицать она. — Но он вполне приличный.

— И как же ты его нашла? — скептически поинтересовался Лем. — Он сидел на мосту, рисовал цветными мелками портрет своей возлюбленной? Ты погладила его по голове, а потом вы пошли к тебе пить чай?

— Ну… не совсем. Он правда сидел на мосту, ржал как псих и пил водку из пластиковой полторашки. Сказал, чтобы я отвалила и махнул рукой, я думала, голову мне снесет.

— И ты потащила его домой?

— Конечно, я потащила его домой, — она поставила чашку на блюдце и жестом пригласила Лема садиться. — Я испекла пирог.

— Кто-нибудь уже умер?

— Пошел ты. Сомневаюсь, что вы подружитесь, но можно ведь хотя бы попытаться.

— Зачем? — он попробовал кофе, кусочек пирога и тяжело вздохнул: — Твоя кухня, Яна — ад, в который отправляются души всех пирогов. А это знаешь почему?

— Не начинай, — взмолилась она, прищурившись в предвкушении восхитительной, нудной тирады, которая у Лема для нее всегда находилась.

— Потому что в тебе нет созидательного начала, — с удовольствием произнес он. — Ты вся — деструктивна, Яна…

Она села к нему на колени, обхватила ладонями свою чашку — почему-то неприятно-холодную — и закрыла глаза.

От него пахло дождевой водой, фужерным японским одеколоном и едва уловимо чем-то домашним. Чужим.

С Лемом она познакомилась два года назад. Тогда Вета была жива, а бар «Кордова» еще не сожгли. В баре «Кордова» был музыкальный автомат, из-под прилавка продавали почти неразбавленную траву, а жена владельца настаивала самогон на персиках и белых сливах. За это «Кордову» любили студентки художественного училища, а студенток любил Лем.

Лем был моложе Яны почти на три года, смотрел на всех как на дерьмо и умел на удивление мерзко ухмыляться. Яна сразу поняла, что он — отличный парень и с ним есть о чем поговорить.

Позже она узнала, что он учится «в университете», работает «на работе», а живет, разумеется, «дома». Кроме этих трех, в общем-то не таких уж важных вещей, Яна знала о Леме очень много.

Например, что «Лем» вовсе не прозвище, а сокращение от «Лемара». Он даже паспорт показал. Его мать уступила отцу, назвала сына в честь Ленина и Маркса во времена, когда эти имена уже потеряли всякую власть. Даже отца Лема они не удержали — он сбежал через два года после рождения сына.

Лем вдруг прервал ритуальную тираду и отнял успокаивающе прохладную ладонь от затылка Яны.

— Видела интервью с его матерью?

— С чьей? — обиженно спросила Яна. Она хотела, чтобы он дальше рассказывал ей про чакры и гладил по голове.

— Твоего найденыша. Мама. Воскресный выпуск, тетка в синем свитере.

И она вспомнила — растерянная женщина в вязанной шали. У нее так отвратительно искренне дрожали тонкие губы, когда она рассказывала о сыне, который тяжело переживает потерю и не хочет ни с кем делиться.

— И что?

— Она сказала, что он ищет убийцу.

— Пусть ищет.

— А что будет, если найдет?

Яна отстранилась. Опустила ноги на холодный пол, зябко повела плечами.

— Разве будет не здорово? — прошептала она. — Разве мы все этого не хотим?

— Это будет здорово, если это сделает кто-то другой. Володя, например, он безобидный. Помнишь, что еще сказала та женщина?

— Что Яр пьет?..

— Что она за него боится. А знаешь, почему?

— Потому что она его мать?

— Яна, не будь дурой. Он найдет убийцу, кем бы он ни был, и оторвет ему башку на том самом месте, где найдет. А кого потом будут таскать на допросы? «Какие у вас были отношения, как вы познакомились, чем это вы занимались такой дружной компанией, а не планировали ли вы убийство?» А потом они всё узнают, Яна.

Лем говорил лениво, перемежая слова с короткими затяжками. Лицо у него было равнодушное, глаза полуприкрыты. Он ее не жалел — предупреждал.

Яне не хотелось ходить на допросы. Ей не нравились желто-серые комнаты, колючие глаза следователей и въедливые запахи хлорки и старой мебели. Она поежилась и положила голову Лему на плечо.

Хуже будет только если «они» «всё» узнают.

Он встречал ее после каждого допроса. Когда ей раз за разом приходилось рассказывать, в каких они с сестрой были отношениях, с кем Вета дружила, чем увлекалась. А еще, конечно, приходилось рассказывать про свадьбу. И про прокат.

Про свадьбу говорить хотелось меньше всего. В конце концов Яна собрала остатки самообладания и разрыдалась. Сказала, что устала, что в газетах фотографию не напечатали, но почему-то у всех есть снимки ее мертвой сестры. Даже призналась, что представляет, что это ее выловили из реки.

Тогда от нее отстали, а Лем отпаивал ее коньяком, раскладывал Таро на маленьком журнальном столике и показывал ей раз за разом ложащегося на место сигнификатора перевернутого Повешенного — казалось, парень по-женски надевает ботинок. Лем говорил, что это очень хороший знак, и что если бы он висел вниз головой — вот это было бы плохо, а так — так хорошо. Яна знала, что все наоборот, но благодарно кивала и пила его коньяк.

— Но ты его уже никуда не денешь, да, дружочек? — со вздохом спросил Лем.

Она мотнула головой.

— Тогда пойдем гулять. Или в прокат смотреть кино.

Яна вымученно улыбнулась и закрыла глаза.

Лем ненавидел прокат. Ненавидел туда приходить и смотреть с ней кино. Говорил, что она дуреет от фильмов, как от водки, говорил, что в комнатах душно и что он не понимает, почему она до сих пор не продала его или не сожгла. Что скоро все будут смотреть кино на дисках, они уже продаются на каждом рынке, пиратские копии из кинотеатров и сборники «15 в 1». Что никому ее кассеты скоро станут не нужны, Володарского невозможно слушать, и нужно продать этот хлам, пока он хоть чего-то стоит. Что она слишком много за него заплатила, и не будет счастлива, пока не избавится от всех кассет, ковров, стеллажей, светильников и занавесок. Что она все должна продать, ни клочка обоев на память не оставить, и постараться забыть, что прокат когда-то был. Яна только кривилась и мотала головой.

Это ее прокат. Ее фильмы. Она слишком много отдала, чтобы их смотреть. И если они станут не нужны людям — они всегда будут нужны ей, только не может быть такого, чтобы людям стало не нужно кино.

Если Лем предлагает туда пойти — значит, она и правда плохо выглядит. Значит, она выглядит жалкой.

Но раз он предлагает — можно согласиться. Можно лежать на ковре перед тускло мерцающим экраном, курить и пить водку из чайных кружек, а потом забыться долгим, пустым сном.

Она недавно достала «Параллельный мир» Ральфа Бакши. Лем еще не видел. Яне хотелось в параллельный мир, но на приклеенном к коробке постере соблазнительно изгибалась мультяшная блондинка.

Можно было пойти шататься по ночному городу. Дышать прелой сыростью, заглядывать в чужие окна, пить водку прямо из бутылки и говорить очень много слов. В любом случае, мультяшных блондинок там нет. И Лем не будет закатывать глаза и рассказывать, что скоро кассеты будут продавать на вес. А Яне не придется объяснять, что у нее есть «Девушка на мосту», «Мертвец» и «Горькая луна», а значит, жизнь не до конца потеряла смысл.

— Идем гулять, — решилась она. — Переоденусь только.

Она не глядя вытащила платье из шкафа, запуталась в пышной юбке и раздраженно зашипела. Готические тряпки ее раздражали, но вместе с тем помогали — прятали, от людей и самой себя. Ей легче было сохранять самообладание, когда она надевала то, что Вета никогда бы не надела. Люди не узнавали ее на улицах и не тыкали в нее пальцем. А еще черный цвет было легко оправдывать трауром. Все, кто ее знал, считали, что она хороший человек. Скорбит по сестре.

Почему-то для многих мерилом доброты была степень боли, которую человек способен испытать.

— Не плачь. В этой истории и так достаточно воды.

Лем откуда-то взялся рядом и сочувственно гладил ее по лицу. Рисовал волны кончиками пальцев. Медленные, ленивые волны.

Она хотела сказать, чтобы держал руки при себе. Хотела сказать, чтобы убирался из ее дома, потому что она передумала, пошло все к черту, и с чего она вообще взяла, что ночная прогулка по уродливому осеннему городу чем-то ее утешит, а не вызовет еще больше желания влезть в петлю.

Но она ничего не сказала, потому что давно привыкла держать при себе слова, о которых потом пожалеет.

И они пошли гулять. Долго шатались по улицам, заглядывали в редкие непогасшие окна. Лем выдумывал совершенно идиотские, но почему-то очень смешные истории, а Яна над ними смеялась и не слышала, как волны плещут об опоры мостов.

Они прошли насквозь половину спящего, укрытого клочковатым туманом города, обошли вдоль забора огромную стройку, хотя Яна предлагала забор перелезть и посмотреть, что там, и, наконец, вышли к вокзалу.

Лем умудрился купить коньяк, и они долго стояли на перроне, наблюдая за ночными поездами и обсуждая, куда они ведут рельсы, игнорируя голос, объявлявший о том, что ведут они в Липецк, Брянск или Сызрань.

Яна пила из услужливо наполняемого складного стакана, Лем — прямо из бутылки. Ночь была холодной, засвеченной редкими размазанными огнями грохочущих поездов.

В один момент Яна залпом допила коньяк, с щелчком сложила стакан и убрала в карман.

— Мужик! Мужик, ты мне очень нужен! — закричала она, махая руками небритому мужчине в камуфляже. К огромному рюкзаку за его спиной была привязана лопата.

Яна подбежала к нему, улыбаясь, как обретенному другу. Лем явно был заинтригован и, кажется, рассчитывал на конфликт, но ей было плевать.

— Мужик, я так тебе рада! Дай гитару?

С противоположной от лопаты стороны к рюкзаку был привязан гитарный чехол. Его почти невозможно было разглядеть в темноте, но для Яны он словно подсвечивался красным огоньком и отчетливым пьяным «Надо!».

Мужчина, не говоря ни слова снял рюкзак и вытащил из чехла потертую гитару из темного дерева.

Яна, взвизгнув от восторга, опустилась на колени, прямо на мокрый, ледяной асфальт, вымочив юбку в грязной луже. Устроила гитару на коленях.

Подняла лицо к небу, позволив рыжему фонарю ослепить, выжечь все прошлые образы. Лема, поезда, Вету и ее, Яны, обезображенное ужасом лицо.

— А мы пойдем с тобою погуляем по трамвайным рельсам!..

Лем поморщился и отвернулся. Ну конечно. Какие слова для него главные? О небе и земле на подошвах? Для Яны главными были другие.

— … Это первый признак преступления или шизофрении!..

Один из поездов, вереница послушных темно-зеленых вагонов, уходил в темноту. Набирал скорость, звонко лязгая колесами и тоскливо подвывая гудком. Яна смотрела ему вслед, хриплым и низким голосом пела о справедливом наказании за прогулки по трамвайным рельсам. Только для этого преступления и существовало справедливое наказание.

Они гуляли до утра, встретив рассвет на мосту у реки. Густой серый поток лениво гнал мусор и ржавую пену. Под конец она уже не помнила, что говорила Лему. Рассказывала одни и те же истории, бесконечную хронику одних и тех же обид и недоразумений, в которые превратилась ее жизнь?

Он слушал без улыбки. Подавал руку, когда они спускались по лестницам, наливал коньяк, как только стакан пустел, а когда на их пути встречались лужи, которые нельзя было обойти, подхватывал ее на руки, не обращая внимания на грязную воду, стекавшую с тяжелого, мокрого подола.

Домой они вернулись в наступающем дне. Солнце осветило город, вернуло ему очертания и формы, обнажило все трещины и пятна.

Яна сняла туфли и хотела выкинуть, утверждая, что ей глубоко наплевать на холодные лужи, чулки, которые превратятся в лохмотья, юбку, чей подол напоминал половую тряпку и мусор, которым были усеяны дороги, по которым они шли. Она была совсем пьяна и почти не соображала, что делала. Лем, усмехнувшись, зацепил ремешки ее туфель друг с другом и повесил на запястье. Накинул пиджак ей на плечи, поднял на руки и пронес весь остаток дороги. Она уснула через минуту после того, как обнаружила, что не нужно никуда идти. И перед сном, уставившись на черный воротник его рубашки, она прошептала, стремясь высказать ускользающую мысль, которая казалась ей очень важной:

— Я вижу, что ты делаешь.

— И что же? — в его голосе мелькнуло что-то, похожее на разочарование.

— Ты… думаешь, что виноват передо мной.

— Спи, незабвенная. Не ищи больше смыслов в поступках, чем там есть.

Они пришли домой к ней, не к нему, и уснули рядом, укрывшись одним одеялом. Юбку Лем с нее снял и повесил на стул. Ни к чему пачкать и без того уродливый красный диван.

Глава 3. Змеиный мед, малиновый яд

Яр давно не надеялся никого найти. Сам себе не признавался, продолжал бегать по городу как огромный встревоженный пес — лохматый, оскаленный, принюхивающийся к истаявшему следу.

Рады не было. Куда-то исчезли ее вещи — растворились, всосались в полки, крючки и взвесь домашней пыли. Ее подушка лежала мятая, ледяная, как труп.

Куда делся ее дурацкий голубой свитер, который она носила еще со школы? А где ее конспекты, записки «молоко-фарш-лампочка», косметика и заколки? Остался флакон духов, лампа, которую она дарила Яру, да забытое платье.

Еще Яр хранил в ящике под кроватью брошь в плотном пакете. Большую, стеклянную, в ореоле синих лент. Украл из тумбочки, когда последний раз был дома у матери Рады.

Оттуда вещи не исчезали, нет. Платья в чехлах висели в шкафу, на туалетном столике, под куполом прозрачной пленки, была разложена косметика. Яр сначала подумал, что это отвратительно — запирать ее память, как в покойницкие мешки, а потом понял, что вещи не могли покинуть заколдованной границы, поэтому оставались на месте. А от него сбегали, потому что он давал им свободу.

Что толку, если в итоге Рада исчезла из обоих домов. Да, сухая шуршащая полиэтиленом упаковка держит ее хорошо. Ее глаза затянуты коркой замерзших век, а перерезанное горло полно речной воды. Сломаны ее пальцы, длинные пальцы пианистки, вырваны короткие ногти в прозрачном лаке, сердце перестало биться в измятой клетке сломанных ребер, а вокруг позвоночника вьются мошки сигаретных ожогов. Яр закрывал глаза, и видел, как гаснет каждая из тех сигарет.

Рада исчезла за двое суток до того, как ее нашли в реке. Когда она не вернулась вечером, он бросился в ближайший участок, но заявление не приняли. Девчонка сбежала, подумаешь. «От такого, как ты, парень, кто угодно сбежит».

Он сам искал ее. Обычно ему хорошо удавалось находить людей, но Раду отыскали другие. Чужие, равнодушные.

У Рады были золотистые волосы. Первые дни он повторял эти слова, будто мог заставить убийцу передумать.

Но он не мог ничего изменить — только найти ответ, потерявшийся в синих улицах. Ответ ведь дремал где-то, в коробках панельных многоэтажек, в заплеванных скверах. Может, гнил в мутных парковых прудах, в кучах отжившей листвы на газонах. Надо только найти. Разгадку, человека, который сделал это.

И вышибить ему мозги. Потому что красный на сером красив не только когда это кровь, разлитая в серой воде. Когда это частые брызги на стене — это тоже красиво. Эта красота Яру была гораздо ближе.

Сейчас он торопливо одевался, мучительно пытаясь вспомнить, как выглядеть прилично. Чистый свитер он нашел — лежал в желтом пакете дне комода. Волосы кое-как прочесал и завязал в хвост. Потом, подумав, обрезал ножницами бороду и впервые за много месяцев побрился.

Верхней одежды, кроме кожаной куртки в ржавых проплешинах, у него не было. Тоже куда-то исчезла, наверное, пить надо все-таки поменьше.

Машина что-то прокряхтела, скрипнула и заглохла. Яр пожал плечами, закрыл ее и побрел к остановке. Машина сломалась после смерти Рады, и это было естественно. Нужно заняться ремонтом, но Яр будто ждал, что горе отступит и машина вылечится сама.

Октябрь деловито наводил в городе свои порядки. Тротуары были усыпаны гниющей листвой, а в прорехах крон виднелись клочки голубого подмороженного неба. Пахло рекой — сыростью, ржавчиной гниющих кранов и кораблей, а еще тиной. Коммунальная квартира Яра была недалеко от речвокзала. И работал он на речвокзале, потому что еще недавно понятия не имел, что возненавидит реку.

Яр шел вглубь города с нескрываемым облегчением. Чем дальше от реки, чем ближе угрюмые ряды панелек и чахлые кусты сирени, высаженные вдоль разбитых дорог, тем лучше.

Как назло, к вечеру город затянул туман. Сырая взвесь в воздухе тоже пахла проклятой рекой. Речной водой и растворенной в ней кровью.

Мимо, тяжело шурша колесами, проехал троллейбус с подсвеченным золотым светом салона номером «12». Яр бросил быстрый взгляд на остановку и ускорил шаг.

Кабак, куда он направлялся, находился в центре города и гордо именовался «Рюмочная № 1». Яр бывал здесь пару раз и мог точно сказать, что она не отличается от сотни других подобных заведений — мутные стопки, поцарапанные тарелки, белый свет, каменный пол и линялые кухонные занавески на окнах. Здесь гордились тем, что кроме обычной закуски подают жареные пельмени, но их даже поклонники дешевой водки и настоек опасались брать. Пиво было дерьмовым, но чуть лучше водки, настойки были хуже не только водки, но и аптечного боярышника. Кабак и кабак.

Яр немного поплутал во дворах, пытаясь найти вход, и наконец увидел тускло светящуюся в тумане зеленую вывеску.

Виталик был уже там. Стоял у столика в углу и мрачно разглядывал пластиковую солонку.

Яр увидел его и выругался про себя — мальчишка был маленький, лохматый и с таким испуганным лицом, словно не понимал, как вообще сюда попал.

Бывшая одноклассница Яра, Нюрочка, была отвратительно жалостливой и работала в милиции. Он до конца не хотел к ней обращаться, чтобы не видеть, как сочувственно скривится ее красивое круглое личико, но выбора не осталось: собственное расследование окончательно зашло в тупик.

«Мне бы контакты кого-то, кто Чикатилой этим занимается, — ласково говорил он часто кивающей Нюрочке. — Хорошо бы помоложе… Нет-нет, ты что, Нюр, ну не собираюсь я никого бить, когда я кого бил». И она дала ему контакты вот этого недоразумения — служебную фотографию и адрес рюмочной, где он бывал по пятницам. «Ты, Ярик, только осторожнее с ним, он хороший, — ворковала она. — Правда-правда, старается, ты не думай, что убийцу не ищут — ищут! Еще как. А Виталик такой… чувствительный. Совсем пить не умеет, а вот как расследование началось — каждую неделю идет и три рюмки выпивает. Ну что ты ржешь, ему хватает, его с одной-то сразу развозит!»

Виталик в синеватом свете казался совсем заморышем. Он встретился с Яром глазами, и всего несколько секунд на его лице читалось сомнение.

— Я с вами разговаривать не буду, — неожиданно низким и спокойным голосом отрезал он.

Яр удивился. До того, как мальчишка заговорил, казалось, что он вот-вот расплачется.

— Я не журналист, — осторожно сказал он. Делать вид, что он пришел сюда просто выпить, явно было бесполезно.

— Я знаю, кто вы. Мой коллега у вас заявление не принял, а я говорил, что нужно.

Яр прислушался к дремавшей в душе злобе — и не почувствовал ничего.

— А я думаю нам будет полезно поговорить, — он показал женщине за стойкой три, а потом два пальца, не отводя взгляда от Виталика.

— Хочешь рассказать мне, что я плохо работаю? Поделиться подозрениями? А знаешь, мужик, катись-ка ты на хрен. Я работы на работе нажрался по самое вот, — он рубанул ладонью по выступающему кадыку. — Это у тебя твоя девчонка единственная и неповторимая, а у нас кроме твоего маньяка знаешь сколько еще геморроя? Сраный бардак, вчера девчонку изнасиловали и прирезали, неделю назад пятеро нажрались как свиньи, проснулись — в коридоре мужик без башки валяется, а сегодня знаешь, куда меня послали? В школу! Потому что я вечно крайний, потому что журналисты меня любят, и детишки меня любят, охренеть, какое счастье. В школу послали, рассказывать детишкам, почему жрать водку — это плохо, а я не могу, я уже сам с трудом понимаю, почему это плохо, и не пошло бы оно в жопу все, а, мужик?!

Яр слегка ошалел от этого потока, но, понимающе кивая, подставил мальчишке рюмку. Тот пил уже не глядя и не закусывая.

— Вот ты, — Виталик ткнул в него скрюченным пальцем. — Вот ты! Думаешь, один такой? Вас, мстителей недотраханных, не меньше десятка по городу носится, а знаешь, чем все кончается? Потом таких, как ты, — он снова ткнул в Яра пальцем, — в кустах с проломленной башкой находят, — мальчишка глупо хихикнул. — А где маньяк, а? Я тебя спрашиваю, где маньяк? Может, это тот мужик без башки — мы его как раз опознать не можем, — хохотнул он и потянулся за четвертой рюмкой. Яр не возражал.

— Я тоже хочу знать, — тихо сказал Яр, подвигая пятую рюмку. — Думаю, мы до весны его не увидим.

— Почему это?

— Вода холодная, — осторожно сказал Яр. — В газетах писали, что он хочет, чтобы красиво было, а осенью вода ледяная и грязная, кровь не так течет и цвет не тот.

— Херня это все, — Виталик заговорщицки поманил его пальцем и подался вперед, чуть не перевернув последнюю рюмку. — Он ночью убивает, похер ему на цвет. И вообще нихера он не любит, понял? Потому что их много!

— Кого их? — Яр послушно удивился и пододвинул ему уцелевшую рюмку.

— Маньяков! Криминалисты говорят, что один, а я думаю херня это все, лишь бы виноватого быстрее назначить. Венки-то разные все, а, что скажешь? У меня подружка в цветочном работает, говорит — сразу видно, что разные люди собирали. И как он… как ему удается…

Он раздраженно пощелкал пальцами и замолчал.

Яр хотел принести еще водки, но посмотрел на мальчишку и понял, что ему точно хватит. Глаза у него были стеклянные и стоял он так тяжело опираясь на стол, что стало понятно, что стоит ему лишиться опоры — он упадет.

— Как ему удается что?

— Приводить их на мост. Девчонки, почти все, кроме первой, скорее всего, ему доверяли. Первая вообще отличается — знаешь? Она не такая. Там другое… с ней по-другому. А? Слыхал? Я служебную информацию не разглашаю, — сурово закончил он, и сознание в его глазах окончательно погасло.

Яр вздохнул, положил на стойку купюру и подхватил Виталика под локоть. Они вышли из рюмочной. Туман по-прежнему укрывал улицы, воздух по-прежнему пах рекой, а разговор не принес почти никаких результатов. Яр, вздохнув, одним глотком допил остатки спирта, который подливал в водку.

…

Виталик смог объяснить, где живет, и Яр довел его до дверей. Ему было жаль мальчика — его ждало очень паршивое утро. Если позвонят с работы — еще более паршивое. Но что поделать, у Яра в последнее время таким было каждое утро.

Он дождался, пока с той стороны щелкнет замок, и тут же забыл о Виталике и его будущем похмелье.

Ничего, кроме пьяных домыслов, он не узнал. Да и версия с группой преступников ему не нравилась — Яр считал, что слаженно работающие маньяки бывают только в американских триллерах и книгах в мягких обложках, которые он иногда покупал в палатках у вокзала. В умного, эстетствующего маньяка он верил с трудом — очень уж не вписывались в окружающую панельную действительность девушки в белых венках. Но верил, потому что девушки были.

А вот в то, что маньяков несколько, не верил.

«Мы просто собираемся. Разговариваем, пьем, в карты играем, песни поем», — вспомнил он слова Яны и усмехнулся. Представил, как Алиса, сидя в кресле, сосредоточенно плетет венок, а Яна угощает отравленным пирогом ничего не подозревающую блондинку.

Мысль о Яне оказалась цепкой. С тех пор, как не стало Рады, как-то разом не стало и общих друзей. Яр долгие месяцы жил в прохладном, отрезвляющем одиночестве — его мать при каждой встрече начинала причитать, друзей не осталось, даже соседи отводили глаза и здоровались как-то смущенно, будто ждали, что он вот-вот забьется в припадке. В конце концов он почти перестал выходить на общую кухню, на работе ограничивался «добрым утром» и «до завтра», по пятницам «до понедельника», а матери звонил раз в неделю, в одно и то же время. Он поймал себя на том, что, набирая номер, задерживает дыхание, словно перед прыжком в воду.

Яр никогда не отличался общительностью, но чувствовал, как горе прессуется где-то в груди и затылке, делает кровь густой, а мысли — медленными. Пусть медленными, пусть густой, но ему казалось, что он стал хуже соображать. Разговор с Виталиком только подтвердил это.

Глупый все же разговор вышел, бессмысленный.

Он пытался полоскать горе алкоголем, пытался читать книги, каждый вечер перед сном, если не был пьян, выходил к реке и не меньше десяти раз оббегал длинную набережную. Но этого было мало.

Так может, фриковатая девочка Яна в кружевном халате была права? Может, она действительно нужна ему.

Яр посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Он успевал либо на трамвай, либо в магазин. А впрочем, вроде у дома Яны он видел круглосуточный ларек.

…

Ларек работал — светился приветливым желтым пятном, испещренным черными прутьями решетки.

— Вечер, — буркнул он, наклонившись к окошку. — Рулет вишневый. — Он вспомнил, что Яна говорила о «сборищах» и добавил: — Два. И водки… две бутылки.

— Все? — неприязненно спросила продавщица.

— «Яву». Все.

Он несколько секунд разглядывал звенящий черно-белый пакет с женским профилем, а потом невесело усмехнулся. Вот он и начал ходить по женщинам. С водкой и поролоновым рулетом.

Дом Яны — обшарпанную девятиэтажку у пустыря, который использовали вместо свалки — он запомнил хорошо. Потом пытался вспомнить, какая из четырех оклеенных размокшим папье-маше из объявлений подъездных дверей ему нужна. Угадал третью, с вырезанным домофоном.

Стоило зайти в подъезд, как он понял, что точно не ошибся — расслышал приглушенный гитарный звон и дружный вой. Он поднялся на третий этаж, поставил пакет на пол и закурил.

Нужна ему была шумная компания? Не пойти ли домой пить водку, закусывая ее крошащимися обломками рулета?

К середине сигареты Яр твердо решил уйти. Но когда она догорела до фильтра, успел вспомнить смятую постель, холодную подушку, визги соседок за тонкой стенкой и понять, что тащиться домой и пытаться спать ему не хочется.

Звонка не было, только из стены тараканьими усами торчала пара проводов. Яр постучал, но его, конечно, никто не услышал. Пожав плечами, он толкнул дверь — она действительно оказалась незапертой.

— И не осталось ни-че-го!..

Яр различил не меньше пяти голосов. Гитарный перебор оборвался хлопком по корпусу.

— О, мужик какой-то пришел!

Яна выскользнула из-за приоткрытой двери в зал и несколько секунд разглядывала его, явно пытаясь вспомнить, а Яр разглядывал ее шелковую комбинацию и черный пиджак с рукавами из синтетического меха. Наконец он провел ладонью перед лицом, изображая сбритую несколько часов назад бороду, и Яна его узнала. Улыбнулась, заставила наклониться, потянув за ворот свитера, и быстро поцеловала в щеку.

— Заходи, я тебя познакомлю.

— Я тут к чаю принес… водки, — он протянул ей пакет и начал разуваться.

— Отлично, у нас как раз кончается! Пошли!

Яна схватила его за руку и потянула в зал.

Стол стоял посреди комнаты. В центре стояла кастрюля с остатками макарон, носатый кофейник и рядом — стопка грязных тарелок. Остальное пространство занимали кружки, пивные бутылки, криво нарезанный батон и несколько пепельниц.

На серванте алел вымпел с профилем Ленина, которому кто-то пририсовал черным маркером х-крест на глазу. Вымпел провисал под тяжестью значков с логотипами рок-групп. Комната тонула в сигаретном дыму, таком густом, словно туман просочился с улицы.

Яр узнал Алису, приветливо помахавшую с другого конца стола. Перевел взгляд на ее соседа, бородатого мужчину в цветном свитере, очках и дурацкой вязаной шапочке. Миловидную девчонку с русыми косичками. Последним он разглядел мрачного кудрявого паренька в углу.

— Ребята, это Яр, — представила Яна, и он был благодарен, что она ничего не стала уточнять. — Это — Володя, — представила она мужчину в свитере. Пожатие у него было хорошее, уверенное. — Это — Лена, — девочка с косичками улыбнулась и перебрала пальцами в приветственном жесте, — с Алисой вы познакомились, а это — Лем.

У Лема ладонь была узкая и холодная. Глаза — мутные и отрешенные.

Яр не стал спрашивать, что за дурацкая у него кличка.

Вдруг вскочила Лена. Схватила кофейник, выбежала в коридор и уже через несколько секунд поставила перед Яром чистую тарелку и кружку.

— Ты же голодный, а? По глазам вижу, что голодный, — почти умоляюще заговорила она. — Ты не думай, это я пару часов назад приготовила, не смотри, что кастрюля страшная, у Яны все на кухне страшное!..

Он слегка растерялся от такого напора, но тарелку взял. Точнее, попытался — Лена держала за край и не отпускала.

— Может, погреть?..

— Не стоит…

— Тогда кофе! Сейчас принесу!

— Лена у нас хозяюшка, — с удивительной смесью почти материнской гордости и жалостливой неприязни сказала Яна.

Яр обернулся и успел заметить, с какой нежностью смотрел вслед Лене Володя.

— Если бы не она — мы бы тут в муках передохли от Яниной стряпни, — криво усмехнулся Лем. — Представьте сцену — в незапертой квартире находят десяток скорченных трупов. Менты начинают разбираться и выясняют, что у нас общее… горе. Журналисты, захлебываясь, пишут о красивом групповом самоубийстве. А мы просто поели Яночкиного борща.

Яр ждал, что Яна возмутится, но она только улыбнулась и не глядя отпила кофе из ближайшей чашки.

— Я что-то не помню, чтобы о тебе где-то писали или брали интервью, — тихо сказал он Лему.

— У меня не брали интервью, — лениво ответил Лем. — Моя потеря иного толка.

Допытываться Яр не стал. Во-первых, пришла Лена и начала разливать кофе, а во-вторых, ему вовсе не хотелось конфликтов.

Вдруг он заметил, как Лена беспомощно обводит взглядом собравшихся, словно ждет, что вот-вот начнется драка. Остановилась на Яне, зажмурилась и звонко выпалила:

— А что вы, ребята, думаете о группе «Дискотека Авария»?

— Мы думаем, ты слушаешь говно! — так же звонко ответила Яна и улыбнулась Лене одними уголками губ.

— Почему же сразу говно! — подал голос Володя.

И разговор отнесло от острых краев бессмысленной болтовней. Они поспорили о музыке — больше ради самого спора, Лена рассказала совершенно идиотскую, но почему-то ужасно смешную историю про ролевиков и отравившегося грибами ведущего, Яна незаметно заменила остатки батона нарезанным рулетом.

Под конец вечера Алиса уронила бутылку, облилась пивной пеной и схватилась за гитару. Яна пыталась отобрать, но Алиса укусила ее за руку. Яр уже ничему не удивлялся и, когда она взяла первые аккорды, только устало прикрыл глаза.

Ну что же, далекая Офелия и правда смеялась во сне. Яна подпевала едва слышно, а вот голос Володи оказался сильным, у него даже выходили ехидно-вибрирующие летовские интонации.

— Нарядная Офелия текла через край — змеиный мед, малиновый яд!

Алиса вдруг замолчала. Яр пытался вспомнить слова, но ему никогда не нравилась эта песня.

— Резиновый трамвайчик, оцинкованный май, — прошептала Яна.

— Просроченный билетик на повторный сеанс, — задумчиво сказал Лем.

Они посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись, одновременно, будто ожила искра какой-то старой, но все еще ужасно забавной шутки.

Алиса вздрогнула и отложила гитару, а Яр вдруг вспомнил последние строчки: «дареные лошадки разбрелись на заре, на все четыре стороны — попробуй поймай».

Попробуй поймай. Попробуй.

А ведь это была настоящая панихида. По мертвой девушке и реке, которая ее забрала.

Сгустился желтый свет, помутнели значки и потускнел вымпел. Пиво выдохлось, а глаза сидящих за столом будто подернулись пленкой.

Яна провела рукой по лицу и забрала у Алисы гитару. Положила на колени и выбила по корпусу короткий ритм. Потом перевернула, зачем-то потерлась носом о гриф, положила струнами вниз и процедила:

— Не догонишь — не поймаешь. Не догнал — не воровали.

Яр заметил, как Лем закатил глаза и отвернулся. Яна не пела — читала текст, выстукивая ритм по корпусу.

Словно песня звучала во сне.

Словно кто-то во сне пытался прочитать заговор, но не мог вспомнить слова.

«Попробуй поймай», — и Алиса чужими словами отзвенела по струнам свою потерю. «Не догонишь — не поймаешь», — зло отвечала Яна, и в ее песне звучало эхо всех, чьи имена смыло водой.

— Гори-гори ясно, чтобы не погасло!

Яр закрыл глаза и позволил искаженному ритму и злым словам вести его куда-то далеко, в тишину и бесчувствие. Он был пьян, он очень устал и был разочарован. Почти жалел, что пришел, но живые голоса, музыка, крепкий кофе и алкоголь прогоняли то, что он заливал водкой и осенней темнотой на том мосту. И Яр позволил им прогонять.

Позволил, на миг отпустил сознание — и отчетливо ощутил чей-то взгляд. Кто-то смотрел из темноты коридора прямо ему в затылок. Из окна пахнуло речной водой, на мгновение вымывшей сигаретный дым.

— Гори-гори ясно…

Если обернуться — он увидит только темный коридор. Яр знал это, потому сам запер дверь изнутри и некому там появиться. Но он не оборачивался.

— … погасло…

Ведь если обернуться — чувство исчезнет. Оборвется короткий, разбавленный явью сон, в котором будут только живые люди.

— … погасло!

«Рада?»

Чьи-то пальцы скользнули под ворот его свитера. Теплые тонкие пальцы.

— На дороге я валялась, грязь слезами разбавляла! Разорвали нову юбку, да заткнули ею рот! — ввинтились в сон истерические нотки.

— Хватит! — не выдержал Лем и положил ладонь на корпус, заглушив следующий аккорд.

Ощущение присутствия исчезло. Яр нехотя открыл глаза и сон растворился, смытый золотистым домашним светом.

— Не нравится? — хрипло прошептала Яна. — И что мне делать, если они…

— Помолчи, — тихо сказал Лем. — Или хочешь об этом поговорить?

Над столом висела тишина и сигаретный дым. Никакого запаха воды. Никаких взглядов в затылок. Яна смотрела Лему в глаза, все еще сжимая гитару, и Яру показалось, что она вот-вот вцепится ему в лицо.

Алиса задумчиво разглядывала бутылку, Лена куда-то исчезла, а Володя сидел, закрыв глаза, и делал вид, что это его не касается.

Яра не знал, что мучило Яну, кроме смерти сестры, и не считал, что имеет право спрашивать. Не похоже, чтобы Яна хотела об этом говорить. Она хотела об этом спеть.

— Отдай ей гитару, — миролюбиво посоветовал он.

— Не лезь, — прошипел Лем. — Ты ничего не знаешь.

— Вот и послушаю.

Лем не убирал руку с грифа, только с ненавистью таращился на Яра.

В тишине раздался щелчок, а за ним первые аккорды «Light My Fire». Яр обернулся.

Лена стояла в коридоре, сжимая магнитофон. Она медленно подошла и поставила его в центр стола.

Яна разжала руки. Лем отвел глаза.

Яр забрал гитару и поставил рядом с собой.

Глава 4. С любовью, твоя

К удивлению Яра, утром он чувствовал себя прекрасно. Заглянул в чашку на тумбочке и, не обнаружив там плесени, одним глотком допил почерневший затхлый чай. Поморщился от приторности собравшегося на дне сиропа и начал одеваться.

Пробежка вычистила остатки вчерашнего вечера из легких и головы. Он больше не думал о Яне, людях, которые у нее собираются, и о собственном одиночестве тоже не думал. Дышал сырым речным воздухом, в котором мешались запахи воды, ржавчины гниющих на речвокзале кораблей и холодного песка, и вспоминал разговор с Виталиком.

Зацепка была паршивая. Венки собирали разные люди? Разве не мог убийца покупать где-то готовые? Интересно, продаются где-нибудь венки, может, в свадебных салонах?

Весь этот ритуал ему был решительно непонятен, и это сильно мешало думать.

Была в этих убийствах какая-то натужная театральность, неестественность. К тому же Яр никак не мог понять, какого черта маньяк, которого все называют эстетом и ценителем прекрасного, надевает белые венки на светловолосых девушек. Яру хватало даже уроков рисования в школе и собственного весьма сомнительного чувства прекрасного, чтобы понять, что выгоднее смотрелись контрастные цвета. Еще и венки разные — это значило, что цветы и их расположение сакрального смысла не имеют. Все это никак не вязалось между собой.

Что еще ему известно? На карте, которую он носил в кармане, красными точками отмечены места, где находили тела, и мосты, откуда их предположительно сбрасывали. Это тоже казалось Яру странным — пара мостов были невысокими, находились почти над самой водой, и тело можно было практически опустить. Но остальные были большими, с высокими перилами. Притащить девушку — живую, мертвую? — на мост уже было проблемой, а потом сбросить ее в воду, еще и в венке? Это ведь ужасная глупость. Тело обязательно уйдет под воду, перевернется, цветы разлетятся, кровь из пореза вымоет. Не получалось меланхоличной красоты, выходила какая-то бессмысленная муть и много лишних движений.

Яр не раз с раздражением ловил себя на том, что думает о том, как правильно убивать женщин.

Каждая деталь, которую ему удавалось присоединить к пазлу, не дополняла, а разбивала прошлую картину. Яр думал, что убийства ритуальные. Думал, что для маньяка имеют значение детали, но детали разнились — даже по фотографиям, которые иногда печатали в газетах, он видел, что лица у девушек порезаны не особо старательно. Как подпись, которая каждый раз получается разная, а какая она в паспорте человек часто сам давно не помнит.

Домой он вернулся через полтора часа. Душ был не занят, поэтому он быстро вымылся и переоделся, заварил чай в той же кружке, из которой пил утром. Подумав, обулся и спустился на первый этаж, покурить на свежем воздухе и посмотреть почту. Сегодня должны были привезти очередной выпуск криминальной газеты, на которую он был подписан. Ничьих писем он не ждал, поэтому, увидев в общем ящике конверт с номером своей комнаты, очень удивился.

И так и остался стоять с незажженной сигаретой посреди коридора.

Первое, что он узнал — почерк Рады. Синие буквы, такие же, как жили в ее конспектах, на ее записках. Потом он узнал и конверт — голубой, из лимитированной серии. Рада любила бумажные письма, даже пару раз отзывалась на объявления о знакомствах в газетах. Писала бабушке в деревню, писала учительнице музыки, когда она переехала в деревню, подругам в других городах, общалась с коллекционером марок из Самары — она достала ему какие-то редкие марки, а он организовал ей транспортировку пианино своей матери, которое, по его уверению, всю жизнь мечтал топором порубить в щепки.

И вот какое-то из писем вернулось. Сделало круг по городу, а может, и по стране, а теперь вернулось к Раде — точнее, к Яру.

Увидев адрес, он зажмурился и несколько секунд гладил кончиком пальца сгиб конверта, не зная, что делать с этой новостью.

В графе «кому» твердым почерком было выведено «папе». Адрес был неправильным — Яр точно знал, что в городе нет такой улицы и нет домов, где могла бы быть квартира 257. Удивительно, что это письмо «на деревню дедушке» не оказалось в одном из мешков с обертками и рваными коробками, которые стоят у любого почтового отделения.

«А может, это не первое письмо? — подумал Яр, все-таки выходя во двор и щелкая зажигалкой. — Может, десяток выбросили, а тут кто-то добросовестный попался. Ну что теперь. И, наверное, можно читать ее письма».

Он достал из кармана складной нож. Не хотелось рвать конверт, который заклеивала Рада, пусть он потом и исчезнет из его дома вслед за всеми ее вещами.

Вертикально развернутый тетрадный лист был целиком исписан убористым почерком. Буквы теснились в каждой голубой клеточке, намертво вгрызались в желтую рыхлую бумагу и не сообщали ничего интересного. Яр скурил три сигареты, прочитал письмо дважды, жадно шаря по строчкам глазами, но не нашел ничего интересного.

Это было обычное письмо дочери отцу, дежурное, но, насколько Яр мог судить, вполне искренне благожелательное. Рала писала о своем недавнем концерте в филармонии, рассказывала об учебе, вскользь — о Яре, сдержанно, явно подбирая слова. Тщательно выверенная доза информации и эмоций, но не из недоверия, а скорее из-за множества условностей, связывающих родителей и детей. По крайней мере, так показалось Яру.

В этом письме не было совершенно ничего необычного. Оно могло бы стать еще одним воспоминанием, запертыми в столе, охраняемым артефактом, впитавшим ее касания, только вот кое-что мешало: Рада говорила, что отец ушел из семьи, когда она была совсем маленькой. Она почти не помнила его, выросла с матерью и, по ее словам, никогда не чувствовала потребности в отце, потому что не помнила, как это, когда он есть.

Да и адрес был странным — кому и зачем она отправила дежурное письмо, которое заведомо не дойдет до адресата?

Яр поднялся в комнату, запер дверь и дважды переписал письмо. Второй раз он старался переписывать почерком Рады — ему со школы удавалось подделывать чужие почерки и подписи. Вдруг в наклоне букв, в нажиме ручки есть какой-то сакральный смысл?

Он знал, что с частью письма придется расстаться. Первый лист — много слов, много касаний. Конец письма — половинка листа, всего несколько строчек прощания и более свободное, размашистое, словно буквы наконец-то перестали тесниться и бросились врассыпную: «с любовью, твоя Рада».

Сомнения были недолгими. Первый лист Яр сунул в карман, а второй убрал в конверт и положил в ящик стола. Ящик запер на ключ и несколько раз проверил, дернув за ручку.

Мать Рады жила в центре города. Яр знал, что она его ненавидит. Он помнил, как Рада привела его знакомиться — в светлую, женскую квартиру, убранную кружевами и салфетками, с фотографиями на стенах, плотными скатертями и ГДРовской мебелью, которой, казалось, никто никогда не пользовался. Яр знал, что почти все время на креслах и диванах лежали плотные покрывала, а перед гостями они снимались, чтобы продемонстрировать золотисто-бежевую обивку.

Яр вспоминал, как впервые пришел в этот дом — в белой рубашке под кожаной курткой, спокойный и уверенный, что все, что произойдет дальше, не будет иметь никакого значения.

Тогда он держал невесомую фарфоровую чашку, тонкую, как яичная скорлупка, и думал только о том, как бы ее не разбить. На тарелке лежало печенье в виде ракушек, рассыпчатое, к нему было страшно прикоснуться, потому что казалось, оно от одного дыхания превратится в пыль.

«Знаете ли вы, юноша, как называются эти пирожные?» — улыбаясь, цедила мать Рады. Сама Рада, так же благожелательно перекосившись, пила чай крошечными глотками и делала вид, что все в порядке.

«Просветите», — подыграл он.

«Это мадлен, те самые, что ел герой Пруста в бесподобном романе «В сторону Свана», вы, конечно, помните этот момент…»

Он улыбнулся и сказал, что находит это исключительно занимательным. Хотя на самом деле он находил это позерством, а пирожные — приторной дрянью.

После того случая они с матерью Рады не встречались до самых похорон. Просто однажды Рада приехала к нему с чемоданом и попросила разложить диван. Яр давно звал ее, она давно хотела — и в какой-то момент противоречия с матерью и ее раритетным пианино достигли пика.

Но он помнил дорогу. Теперь особенно ярко, привыкнув к истаявшим следам. Помнил номер подъезда и квартиры, помнил дверь — ярче, чем недавно виденную дверь Яны. Даже помнил код домофона. И сейчас он ехал к этой женщине, прочитав Пруста, хотя это больше не имело никакого значения.

«Этот момент», как же. Ну да, пожалуй, это было смешно.

Долго стучать не пришлось. Он бы предпочел позвонить и договориться о встрече, но когда Рада жила с матерью, у них не было телефона. Ее мать так упорно держала аристократическое реноме, что не потрудилась обзавестись телефоном, пейджером и тем более сотовым — наверное, ждала, что ей будут присылать визитки и подносить на серебряном подносе. Визиток у Яра не было, как и подноса, поэтому он по-пролетарски долбил кулаком в дверь, игнорируя звонок.

Дверь открылась. Яр замер с поднятой рукой. Надежда Павловна не изменилась с их последней встречи. Только платье на ней было зеленое, а не черное. Все те же гладко зачесанные волосы, отложной кружевной воротник на платье. Словно Рада не умирала.

— Зачем вы пришли? — тихо спросила она, и Яр понял, что-то все же изменилось — голос. Тихий голос смирившейся женщины, сумевшей сохранить фасад от трещин, но забывшей о стенах.

— Я принес вам письмо, — ответил он.

— Какое письмо?

— Могу войти?

— Заходите, — она пожала плечами и посторонилась, пропуская его в квартиру.

Все было на своих местах — кружева, скатерти, фотографии и пианино. Только покрылось пыльной пленкой, пошло рябью морщин. На потускневших обоях, в ореоле фотографий, запечатанных за пластиком и хрустким стеклом воспоминаний, висел портрет с похорон Рады, перечеркнутый черным в углу. Под ним теперь стоял комод, на котором горела лампадка и были расставлены иконы — дорогие, в золотых окладах и простые, картонные.

На похоронах она не пожелала с ним разговаривать, заперлась в своем горе как в крепости. Впрочем, на кладбище она поехала с Яром и с ним же вернулась домой.

— Будете чай? Только у меня больше нет печенья, — глухо произнесла она.

У Яра мелькнула мысль, что надо согласиться, что ей так будет комфортнее, но потом с раздражением ее отмел — невозможно вернуть этой женщине комфорт. Даже если он будет наизусть зачитывать ей Пруста и жонглировать печеньем.

Он покачал головой. Хотел сесть на табурет у комода, но побоялся, что он не выдержит веса. Надежда Павловна только пожала плечами.

— О каком письме вы говорили?

Яр достал письмо, расправил и протянул ей. Она потянулась надеть очки, висящие на шее, но замерла. Поднесла листок к самым глазам, и Яр заметил мелькнувшее на ее лице нетерпеливое раздражение. Она все же надела очки — торопливо, уже не заботясь о фасаде, и впилась взглядом в строчки.

— Это не все, — наконец сказала она.

— Да. Вторую половину я оставил себе.

— Там было что-то важное?..

— Нет, — солгал Яр.

Она кивнула. Будто все поняла.

— А конверт…

— Получатель — «папа». И указан несуществующий адрес.

— Рада не могла писать своему отцу, — вздохнула Надежда Павловна.

— Почему?

— Потому что я никогда не говорила ей, что ее отец сидит в тюрьме.

Яр почувствовал, что это момент, когда он должен злорадствовать. Где-то в другой реальности, он бы желчно улыбнулся. За то, что Рада не была с ней счастлива, за все ее кружева, Пруста и пирожные мадлен. Но здесь и сейчас он почувствовал только минутную горечь — так вот что пряталось под салфетками и фарфором. Просто очередная куча засохшего дерьма.

— До сих пор? — уточнил он.

— Нет, — глухо сказала она. — Он сбежал. Год назад.

— За что сидел? — ровно спросил Яр.

— Он убил ребенка. Потом сокамерника. Я взяла девичью фамилию, выписала его из свидетельства о рождении Рады… тогда везде был такой бардак… Мы переехали, я… все сделала, чтобы никто не узнал. И теперь даже журналисты не знают. — Из ее прически выскользнула невесомая заколка и бесшумно упала на ковер. Тонкая прядь медленно распрямилась, разделив надвое ее лицо. — Никто нас не нашел. Только ты… ты нашел, — она растерянно улыбнулась. — Не думай — Раду он не убивал. Это ты ее убил.

Яр почувствовал, как сжимаются кулаки, а мир тускнеет, сжимается, и только лицо этой женщины остается четким. Отстраненно почувствовал — не он их сжимает, они сжимаются сами. Надежда Павловна с отвращением посмотрела на его руки и продолжила:

— Когда она привела тебя знакомиться, я сказала, что ты сделаешь ее несчастной. Я думала, это самое страшное. А ты сделал ее мертвой. Если бы она не ночевала в той ужасной конуре, если бы не попадалась на глаза всем этим… людям…

Она всхлипнула и закрыла лицо узкой ладонью. Яр закрыл глаза, и под веками закачались бордовые волны — согретые кровью волны серой реки. И когда он открыл глаза никаких волн не было.

— Убитые девушки были из хороших семей. Из благополучных районов, — миролюбиво сказал он. — Мы с вами не похожи на них, — Яр указал на комод, с которого внимательно смотрели золотоликие святые, — и не можем знать, как все обернулось бы. Я просто принес вам ее письмо.

Надежда Павловна смотрела не него сухим красным взглядом, казалось, бесконечно долго. Потом вытащила из-под салфетки записную книжку и написала несколько слов. Вырвала листок и протянула Яру:

— Это имя человека, с которым… отец Рады близко общался до побега. Если захочешь встретиться. И если можешь… не приходи сюда больше. Никогда.

…

В комнате было душно. У Яра почти не было мебели, не было лишних вещей, только несколько этажерок с книгами, кассетами и дисками. Два узких окна, которые скоро придется заклеивать, высокие потолки. Нет ни ковров, ни занавесок — только бордовые рулонные шторы — ни других тряпок, которые словно впитывают воздух. Чистый деревянный пол, совсем нет пыли. Окна распахнуты, и по темным обоям, по крашеным коричневой краской доскам пола стелется синяя осенняя сырость, такая пронзительно-чистая, выстуженная предчувствием зимы. Но почему-то в комнате душно.

Почему-то воздух не приносит облегчения.

С любовью, твоя Рада.

Яр задыхался, но продолжал лежать неподвижно и не моргая смотреть в желтоватый, покрытый трещинами потолок. Он знал, что нужно делать, и не сомневался, что сделает это совсем скоро, но пока — пока можно было лежать на застеленной кровати, в одежде и в обуви, глотать густой холодный воздух и слушать, как у соседей за стеной надрывается телевизор.

Телемагазин. «Набор из сорока четырех ножей… разделает даже…»

Разделать. Разделать — это хорошее слово.

«Посмотрите на эти зазубрины на лезвии! Таким ножом не годится вскрывать…»

«Пакеты, — мысленно закончил Яр. — Я знаю эту рекламу наизусть. Таким ножом не годится вскрывать пакеты».

«Глотки!»

С любовью.

Все мешалось.

Пруст. Сигаретные точки ожогов на фотографиях из морга.

Сломанные пальцы. Улыбка Глазго.

После смерти Рада улыбалась широко. Яр почти всегда вспоминал ее живой, потому что Рада — не мертвая женщина в морге, не загримированный замороженный труп в прощальном зале. Но в такие моменты он помнил ее только мертвой. Изуродованное лицо с подшитыми краями двух размашистых ран. Яр видел, где положили стежки.

Об этом не писали в газетах. И в свидетельстве о смерти. Но Яр видел, что за раны были на лицах Веты и Рады. Только Веты и Рады.

Остальным он подрезал губы после смерти, за несколько секунд до того, как разжать руки и позволить телу упасть с моста.

«Улыбка Офелии», как же. Воздух стал густым и горячим. Офелия. Твари. Будто от этого в убийствах появится красота. Будто красота придаст смерти смысл.

Как лучше заставить жертву молчать — кляпом? Угрозами?

Пусть от крика улыбка ширится от уголков подрезанных губ. Тогда никто не станет кричать.

Твоя Рада.

Пытка, принятая у шотландского отребья. У молодых подонков, решивших, что они хозяева улиц. Они одинаковы везде. Ничему не отличаются. Яр вырос среди таких людей. И среди них у него почти не было друзей, потому что он их презирал, а они его боялись.

Боялись так сильно, что так и не убили.

«А это лезвие — смотрите, как изогнуто, возьмите в руки! — предназначено, чтобы делать филе… Да, именно — срезать мясо с костей! С любых костей, давайте я покажу, как легко этим ножом вырезать корейку…»

В газете «А-Инфо» отвели целую полосу для фотографий, рисунков и фотороботов. Люди присылали изображения, которые ассоциировались с маньяком. Слали лица из криминальных сводок, фотографии актеров и даже своих родственников.

«Прямое узкое лезвие идеально подходит для…»

Почему люди думают, что у маньяка хитрые глаза и злодейские черные брови? Почему думают, что он высокий и широкоплечий, почему находится столько людей, которые думают, что он умен?

Людям хочется представлять монстра.

Яр знал, что человек, который пытал Раду, не монстр и не зверь. Нет у него ни хитрого взгляда, ни злодейской харизмы.

«Звоните прямо сейчас! И если вы позвоните сейчас и только сейчас! При заказе набора из сорока четырех ножей!..»

Сорок четыре ножа. Как это много — сорок четыре ножа. Слишком много.

И шесть мертвых женщин в холодной воде — тоже слишком много.

«И керамической овощечистки…»

Воздуха не осталось. Он вытекал через открытые окна, превращался сначала в синюю сырость, а потом в багровые волны, которые вымывали сломанные пальцы, разорванные криком рты и нарисованные хитрые глаза.

«Это ты ее убил».

«Вы получите в подарок кастет для отбивания мяса!»

Яр встал и вышел из комнаты, не заперев за собой дверь.

…

Медный свет ложился на черные лужи, и на асфальте алели кровавые пятна. Брызгами ложились на чужие окна. И пахло кровью — йодом и горячей звериной шерстью.

Не было ни людей, ни машин. Может, наступила ночь, а может, Яр наконец-то сошел с ума и остался в опустевшем, заляпанном кровью мире — в мире, в который должен был превратиться тот, привычный, после смерти Рады.

Яр выходил ночью на улицы не в первый раз. Не в первый раз он задыхался в своей теплой и сухой комнате.

Однажды он уехал в лес — два часа проспал в электричке, а потом до рассвета шатался между деревьев, превратившихся в серые и зеленые силуэты. Потом вышел в озеру и до полудня просидел на берегу, глядя в зеленую воду.

Это было один раз. Удушье пришло после смерти Рады — сгустившаяся в горле ненависть — и ему было мало размытых деревьев и теплой воды.

Лес вывел его к озеру, городские улицы выводили его к людям, снова и снова.

Размазанный фонарный свет.

Росчерки желтых вспышек — наверное, это все-таки машины. Воздух холодный и густой. Пятна малинового и абсентно-зеленого света вспыхивали на вывесках, падали на нарисованные лица, выцветающие на плакатах в помутневших от вечерней сырости витринах.

Днем это другой проспект. Днем его сторожат горбатые старухи, продающие семечки, блеск их граненых стаканов и шелест сизых крыльев голубей. Днем люди куда-то спешат, мешают ботинками соль и осеннюю грязь, а медный свет спит за стеклянной коркой фонарей, и ждет темноты, чтобы выброситься в холодные лужи. Днем проспект деловит, тороплив и предсказуем.

Вечером приходят парни с гитарами, барабанами, усилителями и дешевыми генераторами. Долго собирают установки и настраивают инструменты, ждут, пока голубой полумрак сменится настоящей чернотой. Ждут медный свет, за которым они пришли. А потом играют — играют, играют до поздней ночи, чтобы злой медный свет и мертвый осенней холод дольше не обретали власти.

Раньше Яр тоже ходил играть на проспект. У него тогда была старая бас-гитара, жуткого вида черный IBANEZ. Про него шутили, что он выбрал единственный подходящий по росту инструмент. Еще у него были друзья, была группа — он, соло-гитарист, барабанщик и скрипачка с синим ирокезом, который она ставила каждый вечер, смазывая кончики волос бриолином, и каждое утро завивала в мягкие мальвинистые локоны, чтобы отправиться в музыкальную школу. Они играли песни «Нирваны», потому что тогда только ленивый не хрипел в микрофон о черепашке и прачечной. Линки Рея, чтобы чувствовать себя особенными. Башлачева и Кузю УО, когда напивались совсем уж безобразно. «Гражданскую оборону», чтобы чувствовать себя злыми. «Sex Pistols» и «The Clash», чтобы чувствовать себя злыми, но не ограничиваться «Гражданской обороной». «Чайф», когда хотели чувствовать себя добрыми и «Наутилус», если случалось лирическое настроение. Пели они по очереди, иногда даже Яр, ехидно улыбаясь, хрипел в микрофон, что хочет стать анархией и уничтожать прохожих.

Скрипачка Оля, которую, конечно, полагалось звать Хельгой, привела Раду послушать их игру. Это как раз был один из случаев, когда Яр ворчливо-добродушно рычал в микрофон что-то очень мизантропичное, а Игорь, их соло-гитарист, мучил гитару Яра, корчась, как Сид Вишес.

Это было так давно, что почти перестало быть правдой.

Сейчас Яр брел по проспекту, и ни одной мысли не было в голове. Ни одно воспоминание его не тревожило. Он шел вдоль луж, словно по следам, он был почти спокоен и почти счастлив, а руку в кармане обнадеживающе пожимал черный кастет. Скоро он сможет дышать. Еще ни разу не было вечера, когда удушье бы не отступало.

Всегда можно пойти в бар. Там много свидетелей, и это плохо, но еще ни разу не случалось такого, чтобы он не находил повода разметить своей злостью чье-нибудь лицо. А если однажды за ним придут, если его все-таки посадят в тюрьму — что же, там он найдет сколько угодно поводов.

Яр почти мечтал об этом.

Он остановился у подворотни, полной затхлой темноты. Постоял несколько секунд, а потом зашел в эту темноту, как в воду озера. Постоял, привыкая к тому, что нет больше ни света, ни вспышек, ни кровавых луж. Глубоко вздохнул и прислушался.

За спиной проносились машины, с шорохом разрезая холодную воду, залившую дороги. Шли люди, и за ними тянулись стук каблуков и шорох листьев. Где-то играла музыка. Кажется, кто-то хотел чувствовать себя злым, пил медный свет и осеннюю сырость, и думал, что он побеждает. Кто-то думает, что так будет вечно.

А перед ним — темные изгибы опустевших дворов. Можно расслышать, как вода падает с козырьков крыш.

Как со стуком закрывается окно.

Как кто-то идет, совсем рядом, торопится, подошвы шлепают по лужам. Визжат тормоза, хлопает дверь. Яр слышит, как капает вода с крыш, слышит голоса — два мужских, раздраженных, и еще один — мужской, но испуганный — но не разбирает слов. Словно разучился понимать человеческую речь. Словно никогда ее не понимал.

Пруст, как же. «Это ты ее убил». Начитаются своих шедевров словесности, а потом так подбирают слова, что приходится шататься по подворотням в поисках мордобоя, вместо того чтобы лежать дома и тоже читать Пруста. Или хотя бы смотреть новости.

Вдруг еще кого-то убьют. Вдруг в этом году рекордный урожай кабачков, а он и не узнает.

Вот глухой звук удара и придушенный вой — это хорошие звуки. Погас шорох машин и плеск воды, погасли человеческие шаги, музыка и голоса за спиной. Мир сжался до подворотни в нескольких поворотах от места, где стоял Яр. И он пошел туда.

Ему было совершенно наплевать, что там происходит. Он остановился посмотреть, что происходит, но не для того, чтобы разобраться, кто здесь прав, а кто виноват. Все, что он чувствовал в этот момент — смесь усталого человеческого и незамутненного животного любопытства.

Два мужика били ногами парнишку, лежащего на мокром асфальте. Может, он должен им денег. Может, они закончат и отберут его деньги. Яру не было дела, его собственная злость, достигшая того пика, когда она почти превращается в покой — она привела его к другой злости.

— Иди, мужик, куда шел!

— Да он обдолбанный. Убери…

Все слова не имели значения. Яр даже прикрыл глаза на мгновение, позволяя первому полному вдоху, этому прекрасному, влажному и черному воздуху, в котором была взвесь речного тумана — холодная вода и растворенная в ней кровь — наполнить легкие.

С любовью.

Первый мужчина — кряжистый и бритый, в кожаной куртке — ударил почти без замаха. Хороший был удар, просто отличный, только пришелся в воздух. Яр успел разглядеть расплывшиеся синие пятна татуировок на его костяшках. Одну руку он по-прежнему держал в кармане. А второй перехватил запястье нападавшего, и чем отчетливей становился хруст костей под сжимаемыми пальцами, тем больше воздуха становилось в каждом вдохе.

Он ударил коленом в живот человека, которого держал, но заметил движение сбоку — серый блеск, морщинистый кожаный рукав — и увернулся, выпустив руку первого нападавшего. Кажется, кончик лезвия скользнул по куртке, но Яр уже замахнулся кастетом, чувствуя, как металл, напитавшийся сбереженным в карманах теплом, словно сам ведет замах.

Теперь хруст был отчетливый и громкий, а следом — такой же отчетливый вой. Кастет скользнул по мокрым пальцам, и Яр машинально тряхнул рукой. На холодный асфальт, в блестящие лужи упали черные брызги.

Яр успел увидеть, как второй мужчина зажимает разбитое лицо.

Не успел увидеть, как первый бросился на него сзади. Шею поверх воротника свитера рывком сдавила сложенная вдвое проволока, и это будет так забавно, если его задушат, пока он пытается избавиться от удушья.

Яр машинально повернул голову в сторону, чтобы не дать сразу себя задушить и подался назад. А потом оттолкнулся от стены и упал на спину, легко и быстро, словно за его спиной не было человека, не было затягивающейся удавки, асфальта и рассыпанных по нему обломков кирпича и железных обрезков.

Падая, он успел извернуться и перехватить выпущенную нападавшим удавку — две черные рукояти и стальной росчерк между ними. Отбросил, а потом посмотрел в глаза человеку, который пытался вывернуться из захвата.

Что случилось дальше, Яр описать бы не смог. Но дышалось легко, дождь накапывал очень умиротворяюще. И, наверное, Яр сломал человеку руку. Челюсть точно сломал.

Он вытер руки о куртку мужчины и отпихнул его к ядовито-зеленой надписи на стене «Занимайтесь любовью и войной тоже занимайтесь».

Его подельник, кажется, сбежал.

Мальчишка сидел у перевернутой урны и смотрел в небо.

— Ты что там увидел? — прохрипел Яр. К нему вернулась способность говорить, и он почему-то не был этому рад.

— Нос разбили, — пробубнил мальчишка.

— Тебя как зовут?

— Казимир.

— Тебя не за такие шутки били? — лениво поинтересовался Яр, оглядывая кучу осколков, куда отбросил удавку.

— Вон туда полетела. Тебе паспорт показать? Так у меня нету. Вот у этого, — он кивнул на неподвижного мужчину, — в кармане может есть.

— Ну так не с носом возись, а документы ищи, дурень, — посоветовал Яр. Удавку он подобрал и теперь разглядывал, пытаясь понять, что с ней не так.

— Угу. Слушай, мужик, а ты чего за меня впрягся? Честный типа или че?

— Дома скучно, соседи всякое говно смотрят, — честно ответил он. — Шел по проспекту, искал кому бы морду набить.

— Там ребята восьмой раз орут про мужиков, которые мясо ели, вот им бы и набил.

Яр всерьез раздумывал, не набить ли морду еще и ему. Не для борьбы с драматически нападающим удушьем, а просто так, для души.

— Ты это, мужик… Спасибо, мужик! — прочувствованно прогундосил мальчишка, прижимая кулаки к груди. И по-прежнему держа голову запрокинутой. — Тебе может спереть чего-нибудь надо? Я не очень хорошо пру, но я научусь…

— Вижу, что не очень хорошо. Шел бы ты отсюда, а, пацан?

— Научусь, — пообещал он. — А ты если что Кузю спроси. Кузя — потому что Казимир и домовенок. Сам придумал, — гордо сообщил Кузя. — Домовенок, понял, да? Домушник типа.

— Иди отсюда на хер, мальчик, — попросил Яр, сворачивая удавку. — Честное слово, иди.

— Ага. Бывай. Это… удавку не выбрасывай. Это Черепа счастливая. Из струны.

— Что?

— Струна от рояля, — довольно сообщил Кузя. — Череп говорил, у него мамка в оркестре играла.

Яр усмехнулся и провел по струне кончиком пальца.

С любовью, твоя Рада. Может, она это она передала ему струну. Может, удавка и для Яра станет счастливой. Он еще раз вытер руки, уже о свою куртку, и пошел к проспекту. Туда, где медный свет и кровавые лужи.

Яр слышал, как смеются люди и надрывается аккордеон.

Глава 5. Родительский день

Через две недели пришел ответ — заключенный согласен встретиться. Той же ночью Яр сел на поезд. Выспаться не получилось — он постоянно балансировал на грани, мешая сон с реальностью. И там, и там его подстерегал грохот, тяжелые вздохи и взвизгивания локомотива, запах мокрого стекла и ржавчины, да пятно желтого света от фонарика, с которым читала книгу девушка-подросток на соседней полке. На перрон он вышел еще затемно, и до самого рассвета сомневался, не снится ли ему эта абсурдная мутная реальность.

Потом был душный, постоянно подпрыгивающий автобус с продавленными сидениями. Яр пытался спать, то прижимаясь затылком к подголовнику, то роняя голову на грудь, но каждый раз его будил очередной толчок или шорох, вой ветра, когда двери открывались и резкие хлопки, когда они закрывались.

Выйдя из автобуса, он кое-как умылся остатками теплой воды из бутылки, которую купил еще на вокзале в своем городе. Отражение в витрине булочной говорило, что лучше не стало.

Чай, сигареты и несколько плиток шоколада он купил в тюремном магазине. Наценка была такой, что хватило бы бутылку дорогого коньяка, бельгийские конфеты и кофе из магазинчика при таможне. Но он платил за надежду, за след, который может указать этот человек, а ценнее надежды и следов у Яра ничего не осталось.

Потом его долго водил по затхлым тюремным коридорам нервный пожилой мужчина в мятой рубашке. Они ходили из кабинета в кабинет, Яр снова и снова подписывал бумаги, его обыскивали, задавали странные вопросы, а потом он снова подписывал бумаги.

Все, чтобы попасть в душный, пропахший хлоркой кабинет, где за стеклянной перегородкой его ждал сухопарый мужчина с серым лицом и сизыми тенями на впалых щеках.

Мужчина молчал. Водил бессмысленным взглядом по белой раме перегородки. И молчал.

— Убили ее, да? — наконец выдохнул он в трубку. Яр только сейчас вспомнил его имя — Эмиль. Имя, указанное на каждой из бумаг, которые он подписал, но так и не получившее значения.

— Кого? — уточнил Яр.

— Дочку Артура. Убили, а? Раду?

— Да.

— Девчонка хорошая была, — просипел Эмиль. На Яра он по-прежнему не смотрел.

А Яр смотрел на него внимательно — на сжатые плечи, словно окаменевшую спину. На дергающийся уголок рта, нервные пальцы, размытые наколки и неровно сросшийся нос.

— Откуда знаешь? — равнодушно спросил Яр.

— Сигареты купить не забыл?

— Откуда?

— Она приходила. А я только на фотографии ее видел. Ко мне такие девчонки не ходят. — Его губы разъехались в масляной усмешке, а потом лицо снова затянуло равнодушием. — Дочки у меня в смысле нету. Никто сигареты не носит. А ему дочка носила. Книжки носила еще. Ему предлагали меняться — на кофе, сигареты, карамельки, даже на водку. Он не менялся.

Значит, Рада знала, куда писать письма. Так почему указала несуществующий адрес?

— Знаешь, почему он сбежал?

Эмиль впервые поднял глаза — колючие зрачки в сетке красных и желтых прожилок — и покачал головой.

— Говоришь, не менялся. Так книжки любил? А какие больше всего любил — знаешь? Пьесы, а?

— Да херню какую-то. Не помню. Ну, про радиацию помню что-то. И про шары какие-то золотые, а, там еще ноги кому-то оторвало. Говорю же — херня. — Он вдруг прижал трубку к губам и забормотал, так часто, что слова слипались в одно, торопливое и неразборчивое: — Он-аду-юбил, ты не думай-дже — не стал бы он ее-убивть. И других девчонок не стал бы, не такой он-елвек, да, не злой…

— Мне сказали, он убил ребенка.

Его глаза опасно блеснули и погасли.

— Другие убили. Он не убивал.

— И сокамерника.

— Того убил. Срок Артуру подходил, а он хотел остаться.

— Почему?

— Говорил, другие убили, а он украл. Один раз говорил, нашло чавой-то. Его и выпустить хотели, потому что он не убивал.

— А потом он передумал сидеть и сбежал?

— Не знаю. Мне не доложился. Начальство сменилось, кормить хуже стали — не знаю, он же такой был… Ну, книжки не отдавал, понимаешь? Давай я тебе скажу чего, а ты мне еще сигарет пришлешь, а? Ты же нормальный, по лицу вижу! Пришли, а я скажу, я знаю, чего я знаю — тебе никто не скажет… — забормотал он и начал закатывать глаза.

Яр молча кивнул. Он видел, что Эмиль ему не поверил.

— На Боровую улицу пойдешь, в городе, где Артур жил, там дом синий, э? Если не сожгли — ищи синий дом. Артур говорил, там спрятал что-то. Закопал. Говорил — нельзя, чтобы кто-то нашел. А ты найдешь, найдешь — меня вспомнишь, и пришлешь, не кинешь.

— В городе нет Боровой улицы.

— Найдешь, — ухмыльнулся он. — Найдешь. Артур говорил — Боровая. Сигареты пришлешь. Когда найдешь, чего он там закопал. Мальчишка сюда приезжал, тоже вопросы задавал. Он сигарет прислал, не обманул.

— Какой мальчишка?

Его глаза полыхнули колючим злорадством, а потом открылась дверь.

— Кудрявый. Сказал, что знает, кто убил какую-то Лору. А мне какое дело, кто убил… пришли еще, а, парень…

— Что ты ему сказал? О чем он спрашивал?

— А он все про Раду спрашивал. Будто мы знакомы. Я ему тоже про Боровую сказал, только будто названия перепутал… так что может он ничего не выкопал. Ты ищи-ищи, парень, сигареты не забудь прислать, — хихикнул он, а потом положил трубку.

Скучавший в углу милиционер поднялся, не глядя на Яра кивнул Эмилю.

Яр молча смотрел, как за ними закрывается дверь.

…

Яр приехал домой. Заставил себя умыться, раздеться и опустить штору. Лег в кровать, закрыл глаза и пообещал себе не открывать их, пока не прозвенит будильник. Но мысли расползлись в темноте и проникали в голову с каждым вдохом и своими укусами отгоняли сон.

Что он узнал? Была ли вообще Боровая улица, или Эмиль решил, что Яр будет возить ему сигареты каждую неделю?

И еще что Лем ездил в тюрьму. Наверняка это был Лем. Ну, про него Яр никаких бумажек не подписывал. Можно спросить прямо, а если не захочет отвечать — можно и рыло начистить. Яна, конечно, расстроится, но жизнь Яны и так полна расстройств, а начистить Лему рыло явно стоило.

В прошлую попойку Яр разглядел бумажки, которыми был облеплен знак анархии в гостиной — это были вырезки из статей, строчки из молитв, и сотни вырезанных из газет имен погибших. Имя Рады встречалось часто, так часто, что он не смог прочитать остальное.

За это он был Яне благодарен. Кто-то еще возводит постамент для памяти о Раде, кто-то еще будет носить к этому памятнику цветы.

А все же в его дозорах на мостах было больше смысла. Хреновый из него выходил детектив.

Словно отзываясь на его мысли, в кармане хрипло застрекотал телефон. Яр успел подумать, что нужно купить новый, и принял вызов, не глядя на номер.

— Да?

— Яр? Ярик, я так рада, что тебе дозвонилась! — защебетал динамик искаженным голосом Яны. — Ты занят? Не говори, что занят, очень нужна твоя помощь!

— Чего хочешь? — вздохнул он.

— Сходи со мной к родителям, — взмолилась Яна. — Я по дороге все расскажу, только пожалуйста, сходи со мной, не хочу одна… Приходи сразу ко мне, ладно? Я тебе кофе сварю, мне Володя хороший принес…

— Сейчас буду, — обреченно вздохнул Яр и нажал на отбой. Каждое ее слово вонзалось в череп крошечным раскаленным гвоздем.

…

Через полчаса он звонил в дверь Яны и думал, обрадуются ли ее родители такому спутнику дочери. Еще утром он выглядел вполне прилично, даже надел чистую белую рубашку, но после поездов, автобусов и тюрьмы от приличности не осталось и следа.

Яна встретила его в черной рубашке и капроновых колготках. В зубах у нее был зажат десяток заколок, а руками она придерживала волосы, свернутые в узел на затылке.

— Сходи на кухню, — процедила она. — Там на плите кофейник и кастрюля, — Яна вытащила шпильку изо рта и с ненавистью воткнула в прическу. — Лена сварила суп, — вторая шпилька, — вроде, жрать можно, а я сейчас.

Она ушла, ругаясь себе под нос и продолжая закалывать волосы такими движениями, будто представляла на месте пучка чье-то сердце.

Яр снова пожал плечами и пошел искать суп.

Кастрюля действительно стояла на плите, а вот половника не наблюдалось. В ящиках были вперемежку навалены крышки от банок, открытые упаковки круп, пожелтевшие вырезки с рецептами из журналов, старые полотенца и ржавые инструменты, похожие на пыточные орудия.

— А я так наливала.

Яна стояла в проеме и поправляла складки шерстяной клетчатой юбки.

— Пятилитровую кастрюлю над тарелкой наклоняла? — удивился Яр.

— Ага. Крышкой прижимала, чтобы только бульон лился, ну как когда воду с макарон сливаешь. А потом ложкой остальное вылавливала и накладывала, — улыбнулась она. — Лем меня отчитывает, говорит, я много движений лишних делаю.

— Угу?.. — без особого интереса буркнул Яр, садясь за стол, а потом все-таки решил из вежливости спросить: — А ты что говоришь?

— Чтобы в жопу шел, что я могу говорить, — Яна села рядом на краешек табуретки. — А еще он говорит, что я деструктивная. Дес-трук-тив-на-я, — повторила она и быстро облизнулась. — Вот какое слово знает. Урод.

— Я был в тюрьме, — между делом заметил Яр. — Говорил с Эмилем.

Яна замолчала и мрачно уставилась на край стола. Яр не торопил ее — только сейчас он почувствовал, как же сильно успел проголодаться. И не за этот день — за все прошлые месяцы, пустые, когда он ел в рабочей столовой, а дома запивал хлеб или пустую гречку сладким чаем. Не потому, что не мог приготовить или купить другой еды, а потому, что было совершенно все равно. Он не чувствовал вкуса. Но Лена умудрилась пробиться через его гастрономическое равнодушие.

— Я хочу знать, кто это сделал, — наконец сказала Яна. — Он убивает часто, и я боюсь, что весной он вернется… я уверена, что он вернется весной. И хочу… найти его.

— И что будешь делать, когда найдешь? — спросил он, в последний раз звякнув ложкой о керамический цветок на дне тарелки.

— Буду искать силы рассказать, — жалко улыбнулась Яна.

— Я не знал, что ее отец сидел в тюрьме, — равнодушно ответил он. — Не знал, что Рада к нему ходила.

— Может, она… не могла признаться? Мы иногда… знаешь, человека можно любить и вопреки. Как отделаться от этого чувства?.. Тебе случалось любить не тех людей? — буднично спросила она.

И взяла его за руку. Провела кончиком пальца по разбитым костяшкам.

— Нет.

Яна покачала головой и заставила его разжать пальцы. Обвела прохладными пальцами несколько линий на его ладони.

— Ты хороший человек, Яр. Добрый, смотри, вот эта линия никогда не врет. А эта любит приврать, и она говорит, что ты совершишь большой-большой грех. Она любит приврать, но что, если ты тоже станешь «не тем»?

Он покачал головой и мягко забрал руку. Яна улыбнулась, встала и сняла с плиты медный кофейник. Достала из шкафчика чистую чашку.

— Я хочу его найти. А чего хочет Лем? Он никак с убийствами не связан.

— Он мой друг. Хочет мне помочь.

— Зачем он ходил в тюрьму?

— Затем же, зачем и ты. Он говорил с матерью Рады. Что-то врал, он вообще-то… нравится таким женщинам. Я его… не просила об этом.

«В следующий раз все-таки сверну ему башку», — подумал Яр.

— Лем говорил про Боровую улицу?

— Нет никакой Боровой улицы, — покачала головой Яна. — Лем говорил про Зеленую. Эмиль врет, потому что к нему никто не ходит и не носит передачки.

Кофе действительно был отличным, но к ладони словно прилипли прикосновения Яны, и Яр чувствовал подступающее раздражение.

С улицами он разберется потом.

— Родители, — напомнил он.

— Да, о родителях, — пробормотала Яна. — Да, родители… раньше я с Лемом ходила, а сегодня дозвониться до него не могу… в общем, мои родители — хорошие люди, правда. Просто они… они… Понимаешь?

— Нет.

— Они не могут сами справиться, но пытаются учить меня справляться. Ты сам все увидишь. Это не дом, Яр, это хренов мемориал. Я хочу, чтобы ты просто посидел рядом и ну… поддержал. И чтобы они видели, что у меня есть друзья… приличные.

— Это я-то? — усмехнулся он, вспомнив мать Рады.

— Ага, у тебя лицо доброе, — утешила его Яна.

Он с сомнением посмотрел на свое отражение в синем окне.

— Ну, пусть доброе, — решил согласиться Яр. — Далеко живут-то?

— Рядом совсем. — Яна щелкнула зажигалкой и на миг размыла лицо горьким сигаретным дымом. — Лем меня ругает за ментоловые сигареты, — зачем-то сказала она. — Говорит, я их больше выкуриваю, потому что вкуса не чувствую…

Яр только хмыкнул и встал из-за стола. Он так и не понял, какие у этих двоих отношения, но вообще-то и не особо стремился понимать.

— Готова?

— Да… тарелку тут оставь, я потом помою…

Взгляд у нее был отрешенный, а улыбка почти нарочито вымученной. Яр подумал, что Яна наверняка наврала ему про родителей, и они на самом деле ужасные люди. Она глубоко вздохнула и взяла его за рукав.

…

«Ужасные люди» жили в чистой и светлой квартире на втором этаже деревянного дома, идущего под снос. Когда Яр увидел дом, он решил, что точно знает, что встретит внутри — сырость, потемневшие доски и гниющие куски минваты. Трещины и плесень, доедающие жилье. И тщетную борьбу с упадком.

К его удивлению, квартира ничем не отличалась от любой опрятной квартиры в хорошем доме. Обои казались поклеенными недавно и нигде не отставали от стен, полы были ровными, а потолки — чистыми. Ничего не текло и не гнило.

Их встретила мать Яны, Диана Викторовна. Она была миловидной, у нее был приятный голос, а еще от нее ощутимо попахивало джином. Яр так очаровался этой колючей слабостью в уютном домашнем образе, что прослушал вопрос.

— Вы новый друг Яны? — с улыбкой повторила она, забирая у него тяжелую кожаную куртку. Почему-то Яру стало неловко.

— Да, мы друзья, — легко соврал он. Сейчас точно был неподходящий момент задумываться, мог ли он считать Яну подругой.

— Вот видишь, — строго сказала она Яне. Яр ждал, что она договорит, но Диана Викторовна уже скрылась на кухне.

— Вы голодные?

— Нет, мы… — начал было Яр.

— Да, — угрюмо перебила его Яна. Мрачно посмотрела на Яра, сама повесила свое пальто на вешалку у двери.

— Папа скоро вернется, — сообщила Диана Викторовна с кухни. — Задержался… Мойте руки, садитесь…

Яр пропустил Яну в ванную и молча наблюдал, как она остервенело трет руки куском белоснежного мыла, взбивая плотную кремовую пену. Ее плечи опускались все ниже, а губы она сжала так, что помада испачкала подбородок.

— Не умеют справляться, говоришь? — наконец не выдержал Яр. Ему казалось, Яна вот-вот разрыдается.

Она подняла на него сухие красные глаза и с неожиданной ненавистью процедила:

— Тут ничего не изменилось. Мыло «на четверть из крема», Вета такое покупала. Они делают вид, что она жива.

Яр хотел сказать, что они просто покупают мыло, но снова решил промолчать. Яна с отвращением вытерла руки об юбку.

Кухня была такая же — светлая и теплая. Красные занавески с желтыми оборками почти закрывали синюю осеннюю темноту за окном, оставляя только полоску у подоконника, узкую и безопасную.

Яр осторожно сел на белый табурет, готовясь встать, как только он заскрипит. Яна села рядом, сложила руки на коленях и уставилась на скатерть. Над столом зеленая улыбающаяся ящерица обнимала белый циферблат и мерно покачивала хвостом.

— Как вы с Яной познакомились? — наконец нарушила молчание Диана Викторовна. Она приоткрыла крышку белой, расписанной маками кастрюли и подозрительно принюхалась. Если бы она спросила Яра, он сказал бы, что пахнет восхитительно, но, к сожалению, она спросила о другом.

— Я брал кассеты в прокате… — начал врать Яр.

— Мы познакомились на… — перебила его Яна, зло сверкнув глазами, и вдруг осеклась, и миролюбиво закончила: — Показе. Смотрели «Молчание ягнят».

Яр понял, что ей хотелось уязвить мать напоминанием о маньяке, но она вовремя вспомнила, что он может и не желать делиться своим горем.

А «Молчание ягнят», скорее всего, было простой оговоркой. Впрочем, она достигла цели — когда Диана Викторовна обернулась, улыбки на ее лице больше не было.

— Кто-то еще смотрит такие фильмы, — глухо сказала она. Капля густого оранжевого соуса сорвалась с половника и оставила на светлом линолеуме неопрятную кляксу.

— Смотрит, мама, представь себе. Не все делают вид, что ничего такого не происходит.

Яна говорила, не глядя матери в глаза, а Яру хотелось ее одернуть. Сказать, что ее никто не тащил сюда силой, и что эта женщина потеряла дочь, и достойна сочувствия даже если покупает неправильное мыло. Но, конечно, ничего подобного он не сказал.

— А что вы думаете о группе «Дискотека Авария»? — многозначительно спросил он, вспомнив русую девушку Лену.

— Что?.. — растерянно переспросила Диана Викторовна. Опустила половник в кастрюлю, сняла с батареи тряпку и стала оттирать пятно. — Куркума, — расстроенно пробормотала она. — Очень все красит, наверное, след останется…

— Давай я попробую, — пробормотала Яна, словно устыдившись прошлой резкости. — Есть у тебя перекись?..

От тягостной сцены Яра спас звонок в дверь. Диана Викторовна, бросив тряпку в раковину, пошла открывать.

— Ты думаешь, я плохая? — глухо спросила Яна.

— Нет, — честно ответил Яр, — не думаю. Думаю, нам всем плохо. И твоим родителям, наверное, тоже нужны…

Он не смог подобрать слова. Кто им нужен? Друзья? Пьяная компания Яны? Дочь?

— Мне здесь плохо, — пожаловалась Яна. — Я хожу, потому что «им нужны»… а я… я… А это мой папа, Сергей Степанович.

Яр обернулся. Отец Яны появился на кухне совершенно бесшумно, а может, Яр так сосредоточился на мыслях о друзьях и мыле, что не заметил его.

— Добрый день, — Яр привстал и протянул руку.

— Здравствуйте-здравствуйте, молодой человек!

У Сергея Степановича была мягкая улыбка. Яр такие видел только у заслуженных педагогов на старых фотографиях. Улыбка текла в желобки морщин, заполняла их и словно подсвечивала его лицо. Рука у него была сухая и теплая, пожатие — крепкое, а глаза — светло-голубые, как у Яны, но совсем без злых искр, что плясали во взгляде его дочери.

— Ярослав. Я друг Яны. — Второй раз эти слова дались ему еще легче.

— Вам чая налили? Дианочка, ну что же ты, — он загремел кастрюлями в шкафчике у раковины.

Яр только открыл рот, чтобы сказать, что пить не собирается, к тому же он заметил неодобрительный взгляд Дианы Викторовны, но Сергей Степанович уже выпрямился. У него в руках была высокая бутылка из темного стекла. Без этикетки, с замотанным тряпкой горлышком. Яр сразу понял, что ничем хорошим это не кончится, и отец Яны поспешил подтвердить его догадки:

— Чача! Друг из Армении прислал…

Яр поймал обреченный взгляд Яны, устремленный на бутылку. Он был согласен: ни одна хорошая история не начиналась с чачи, которую прислал друг из Армении.

— И мне налей, — мрачно попросила Яна.

Диана Викторовна раскладывала по тарелкам тушеную картошку. Сверху укладывала куски жареного мяса в карамельных луковых колечках. В духовке, кажется, пекся пирог. Яр в очередной раз почувствовал себя вышедшим к жилью медведем, которого почему-то перестали бояться. Его собственная мать смотрела на него со смесью жалости и страха, словно ждала, что он бросится на нее или выхватит пистолет и выстрелит себе в голову.

Диана Викторовна расставила дымящиеся тарелки, и Яна молча встала и стала расставлять стаканы и чашки. Под каждую чашку она клала подставку в виде зеленого листа, под каждый стакан — салфетку. Движения у нее стали плавными и четкими, явно отработанными за годы. Даже не верилось, что на кухне у этой девушки такая разруха и «страшные кастрюли».

Сергей Степанович в это время принес из холодильника пластиковый лоток с кубиками льда и включил горячую воду.

Все в этом доме словно исполняли ритуал, отточенный и четкий, словно часовой ход.

Кубики с глухим стуком посыпались в хрустальную креманку.

Диана Викторовна раскладывала вилки, и каждой с тихим звоном касалась края тарелки.

Яна разливала чай из большого фарфорового чайника.

Яр прикрыл глаза. Ему мучительно захотелось встать и уйти, не прощаясь. Кажется, он понял, почему Яне было тошно в этом доме.

В своей комнате, холодной и темной, допивая позавчерашний чай из забытой кружки, Яр чувствовал, что все идет, как надо. Мир стал таким после смерти Рады — милосердным, не напоминающим лишний раз, что жизнь продолжается. Он не желал этим людям страданий и, в отличие от Яны, не осуждал за то, что они продолжают есть вкусную еду, пить алкоголь, присланный друзьями, и покупать хорошее мыло.

Только он не хотел греться на их кухне, есть их еду и напоминать себе, что дома его ждет ледяная подушка, позавчерашний чай и вырванное у прошлого «с любовью, твоя Рада».

Но он остался сидеть, потому что Яна просила его помочь, а еще потому что он не успел настолько одичать. Выпил первую порцию чачи залпом, игнорируя лед, медленно оплывающий в хрустале.

Диана Викторовна включила телевизор и тут же выключила звук. Экран мерцал в углу цветными пятнами, словно пятый член застолья.

— А где вы работаете, Ярослав?

— Я обслуживаю портовые краны, — спокойно ответил он. Яру с детства нравились эти металлические монстры, похожие на жирафов, склоняющие голубые головы к маслянистой воде.

— Вот! А я тебе, что говорил, вот это правильно! — неизвестно чему обрадовался Сергей Степанович. — Вот, Янка, хороший парень, руками работает, не то, что твой кудрявый!

— Я не знаю, где работает Лем, — процедила Яна, с ненавистью глядя в тарелку. — Мы с Яром друзья. И с Лемом друзья.

Сергей Степанович подмигнул Яру, а он разглядывал его синий шерстяной пиджак и пытался вспомнить, когда сам в последний раз надевал костюм.

Надежда Павловна была бы довольна. Хоть кто-то даже за столом в собственном доме соблюдает протокол.

Мать Рады в последние дни вспоминалась слишком часто.

— Не надо, Сережа, — вдруг тихо сказала Диана Викторовна. — Я узнала мальчика.

Яр молча выпил все, что оставалось в стакане, и криво улыбнулся. Ну вот и пробралась на эту уютную кухню холодная темнота.

— Узнала? — растерялся Сергей Степанович.

— Да, — глухо ответила мать Яны. — Узнала. У вас ведь раньше была борода?

Яр тяжело вздохнул и отложил вилку.

— Да. Была. Я жених Рады Маянской.

Когда наступившая за этими словами тишина стала почти осязаемой, у Яны за спиной заверещал красный таймер в виде яблока. Она обернулась, начала крутить его, пытаясь выключить. К визгу прибавился отчетливый треск.

— Давай я. — Диана Викторовна попыталась забрать таймер, но в ту же секунду он хрустнул и замолк.

— Довольны?! — прошептала Яна. — Да, у меня нет «нормальных» друзей. И я так и не нашла, кто бы меня в утешение трахал, и искать не собираюсь!

Сергей Степанович только грустно покачал головой и подвинул к себе стаканы.

— Простите, Ярослав. Не знал я, — виновато развел руками он. — Значит, вы нас понимаете…

— Мне жаль, что… так вышло.

— Давайте выпьем, — Степан Сергеевич раздал всем стаканы. — Не чокаясь. За… за них.

Яр молча поднял стакан. Яна повторила его движение. Диана Викторовна лишь слегка наклонила стакан. Ее губы заметно дрожали.

— Что это за человек, — сдавленно прошептала она. Выпила, поморщилась и так же тихо продолжила: — Даже у животных совести больше. У уголовников совести больше. Яна рассказывала вам, что случилось после смерти Веты?

— Мама, не надо! — взмолилась Яна, попытавшись встать из-за стола. Но Сергей Степанович неожиданно положил руку ей на плечо и прижал палец к губам.

— Нет, не рассказывала, — осторожно ответил Яр.

— Сережа теперь работает в автосалоне. А недавно он пригонял машины из Владивостока.

Яр кивнул. Несколько его знакомых занимались тем же. Дело было прибыльным, хотя и утомительным. И опасным.

— У нас все было хорошо, Сережа осторожно водит. Заказов было много, — глухо продолжала Диана Викторовна. — А потом он разбил машину. Дорогую…

Она замолчала, качая пустой стакан. Потом со стуком опустила его на стол.

— Пришли люди. Сказали, сколько он должен — за машину. Неустойку… еще какие-то деньги. Обещали поджечь дом. Угрожали… угрожали нас убить, — она коротко всхлипнула и вытерла манжетой сухие глаза. — Знаете, что случилось потом?

— Что же? — Яр понял, что не хочет слышать ответ на этот вопрос.

— Вету убил… этот человек. — Невозможно было понять, чего больше она испытывает к «этому человеку»: отвращения, страха или ненависти. — И тот самый мальчик, что приходил к нам… такой страшный, бритый, в кожаной куртке… совсем как у вас… снова пришел. Знаете, что он сказал? Что Сережа теперь… ничего им не должен. Что горе… горе надо уважать. Представляете? Бандит, который хотел поджечь наш дом, пожалел нас. И Вету… а этот… этот человек не пожалел. Сережа, давай еще выпьем? За тех, кто остается человеком.

Сергей Степанович кивнул и снова наполнил стаканы. Они чокнулись молча. Стекло жалобно звякнуло в желтой тишине.

— Спасибо вам, Ярослав, — так же тихо сказала Диана Викторовна. — У вас ведь свое… свое горе, а вы к нам… пришли, и слушаете. И…

Раздался глухой стук. Яна вскочила из-за стола, опрокинув стул.

— Яна, доченька, что ты?! — Диана Викторовна бросилась к ней, попыталась заставить отнять руки.

— Та-а-ам… та-а-ам… — прохрипела Яна, с ужасом указывая на экран.

Яр больше не смотрел на Яну. Он смотрел в мерцание телевизора.

Беззвучно мелькающие кадры распадались на детали: вот мокрый песок, вот гниющие листья. Вот белые, поникшие цветы, а вот мертвая девушка на берегу. Мокрые светлые волосы облепили лицо, и его почти не видно. Но Яр точно знал, что не видел эту девушку раньше.

— О Боже… — пробормотал побледневший Сергей Степанович. — О Боже… снова…

Яна пошатнулась и вцепилась в край стола. Наклонилась, зажмурилась, и в ее тарелку часто закапали слезы. А потом она вдруг вскинула голову, открыла глаза — безумные, голубые, в обрамлении слипшихся мокрых ресниц и выпалила:

— Потеплело! Сегодня последний теплый день в году!

И засмеялась. Она смеялась высоко, визгливо, показывая пальцем на экран. Другой рукой она обводила воротник своей водолазки, словно обозначая место разреза. А потом перестала смеяться, ударила ладонью по столу и разрыдалась.

Яр знал — нужно что-то сказать. Что-то сделать. Увезти Яну домой.

Но ему было все равно. Он стоял, возвышаясь над разоренным столом, и не мог оторвать взгляда от фотографий на экране.

Венок. Зеленая ветровка. Светлые пряди, чернеющий разрез на горле, залитая кровью белая блузка. И лицо, которое вода уже вымыла, но еще не изуродовала. Эта девушка была жива еще несколько часов назад.

Наконец он заставил себя посмотреть на Яну. Она больше не плакала. Сидела, привалившись к плечу замершего отца.

Он не двигался, только механически гладил дочь по голове. Только Диана Викторовна не оцепенела — она теми же плавными движениями надела две розовые рукавицы, открыла духовку и достала противень, над которым разливался густой дым. Поставила противень прямо посреди стола — на тарелки, на жалобно звякнувшие стаканы и опрокинувшиеся чашки, на залитую скатерть — и громко объявила:

— А шарлотка-то! Сгорела.

Глава 6. Черно-белый вигвам

— Почему их зовут «Офелиями»?

— Потому что они в венках. Пойдем отсюда, холодно.

Рада покачала головой.

Конечно, было холодно. Клетчатое драповое пальто, которое она забрала из дома, когда съезжала, почти не грело. Грел шарф, который отдал Яр. И пара глотков красного вина, которые заставила сделать из своего стаканчика виолончелистка Наташа. Отчетный концерт, который так хорошо прошел. Руки Яра на ее плечах. Вот сколько вещей ее согревали и никак не могли согреть, потому что ей было страшно.

Они стояли в пятне желтого фонарного света, размазанного по тротуару. Мимо проносились машины — белые и желтые вспышки фар в темноте. А на той стороне улицы стоял недостроенный дом, опутанный лесами. Слепая бетонная коробка повернулась к проспекту голой стеной, на которой кто-то нарисовал портрет.

Рада ходила сюда каждый день, но сегодня впервые привела Яра.

— Офелия развешивала венки. Первая журналистка назвала ту девушку, Светлану, вилисой, но никто не знал, кто это…

— Я тоже не знаю, — он сжал ее плечи. — С этими убийствами все с ума посходили. Какие вилисы, какие Офелии? Можно подумать, этого психопата ловят, чтобы в театр позвать работать.

— Я бы на месте худрука Драмы такого сотрудника не упускала, — неловко улыбнулась она. — Мне страшно, Яр. Посмотри на нее.

Женщина, нарисованная на стене, улыбалась разрезанным ртом. Вокруг — тысячи цветов, похожих на брызги крови. У нее белые волосы и пустые глазницы.

Словно городу поставили могильную плиту, а никому нет дела.

— Хочешь — давай уедем, — легко предложил Яр. — Ты даже концерт отыграла.

— А твоя работа?

Он пожал плечами. Рада закрыла глаза и сделала шаг назад. Прижалась к нему спиной, и он сомкнул борты пальто, словно обняв ее серыми крыльями.

— Поехали, — неожиданно для себя сказала она, так и не открыв глаза. — Поехали отсюда, куда угодно.

— Хорошо.

Бабушкина дача стояла запертой много лет. Далеко-далеко за городом, грядки поросли одуванчиками и мятой, голубая краска на закрытых ставнях превратилась в драконью чешую. Можно уехать туда, зажечь свет, затопить печь и распахнуть окна. Выбить из ковров пыль и постирать занавески. Ополоснуть старые фарфоровые чашки, поставить чайник со свистком. Уехать туда и стать совсем-совсем счастливыми. Там почти никого не бывает. Если она скажет — там вовсе никого не будет.

Рада точно решила, что они так и поступят.

И они никуда не уехали.

…

Яна плохо запомнила, что происходило дальше. Кажется, она хватала Яра за рукава, кричала, чтобы он остался, что без него она сойдет с ума, а потом плакала, повторяя, что ее обязательно убьют. Когда же, когда наконец это случится?!

И отец гладил ее по спине и пытался заставить пить валидол, мать механически мешала воздух в опустевшей чашке и смотрела в экран.

А у Яра были страшные глаза. Серо-зеленые, как седая полынь.

Он умрет. Она умрет, умрет человек, который несколько часов назад убил блондинку в белой блузке. Смерть была совсем рядом, и у нее были зеленые глаза. А потом ей показалось, что вовсе не зеленые, но какие — она не запомнила.

Яна снова всех обманула.

Конечно, Яр ушел. И она ушла следом, вырвавшись из мягкого домашнего сумрака, горького запаха алкоголя, остывшего в перегар и рассыпанных крошек сгоревшей шарлотки. Из утешающих прикосновений отца, из его мягких рукавов, из молчаливого сочувствия матери и звона ее тарелок.

Яна ушла, а стоило остаться.

Потом Яна звонила Лему из таксофонной будки, и ей казалось, что она держит себя в руках, что она собрана, холодна и рассуждает трезво. Но и это она потом вспомнила с трудом. Вовсе не помнила, как зашла домой, взяла круглый кофр со дна шкафа и потащилась в прокат.

«Убей. Убей меня наконец, пусть все кончится. Ярик, убей меня, ты ведь добрый. Лем, ты меня любишь, убей меня. Папочка, папа…» — скакали мысли. Прыгали, выскальзывали, разбивались об асфальт дождевыми каплями.

«Папа… Яр… белая блузка… папа машину разбил. Шарлотка сгорела… у смерти глаза добрые… у Яра добрые глаза… папа… мамочка… хорошо, что Яр понравился… меня убей, меня!»

Мысли метались, роились, но Яна точно знала, что их успокоит. Уложит, усмирит. Пусть Лем найдет ее и снова отчитает. А может, он поймет наконец-то. Вот было бы хорошо.

Истерика отступила, как только Яна подошла к прокату. Теперь она и правда была сосредоточенной и трезвой.

Она открыла видеопрокат и распахнула окна, вымывая синим осенним воздухом запах пролитого днем кофе. Свет не зажигала. Проверила решетки — держались крепко, прутья никто не подпиливал.

Яна не знала, зачем делала это. Раньше два магнитофона и несколько стеллажей с кассетами стоили по-настоящему дорого, тогда прокат могли и ограбить, и сжечь. А теперь кассеты брали, но на показы почти никто не ходил. Те, кто приходил, норовили всунуть Яне то бутылку, то кусок сыра, то пакет яблок вместо денег. Она брала, и пускала, иногда даже просто так, потому что считала, что в кинотеатрах показывают ширпотреб, и что кино нужно смотреть вместе с кем-то.

Что смотреть кино в одиночестве опасно.

Она зло усмехнулась и закрыла окна. Задернула тяжелые алые шторы. Сменила дневные зеленые абажуры бра между стеллажей на красные, вечерние. Расстелила красный ковер со злыми рогатыми ромбами индейских узоров. Зажгла несколько палочек с благовониями, не глядя воткнула между плотно стоящих кассет. Потом села на пол, поставила пепельницу прямо на оборки черной юбки и закурила первую за много, слишком много часов, сигарету.

Это ее место. Целиком ее, до последней пылинки. Стены, стеллажи, кассеты и ржавые чешуйки на оконных решетках. Это место принадлежит ей, и если люди обычно зарабатывают свой ад, то Яна его купила. Купила, чтобы смотреть и показывать в аду кино, ведь раньше она ничего другого не хотела.

Лучше бы ей посмотреть «Параллельный мир», потому что от «Метрополиса» она становилась злой, и тени к ней приходили беловолосые и безглазые — да, она бы все отдала, чтобы никогда с ними не встречаться. Хорошо, что у них не было глаз, потому что Яна знала, что не пережила бы их взглядов.

«Метрополис» ей украли с кафедры культурологии. История про двух блондинок с одинаковыми лицами, одна из которых была злой и мертвой, а вторая зачем-то жила.

Если чему Яна и научилась с тех пор, как умерла ее сестра, так это призывать тени и прятаться от теней.

Она достала из кофра черный бубен и шуршащую костяную колотушку. Медленно вставила кассету в магнитофон, а потом отмотала фильм к середине, молча глядя, как мешаются на экране черно-белые кадры, интертитры и помехи.

— Вета, — позвала Яна, остановив перемотку. На экране Вторая Мария щурила обведенный черным глаз. — Вета, ты слышишь?

В прокате стояла сухая тишина. Яна беспомощно обвела взглядом комнату для показов — составленные в углу кресла, стулья и подушки, стеллаж с кассетами и книгами, стены, оклеенные афишами, которые она рисовала и которые ей дарили в местном кинотеатре. Но потом все равно пришлось возвращаться к мерцающему серому экрану. Яна вздохнула и села на ковер. Положила на колени бубен. Встретилась взглядом с той женщиной, которая была мертвой и злой.

Раньше немоту фильма должен был заглушать тапер. Человек и его пианино были единственным голосом, который мог быть у персонажей. Наверное, никто не чувствовал темпоритм фильма так, как тапер.

Это была мертвая профессия, а значит, подходила Яне.

Рада была пианисткой. Может, она бы позвала другие тени, но Яна на пианино играть не умела.

Она нажала зеленую кнопку на пульте, подняла бубен и ударила в первый раз.

Женщина на экране ожила и открыла глаза.

И стал звук.

…

Она не слышала, как пришел Лем, потому что ни его, ни проката, ни самой Яны не существовало. Она стояла там, в толпе, и ее горло было оцарапано криком «Сжечь». Она горела, и дым смыл с нее чужое лицо, а боли не было, потому что оба лица были мертвыми.

Ритм, который она выстукивала, давно остался ритмом только для нее. Только она понимала его логику и рисунок, для других он звучал бы просто несвязным стуком.

Яна не закрывала глаза. Она не знала, моргнула ли хоть раз с тех пор, как начала камлание. Знала, что все люди в этом сером мире с искаженными углами смотрят на нее глазами Веты. Ее собственными глазами.

И все они плачут. Больше ничего не имело значения.

— Яна, ты нам нужна, — донесся откуда-то голос Лема. — Яна, ты слышишь?

— А если просто выключить телевизор?

Яна не знала, чей это голос. Знала, что Лем покачал головой — там, в цветном мире, залитом желтым светом. Мире, который она могла увидеть через экран, если бы обернулась. Но она не оборачивалась, только знала, что мир этот есть, и до него нет никакого дела. Настоящий мир — этот. У людей с заплаканными лицами и глазами Веты вскрытые глотки и изрезанные рты.

Иногда наступает темнота, потому что этому миру изредка нужно проваливаться в интертитры. И тогда Яна может прервать стук, ведь для того, чтобы удержаться в темноте, достаточно шороха колотушки.

— Вета, — прохрипела она. — Вета, приведи ее ко мне.

И люди вокруг качали головами.

Обгоревший труп машины на потухшем костре.

Бегущие дети, красивый Фредер, который не может никого защитить от наступающей воды. У всех были глаза Веты, но ни у кого не было ее лица.

— Вета, приведи ее. Я должна сказать… я должна…

Нужно было узнать имя убитой девушки, прежде чем идти искать ее. А может, она теперь не отзовется, ведь в царстве теней носит другое имя.

— Скоро и на меня наденут венок.

И люди с глазами Веты снова качали головами.

— Яна? Я знаю, кто убил Лору Палмер.

Она не знала, чей это голос. Кто-то дотронулся до ее ладони.

— Знаешь, Яна? Яр ведь прав.

Яна обернулась. У девушки, стоящей рядом с ней тоже было черно-белое лицо, но оно все было измято линиями бумажных сгибов, потому что это лицо Яна помнила из газетных снимков. Она вешала много-много вырезок на знак анархии в своей гостиной, и недавно Яр впервые увидел их. И, наверное, дал силы Раде прийти к Яне и задать этот проклятый вопрос.

— Яр тебя не отпускает, — прошептала она. — Ты помнишь… кто тебя убил? Видела ту, которую убьют следующей?

— Я видела ту, которую убьют весной. В конце мая, когда согреется вода. Когда он посмотрит в зеркало и другой останется по ту сторону.

— Что?..

— Котята не то, чем кажутся. Белые глаза, а внутри темно, — оскалилась Рада. Оскалилась — и исчезла.

А вода прибывала. Все пытались сбежать, а Яна легла на спину и раскинула руки. Жаль, что здесь нет неба, в которое можно смотреть, только бетонный потолок фабрики.

В этот момент стук оборвался, и в мире появился цвет. Только потолок почему-то остался — белый и низкий.

— Дура, — зло выплюнул Лем, встряхивая ее за плечи. — Курила?

Яна только ошеломленно покачала головой. Мокрые от пота волосы больно тянули, и она попыталась достать шпильки дрожащими руками, но ни за одну не смогла зацепиться.

— Я была в черном вигваме, — тихо сказала она. Бубен и колотушка валялись рядом. — В черно-белом, — Яна хихикнула и сморщила нос. Его щипало, будто она и правда вдохнула грязной воды.

— Пошла ты, — прошипел Лем, доставая шпильки из ее волос.

Они падали на пол с тихим звоном — одна. Вторая. Третья.

Яна дрожала и пыталась вернуть способность видеть реальный мир, который все расползался серыми пятнами.

Она всегда любила кино. Больше, чем отец, больше, чем любой посетитель проката. Она посмотрела все фильмы, что у них были, даже те, из коробок. И постоянно искала новые.

Но раньше она смотрела как все. Жадно, поверхностно, глотая образы, размазанные по экрану. Когда умерла Вета, Яна впервые попыталась проникнуть за стекло.

Способы проникнуть за стекло люди везли со всего света, из всех уголков страны. Все увлекались эзотерикой. Журналы с гаданиями и карты Таро продавали в ларьках вместе с программами телепередач, дешевыми игрушками и яйцерезками. Люди ездили в Индию, в леса Сибири и алтайские горы.

Яна не могла сказать, кто научил ее этому трансу. Та женщина в сари, сделанном из павлопосадских платков? Уличный музыкант с красными глазами, который говорил, что его дедушка — саамский шаман, и что он все еще говорит с ним? Девушка в черном кружевном корсаже под камуфляжной курткой, у которой Яна купила бубен? Бригитта Хельм и ее прищуренные злые глаза?

А может, это была сама Вета. Когда Яна нашла старую кассету, где сестра перед зеркалом расчесывала мокрые волосы, все стало понятно. Дальше была запись утренника, к которому она тогда готовилась. Отец, наверное, проверял взятую напрокат камеру. Яна могла бы просто поплакать над той записью и забыть, но никто не мог сказать, почему самой Яны на ней не было и почему у Веты такие печальные, такие взрослые глаза.

Яна могла сказать. Вообще-то она помнила, что в тот день болела, но причина была не в этом. Причина была в том, что сестра ждала ее там. Звала и хотела что-то сказать. Нужно только сосредоточиться, стуком протянуть дорожку от мира Здесь к миру Там.

И тогда в мире Там Яны еще не было.

— Раз ты здесь, значит, новости уже видела? — наконец спросил ее Лем.

Яна обнаружила, что лежит у него на коленях, а он отрешенно смотрит в погасший экран и перебирает ее волосы.

— Да, — прошептала она. — Кто с тобой?..

— Алиса. Я послал ее за шоколадом.

— За шоколадом?

— Ты бы видела свое лицо. Яна, тебе нужно перестать так делать. Это ненормально.

— Я надеялась, что… увижу там девушку, которую сегодня убили.

— Это все херня. Чушь, которой набита твоя пустая голова, Яна. Никого там нет, только давно мертвые немцы.

— Неправда.

Он взял ее за руку ледяными пальцами, заставил разжать кулак. Погладил ладонь, будто пытался стереть линии, в которых была вырезана ее судьба.

— Я тоже читаю Радьяра, Элифаса Леви и прочие «Тараумары». Но стучать в бубен и таращиться в немые фильмы, обливаясь слезами — ненормально. Посмотри мне в глаза, незабвенная. Ну? Дурная… дурная. Ты что с собой делаешь?

Яна улыбнулась и прижалась щекой к его колену. Голова кружилась, мысли расползались, но ей было хорошо. Тепло, и она даже чувствовала себя в безопасности.

Хотя бы сейчас.

— Мне звонила Инна, я обещал, что мы ее заберем. Она собирается идти на мост, у которого нашли девушку, и воткнуть нож в любого мужика, у которого будут злые глаза.

— Но мы ведь оба знаем, что человека, которого она на самом деле хочет убить, там не будет.

— Не нужно, Яна. Сама знаешь, что не нужно так говорить.

Он смотрел так серьезно. Глаза у него были темные, совсем непохожие на глаза Веты. Такие живые, такие хорошие глаза.

Что-то случилось. Яна потом не могла вспомнить, что. Наверное, он ее поцеловал.

Или она его.

Какая разница, если экран погас, Алиса еще не вернулась. Девушка в зеленой ветровке так и не ожила и уже превратилась в Офелию.

А Яна еще нет.

Когда пришла Алиса, они сидели обнявшись и смотрели в одну общую темноту под веками.

…

На этот раз машина завелась с первого раза. Яр знал, что не стоит садиться за руль — ни одной настоящей мысли, ни одного чувства не осталось.

Не стоило садиться за руль. Вообще не стоило никуда ехать, нужно было вернуться домой или пойти к Яне, лечь и не вставать хотя бы сутки, пока не уляжется потревоженная муть, пока не вернется способность мыслить.

Если он задумается — поймет, что сделать ничего не мог и уже не сможет. Что человек, который убил Раду, рано или поздно ошибется, потому что ведет себя слишком нагло. Яр каждый день просматривал разделы криминальной хроники и сводки о пропавших. Девушка, которую сегодня убили, даже не была объявлена в розыск.

Как и Рада. Но теперь-то такие заявления принимали сразу.

Если он задумается, поймет, что Яна права, и единственное, что остается ему и другим — бесконечно лгать себе и друг другу. Лгать, что все скоро закончится, что они смогут жить дальше, что они ничего не могут и не могли сделать.

Яр не собирался задумываться.

Он припарковал машину у дома, куда не собирался возвращаться. И замер.

Там, за лобовым стеклом сгустилась черная осенняя ночь. Он оставался здесь — в коконе тусклого серого света. А за чернотой четко виднелся прямоугольник открытого окна первого этажа.

Свет на этой кухне был золотистым и теплым. По кухне ходила женщина в зеленом халате. Она курила и что-то ставила на стол. Движения у нее были уверенные и мягкие, как у матери Яны.

Яр вдруг ясно ощутил, что есть настоящий мир, за которым он наблюдает через окно, словно через экран. А есть тот мир, в котором он навсегда застрял.

Он тряхнул головой и вышел из машины. Ощущение нереальности мира так и не исчезло, но Яр уже знал, как его разбить.

Он набрал номер квартиры, в которой настоящая женщина курила настоящие сигареты и не знала о нихиле, в котором он застрял.

— Да, — голос искаженный домофонным шорохом был совершенно спокойным.

Так вот что чувствуют люди в настоящем мире. Они спокойны.

— Соседка ваша дверь не открывает. Просила приехать, — бодро соврал он.

Мелькнула мысль о том, что делать, если ему не откроют. Можно влезть в открытое окно и выйти в подъезд через чужую квартиру. Кажется, так делать было нельзя, но Яр смутно помнил, почему.

— Конечно, — вздохнула женщина в настоящем мире.

И открыла дверь.

Яр знал, что так в настоящий мир не попадет. Что сейчас идет в мир, где его не ждут, но зато там остались следы Рады.

И, если повезет, еще кое-чьи следы.

Через темноту ненастоящего подъезда он поднялся на этаж и постучал в дверь.

Надежда Павловна открыла сразу. Она стояла на пороге в клетчатом фланелевом халате и нервно мяла фильтр зажженной сигареты.

— Заходи, — глухо сказала она.

У нее были красные глаза и опухшее лицо. Яр все еще с трудом понимал, зачем именно пришел, но разулся в коридоре, оставив мокрые ботинки на полосатом коврике.

А куртку не снял. Пошел в комнату Рады, открыл дверь и остановился на пороге. Темнота ее спальни пахла вишневыми духами.

— Знаете Боровую улицу? — наконец спросил он.

— Нет.

Яр пожал плечами и открыл шкаф.

Вот ее одежда. Концертные платья, сложенные стопкой рубашки. Платья в чехлах, рубашки обтянуты пленкой.

На дверце шкафа изнутри черным маркером было написано: «Слух наш чутко ловит волны в перемене звуковой».

Он взял первое попавшееся, стащил с него чехол. Гладкая кремовая ткань, черные ленты, запах старой ткани.

— Это свадебное платье, — мрачно сказала Надежда Павловна, усаживаясь в кресло. — Наше… фамильное, моя прабабушка до революции в нем венчалась.

Яр молча вернул платье в чехол.

Книги на полках были просто накрыты шуршащей пленкой. Собрание Стейнбека, несколько книг Достоевского.

Современная фантастика. Эдгар По. Кундера. Рильке. Между томами вставлен плотный лист акварельной бумаги, на котором каллиграфическим почерком выведено недописанное стихотворение:

Вечерние ветры

Вишнёвый цвет обрыва

Он пролистал каждую книгу. Нашел несколько забытых закладок, бережно вернул каждую на место.

На туалетном столике были расставлены банки и флаконы, тоже затянутые пленкой. Каменели открытые темные румяна, мешалась в вездесущей пылью высыпанная на старое зеркало пудра. Мутно поблескивали разбросанные шпильки и раскатившиеся бусины.

— Что ты ищешь? — в голосе матери Рады звучало тусклое любопытство.

Яр не ответил. Выдвинул оба ящика под столиком.

Нотные тетради. Еще несколько книг. Исписанные листы, конспекты, быстрые зарисовки. Два блокнота — маленький на пружине, с котенком в цветах и бежевый ежедневник.

— Сегодня убили еще одну девочку, — сказала Надежда Павловна. — Ты поэтому пришел?

— Да, — механически ответил Яр, продолжая перебирать бумаги. — Я ездил в тюрьму.

— И что ты узнал?

— Что ваш муж что-то спрятал на Боровой улице в синем доме. И что он любит Стругацких. А потом, — внезапно для себя продолжил он, — я пошел к своей… приятельнице, сестру которой тоже убил этот человек. Сходил с ней к ее родителям, пил там и пытался делать вид, что все в порядке.

— А должен был делать что?

Яр сложил бумаги в прежнем порядке и накрыл их пленкой. Еще немного — и он тоже начнет бросаться на людей, которые пользуются неправильным мылом.

— Я заберу ежедневники.

Она только пожала плечами и раскурила новую сигарету. Ни разу не затянулась, просто позволяла сигарете тлеть, а пеплу падать на пол.

— Устроили шоу, — пробормотала Надежда Павловна. — Девочка только умерла, а уже сюжеты в новостях. Все сидят перед телевизорами, жрут и смотрят.

Яр кивнул и осторожно опустился на табурет у столика.

— Ко мне ходили репортеры. Я с ними разговаривала, потому что мне сказали, что это поможет его поймать. Но теперь думаю, что его никогда не поймают.

— Поймают.

— Кто? — отрешенно спросила она.

— Я.

Она снова пожала плечами. Не поверила. И пусть. Главное, что Яр поверил, снова.

Потому что пока он пытается забыться, убедить себя, что все кончится — этот человек продолжает убивать. Скоро у Яны не хватит места для всех, кто ищет утешения в разделенной боли, песнях под гитару и лжи, записанной на VHS.

— Мне нужен отчет о вскрытии. Я знаю, вы забирали.

Надежда Павловна поморщилась, но встала, с отвращением погасив нетронутую сигарету в креманке с карамельками.

— Тебе могли бы дать копию, — процедила она, доставая из серванта темно-синюю пластиковую папку.

— Мне казалось, вы были против.

— А вы меня когда-то слушали?!

Он молча забрал папку.

— Мне еще говорили, — глухо сказала Надежда Павловна, — что Раду видели… скорее всего перед похищением. Ее видела женщина, которая выгуливала собаку. Сказала, что Рада помахала этому человеку, он подъехал, они немного поговорили и она сама села к нему в машину.

— Что за машина сказали?

— Белый «Ниссан», — с отвращением сказала она. — У Артура такой был. «Лаурель». Но я сразу сказала, что это чушь, и что Артур Раду не убивал. Мало ли «Лаурелей» по городу ездит. Да он, наверное, давно продал. Зачем ему машина…

Яр знал, что есть синий дом на улице, которая может и не называться Боровой. Знал, что Лем сегодня должен был отвести Яну к родителям, но куда-то пропал и что «его потеря иного толка». И еще знал, что отец Рады сбежал из тюрьмы, когда начались убийства, он ездил на белом «Ниссане» и что Рада писала ему письма, но ничего об этом не говорила.

Все это ничего не значило. Артуру, которого ищут как беглого преступника, не нужна заметная машина. Лем мог забыть или опоздать на встречу с Яной. Или просто не захотеть идти.

Но если сегодня и правда был последний теплый день года, то у Яра есть много месяцев на то, чтобы выяснить, в чью машину села Рада и кто плел проклятые венки.

Глава 7. Первая сказка Яны

Пришли холода и настала хорошая осень.

Октябрь был почти счастливым. Это был месяц рыжий, белый и синий. Месяц задумчивый и тихий, и он не требовал от Яны ничего.

Она ходила в прокат каждый день. Советовала фильмы, выдавала, принимала обратно. Складывала в кассу мятые купюры, ссыпала звенящую мелочь и никогда не пересчитывала. Зато проверяла кассеты. Чтобы не было царапин, отпечатков на коробках, надорванных уголков. Каждый вечер Яна закрывала прокат и шла домой. Дома она ссыпала деньги в коробку из-под обуви и прятала ее под кровать.

Она ни разу не осталась в прокате на ночь, не включала ни «Метрополис», ни «Горькую луну», не стучала в бубен и не говорила с мертвецами.

Лем приходил трижды в неделю. Приносил сигареты, печенье и яблоки, алые снаружи и белоснежные внутри. Приносил варенье, кассеты и диски с музыкой, разноцветные ликеры и коньяк в пластиковых бутылках. Иногда приходили другие — Володя, Алиса, Инна. Они приносили то сыр, то деревенские яйца, то шоколадные конфеты, а еще гитарный звон и голоса, которые пугали мертвецов, притаившихся в погасших экранах. Яна старалась не покупать продукты и есть только то, что ей приносят. Так она будто переставала быть человеком, становилась духом, мелкой нечистью, которую задабривают кефиром и алыми осенними перцами. Или проводницей, но не в мир духов — к грани, которая лишь немного дальше от реальности.

Подумав об этом впервые, она несколько минут смотрела в стену, а потом достала из серванта «Фасты» Овидия, нашла в середине нужные строчки и вырвала страницу. Оборвала все слова вокруг, а потом иголкой приколола желтый и мятый клочок бумаги на знак анархии в гостиной. Вот так. Теперь среди имен жертв, интервью, слов, которые однажды все забудут, которые некому хранить, появилась роль и для нее.

Божества Стикса отнюдь не жадны.

Рады они черепкам, увитым скромным веночком,

Горсточке малой зерна, соли крупинке одной,

Хлеба кусочку в вине, лепесткам цветущих фиалок:

Все это брось в черепке посередине дорог.

Яр приходил чаще других, и Яна всегда была ему рада. Ей нравился Яр. Он был спокойным. Таким спокойным, будто это один из ее старых друзей, для которых ничего не значат слова на стене в гостиной. Алиса много злилась, Володя и Инна тосковали, Лена суетилась, будто могла что-то исправить. И только они с Яром понимали, что произошло. Они с Яром, а еще Лем.

А сколько Яр пил — Яна никогда не видела, чтобы люди столько пили и потом еще могли разговаривать! Любой алкоголь в доме Яны превращался в поминальный. От поминальной водки не отказываются. Не отказываются от поминального пива и поминального амаретто. Яр мог выпить что угодно и в любом количестве. Даже допил весь чай из термоса Яны, когда она предложила. Яне те грибы принес Лем, и он говорил, что больше трех глотков лучше не делать. Яр выпил всю настойку, а через несколько часов сам ушел домой. И взгляд у него почти не менялся — спокойный. Темно-зеленый, как болотный мох.

Яр приносил коньяк. Еще чай, свежий хлеб и живых рыб в зеленоватой чешуе. Яна представляла, как он рыбачит во время выездов на ремонты, сидя на какой-нибудь ржавой балке, лапе уродливого механического зверя, названия которого она, конечно, не знала. Как он сидит и смотрит на темную маслянистую воду и блестящие спины рыб под ней.

Лена ничего такого не представляла. Она оглушала рыб ударом рукоятки ножа, чистила, а потом пекла расстегаи, а Яна ей страшно завидовала.

Яр сидел в зеленом кресле, читал книги из серванта, мало говорил и курил черную трубку с грушевым табаком. Яне нравилось сидеть рядом, на диване, держать на коленях раскрытую книгу, но не открывать глаза. Просто слышать, как дышит рядом уверенный и спокойный человек, знать, что мысли у него тяжелые, черные и холодные, как камни на дне городской реки. Знать, что именно этот человек однажды закончит эту историю.

Яр смотрел внимательно и внимательно слушал. Яр был спокоен, и у него были темные глаза.

Раз в неделю Лем оставался на ночь. Ночью он становился глупым, переставал гадко ухмыляться и отчитывать ее за деструктивность. По утрам варил ей кофе в медной джезве, жарил яйца — у него желтки никогда не растекались — и провожал ее в прокат. Иногда оставался с ней и даже соглашался посмотреть пару фильмов, обычных, вроде «Кошмара на улице Вязов». Таких, чтобы нельзя было выключить звук и впасть в транс.

Яна не представляла, с чего Лем взял, что ей нравится туда ходить, что она ищет повод снова увидеть, как скалятся отпечатанные на газетной бумаге лица. Ей гораздо больше нравилось лежать у него на коленях и смеяться над тем, как у Фредди Крюгера растягиваются руки. Если бы Яна могла — вообще никогда не прикасалась бы к бубну.

Нет, Яне не хотелось ничего менять. Она даже перестала ходить по мостам.

Лем говорил ей, что нужно чем-то заняться, может, пойти учиться, как она когда-то хотела, или найти нормальную работу. В местном университете открыли кафедру киноведения. Говорил, что она будет писать о фильмах в какой-нибудь газете и ее будут читать целых четыре человека, а с редактором пять, неужели ей не кажется, что это похоже на счастье. Яна смеялась, сообщала куда ему идти, и думала, что ничего Лем не понимает, потому что это совершенно точно и есть счастье.

Стоило уехать из города. Иногда она думала, что здорово было бы проиграть в казино квартиру, бабушкино наследство, ведь тогда ей придется выживать. Снимать комнату в общежитии. Работать в библиотеке или продавать на рынке помидоры. У нее появятся тривиальные цели, от которых некуда будет деться, и все мысли, наполняющие ее голову, наконец-то затихнут.

Она смеялась, думала о помидорах и близко не подходила к казино. Только однажды вечером зашла в салон с игровыми автоматами недалеко от проката. Заплатила взнос и дернула рычаг первого попавшегося автомата. Табло защелкало, в уши вкрутилась механическая мелодия, а потом появился первый лимон, жизнерадостный и желтый. За ним второй и третий. В лоток с частым звоном посыпалась мелочь. Яна стояла, криво улыбалась, глядя на серебристые чешуйки монеток и чувствуя на себе ненавидящие взгляды. Собрала деньги в платок, вышла на первый же перекресток, и когда зажегся зеленый свет встала посреди дороги и разбросала монеты — в черные лужи, на белые полосы разметки, под равнодушные колеса машин.

— Тебе на удачу! — крикнула она в желтый свет фар и осеннюю темноту.

Крикнула Яру, который был где-то далеко и не мог ее слышать.

Пусть найдет того, кого ищет. Может, Яну услышат быстрее, может ее жертву примут охотнее, ведь она и сама немного не-человек.

Раздраженный окрик клаксона напомнил, что она стоит посреди проезжей части. А что если она бросится под машину — может, тогда Яр сразу найдет убийцу, и ей даже не придется ничего об этом знать?

Кто-то грубо толкнул ее в спину. Схватил за капюшон, поволок к красному пятну светофора.

— …дерьмом обколются и тупят! — шипел чей-то голос, мужской или женский — Яна не могла разобрать. Болталась в чужих руках, пока ее не отпустили, молчала, пока человек не ушел.

А потом поправила куртку и побрела к прокату.

Так прошел октябрь и половина ноября. Яна была почти счастлива и избегала мостов, будто чувствовала, что однажды встретит там Нору.

Но от Норы нельзя было спрятаться.

…

В середине ноября, когда загустевшая от холода вода была готова замерзнуть, Яна переходила мост, таща тележку с тремя коробками кассет. Видеосеть списала сорок сборников мультфильмов, шесть кассет с экспериментальным венгерским кино, которое никто не брал, несколько упаковок боевиков и мелодрам, и, главное — «Двойника» Пола Хенрейда и «Ребекку» Хичкока. Яна давно о них мечтала, а мультфильмы, боевики и мелодрамы позволяли быстрее наполнять коробку из-под обуви. Еще у Яны кончились сигареты и сломался каблук на любимых ботинках, поэтому пришлось внимательнее относиться к наполнению коробки. И тащиться в видеосеть на другом берегу, впрочем, за Хенрейдом и Хичкоком Яна пошла бы по снегу босой. Даже через мост. Ведь можно смотреть на швы мокрой каменной плитки и не обращать внимания на тех, кто стоит у перил.

Колесики поворачивались неохотно, забитые редким мокрым снегом. Яна шла, опуская голову все ниже, а потом не выдержала и подняла глаза.

У перил стояла высокая женщина в фиолетовой парке. По спине рассыпались светлые волосы, в которых блестели капельки растаявшей воды.

Женщина смотрела прямо на нее. Глаза у нее были серые, обведенные фиолетовым, в тон парке, карандашом.

Яна не видела эту женщину в интервью о смерти Юлии — девушки, которую убили в последний теплый день года. Но она не могла стоять здесь просто так. На том самом мосту, на том самом месте, откуда сбросили тело. Может, на черных перилах еще можно было отыскать пятна невымытой дождями крови.

Юлии было девятнадцать, а женщине — около тридцати. Старшая сестра?

Говорить о Лоре Палмер не хотелось. Развернуться и уйти почему-то казалось невозможным.

Яна стояла, спрятав руки в карманы и пытаясь поймать озябшими пальцами тепло. Тепла в карманах не было. Были крошки табака и пара монет.

— А я вас жду, — вдруг улыбнулась она.

— Очень зря, — буркнула Яна. — Я приношу несчастья.

— Я люблю несчастья. У меня такая работа.

— Вы похоронный агент?

— Я веду криминальную хронику в журнале «Вслух».

И Яна ее тут же вспомнила.

— Вы — Нора Любецки, — заявила Яна. — Вы пишите хорошие статьи.

Действительно, хорошие. Некоторые висели у Яны на стене. Нора писала холодно и отстраненно, но именно в ее холоде слышалось больше всего злости. А еще она звала убитых по именам.

— Юля проходила у меня практику год назад. Я хотела сказать вам, что она была невероятно талантливая девочка, мы близко общались и я видела в ней надежду журналистики, но вообще-то мы разговаривали три раза, а в редакции Юля пила кофе и стреляла сигареты.

Яна знала, что дальше скажет Нора. Знала, зачем она ее ждала, и о чем хочет попросить. Нора еще не сказала — а Яна уже знала, и у нее было несколько секунд на то, чтобы обдумать ответ.

— Я хочу о вас написать.

— Потому что новых убийств нет, а материал нужен? — спросила Яна резче, чем хотела.

— Истории неважно, какой человек ее рассказывает и что у него за мотивы, — пожала плечами Нора. — Вы же не станете осуждать меня за то, что я оплачиваю коммуналку гонорарами за статьи об убийстве вашей сестры. Зато Вету помнят. И может, когда-нибудь мои материалы помогут поймать того, кто ее убил.

Яна хотела огрызнуться, а потом вспомнила, что она тоже оплачивает коммуналку раздавая людям истории. И еще вспомнила, как именно у нее появился прокат, в котором она может раздавать истории и стучать в бубен.

— Домой к себе не пущу, — предупредила Яна.

— Я не хочу писать о вашем доме, я хочу писать о вас, — уточнила Нора. — Вы ведь владеете прокатом на Блюхера?

Яна метнула быстрый взгляд на тележку и медленно кивнула. «Владеете», а не «работаете». Значит, Нора успела что-то о ней узнать.

— Да.

— Мы можем встретиться там и поговорить о прокате?

— О прокате… — пробормотала Яна. — О прокате, наверное, мы можем поговорить.

— Отлично! Завтра в три часа вы будете на месте?

Яна молча кивнула. Нора улыбнулась, взмахнула рукой — фиолетовый росчерк на белом снегу — и, кажется, собиралась попрощаться, но Яна ее перебила:

— Почему вы не зовете убитых девушек «Офелиями»?

— У них были имена, — Нора перестала улыбаться и опустила руку. — Мертвых должны помнить живыми, а «Офелия» — имя для мертвой женщины.

Яна рассеянно улыбнулась. Нора говорила правильно и нравилась Яне. Но вдруг холод словно пролился из ее карманов, пальцы онемели, а в сознании мигнули апельсиновым светом все окна, горящие в слепой синеве, ощерились все черные перила мостов и забурлила вся мутная речная вода. Словно зажегся след, медный и раскаленный. Цепочка следов — вот мужчина и женщина выходят из переулка, поднимаются на мост и подходят к месту, где стоит Нора. Вот цепочка теряет звенья — дальше идет один человек, и его шаги словно впечатаны в выстуженный камень. Яна видела этот след и могла поклясться, что Нора тоже его видит.

И когда Яна сделала следующий вдох, она уже словно была другим человеком.

Яна начала говорить слова, которых давно никому не говорила и не собиралась говорить никогда:

— Он убивает на мостах, потому что мост — это граница. Между миром живых и миром мертвых протекает река, и иногда через эту реку удается построить мост. Он пытает — потому что нельзя переродиться без страданий. Он вырезает улыбки — лишает женщину ее «живого» лица. Дает с собой цветы. Он не убивает — он отправляет в другой мир. Может, ему кажется, что он делает доброе дело, дарит бессмертие. А может, ему зачем-то нужно, чтобы эти девушки оказались там. Я думаю так. Приходи в прокат, Нора, я расскажу тебе сказку. Хочешь? Вижу, что хочешь.

С этими словами Яна подобрала ручку тележки, подхватила мокрый черный подол и быстро зашагала к прокату, не оборачиваясь и не задумываясь над тем, что сейчас сказала.

Она рассказывала эти сказки не в первый раз. Яне не жаль было сказок — у нее их много. Если Нора хочет послушать — она придет.

Она придет и Яна расскажет.

…

В тот вечер Яна впервые за осень осталась в прокате. Всю ночь она пересматривала «Ребекку» и «Двойника», лежа на вытертом ковре, тянула виноградный коктейль и старалась не думать о медном следе, который точно видела Нора.

Первый раз истории захватили. Второй раз она замечала, как двигаются камеры, как снимали сцены с Эдит и ее сестрой в «Двойнике», и что машина в «Ребекке» вовсе не едет по аллее, это аллея «едет» к машине, и сочетание сахара со спиртом почему-то делало этот факт очень смешной шуткой, над которой обязательно надо посмеяться.

На третий раз она видела только тени и пятна. У огня, пожирающего Мэндерли, был привкус изабеллы, невидимая кровь из простреленного виска Маргарет складывалась во все более странные узоры. Яна пыталась их разглядеть и надеялась, что получится больше ни о чем не думать.

Но она думала. И не могла ни уснуть, ни напиться, ни проникнуть за экран. Просто раз за разом утрамбовывала в голову две истории, пока не пришло отвращение, а за ним — желанное отупение. Тогда Яна наконец уснула, и уже через полчаса в прокат позвонила первая посетительница — молодая женщина, которой Яна успела пообещать новые мультфильмы для ее сына. Вместо того, чтобы поспать перед встречей с Норой, Яна искренне пыталась объяснить, что второй «Король лев» отличается от первого тем, что историю на этот раз придумали по мотивам «Ромео и Джульетты», а не «Гамлета», поэтому четырехлетнему ребенку обязательно понравится. В конце концов Яна пообещала, что в финале все львы умрут и это будет поучительно, вручила кассету на три дня и пошла краситься.

Ничего не получалось. Тени ложились пятнами, стрелки смотрели в разные стороны, ресницы слипались, а помада размазывалась. Яна шипела и ругала себя за то что согласилась на интервью и что сорвалась, испугалась воображаемого следа.

Но как только хрустальный фурин над дверью переливчато прозвонил второй раз — тени вдруг растушевались как надо, а пара движений пуховки в белой пудре наконец-то выровняли цвет лица.

Яна сунула косметичку под кресло и вышла из комнаты для показов.

Нора стояла у прилавка. Ее парка была облеплена мокрым тающим снегом, волосы убраны под черную вязаную шапочку. На ее шее висел чехол с фотоаппаратом.

— Добрый день, — улыбнулась Яна.

— Добрый, — осторожно ответила Нора, косясь на стоящий на маленькую чугунную горелку, которая стояла на прилавке.

Яна пожала плечами, бросила в медное блюдце несколько щепоток сандаловой стружки и поставила его на горелку.

— У меня особенный прокат, — надменно сообщила она. — Слышали про «магию кино»?

— Я воспринимала это в метаморфическом смысле, — устало ответила Нора, убирая шапочку в карман. Казалось, ее волосы стали еще светлее.

В воздухе медленно расползался прозрачный дымок, пахнущий медом и нагретым солнцем деревом. Нора достала фотоаппарат и стала настраивать объектив.

— Вчера мне отдали несколько сборников венгерского артхауса, и я все их пересмотрю, — пожала плечами Яна. — Еще у меня есть французский экспериментальный хоррор — дивной бессмысленности гимн аутофагии — а неделю назад я рыдала над тем, что мужчина и женщина в ушанке уехали по железной дороге на осле.

— И в чем магия? — заинтересовалась Нора.

— В том чтобы не спиться, — флегматично ответила Яна, доставая из кармана бархатный мешочек. — Хотите, я вам погадаю?

— Не нужно.

— Да бросьте, — поморщилась Яна и накинула на прилавок бордовую бархатную тряпку — распоротый подол старого вечернего платья. — Я вам сейчас расскажу, зачем вы пришли и что вы здесь найдете.

— Я полагаю… — начала Нора, но Яна жестом остановила ее.

Она раскладывала «паука» несколько минут — четыре покрытые лаком вишневые косточки с выжженными рунами в центре, по три по углам. Она передвигала косточки, цокала языком и неодобрительно смотрела на Нору. Та улыбалась и фотографировала руны, Яну и стеллаж с кассетами за ее спиной.

— А что в неподписанных коробках?

— Порнография, — равнодушно ответила Яна, посмотрев на полки, куда указывала Нора. — Грузинская.

На самом деле там были домашние записи, которые нужно было переписать на диски.

— А обычные фильмы у вас есть?

— Есть, меня же до сих пор не выселили из квартиры. На артхаусе денег не заработаешь. Но я спасаю кассеты, — сказала Яна. — Как щенков и котят. Забираю все списанное, то, что люди хотят разбить, сжечь и никогда не вспоминать. У меня есть четыре экземпляра «Сало» Пазолини, на одной из кассет, кстати, есть еще его «Медея».

— Вы смотрели? Считаете — это хорошее кино?

— Смотрела «Медею». А «Сало»… знаете, у Де Сада вообще-то была философия, ненависть к природе, недостаточность одной смерти, отчаяние перед неизбежностью отчаяния…

— А кино хорошее? — тихо повторила Нора.

— У меня нет вкуса, у меня с кино просто животная страсть. Но мне не нравится, — призналась Яна. — Избыточное. Это почти китч, но недостаточно китч, чтобы стать хорошим кино.

Она говорила эти слова потому что знала, что Норе это понравится. Что это хорошая история — сестра убитой маньяком девушки собирает брошенные фильмы и не любит экранизации Де Сада. Нора напишет ее и заплатит за свет, купит бутылку вина и новые носки.

Люди прочитают о прокате, и Яна тоже заплатит за свет и, может, ей даже на носки хватит.

Яна раскладывала руны и цокала языком, но на самом деле на них не смотрела. Скользила взглядом по поверхности, наблюдая за Норой, и только перевернув последнюю косточку обратила внимание на то, что у нее получилось.

— Расскажите о своем любимом фильме, — попросила Нора, раскладывая перчатки на батарее.

— «Куклы» Такеши Китано, — не думая, ответила Яна. Она не знала честного ответа на этот вопрос, и решила, что будет правильным назвать первый, какой придет в голову.

— Почему?

На этот вопрос у Яны тоже не было честного ответа. Она смотрела этот фильм дважды, один раз с Алисой, а второй — чтобы войти в транс. Второй раз она выбрала сцену сна Савако, потому что сон был о синей ночи, мосту, троих смеющихся мужчинах, двух белых масках и девушке, которая увидела лица под масками.

Яне тот транс не принес утешения. Не мог принести, глупая была идея. Норе она, конечно, ничего не сказала.

— Достаточно китч. А может, я хочу, чтобы вы меня считали очень умной и загадочной, — усмехнулась Яна.

— Я все равно не знаю, что это за фильм, — вздохнула Нора и навела объектив на фурин.

Тело паука щерилось острыми краями руны Хагал, рядом неотвратимая петля Ансуз. Рядом с Берканой, означающей Нору, — перевернутая Турисаз. Здесь было и предвестие предательства, и расплата, и гнев. Очень много гнева было в темных вишневых косточках на старом бархате.

Она медленно набросила на руны край тряпки. Перемешала их, свернула в узел и сунула под прилавок.

— Вы скоро получите повышение и будете жить долго и счастливо, если не забудете, что нужно остерегаться черных собак, — сообщила Яна.

— Отлично, — улыбнулась Нора. — Вы давно здесь работаете?

— Почти год, — ответила Яна. — Я открыла прокат незадолго до смерти Веты. Сейчас дают кредиты под очень лояльные проценты.

— И прокат приносит прибыль?

Яна молча выдвинула ящик кассы, в котором болталась мятая пятидесятирублевая купюра.

— Может, вы напишете хорошую статью, и люди начнут ходить чаще, — обворожительно улыбнулась Яна. — Не забудьте написать, что у меня много дублей редких фильмов, и я готова их продавать. А еще я устраиваю показы.

— Но год назад повсюду уже продавались диски, — заметила Нора. — Я, как и многие другие, считаю, что будущее принадлежит DVD.

— Люди привыкли к прокатам, — безмятежно улыбнулась Яна. — Я посоветую фильм, достану редкую кассету и не возьму много денег. Я погадаю, сварю кофе и включу кино для ночного показа. Ни один домашний проигрыватель…

Яна ворковала, с нежностью гладя прилавок и бросая влюбленные взгляды на пустую кассу. Показывала развешенные на стенах старые афиши и репродукции Климта. Зажигала свечи и лампы в красных абажурах, а потом гасила их. Она видела, что Нора скучает, но продолжала пичкать ее уютной ложью так же, как пичкала себя ночными фильмами и виноградным коктейлем. Лишь бы медный след никуда не привел. Лишь бы Нора выпустила свою статью и больше никогда не появилась в ее жизни.

Но Нора слушала.

Скучала, но взгляд у нее был серым и цепким. Она слышала, что Яна говорит правду, но не знала, зачем она ее говорит. И этот вопрос явно интересовал ее больше, чем рассказы про коллекцию Годара.

Нора еще что-то знала, но Яна никак не могла понять, что именно.

Пусть Нора уйдет. Пусть сделает Яну героиней истории вроде «Мечтателей» Бертолуччи и уйдет. Яна готова ради этого ходить по прокату голой и курить, стряхивая пепел на пол.

— Видели «Мечтателей»? Я смотрела в кино восемь раз, мечтаю достать запись…

Только пусть наконец уйдет.

Дрожал в красно-золотом полумраке медный след — опустишь глаза и найдешь.

Но она не уходила. Задавала вопросы, улыбалась, трогала ее афиши, колокольчики и свечи. Смотрела, и взгляд у нее был ледяной, как речная вода.

И взгляд у нее был как у Веты, когда она в последний раз смотрела Яне в глаза.

— Я не мечтаю открыть еще один прокат, этот бы не закрылся, — сказала она и тут же, не меняя интонации, продолжила: — смерть придет, и глаза у нее — твои.

— Что?..

— Я здесь сдаю истории внаем, Нора, — глухо сказала Яна. — А тебе подарю. Ты ведь пришла послушать сказку — слушай. Жили на свете две сестры.

Лица у девочек были одинаковые, такие одинаковые, что никто не мог отличить, и глаза у обеих — отраженное в живой воде небо. Только у одной душа была черней, чем самая долгая ночь, но у другой доставало мудрости в душу сестре не заглядывать. Хочешь слушать дальше? Вижу, что хочешь.

Не спорили сестры из-за лент и булавок, не спорили из-за цветов, что приносили те, кто искал их любви. Дешевы были булавки и дешевы были цветы — надевала одна платье сестры, да волосы так же расчесывала и те, кто приносил им вербейник и левкои не угадывали обмана. Но однажды пришел другой. Он не приносил ни цветов, ни лент, ни раздора — лишь смотрел в глаза одной из сестер и всегда узнавал ее. Говорила ей сестра: «не ходи из родительского дома, не переступай порогов, а если переступаешь — не давай распутывать своих лент, да не бери чужих цветов». Разве слушала ее сестра? Это в родительском доме они были вдвоем, это у отца и матери под присмотром они росли одинаковыми, только одну темнота изнутри грызла, а другая этой беды не знала. Но там, там, где чужие цветы и распутанные ленты, каждая становилась собой. Одной это нравилось. Другой нет. Хочешь слушать дальше? Вижу, что хочешь.

Когда одна сестра уходила из дома вслед за тем, кто распутал ее ленты, другая сказала: «говорят там, за порогами и окнами родительского дома водится Смерть. Я никогда не видела Смерти, но знаю, что от нее нельзя уйти. И еще слышала, будто Смерть приходит, и глаза у нее того человека, кого любил ты больше всего при жизни. Узнаешь, чьими глазами она смотрит — Она возьмет за руку, и ты не почувствуешь, как наступает темнота. Но если ошибешься — в мучениях оборвется жизнь, оборвется ниточка — да останется волосок. Будешь привязан к земле этим волоском, невидимый и немой, и освободишься только когда Смерть придет за тем, чьими глазами на тебя смотрела». Посмеялась сестра, распахнула окна родительского дома, бросила ленты, да закрыла за собой дверь. Хочешь слушать дальше? Вижу, что хочешь.

Не успела она полюбить волосы, не стянутые лентами, не успела напиться любовью того, кто всегда узнавал ее — Смерть пришла за ней и принесла цветы. Принесла фиалки и нивяник, принесла руту и водосбор, да только все цветы у Смерти побелели. Заплела Смерит цветы ей в волосы вместо лент. И посмотрела глазами цвета летнего неба, отраженного в теплой воде. Не то сестры глаза, не то ее собственные. Но разве можно не узнать собственные глаза? Дала она Смерти ответ. И та покачала головой.

Верно, увидела она, какие на самом деле были глаза у Смерти, да только сестре она теперь не расскажет.

И ходит ее сестра по свету, носит на шее свои ленты и ленты сестры, за спиной свои цветы и цветы сестры, и неподъемна эта ноша. Ищет вторая сестра Смерть. Хочет отдать цветы, разогнуть наконец спину. Порвать хочет волосок, которым сестра к земле привязана, да еще спросить — чьими же глазами смотрела Смерть? И может, сама Смерть не знает, которую из сестер забрала — ту, что с темной душой, или ту, что была мудрой? Ищет она Смерть, да никак они не встретятся. Не вплетает Смерть цветов ей в волосы, не смотрит любимыми глазами. Хочешь слушать дальше? Вижу, что хочешь.

Яна замолчала. Нора молча смотрела на стеллажи с кассетами, но взгляд у нее был пустой.

— Хочу слушать дальше, — наконец сказала Нора. — У какой из девочек была черная душа — у той, что умерла, или у той, что осталась жива?

— Про это знает только Смерть, — криво усмехнулась Яна.

Нора внимательно на нее смотрела. Разглядывала выкрашенные в черный волосы, заколотые серебряным гребнем в виде лилии. Черные линзы, черное кружево платья, лиловые пятна румян на скулах. Яна знала, как выглядит — непохожей на сестру.

И на себя тоже непохожей.

— А Смерть могла перепутать?

Яна пожала плечами и позволила себе на мгновение прикрыть глаза. След потускнел. Потом посмотрела на Нору и с улыбкой развела руками. Может, Смерть знает и об этом. Может, кто-то еще может об этом узнать.

— Спасибо вам за беседу, — Нора напоследок щелкнула фотоаппаратом, ловя отражение Яны в зеркале у стеллажа. — Мне пора. Статья будет в следующем номере.

И она ушла.

Яна так хотела, чтобы Нора ушла. Чтобы можно было погасить лампы, запереть двери и задернуть шторы, а потом, наконец, лечь на ковер перед погасшим телевизором и долго-долго спать, провалиться из черноты страхов и подозрений в черноту под веками.

Яна хотела. А теперь стояла, опустив руки, и вишневые косточки раскатились у нее под ногами, и тряпка валялась рядом, похожая на пятно засохшей крови.

Яна знала, кого забрала Смерть. И знала, почему.

И неподъемна была эта ноша.

Глава 8. Другое солнце

Нора приехала к бару «Пантафа» за час до встречи с Яром. Снег, только вчера пленкой затянувший тротуары, превратился в холодные черные лужи. На черных мокрых ветвях застыли бурые и алые пятна листьев, небо было голубым, рыжее солнце размывала сизая дымка догорающих осенних костров, а Норе все еще мерещилась тающая опиумная сладость благовоний притона Яны.

Она не могла себе ответить, в какой момент начала всерьез воспринимать хозяйку умирающего проката. Яна была такой, как описывал Яр — три кружевные юбки, полосатые гетры и кружевной воротник, перегар, виноградный ароматизатор, пропитавший одежду вишневый сигаретный дым и грушево-кофейные духи. Тонкие губы в черной помаде, слишком много подводки и туши на глазах — она одевалась, красилась, вела себя и даже пахла как пятнадцатилетняя школьница, слушающая на кладбищах «Лакримозу». Ее почти невозможно было воспринимать серьезно. Но у нее был плохой взгляд — сначала показалось, что затравленный, но потом Нора поняла, что Яна просто устала и почему-то ее боится. Но потом она перестала бояться, и к концу встречи во взгляде тлело злорадство.

Нора слушала благостное правдивое вранье, которым ее пичкала Яна, глотала кофе, которым приходилось его запивать, разглядывала афиши и кассеты, и совсем ей не верила. Но в один момент — еще до того, как она начала рассказывать сказку — Нора почувствовала, что Яна увлеклась и запуталась. Когда говорила о Такеши Китано.

Нора объехала все городские прокаты и даже заехала в видеосеть, но единственный экземпляр «Кукол» был у Яны. Нора не расстроилась. Попросила коллегу взять ей кассету, и целый вечер потратила на пеструю меланхолию фильма. Ей понравилась идея с веревкой и не понравилось все остальное. Но она была уверена, что Яна назвала первый попавшийся фильм — у нее на лице отразилось секундное удивление от собственного ответа. Нора ценила то, что вырывается из подсознания.

Когда она увидела синие кадры с мостом, поставила фильм на паузу и зачем-то сделала несколько снимков. Было жаль тратить на это пленку, но кассету придется вернуть, а синюю ночь, мост и три фарфоровых лица ей зачем-то хотелось сохранить.

Но сейчас она бродила у бара, как уставшая цепная собака вокруг будки, не потому что ей пришлось смотреть фильм, который ей не понравился и не мог понравиться, и не потому что Яна, забывшись, сказала что-то важное. Почему — Нора сама не знала. Грязь чавкала под ребристыми подошвами ботинок, и ледяная вода просачивалась сквозь швы, хотя ботинки были новыми и дорогими. Нора чувствовала себя простывшей и совершенно сбитой с толку.

Опиумная сладость благовоний. Красный свет, дрожащий на красных шторах, духота, пыль на стеллажах. Слишком взрослая для своего образа хозяйка со злорадным взглядом и черными кривящимися губами. Проклятый прокат, проклятая сказка.

Нора зябко повела плечами и зашла в бар. Села за стойку, стянула мокрые перчатки и мокрый берет. В баре пахло хлоркой, полиролью, сигаретным дымом, алкоголем, сиропами. И благовониями.

Бармен подтолкнул к ней карточку меню, и Нора наугад ткнула в первую попавшуюся травяную настойку. Не хотелось напиваться перед встречей с Яром, но она решила, что лучше встретит его захмелевшей, чем нервной и напуганной.

Чем? Прокатом? Фарфоровыми лицами, которые беззвучно смеялись с экрана?

С Яром она познакомилась месяц назад. Он встретил ее вечером у редакции, и Нора сразу ему обрадовалась. Потому что Яр был огромным, небритым, с хвостом спутанных русых волос, а бурые пятна на старой кожаной куртке слишком напоминали кровь. Нора считала, что именно так и выглядят люди, которым стоит радоваться, когда они поджидают тебя после работы.

Она не сразу узнала его, и когда он вытащил из-за пазухи белую бумажную папку «Дело №», всю исчерканную хаотичными узорами, Нора сначала не поняла, что он ей принес. А когда поняла закрыла ее и долго молчала.

Он собрал досье на всех убитых девушек, даже о последней, Юлии, написал. Больше всего было о Раде. О том, как она пропала. Как он ее искал. Что она любила, с кем общалась, с кем переписывалась. Кто был ее отец и что у него была за машина. Прилагалась даже копия отчета о вскрытии и сухое перечисление нанесенных травм.

Самые тонкие досье были у Юлии и Веты. Остальные были обстоятельными, с фотографиями, рукописными листами, на которых с протокольной отстраненностью и точностью были описаны последние дни жизни каждой из девушек, их пристрастия и круг знакомств, и даже справками и выписками из медицинских карт. Было еще два отчета о вскрытии — Татьяны и Веры.

В отдельном файле лежало подробное описание разговора с Виталием и несколько страниц, помеченных на полях «бесполезная информация, полученная незаконным путем».

— Вы носили это в милицию? — спросила тогда Нора.

Яр ответил, что отнес и собирается делиться любой информацией, которую посчитает нужным с теми, кого он посчитает полезным. Она понимала, что это значит — он хочет найти маньяка. Любыми средствами, и ему совершенно неважно, кто сделает это первым, потому что Яр давно решил для себя, что этот человек умрет.

И еще это значило, что Норе не стоит лезть в это дело, но если бы Нора могла не лезть в это дело, она вела бы кулинарную колонку.

У нее тоже была папка с материалами, которые она собирала для статей. А еще материалами, которые она собрала, но которые не пропустили в печать. Нора откопировала каждый листок и передала Яру.

Он хотел найти этого человека, а не доказать его виновность. Она тоже хотела, чтобы маньяка нашли. Хотела об этом написать, а значит, ей нужно, чтобы его нашла милиция. Чтобы его официально обвинили и можно было много-много писать о расследовании, о судебном процессе, о приговоре. Потом, через год-два, можно будет несколько раз съездить в тюрьму и взять у маньяка серию интервью. Написать об этом книгу.

Вот чего хотела Нора, и вот что она точно не сможет сделать, если своего добьется Яр. В тот вечер она стояла в густом осеннем сумраке, сжимая папку, которую он принес и лихорадочно думала.

Думала.

Сомневалась.

И вечером она сняла копии со всех своих материалов и передала их Яру.

Пусть найдет. Нора об этом узнает, точно узнает, ведь она не просто так не ведет кулинарную колонку. Ей будет с чем пойти в милицию, у нее есть знакомые, которые возьмут у нее материал и придумают, как его применить. Тогда маньяка арестуют раньше, чем Яр проломит ему голову.

Может быть. А если нет, Нора будет утешать себя тем, что сделала доброе дело. Вот так все хорошо складывалось, а на душе все равно было паршиво, тревожно и муторно.

И Нора заказала еще рюмку.

…

Когда Яр зашел в бар, Нора уже сидела у стойки и рассеянно стучала кончиком ручки по краю блюдца с орехами.

— Курить бросила, — тоскливо сказала она, поймав его взгляд. — Зачем я это сделала?

— Ты хочешь жить долго, — предположил Яр.

Нора положила локоть на спинку стула и привычным движением вставила ручку за ухо. Ручка упала ей на колени, зацепив черный полумесяц сережки.

От Норы отчетливо пахло чешским травяным ликером и пивом, но взгляд у нее был ясный.

— Сигареты не падали. Я не вижу причин жить долго, — пожаловалась Нора. — Здесь есть хороший чай?

Бар нравился Яру, потому что здесь наливали приличное пиво и включали музыку, которую можно было не слушать. У него было не так много требований к барам.

— Никогда не пил чай в барах, — пожал плечами он. — Ты взяла интервью?

Нора поморщилась. Подобрала ручку, взяла мятую карточку меню и тут же раздраженно ее отбросила.

— Да, взяла. Мне не нравится твоя Яна. Она врет.

— Я сразу сказал. И именно поэтому ты хотела с ней поговорить, — напомнил Яр.

Из-за темной деревянной стойки, расписанной белыми и голубыми линиями появился мальчишка-официант с бокалом нефильтрованного пива и тремя рюмками ликера.

— Барное, — заказал Яр, так и не заглянув в меню.

— Ты тоже врешь. Ты не любишь такое пиво. Ни один нормальный человек не любит такое пиво.

— А может, я маньяк. Расскажи про интервью.

Она раздраженно фыркнула и замолчала.

Яр сам пришел к Норе месяц назад. Он не хотел обращаться к журналистам и не надеялся на знакомых в милиции — не спаивать же Виталика каждую пятницу ради обрывков фактов и путанных подозрений. Но ему нужна была помощь.

За две недели после смерти Юлии Яр нашел чужой угнанный «Лаурель» и компанию подростков, которые видели, как она села в «какую-то белую» машину. Ночной сторож автостоянки видел мужчину в черной куртке, который простоял на мосту почти полчаса вечером перед убийством. Мужчину Яр тоже нашел, и даже раньше милиции. Им оказался житель соседнего дома, который в тот день напился, дошел до моста и не смог отойти от перил, потому что ему казалось, что река бесконечна и в ней спит Бог. Тогда Яр понял, что один он не справится.

Ему нравились статьи Норы. И Нора тоже нравилась — у нее было хорошее чувство юмора, и она не боялась смерти. Яр это понял, впервые увидев, как она заводит свой красный «Иж Корнет».

Ему нравилась Нора. Но это не помешало ему рассказать ей о Яне.

— Она рассказала мне сказку про Смерть. В прокате бардак, афиши, стеллажи с какими-то отходами кинопроизводства, тут же кофе варят, на рунах гадают, по субботам, наверное, спиритические сеансы проводят, а по воскресеньям оргии устраивают. Твоя Яна — комок нервов, — задумчиво пробормотала Нора, сжимая ручку двумя руками. — Вот так… вот у нее все внутри сжато. Сказка ее… знаешь, я сначала думала, что она рассказывает, чтобы признаться, но теперь сомневаюсь.

— В чем признаться?

— Она пыталась выдать себя за Вету… наверное. Нет, не выдать, запутать… — Нора раздраженно щелкнула пальцами. — Сказка дурацкая, про сестер-близнецов, одна сестра была злая, а другая мудрая. За одной пришла Смерть, у которой глаза человека, которого ты при жизни больше всего любил. За которой — непонятно. И не то глаза сестры у смерти, не то ее собственные. Одна сестра в муках умерла, а вторая себя винит и ищет смерти.

— Яна такое любит, — равнодушно пожал плечами Яр. — Только это все херня.

— Внутри… — повторила Нора, снова сжимая ручку. — Такие сказки обычно рассказывают, когда признаться не могут, и я все думала, в чем же она признавалась. А потом поняла — да ни в чем. У нее как был этот… спазм, эти… нервы — так все и осталось. Она только под конец немного расслабилась, но не так, как люди, когда говорят правду.

— А она и не сказала правду. Напустила тумана и закрылась.

Нора молча кивнула. Яр попробовал пиво и решил, что она неправа — вполне терпимо.

— Что именно она сказала про глаза Смерти? — неожиданно для самого себя спросил Яр.

— Сейчас посмотрю, у меня есть расшифровка с диктофона… — Нора распутала белые завязки и сосредоточенно зашуршала листами. — А, вот. Она сказала: «И посмотрела глазами цвета летнего неба, отраженного в теплой воде».

— Ты ведь сделала мне копии?

— Конечно.

Что-то не так было со всеми этими отражениями в воде и летним небом. Яр вспомнил глаза Яны под черными линзами, вспомнил, как однажды линза выпала и разделила ее лицо пополам.

Яр забрал у Норы распечатку и быстро прочитал сказку. Яна и правда не сказала ничего. Она даже ни разу не разделила сестер на старшую и младшую. Словно они были одним целым. И чьи глаза у Смерти она тоже не сказала.

— Она не может быть Ветой, — сказал он, возвращая распечатку. — Вряд ли она на это вообще намекала, это слишком даже для Яны.

— Я сказала «выдать себя за Вету», — Нора задумчиво постучала ручкой по краю блюдца. — Нет, я неправильно сказала. Скорее она хотела намекнуть, что Вета умерла из-за нее? Или что она должна была умереть вместо Веты?

Яр вспомнил, как Яна смотрела на него каждый раз, когда он приходил в ее дом. Пожалуй, она считала его другом. И он даже мог бы считать другом ее, злую и напуганную женщину, которая никогда не закрывала дверь и которая сделала из собственной стены мемориал. Яр не желал Яне зла, но точно знал, что ей что-то известно. Она этого почти не скрывала.

«Искать силы рассказать», — сказала Яна, когда он спросил, что она сделает, если найдет убийцу своей сестры.

«На дороге я валялась, грязь слезами разбавляла».

«Хочешь об этом поговорить». Яна и Лем плохо прятались.

Нора допила вторую рюмку ликера и подумала на осевшую пивную пену в бокале. Сделала глоток, прищурилась и довольно облизнулась.

— А мне всегда казалось, что скорлупки от фисташек похожи на вырванные человеческие ногти, — сообщила она, пытаясь разбить солонкой закрытый орех. — Ой…

— Я думаю, Яна в чем-то виновата перед сестрой, — ответил он, не обращая внимания на виноватые взгляды Норы. Если она думает, что позволила себе бестактность — пускай думает дальше, ему же легче. — Скорее всего это какая-нибудь глупость. Не знаю. Поссорились кому идти в магазин за молоком, вышла Вета и ее убили.

— Она возвращалась из свадебного салона, — напомнила Нора. — Вряд ли Яна должна была идти в свадебный салон вместо сестры.

— Почему нет, они же одинаковые. — Яр заметил, как Нора закатила глаза и усмехнулся. — Ну может, должна была встретить и не встретила, заговорилась с ее женихом и он не забрал Вету, посоветовала в конце концов этот салон, рядом с которым ее убили — у всех есть такое «должен был», «посоветовал» и «не сделал».

Он не выдержал, отобрал у Норы орех и раздавил двумя пальцами. Вытряхнул ядро ей на ладонь, осколки скорлупы высыпал в пепельницу.

— Спасибо…

— Я не думаю, что Яна как-то напрямую причастна к убийствам. Я думаю, что она боится оставаться одна. Думаю, она не просто так постоянно собирает людей, ночует в прокате и постоянно проверяет решетки.

Яр мог бы считать себя другом Яны. И знал, что она просто так ни в чем не признается. Но он даже не пытался делать вид, что он из беспокойства о Яне собирает информацию, сотрудничает с Норой и позволяет считать себя более пьяным, чем он есть на самом деле. Впрочем, он этого и не скрывал. И Яна это знала, и Лем это знал.

— А, еще, — вспомнила Нора. — Смотри. Знаешь, кто это?

Она достала из кармана несколько фотографий. Яр равнодушно разглядывал могилу Рады — заваленную цветами, занесенную листьями и припорошенную снегом.

Норе нравилась идея слежки за могилами убитых девушек. У Норы было чутье, она была умной и писала хорошие статьи, но иногда ее заносило в детективные клише. Наверное, она мечтала о моменте, когда на всех фотографиях обнаружится один и тот же мужчина в тревожном черном пальто. Можно будет все карточки приколоть на пробковую доску и протянуть между ними красную нитку. Тогда сразу заиграют скрипки, тут же уходящие в крещендо, а нити сложатся в имя убийцы.

Яр знал, что Нора даже купила фотоаппарат кладбищенскому сторожу и каждый месяц платила ему за серию снимков. Яр считал это глупостью, но скидывался на фотографии. Больше глупостей спонсирует — меньше денег пропьет.

— Давай оплатим твоему сторожу курсы фотографии? — предложил Яр, вглядываясь в размытые снимки.

Девчонку он не узнавал. Высокая, в черном, на голове всегда платок или берет — это могла быть любая из примерно половины знакомых ему девушек.

— Она носит нотные тетради, — сказала Нора. — Может, какая-то подруга из консерватории?..

— Рада не…

Яр осекся. Он вдруг вспомнил — девушка в лиловом пиджаке рыдает у него на кухне, мнет картонную пачку чая с чабрецом.

Она плачет и говорит слова, от которых он отмахивается, потому что они не могут быть правдой. Никакие ее намеки не могут быть правдой, а если они правдивы — он никогда не хочет об этом знать.

Выслушал, выпроводил и забыл. Отдал соседке пачку чая, а потом, поддавшись внезапному порыву, вымыл полы в комнате, от окон к двери.

— Я это себе оставлю, — сказал он, пряча фотографии в карман. — Если надо — тебе копии сделаю.

— У меня есть, — махнула рукой Нора. — Ты ведь расскажешь, если ее найдешь?

Яр кивнул и застегнул карман.

— А таблички на месте?

Нора покачала головой:

— Опять сперли. Скоро всем поставят нормальные памятники, и это наконец закончится. Сторож обещал поймать того, кто это делает и таблички на лоб ему приколотить, — она вымученно улыбнулась, но Яр только равнодушно пожал плечами.

Его не волновало, что какие-то вандалы скручивают именные таблички со свежих могил. И с тех, над которыми родственники предпочли оставить крест. Пусть даже это могила Рады — потому что на самом деле это только яма, в которой лежит деревянный ящик. И мертвая девушка в деревянном ящике.

Кажется, Нора была единственной, кого тревожили могилы. Об этом она тоже собиралась писать статью.

На месте Норы Яр хотел бы, чтобы маньяка не поймали. Маньяк пригодился ее карьере куда больше, чем опыт работы в местных газетах и красный диплом.

— Я приду к Яне денька через три, — подытожила Нора. — Принесу номер со статьей и попробую еще раз поговорить, уже по-настоящему. Скажу, что сказку забыть не могу, она сама мне все ходы открыла, — миролюбиво сказала Нора, бросая в пепельницу последнюю скорлупку. — Я еще кассету «Мечтателей» у подруги выпросила, она даже рада была избавиться — говорит, брат целыми днями гоняет на Еву Грин, похудел, бедняжка, и на тройки скатился.

— Забрала у мальчика первую любовь. Жестоко, — усмехнулся Яр.

— Кстати! Смотри, я в другом кабаке такое видела! — вдруг обрадовалась Нора. Взяла последнюю рюмку ликера и опустила почти в полный бокал пива. — Это делают с водкой, называется «утопленница», — сообщила она.

— Нет, Нора, это называется «ерш утонул», — поправил ее Яр. — Большая разница.

— Но если взять вместо водки бальзам или настойку… — продолжала она, болтая рюмкой так, чтобы в золотистом пиве расползлись мутные нити.

Яр закатил глаза и жестом попросил ее замолчать. Потом поднял карточку меню и быстро нашел нужный коктейль в карте.

— «Офелия» с «Бехеревкой», «Лора Палмер» с вишневым или кофейным ликером и «Катерина» с клюквенной настойкой на коньяке, — прочитал он. — Смотри как повышается уровень культуры, если начать убивать людей.

Нора смотрела в карточку и тихонько похрюкивала в прижатый к губам кулак.

— Она свои венки повесить думала, но в ней был ерш, — предложила она. — Я материал про Янин прокат включаю в серию статей про жизнь города между убийствами. Про коктейли тоже напишу. Клюквенная настойка, а?! Молодой человек! А кто у вас хозяин?

Яр мог поклясться, что официант попытался спрятаться под стойку.

…

Он стоял перед обитой черным дерматином дверью и сверлил взглядом золотую шестерку и вытертый серебристый ноль над глазком. Поняв, что девушка за дверью ни за что не догадается, что он не хочет ее видеть, и не пришлет ему обстоятельное письмо с ответами на его вопросы, Яр наконец позвонил.

Леся открыла сразу. Он не слышал звука шагов, не было ни секунды заминки. Может, стоило все-таки уйти и подождать письма.

— Привет, — просипела она. — Я простыла.

— Вижу.

Вот так. Будто они виделись пару дней назад. Будто они были хорошими друзьями.

Она стояла, завернувшись в огромный клетчатый халат, и близоруко щурилась снизу вверх.

Она изменилась. Раньше она носила золотисто-рыжеватые кудри — как у Рады — лиловые вельветовые пиджаки — как у Рады — и кружевные воротники и манжеты, на рубашках, футболках и свитерах как. Сейчас Леся оставила ежик темных волос, словно недавно брилась налысо. Огромные серьги почти касались ссутуленных плеч, а между кольцами в брови и ноздре протянулась золотая цепочка.

Леся сделала все, чтобы перестать быть как Рада. Яна бы обязательно посмеялась.

После смерти Рады Леся заходила к Яру дважды. В первый раз она приехала поздно вечером, села на диван, минуту молчала, а потом разрыдалась. Говорила, что Рада была ее подругой, и его она тоже считает другом, и что это все ужасно несправедливо. А потом не говорила ничего, только всхлипывала, уткнувшись носом в колени. Яр тогда сидел на стуле сгорбившись и молчал. Ждал, пока она уйдет, потому что не собирался никого утешать.

И она ушла. Вытерла мокрое лицо рукавом и вышла в желтый коридорный свет, через мгновение обрубив его хлопком двери.

Второй раз она приехала через неделю. Яр уже нашел силы вежливо ей улыбаться, она привезла чай с чабрецом и дешевое печенье, и все говорила, говорила какая Рада была замечательная и как любила его. Она убеждала его в этом так горячо, будто он сомневался. И он начал сомневаться. Не сразу, и не в Раде, разумеется, а в Лесе. В том, сколько она знает и сколько говорит.

Но в тот раз он ничего не добился. И через неделю, когда позвонил ей домой, снова не добился ничего, кроме искреннего сочувствия и почему-то наигранных уверений в ее любви.

И тогда Яр сделал то, чего делать не стоило. Он оставил Лесю в покое и о той истории старался не вспоминать. Никакой правды ему было от Леси не нужно, да и не могло у нее быть никакой правды. А ее домыслы он слушать не хотел.

Девчонка врала плохо. Она врала так плохо, что почти говорила правду, какой ее видела. Ей явно очень хотелось Яру что-то рассказать.

Что-то облегчит его горе, уменьшит ее вину. Но все, на что ей хватило смелости — хрипеть «Ты просто знай, что она очень, очень тебя любила».

— Заходи, — опомнилась Леся, посторонившись.

Яр молча снял мокрую куртку и повесил на пустую вешалку в прихожей. Под вешалкой лежало черное мятое пальто.

— Чай будешь? Кофе?

— Кофе.

— У меня вот, — равнодушно сообщила она, показывая синюю банку. — Говорят, один из самых дорогих сортов кофе делают из зерен, высранных каким-то хорьком. Этот, по-моему, тоже кто-то высрал, но вряд ли это был хорек.

Яр пожал плечами и сел на край серебристого кухонного уголка.

Над покрытой слоем пыли плитой нависали пустые открытые полки. Одна из полок была задернута жизнерадостной занавеской в синих цветочках.

Леся отдернула занавеску. Достала две чашки — фарфоровые, покрытые темным кофейным налетом — и осторожно поставила их на золотые блюдца.

Яр узнал чашки из сервиза матери Рады.

— О чем ты хотел поговорить? — спросила она, наклоняя банку над чашкой. — Тебе сколько ложек?

— Я что-то не вижу ложек.

— А я на глаз.

— Четыре. Я хотел поговорит о Раде.

— Ну конечно, — усмехнулась Леся. — Мне врачи рекомендовали о ней не говорить, знаешь?

— Нет.

Он хотел проявить участие и спросить, какие врачи дали ей такие рекомендации, но понял, что не может изобразить участие. Леся пугала Раду. Пугала своим восхищением, лиловыми жакетами и черными бархатными лентами в золотистых волосах. Они родились в один день, и Леся часто говорила, что хотела бы иметь такую сестру.

Лесе точно нашлось бы о чем поговорить с Яной, но Яр не считал, что сделает доброе дело, показав этой девушке дорогу к дому, где никогда не закрываются двери.

— В рехабе, — процедила Леся, не дождавшись его вопроса. — Мне запретили врачи в рехабе.

— Тогда не стоит нарушать их предписания, высыпай кофе обратно в банку, — предложил Яр.

— Мудак, — прошипела она, плеснув в чашку кипятка. — Когда она умерла, у меня никого не осталось. Я думала у меня есть еще друзья, но оказалось, это все были ее друзья.

Яр хотел сказать, что ее друзьям было бы проще, если бы она оставалась собой, даже если все это время у нее-настоящей из носа свисала цепь. Но промолчал, потому что Леся уже начала говорить. Слова, которые она копила все это время, уже выстроились в нужном порядке, и она произнесет их, даже если он уйдет прямо сейчас.

Серебристый диктофон в его нагрудном кармане едва слышно шуршал, но она, казалось, не замечала.

Она села на табурет, обхватив чашку истончившимися до прозрачности пальцами. Клетчатые рукава сползли к локтям, и Яр увидел белые венки, браслетами обхватывающие ее руки от запястий до локтей — пять на левой, и шесть на правой.

Вокруг шестого, самого свежего, еще не спал отек, и венок словно плескался в растворенной в воде крови.

— Если это не прекратится — мне не хватит рук, — сказала Леся, слегка покачиваясь на табурете. Кофе опасно заплескался в ее чашке. — Прости. Ты узнал правду, да?

— Да, — ответил Яр, и едва успел подхватить выпавшую из ее пальцев чашку.

— И что ты… что? — хрипло спросила она.

Ее лицо исказило мучительное облегчение. Яр держал мокрую чашку и чувствовал, как по ладони стекают горячие кофейные капли.

— Это ничего не изменило, — туманно ответил он.

У Рады было мало подруг. Она была общительной и милой, поэтому у нее всегда была компания для прогулки по парку, похода в кафе или кино. Но до Яра самые близкие отношения у нее складывались с роялем.

Их отношений с Лесей он никогда до конца не понимал. Только знал, что Рада редко отказывалась с ней встречаться и дарила ей книги, хотя Леся ее и пугала.

А еще знал, что в первые дни после смерти Рады не мог отделаться от мысли о том, что убийца мог выбрать другую девушку. Это была подлая мысль, но Яр ее не гнал, а потом не стыдился.

— Расскажи мне. Это… теперь это важно, — тихо сказал он.

— Почему? — она попыталась забрать чашку, но потом обхватила себя руками, унимая дрожь собственными объятиями.

— Я ищу того, кто ее убил.

— Он не убивал, — прошептала Леся. — Нет-нет, не может быть, Ярик, там все не так было…

— Ну расскажи мне, как, — Яр начинал раздражаться. Поить щуплого мальчишку-милиционера было глупо, он это делал, чтобы делать хоть что-то, и отчетливо это понимал, но разговаривать с девчонкой, которая так и не могла набраться смелости и вывалить ему наконец-то подозрения о своей мертвой подруге, было еще глупее.

— Это было помутнение, — вдруг мечтательно вздохнула Леся, и тут же осеклась. — Рада встречалась с мужчиной. Раз в две недели, часа в два, он забирал ее от торгового центра у Площади Славы.

— Почему оттуда?

— Там всегда толкучка, — прошептала она, крепче обхватывая себя руками. Леся побледнела так, что стали видны веснушки, а на кончике носа дрожала капля пота. — Там всегда много машин и людей. Таксисты, родственники, друзья… все кого-то забирают и куда-то едут…

— И Рада садилась к этому человеку в машину, — подсказал Яр.

Леся кивнула.

— И они ехали куда?

— Я не знаю… правда не знаю, Яр… кажется, в какой-то дом…

— Что был за мужчина?

— Я должна была сказать… и в милицию пойти, — всхлипнула Леся, вытирая нос рукавом. — Мужчина был страшный. Высокий, худой, глаза водянистые… посмотрел на меня как-то… я будто к месту примерзла…

— Он? — Яр достал фотографию отца Рады и сунул Лесе под нос. — Садилась в белый «Лаурель»?

Неожиданно Леся мотнула головой.

— Мужчина… не знаю, может и этот, а машина другая была. Или не этот? Я правда не узнаю, прости меня…

— Какая была машина? — ровно спросил он.

— Разные машины… кажется… черная, зеленая, белая…

— Какой марки? Большие, маленькие?

— Яр, я не знаю! — горестно взвыла она. — Почему ты меня спрашиваешь о таком, я правда понятия не имею, ничего в машинах вообще не понимаю! У одной «елочка» в салоне висела, у другой — четки! Мужик был один, машины — разные!

Елочка. И четки. Вот это было замечательно, такая ценная информация. Осталось найти черную, зеленую или белую машину с елочкой — и маньяк у него в руках.

— Что еще знаешь? Все рассказывай. Чем она занималась в торговом центре пока его ждала, что говорила про этого мужчину, как вообще объясняла?

— Говорила, что это ее любовник, — выдохнула Леся. — Покупала всегда еду, консервов много… я над ней как-то пошутила, мол, к хахалю ездишь с пакетом тушенки, она на меня так посмотрела… думала, от меня только белый отпечаток на стене останется. Она вообще не любила о нем говорить. Она… в последние месяцы перед… смертью стала совсем на себя не похожа.

Яр помнил Раду уставшей. Очень, очень уставшей и напуганной. Помнил, как они собирались уехать. Он договорился с друзьями в соседнем городе, чтобы их пустили на пару недель в пустующую квартиру. Потом они либо должны были вернуться, поехать дальше, либо снять квартиру и остаться. Тогда они были совершенно свободны.

— В ТОБе, ну в Театре оперы и балета, среди сезона сняли «Жизель», — Леся выхватила у него мокрую чашку и одним глотком допила оставшийся кофе. — Рада туда пробы проходила, но ей сказали, что Адану не нужен индивидуалист за роялем. Рада тогда разозлилась, сказала, что на рояле играют только индивидуалисты. А потом ее убили, балет сняли через месяц. Зрителям больше не нравятся мертвые девушки в белых венках. Теперь пришивают виллисам крылышки лебединые, — хихикнула она. — Знаешь что, Яр. Я думаю, ты все-таки мудак, а еще я очень устала. Подожди-ка меня.

Она поставила чашку на самый край стола и вышла в темный коридор. Яр слышал ее удаляющиеся тяжелые шаги.

Он неслышно приоткрыл дверь и оглядел коридор. Почти пустой. Темный линолеум, призрак трельяжа, прямоугольник кошачьего лотка у двери в уборную. В воздухе запах осенней сырости и освежителя.

Убедившись, что Леся закрыла за собой дверь, Яр медленно выдвинул не скрипнувшие ящики трельяжа. Пустые флаконы из-под духов, пара мутных складных зеркал, спутанный парик, мятые газеты и разбухшая книга в темной обложке. Он быстро пролистал ее — «Незабвенная» Ивлина Во, почти между каждой страницей вложен высохший белый цветок.

Он вернул книгу на место, задвинул ящики и быстро обшарил карманы валяющегося под вешалкой пальто. Мятая сигаретная пачка, зажигалка, потрепанный рецепт и что-то вроде узла из веток и красных лент. Яр быстро оглянулся и вытащил его целиком.

Высохшие ивовые ветки, связанные тонкими красными ленточками. От узла едва заметно пахло гарью.

Яр вернул его в карман, отряхнул руки и зашел в ванную. Выключил воду, быстро огляделся — ничего особенного, банки, флаконы, розовый резиновый коврик на дне желтой ванны — вымыл руки и вернулся на кухню.

Леси до сих пор не было. Он слышал, как она всхлипывает и чем-то гремит за стеной.

Яр наконец отхлебнул остывший кофе. Леся не обманула. Может, даже преуменьшила его достоинства.

— Я говорила с тем мужчиной один раз, — сказала Леся, на этот раз совершенно бесшумно появившись на пороге. — Он курил, я делала вид, что курю. Я в тот раз… я знала, что Рада снова с ним встретится. Приехала раньше нее, нашла его на парковке, представилась. Он был… спокойный. Но неприятный. У него был тик, вот тут, — она погладила пальцем еле заметную морщинку под носом, слева. — Постоянно щека вот так дергалась. У него громко играла музыка в машине, и он покачивался, как пьяный. А потом замирал и смотрел в одну точку. Я не хотела тебе говорить, Яр, но я устала. Я не думаю, что это был ее любовник.

Леся протягивала ему коричневое портмоне. Кожа потрескалась, заклепки потемнели — оно было очень старым и все было забито бумагой.

Яр молча открыл первый отсек и вытащил первый попавшийся лист. В первую секунду ему показалось, что это распечатанная фотография Яны, но в следующую секунду он понял, что смотрит на портрет ее сестры. Он не помнил этого снимка в газетах. Взгляд рассеянный, на лице странные блики теней. На следующем снимке, полароидном — Наталья. Газетный портрет Веры, три фотографии Татьяны, еще четыре фото Веты. Распечатанные на бумаге, вырезанные из газет, снятые с бликующего, затертого помехами телевизионного экрана.

— И ты это никому не показала? Ни милиции, ни мне? — хрипло спросил он, глядя на россыпь цветных и черно-белых пятен, в которые превратились лица.

— Я достала это из кармана Рады, — равнодушно ответила Леся. — Ищешь убийцу — удачи тебе. Я столько бухать и рефлексировать уже просто не могу.

Он с трудом поднял глаза. Лицо Леси изменилось — появился блеск в глазах, а щеки порозовели, словно признание и правда освободило ее.

А может, у нее просто поднялась температура.

— У того мужчины была татуировка, — продолжила она. — Женский портрет в арке, перевитой колючей проволокой и надпись «Hoc est in votis». Вот тут, — Леся постучала пальцем сначала по костяшкам, а потом по запястью. — Мне один хмырь знакомый сказал, что это значит, что мужик винит в отсидке бабу.

Выпускница музыкальной школы, одногруппница Рады, которая только что рассказывала про «Жизель», шумно высморкалась в мятую салфетку и поправила свисающую из носа цепь.

Яр молча смотрел на нее и ждал, пока она скажет, что еще сперла у Рады полный чемодан искусственных белых цветов, паяльник, окровавленные пассатижи и опасную бритву. Но Леся молчала, только комкала в руках салфетку.

Он вообще не придал значения намекам Леси, когда она приходила в первый раз. Он шел сюда, уверенный, что она расскажет о том, что Рада встречалась с другим мужчиной, и скажет что-нибудь, что поможет найти ее отца. До этого момента у него было ровно два повода для подозрений: перед смертью Рада села в его машину, и он сбежал из тюрьмы, когда начались убийства.

Теперь Леся сказала нечто невозможное. Он не мог это осмыслить, не знал, куда это положить, к какой детали это пристыковать — уродливый и разлапистый домысел, который девчонка вывела из банок с тушенкой и сайрой, старого портмоне и тюремной татуировки.

А еще была улыбка. Разорванная улыбка Веты, повторенная на лице Рады. Знак отличия, особая жестокость — Яр отрешенно думал, мог ли самый жестокий и самый безумный человек пожелать собственной дочери так улыбаться.

Мстил бывшей жене?

Граффити на стене, склонившейся над проспектом — женщина с разметавшимися в нарисованной воде волосами, пестрота окровавленных цветов, алый излом рта.

Рада. «Давай уедем».

Почему они не уехали?

Яр хотел бы сказать себе «не успели», но честным ответом было «никуда не торопились».

Рада боялась, но он представить не мог, что она боится не безликой опасности, стерегущей у мостов. Она сама вечно переносила поездку, сомневалась, ехать им или нет, переживала из-за его работы, хотя он сказал ей, что взял отпуск.

Почему не сказала ему?

«Я знаю, кто убил Лору Палмер», — Яна улыбалась ему нарисованным швом.

Ее пароль, позывной для тех, кто по ночам сторожит остывающую реку. Яр тогда подумал, что все знают, кто убил Лору Палмер, но только сейчас задумался над тем, кто на самом деле оказался убийцей. Вдруг Яне подсказали ее карты, руны, кофейная гуща и линии на чужих ладонях? Яр никогда в такое не верил.

Но сейчас был готов поверить в любую чушь, которую несла Яна.

— Я оставлю тебе номер, — наконец сказал он. — Позвони мне, если что-то еще вспомнишь, хорошо?

Леся кивнула. Запихала салфетку в карман и снова обхватила себя руками.

— Яр… — беспомощно пробормотала она. — А если ты узнаешь, что Рада, ну… знала что-то об этом… что она зачем-то этого мужика прикрывала…

Он хотел сказать, чтобы она замолчала, потому что и так узнал столько, что придется шататься по улицам с кастетом до самой весны — вот Нора будет счастлива, если в городе появится еще маньяк, подменяющий первого — но молчал.

— Ты что будешь делать?

— Найду того, кто ее убил, — сказал он. — И передам милиции, потому что это мой гражданский долг.

— Яр… — горько прошептала она.

— Что?

Но она больше ничего не сказала. Молча проводила его и заперла дверь. Яр постоял, зачем-то прислушиваясь, не раздадутся ли шаги, но было тихо, будто Леся была неписью, которая вечно стоит под дверью, в ожидании, пока ей зададут вопрос. Если постучать — она откроет и скажет, что простыла.

Конечно, Яр не стал этого делать. Вышел на по-зимнему сизое солнце, щурясь и морщась от неожиданно яркого света. Закурил, а потом достал диктофон из нагрудного кармана:

— Нора, на часах 19.08. Отличная погода, ясно и почти нет ветра. У дома растут просто потрясающие сосны. Только что говорил с подругой Рады, очень приятная девушка. Лучше бы допросил полено.

Он выключил запись и поднял глаза. Не помогла дурацкая шутка.

Солнце светило издевательски ярко, и скоро Яр видел только белый круг на белом небе, а в центре круга — голубой провал в какое-то чужое небо, лучшее небо, под которым живут люди, которые никогда не слышат того, что сегодня услышал он.

Глава 9. Спящие дома улицы Блюхера

За следующие два дня Яна протерла все полки в прокате, выбила ковры и перетряхнула занавески, вымела из-под стеллажей пепел благовоний и вымыла полы. Чтобы Нора не вернулась, не нашла дорогу назад. Чтобы никто не нашел ее прокат кроме тех, кто приходит за фильмами. Пусть приходят те, кто не тянет за собой медные следы и не оставляет ворох вопросов и тревог.

Вечером второго дня Яна помахала веником, представляя, что выметает вопросы и тревоги, но это, конечно, не помогло. Пришлось бросить под придверный коврик горсть пшеничных зерен, смешанных с крупной морской солью. Это тоже не помогло, и тогда Яна просто обложила матом дверь и Нору. Потом повесила табличку «закрыто» и ушла на набережную.

Она долго бродила вдоль реки, подернувшейся мутной пленкой льда, словно заживающая рана — коркой. Подставляла лицо желтому и красному свету развешенных на рыжих фонарях гирлянд и глотала поддельный, неправильный воздух, которым никак не могла надышаться.

Она была почти счастлива. Истаял медный след, ушла Нора, и теперь, вдалеке от своего оплаченного, пыльно-коврового ада, от дома, который давно перестал быть ее домом, от стены, с которой вечно скалились измятые серые лица и безжалостно впечатанные в серую бумагу имена, вдалеке от всех, кто знал ее и чего-то от нее ждал, Яна почувствовала себя свободной.

Поднесла похолодевшие руки к пылающим щекам. Провела по лицу, умываясь ледяным алым и золотым светом. Набережная была длинной, очень длинной, и полнилась светом огней — фонарей, гирлянд, вспышек фар, окон домов, нависающих над дорогой. Широкая, незаметенная снегом набережная, тянущаяся вдоль остывшей, уснувшей реки, где до весны не найдут больше мертвых женщин.

А может, и потом не найдут.

Лем перестанет пропадать и будет чаще оставаться у нее. Яр перестанет столько пить, и у него никогда больше не будут так страшно темнеть глаза.

Володя признается Лене, что влюблен, и они перестанут ходить к Яне. Когда-нибудь она сама зайдет к ним в гости.

Алиса перестанет вздрагивать по ночам от каждого шороха. Ее ждут длинные, темные и пустые ночи, в глухой черноте которых ничего не таится. Она напьется ими, и разгладятся оставленные бессонницей морщинки, распрямятся усталые плечи.

Почти все смогут найти покой в этот ноябрь, в предстоящую зиму. Только у Яны нет шанса. Она стояла под фонарем, подставив лицо омывающему набережную свету, и слезы размывали подводку и затекали под берет.

Той ночью Яна рассыпала по столу руны — темные вишневые косточки, острые выжженные знаки — и долго перекладывала их, переспрашивала и пыталась вывести другие ответы. Порыдала, выпила три рюмки сливочного ликера, запила водкой из морозилки, и ушла спать.

…

Нора пришла через несколько дней после интервью, и Яна совсем ей не удивилась. Она уже знала, как все будет. Знала, чем все кончится. И нужно было просто смириться, что от Норы теперь никуда не деться.

Она принесла «Мечтателей», газету со статьей и плитку шоколада. Положила на табуретку, которую Яна поставила под знаком анархии на стене, чтобы приколоть к вершине очередную вырезку, а потом подняла глаза. Задержала взгляд на чешуйках приколотой к стене бумаги и погладила черную дугу.

— Можно это сфотографировать?

Яна покачала головой. Это не для всех. Это не может быть для всех.

— … черепкам, увитым скромным веночком, — прочитала Нора. — Лепесткам цветущих фиалок… О ком это?

— О манах, — улыбнулась Яна. — Древние римляне называли так духов предков. Маны не великие и не злые. Просто мертвые, которых надо чтить.

— А что будет, если не чтить?

— … наказанье пришло: говорят, что за это несчастье Рим раскалился огнем от пригородных костров, — мечтательно процитировала Яна. — Заварить чай?

Нора зачарованно кивнула.

— Здесь много моих статей, — заметила она. — Мне приятно.

— Ты звала мою сестру по имени, — нехотя ответила Яна.

Прошелестела подолом шелкового халата по разбросанным по полу бумагам. Вышла на кухню, достала серебристый чайник и жестяную банку. Включила плиту, а потом приоткрыла окно и прислонилась горячим лбом к холодной оконной раме, выкрашенной белой масляной краской.

Яна знала, что от Норы теперь не избавиться. Нора — длинный нос и огромные глаза, блестящие медными искрами следа, который она уже взяла. Вдохнула его, как ищейка, вместе с пылью проката, маревом благовоний, сказкой и всей ложью, которую развесила в воздухе Яна. И теперь она никуда не денется.

Пахло раскаляющейся конфоркой и чем-то холодным, будто замерзающей водой в оцинкованном ведре.

Так пах остывающий день на берегу реки. Так пахло в морге, рядом с Ветой. Яна пришла на опознание и смотрела на собственное изуродованное лицо, дышала глубоко и ровно, а в ее кармане звенели горячие и мокрые монеты.

Яна тогда купила для проката последний стеллаж, ковер и забрала из видеосети первую коробку списанных кассет. Это были ее последние деньги.

Она вышла из морга, и запах ее не оставлял. Яна пошла на мост, где убили Вету, и долго стояла там, сжимая монеты в липкой ладони. Потом швырнула их в теплую воду, на которой больше не дрожали белые лепестки, села у перил и разрыдалась. Больше всего в тот момент ей хотелось, чтобы рядом был человек, который мог бы ее понять. Кто положил бы ладонь на ее вздрагивающую спину, и отчаяние раскололось бы пополам.

Но тогда в целом мире не было такого человека.

Холодная вода в оцинкованном ведре. Отраженное небо, и в небе — лепестки.

— Яна?

Она не открывая глаз поставила чайник на конфорку.

— Вету кремировали, знаешь? — глухо спросила Яна. — Конечно не знаешь. Откуда тебе знать. Это я настояла.

— Зачем?

Яна открыла глаза и улыбнулась. Улыбка исказилась в круглом боку чайника.

— «…идут в дым, из дыма — в ночь, из ночи — в темную половину месяца, из темной половины месяца — в шесть месяцев, когда солнце движется к югу, из этих месяцев — в мир предков, из мира предков — в луну». — Яна бросила на дно глиняного чайника звездочку бадьяна, несколько сушеных ягод, апельсиновую корку и щепотку заварки. Запах черного чая, терпкий и теплый, на мгновение смысл навязчивую, свербящую ноту воды, впитавшей небо, лепестки и оцинкованные стенки ведра. — «Достигнув луны, они становятся пищей. Там боги вкушают их, подобно тому, как они вкушают царя Сому, говоря: "Возрастай, уменьшайся". Когда это проходит у них, то люди попадают сюда в пространство, из пространства — в ветер, из ветра — в дождь, из дождя — в землю. Достигнув земли, они становятся пищей. Снова совершают подношение их на огне человека, и затем они рождаются на огне женщины».

«Вот так. Слушай, Нора, слушай и никогда больше сюда не приходи. Я сумасшедшая, сектантка и кинодилер. Ничего ты от меня не услышишь, кроме эзотерических бредней, не получишь историю, на которой можно заработать», — думала Яна, с ненавистью глядя на струйку пара, струящуюся из изогнутого носика.

Она сняла полотенце с ручки духовки, быстро укутала чайник и поставила его на холодную конфорку.

— Я больше не отражаюсь в зеркалах, — сообщила Яна, чтобы Нора точно поняла, с кем имеет дело.

— Ты только что проходила мимо трельяжа, и я уверена, что видела отражение, — поморщилась Нора.

— У тебя когда-нибудь была запасная жизнь?

— Иногда я веду себя так, будто у меня их много, — улыбнулась Нора.

Яна ответила на улыбку. Она видела, что Норе очень хочется что-то сфотографировать. Или записать. Нора нервно перебирала длинными белыми пальцами кисточки скатерти, а ее взгляд метался от цветов и птиц на обоях к неровно подрезанным занавескам.

Она словно пыталась поймать историю в воздухе. Поймать, сплести, присвоить и перепродать.

И Яна решила говорить правду.

— Близнецы — это не просто люди с одинаковыми лицами. Когда нам было по семь лет, мама отвела нас к психологу в поликлинике. Мама плакала, а психолог раскладывала карточки и задавала глупые вопросы. Потом задумчиво смотрела на нас и молчала. «Нас», понимаешь? Не понимаешь… У меня не было имени. И у нее тоже. Когда звали кого-то из нас, подходила та, которая была ближе в двери. Конечно, родители нас различали, воспитатели в детском саду почти не путали. Это мы друг друга путали. У нас не было своих вещей, не было своего времени. Папа очень хотел нас разделить. Выходил на прогулку сначала с Ветой, потом со мной, ему не лень было тратить лишний час. Они возвращались — а я уже чувствовала себя уставшей. Мама тоже пыталась… не покупала нам одинаковые вещи. Не накладывала нам еду, не наливала чай — мы должны были сами решить, что будем есть и хотим ли класть в чай сахар. Сначала одна, потом другая, не подглядывая друг за другом. Но мы пользовались вещами друг друга и ели друг у друга из тарелок. Каждая тарелка была моей и каждое платье было моим. Каждая тарелка была ее и ее было каждое платье.

Яна замолчала. Уставилась на обернутый полотенцем чайник, сжала темный край деревянной столешницы и, позабыв о Норе, принялась себя жалеть.

Ей так хорошо удавалось не быть. Когда Вета была жива, это давалось так легко. Даже когда они повзрослели, обе продолжали чувствовать эту связь — все слова, которые можно не договаривать, мысли, которые можно не объяснять. Отражения, которые можно поймать не только в зеркалах. Но обе понимали, что нельзя прожить одну на двоих жизнь.

Яна не спала со Славой, женихом Веты — после смерти сестры ей почему-то постоянно задавали этот вопрос.

Она тогда спала то с патлатым мальчишкой, который играл на скрипке в переходе, то с молчаливым парнем из кадетского училища. И вообще не собиралась замуж.

Яна не подавала документы в торговый колледж.

Яна могла смотреть в лицо и, как она думала, в мысли сестры, как в свои, но она не была своей сестрой.

Вета была похожа на мать — обеим хотелось теплого света, заключенного в коробку крепких стен. Переболев мечтами стать ветеринаром, детективом и актрисой, Вета подала документы на бухучет. Она следила за здоровьем, вовремя лечила зубы, раз в несколько месяцев обновляла стрижку, с шестнадцати лет и до самой смерти ни разу не напивалась. Иногда Яне казалось, что ее сестра устала уже к восемнадцати годам. Иногда ей казалось, что ее сестра зануда. Но на самом деле Яна чувствовала эту потребность — в стенах, свете и незыблемости, чувствовала ее, как отнятую руку. Как что-то, ушедшее к сестре безвозвратно.

Вета любила кино, но она любила его как все. Ей нравилось смеяться над комедиями, она могла всплакнуть над мелодрамой. Она включала фильм на фоне, когда готовила ужин, и не замечала, когда начиналась реклама.

Яна успела поработать в одном из самых больших городских прокатов еще в школе, и ее любовь к стеллажам, кассетам, картотеке и тускло мерцающему экрану в зале для показов ей самой напоминала одержимость. Она советовала — и люди не просто благодарили, они возвращались, и в их глазах был свет. Люди успевали посмотреть фильм, который она советовала, по четыре раза подряд. Ей говорили, что фильм отозвался, ожил и даже излечил.

Яна пересмотрела все фильмы в прокате, где работала. Владелец, дядя Гриша, приходил в десять часов, когда прокат закрывался, выключал телевизор и отводил ее на остановку, а несколько раз даже провожал домой — когда она задерживалась совсем уж допоздна. Несколько раз ее забирала Вета. Она ругала ее, говорила, что ограбят, изнасилуют и зарежут по дороге, и никто не может ручаться, в каком порядке это сделают.

Яна смеялась, иногда злилась, и все равно продолжала торчать в прокате.

А потом дядя Гриша его продал. Яне было семнадцать, она считала себя взрослой, но устроила обычную подростковую истерику. Умоляла подождать год. Обещала найти деньги, выкупить прокат, работать бесплатно, мыть полы и раздавать рекламные листовки. Дядя Гриша смотрел на нее с жалостью, разводил руками, говорил про аренду, рентабельность, эпоху DVD и еще какую-то чушь, которая не имела никакого отношения к Яне и прокату. Говорил, что на показы приходит мало людей, и Яна предлагала выкупать пустые места. Он качал головой и тяжело вздыхал.

А потом продал прокат. Теперь там магазин игрушек. Яна зашла туда один раз, несколько минут с ненавистью таращилась на плюшевого зайца, а потом вышла и никогда туда не возвращалась. В тот момент она решила, что вокруг идиоты и предатели, но она такой никогда не будет.

Тогда диски были еще не так распространены. Если бы Яна больше времени уделяла своей прибыли, и не тратила ее на алкоголь, пудру, диски с музыкой и неформальные тряпки, она бы поняла, что дядя Гриша был прав. Что скоро она будет сидеть в своем прокате совсем одна, и к ней будут ходить только пенсионеры, которые не могут разобраться с оплатой интернета по карточкам и магической связью сети с домашним телефоном, а DVD плеера с телевизором «Рубин».

Но Яне было все равно. У людей, которые любят читать, часто возникает дурная мечта стать библиотекарем, и никто их за это не осуждает. Она не хотела ничего великого, выдающегося, невероятного — она мечтала сидеть в каморке со стеллажами, забитыми кассетами, и раздавать людям фильмы.

Это была такая простая мечта. До того простая, что не требовала ни долгих лет учебы в университете, ни какой-то другой, нормальной карьеры.

Этого только отец Яны не понимал, все время говорил, что нужно получить нормальное образование. Даже Вета понимала. И когда она иногда оставалась ночевать в родительском доме, они, как раньше, ложились в одну кровать, Вета гладила ее по спутанным светлым волосам, и сонно бормотала, что все будет хорошо. Вета была на целых восемь минут старше. Вета тоже страдала и металась. Ее душа была комнатой, где никогда не было сквозняков, где ковер съедал звуки шагов, а свет никогда не резал глаза. И Яна была залетевшим в эту комнату стрижом.

Яна ей всегда верила. Строила планы, как заработать денег. Даже радовалась, что кто-то думает, что будущее за дисками, и в конце концов в прокатах можно и диски раздавать. Главное — найти деньги. И их потребуется меньше, если кассеты и проигрыватели подешевеют. А потом Вета, изведенная ее метаниями, дала ей совет. И Яна ему последовала.

Яна протяжно всхлипнула и испуганно закрыла лицо рукавом. Она действительно забыла о Норе.

— А теперь все венки и все ленты стали вашими? — тихо спросила Нора.

Яна зябко повела плечами. Нора запомнила сказку.

— Все ленты мои, — кивнула она. — И все венки…

Она достала чашки. Разлила чай, высыпала на тарелку печенье, а потом достала из холодильника очередную банку вишневого варенья и стала ложкой перекладывать его в глубокую миску.

— Мой друг постоянно таскает мне вишневое варенье, — сообщила она. — У его матери несколько вишен на участке растут. Лем ее госпожой Раневской зовет и обещает срубить деревья нахрен, а она его вареньем закармливает. Я пекла с ним пироги, водкой его разбавляла, в прокат носила и с кассетами раздавала. Ешьте, сударыня, варенье, избавьте меня от непосильной ноши, — хихикнула Яна, чинно усаживаясь на табуретку и пытаясь согреть похолодевшие руки о чашку.

— Видимо, и варенье все твое, — усмехнулась Нора и положила несколько ягод в чай.

— И глаза у Смерти голубые, как небо, отраженное в речной воде. И в руках у Смерти ведро долбаного варенья, потому что ни один живой человек не может его столько сожрать, — мечтательно пробормотала Яна, подперев щеку рукой.

Опомнилась, встряхнулась — с Норой надо не шутить. Ее хорошо бы напугать, запутать и выставить из квартиры. И вслед ей кинуть горсть горчичного порошка, чтобы дорогу назад не нашла. Вот так стоило поступить, но Яна почему-то улыбалась, глотала обжигающе-пряный чай, заедала его приторным вареньем и чувствовала, что очень хочет рассказать Норе и вторую сказку.

Первая — чтобы она ушла. Вторая — чтобы все поняла. Чтобы все узнала, избавила Яну от непосильной, дурной ноши.

Яна не стала рассказывать сказок. Чай кончился, Нора нравилась ей все сильнее, и тогда Яна от отчаяния достала из холодной духовки бутылку коньяка. Нора почему-то согласилась с ней пить, наверное, думала, что Яна о чем-то проболтается или разрешит ей фотографировать. Но Яна была гораздо коварнее Норы и умела хранить секреты. Поэтому уже через пару часов Яна с облегчением осознала, что остатки разума ее покинули. Что Нора сидит на ее кровати, по телевизору идет «Красотка», а звук, конечно, выключен, потому что Яна выстукивает «Pretty Woman» по дну перевернутой кастрюли и хохочет, запрокинув голову. И трещины на потолке складываются в вязь цветочного узора, и взгляды людей с газетных вырезок липнут к лицу через стену, и на каждом клочке бумаги написано «ты».

Кто умрет следующим? Кто неправильно ответил на вопрос Смерти? Кто совершит еще больше грехов?

Но это еще не транс. Яна еще не настолько отчаялась, чтобы впадать в транс от романтических комедий. Между тем и этим миром — стекло телеэкрана. И Нора ничего не видит, не замечает, потому что Нора еще слепа. Но ведь однажды ей придется увидеть.

Раздался стук в дверь. Яна не пошла открывать — она сидела, прижав горячие ладони к прохладному линолеуму и бездумно пялилась в погасший экран. Теперь-то Нора точно уйдет навсегда.

И Нора встала. И пошла к двери. Открыла ее, паскуда, и впустила Володю, Лену и Лема, которых Яна пригласила еще вчера, а потом, конечно, забыла. С ними пришел запах свежего снега, мокрого синтетического меха и колких цветочных духов. А еще шум, скрип открывающихся окон, живые голоса. Володя жестом фокусника вытащил из-за пазухи бутылку мадеры и банку белоснежных соленых груздей.

Негодяй.

Яна глупо хихикала, пока Нора знакомилась с ее друзьями, а Лем сидел рядом на полу и курил, стряхивая пепел в ее горшок с кактусом.

— В следующий раз надень кастрюлю на свою пустую башку, Яна. Ты даже об выключенный экран умудряешься угаситься, есть у тебя вообще совесть?!

— Я пошутила, — жаловалась Яна. — Мне нельзя было шутить.

— Тебя вообще к людям подпускать нельзя. Пошли, Володя очень хотел угостить тебя груздем.

— Рады они и шляпкам соленых груздей!

Лем закатывал глаза и пытался ее поднять, а она упиралась, пока они оба не упали. И когда она снова открыла глаза, на потолке не было никаких слов, а экран телевизора был всего лишь пустым экраном.

Хороший был вечер, и мог бы остаться хорошим. Они пили коньяк и мадеру. Лена пекла блины и открывала форточки, когда кто-то курил. Яна сидела у Лема на коленях, игриво хихикала и пыталась укусить Володю за ухо. Кажется, она все-таки разрешила Норе фотографировать, а может, Нора просто охренела, потому что она непрерывно что-то снимала, задавала вопросы, трогая за рукав то осоловевшую Лену, то раскрасневшегося Володю. Яне было уже все равно — ей было хорошо и она всех любила. И Володю, и Лену, и Нору, и груздь, наколотый на вилку, но больше всех Лема.

Потом она уложила на раскладном кухонном кресле совсем пьяного Володю, а в зале уставшую Лену — ее волосы пропахли выпечкой, и она так и не смогла развязать узел темно-синего фартука. Яна не стала даже пытаться. Она погасила свет, достала из шкафа запасные пледы и укрыла сначала Лену, а потом Володю.

— Я вас так люблю, ребята, — тихо сказала она Лему. — Почему все так получилось?

Нора куда-то исчезла. Наверное, мыла посуду. Или просто кто-то не закрыл кран, и в алюминиевую раковину течет вода. Холодная, пахнущая металлом вода.

Слезы Яны были частые, пьяные, но больно было по-настоящему. Откуда-то просочились сквозняки, по-зимнему колючий холод затекал в невидимые щели в окнах.

Скоро придется замазывать рамы на зиму и покупать новый обогреватель. Ходить в прокат по зимней морозной темноте. Таскать коробки с кассетами по сугробам. Яна была так счастлива.

— Ты ни в чем не виновата, — поморщился Лем. — Перестань себя мучить. Я вообще не понимаю, чего ты от себя хочешь. К тебе таскаются взрослые люди, пьют водку у тебя на кухне и спят на твоих диванах, а ты над ними кудахчешь и поправляешь им одеяла. Может, тебе продать прокат и открыть гостиницу?

— Я никогда не продам прокат.

— Тебе все равно придется это сделать. Ты не будешь свободна, пока не продашь.

— Значит, я никогда не буду свободна.

Яна представила, как к ней возвращаются деньги, которые она когда-то держала в руках — синие бумажки, серые бумажки, а еще россыпь серебристых монеток с золотой каймой. Как она мнет их, и пахнет жасмином, дурным и медовым, еще металлом и водой. И деньги превращаются в белые лепестки, мокрые и холодные.

Лем встряхнул ее за плечи.

— Да сколько можно! Ну что ты хочешь?! Хочешь — отдам тебе кастрюлю и отведу тебя в прокат?

Яна обрадовалась. Кивнула, и испортила себе прекрасный вечер.

…

Кастрюлю Лем ей не вернул, обманщик. Отобрал, когда из дома выходили. И бубен отобрал, и даже коньяк. Поэтому по пути к прокату Яна успела протрезветь и загрустить.

Ноябрь был темным ледяным, хрустел снегом, как перемолотыми костями. Выл зябко сжавшемуся городу злые колыбельные. Яна не хотела, чтобы наступало лето, когда вода снова станет теплой, а цветы — живыми, но сейчас она не находила сил радоваться.

Лем шел, глубоко засунув руки в карманы и хмурился в серый шарф. А вот Нора, кажется, была довольна. Яна не понимала, зачем Нора с ними увязалась, и что она вообще хочет увидеть в прокате. Ее даже никто не звал, в конце концов. Но она шла с ними, совсем трезвая, взвизгивала от особо яростных порывов ветра, и даже не пыталась делать вид, что ее здесь нет. Это почему-то оскорбляло Яну до глубины души. Она твердо решила, что они придут в прокат и будут всю ночь смотреть Кустурицу.

Но когда они пришли, и прокат дохнул ей в лицо сухим натопленным теплом, когда Яна разбудила золотой свет, спящий в лампах и погладила черный прохладный бок видеомагнитофона, ей расхотелось сербской тоски и музыки Бреговича. Она сняла со стеллажа одну из самых безопасных кассет — оригинальный «Звонок» Хидэо Накаты. Этот фильм всегда ее успокаивал теплым фильтром, мягкими движениями камеры и абсолютной понятностью четко обрисованного зла.

Яна сварила кофе на портативной печке, разлила по разноцветным кружкам. Только включив фильм и отмотав к началу, начала было выстукивать короткие ритмы по горячему керамическому боку кружки, но Лем погладил ее запястье, а потом легонько сжал пальцы, и она опустила руку. И правда — сегодня не нужно ни колодцев, ни связи с тем, застекленным миром. Ей было тепло и спокойно, а такими редкими моментами стоило наслаждаться.

Только экран почему-то все равно куда-то уплывал. И черт с ним, пускай плывет.

— Яна, — позвал ее Лем.

— А? — встряхнулась она. Кажется, она умудрилась задремать, и чуть не облилась кофе.

— Помнишь, как выглядит девчонка, которая из экрана вылезает?

— Ну?

— Как думаешь, если ты… ну действительно куда-то там попадаешь, что видят эти, за экраном?

— Да пошел ты! — потрясенно выдохнула Яна. Покосилась на Нору. Она сидела сложив руки на нижней полке ближайшего стеллажа и склонив голову к плечу. Делала вид, что ничего не слышит.

Ну да, как же. Яна глотнула еще теплого кофе, устроилась поудобнее и закрыла глаза, чтобы окончательно провалиться в сон.

…

Ее разбудил звук шагов, и Яна точно знала, что это чужие шаги. Экран уютно мерцал белым шумом, Нора спала у стеллажа, обняв большую бархатную подушку, а Лем куда-то пропал, но Яна знала, что это не он ходит вдоль стойки.

Сначала Яна хотела запереть дверь и разбудить Нору. Что делать дальше, она представляла плохо — на окнах решетки, и теперь ее это не радовало, оружия у нее, конечно, не было, только штопор с небольшим лезвием в рукояти. В милицию Яна не верила. Если бы можно было вызвать наряд, стуча по кастрюле, тогда Яна верила бы чуть больше и чувствовала себя чуть увереннее.

— Лем, — тихо позвала она.

Может, ее догрызла паранойя, и это все-таки он роется в ее стеллажах?

Из-за двери донесся грохот и раздраженное шипение.

Яна успела подумать, что теперь-то точно нужно запирать дверь и начинать визжать, может, кто и услышит, или те, в темноте сонного проката, испугаются и уйдут. Но там, у стойки, на пол посыпались кассеты из опрокинутой коробки. Терри Гиллиам и Мурнау, братья Коэн и Марк Уотерс, а может, где-то там даже был Кустурица и Китано. Яне казалось, что она слышит, как трескаются хрупкие пластиковые панцири под картонной упаковкой, и это было совершенно недопустимо.

— Нора, — прошептала она. Потрясла ее за плечо и сразу схватила за запястье, сделав знак не двигаться и молчать. — Кто-то приперся… чужой. Телефон есть?

Нора кивнула и одними губами произнесла:

— Не ходи туда.

— Там Лем. И кассеты.

Яна выпрямилась. Нора осталась сидеть, но руками показывала, что надо вернуться. Она выглядела напуганной — автор криминальной хроники наверняка хорошо представляла, что может случиться. Яна тоже представляла, поэтому неслышно вышла из зала и заперла за собой дверь.

Их было двое, и это были совсем не те люди, которые должны грабить кинопрокат. Они выглядели почти оскорбительно молодо и вряд ли они появились здесь, потому что им среди ночи потребовался Мурнау. Яна успела повозмущаться еще целых четыре секунды, прежде, чем все сонные глупости рассеялись. И пришел страх — тугая резинка, растянувшаяся от низа живота до кончика языка.

— Ты хозяйка? — коротко спросил тот парень, что был выше.

Серая толстовка, заляпанные джинсы, черные в темноте пятна веснушек на лице. Сжатый кулак, ощерившийся коротким лезвием.

— Я кричать буду, — предупредила Яна, сжимая в кармане юбки бесполезный штопор.

И второй, постарше — черная куртка и черные перчатки, трупные пятна татуировок на кистях — сказал:

— Валяй.

И Яна физически ощутила глухоту спящих домов улицы Блюхера. В перегретом, пропахшем благовониями и горелым кофе воздухе отчетливо чувствовалась индольно-йодистая нота свежей крови.

— Здесь есть только дневная выручка, — ровно сказала она. — Я открою кассу. Можете забрать магнитофоны и телевизоры. Только не роняйте кассеты. Они ничего не стоят, на них просто очень хорошие фильмы.

Она говорила и скользила рассеянным взглядом по лицам грабителей, которые теперь выглядели совсем уж юными и растерянными. Словно сами чего-то боялись. Наконец, она опустила взгляд.

Увидев пистолет, наставленный ей в живот, Яна на почти с облегчением думала о том, что ее могут убить.

Она уже и не надеялась.

Ей казалось, что время остановилось, чтобы с мира успели стечь все краски. Наполнились тьмой окна, посерели занавески, ковры и лица людей, которые пришли ее убивать.

Мир посерел, а потом начал меркнуть, будто собирался провалиться в черноту интертитров.

Яна закрыла глаза, и представила черный экран, былые вензеля на тонкой рамке, и каллиграфически выведенное белым «Ба-бах!»

Ей хотелось, чтобы ее смерть была контрастной, быстрой и трагичной, как в «Лице со шрамом» Хоукса и Россона, но представилось дурацкое «Ба-бах!» и неуклюжее падение в стиле Бродяги. Лем бы ее ругал.

Она открыла глаза и обнаружила, что мир почему-то имеет цвет, пистолет все еще направлен на нее, а грабителей на самом деле трое. Один из них стоит за стойкой, и что-то красное растекается у него под ногами, тянется к углу красного ковра, крадется. Вот-вот настигнет его.

И тогда произойдет что-то непоправимое.

Яна подняла глаза. За запертой дверью было тихо. Нора там. А Лема нигде нет, зато есть лужа крови.

— Упоротая что ли?! — Кто-то схватил ее за плечо, и Яне показалось, что под кожу скользнули четыре железных крюка. — Где бабки, спрашиваю? И ключ от зала гони.

— Ключ от зала?..

Ей казалось, что лица у нее больше нет — только неподатливая резиновая маска, натянутая на череп. Желчная горечь поднялась по горлу и растеклась во рту.

Скорее бы они выстрелили.

Скорее бы стало слишком поздно.

Мужчина толкнул ее в плечо, и Яна поняла, что ее больше никто не держит. Она растерянно скользила взглядом по лицам грабителей, и думала, что они как-то оскорбительно молоды, а у того, что стоит у стойки, дрожат окровавленные руки.

— Он под кассой, — прошептала Яна. — За стойкой. Пустите, я открою…

Она скользнула растерянным взглядом по темному линолеуму и красному ковру, до которого уже дотянулась маслянисто блестящая лужа крови, а потом подобрала подол и неожиданно для самой себя схватила за рукав мужчину, который только что ее держал.

— Ноги подкашиваются, — улыбнулась она. — Больно вы страшные, ребята.

— Сейчас ведь подкосятся, — он вырвал рукав, но потом зачем-то снова протянул ей руку.

Лем лежал лицом вниз. Вокруг шеи был обмотан обрезанный провод рабочего телефона. Волосы на затылке потемнели, слиплись от крови и больше не вились.

Машина остановилась, белая и желтоглазая в сонной синей темноте. У набережной росли кусты жасмина, и запах цветов расходился, как круги на воде, искажался, смешивался с запахом бензина, ряски и холодного песка.

Яна медленно открыла кассу.

Ее тащили через сгустившуюся синеву, и она почему-то не сопротивлялась, а кровь все капала в прибитую дождем пыль.

— Ничего… — пробормотала она, равнодушно глядя на дрожащее пистолетное дуло.

И швырнула кассовый аппарат мальчишке под ноги. Зазвенели раскатившиеся по полу монеты, а Яна нырнула под стойку, едва успев подобрать подол.

А смерть и тогда, и сейчас, казалась избавлением. Может, они с Лемом вместе перейдут эту реку по шаткому мосту, и он не рассыплется под их ногами. Позади останется фиолетово-рыжее небо, все ленты и все цветы.

Полы можно было вымыть и получше. Тонкий слой пепла укрывал линолеум, и на полу оставались следы ее ладоней и размазанный след кружева юбки. Ее убьют, и так будет выглядеть ее двухмерный призрак.

— Сука!

Стойка вздрогнула от удара, а Яна жмурилась, пытаясь собрать раскатившиеся мысли — все ленты и все цветы, Лем, шнур, слипшиеся волосы. Пыль, пепел, шаткая стойка.

Ключ от входной двери лежал в ее кармане. Прокат она закрывала изнутри. Если эти люди здесь — значит, замок вскрыли, и изнутри закрыли разве что на цепочку. Никогда еще Яна так не жалела, что денег не хватило на помещение побольше.

Она пнула отходящую доску, которую уже несколько месяцев забывала приколотить, сбросила туфли и быстро выползла из-под стойки. И, не вставая, на четвереньках бросилась к двери.

Почему-то выстрела не было. Может, пистолет не настоящий?

Ее схватили за воротник, как котенка за шкирку. Она даже не пыталась вырваться — на мгновение горло сдавило колючее кружево, а потом дешевая брошка лопнула, воротник превратился в рваную тряпку в чужих руках, а Яна успела извернуться и не глядя полоснуть кого-то из нападавших штопором. Метила в глаз, но попала ниже, перечеркнув чужое лицо рваной полосой, края которой быстро размывались хлынувшей кровью.

— Убью, — с восторгом прошептала она. — Убью, мразь…

Она задержалась всего на мгновение — непозволительно долгий миг, в который ей не хотелось бежать, спасать себя, кассеты, Лема и Нору. Хотелось еще раз сорок воткнуть штопор в лицо человека, который посмел прийти в ее прокат, ронять ее кассеты и хватать ее за горло.

И тогда прозвучал выстрел. Бестолковый, пуля почему-то ушла в дверной косяк, и, кажется, стрелок сам его испугался, потому что второго не последовало, и никто целых несколько секунд не пытался ее поймать.

Она, почему-то по-прежнему на четвереньках, добралась до двери и выкатилась в заснеженную темноту.

Улица Блюхера и правда спала. Ни в одном окне не горел снег, на чистом снежном полотне не было следов, кроме цепочки ведущих к прокату.

— Помогите! — закричала она, бросаясь к ближайшему дому, надеясь, что хотя бы на первых этажах люди ее услышат. Что у кого-то открыта форточка, кто-то курит или выгуливает собаку. Она схватила монтировку, которая была воткнута вместо одного из прутьев крыльца. Яна отбивала ей лед от ступенек. Сейчас она бежала через двор, прижав к себе ледяной кусок металла, и знала, что ничем он ей не поможет.

— Помогите!

Но двор молчал, равнодушно таращась на нее слепыми окнами.

Услышав хлопок двери, она упала на землю и спряталась за ближайшей машиной, попытавшись скрыться за колесом.

— А ну стой, шлюха! — раздался позади разъяренный рев, и Яна успела удивиться, что прокат пришли грабить втроем, но действует всегда кто-то один.

— Там!

Она ошиблась. На крыльце стояли все трое — один зажимал лицо, а другой трясущимися руками целился в полумрак спального района.

Никто не выйдет. Никто не спасет, не поможет, потому что всем плевать. Поэтому Вету убили. Убили Раду, которую любил Яр, убили мать девочки Инны, убили подругу Алисы, и много кого еще обязательно убьют, когда согреется вода в реке.

Но сейчас в спящее равнодушие двора падает снег. В окнах пустая темнота, но кое-где монотонно мигают синие огоньки сигнализаций под затянутыми инеем лобовыми стеклами машин.

Яна не стала ждать, пока ее вытащат из-за колеса. Вскочила и, встретившись глазами со стрелком, размахнулась и ударила монтировкой по капоту. Вой сигнализации раскатился в сонной тишине, мгновенно подчинив ее своему ритму.

— Газ! — рявкнула она, удивившись, что ее вообще слышно. — Утечка!

Метнувшись в сторону, она ударила по капоту второй машины, и, для верности — в лобовое стекло. А потом по третьей, просто чтобы стряхнуть остатки отчаяния.

И люди проснулись. Захлопали окна, сверху раздались голоса, где-то неподалеку уже запищала открытая подъездная дверь.

И через несколько секунд Яна услышала короткое кряхтение мотора и визг шин. Она стояла у разбитой машины одна, будто рядом с поверженным зверем, и глаза почему-то жгло, а голову наполняла голодная черная пустота.

— Суки, — пробормотала она, пытаясь разжать пальцы. Не получилось. Тогда она просто опустила руку и побрела к прокату, а сигнализация выла ей вслед. Все равно она успеет дойти раньше, чем разъяренные хозяева наденут тапочки и добегут до своих машин.

Мокрый подол тяжело волочился по залитому кровью линолеуму, размазывая полосу. За ней оставались следы талого снега, и Яна отстранено подумала, что больше не будет бегать по снегу в одних чулках.

Она выпустила Нору, которая зачем-то пыталась объяснить, что вызвала милицию, и они вот-вот приедут.

Яна только поморщилась и, по-прежнему сжимая арматуру, медленно подошла к стойке. Опустилась на колени рядом с Лемом. Он дышал. И даже глаза его были открыты — он нашел ее взглядом, и, кажется, попытался что-то сказать.

— Я не знаю, умрешь ты сейчас или нет, — прошептала она. — Но я хочу, чтобы ты знал, что я тебя ненавижу.

Потом она легла рядом, прямо в лужу крови, разбавленной талым снегом, положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

Глава 10. Колокола

Окна были темны, но это ничего не значило. Яр точно знал, что они завешены одеялами изнутри.

Потому что он уже бывал в этой квартире. Поздним вечером он приехал к дому, пытаясь убедить себя, что беспокоиться не о чем.

… Что за днями заблужденья

Наступает возрожденье,

Что волшебно наслажденье-наслажденье нежным сном.

Подъезд встретил его затхлостью и придушенным дешевой дверью The First Rebirth. Пролетом выше сидел тощий паренек в вытянутой вязаной шапке и часто дышал. Сначала Яр думал, что глаза у него закатились, но потом все-таки разглядел зрачки.

— Отдыхаете? — хрипло спросил Яр.

Лицо у парня расплылось в бессмысленной блаженной улыбке.

Он поднимался по крошащейся бетонной лестнице вдоль ядовито-синих стен. Из «О» в «Цой жив» выползала трясущаяся надпись «Оля шлюха», а из «Ж» дымком струилось «жизнь прожить — не поле перейти», но внизу, конечно, все-таки написали «жопа». Яр успел на ходу заметить, что Цой поблек, цитата нацарапана почти каллиграфично, но едва различимо, и только «жопа» выведено уверенными, жирными линиями.

Надписи закрасили. Неизбывная жопа игриво просвечивала из-под блестящей зеленой корки масляной краски.

Он отвернулся и дернул ручку. Конечно, заперто. Скользнул взглядом по белоснежной кнопке звонка, а потом несколько раз пнул рваный дерматин. Кажется, диссонанс между ритмом его ударов и электронными аккордами оказался слишком болезненным для расширенного сознания, потому что дверь ему открыли сразу.

На пороге стояла такая же тощая девица в цветастом халате и такой же дурацкой шапке.

— Не, мужик, мы уже не принимаем, — с сожалением сказала она, выдыхая ему в лицо сладковатый дым.

Позади нее двигалась полутьма, полная размазанных цветных пятен света. Яр кивнул с самым серьезным видом, на который был способен, а потом подхватил девчонку под мышки и выставил в подъезд.

— Э-э-эй! — раздался за его спиной обиженный вздох.

Дальше Яр не слушал, потому что протискивался через узкий коридор, заставленный стульями и обувью, и старался пореже дышать.

В квартире было не протолкнуться. Кто-то орал что-то несвязное, но очень яростное и воодушевляющее. Оратора поддерживали одобрительным мычанием. Кто-то сидел на полу, но большинство пытались танцевать — тряслись и извивались в поникших крыльях своих пестрых тряпок и восторженно таращились друг другу в глаза. Яру пришлось протискиваться вдоль стены, через бока, руки, влажные лица, запахи алкоголя, пота и злых, шипровых, совсем неподходящих этим обдолбанным хиппи духов.

На полу, на полках тянущегося вдоль стены стеллажа, на перевернутых стульях — везде стояли банки с мотками часто мерцающих гирлянд. У порога кухни кто-то спал, свернувшись калачиком, будто сторожил дверь. Яр отодвинул спящего ногой, не встретив никакого сопротивления.

На кухне — с завешенными одеялами окнами, конечно — набилось не меньше десяти человек. Трое сидели прямо на деревянной столешнице у мойки, одна девчонка устроилась на холодной плите. Она раскачивалась, закрыв глаза и подняв обмотанные плетеными шнурками руки. Остальные смотрели на нее со смесью ненависти и умиления. Один парень, сидевший на подоконнике, укачивал огромную тыкву и мурлыкал ей песенку.

— Где Хельга? — рыкнул он на ближайшую девчонку, на которой из одежды были только фенечки и берестяной хайратник.

— Во-о-о-н, — протянула она. — Подружку, хи-хе, сторожит.

Яр дернул дверь спальни, и с облегчением обнаружил, что комната почти пуста. Окна так же завешены одеялами, на полу горит тусклая желтая лампа. Хельга сидит на краю разложенного дивана и сочувственно гладит по спине девушку, лежащую лицом вниз.

— Пришел, — обрадовалась Хельга. — Давай, забирай ее, я сюда людей из коридора запущу и наконец-то до толчка доберусь!

— Вы что ей дали? — хрипло спросил он, опускаясь рядом. Погладил Раду по плечу, убрал спутанные волосы с ее лица. Она спала.

— Полстакана «отвертки» и вторяков, — усмехнулась она, пальцами поправляя упавшую прядь синего ирокеза. — Никто ее не поил и не накуривал. Никто ее пальцем не тронул, и не тронул бы, но я, как видишь, все равно тут просидела все это время. Твоя девушка не умеет пить.

Яр жестом показал Хельге встать и быстро завернул Раду в толстое покрывало, на котором она спала. Она вздрогнула и сжала его рукав.

— Одеяло отдашь, я его сама шила.

— Обязательно, — пообещал он, осторожно поднимая спящую девушку на руки. — Зачем вообще ты ее сюда притащила?

— Она попросилась. Сказала, что устала бояться.

— Чего бояться?

У Хельги были черные глаза. В полутьме казалось, что лицо изуродовано двумя пулевыми отверстиями.

— Я не знаю. Если бы меня кто-то вроде тебя трахал — я бы вообще ничего не боялась. Кроме тебя.

… Молчаливым обаяньем,

Вместе с звоном, вместе с пеньем, о забвеньи говорят.

— Где Хельга? — спросил он, приподняв за капюшон ближайшего мальчишку. Он уставился на него с такой обидой, будто Яр сказал что-то про его мать. Мальчишка отвечать не собирался, поэтому Яр его слегка встряхнул и сказал что-то про его мать. Тогда он ткнул дрожащим пальцем в полумрак коридора, а потом вдруг побледнел и перекосился. Яр едва успел разжать пальцы и отойти на шаг, прежде чем мальчишку вырвало прямо ему под ноги.

В зале пытались танцевать. Диван перетащили в угол и перевернули на подлокотник и, судя по ритмичным вздрагиваниям, люди за диваном уже не хотели танцевать.

— Хельга! — рявкнул он, осознав, что скучный квартирный рейв вот-вот перейдет в еще более унылую оргию, а это в его планы никак не вписывалось. — Хельга!

— Ну что ты орешь, — хрипло выдохнула она из темноты приоткрытой кладовки, словно призрак из нефа готического собора. — Чего ты опять приперся?

— Поговорить нужно.

— Садись, — предложила Хельга, похлопав ладонью по вытертому линолеуму. По ее лицу растекались разноцветные пятна света. — Нет? Подними меня тогда, я в говно…

Яр наклонился, перехватил ее поперек талии и вытащил в подъезд, успев по дороге зацепить с пола чей-то пуховик и плотный черный пакет, из которого на ходу вытряхнул туфли. Бросил на ступеньки пуховик, усадил на него Хельгу и вручил ей пакет.

— Располагайся, — бросил он. Оглянулся, рыкнул на высунувшуюся в проем девчонку, захлопнул дверь и повернул торчащий снаружи ключ.

Хельга одобрительно хмыкнула, а потом победно улыбнулась и сунула голову в пакет.

— Тебе чего? Решил снова группу собрать? — раздалось из-под черного полиэтилена. — Я сказала родителям, что поставлю себе на руки утюг, если они не отстанут со своей скрипкой.

— О, уверен, это отличная идея, — поморщился Яр. — Положи этот идиотский жест на пол и толкни ко мне ногой, какая-нибудь драматическая истеричка подберет. Скажи-ка, ты знаешь кого-нибудь из этих людей?

Он протянул ей пачку фотографий. Хельга равнодушно перебирала карточки. На одной остановилась, с сомнением прищурилась и отложила в сторону.

— Вот это — какой-то мутный тип, который Раде… ноты продавал, — сказала она, доставая снимок Артура. — Это — Лемар, я у него кассеты покупаю.

— Какие кассеты?

— A-ha, — с вызовом ответила она. — И диски Эмили Отем. Еще он как-то достал «Ассу» и домашнее руководство по тантрическому сексу.

— И что же особенного в тантрическом сексе?

— Нифига не понятно. И стоит дорого, — пожала плечами Хельга. — А ты чего от него хочешь?

— Дисков A-ha. А что с мутным типом?

— Видела его пару раз, — уклончиво ответила она. — Он Раду из училища забирал… еще чаем приторговывал, — неожиданно сказала она.

— Чаем?..

— Да, у него были сборы иван-чая, ферментированного, с ягодами ирги. И книгами барыжил — старыми, он их на вес продавал. Я собрание Набокова купила в семи томах.

Небо чернело прямо у них над головой. Рада сидела, прижавшись к его боку. Она была совсем пьяной, пахла чем-то цианидно-вишневым, украденными у матери духами и канифолью, и Яр как-то особенно, до идиотизма беззаветно ее любил.

… Золотой!

Сколько нежного блаженства в этой песне молодой!

— Ярик, — сдавленно прошептала она. — Прости, я что-то совсем… я зря так…

Он молча поцеловал ее в макушку. Это было даже трогательно — она была почти на всех его концертах, ни один из которых он не сыграл трезвым. Вообще никто на тех концертах не был трезвым, кроме нее.

Перед ними стелилось море высыхающего разнотравья. К городу подкрадывался сентябрь, но пока август иссушающей жарой выпивал цвет из лепестков и стеблей. Они сидели на остывающем бетонном парапете смотровой площадки и смотрели как там, внизу, затихает город и отдыхает от дневного зноя густая трава, которой зарос окружающий холмы пустырь.

— А я что-то знаю, — вдруг заявила Рада. — Ты когда узнаешь — сразу меня разлюбишь.

А Яр тоже не слишком трезвым. Он был очень молодым, очень влюбленным, и точно знал, что у них с Радой впереди такая долгая, почти бесконечная жизнь, которую они могут потратить, обсуждая подобные глупости.

Яр не поверил ей тогда. Поцеловал, и в ее ответном поцелуе не чувствовалось ни приближающейся, ни случившейся беды.

После он ни секунды не жалел, что не стал ее слушать.

— Еще вот ее знаю, — Хельга показала фотографию Яны. — У нее прокат на Блюхера. Я туда гадать ходила. И за кассетами. У нее есть «Сладкий ноябрь».

Она положила карточку на колено и прижалась лбом к решетке перил. Яр знал, что у нее кружится голова. Знал, что от контраста разноцветного тепла прокуренной квартиры и холода темной тишины подъезда ей физически плохо. Что она хочет обратно в свою нору, где все еще проводились вялые сборища, которые она упорно именовала рейвами, потому что Хельга никак не желала признать, что прошлая жизнь оборвалась.

Он собирался вернуть ее к друзьям как можно скорее. Яр еще помнил, что когда-то ему нравилась Хельга. Даже помнил, как она сидела у него на колене, запустив уверенные пальцы в его всклоченные волосы. Как она целовала его — губы горячие, липкие от блеска и ликера. Прохладная грудь под вырезом шерстяной рубашки. Мягкий живот, напряженная спина.

— Не знал, что ты смотришь такие сопли.

— Ой, иди ты. Слушай, Яр, мне тебя очень жалко и все такое…

— Давай без этого.

— Да-да, слушай. Мне и Раду жалко. Мы не то чтобы дружили, но когда-то это я ее потащила в ту берляровку, где вы познакомились…

— Мы тогда играли на улице, — напомнил Яр. Он слишком хорошо помнил, как его голос вплетался в шум проспекта.

Помнил, как Рада подошла после выступления, сказала какую-то глупость про длинный гриф, и сразу отчаянно покраснела.

— Да похрен. Слушай, Яр, мне вообще-то тоже плохо, ясно тебе?!

Он впервые задержал взгляд на ее лице.

У нее больше не было синего ирокеза. Она перекрасилась в нейтрально-темный цвет и коротко подстриглась — явно пыталась придать отрастающим волосам приличный вид. Зато макияж у нее был безумнее, чем раньше — казалось, она просто провела двумя пальцами в черных тенях от виска к виску. На щеке мушка-сердечко. Губы синие, в носу и брови — по золотому ажурному колечку.

— Плохо, — подтвердила она. Отложила пакет и обхватила себя руками. — Рада была такая… хорошая. Я ее лохушкой считала вообще-то. Но это не всерьез, просто я тогда думала… не могла понять, может она кого-нибудь, кроме Шнитке любить или нет. И в смысле музыки, и в смысле… Мне это казалось обосраться каким важным.

Он кивнул. Когда-то ему тоже казалось обосраться каким важным, кто любит Шнитке, а кто Джима Рута. Потом Рада, которая любила Шнитке, сказала, что Яр играет, как Лемми Килмистер, и вся эта чушь сразу перестала быть важной.

Пьяная бравада Хельги медленно таяла, уступая место пьяной тоске. Это было почти жестоко — вытащить ее из прокуренного тепла и задавать ей такие вопросы.

Яр знал, что еще было жестоко. Сломанные пальцы, точки сигаретных ожогов и разорванный криком рот. Жестоким было думать о Раде как о человеке, с которым это случилось.

Жестоким было то, что это оставалось правдой.

— Яр, — Хельга подалась вперед и сжала его запястья. — Ярик, прости меня, пожалуйста, — всхлипнула она. — Вы такие хорошие были. Я так хотела, чтобы все было… чтобы все у вас было… нет, слушай… я ничего про ее отношения с тем торгашом не знаю, правда. Она просила никому не рассказывать, а я теперь думаю…

— Как ты познакомилась с Яной?

— Лем привел меня в прокат, — с облегчением ответила Хельга.

— Как ты познакомилась с Лемом?

— Знаешь на Китайке палатку с кассетами? Там еще пластинки принимают.

Яр кивнул. Многие до сих пор ездили на промзону, где раскинулся огромный азиатский рынок. Там смешивались запахи дешевых тряпок, азиатских и кавказских приправ, фритюра и свежего мяса. Там можно было достать почти все что угодно — не в сердце рынка, где торговали новыми вещами, так ближе к окраине, где располагались палатки и навесы комиссионок и барахолок.

— Ну вот он там торговал. То есть это не его была палатка, но Шуша сказал, что Лем приходит пару раз в месяц. Сам продает, никому товар не доверяет.

— Кто такой Шуша?

— Он… Шуша, — пожала плечами Хельга. — Есть бумажка? Я тебе номерок черкну и сам разбирайся, мне это все не нужно. Но вряд ли он что-то знает — Лем просто приходит с сумкой кассет, продает их, чаще всего покупает новые и уходит. Я думаю он просто Яне помогает, они вроде дружат.

— Почему ты ничего не сказала, Хельга? Почему ни ты, ни Леся, ни кто там еще об этом знал, не сказали мне, что Рада встречалась с каким-то мужиком, которого боялась так, что пыталась научиться пить водку?

— Я кое-что знаю, про тебя, Яр, — вздохнула Хельга. Положила ладони ему на колени. — Я знаю про твои ночные прогулки по барам и подворотням. Ты ведь даже не справедливость там наводишь — тебе просто нужно срывать на ком-то злость.

— И что? Думаешь, я агрессивный псих, который себя контролировать не может?

— Можешь, Ярик, — горько вздохнула Хельга. — В том-то и дело, что можешь. Яр, она сказала… сказала, что…

— Что спит с этим мужиком, — подсказал он. Наверняка Рада одной и той же ложью прикрывала от своих подруг свои встречи с отцом.

Она вздрогнула. И кивнула. Яр опустил руку в карман, чтобы найти пачку сигарет, и в этот момент Хельга вздрогнула снова. Он не сразу понял, что на самом деле она отшатнулась и теплые ладони больше не прижимаются к его коленям.

— С ума сошла? — спросил он, вытягивая сигарету. — Ты сейчас от меня шарахнулась, Оля.

— Я…

— Ты не говорила мне про этого мужика, потому что Рада убедила тебя, что я в припадке ревности башку ему снесу, или ты что-то другое себе придумала?

— Ярик…

Он молча опустил незажженную сигарету обратно в пачку. Ребристый металл кастета во внутреннем кармане ощущался сквозь толстые петли свитера, и Яр успел подумать, что это плохой талисман на удачу.

Его испугалась Хельга. Поразительно. Уж она-то должна была знать, кому стоит его бояться.

— Что-нибудь еще скажешь? — равнодушно спросил он.

— Рада встречалась с Лемом. Купила у него пластинку… «Колокола» Рахманинова, — торопливо вспоминала Хельга. — Это на поэму Эдгара По, Рада играла на отчетном концерте… мечтала сыграть в составе… от колокольчиков саней в свадебным колоколам, от свадебных колоколов к набату и от набата к похоронному звону… она тогда напилась и перед тем, как отрубиться все бормотала, что «слух наш чутко ловит волны в перемене звуковой». И плакала… Еще Лем ей сказал… сказал, и она все у меня спрашивала, почему он так сказал… мне казалось, после этого она стала бояться еще сильнее.

— Что же Лем ей сказал?

— Сказал, что знает, кто убил Лору Палмер.

…

Смотровую площадку замело. Яр не стал садиться, только тяжело оперся о парапет. Он подумал, что холод сделал металл хрупким, что веса в нем больше центнера, и что не нужно испытывать судьбу. Но остался стоять.

Ветер был холодным и колючим. Город стелился золотом где-то позади, и Яр рассеянно думал, что ему туда незачем возвращаться.

Они тогда сделали то, чего делать никак не стоило. Не стоило делать этого в прилегающем к смотровой площадке парке, не стоило так торопливо искать ответы на незаданные вопросы друг у друга под одеждой. Не стоило думать, что поцелуй честнее высказанной правды и что если заниматься любовью полностью отключив голову, то ничего, кроме любви в мире не останется.

… Так безумен каждый крик,

Что разорванные звоны, неспособные звучать,

Могут только биться, виться, и кричать, кричать, кричать!

Но они это делали, и тогда это было так.

На Раде тогда было тонкое белое платье и длинная зеленая кофта, которые даже не пришлось снимать. Она почти целиком скрывалась под его расстегнутой курткой, ее левый каблук упирался в его карман, и глаза у нее были широко раскрыты, лицо все в потеках фиолетовой туши, а пальцы, вцепившиеся в его плечи, оказались удивительно сильными и удивительно холодными.

О чем он тогда думал?..

…И еще о том, что любит ее.

О том, что будет любить всегда. Потому что не может быть иначе.

Яр закрыл глаза. Зачем-то он продолжал кружить, наступая на собственные следы. Зачем-то продолжал искать какую-то паршивую правду — если он не нашел ее тогда, отчего думал, что обнаружит теперь?

Хотел кого-то убить. Легко сдавался мутной ярости, которая вела его по подворотням, между аккордов хруста ломающихся костей и мелодии аккордеона.

Он все еще не верил, что убийцей может быть отец Рады. Не верил, что она могла знать о том, что он делает, и прикрывать его. Рада не стала бы так поступать. Она была доброй. Она была смелой. Она была честной, и это знал каждый, кто слышал, как она играет, а Яр знал точнее других, потому что слышал, как она хрипло стонет, обжигая дыханием его щеку.

Еще слышал, как трещат лампы в морге. Белые и холодные.

Слышал, как Нора читает себе под нос заученную им наизусть хронику выломанной жизни, оборвавшейся в теплой и мутной речной воде.

… О, набат, набат, набат,

Если б ты вернул назад

Этот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд!

Еще слышал, как Нора дрожащим голосом что-то говорит и сует ему под нос выписки из отчетов о вскрытии. Это было вчера. И он слушал ее. Слушал, но никак не желал соглашаться.

…

Нора нервничала. Мерила шагами комнату Яра, обняв мокрую фиолетовую парку, и на пол падали капли талой воды. Яр сидел на тахте, сцепив руки в замок, и пытался понять, что она говорит, и что ему полагается по этому поводу чувствовать.

— … совершенно отбитая, Яр!

— Вот как.

Про Яну он и так все прекрасно понимал, его скорее удивляло, что Нора не понимает.

— Знаешь, что она ему сказала? Мальчишка, с которым она весь вечер обжималась, лежит с проломленной башкой и петлей из провода на шее, а она ему — «я тебя ненавижу, это ты во всем виноват»!

— Вот оно что, — пробормотал он.

— В чем он виноват, а?! В том, что к ней вломились? Или в том что сестра ее умерла?.. Я вообще ничего уже не понимаю! А штопор?! Там весь прокат кровищей залит! У нее когда менты приехали, лицо было такое, как будто она сейчас этим штопором глаз кому-нибудь достанет и будет вместо леденца жрать!

— Вот как.

— Ты слушаешь меня вообще?!

— Конечно. Яна страшная, потому что у нее штопор, — пробормотал Яр, раз уж Нору почему-то не устраивало, что он думает, и ей срочно понадобилось, чтобы он говорил. — Ты достала отчет?

— Да. И там ничего хорошего не написано. Обыскала прокат, пролистала ее журналы. Там страницы вырваны целыми блоками, и судя по датам — она вырывает по нескольку дней до и после убийства. Я сфотографировала. И отчет… нашла, сделала выписки и на место положила. Яр, там… знаешь, мне что-то подурнело. Когда это читала было плохо и теперь… до сих пор нехорошо.

— Погоди, — он посмотрел на ее дрожащие губы и до него наконец-то дошло, что она тоже была в том прокате. — Посиди минутку.

Он вышел на кухню, пытаясь вспомнить, есть ли у него что-то кроме остатков рома, недавно обнаруженного в придомовом магазине.

На кухне было пусто и темно. Даже тараканов давно вывели, поэтому они больше не встречали Яра торопливым шорохом и приветственным шевелением усиков. Ему их даже не хватало.

Он нашел пачку черного чая, почему-то с липовым цветом — наверное, кто-то дарил — и окаменевший сахар в креманке, накрытой крышкой от сметаны. Бросил пакетик в чашку, залил кипятком, отколол кусок сахара и вылил в чай половину рома. Остатки допил сам, одним глотком, успев удивиться, что не сделал этого раньше.

Яр вернулся в комнату, отдал чашку Норе.

— Испугалась?

— Это не совсем то слово, — буркнула она. — Я ментов-то вызвала, еще коллеге успела написать, мол, убивают, если убьют — черновик статьи найдешь за кассетой с «Гремлинами».

— Ты начала писать статью? — усмехнулся он.

— Ага. Репортаж с места событий. Потом забрала, конечно…

Она обхватила ладонями дымящуюся чашку, а потом, уже тверже сказала:

— Выписки из отчета. С твоим чаем, конечно, это лучше читается…

— И что там такое, чего мы еще не видели? — поинтересовался он.

Нора молча протянула ему исписанные торопливым, но уверенным почерком тетрадные листы. Он разглядывал синюю вязь слов, которые добавляли в последние часы жизни сестры Яны еще больше боли, от которой оказалась избавлена Рада. И с невыразимым чувством гадливости ощущал, как растет благодарность к человеку, который ее убил. За то, что Раде не пришлось этого пережить.

«Первая вообще отличается — знаешь? Она не такая. Там другое… с ней по-другому было», — пьяно ронял слова Виталик.

«На дороге я валялась! Грязь слезами разбавляла! Разорвали нову юбку, да заткнули ею рот!» — выстукивала по корпусу гитары Яна, мешая звон в голосе с глухими ударами пальцев.

— Почему он только один раз так сделал? — тихо спросила Нора. — Почему он…

— Не понравилось, — цинично предположил Яр. — И об этом не писали в газетах. Во всех статьях подчеркивается, что он никого не насилует. Строят все эти теории о том, что это женщина, глубокий старик, гей, что маньяков несколько. А вот об этом никто не говорит.

— Но это правда странно, Яр, — Нора сделала большой глоток и закрыла глаза. — Посмотри, здесь вообще все… грязно, торопливо. Он даже венок как попало надел. У меня есть еще фотографии из морга, я их потом проявлю — там горло вскрыто… по-другому. И Яна хранит это в своем священном прокате. На полке со «спасенными» кассетами, там правда отходы кинопроизводства, которые она как будто даже сама смотреть не хочет. И на это тоже…

— И ты удивляешься, что девчонка располосовала кому-то рожу штопором?

Нора сидела, опустив плечи, будто что-то давило ей на спину. Он все ее мысли читал по лицу — у Норы для журналистки была слишком честная, слишком живая мимика.

— Слушай, я знаю, что ты… не можешь быть беспристрастным, — выдавила она, морщась от собственных формулировок. — Но это так странно — у Веты и Рады одинаково… они одинаково улыбались. Как будто для него были особенными именно эти девушки, но он только Вету…

Яр жестом попросил ее замолчать. Он не хотел высказывать предположений, что Раду убил ее отец и развивать тему, рассуждая, что насиловать собственную дочь даже маньяк не стал бы. Достаточно того, что он успел представить, пока читал выписки из отчета.

Теперь он был почти уверен, что Рада хотела, чтобы к нему попало письмо. Что она не писала его отцу, что просто пыталась признаться.

Наверное, нужно было снова приехать к ее матери. Перечитать письмо, поискать там какой-то шифр. Нужно было купить карту, найти в городе или окрестностях если не Боровую или Зеленую улицу, то улицы с похожими названиями. Поехать туда с фотографией Артура. Заходить в магазины, в ЖЭКи, искать старших по подъездам. Может, сделать себе поддельное удостоверение. Еще раз съездить в тюрьму, дать там взятку и выбить Эмилю пару зубов, чтобы вспомнил название улицы и рассказал о своем друге что-то кроме того, что он любил Стругацких. Навестить Лема в больнице, проверить, хорошо ли ему забинтовали проломленную голову и узнать, как он со всем этим связан, и почему его кудрявая башка торчит почти из-за каждой зацепки. По-хорошему нужно было еще съездить к Яне, но Яр был уверен, что по-хорошему она ни в чем не признается, а он, что бы там ни думала Хельга, по-плохому спрашивать не станет.

Яр прекрасно понимал, что ему нужно делать. И он был почти уверен, что в итоге найдет отца Рады. И он, может, даже окажется невиновным.

Но прежде чем начать его искать, Яру нужно смириться с мыслью, что он может оказаться виновным. Что это он убил Раду, и что Рада, возможно, знала о том, что ее отец убивает женщин. Может, поэтому он ее и убил. Две особенные жертвы — одна потому что первая, а другая — потому что это его дочь.

Он ее запугал? Яр был уверен, что нет. Такого просто быть не могло — Рада сказала бы ему. Она знала, что он может решить такую проблему.

Значит, она не говорила именно потому что он мог ее решить. Боялась, что Яр его покалечит или убьет.

Яр посмотрел на Нору. Она почти плакала.

Он отвернулся. За окном вальяжно падал снег — белый на черном.

— Ярик, послушай, это так… это так больно, я никогда… если захочешь — я не буду об этом писать, — выпалила Нора. — Правда, не думай, что я какая-то хищница… я пишу, потому что есть вещи, о которых нужно говорить.

— Ты хороший человек, Нора, — сказал он. И замолчал.

Потому что у него уже был ответ на все вопросы: что если Рада знала?

— Ярик, если ты что-то знаешь… если ты о чем-то догадываешься — скажи мне, мы ведь можем вместе…

Он покачал головой и снова посмотрел в окно.

Зима обещала быть долгой.

…

Яр с трудом заставил себя отойти от парапета. Ему нравилось, как воющая метелью темнота наполняет его голову.

Хотелось, чтобы все идиотские мысли, воспоминания и подозрения выдуло оттуда, вынесло к чертям. Чтобы он мог спокойно заливать алкоголем доставшееся ему горе, а по вечерам таскаться по кабакам и подворотням, пока его не убьют или не посадят.

Нужно поехать к Яне и заставить ее отвечать.

Нужно побыть рядом, потому что он умеет быть хорошим другом и потому что Яна наверняка ни в чем не виновата, а если вдруг виновата, он подумает об этом потом.

Если обернуться. Спуститься немного ниже и перейти на другую сторону, он увидит город. Увидит улицу Блюхера и даже сможет найти дом, где ютится «священный прокат» Яны, где она бережет кассеты и память о своей мертвой сестре, которую зовут чужим именем и не вспоминают ее живой.

Вместо этого Яр спустился по широкой лестнице и побрел к парку, где под белыми деревьями теперь стояли белые скамейки, над которыми возвышались белые фонари.

…горькой жизни кончен сон.

Звук железный возвещает о печали похорон!

Он любил Раду не потому, что она постанывала ему на ухо и прикусывала кончики его пальцев. Не потому что она по особенному слышала и по-особенному чувствовала музыку и заставляла по-особенному чувствовать его. Не потому что она слушала, как он играет и как он поет, щуря солнечно-карие глаза, и не потому что однажды, прямо во время концерта, когда они с Хельгой допели Where the Wild Roses Grow, она подошла и прижала его ладонь к своей груди, чтобы он почувствовал, как часто бьется ее сердце.

Он вообще любил Раду не «потому что». Тогда он этого не понимал, потому что ему не нужно было разделять свою любовь, упирающийся в карман каблук, гулкие удары сердца и историю о девушке, которую не хотели звать по имени, а звали почему-то Дикой Розой.

Это теперь, когда у него ничего не осталось, кроме следов и людей, сторожащих эти следы, людей, которые так упорно пытались доказать ему, что он чего-то не знал о Раде, что есть какая-то правда, которую он не захочет знать — это теперь ему пришлось вытряхнуть из памяти все закоулки и тропинки. Пройти по ним, и признаться самому себе, что ему совершенно все равно. Потому что если окажется, что это правда, придется признать, что есть вещи большие, чем правда. Только Норе об этом знать не обязательно. Может, он скажет Яне.

Потом. Позже.

… Гулкий колокол рыдает,

Стонет в воздухе немом.

Сначала он найдет тех, кто пытался ограбить прокат Яны. Потом сделает то, что планировал сделать уже несколько месяцев.

А потом найдет отца Рады. Найдет его первым, в этом он точно был уверен. И узнает эту потерявшую власть правду, которая так нравилась хорошей женщине Норе, так не нравилась сумасшедшей Яне и заранее так не нравилась ему.

Глава 11. Последний шанс

Нора была в восторге. Она успела сфотографировать разгромленный прокат, лужу крови, раскатившиеся монеты в луже крови, взять красивый кадр бледной, окровавленной руки Лема и кружевного подола Яны. Следы на снегу, разбитыи е машины и перекошенные от бешенства лица владельцев разбитых машин.

Потом восторг, конечно, поутих. Фотоаппарат у нее чуть не отобрали, пришлось размахивать удостоверением и делать вид, что оно что-то значит. Вместо того, чтобы ехать домой и записывать все, что она видела и слышала в этот вечер, Нора поехала в отделение милиции. Яна в это время просто хлопала глазами и несла чушь про грузди и кастрюли. Нора пыталась влажными салфетками оттереть с ее лица смесь пудры и крови, одновременно объясняя мрачному усатому мужику в мятой милицейской форме, что попойка в прокате и погром в прокате — это две разные истории. Что она сидела в закрытой комнате, и описать нападавших не может, но Яна сейчас в себя придет и сможет, нет, точно не обдолбанная, и вообще она всегда такая.

Нора надеялась, что их отвезут в больницу и отстанут. Потому что Яна смогла промямлить что-то утвердительное, когда ее спросили, она ли разбила машины, и даже почти смогла объяснить, зачем. Но в больницу повезли Лема, а Яну повезли в участок. Нора поехала с Яной. По дороге смогла узнать у Яны телефон ее отца и даже ему дозвониться. Кажется, Яр рассказывал, что у Яны с отцом хорошие отношения, и что он человек приятный и понимающий. Вот пускай приезжает и понимает.

В участке Яна немного пришла в себя. И, наматывая на палец ниточку чайного пакетика с желтой биркой, рассказала, что происходило в прокате.

И Нора снова была в восторге, потому что давно не встречала такого образцово бестолкового ограбления. У нее в голове уже почти сложилась статья, осталось только наконец-то добраться до дома и записать.

— Это я виновата, — заявила она следователю. — Два дня назад вышла моя статья про этот прокат. Видимо, ребята решили, что если в газете пишут — значит, место прибыльное.

Она не сомневалась, что грабителей скоро поймают. Почему-то казалось, что все будет хорошо.

А потом начались допросы, приехали свидетели, и в кабинетах курили, и на улице курили тоже, а Нора бросила, и это было мучительно, потому что если и существовал идеальный момент для того, чтобы закурить, то он наступил.

Пахло слоями табачного дыма, растворимым кофе, еще потом, хлоркой и освежителем воздуха. Нора давала показания, выходила в желтый коридор, под мигающий свет желтых ламп, растирала руками лицо и вдруг выяснялось, что к ней есть еще вопросы, и она шла на них отвечать. Потом она снова выходила в коридор, брела по нему, стучалась в двери, говорила с людьми, махала пресс-картой и угрожала, потом кому-то льстила и что-то обещала. Почему-то казалось очень важным не оставлять Яну в участке одну. Хотя она знала, что ей ничего не грозит, но мысль о том, что за Яной надо проследить не давала просто наконец-то уехать домой.

Когда за Яной приехал отец, Нора уже ничего не хотела, даже записывать статью. Хотела попроситься в КПЗ — там можно было спать и легально ничего не делать. А если, например, плюнуть следователю в чай — у нее еще и телефон отберут, и не дадут блокнот. Вполне могло сойти за отпуск.

Отец Яны наконец-то приехал, когда Нора уже примеривалась к полупустой кружке, с которой грустно таращилась пучеглазая нарисованная рыба.

Сергей Степанович и правда оказался очень приятным мужчиной. У него были добрые глаза. Залысины надо лбом и черная дубленка, припорошенная нерастаявшим снегом. Он выглядел таким взволнованным и растерянным, что Норе почему-то стало стыдно за мысли про кружку.

— С ней все в порядке, — заверила она, протягивая ему пачку сигарет, которую носила специально для таких случаев. — Нет? Я вот тоже бросила…

— Мне сказали, что там… стреляли, — упавшим голосом проговорил Сергей Степанович. — Я успел сделать пару звонков…

— Просто мальчики решили покуражиться, — неуклюже успокоила его Нора. — У вас очень смелая дочь. Им очень не повезло, что они решили покуражиться в ее прокате.

Она поймала себя на том, что пришел отец Яны — и с ним странное ощущение, что все будет хорошо, усилилось. Будто ничего плохого уже вовсе не случится. Будто Яну отпустят, и ее отпустят, грабителей найдут, и с этих пор Норе станет не о чем писать, потому что преступлений больше вообще не будет.

Будто маньяк уже пойман, и никаких убийств весной не будет, а будет книга с белыми страницами и твердой обложкой, которую Нора напишет и продаст огромным тиражом.

— То есть… никто не стрелял?..

— Стреляли, но пострадал дверной косяк, — улыбнулась она.

— А зачем… зачем она вообще к ним вышла? Мне сказали, вы были в закрытой комнате…

— Она спасала кассеты. Знаете, я только сейчас поняла — это даже забавно. Она сказала «там Лем и кассеты».

Нора пыталась разрядить обстановку шуткой, но она совсем не ожидала, что на его лице отразится такое облегчение — подобралась челюсть, ушла растерянность из взгляда, и будто даже морщин стало меньше.

— То есть она не хотела… не хотела умереть? — уточнил он.

— Умереть?..

Она поежилась. Таких вопросов она не ожидала.

Хотела ли Яна умереть?

У нее было почти счастливое лицо, когда она шла спасать свои кассеты и еще зачем-то мальчишку, которого будто бы любила. У нее было отрешенное лицо, когда она укладывалась в лужу талого снега и крови, чтобы прохрипеть мальчишке, которого вроде как любила, что ненавидит его.

Пожалуй, почти разочарованное лицо.

Но хотела ли Яна умереть? Нет, не может этого быть.

— Нет, — уверенно сказала Нора. — Яна не собиралась умирать. У вас, может, не самая умная, но хорошая, честная и смелая дочь. Она хочет помогать людям и делать мир красивее. А умирать точно не хочет.

Сергей Степанович улыбнулся ей, кивнул и подал руку, которую Нора с удовольствием пожала. После этого она наконец вызвала такси и уехала домой.

А дома разделась, не включая свет, упала в неразобранную кровать и уснула, перед сном твердо решив позвонить своим родителям, когда проснется.

Но проснувшись, почему-то позвонила Яру.

…

Под белым циферблатом над столом качался зеленый хвост. Ящерица улыбалась, обнимая лапами часы, и отмеряла секунды тягостного молчания.

Раз-раз.

— Яна, нам придется поговорить.

У матери поджатые губы и блестящие глаза. Ничем хорошим этот разговор не кончится, Яна знала это еще до того как вышла из дома. Только она не могла выйти. И на этот раз не могла привести с собой ни Лема, ни Яра.

— Яна…

Она упрямо тряхнула головой.

Вета молола кофе в ручной кофемолке. Теперь это делает мама. Должна делать Яна.

Раз-раз.

Вета покупала зерна на развес.

Раз-раз.

Вета перебирала зерна, выискивала светлые и дожаривала на сухой сковородке. Хотела, чтобы было лучше. Чтобы было почти идеально.

Раз-раз.

Вета варила отвратительный кофе. Мама больше — раз-раз — не сушит зерна на сковородке. Яна тоже не стала бы.

— В тебя стреляли, — мама растерла лицо руками, и вдруг сделалась серьезной. Почти сердитой. — Яна, эти люди в тебя стреляли.

— Я уже поставила сигнализацию и новую дверь, — пробормотала Яна. — А дома… дома тоже.

— Твой друг лежит в больнице с проломленной головой. Твой отец ездил забирать тебя из милиции. Ему пришлось заплатить за машины…

Яна, не удержавшись, глупо хихикнула. Сцена набухала абсурдом так стремительно, что он вот-вот хлынет на клетчатую скатерть, на суровое лицо матери, на перекошенное ухмылкой лицо Яны. Забрызгает белый циферблат. Абсурд. Может, тогда из циферблата высунется чье-то лицо с зажатым в зубах георгином, мама скажет что-то про опасность веревки, а потом встанет и начнет печь чайные блюдца вместо печенья. И тогда в мире вдруг станет больше логики, чем есть сейчас.

— Пойдем со мной.

Яна мотнула головой, будто мать ее на мост позвала. Еще и в край стола вцепилась. Потом опомнилась и разжала пальцы.

Мама ждала. Она поставила чайную кружку — густой черный кофе с сильным запахом коньяка — и махнула рукой. Яна, секунду поколебавшись, отправилась за ней.

Они тихо прошли по темному коридору и остановились перед дверью, которая вела в бывшую детскую. Первым, что Яна заметила, была дверь. Другая дверь, не белая с круглой металлической ручкой — обычная дверь в пленке под дерево.

— Мама, зачем…

— Подожди. — Она открыла дверь и щелкнула выключателем. — Смотри. Смотри.

Яна с трудом заставила себя переступить порог.

Больше не было двухъярусной кровати. Розового ковра и занавесок, светло-серых обоев с искрой. Комната была пустой и строгой — темный ламинат, оштукатуренные стены и выкрашенный в белый потолок.

— Мы не стали клеить обои. Все вещи я упаковала, папа увез их в гараж. Можем вместе съездить в магазин, выбрать… и обои, и занавески… мебель, если хочешь, можешь привезти свою, а хочешь — купим новую…

— Мама…

— Мы выкинули мыло. Я купила керамические флаконы, мы теперь жидким пользуемся. Я поменяла шторку в ванной. Если хочешь — я и часы с кухни… перевешу в нашу спальню. Мне Вета дарила… я даже все ее магниты сняла с холодильника и вытяжки. Хватит, Яна. В той квартире, где ты сейчас… мы же не собирались там жить, бабушка ее студентам сдавала, и мы собирались… там даже обоев нет на кухне! Там балкон из арматуры, закрытой металлическим щитом, а на унитазе человек умер!

— Мама! Я сменила унитаз, — пробормотала Яна. На прошлом действительно умер гость последнего квартиранта. — И если бы мне нужны были обои на кухне — я бы их поклеила. Ну чего ты хочешь, чтобы я с вами до сорока лет жила? Мужа в дом привела, родила тут трех детей? Вот в этот угол мы поставим диван с ширмой, а сюда нашу с Ветой кровать. А на третьего кровати не хватит, и вообще мы все так будем друг друга ненавидеть, что просто в коробку его положим из-под пылесоса. Полотенце только постелем, чтоб помягче, — вымученно усмехнулась она.

Мама не ответила на улыбку. Стояла, обхватив себя руками, и золотая нить на ее велюровом халате мутно поблескивала в свете голой лампочки, свисающей с белоснежного потолка.

— Нет, Яна. Я хочу, чтобы ты жила здесь, пока не поймают… этого человека.

— Это не он в меня стрелял, — напомнила Яна. — И даже если я перееду — я все равно буду работать в прокате. Я все равно буду ходить по улицам. Возвращаться домой позже девяти. Мама, в конце концов — я обрезала и перекрасила волосы. Я в рабочем макияже если и выгляжу, как Офелия, то уже неделю как мертвая. Мам, ну не плачь, ну чего ты…

Яна неловко обняла ее, прижавшись щекой к мягкому велюровому плечу. Мама была выше почти на голову. Это Яна пыталась утешать ее, но почему-то всегда получалось наоборот. Из-за роста. Конечно, из-за роста.

— Пойдем обратно на кухню? — попросила Яна, пытаясь незаметно стереть с маминого рукава отпечаток своей напудренной щеки. — Я правда… мам, ну правда, если бы я могла…

В горле застрял кисло-горький комок стыда. Хотелось запереться в ванной, выплюнуть его в белоснежную керамическую раковину, а потом смыть в темноту водостока и никогда о нем не вспоминать. И тогда Яна сразу согласилась бы остаться.

— Что тебе мешает?

Яна смотрела, как мама садится. Поправляет рукава халата. Как ее пальцы — длинные и белые, с коротко обрезанными ногтями в бесцветном лаке — плотно обхватывают чашку. Чашка темно-зеленая, с узором из золотых ромбов.

Яна подвинула пустую пепельницу-ракушку и щелкнула зажигалкой. Она курила, и мама молча смотрела, как она курит. Наконец Яне пришлось потушить сигарету, потому что курить фильтр она пока не научилась, и окурок остался кривой серебристой жемчужиной в розой створке раковины.

«Это я», — мрачно подумала Яна. Хотела сообщить маме, но наткнулась на ее строгий взгляд и решила воздержаться от метафор.

Яна почти решила признаться, что собирает у себя людей. Что помогает, что она им нужна. Решила сказать, что маме совершенно не о чем волноваться. Что люди, которые к ней приходят, такие же, как они.

— Я знаю про деньги, — сказала мама, не отрывая взгляда от чашки.

И все оборонительные глупости в этот момент хрустнули, пошли трещинами и потеряли способность защитить ее разум от настоящего абсурда.

— Что?..

— Я знаю про деньги, которые ты украла. И папа знает. Если ты из-за этого не хочешь возвращаться домой…

Яна пришлось кивнуть. Казалось, что в подбородок упирается тугая пружина.

— Они бы все равно ничего не изменили. Никому бы не помогли.

— Помогли бы.

— Нет, Яна, — устало сказала мама. — Не помогли бы. Этот человек с теми деньгами вообще никак не был связан. Он ведь… как болезнь. Он просто… просто происходит.

— Ничего просто так не происходит.

Яна сделала большой глоток остывшего кофе, пытаясь хоть как-то смыть слипшийся в горле комок. Казалось, он упадет в желудок и насквозь его прожжет. И хорошо бы — лучше так, чем говорить маме слова, пропущенные через кислотный фильтр.

— Я хочу, чтобы ты вернулась. Я хочу, чтобы ты жила с нами, пока его не поймают. Не только потому что мы тебе нужны, в конце концов, почему ты не можешь подумать, что нужна нам?!

— Когда его поймают, — пробормотала Яна, незаметно чертя кончиком пальца руну турисаз на краю стола, — никому не станет легче. Поверь мне, мама, я знаю. Нам всем станет только хуже. И если я вернусь — нам станет хуже. А папа скоро вернется?

Яна видела, что мать заметила, как она меняет тему. Но вместо того, чтобы настаивать, она забрала у Яны чашку с остывшим кофе и вылила его в раковину. Потом отвернулась к плите, где под кофейником горело едва заметное кольцо газового пламени.

— Да, он обещал сегодня приехать раньше…

— У меня есть друзья, — твердо сказала Яна. — И прокат. Я нужна людям, которые ходят в мой прокат и ко мне домой. Мои друзья — люди, которые… пережили то же, что и мы с тобой. Они нужны друг другу. Я нужна им.

— Больше, чем нам с папой? Ты действительно… кому? Этому мальчику, который в дверь проходит боком и пригнувшись?

— Мальчику, — слабо улыбнулась Яна.

Она впервые задумалась о том, что не знает, сколько Яру лет. Могло быть двадцать, а могло — тридцать пять. Он много пил, плохо спал и часто щурил злые опустевшие когда-то глаза.

— Да, Яна, мальчику. Вы все… думаете, что можно сделать домик из одеял, забиться туда и делать вид, что на улице ничего не происходит.

Яне некстати вспомнилась концовка «Мечтателей». Ей удалось не улыбнуться, потому что мама была слишком серьезной.

— А знаешь, — вдруг устало махнула она. — В твоем возрасте мне тоже казалась очень важной подобная чушь.

— А теперь? — спросила Яна. — Что на самом деле важно?

— Духовка.

— Что?

— Духовка. Знаешь, средство для чистки плит — это такая концентрированная штука, которая жир разъедает. Но когда я мою духовку — потому что я не могу оставить ее грязной — я думаю, что никогда не смогу вымыть эту дрянь до конца, и когда я буду печь, эти испарения попадут в еду. Каждый раз я мою духовку и думаю, что травлю вас.

— Да причем здесь духовка, я вообще не про духовку спрашивала!

— А я не про духовку говорила. Делай, что хочешь. Но если найдешь время — давай все-таки съездим выбрать обои.

Яна успела кивнуть, когда чирикнул дверной звонок.

— Папа вернулся.

Он пришел — и Яне впервые за весь этот бесконечный разговор захотелось заплакать. Папа пришел, и словно все стало хорошо. Пахло мокрым мехом воротника дубленки, снегом, колким шипровым одеколоном. Еще пирогом, который мама поставила в духовку, когда Яна только пришла.

И маминым кофе — остывающим, коньячным.

— О, Янка! По лицу вижу, мама тебе комнату показывала, — улыбнулся он, протягивая руки.

Она сделала шаг ему навстречу и уткнулась лицом в запорошенный нерастаявшим снегом черный мех воротника.

Плакать расхотелось. Потому что в этот момент она была так счастлива, по-дурацки, совершенно безмятежно счастлива, что можно любить родителей, даже если она совсем никак не может их утешить. Это так нормально.

Так естественно. Вот бы никогда не наступала весна.

— Показывала, — призналась она, отстраняясь. — Мама сказала, вы выбросили мыло.

— Ну сколько можно смотреть, как ты кривишься, — усмехнулся он.

— Верните… пап, я совсем дура. Это Вета была умная, а я сразу и дура, и сука, и такая… совсем конченая, вот правда…

— Еще и накурила, — серьезно кивнул он. — Что, девочки, ужинать-то будем?

Сзади хлопнула дверца духовки. Яна вздрогнула, но не обернулась. Теперь пахло пирогом — пропеченной корочкой, томленым в луке мясе и грибами — и снег, и мех, и шипр, все холодные запахи, которые папа принес с улицы, растаяли.

— Как на работе? — спросила мама, и словно отзываясь на мысли Яны, приоткрыла окно.

— Неплохо. Сегодня такой пепелац пригнали — смотреть страшно…

— Сережа, не надо, — поморщилась она.

Яна молча забрала у мамы тарелки и стала их расставлять.

— Да ладно, можно подумать, — отмахнулся он. — Это вообще-то совершенно законно. В общем, мы его не взяли. Там все дно прогнило, на лобовом трещина такая, что в нее ветер задувает. Впрочем… неважно.

Яна знала, что отец работает у официального дилера, что в его трудовой написано «менеджер по продажам» и что он ни за что не связался бы снова с людьми, которые могут прийти к нему домой и угрожать что-то поджечь или кого-то убить.

Мама всегда столько переживала. Духовка, ну надо же. Яна даже не знала, работает у нее духовка или нет — она хранила там кастрюли и коньяк. А если бы ей взбрела блажь ее отмыть, скорее всего она потерла бы ее средством для мытья посуды и бросила это занятие минуты через две.

Еще не хватало переживать из-за средства для чистки плит. И из-за трещины на чьем-то лобовом стекле.

— Что должно произойти, чтобы весной убийства прекратились? — риторически спросила Яна, раскуривая новую сигарету. Заметила взгляд отца и потянулась потушить, но в последний момент все-таки затянулась.

— Наверное, этот человек должен умереть, — сказал он, не сводя с нее неодобрительного взгляда. — Ты говорила, что он переводит по мосту в другой мир — если он правда думает, что делает хорошее дело, то вряд ли он решит стать плохим. А может, он просто сумасшедший и не контролирует себя.

— Должна быть причина.

— Ты у себя в видеотеке фильмов больно много смотришь. Вот там всегда есть причина. А я думаю — если человек такое делает — значит, у него просто с башкой не все в порядке. Может, его голоса какие-нибудь заставляют. А может, зло на самом деле существует.

Яна верила в зло. Она верила во все виды зла — в инфернальное, в потустороннее. Верила, что если бросить монетки в разбавленную кровью речную воду, можно откупиться, а если не получилось — то монеток было недостаточно, или монетки были не те.

Что можно совершить зло и посвятить всю жизнь его исправлению. Только она не верила, что нужно просто совершить столько же добра, или побольше, с запасом — потому что зло неизмеримо и непознаваемо. Тот, кто совершил зло, должен всю оставшуюся жизнь провести в попытках подтереть его следы.

Верила Яна и в простое человеческое зло. Не было зла, в которое Яна бы не верила. Но от этого ответа свежий кофе в чашке превратился в сгущенную желчь, а пирог теперь пах мертвым животным внутри него.

— Существует… зло. Вот как.

— Да, дочь, зло. И им можно заразиться.

Яна молча поставила кружку на стол. Спрятала лицо в ладонях и зажмурилась так сильно, что заболело лицо. А потом расслабилась и опустила руки.

— Хорошо, папа. Зло существует.

…

Нора была уверена, что Яр что-то задумал, и ей это совсем не нравилось. Она долго сомневалась, говорить ли ему об отчете, но решила, что если начнет беречь его чувства — все будет бесполезно. Да и имело ли смысл что-то там беречь.

Разговор получился дурацкий. Яр так на нее смотрел, будто все давно понял, а поняв — отрешился и решил спиться в одиночестве. Взгляд этот Норе не нравился. Потому что она не желала Яру отрешения и запоя. И еще потому что ей вдруг показалось, что он знает что-то о ней. Какую-то мерзкую, грязную тайну, которую взвешивает на широкой ладони. Вот-вот сожмет длинные пальцы, и между ними потечет кровь, разбавленная речной водой. Дурацкая была фантазия.

Никакой такой тайны у Норы не было. Были заурядные грешки, которых она не особо стыдилась. Ей было почти нечего скрывать от Яра, и все же от этого взгляда почему-то стало страшно.

Сегодня было воскресенье, и это было плохо. Норе хотелось в редакцию, к людям. Дописывать статью, решить все мелкие задачи, накопившиеся к концу года. Вместо этого она валялась в полутьме на своем желтом велюровом диване, пялилась в потолок и пыталась убедить себя, что нужно отдыхать.

Зима в самом разгаре. В конце марта сойдет лед, в конце апреля согреется вода. Это было важнее, чем статья про ограбление проката и недописанные заметки про школьников, которые вырывали сумки у пенсионерок.

— А ту собачку, что бежит за мной, зовут Последний шанс, — промурлыкала Нора, обняв подушку. Закрыла глаза. — Звон гитары и немного слов — это все, что есть у нас…

У Яра был такой взгляд. Как все-таки жаль, что все у него так сложилось. У нее была целая пачка фотографий Рады — и даже две из морга, но они лежали внизу, и Нора их не доставала. А на тех снимках, где она была живой — смеющиеся глаза, солнце, запутавшееся в кудрях, строгость клавиш и изогнутого крыла рояля рядом с легкомысленными кружевами ее платьев и лихорадочными мазками румян на ее щеках.

Какие у Яра были глаза, когда она сказала про Вету. Вот ходит со своим каменным лицом, шутит, улыбается вроде по-доброму, а стоит прошлому дотянуться — и приходится вспоминать, почему нельзя позволить ему найти маньяка первому.

Нора не испугалась по-настоящему в прокате, не испугалась, когда в редакцию стали присылать отрезанные человеческие пальцы после того, как Петр Шабуров взял интервью у владельца консервного завода и на что-то там ему намекнул. Самое обидное, что Нора даже не знала, на что именно — на то, что еще десять лет назад он людей в багажниках катал на лесополосу, и что на ту лесополосу до сих пор грибники ходить не любят, потому что обязательно наткнешься на чей-нибудь труп, а трупы омрачают радость от полного ведра сыроежек? Или на недавно пропавшего рабочего, которого никто не может найти, потому что на лесополосу грибники не ходят, а в милиции делают вид, что не знают, где это? Или про похождения его жены — но уж точно не о дочери, потому что за такие намеки он присылал бы сразу головы? Нора не знала, и пальцев не боялась. Не боялась даже, когда Шабуров выставил на улицу свою овчарку, запер дверь и повесился, потому что знала, что так бывает. Что слова — это и груз, и крылья, и иногда крылья ломаются, а груз ты больше не можешь тащить.

Нора не боялась мертвых людей в сугробах и канавах. Не боялась изуродованных смертью и водой женщин в белых венках.

Но когда Яр посмотрел на нее, дочитав отчет — Нора испугалась. И даже не могла сказать, почему. Потому что у него в глазах темнота без единого огонька, потому что кулаки вечно разбиты, потому что он мало того, что огромный, так еще не бреется и носит эти ужасные свитера? Ну это, конечно, точно не могло сложиться в нормального человека, но Норе никогда не нравилось то, из чего можно сложить нормального человека, и Яр вообще-то был отличный парень. Чай ей заварил. И чего ей, Норе, нужно бояться?

Но она почему-то боялась. Не звонила ему целую неделю.

Она почти дописала статью, большую, хорошую статью про ограбление проката, а пока она ее писала — грабителей нашли, и даже разрешили Норе съездить в участок.

Она сидела в редакции до поздней ночи, а потом приходила домой, выносила в подъезд блюдце с кормом для трехцветной кошки Брыськи, которая недавно родила в подвале котят, смотрела, как она ест, возвращалась домой и ложилась спать.

— А ту собачку, что бежит за мной… зовут Последний шанс…

Нора швырнула подушку в стену, едва не зацепив шаткий журнальный столик, на котором стопкой лежали ее черновики, придавленные пустым кофейником.

Чем Яр сейчас занимается, интересно? Сидит в подворотне, устремив грустные медвежьи глаза в исписанную стену и доедает какого-нибудь гопника, который не захотел сообщать «бесполезную информацию, полученную незаконным путем»?

— Звон гитары и немного слов — это все, что есть у нас…

Пожалуй, Нора даже скучала. Да, скучала, а почему нет — у нее раньше не было напарников. А еще у Яра было хорошее чувство юмора, и он был вежливый. Скорее всего он даже не ел людей.

А еще Яр не отвечал на звонки. Нора раздраженно посмотрела на серо-зеленый дисплей с часто мигающей трубкой. Перезвонила еще раз.

— Я раньше знал, как пишутся буквы, я верил в силу слов…

Нечестно она поступила. Вот чего она испугалась — вывалила ему все что думала и сбежала. Чтобы не смотреть, как он эту информацию мешает со своими воспоминаниями.

Впервые Нора скучала по пейджерам. Тогда слова были ограничены, и их надо было проговаривать чужому человеку, который превращал их в буквы на дисплее. Так слова взвешивались и теряли половину своего яда.

Яр не отвечал. Может, конечно, он просто напился и спит, но раньше он так не делал. Нора раздраженно фыркнула, отключила телефон. Включила его и позвонила Яне.

— Привет… «загрустила», смешное слово… как там Лем?

— Обещали, что не помрет, — мрачно ответила Яна. — Глаза разлепил, сказал, что я сука отмороженная, бульончика моего похлебал и отрубился. Наверное, сознание от восторга потерял.

— А что… что прокат? — На самом деле Нору это не особо интересовало, потому что она надеялась никогда больше в прокат не вернуться, но сразу спрашивать про Яра она не хотела.

— Ковер пришлось выбросить, — тускло сказала Яна. — Отнесла в химчистку, а там тетка давай на меня орать, представляешь? Говорит, больше никаких окровавленных ковров в жизни чистить не будет. Ну я с психу его на помойке и оставила… Зато кассеты не разбили. «Терминатора» одного покоцали, но у меня их еще три. — Судя по ритмичному хрусту снега и шороху ветра, Яна куда-то шла. — Слушай, Нора, а ты чем занята?

— Работать пытаюсь, — соврала она. — Кстати о… то есть… а Яра ты давно видела?

— Давно. Еще до ограбления. И трубку он третий день не берет.

— Вот как…

— Да, Нора, так. Кстати, если хочешь — приходи завтра в семь. Ко мне. Мы смотрим «Суспирию». А найдешь Яра — и его с собой приводи, оказывается когда он рядом происходит меньше дерьма.

Яна бросила трубку до того, как Нора успела ответить.

Наверное, очень плохо быть сумасшедшей истеричкой с кассетами и штопором. Нет уж, завтра она опять будет до ночи сидеть в редакции и наконец-то допишет статью.

А сегодня, видимо, у нее нет выбора. Нора еще раз набрала номер, выслушала гудки. Сама не до конца понимая, зачем, быстро обтерла пуховкой лицо, брызнула под волосы первые попавшиеся духи и вышла из дома.

…

Коммуналка Яра встретила ее хрипами про порванный парус и взрезанное дельфинье брюхо. Нора нашла глазами открытое окно и выставленный на подоконник магнитофон, который заметал снег, убедилась, что это не окно Яра. Подумала, что была совсем к Яру несправедлива, потому что если этот человек может перематывать и менять кассеты, и даже нажимать на кнопки — значит, у него до сих пор не сломаны руки. Нора на месте Яра за себя бы не поручилась.

Общая дверь была открыта. Нора быстро прошла мимо приоткрытой кухни, где кто-то, кажется, жарил пирожки, и остановилась перед дверью Яра.

Вокруг замка несколько царапин — будто кто-то пытался его вскрыть. Или кто-то не мог попасть ключом в скважину. Звонка, конечно, не было. Нора осторожно постучала, а потом приложила ладонь к прохладной лаковой пленке. И вдруг отчетливо поняла, что Яра за дверью нет. Он не спит и даже не вышел куда-то — он где-то очень далеко. Это было странное, физическое ощущение покинутого дома, потянувшегося к ней, как брошенный кот. Нора зажмурилась.

Она слишком много общалась с Яной. Еще немного — и начнет бормотать, раскидывать по обочинам монетки и катать по бархату вишневые косточки.

Нора снова постучала, громче, но совсем без надежды, просто стряхивая с руки эту налипшую, просочившуюся сквозь дверь пустоту. А потом поправила волосы, с раздражением уловив карамельно-грушевые ноты духов, несколько раз улыбнулась — вежливо, растерянно, радостно — согнала улыбку с лица и вышла на кухню.

Ну хоть в чем-то ей повезло — у плиты стояла пожилая женщина в цветастом переднике.

— Здравствуйте! — Она подождала, когда женщина обернется и растерянно улыбнулась. — А меня ваш сосед в гости пригласил, а дверь заперта…

— Это ты к Ярику пришла? — расстроенно пробормотала женщина, переворачивая вилкой золотистую лепешку. — И он тебя еще и пригласил?

Нора неуверенно кивнула.

— Это хорошо, дочка, что ты к нему пришла, — вздохнула женщина. — Только ты уж его прости — уехал он.

— Куда?

— Не знаю, — виновато развела руками она. — Сказал, ему подумать о чем-то надо. Ключ от комнаты мне отдал, отопление вперед оплатил и уехал. Вроде даже с работы уволился, но ты позвони, проверь — вдруг вру тебе.

— Уехал… — теперь по-настоящему растеряно повторила Нора. — Куда он мог?..

— Может, к маме, — обнадежила ее женщина. — Мама у него хорошая. Папа у них был военный, ну и… сама знаешь, где, — она торопливо перекрестилась. — Ярик ей и деньги посылает, и каждый отпуск ездит. За город. В доме, сама знаешь, работы хватает…

Нора понимающе кивала, думая, как бы потактичнее спросить, до какого месяца у Яра оплачено отопление. Куда он уехал? Уж точно не кодироваться. И что-то ей подсказывало, что у матери его тоже нет.

— Хорошо, что у него друзья есть, — грустно сказала женщина, перекладывая лепешку на тарелку и тут же раскладывая на сковородке новую. — Только волосы у тебя плохие, сама знаешь. Ты бы и его, и себя пожалела.

Нора поморщилась. Ей об этом слишком часто говорили. На работе считали, что она нарывается специально. Она огрызалась и говорила, что не маньякам решать, какую ей носить прическу, но в глубине души Нора знала, что это почти что правда.

— А до какого месяца он оплатил?..

Женщина покачала головой:

— За год. Но я думаю, он вернется. Думаю, он скоро вернется. К весне уж точно. Весной же… сама знаешь. А он его ждет, — она неодобрительно поджала губы. — Плохо это, дочка.

— Меня Нора зовут.

— Меня Фаизой. Когда Ярик вернется — я расскажу, что ты заходила. Он хороший мальчик, — задумчиво сказала Фаиза. — Добрый. Только очень уж разозлился. Ты ему не давай глупостей делать.

Нора усмехнулась. Ей вдруг захотелось посмотреть на саму себя, пытающуюся не дать Яру сделать «глупость».

— А давно вы знакомы?

— Давно, — соврала Нора. — Да вы сами видели, наверное, я же к нему и раньше в гости ходила, а Яр кого попало не станет приглашать.

Она кивнула. Опустила руки. Скомкала передник, посмотрела на свои руки, потом почему-то на сковородку, а потом на Нору. И разжала пальцы.

— Тогда вот что… посиди-ка, я тебе чего отдам.

Фаиза убавила огонь, торопливо положила на тарелку верхнюю лепешку и поставила перед Норой. Она пыталась отказаться, но женщина замахала руками и полезла в верхний ящик за чашкой.

— Я вот вижу, ты и губы накрасила красиво, и духи хорошие у тебя, а этот взял и уехал. Вот и не жалей помады, не заслужил он ее. Лепешку лучше кушай. А я сейчас, сейчас…

Она сунула ей чашку чая — черной заварки — и ушаркала куда-то в полумрак коридора. Нора проводила ее взглядом, а потом пожала плечами и оторвала кусок лепешки.

Фаиза вернулась спустя пару минут. Протянула Норе запечатанный конверт.

— Вот тут письмо… его давно принесли. Яр тогда тоже уезжал, я и забрала, чтобы никто не украл или не выкинул случайно. Потом разглядела, от кого… и не смогла отдать. Хорошо, что ты пришла. Меня так это письмо мучает, а отдать не могу, — призналась она. — Раз ты ему подруга — бери. Хватит у тебя духу — отдашь.

Нора успела подумать, как здорово жить в мире, где моральные дилеммы решаются за лепешку. Протянула руку и взяла конверт.

«От кого: Маянская Рада. А.»

Графа «кому» была густо заштрихована.

Она молча опустила его в карман.

— Спасибо вам. Очень вкусная лепешка.

— Сама знаю, — улыбнулась Фаиза.

…

Нора долго стояла на крыльце, радуясь чистому воздуху и заткнувшемуся магнитофону. После продымленной кухни и причитаний Фаизы хотелось только холода и тишины.

Яр уехал. Некстати вспомнилось, как несколько часов назад из ниоткуда взялась песенка про последний шанс. Теперь Нора пыталась понять, почему у нее ощущение, что шанс она упустила.

Но ведь она поехала. Сказала нужные слова, выслушала нужные слова. Забрала какие-то слова, запечатанные в конверт. И все равно ощущение, будто случилось что-то плохое, не отступало.

На следующий день она, сама не понимая зачем, поехала к Яне смотреть странное кино, состоящее из вспышек цвета, слишком красной крови и беспощадного поклонения красоте. Яра, конечно, на том показе не было.

Было письмо. Нетускнеющее ощущение непоправимого. И ощущение пустоты, отпечатавшееся на ладони.

Письмо Нора не вскрывала. Она надеялась дождаться Яра.

В любом случае, она надеялась, что зима будет долгой. Где бы Яр ни был, что бы с ним ни случилось — Нора верила, что зимой настоящее зло спит.

Наверное, заразилась от Яны.

Глава 12. Иди вдоль реки

Она поливала из шланга и без того чистый бетонный пол. Он собрал окровавленную пленку в плотный полиэтиленовый пакет и старательно перематывал его скотчем.

— Это последний раз, когда я тебе помогаю.

— Тебя вообще здесь быть не должно.

Она сдула со лба светлую прядь. Потом выключила воду, подошла к одной из полок и уставилась на разложенные инструменты. Ни одной мысли в звенящей пустоте головы. Ни одной — а слова откуда-то брались.

— Она ничего не ест. Я не знаю, что делать.

— Ты вызвала врача?

— Вызвала, — она развела руками. — Пришел интеллигентный мужчина с во-о-от такими мешками под глазами и сказал пить валерьянку, водку не пить, а ему мозги не трахать. Он вот так и сказал.

— Я с ней поговорю.

— Давай скажем ей правду?.. — прошептала она. — Я устала играть это в четыре руки.

— Не знал, что ты такая жестокая. И не кажется ли тебе, что шести рук здесь будет многовато?

Она хихикнула в сжатый кулак. Рядом с пассатижами лежал ноготь — блестящий и прозрачный.

Он выпрямился. Она смотрела, как за его рукой, которой он вытирает пот со лба, тянется кровавая полоса.

Она оглянулась. Толстые выровненные стены съели почти треть пространства гаража. Когда он затихал, ей казалось, что она слышит, как кровь течет по ее венам. Панели на стенах были веселого желтого и оранжевого цвета, в форме пчелиных сот. Кое-где на них виднелись капельки крови.

Ее мутило, потому что это не могло быть правдой. Потому что человек, которого она знала, ни за что не стал бы никого пытать. Никого бы не убил. Этот человек вообще никому никогда не делал больно, а тот, кто оклеил гараж звукоизоляцией и теперь выжидающе смотрит на нее, разметив лицо кровавой полосой, будто неудачным гримом — это какой-то другой, незнакомый ей мужчина.

— Иди в милицию. Скажи, это я во всем виноват, я подтвержу. Это будет правильно. Я… одобрю, если пойдешь.

Она поджала губы. Ей нечего было ответить.

В милицию? Да, это будет правильно.

Она не сводила глаз с прозрачного лепестка ногтя. Рядом лежал поникший белый георгин.

Она улыбнулась. Взяла цветок и приложила ко лбу.

— Мне идет, а? Помяну тебя в своих молитвах.

— Не надо.

— Она все равно узнает. Все узнают. Я тогда наконец-то стану свободна.

— Ты и сейчас свободна. Иди. Говори что хочешь и кому хочешь, а я уже не могу сопротивляться. Да я и не хочу. Всю жизнь сопротивлялся, боялся этого, таблетки пил. И чем все кончилось?

— Но ты продолжаешь брать таблетки. А в газетах не пишут про наркотики. Зачем тебе такая шумоизоляция, если они все равно не кричат?

— Кричат, — тихо сказал он, а потом поднял руки и прижал ладони к вискам. — Кричат, а потом продолжают кричать здесь.

Она слышала. Она ни разу не слышала этих криков наяву, но здесь, в темноте, наполняющей голову, темноте, зажатой висками, зажатой ладонями — там крики не стихали. И, наверное, не стихнут уже никогда.

— Я ему расскажу. Все расскажу, всю правду. Только знаешь что? Это не пьеска в четыре руки. Это просто куча дерьма, которую мы вдвоем жрем.

— Кто-то на тебя плохо влияет.

— И нихрена это дерьмо на троих не делится, — упрямо продолжала она. — Каждый из нас по ведру набирает и каждый день из этого бездонного ведра жрет. Кому-то рассказываешь — вручаешь и ему такое. И он его будет таскать. Ну ничего, мы справимся.

— Не нужно. Не говори ему ничего, ты только все усложнишь.

— Ну конечно. Пытать девушку — это одно, а взрослый мужчина — это совсем другое дело?! Боишься, что он тебя убьет?!

— Ты ведь знаешь, что дело не в этом. И если кто-то узнает правду — он должен узнать от тебя. Иначе я умру, а ты останешься. И тогда ты поймешь кое-что важное про ведра, но будет поздно.

— Я не понимаю, как мы к этому пришли.

Она вырвала цветок из спутанных белых волос и швырнула на мокрый пол. Она хотела надеть венок. Хотела, чтобы ее отвели на мост, хотела улыбнуться ночному небу и раскинуть руки, попытавшись его обнять. Хотела, чтобы у нее это получилось.

Она была уверена, что однажды все сложится именно так.

…

У Лема заплыл левый глаз. Отек никак не спадал, и когда Лем спускался в больничное фойе, на Яну словно смотрело два разных человека.

— Скоро тебя выпишут? — Говорят, что скоро, — отвечал он каждый раз.

И каждый раз его не выписывали. Яна привозила ему сигареты и черничные эклеры из пекарни у больницы. Гладила его холодные руки, заглядывала ему в глаза, и никак не могла отделаться от чувства вины.

За то что он пострадал, защищая ее прокат. За то, что она действительно ненавидела его.

— Почему тебя не выписывают? Может, ты не хочешь поправляться?

— У тебя любимый фильм — «Горькая луна», — усмехался он. — Я очень хочу, поправиться, Яна. Я видел у тебя в шкафу то красное лаковое платье.

Яна хохотала, запрокинув голову и чувствуя, как слезы ползут по вискам. В эти моменты она любила его — только любила.

— Яна, мы должны во всем признаться.

— В чем признаться? В чем мы с тобой можем признаться?

— Мне казалось, что я умираю. Мы должны признаться. Я видел… видел, и я не хочу!..

— Нам не в чем признаваться. Мы ни в чем не виноваты. Разве это наша вина, что летними ночами над городом такие низкие фиолетовые облака?..

Она ненавидела — но все равно врала, потому что больше не имела права не врать. Сама на это пошла. Сама это выбрала, и теперь не видела другого выхода.

Это произошло одновременно — Лема выписали из больницы, и те трое, что пытались ограбить ее прокат, пришли с повинной в то самое отделение милиции, где допрашивали Яну. Она поехала на опознание, и это не доставило ей никакого удовольствия. Только одному из них уже исполнилось восемнадцать. Он все время поджимал губы, но Яна разглядела, что нескольких зубов у него не хватает. У второго мальчишки лицо было изуродовано штопором, а у третьего под глазом расплывался синяк. Они все твердили, что не знали, что на них нашло, увидели статью в газете и дальше как в тумане. Еще что какой-то Кузя — крыса и стукач, и что его обязательно порежут. Это, конечно, им на пользу не пошло.

Яна смотрела на них и чувствовала, как ненависть рассеивается. Как вместо нее приходит осознание.

Она опять сделала глупость.

К больнице она вызвала такси. Лем вышел, щурясь на солнечный свет, отраженный от снега. Яна помогла ему сесть в машину, но он не позволил ей ехать с ним. Ну конечно. Вдруг она узнает, где он живет, это ведь такая великая тайна.

Раньше она разозлилась бы, но сейчас просто отошла, чтобы ее не забрызгало подтаявшим снегом и проводила взглядом уезжающую машину.

Ничего. У нее есть много времени все исправить. Весна еще не скоро.

…

Через три дня Лем встретил ее у проката. Они пошли к ней домой, задернули занавески и заперли двери.

— Пока ты ходил непонятно где, случился конец света, — объявила Яна, накидывая на крючок новую цепочку. — Осталась только эта квартира, а мира вокруг нет. У меня есть консервы и алкоголь, а еще я принесла домой видеомагнитофон и кассеты. Пока мы здесь, с нами ничего плохого не случится.

— Главное, чтобы электричество вместе с миром не исчезло, — улыбнулся Лем.

У него были мутные глаза. Он по-другому зачесывал волосы, чтобы скрыть проплешину на месте удара.

— Хочешь… хочешь я тебя подстригу? — неуверенно предложила Яна.

— Уволь, — поморщился он.

Она скептически разглядывала его потерявшую форму прическу, осунувшееся лицо и синяки под глазами, и ее наконец осенило. Никогда еще Яна так отчетливо не понимала, как исправить причиненное зло.

— Давай забреем тебе ирокез! — предложила она. Лем бросил тоскливый взгляд на запертую дверь.

— Нет, — веско произнес он.

— Ну как хочешь, — улыбнулась Яна и почти поверила, что правда этого не сделает.

Она узнала, сколько времени они провели вдвоем, только когда спустя восемь дней включила телефон. Все эти дни они не раздвигали шторы, а окна заставили расправленными коробками и фанерными щитами. Они ели консервы и лапшу, пили сначала пиво, потом вино, потом водку, виски, настойки матери Яны и самогон, который кто-то когда-то приносил, но никто так и не решался выпить. Смотрели одни и те же фильмы по три раза за день, занимались сексом иногда от вспышек страсти, иногда из меланхолии, а иногда из одновременно всколыхнувшегося страха. Иногда часами валялись в разных углах комнаты и читали разные книги, но каждому казалось, что они видят на страницах одни и те же слова. Яна в эти моменты была уверена, что счастлива, а Лем был уверен, что они умерли и попали в лимб. Яна говорила, что в лимбе у них не кончался бы алкоголь и шпроты, на что Лем резонно замечал, что это просто переход в стадию ада.

Чтобы подтвердить, что ад уже наступил, Яна все-таки подточила бритву. Забрить ирокез она смогла, а поставить его — нет. Лем все это время мрачно следил за бритвой и несмешно шутил.

Но они прервали это забвение до того, как у них окончательно кончилась еда и алкоголь. Они не договаривались об этом, но оба чувствовали, что только вовремя закончив смогут купить себе настоящее забытье.

И перед тем, как Лем включил телефон, возвращая времени ритм, перед тем, как он раздвинул шторы и снял с окна фанерный щит, Яна схватила его за руку, пытаясь выкрасть еще мгновение отсрочки. И он остановился. Посмотрел ей в глаза, потом медленно запустил пальцы в ее волосы и слегка сжал ее виски. Так же медленно прижал ее голову к своему плечу. Яна осторожно обняла его за талию. Он не сжимал руки, но Яна чувствовала, как рвано бьется его сердце и какие холодные у него пальцы.

Если бы можно было умереть именно в этот момент.

Лем глубоко вздохнул. Не позволил ей отстраниться, и сказал поверх ее головы:

— Мы и правда ни в чем не виноваты. Просто в жару над городом слишком низкие фиолетовые облака.

Он открыл окно, и на них уставилось закатно-розовое небо.

…

Пока Яна ходила в больницу, мучилась сомнениями, осознаниями и размолвками с родителями, а потом наслаждалась безвременьем своей первой любви, она совсем потеряла счет дням. Совсем перестала следить за прокатом, за собственным домом и его гостями. Поэтому только спустя почти три недели после ограбления проката, Яна наконец-то заметила, что Яр исчез.

…

Яр не вернулся через неделю, и тогда Яна подумала, что его убили. Эта мысль пришла к ней поздней ночью, и болталась эта мысль в последней трети бутылки самбуки. Таилась в большом, приторно-горьком глотке. И Яны выпила его. И мысль зажглась, упоительно-параноическая, а вместе с ней зажглось видение — ослепшие окна одинокой серой панельки. Заметенный снегом ковер, аккуратные сугробы на книжных полках, иней, затянувший дверные наличники. Яна смыла самбукой видение, но мысль осталась, цепкая и холодная.

Яна пострадала еще пару дней, обзвонила несколько моргов и даже съездила на опознание, но Яра не нашла. Зато нашла очередные впечатления, которых ей совсем не хотелось. Она позвонила Норе, но она тоже ничего не знала. Тогда Яну осенило, что Яр, скорее всего, сел в тюрьму, и она снова позвонила Норе. Та задумалась и обещала перезвонить, и теперь четвертый день от нее не было никаких новостей.

Кроме чувств к Лему, тревог за Яра, а еще за Алису, которой что-то мерещилось в зимней темноте, у Яны было очень важное дело — она восстанавливала прокат.

Ездила по рынкам и барахолкам в поисках нового ковра. Заказала новые полки. Подумала, что если Яр найдется, нужно обязательно спросить, знает ли он, где достать пистолет. И каждый раз, выбирая цвет полок, узор на ковре или модель двери, Яна думала об обоях, которые хотела поклеить в их с Ветой спальне мать.

Нужно было согласиться. Яне нравилось задергивать шторы, загущая наполняющую квартиру темноту, ложиться на узкую тахту и, завернувшись в мягкое, плюшевое и совсем не теплое одеяло, мечтать о том, как она вернется домой и все снова будут счастливы.

Наконец, Нора позвонила и сообщила, что Яра никто не арестовывал и приговоров ему не выносил. И Яна сделала то, что по ее мнению стоило делать в таких ситуациях — заперлась дома на сутки, глотала рижский бальзам с водкой, рыдала, стучала в бубен и смотрела «Страх сцены», включая звук, когда Марлен Дитрих пела. Проснулась она в ванной, похвалила себя и попыталась выпить всю воду в кране.

После этого Яна решила, что Яр может делать, что ему угодно, потому что он взрослый, двухметровый и страшный, и если что — она все равно его не спасет. В тот день как раз доделали новые полки, и Яна разрешила себе больше ни о чем не думать.

Целый месяц она играла в нормального человека, но надвигался Новый год, когда в эту игру проигрывают чаще всего.

И Яна проиграла.

…

Звонок в дверь раздался в десять утра. Яна крикнула «открыто» и перевернулась на другой бок. Кассет и Лема у нее дома не было, а поэтому если кому-нибудь понадобится ее ограбить или убить — у нее не найдется поводов сопротивляться. И вставать с кровати.

— Спишь, — заключил Лем, усаживаясь на край кровати.

Прямо в пуховике, с которого сыпался снег. Теперь у нее дома был Лем, и она этому совсем не обрадовалась.

Яна попыталась его пнуть, но ей было лень доставать ногу из-под одеяла, и ничего не получилось.

— Я думала, ты с матерью весь день будешь торчать, — простонала она, окуная лицо в темноту, таящуюся между краем кровати и стеной.

— Маман отправила меня искать свиные ноги.

— И ты сразу пошел сюда?!

Яна сползла на пол и вытащила из-под кровати длинный черный свитер.

— Нет, я сначала заехал на рынок за кассетами для самой красивой, нежной и заботливой девушки, что я…

— Да-да, а по дороге заехал ко мне, — буркнула Яна. — Хуже плохой шутки только предсказуемая плохая шутка. Ты еще и в ботинках. Что за мудаки меня окружают.

Она быстро обшарила карманы его пуховика и нашла пачку сигарет с ромом и коробок спичек. С тоской посмотрела, как сизый дымок развеивается и оседает на кресле и ее смятом одеяле.

— Новый год, — обреченно сказала она. — Как думаешь, сколько будет гостей?

— Все, — мстительно ответил Лем. — Часам к двум здесь будут все, у кого в реке хотя бы собачка утонула, а еще трезвая Нора с диктофоном. А может и сразу с видеокамерой.

Яна представила, как всю ночь в темноте коридора, за открытой дверью ванной или на балконе будет натыкаться на Нору с огромной камерой, и ее затошнило.

А может, это были дурацкие ромовые сигареты.

— Не хочу.

— Лучше скажи всем, чтобы пожрать с собой взяли, а то опять будем шампанское шпротным паштетом закусывать.

— Мы весь шпротный паштет месяц назад сожрали.

Лем молча пнул пакет, в котором что-то звякнуло. Яна медленно открыла его.

Между двух зеленых бутылок шампанского сверкала квадратными краями бутылка виски. На дне поблескивали круглые жестяные крышки консервных банок. Тянули к потолку розовые копытца замороженные свиные ноги.

— Изобилие, — мрачно констатировала Яна. — Давай позвоним Лене, скажем, что нужно что-нибудь приготовить, а сами запремся в прокате, заколотим двери и просидим там четыре дня?

Лем покачал головой. Яна обреченно вздохнула, достала банку со шпротами и прижала ее к груди.

За дверью зачирикал телефон. Яна тяжело вздохнула и потащилась в коридор, морщась от холода линолеума и текущего с незакрытого балкона сквозняка.

Она сняла трубку раньше, чем успела подумать, что нужно ее сразу и положить.

— Яна! — Голос у Алисы был омерзительно бодрый. — Когда сегодня собираемся?

— Я собираюсь смотреть «Голубой огонек», пить зеленый чай и закусывать холодцом, — мрачно сообщила она, надеясь, что Алиса поверит.

— О, ты совсем поехала, это хорошо! Если ты с утра поехавшая и хочешь зеленый чай, то к ночи тебя точно поинтереснее накроет. Слушай, ну правда — к тебе ведь можно будет приехать?

Яна переглянулась с Лемом. Она представила, как развесит по дому гирлянды, разольет шампанское по чайным чашкам, разложит диван и постелет новое белье. Запрет двери, полночи будет плакать, а полночи спать. Ей так этого хотелось, хотелось почти невыносимо.

— Конечно, — ответила она. — Я буду дома всю ночь.

— Отлично! И остальным скажу!..

— Алкоголь и еда — ваши. Я на мели, купила ковер, — предупредила Яна.

— Странно, я думала на этом все заканчивается, — непонятно фыркнула Алиса. — Ладно, вечером буду у тебя.

— А родители?.. — без особой надежды сказала Яна уже в гудки. — Очень хорошо, — обернулась она к Лему. — Возьми, пожалуйста, эту ногу и между глаз мне двинь. Только посильней, чтоб наверняка.

— Когда это ты перестала радоваться гостям?

Яна только пожала плечами. Она не могла ответить. Может, когда в открытые двери вломились обдолбанные малолетки, которые даже ограбить ее нормально не смогли. А может, она просто устала. Она пыталась исправлять любое причиненное зло, которое ей попадалось, но зла не становилось меньше, а его следы не тускнели.

Теперь вот Яр пропал. Пропал, умер, все-таки сел в тюрьму. Его убили, или он повесился на каком-нибудь чердаке. Чей дом заметает снегом? Яна ни разу не была у него в гостях. Может, это квартира Яра.

Лема могли убить. Ее кассеты могли сжечь. А весной убийства начнутся снова. Яна поставит палатку у маленького мостика, соединяющего сонные дворы с парком — убийце нравилось это место. Днем будет раздавать кассеты и продавать мороженое, а по ночам торговать цветами — георгинами и чайными розами, а еще фиалками и розмарином, для памяти.

Вдруг кто-то забудет, зачем они собрались.

Все равно она отмороженная, больная на голову дрянь, и этот способ заработать денег далеко не худший из тех, что она могла бы придумать.

— Ты опять плачешь, — вздохнул Лем. — Ну что ты, Ян. Я позвоню Лене, и она сварит нормальный холодец.

— А можно она из свиных ног, шампанского и шпрот мне нормальную жизнь сварит?!

— От Нового года чего-то такого обычно и ждут.

…

Володя пришел раньше всех — за три часа до полуночи. Он принес ей огромный букет бескомпромиссно разноцветных цветов, среди которых не было ни одного белого, новый кофейник и сумку с готовыми салатами. Яна поцеловала его в небритую щеку, а потом заметила, что букет искрится нерастаявшими снежинками. На алом георгине снега осталось больше всего. Володя забрал у нее букет и дохнул на цветок, растопив белое марево и оставив только кроваво-алый бархат лепестков и дрожащие капли воды.

Яна поставила букет в большую стеклянную банку и стянула прозрачную упаковочную бумагу так, чтобы она закрыла «вазу».

— Слушай, там стол на балконе стоит, мы его в прошлый раз по-моему сломали, — улыбнулась она. — Не посмотришь что с ним?

— Да без проблем, — легко согласился Володя.

Яна слышала, как на кухне фыркнул Лем. Но сейчас ей до того не было дела. Она быстро сунула затянутые пакетами тарелки и контейнеры с салатами в холодильник и пошла в гостиную, где включила телевизор, а потом томно развалилась на диване и стала смотреть, как Володя выкручивает саморезы из промерзшего крошащегося ДСП.

На экране происходило нечто, за чем не требовалось следить. Для чего не требовался никакой бубен — Яна даже не смогла бы точно сказать, что за фильм идет, настолько хорошо его знала. В один момент ее это взбесило, и она выключила телевизор. Включила вместо него то, что называла музыкальным центром — уродливого монстра из магнитолы, проводов, переходников и двух комбоусилителей. Его собрал Яр, и Яна, подумав об этом глупо понадеялась, что он придет сегодня. Потому что должны случаться чудеса.

Вместо чуда пока случался уютно матерящийся Володя, и Яну это почти устраивало.

Пришел Лем и сунул ей в руки чашку с шампанским. Володе он налил в пивной бокал, а себе оставил остальную бутылку. В колонках страдала Эми Ли. Яна прислушалась — кажется, песня была о девочке, которая держала «его» за руку все эти годы, а теперь неблагодарный «он» преследует ее в когда-то прекрасных снах. Вот же здорово, что песня не о ней.

Когда в дверь позвонили, Яна встала с дивана с неожиданным трудом — она совсем утонула в разомлевшем тепле, сплетенном из прохладного шампанского, пальцев Лема у нее на висках и шерстяной ткани ее кардигана.

На пороге стояла Лена. Запыхавшаяся, с красными щеками, в облаке цветочного парфюма и аромата подмерзшего чеснока.

— Я сварила, — с восторгом выдохнула она и сунула Яне в руки желтый эмалированный таз.

— Бля, — грустно сказала Яна.

За Леной в темноте подъезда выстроилась батарея черных пакетов. Володя незаметно подошел к Яне со спины, мягко забрал у нее таз и аккуратно оттеснил ее в сторону. Яна перехватила его полный нежности взгляд, скользящий по Лене, холодцу и пакетам, умиленно вздохнула и пошла обратно к глумливому мурлыканью Лема, шампанскому и Самойлову, который служил ямщиком.

— Кстати о косматых геологах, — вспомнил Володя. — Яр-то где? Давно его не видно.

— Там, где розовый снег, — наугад ляпнула Яна и впала в тоску.

Но уже спустя минуту Володя что-то сделал, и стол расправил красноватые крылья. Лена тут же накинула скатерть, а на нее с глухим стуком поставила бутылку ликера. Кинула в Яну мандарином, и Яна его даже поймала.

— А почему вы вообще все здесь торчите? — риторически спросила она, счищая рыхлую рыжую шкурку. Подняла глаза.

На нее смотрели с непониманием. Лем — с неожиданной растерянностью.

— Я думала… ну куранты, семьи, все такое, — неловко объяснила Яна. — Обычно все собираются после полуночи…

— Ты тоже не с родителями, — улыбнулась Лена, отворачиваясь к серванту. Яна не знала, что она рассчитывала там найти, а если она собиралась разложить шпроты на обложке Овидия — на это Яне было что сказать.

Но Лена вытащила из серванта тарелки. Стопку белых тарелок с черными растительными узорами.

— Откуда в серванте тарелки? — тупо спросила Яна.

Лена тяжело вздохнула и достала еще и салфетки.

— Я не могу за всех говорить, — мягко сказала она. — Но я здесь, потому что вот здесь у меня, — Лена прижала ладонь к груди, и ее пальцы утонули в пушистых петлях серого свитера, — есть то, что моих родителей, моего младшего брата и всех моих… нормальных друзей отравляет. А здесь это… мне кажется здесь это наоборот… помогает кому-то.

— Это ты про холодец? — уточнил Лем. Лена фыркнула и кинула в него скрученным мюзле.

Яна все еще хлопала глазами, пытаясь понять, откуда взялись салфетки. У Лема было какое-то особо колючее шампанское, оно било в голову быстрее виски. Или это все потому что она заполировала им ликер, которым до этого полировала водку.

Никогда у нее в серванте не было ничего кроме алкоголя, книг и опустевшей паутины. В доме Яны даже пауки дохли.

— Яна, ты не принесешь вилки?

Прежде, чем она успела кивнуть, раздался звонок в дверь. Яна открыла. На пороге стояла Инна — чуть менее угрюмая, чем обычно. Расчесала волосы и надела рубашку с чистыми рукавами.

— Привет. Держи, — тихо сказала она, протягивая ей пакет с мандаринами. — Я… можно у тебя посижу?

Яна молча посторонилась. Девочка приходила не часто — ее раздражал Володя, который был любовником ее матери. Она жила с отцом, и Яна совсем не ожидала увидеть ее сегодня, да еще и до полуночи.

— Папа напивается, — мрачно сказала Инна, словно прочив ее мысли. — Он редко пьет, но на всякие семейные праздники обязательно. И начинает маму вспоминать, альбомы тащит, плачет даже иногда. Я люблю папу. Но не могу там сидеть.

— Не оправдывайся, — опомнившись, строго сказала Яна. — Я же говорила — здесь тебе всегда рады и никогда не закрывается дверь. Ну, теперь закрывается, но это не от тебя.

Яна быстро поцеловала девочку в макушку, пока Инна разувалась и пошла за вилками. Взяла из отсека все — мельхиоровые, гнутые железные и даже одноразовые от лапши, потому что чувствовала, что еще кто-нибудь обязательно придет.

«Вот бы Яр, — думала она, сжимая вилку с желтой костяной ручкой. — Вот бы Яр пришел, вот бы он был жив, вот бы…»

Из-за стены раздался хлопок, шипение и визг. Яна вздохнула и полезла в холодильник за еще одной бутылкой шампанского.

Алиса пришла последней. А трезвая Нора с камерой и диктофоном так и не появилась, и Яна не была уверена, что ее это расстраивает.

Алиса притащила завернутую в пергамент жареную курицу, огромную копченую рыбу, грустно выпучившую огромные копченые глаза и обмотанный пленкой метроном.

— А что мы, как лохи будем куранты слушать?

Яна только махнула рукой.

— Ребят, вы знаете что… мне погулять надо, — пробормотала Яна, оглядывая слишком светлый зал, в котором было слишком много людей.

— Куда это ты? — Лем приподнялся с пола, но тут же сел обратно. Яна только сейчас поняла, что у него кружится голова.

— Я ненадолго. Вот что… дайте мне по монетке.

И лица ее гостей тут же стали серьезными. Желтый свет, бликующий на хрустальных гранях салатника, тяжелые складки красной скатерти, гитарное соло Nine Inch Nails — все вдруг стало очень серьезным.

Володя молча полез в карман. Лена быстро вытерла руки и нырнула под стол в поисках сумки. Лем достал монету первым. Поставил на ребро и толкнул.

Яна шагнула вперед и поймала ее до того, как она успела упасть. Протянула ладонь.

Лена положила пятирублевую монетку. Инна — десятирублевую, с золотистым ободком.

— У меня только купюры, — сообщил Володя. — Не пойдет?

— Надо монету.

Он молча подошел и показал ей золотистую монетку. Тройка на реверсе, серп и молот на аверсе. И не стало ни желтого света, ни голоса Самойлова, ни запаха мандариновой кожуры.

— Откуда?..

— Ты мне дала, помнишь? Сказала — год моего рождения, удачу принесет. Вот, хранил. Раз нужна — возвращаю.

— Нет, убери, — Яна попыталась закрыть глаза, но почему-то монета никуда не делась. — Убери… Лен, подари Володе копеечку.

Она накинула пальто и вышла, зажав монеты в кулаке.

Почему-то Яна была уверена, что на улице будет много людей. Кто-то должен был возвращаться из магазина, кто-то заводить машину, пить коньяк у наряженной на детской площадке елки. Но во дворе не было никого. Только окна горели желтым — сотни желтых телеэкранов, карабкающихся в низкое черное небо — и еще падал снег. Летит снежинка в черной пустоте, бесшумно ложится на воротник, и это — смерть.

Яна сунула руки глубже в карманы и быстрым шагом пошла к дороге, надеясь, что там-то люди будут. Остановилась под синим светом вывески придомового магазина, прижала к губам каждую монетку, пробормотала заговор.

Мужчина вышел из магазина до того, как она успела опустить руку. Он зачем-то оказался похожим на ее отца — залысинами, близоруко прищуренными глазами. Даже шарф у него был такой же. Вот так ей везет.

— С наступающим вас! — широко улыбнулась Яна. — Возьмите монетку.

— Зачем? — пробормотал он, пытаясь ее обойти.

— На удачу! — Она вильнула в сторону, преграждая ему путь — Возьмите, год хороший будет.

Он не глядя забрал у нее монету, и тогда Яна отошла и поспешила выйти к дороге. Главное, чтобы монету не успели вернуть.

Женщина явно стояла здесь давно — она поднимала руку с выставленным большим пальцем резким движением, будто замахивалась на проезжающую мимо машину.

— Не везет, — улыбнулась Яна. — А вы возьмите монетку — сразу остановится.

— Девушка, идите отсюда, — поморщилась она. — Ну что вам дома не сидится?

— Дома монетки, — рассеянно пробормотала Яна. — Пока не раздам — обратно не пустят. Слушайте, ну что вам стоит? Возьмите, если машина сразу не остановится — под колеса бросите.

Женщина выхватила монету и снова подняла руку. Яна, уходя дальше, к остановке, услышала визг сорванного ремня и замедляющийся шорох шин.

Она раздала монеты быстро, но последнюю, ее собственную, никто не хотел брать. Даже ту, что она назначила про себя монетой Яра, забрали, а ее никак не хотели. Отталкивали, посылали. Только ребенку — девочке в ярко-желтой куртке — она не стала предлагать, нарушая обряд. Наконец ей надоело, и она просто бросила монету в приоткрытый колодец.

Никто не хотел забирать ее грядущие несчастья и совершенные ею грехи. Наверное, это была слишком тяжелая монета.

…

Праздник Яна запомнила плохо. По дороге домой она смогла себя уговорить, что обряд сработал, и что ей уже гораздо легче, а дальше будет только лучше. В честь этого она оставила дверь открытой, переоделась в свое лучшее платье, состоящее из кружевного корсажа, мятого кринолина и обрывков серого фатина, и начала пить.

Помнила, что ей было хорошо, и всем было хорошо. Приходили соседи — Володя что-то нудно им объяснял, Яна орала «Да вы знаете, кто мой отец?!», а Лена что-то успокаивающе мурлыкала и пыталась всучить разъяренному мужику кусок холодца. Инна, сидевшая у магнитолы, делала музыку все громче, а потом они просто заперли дверь.

Помнила, что лежала на полу, Алиса стояла над ней на табуретке и лила ледяное шампанское ей в открытый рот, но попадала на лицо.

Помнила, как они с Лемом очень долго и очень осторожно снимали со стола тарелки, благоговейно перешептываясь, потому что Яна сказала, что они возникли из портала у нее в серванте. Лем был совсем пьяный, у него косил левый глаз, и, кажется, он был готов поверить в любую ересь. Как только они поставили последнюю тарелку на ковер, Яна попыталась изобразить ей земной поклон, упала, ударилась головой, долго смеялась, а потом они с Лемом залезли на стол под протестующий окрик Володи, и, обнявшись плясали под You Spin Me Right Round, почему-то Мэнсона, и Володя пытался их снять, но не успел, потому что они упали вместе со столом. Яна лежала на полу, раскинув руки и орала в потолок «watch out, here I come», дурея от восторга, Лем смеялся, закрыв лицо руками, а Лена очень серьезно обещала Володе, что сейчас всех успокоит. Включила Prodigy и выкрутила энкодер.

Еще Яна помнила, как била по струнам, вообще не понимая, зачем это делает, и выла, что все пташки-канарейки так жалобно поют, а потом она моргнула и обнаружила, что она уже не воет, а орет на гриф что лучше обвенчаться и друг друга любить. И остальные тоже орут, а соседи в такт стучат по батарее.

Потом Алиса отобрала у нее гитару, и у Яны мелькнула надежда, что у нее есть слова, чтобы успокоить эту музыкально-экзистенциальную пьяную истерику. Но Алиса явно была ей не подруга и вообще плохой человек, потому что завела «Я пытался уйти от любви», и к комнате с белым потолком Яна уже рыдала в свитер Володи, а Володя обнимал ее сильной, горячей рукой, второй рукой вытирал лицо и все они ломали стекло, как шоколад и очень, очень хотели! Быть!

С тобой.

Помнила, как Алиса стояла у стены.

— Их тела на той стороне реки, а тени бродят здесь. А наши тела здесь, а тени — та-а-ам, — она ткнула пальцем в потолок. — На том берегу. И нам надо просто нырнуть в свою тень, как рыба ныряет в воду…

Она шлепнула по стене огромным копченым карпом, которого сама же и притащила. Прижала к обоям и медленно повела вдоль цветочной вязи узора.

— Дура, рыба! Обои! — взвизгнула Яна.

— А тут птичка в цветах сидит, — хихикнула Алиса. — Буль-буль, карасик…

— Лена, принеси ведро, тряпку и монтировку, — нежно попросила Яна, не отрывая взгляда от плывущего по ее стене копченого карпа.

— Не давай ей монтировку! — взвился Лем. — Если кто увидит ее с монтировкой — в башку ей стреляйте, а лучше мне!

— Все мы бражники здесь и блудницы. Как невесело вместе нам, — грустно сказала Яна, обхватив себя руками. — По стенам цветы и птицы томятся по облакам…

— Зачем ты такая злая, Яна, — вздохнула она, роняя карпа на диван. — Я ей про тени, а она мне про обои.

Помнила Яна, как посылала Алису к соседям, обменивать холодец на водку.

— Я пойду, я милая и маленькая, мне обязательно дадут водки, — заявила Инна, возникая откуда-то из темноты за сервантом.

— Я расскажу, что тебе дадут! — возмутилась Яна, поймав ее за подол. — Какая тебе водка, ты же маленькая, и вообще пить вредно! Хочешь быть как я?!

— Ты такая не потому, что пьешь, а потому что в дурках больше электричеством не лечат, а больше тебе нихрена не поможет! — крикнула ей Инна.

— Лем! Лем, мне чужие дети хамят в моем же доме! Сделай что-нибудь, что ты ржешь! — горестно воскликнула Яна.

Лем, серьезно кивнув, попытался целиком засунуть ей в рот нечищеный мандарин.

Дальше воспоминания похожи на вспышки фотоаппарата в темноте.

Вспышка: она сидит на спинке дивана, бьет в бубен и бормочет что-то про тени, которые скоро придут.

Вспышка: она лежит в ванне, глотает ледяную воду, которую сама себе льет из душа на лицо, а рядом стоит Лена с ее кринолином, и что-то в ужасе лепечет про шторы. Пахнет гарью.

Вспышка: Лем сидит на кухонном столе, обмотанный обрывком алой обгоревшей шторы, Яна с восторгом смотрит на него, а он, даже попадая по струнам и иногда в ноты, поет что они с нею станут вместе как Сид и Нэнси и до пенсии не доживут. Яна плачет и очень его любит, Алиса где-то в темноте коридора с восторгом шепчет: «Боже, какая ду-у-ура». Инна всхлипывает и говорит, что когда-нибудь у нее тоже будет такая любовь.

Вспышка: она, свесившись с балкона, смотрит вниз, на снег, утопленный в темноте, и ей кажется, что это река, покрытая белыми цветами. Река, а уже на ее дне снег. И она кричит, пытаясь пробиться через темноту, цветы и воду, туда, к снегу, потому что тогда Яр ее услышит.

Яр должен услышать. Если Яр к ней не вернется — она ему не поможет.

— Я ее приведу, слышишь! Приведу ее к тебе, только вернись!

Вспышка: они сидят на полу, почти в тишине. Володя тихонько перебирает еще не порванные струны гитары, и их ему хватает. «Со мной моя нежность — да что с нею делать?..» — почти молчание. Яна пьет чай, крепкий и сладкий, из большой красной чашки в белый горошек. Вета положила голову ей на колени. У нее мокрые волосы, но в них не путаются искусственные белые цветы.

— Прости меня.

— Разве ты в чем-то виновата?

— Да…

— Ты сама сказала — когда нас звали, шла та, которая была ближе к двери. Просто на этот раз я оказалась ближе.

«Ведь были же крылья, да надломили» как-то само собой превратилось в «Где твои крылья, которые нравились мне».

Вспышка, а за вспышкой темнота.

…

Яна проснулась в голубой утренней мути и горько об этом пожалела. Пожалела о каждом глотке шампанского, о нечищеном мандарине, о жестокости иллюзии, что она умеет петь, и что можно проораться, валяясь пьяной на ледяном полу, и тогда все проблемы как-то решатся.

Проблем стало только больше.

У нее получилось сползти с дивана и встать на четвереньки — это было лучшее, что она сделала за последний месяц. Лем что-то недовольно пробормотал и попытался удержать ее, но только скользнул теплыми безвольными пальцами по ее плечу. И не проснулся.

Платье валялось у дивана, ощерившись косточками корсажа и остовом кринолина. На ней была черная мужская футболка и разные носки. Яна решала, что потом вспомнит, как о ней трогательно позаботились, и может даже прослезится, а сейчас будет всех ненавидеть просто потому что у нее болит голова.

И потому что какая-то тварь не остановила метроном в гостиной.

Яна не помнила, когда сняли пленку и запустили его — куранты они все же включили по телевизору в ее спальне. С метрономом идея вообще была странная, но не страннее, чем рассказывать про портал в серванте.

Она нашарила под диваном бутылку минералки, которую оставила себе с вечера. Выпила, успев удивиться, что вода будто впитывается в пересохшее горло, с трудом подползла к двери и встала, придерживаясь за косяк. Следующая бутылка ждала ее на подоконнике в гостиной.

Там же ее ждал метроном, спящий на полу Володя и грустная Алиса, уставившаяся на широкую кисть, перемазанную в чем-то белом. Фиолетовая краска на ее волосах вымылась в какую-то буро-сизую грязь, темные корни отрасли почти на два пальца. Яна только сейчас подумала о том, что она даже перед праздником, который придумали для невыполнимых обещаний о новой жизни, не потрудилась закрасить этот кошмар.

— Ты что?! — прохрипела Яна, пытаясь понять, надо ли ей бояться.

Пол вокруг дивана был усеян обрывками обоев и присыпан пеплом штукатурки. Что со стеной Яна сначала не поняла — ей показалось, что Алиса ее отмыла. Потом — что к стене прилип прямоугольник света, пробившийся через какую-то особую щель в обрывках штор.

И наконец Яна нашла самый очевидный ответ.

— Я тебе стену вчера испачкала, — равнодушно сказала Алиса. — Ну, рыбой. Нашла у тебя на антресолях обрезки обоев и переклеила где испортила.

— Совсем с ума сошла?

Вода в полупустой бутылке была холодной и соленой. Шампанское в кружке — теплым и выдохшимся, но вместе они хоть немного развеяли качающийся туман в голове и вытряхнули пару гвоздей из висков.

— Я же умею. Я же работала.

Яна кивнула и попыталась держась за диван проползти обратно в спальню, потому что не хотела снова слушать, как Алиса когда-то училась на реставратора, подрабатывала маляром и даже натягивала потолки, а теперь боится людей и не может заставить себя зайти в чужую квартиру. Но сейчас Яна хотела считать, что Алиса — просто ее подруга, с которой они познакомились на какой-нибудь душевной попойке или в прокате. Монетки она выбросила, на крошечный стежок сократив оставленную злом прореху, и теперь заслужила хотя бы час самообмана.

Но у нее ничего не получилось. Тоскливый взгляд Алисы жег затылок и свербел между лопатками.

— Да и хрен с тобой, — пробормотала Яна. — Это… помоги, а? Что-то мне не ползется.

Алиса точно была плохим человеком. Может, она даже маньяком была, потому что пили они все почти наравне, но даже Яна залила свои страхи, а эта сидела как будто трезвая и продолжала страдать.

Алиса помогла ей дойти до спальни и даже принесла чая. Села на пол, уставилась на своим белые колени в прорехах черных джинсов и сделала молчание неловким.

— Пойдем спать? — без особой надежды предложила Яна.

Она кивнула и осталась сидеть. Яна покосилась на спящего Лема, которому, кажется, было совершенно безразлично, что происходит в комнате.

В комнате храпел Володя и тикал проклятый метроном.

— Где Инна? — спросила Яна, чтобы добавить звуков в эту тягостную похмельную муть.

— Я ей на кухне постелила. Мне уйти?..

«Да. Да, уйди. Все уйдите, вы выдышали весь воздух в моем доме, из-за вас здесь слишком тепло и душно, и вообще я ненавижу людей».

— Почему ты не спишь? — обреченно спросила Яна.

— Я не засыпаю раньше одиннадцати утра.

Яна закрыла глаза. Алиса работала на полставки ночным продавцом в привокзальной палатке. Все знали почему. Она ведь так любила об этом рассказывать, а Яна всегда готова была слушать. Всегда — но только не сегодня.

Она ведь открыла двери, поставила на стол алкоголь, позволила всем истерически орать, плясать, ругаться с ее соседями. Устроила шоу, позволила считать себя дурой, пихать себе в рот нечищеные мандарины, лить себе на лицо сладкое шампанское. Она пела, играла им на гитаре, стучала в бубен, кричала вместо них, раздавала вместо них горячие монеты, откупаясь от их грехов. Почему им всегда мало? Она больше ничего не могла сделать. Правда, больше ничего.

— Веру нашли в одиннадцать утра, — продолжила Алиса, будто Яна не слышала об этом столько раз, сколько видела Алису. — Свадьба, Яна. Невеста пошла вешать замочек на перила, с ней — фотограф. Менты у него камеру отобрали, говорят не отдали до сих пор. Там невеста, в веночке и фате, а на фоне Верин труп. В веночке. Я с тех пор сплю хрен знает как. Потому что пока я спала, кто-то пытал Веру, а потом, утром, еще в сумерках, перерезал ей горло. Это я виновата. И вдруг… вдруг он придет за мной, — Алиса поморщилась и потянула себя за спутанную фиолетовую прядь.

«Я так потеряла сестру. Вы неблагодарные, злые, эгоистичные ублюдки. Давай, не стесняйся, сука. Вываливай. Зачем меня жалеть, если можно пожалеть себя».

— Вету нашли у другого моста. Собака на берегу срала, хозяин за ней полез, — сквозь зубы процедила Яна. Она каждый раз рассказывала Алисе новую байку, и Алиса каждый раз ее забывала. А может, молча выслушивала и принимала правила игры, но Яне хотелось думать, что Алиса просто неблагодарная тварь. Сейчас хотелось.

— Прости. Я правда спать пойду, наверное…

— Кофе мне сделай, — мрачно попросила Яна. — Останови долбаный метроном и давай… не знаю, посмотрим утренние новости. Ты когда-нибудь включала телевизор в… шесть утра первого января?

— Нет, — слабо улыбнулась Алиса. — А там вообще что-то показывают? Или только помехи и «Дискотеку 80-х»?

— Вот и проверим. Кофе тащи.

Володя больше не храпел, и теперь Яна слышала только метроном, отсчитывающий удары за стеной.

Раздался грохот, звон, а затем шипение и запах гари. Еще пара минут тишины, умещающейся между стуком маятника, и Яна не выдержала. Включила телевизор и начала бессмысленно переключать каналы.

Музыкальные передачи. «Эта замечательная жизнь». Фрик-шоу — сначала Яна даже обрадовалась, но быстро поняла, что это просто повтор новогоднего мюзикла. Несколько концертов и сборников клипов. Помехи. Цветные полосы профилактики.

Бородатый мужик с глумливой рожей кладет на язык пулю.

— С новым, блин, годом, — мрачно пробормотала Яна, опуская пульт. — Вот и добрые сказки подъехали.

Этот фильм она тоже знала наизусть. Это была одна из тех кассет, которые она никогда не давала на руки даже друзьям, только иногда включала на ночных показах.

Все знали этот фильм. Распахнувшего крылья ворона набивали на руках, макая в чернила швейную иглу, цитатами из этого фильма полнились изрисованные тетрадочки всех неформалок младше пятнадцати, а плакаты с Брендоном Ли разбирали быстрее, чем с Каулитцами.

Только Яна его ненавидела.

Логотип местного телеканала — синяя восьмерка в белом круге — издевательски пестрел в углу экрана.

— Гори огнем!..

Ненавидела, потому что Пройас, в отличие от Китано, не потрудился выдать актерам маски. Потому что Пройас называл вещи своими именами.

Камера бесконечно медленно плыла к сидящему за гримерным столиком мужчине.

Сейчас будет птица. Потом — белая маска с черными трагическими линиями глаз и рта.

Яна выключила звук.

Кто решил включить это в новогоднее утро?

… память человека, сидящего у зеркала — красные и синие тревожные тона. Как у режиссера получилось показать в таких красках такое мучительное счастье?

Кофр лежал за диваном. Яна, не отрывая взгляда от экрана, вытащила его и положила на колени бубен, все еще не веря, что собирается это делать.

Но почему нет? Если в эфире возникло нечто настолько неуместное, настолько злое в своей неуместности — может, это подсказка. Может, это путь к человеку, который где-то притворяется нормальным до весны, к человеку, который смывает с рук кровь, умывает лицо, садится за стол, улыбается и пьет, будто его ничего не тревожит.

К человеку, который весной, если ему повезет, совершит убийство.

К человеку, которого Яна любила. По которому скучала. Даже если он не был похож на Брендона Ли.

— Ярик, где ты?..

Оказывается, она слишком хорошо помнила ритм Burn.

«Every night I burn!»

«Гори, гори ясно!»

Экран треснул одновременно с зеркалом на экране. Треснул, растворился, и Яна уже не могла увидеть, что Алиса стоит на пороге с кофейником и двумя чашками, висящими на ее согнутом пальце, что Лем проснулся и пытается дотянуться до нее, потому что подушкой он уже кинул и не попал. Зато Яна видела кота. Белого пушистого кота, у которого не было глаз. Он сидел на темном полу, заваленном обрывками фотографий и обломками пластинок.

На гримерном столе, спиной к разбитому зеркалу, сидела девушка с длинными серыми волосами, падающими на лицо. В руках у нее была коробка, в которой что-то отчетливо шуршало.

— Выжил серый котенок, — оскалилась она.

Яна пожала плечами. Это ее не касалось.

Она обернулась.

На пороге, в дверном проеме, сидела блондинка в бархатном зеленом жакете. Она курила, закинув ноги на косяк, и когда Яна посмотрела на нее, равнодушно сообщила:

— У той была кошка, что-то вроде «белая, красивая, только очень грязная». А я ненавижу кошек.

— Это другая кошка, — хрипло сказала Яна, хотя знала, что нельзя говорить с тенями, которые встречаешь по ту сторону реки.

— А это другая история. Но ты же сюда приперлась со своим бубном, — зло прохрипела девушка за ее спиной.

— По-моему вас здесь тоже не должно быть.

Она обернулась. Вместо коробки девушка держала в руках пистолет, который прижимала к подбородку.

— А я не знаю, где я должна быть, — зло усмехнулась она. — Я вообще просто море нарисовала, можешь себе представить?

— Я ищу Яра.

Девушка пожала плечами. Яна видела, как дернулся ее палец, но выстрела не прозвучало — только ее глаза на миг погасли, а зеркало за ее спиной плеснула вода.

— Иди вдоль реки, — посоветовала блондинка. — Встретишь там моего брата — скажи, чтобы не возвращался домой. Если с ним кто-то еще будет — прокляни его от меня. Я знаю, ты умеешь.

Яна обернулась. Блондинка вертела на пальце окровавленный венок.

— Ну прости, это не я так решила. Я не шучу — иди вдоль реки, и в следующий раз включай Джармуша.

— Яр… умер?

— А ты не очень внимательно смотрела, — усмехнулась она.

— Ты… следующая?

Проем был пуст. Яна подошла, заглянула в темноту, клубящуюся за ним — где-то вдалеке что-то белело, но она знала, что идти туда нельзя. Из этого кадра был один выход.

Все тускнело, сминалось — темнота, линии, разгромленная комната с разбитым окном. Яна переживала эту монтажную склейку, не закрывая глаз.

Сизый город, тонущий в дожде, который может и будет вечным. Черные крыши сизого города.

Здесь не было реки. В этом фильме вообще не было реки, но разве это могло Яне помешать идти вдоль ее берега?

Где-то внизу человек, которому не давало умереть отчаяние, убивал человека и думал, что так сможет освободиться.

— Но он ведь освободится… — пробормотала Яна, глядя в черное небо, нарисованное над подворотней.

«Добрые сказки», — сказал ее голос где-то по ту сторону экрана.

Она опустила плечи. Вдруг стало очень тяжело держать спину прямо — без корсета, без взглядов людей, которых нужно было утешать. Яна медленно побрела вдоль парапета, не думая, что случится, когда она уткнется в конец кадра. Она и так знала — она просто вернется в его начало.

Чтобы идти вдоль реки, нужно было искать другой путь на ее берег. Но она научилась пролезать только через эту форточку. Может, ей стоило начать с мескалина или грибов, как советовала девчонка, продавшая ей бубен. Все, кто знал Путь, говорили, что нельзя полагаться только на собственное отчаяние и картинки на экране.

А Яна не верила. Смеялась. У нее столько отчаяния. Ей так легко падать за экран. Она не устает стучать в бубен, не устает тащить свою боль в чужие истории. И значит, ей больше ничего не нужно.

Ничего не было нужно, пока у нее все получалось. Пока она кому-то помогала, пока кто-то был ей благодарен.

Пока Яр не пропал.

И крыши не стало — сменился кадр, заполнился тенями.

Если не смотреть на сцену, где беззвучно поет блондинка с безумным начесом и горестно искривленным ртом, этот эпизод можно считать хорошим.

Вдоль реки. Через эту реку нет мостов, а стоило бы их построить.

Чтобы кто-то мог переводить на другой берег тех, у кого подходящие лица и достаточно светлые волосы.

У людей, толпящихся у сцены, нет лиц, зато есть глаза — глаза людей с вырезок на ее стене. Яна любила массовые сцены в фильмах, потому что в них было много теней, каждая из которых могла знать ответ на ее вопрос.

— Где Яр?

Она дотрагивалась до рукавов и воротников, гладила спутанные волосы, заглядывала в глаза — и тени молчали. Открывали рты и дергались в такт слышной им песни со сцены, а у Яны были только такты ее бубна, которые вели ее все дальше от ответов.

Ей не стоило. Как она может идти вдоль реки, если она вообще никогда не выходила на берег?

— Яр!

И вдруг кадр погас — раньше, чем должен был.

Яна стояла среди заснеженного леса, и ей совсем не нравилось, что холод, разлитый в воздухе, чувствовался настоящим. Ей казалось, она стоит на медленно разгорающейся куче дров.

— Яр! Где ты?!

Тишина давила на нее, густая и вязкая, сотканная неподвижностью замерзших деревьев и иллюзорностью этого проклятого леса. Яна зажмурилась. Она не слышала своего бубна. Какой ритм она выстукивает там, в реальности?

Мир потемнел, а холод сгустился, забил ей горло и выжег глаза. Яна умерла — а когда спустя несколько секунд воскресла, больше не думала о таких глупостях, как реальный мир.

Зато она слушала прибой.

Она медленно побрела на звук, точно зная, что найдет там реку. Потому что все говорило о том, что она вышла на берег.

Мир потемнел, а холод сгустился, забил ей горло и выжег глаза. Когда Яна воскресла, она больше не думала о таких глупостях, как уверенность и о том, что прибоем может шуметь только вода.

Но она вышла к воде — не к реке, только к воде. В мире, где нет горизонта, не было и иллюзорной границы, о которую могли бы разбиться эти волны, поэтому Яна знала, что океан, перед которым она стоит, бесконечен. Зеленоватая густая вода с взвесью льдинок качалась и пела. Поэтому Яна не слышала своего бубна — что стук даже самого сильного шамана мог значить перед песней этих волн?

Холод выжигал глаза. Холод слой за слоем снимал с нее кожу, но Яна готова была остаться слепой и освежеванной, со слезами замерзшими на мертвом лице, лишь бы слушать эту песню и знать.

Теперь точно знать, ведь она смогла подойти к берегу — что там, в этих волнах, где она не могла видеть, качается катер. На катере — желтый фонарь.

Теперь она точно знала, что есть снег, укрывший промерзшую землю, много-много снега. Он как холст, на котором историю пишут следы. И одна из строчек ведет к промерзшему серому дому, полуслепому и полумертвому. В его стенах, как неумирающая душа, горит такой же фонарь.

— Яр… — имя умерло в горле, не успев прозвучать. Здесь нет слов, здесь нет звуков. Там, где она стоит нет живых людей. Может, она и прошла вдоль реки, но не могла понять, куда же она вышла.

Шорох волн становился почти невыносим. Яна сделала шаг назад и упала в зеленую воду, надеясь умереть и вернуться — либо туда, где ее будут вести знакомые кадры, либо в опостылевшую реальность.

Но вместо этого она услышала ломаный стук собственного бубна и увидела то, что не было похоже ни на берег, ни на реальность — на нее смотрела фотография Веты. Огромная черно-белая фотография, с траурной лентой в уголке. И огромная рука прислоняла к ее глазу тлеющую сигарету. В ритм упрямо лезла дерганая механическая мелодия.

— Что за…

Фотография распалась на клочки, а мелодия сменилась треском счетчика гейгера. Экран заполнили помехи, и Яна обнаружила, что лежит на полу, прижимая к груди бубен, но продолжает таращиться в телевизор. И чувствовать холод. Значит, ничего не закончилось.

Помехи сменились бесконечными столбцами цифр, растягивающимися в строки. В центре экрана мигала зеленая надпись «Он стоит за дверью».

В следующее мгновение надпись распалась на помехи, а с заднего плана начала проступать фотография Веты с выжженными глазами и криво вырезанным в виде улыбки ртом. Черно-белая засвеченная фотография в реверсе изуродовала ее лицо больше, чем сигарета и ножницы. Изуродовала — и превратила его в лицо Яны.

«Он стоит за твоей спиной».

Фотография растянулась, мигнула и сменилась снимком человека, натянувшего на лицо заячью маску, из-под которой текла черно-белая кровь.

«Он — это ты».

Вета снова уставилась на нее выжженными глазницами, но вдруг края медленно стянулись, и Яна увидела собственный взгляд — растерянный, но еще не напуганный. Собственные искривленные губы.

«Ты».

Фотография обрела цвет, чтобы мигнуть красным, изойти помехами и снова вернуться к выжженным глазам и вырезанному рту.

Экран погас.

— Что за еб твою мать?! — разъяренно прошипел Лем.

— Ты что, тоже видел? — ошеломленно прохрипела Яна.

Он молча вырвал из ее рук бубен и махнул им в сторону двери. Яна медленно обернулась, точно зная, что увидит — блондинку, стряхивающую пепел на ее ковер.

Но увидела Алису. Она стояла в луже пролитого кофе. Под ее ногами льдинками топорщились осколки разбитых чашек.

Она стояла, не сводя безумного взгляда с погасшего экрана.

— Что вы устроили?!

— Мы кино смотрели, — пробормотала Яна, все еще пытаясь разобраться, где холод, где река, где ее ковер и где люди мертвые, а где живые. — Я Яра искала…

Лем не слушал. Он уже стоял перед Алисой, накинув ей на плечи одеяло, и держал ее за руки.

— Эй… Слышишь меня?..

Она не слышала. Стояла, распахнув глаза и сжав побелевшие губы, и Яна видела, как ее начинает бить мелкая дрожь.

— Алиса… Алиса, ну что ты, это же шутка, — бормотал он, растирая ее руки, — что ты сидишь, в скорую звони… просто шутка, ничего не случилось.

Яна подняла глаза. Часы на стене показывали половину девятого утра. До заветных одиннадцати часов было еще слишком долго.

В гостиной по-прежнему тикал метроном.

— Это я сделала? — прошептала она.

Лем ничего не сказал, только обернулся и так на нее посмотрел, что собственный выжженный взгляд показался ей вовсе не страшным.

Яна зажмурилась. В наступившей темноте все еще был океан, два фонаря, цепочки следов и пушистый белый кот в разоренной комнате. Но все это таяло, меркло. Теперь Алиса смотрела за грань, но не было стука бубна, который мог вывести ее обратно.

Яна открыла глаза, и мутное бредовое оцепенение наконец погасло. Она схватила со стола телефон и набрала номер.

Глава 13. И пусть фонарь не гаснет

— А знаешь, что это значит?! — Яна счастливо улыбалась, подставляя лицо мутно-серому свету, наполняющему улицу за окном.

— Пожалуйста, не надо…

— Смотри, Лем. Смотри, все начинается с начала. Давай пойдем через мост. Пойдем вдоль реки и придем… мы придем к морю?

— Яна, ради бога… хотя бы шторы закрой…

— Смотри! Пойдем скорее, в такой день нельзя сидеть дома… пойдем, Лем, прошу тебя, — она схватила его за рукав и потянула к выходу. Дождь бил о стекло, превращая тяжелые серые капли в ртутные брызги.

— Яна, ты пьяная, тебе нельзя никуда идти…

— Я всегда теперь пьяная! Ну пошли кого-нибудь убьем! Пойдем, тебе ведь это нравится! Давай я позвоню Норе! Заведем ее на мост, я вскрою ей глотку, а ты будешь стоять и смотреть!

Яна знала, что этим кончится. Она хотела, чтобы этим кончилось. И когда Лем наконец-то влепил ей пощечину, она на целых несколько секунд почувствовала себя свободной.

Они смотрели друг на друга, опустив руки и спрятав лица в тенях, таящихся по бокам от оконного проема. Яна хотела сказать, что на самом деле ни о чем таком не думала, и что боли не почувствовала. Что боль впиталась в щеку, как вода, и что у Лема не найдется столько жестокости, чтобы сделать с ней что-то, от чего она по-настоящему почувствует боль. Яна почти увлеклась мыслями о том, что она почувствует, если он потушит об нее сигарету, но Лем, как обычно все испортил. Одним словом испортил, как же у него это получалось?

— Прости.

Она покачала головой. Разве в этом дело.

Дождь пошел — вот что важно. Пошел дождь, Яр до сих пор не вернулся, а три недели назад над городом выл колыбельную зиме буран — река вскрылась, наполнила улицы холодом и ветром. Буран спел колыбельную зиме и затих, и деревья уже укутал зеленый туман молодой листвы. А теперь вот еще и дождь начался.

— Яна, я понимаю, что ты во всем винишь меня. Я бы сделал все точно так же, если бы пришлось выбирать снова, потому что знаю — ты свою смерть по кусочкам собираешь и ждешь не дождешься, когда целая сложится. Но тебе только кажется, что ты этого хочешь.

— Откуда ты знаешь, чего я хочу, — махнула рукой Яна и уселась на ковер.

С тех пор, как умерла Алиса, она старалась не появляться дома. Она по-прежнему не закрывала дверь, и почему-то была уверена, что квартиру не ограбят, что в ней не будут ночевать бомжи и наркопритон не самозародится. Но Яна мало в чем была уверена, и еще меньше ее уверенностей оправдывались.

И все равно она не могла себя заставить вернуться. Теперь она жила в прокате. Спала на кушетке в углу, ходила мыться в бассейн по соседству — она каждую неделю заносила деньги дежурным и не возражала, когда они об этом забывали. Вместе с ней переехала джезва, походная газовая плитка и черный мусорный мешок с ее вещами.

Если кому-то нужно — пусть приходят. Пусть ее друзья собираются у нее в квартире, устраивают личную жизнь, поют под гитару и варят картошку на ее плите. Ей все равно нечего дать этим людям.

Яна обещала себе, что теперь будет давать людям кассеты.

Фильмы — больше ничего.

… Алиса все-таки была сукой, неблагодарной, как все суки, что приходили к ней за утешением — все, кроме Яра. Тот не приходил греться, не смотрел тоскливыми глазами, не делал вид, что воем под гитару можно что-то исправить. Он был добрым, и его доброты хватило на то, чтобы уйти.

Остальные были не такими. Им нужно было место, чтобы жаться друг к другу, прикладывая к своим ранам чужие замолчанные потери. Яна им дала это место, Яна все им дала. И Алиса в благодарность осчастливила ее трупом в ванной.

Яна не любила вспоминать то утро и тот день. Почти сутки она не могла понять, вернулась ли она с берега реки. Ей мерещился прибой. Мерещился звон струн Роберта Смита и Саймона Гэллапа. Лица то и дело рябили помехами, в зеркале в первое мгновение отражалась Вета. Поэтому Яна была уверена, что никаких фотографий на экране не было и быть не могло. Лем отобрал у нее бубен, заставил выпить пару таблеток, и Яна просто легла спать, так и не дождавшись вызванную скорую. Алису, которая не двигалась, и, кажется, не моргала, они завернули в одеяло и усадили в кресло.

Через несколько часов ее разбудил визг Лены. Яна материлась, бросалась подушками в тех, кто пытался ее будить и доказывала Лему, что идущим вдоль реки не о чем беспокоиться. Но Лем не отставал. Он почти волоком притащил ее в ванну, залитую кровью, водой и оседающей розовой пеной. Любимой пеной Яны, лавандовой. Эта паскуда весь флакон вылила. Первые две минуты Яна отчаянно жалела пену.

Потом до нее дошло, и кроме пены ей стало очень жалко себя.

Скорая на этот раз приехала через полтора часа, милиция — через час пятьдесят. Все это время Яна сидела на кухне, несчастная и злая, заливала свое похмелье и разочарование в людях перекипевшим кофе, а еще радовалась, что у нее раздельный санузел. Лена все время плакала и жарила гренки — оказывается, вчера каждый принес по батону, и теперь у нее хватало хлеба, чтобы затолкать поджаренными ломтиками любое горе. Никто не ел. Она тоже не ела, только складывала на огромном расписном блюде погребальную пирамиду.

Володя сидел, привалившись спиной к балконной двери и курил уродливую бриаровую трубку. Он хмурился, иногда пытался многозначительно кряхтеть, но толка от этого было не больше, чем от истерических Лениных гренок. Но Яна все равно была рада, что они здесь. Только Инну она разбудила и выставила, не разрешив зайти в ванну.

Когда приехала милиция — невыспавшийся мужик с мешками под глазами и очень строгая девочка в отглаженной форме — Яна почти смирилась с тем, что происходящее реально. Что она вымочила подол в речной воде, принесла ее в реальный мир. И кого-то убила.

— Пили? — мужчина почесывал небритую щеку и равнодушно оглядывал разгром.

— Пили, — легко призналась Яна.

— А еще?

— Песни пели.

— Проверим. Ссорились?

— Нет.

— А почему в ванной труп?

— Это все паранойя и местное телевидение.

— Молодец, — похвалил ее милиционер. — В отделение собирайся.

Яна посмотрела на свои дрожащие руки, потом на него, и произнесла роковое «Опять?!».

… Через два дня к ней в прокат приехала Нора, бедная, замерзшая и очень несчастная. Она наконец объяснила Яне, что никакой воды она на подоле не принесла — это видеоинженер из местной телекомпании решил пошутить. Был уверен, что никто не смотрит местный канал в такое время, тем более никто не станет смотреть «Ворона» — его вообще поставили только чтобы эфир заткнуть, как повтор вечерней премьеры. Мальчика потом поймали в операторской, с маской Макса Хедрума из папье-маше. Нора с нескрываемым удовольствием рассказывала Яне, как режиссер монтажа орал сорок минут на одном вдохе и без повторений, как на следующий день приехала милиция и проверка, а у мальчика почему-то сломался нос.

Нора извинялась. Так, будто это она работала в той телекомпании, будто она поставила в эфир проклятый ролик. Она заваривала Яне чай, хватала ее за руки, а Яна все пыталась понять, зачем — это не она валялась мертвая в ванне. Это не Нора убила Алису, и не Яна ее убила. Тогда какое им до нее дело?

Нора только кусала губы и повторяла, что это ужасная ошибка. Яна была согласна — это была ошибка.

В конце января она открыла шкаф, пошвыряла в пакет белье, книги и косметику, сверху бросила жестяную банку с кофе и уехала в прокат.

А теперь вот пошел дождь. И Лем ее ударил, и на этот раз им уже ничто не поможет.

У Яны не было плана. Дождь согревал воду в замерзшей реке, умывал сонные улицы, стучался в окна. Дождь звучал предупреждением, и Яна знала, что он не может идти вечно не потому, что однажды появится солнце, а потому что скоро все сбудется.

Май пришел в город неожиданно, и неожиданно прошли две недели, в которые Яна убеждала себя, что весна ей мерещится. Не раздвигала шторы и пила, пила, заливала вином, коктейлями и ликерами оживший ужас наступившей весны.

Но, конечно, ничего залить не смогла.

Лем стоял, тяжело опираясь на подоконник двумя руками, и по его серому лицу плыли размытые дождем тени. Он стоял так бесконечно долго, потом обернулся и еще дольше разглядывал стеллажи, кресла, разобранную раскладушку, на которой ночевала Яна и заваленный книгами стол.

— Мы должны сказать правду, — сказал он.

— Я не могу. Ты же знаешь, я просто… не могу.

— Хватит, Яна. Эти твои игры с мостами через миры, бубнами и берегами реки — замечательные, но мы должны перестать быть мудаками. Пойдем и скажем правду.

— Не могу!

Он улыбнулся и выхватил из-под кресла монтировку.

— Ура, — равнодушно сказала Яна, вытягивая шею.

Но Лем не собирался ее добивать. Он встал посреди комнаты, взял монтировку двумя руками и низко опустил плечи. Потом медленно поднял голову и закинул монтировку на плечо.

— I'm singin' in the rain, just singin' in the rain! What a glorious feeling I'm happy again!

Монтировка описала широкий круг, чиркнув по полке в опасной близости от кассет.

— Кто я?

— Джин Келли? — слабо улыбнулась Яна.

— А вот и нет.

Он вскочил на стол и ногой столкнул лежащую с края книгу. Лем плохо пел, а еще он пытался не порвать ее книги, когда смахивал их на пол, и поэтому выглядел еще смешнее. Но Яна прижимала к растянутым в улыбке губам молитвенно сложенные руки, и решение уже зарождалось, расправляло щетинистые лапки в ее горле, готовое обрасти хитиновым панцирем слов и выползти наружу.

— I'm чего-то там so dark above! The sun's in my heart and I'm ready for love!

— Ты — Алекс Делардж. — Она прикрыла глаза, и тогда он наконец-то спрыгнул со стола.

Вздохнул и начал собирать книги, но Яну это совсем не устраивало. Она считала, что если человек назвался Алексом Деларджем, он просто не имеет права вот так просто сдаться. Малькольм Макдауэлл совершил эту ошибку, и теперь обречен превращаться то в плохо загримированных котов, то в клюквенных каннибалов.

— Я тоже так умею, — сообщила она. — Смотри.

Она встала у стола, оглядела разбросанные книги и повела плечами, пытаясь вспомнить, как нужно двигаться в этой сцене.

— Forget your troubles come on get happy! You better chase all you cares away!

Она не танцевала — только двигала плечами и щелкала пальцами.

— Ты точно не Джуди Гарланд, — проворчал Лем.

Яна вытянула руку и щелкнула пальцами прямо перед его носом — да! Конечно, никакая онане Джуди Гарланд.

Она хорошо знала эту песню. Она не хотела бы, чтобы хоть кто-то кроме Лема узнал, насколько хорошо.

— We're heading acr…oss the ri-ver! — Яна глотала слова, давилась ими ипела все быстрее, быстрее. — Wash your sins away in the tide It's all so peaceful on the other side! Get ready… for the judgeme… day!..

— Ты — Лиланд Палмер, — бросил Лем, избавив ее от необходимости изображать приступ.

Яна опустила руки и осела на пол тяжело дыша, будто ей и правда только что пришлось петь злу внутри себя.

— А давай разденемся, замотаемся в простыни и сделаем как у Тинто Брасса? — предложила она.

— Двоих для оргии маловато, но хотя бы в трупах скоро недостатка не будет, — усмехнулся Лем. — Но я все равно не смогу изобразить Калигулу, мы недостаточно родственники. Хотя могу попытаться. Кого сначала убьем?

— Меня, — вызвалась Яна. И улыбнулась ему — впервые за год счастливо.

…

Иногда Яру снился стук бубна. В такие ночи вместо снов он смотрел мигающие интертитры с единственным словом — «возвращайся». Потом он просыпался, и все утро из зеркала выглядывала чья-то хмурая заросшая рожа. Соседство хмурой рожи его вполне устраивало, как и сны. Это было лучше, чем сны другие — где текла река, где берега заросли кедрами, которые баюкали в пушистых лапах густую лесную тьму, где заросшая ягелем земля впитывала звуки шагов и золото совиных глаз мерцало между ветвей.

Он пожалел, что уехал еще до того, как сошел с последнего поезда. Оказалось, у него не было вопросов, которые требовали отрешения. Оказалось, ответами и так были набиты его карманы, оставалось только руку опустить. Ну, Яр и опустил еще по пути.

Но стоило сойти с поезда, как пришло осознание, что он все сделал правильно.

Здесь, на краю мира, горы сторожили реку, река сторожила море, а море сторожило океан. Мороз стоял такой, что краны, склонившиеся над спящими в снегу кораблями, скрипели и потрескивали, будто поленья в костре. В первые дни Яру казалось, что они вот-вот упадут. Да что там, в первые дни казалось, что если он неловко встряхнет рукой — у него упадут пальцы.

Денег за двухмесячную вахту ему должно хватить до лета. А к лету — он это точно знал — все станет понятно. Он найдет человека, который убил Раду, и дальше ему либо не придется работать лет десять, либо уже никогда.

На самом деле он не нуждался в деньгах — у него были сбережения на счете, куда он каждый месяц просто скидывал почти нетронутую зарплату. Перед отъездом он отправил матери крупную сумму и тут же об этом пожалел, потому что пришлось доказывать, что он едет в лес не для того чтобы подраться там с медведем и умереть.

Уже в поезде он подумал, что нужно позвонить Норе. Она называла его напарником и старалась быть честной. Трогательно переживала, когда пыталась тактично сказать, что Вету и Раду убили особенно жестоко, и что бы это могло значить.

Даже Нора догадывалась, что. Поэтому он здесь, и Норе звонить не стал. Она хорошая девчонка. Он вернется весной и обязательно к ней зайдет, даже если она больше не захочет с ним работать. Но у них разные цели. И как бы Нора ни опускала плечи, ни прятала взгляд, какой бы беспомощной ни выглядела, принимая у него чашку чая с ромом — она все равно хотела, чтобы человек, который убил Раду, жил.

А Яр не хотел. И был готов к тому, что убийцей окажется отец Рады. Был готов даже к тому, что Рада его укрывала — эта мысль не вызывала никакого протеста. Рада осталась собой. У нее все еще были несломанные тонкие пальцы, горячие губы, много мудрых слов — и когда она их находила, он любил ее особенно сильно — и еще много бестолковых, путаных слов, которые она выдыхала ему в ухо или в обнаженное плечо — и в такие моменты он его любовь переставала быть человеческой и мудрой, но не слабела ни на миг.

Не ослабела и сейчас. Зачем он уехал? Он чувствовал, что ответ уже найден, осталось только произнести его вслух. Но все же не стал этого делать, а зачем-то поехал в лес, торчать на морозе по десять часов с пятнадцатиминутными перерывами каждые два часа, крутить же гайки и следить за теми же приборами, что и дома. Только теперь это все замерзало, скрипело и ломалось в два раза чаще, а с реки — настоящей, полноводной реки, такой, что никогда бы не отдала подаренное ей тело — и моря, до которого ехать было почти двести километров, дул такой ветер, что Яру казалось, будто ему в лицо постоянно направлена пескоструйка. А еще не было солнца. Его предупреждали. Ему давно предлагали эту работу, и каждый раз в конце добавляли что Север для тех, кто не боится темноты. Он только кивал и думал о своем, а потом увидел, как солнце взошло и тут же упало с неба.

«Задержись до весны — Северное сияние закончится и наступит сумеречная ночь», — говорил ему сосед по общежитию, который сказал звать его Иваном.

У Ивана было круглое обветренное лицо и раскосые глаза, черные, как небо, в которое падало солнце. У Ивана не было фамилии, зато было настоящее имя, которое он Яру назвать отказался, потому что тот его украдет или разболтает, и тогда его украдут духи.

Всех первенцев в его семье звали Иванами. Когда умер его старший брат, Иван забрал его имя. Как его звали до этого — не сказал, потому что тот человек умер, а имена мертвых вовсе никому не нужно сообщать.

— В городе, откуда я приехал, какой-то урод девчонок убивает, — раздраженно сказал Яр, в очередной раз выслушав лекцию про имена. — И никто их потом по имени не зовет, все Офелиями да Офелиями.

— И хорошо делают. Хочешь, чтобы над твоей девчонкой еще и после смерти измывались?

— Кто сказал про мою девчонку?

— Рожа твоя сказала. Она у тебя вообще много говорит, чего ты говорить не хочешь.

Ваней его звать было нельзя, потому что это другое имя, а когда у человека слишком много имен, духи могут заподозрить что их обманывают и начать искать настоящее. Сколько ему лет он тоже отказался сказать, но Яр был уверен, что больше сорока, но меньше шестидесяти — этого ему было достаточно.

Еще у Ивана был варган, а когда Яр сказал, что у его подруги есть бубен, и она умеет камлать, Иван понимающе покивал и сказал, что его подруга дура и скоро умрет.

Иван был странным человеком, но Яру нравился. Почти все работники порта были такими же вахтовиками, как Яр. Люди приезжали мерзнуть в темноте, водить грузовики, работать на буровых и в порту, полном спящих кораблей, чтобы скоро уехать и тратить деньги там, где они стоят гораздо больше, а солнце светит гораздо ярче. Но Иван жил здесь. В общежитии. И говорил, что всегда здесь жил, хотя, конечно, врал — общежитие было совсем свежим, одно крыло даже стояло недостроенным.

Про Ивана говорили, что он жил здесь и до общежития. Что общежитие просто построили вокруг него, а другие говорили, что раньше никакого Ивана не было, а потом кто-то закопал под порогом оленью башку, и он появился.

У него почти не осталось своих зубов, и он говорил, что Север часто забирает у людей зубы, потому что на самом деле они людям не так уж и нужны. На его губах и кончике носа белели тонкие шрамы, и Яр был уверен, что Иван все-таки врет, и зубы ему попросту выбили. Пока не увидел, как Иван ест рыбу, упирая замороженный кусок в подбородок и водя по нему коротким ножом, будто смычком. Он ел сырую стружку, и говорил, что портить рыбу и мясо кипятком нужно только если на улице нестерпимо холодно. Правда, это не мешало ему каждый вечер заказывать в столовой тройную порцию солянки.

Яру нравилась работа. Нравился холод, нравилась темнота, нравился Иван, который предпочитал молчать или гудеть своим варганом. Можно было пить усталость, темноту, музыку и холод, и ни о чем не думать. Все было хорошо, пока, засыпая, Яр не услышал, как Иван, сидя у затянутого морозным узором окна, наигрывает «Луну над Алабамой». Это был самый неожиданный кавер из всех, что он когда-либо слышал.

Он открыл глаза. Комната была почти пустой — две узкие койки, две тумбочки, два приставных стола и пара шкафов. Иван сидел на полу, скрестив ноги, и самозабвенно дергал медный язычок, почти зажатый изрезанными губами.

— Проснулся? — спросил его Иван.

— Да не спал вроде.

— Э, — усмехнулся он. — Проснулся — подпевай.

Яр пожал плечами — еще чего. И перевернулся на другой бок.

Но сон обратно не шел. Обычно ему совсем не мешал варган, а теперь Яру казалось, что Иван дергает не медный язычок, а его, Яра, сломанный палец.

— Чего начал-то, — не выдержал он, жмурясь, чтобы удержать под веками остатки сна. — Спать давай, подъем через шесть часов.

— Ты мне спать не даешь с тех пор, как сюда заселился, — безмятежно сообщил Иван, опуская варган. — А теперь вот я музыку нашел.

— Храплю что ли? — усмехнулся Яр. — Джим Моррисон давно эту музыку нашел.

— Эту музыку человек нашел в словах своего друга, — флегматично ответил Иван. — Оба потом был пожар и оба бежали, но один захотел вернуться, а другой нет. Там, где остался тот, кто захотел, стали петь эту песню, а теперь она пришла ко мне.

— Охренеть теперь, — проворчал Яр. Встал, оделся и ушел курить.

А когда вернулся, Иван не изменил позы. И мелодии тоже.

— Слушай, я уеду скоро, — попытался торговаться он.

— Вали, — кивнул Иван, прервав мелодию лишь на это короткое слово.

Яр послушал Луну еще четыре раза, и вдруг понял, что больше не слышит мелодии, потому что спит. Потому что он спит, и ему снится Рада. Он хотел бы, чтобы ему приснился какой-то волшебный сон, потому что зачем еще человеку, который появился из оленьей башки под порогом и теперь боится, что у него украдут имя, играть на варгане музыку Курта Вайля — точно ведь, это была его мелодия? Сон должен быть волшебным. Сон должен быть путаным, сюрреалистичным и обязательно что-то значить. Но Рада просто сидела на краю его койки и гладила подушку в миллиметре от его виска. А он не мог пошевелиться и почувствовать ее прикосновение.

Чувствовал только запах духов. Кипящего вишневого сиропа.

…

— Ты будешь любить меня, когда умрешь?

— Хотела бы, — мечтательно вздохнула Яна.

Она все еще не верила, что у них получится. Не верила, что Лем так легко согласился — это было хорошо, но все же немного обидно.

Лем сидел на полу, привалившись к ножке ее стола, и поливал лаком для волос ветку чайных роз. Она медленно заполняла кремово-белую страницу ежедневника узором бессмысленной каллиграфической вязи.

— Ну вот например… любит розовое, — она почесала нос.

— Не пойдет.

— Ну она же девочка.

— Ты как себе это представляешь-то вообще?!

Лем тяжело вздохнул и обмотал стебель розы вокруг гитарной струны.

— Вообще без шансов, да? Хорошо, вот: любит твид и клетку, ходит везде с отцовским кожаным портфелем, а в портфеле у нее…

— Хер резиновый и дохлая зверушка вместо брелка, — подсказал Лем.

— Да пошел ты в жопу. Давай сам тогда.

— Зеленый бушлат, кассетный плеер, «The Doors», пацифик на толстой цепочке.

— Блондинка?

— Конечно. Потом спасибо скажешь.

Яна нервно хихикнула. Ей почти было страшно. Она почти чувствовала, как под пальцами согреваются перила моста, как за спиной уютно плещет вода, а над головой смыкается черное небо.

Придет вода, теплая и теперь безбрежная. Обнимет за плечи, обнимет разгоряченную голову, напоит мертвые цветы и распутает волосы.

Осторожно вымоет кровь из перерезанного горла — заберет последние удары замирающего сердца, сотрет с лица застывшие слезы.

Она всхлипнула и обхватила себя руками. Лем хмурился. Он расправлял белые лепестки георгина, чтобы влить в середину побольше лака.

— А если нас все-таки поймают? — спросил он.

— Не поймают. Мы же все умеем. Знаем, как надо, — вздохнула она. — Убьешь меня. Позвонишь Норе и все расскажешь. Это… должно прекратиться.

— Почему я?! — ощерился Лем. — Пусть… она звонит. Мне хватило этого дерьма, хватит того, что ты просишь… чтобы я… и тебя… — он опустил венок. Несколько секунд разглядывал, а потом стал медленно оборачивать обмотанную цветочными стеблями струну вокруг ладони. На пол посыпались лепестки.

— Лем! — выдохнула Яна, торопливо погасив сигарету о подол юбки. — Лем, ты что делаешь?!

— Я не хочу, — процедил он. — Ты слышишь меня? Хоть раз можешь меня послушать, сука ты долбанутая?! Я ни в чем не виноват! Я ни о чем не жалею! Как ты вообще смеешь меня в этом обвинять?!

— Я тебя ни в чем не обвиняю, — пробормотала Яна, придвигаясь ближе. Его пальцы побелели, а лепестки густо пачкала кровь, но Лем продолжал затягивать струну.

— Обвиняешь. Ты постоянно меня обвиняешь, Яна, с того самого дня. Как же, позвони Норе, позови ее на мост. Ты ведь знаешь, чем занимается Нора с тех пор, как исчез Яр? Ты нашла время поинтересоваться, или только бухала, смотрела «Носферату» и представляла, что валяешься в гробу и все тебя боятся?!

— Я не…

— Нора ездит с ментами по дачам, Яна.

— Я знаю. Они ищут какого-то беглого…

— Какого-то?!

— Они ищут Артура, — прошептала Яна, сжимая побелевшими пальцами кружевной подол. Венок был испорчен, весь был перепачкан кровью, а ведь еще никого не убили.

— И что будет, когда найдут?!

— Какая разница?! — выкрикнула она. Вскочила и бросилась к стеллажу. С ненавистью уставилась в лицо нарисованной Ким Бейсингер на корешке кассетной коробки. Нужно пересмотреть «Параллельный мир». Если успеет.

Из всего брошенного в доме барахла ей не хватало только стены с вырезками. Сидя у этой стены она могла камлать и не уходить далеко. Вообще никуда не уходить — люди с газетных вырезок оживали в темноте, стоило закрыть глаза, и обретали голос, стоило встряхнуть колотушкой.

Только ничего нового они ни разу не говорили.

— А такая. Я тоже хочу знать, где он. Тебе не кажется, что мы перед ним немного виноваты? Может стоило его в гости пригласить, а? Ну знаешь, «мы собираемся каждый день», «никогда не закрываем дверь»…

— Ты ведь меня уже ударил, — тихо сказала она в лицо мультяшной блондинки. — Ну ударь еще раз. Только не говори так.

Она наконец обернулась. Лем уже сбросил с изрезанной ладони недоплетенный измызганный венок, и теперь пытался зажать манжетой порез.

— Подожди, у меня аптечка есть, — прошептала Яна. — Прости меня. Давай… давай завтра? Я свечи куплю, потом… квартиру и прокат от негативной энергетики почистишь.

— Очень здорово, — проворчал он. — Тогда тут все рухнет нахрен.

— Ну и пусть, — с трудом улыбнулась она. — Дождь все не заканчивается… вот бы и завтра не кончился, а? Тогда точно никого на мостах не будет. Точно никто нас не увидит…

— Нас и так никто не увидит. Никто никогда ничего не видит, — горько прошептал он и ногой отпихнул венок под стеллаж. По ковру рассыпались окровавленные лепестки.

— Завтра. Сделаем это завтра.

…

Яна не спала всю ночь. Она гладила свои полки, перебирала кассеты и плакала, а Лем, подлец, уехал.

— Мы же видимся в последний раз, — всхлипнула она.

— Нельзя быть такой отбитой, Яна, — прошипел он, хватая ее черный шарф с красной бахромой и накидывая на обсыпанное пеплом пальто. — До завтра.

— Паяльник не забудь. И пассатижи.

— Не сомневайся, — бросил он на прощание и хлопнул дверью.

Теперь Яна сидела, щурила слезящиеся глаза на весеннее небо, исходящее пронзительно-голубым светом, и думала, зачем она это устроила.

Она умрет и пойдет вдоль реки. Яна встретится с девушкой, которая хотела нарисовать море, и спросит, не она ли нарисовала тот зеленый океан и катер с желтым фонарем. Яна найдет Раду, у которой будет настоящее лицо, а не фотография из газеты, и скажет, что Яр ее очень любил, а она ничего не смогла исправить.

Может, и Яра она встретит вместе с Радой. Он будет знать правду и вдруг простит ее?

А может, никого она не встретит. Но по берегу ей пройтись точно придется. Она нервно хихикнула и попыталась моргнуть. Растерла ладонями лицо, а потом оделась, закрыла прокат, столкнувшись в дверях с мужчиной, который хотел подобрать комедию на вечер — нет у меня комедий, могу про себя рассказать, обхохочешься — и пошла к вокзалу.

Единственная приличная свечная лавка в городе была совсем рядом с вокзалом, и на вывеске даже синело лживое «Сувениры».

Проще было сесть на троллейбус, но Яне до вечера все равно было нечего делать, и она решила прогуляться. Сначала она брела по мокрому проспекту, по вымытой дождем мостовой, и ошалело вдыхала сырой весенний воздух, пытаясь понять, как же она не заметила, что зима закончилась. Шла мимо окон с резными деревянными ставнями и тут же мимо черных витрин, за которыми изгибались белоснежные манекены одетые дороже, чем стоил ее прокат. Смотрела на спящие черные фонари, увешанные петлями погасших гирлянд, иногда вздрагивала, когда мимо с визгом проносилась машина. Над дорогой нависал черный и стеклянный Театр Современной Драмы, будто впитывающий свет, и Яна, подумав, перешла дорогу, чтобы оказаться в его тени. Потом она вспомнила, что по улице лучше ходить в наушниках, но в наушниках ее подстерегал Sleep от Poets Of The Fall.

Яна вытянула из кармана черно-медный телефон за наушники, будто мертвое животное за хвост, и несколько секунд всерьез подумывала швырнуть его под колеса. А потом пожала плечами, опустила его обратно в карман и вернула наушники, позволив Марко Сааресто рассказывать, что по ее лицу видно, что она ищет душу. Ничего финские музыканты про нее не знали, потому что никакой души у нее не было.

Яна свернула с проспекта во дворы. Несколько секунд разглядывала женщину, выбивающую ковер прямо над лужей, в которой отражалось небо. Пыль сыпалась в лужу, по небу пробегала рябь.

Под окрашенной в ярко-желтый скамейкой дремала пятнистая дворняга.

Если она позвонит Лему и скажет, что не хочет, что она передумала, и что лучше все оставить как есть — он не станет ее убивать. Потом поорет, разобьет что-нибудь, и все останется как есть.

Пусть все останется как есть!

Яна присела на край скамейки и стала смотреть, как жирные голуби мочат в луже сизые перья.

Она вдруг подумала, что очень скучает по Яру. Яна всем своим гостям желала исцеления, но больше всего привязалась именно к Яру, для которого никакого исцеления быть не могло.

Жаль, что они не увидятся перед ее смертью. Зато он узнает правду, и Яне придется смотреть ему в глаза.

Какие у него будут глаза, когда Лем все расскажет?

«Как темнота в том океане, — рыбкой толкнулась глупая мысль. — И на дне — желтый фонарь катера».

— Если бы я могла сказать правду — я бы дожила до утра. Я единственный человек, которого правда может спасти от смерти. Ты умеешь говорить правду, собаченька?

Собаченька разлепила небесно-голубые глаза — наверняка ее отцом был очередной беглый хаски — и застучала хвостом по мокрому асфальту. Яна пошарила в кармане и нашла только вафельную конфету в замызганном фантике. Предложила собаке. Та обнюхала ее ладонь, конфету, лизнула, облила слюнями ее юбку, а потом укоризненно вздохнула и увалилась обратно под лавку. Яна фыркнула и съела конфету сама.

Вкусная была конфета.

До свечной лавки она добрела почти через час. Солнце припекало и пришлось скинуть синтетический меховой жакет. Яна хотела выбросить его по дороге, потому что ей все равно осталось жить несколько часов, но неожиданно стало жалко жакет, серебряные пуговицы с черепами, которые она к нему пришивала, и красный шелковый подклад. И к вечеру могло похолодать; и нет ничего глупее, чем превращаться в простывшую Офелию.

Она толкнула дверь. Радостно зазвенел колокольчик, и Яна пожалела, что не взяла с собой музыку ветра из проката. Могла бы подарить.

Лавка была пуста, только из подсобки доносился шорох и глупое девичье хихиканье. Яна закатила глаза и стала разглядывать витрины.

Вот свечи из белого пчелиного воска. Такие горят мягко и не оставляют следов на бархате. А вот хорошая черная свеча с шалфеем, она бы подошла для очистки, но она, мать ее, парафиновая. Яна не хотела пачкать полы, к тому же с парафином и колдовство получалось неправильным. Монстры не боялись таких свечей.

Свечи в виде медвежат. Свечи в виде сердечек. Свечи в виде пыльных красных столбиков, стыдливо задвинутая в угол золотая свеча в виде кисти с выставленным средним пальцем.

Листы вощины были сложены в распакованной коробке за стойкой. Можно купить, и она даже успеет накрутить свечей с какими угодно травами. Или все-таки нужно позвать мальчишку, который здесь торговал в последние полгода, пусть он ей рассказывает, какие свечи помогают от зла.

— Эй, я вообще-то здесь стою!

Шорох в подсобке на мгновение затих, а потом послышался быстрый возбужденный шепот. За ним — снова хихиканье.

Наконец дверь открылась. Девчонку Яна не разглядела — она осталась в полутьме, поправляя одежду, а вот мальчик успел застегнуться и даже сделать серьезное лицо. Белые волосы завязаны в хвостик, черная джинсовая рубашка отглажена. Он щурил светлые, почти белые глаза и явно пытался ее вспомнить. Вспомнил, узнал. И улыбнулся.

— Милая-незабвенная Яна! Вы все еще не заработали на оплату электричества?

— Я твоей хозяйке пожалуюсь, — пригрозила она. — Поедешь обратно в деревню, будешь свинкам хвосты в колечки закручивать.

— Они рождаются с колечками, — тяжело вздохнул он. — Так что в деревне делать нечего. И если меня отсюда уволят — придется всех убить и стать маньяком. Ну или актером, но по-моему маньяком лучше.

Она знала продавца, они даже как-то пили кофе на вокзале. Мальчишку звали Виком, он приезжал на подработки из соседней деревни. В прошлый раз расспрашивал ее про медицинский колледж, и Яна удивлялась, как такой веселый мальчик может так долго задавать такие нудные вопросы и так по-взрослому хмуриться. Еще он просил у нее «Гамлета» Козинцева, вроде ему для какой-то школьной постановки было нужно, но Яна отказала. Ей было стыдно признаваться, что она напилась и утопила кассету в реке. И кассету ей до сих пор было ужасно жалко.

— Тебе не понравится быть маньяком, — фыркнула она. — Мне нужна черная, красная и зеленая свечи. Из воска. Если есть готовые с травами — совсем хорошо.

— Хорошо — это хорошо, — философски ответил он и полез под прилавок.

В это время хлопнула дверь подсобки. Яна обернулась и встретилась взглядом с голубоглазой девчонкой в пушистом лиловом свитере. Улыбка у нее мечтательная, по щекам размазаны блестки от стершейся помады. Серая коса, подвязанная черной бархатной лентой, растрепалась. Яна только завистливо вздохнула. Ей тоже хотелось тискаться с Лемом в какой-нибудь подсобке, глупо хихикать и ни о чем не думать.

И не умирать. Никогда не умирать.

— Давайте я вам сам сверну? — глухо донеслось из-за стойки. — Я фитили нашел и вощину крашеную.

Он выпрямился. С его шеи свисали свернутые петлей алые шнурки.

— Сворачивай, — кивнула Яна. — Так даже лучше, у меня шалфей с собой есть.

— А нивяник? — прошептала девочка.

— Ты где видела свечу с ромашкой? — строго спросила Яна.

— Почему бы и нет, — пожала плечами она. — А еще анютины глазки — чтобы мечтать. Я играю Офелию через неделю. В моей роли просто нет ничего про шалфей.

— Угу, — поежилась Яна. — Не играешь.

— Почему это? — обиделась девочка.

— У тебя волосы неподходящие. Офелию может играть только блондинка.

Вик за стойкой хрюкнул и зачем-то развернул к себе стоящее рядом зеркальце.

— Думаешь, из Мари получится Офелия лучше, чем из меня? — нахмурилась девочка.

— Не, — ответил Вик, расстилая зеленый резиновый коврик. — Она ж не потонет.

— Дурак, — вздохнула девочка. — Мари — наш режиссер. И вот он ее не любит.

— Гамлета играешь? — дежурно поинтересовалась Яна, глядя, как он быстро раскладывает сухие стебли вокруг алого фитиля.

— Ага, вроде того. Смотрите, вот так травы нормально или еще насовать?

Яна с сомнением оглядела расправленную свечу и махнула рукой:

— Достаточно.

— А зачем в свечах шалфей?

— Такие жгут, чтобы прогнать зло и очистить дом от негатива, — сообщила Яна, поставила локти на стойку и мечтательно прикрыла глаза.

— А давайте я вам свечку подарю, а вы со мной шалфеем поделитесь?

— Зачем тебе? — с подозрением спросила девочка.

— Подгоню отцовский цирроз. И когда в следующий раз Мари увижу зажгу — вдруг прогонится. Помнишь, кстати она «тяжело упившись» рассказывала, как в Питер хочет? Чем не трясина смерти?

— Ты целуешься лучше, чем шутишь, — грустно сказала она.

А Яне стало так завидно, что она уже почти решила развернуться и уйти. Это было просто несправедливо — они были ненамного ее моложе. Так любили друг друга, может, даже сильнее, чем они с Лемом, и волновала их какая-то Мари, какой-то школьный спектакль, и когда она, взрослая и нудная, возьмет свои свечки и уберется. Когда можно станет целоваться, говорить друг другу глупости, а потом есть мороженое на набережной и верить в бессмертие. А она должна стоять здесь, занимая последние часы своей жизни разговорами про шалфей.

Потому что она не может сделать ничего из того, что сделал бы нормальный человек. Может, завещание составить? Яна хихикнула в меховой рукав.

Можно еще поехать к родителям. Но тогда она не сможет. Не пойдет с Лемом на мост и никогда не скажет никому правду. Тогда совсем скоро в реке найдут еще одну мертвую девушку.

— А что бы ты делал, если бы тебе жить оставалось несколько часов? — спросила она Вика, понадеявшись, что подростки любят отвечать на такие вопросы.

— Умер? Совсем, э-э-э… весь? — зачем-то уточнил он, и Яне нестерпимо захотелось отобрать свечку и треснуть ему по лбу. Конечно, милые дети в деревнях верят, что человек может умереть не «весь». А ей почему-то приходится.

— Весь.

— Попросил бы прощения у друга, я ему… пообещал, в общем, всякого. И сестре бы позвонил.

Яна опустила плечи. Она не могла позвонить сестре. А друг собирался ее убить.

Один из ее друзей.

— А мой друг пропал зимой, — прошептала Яна. — Пропал, но я видела океан, зимнюю темноту и золотой фонарь… вдруг он вернется?

— Если фонарь есть — точно вернется, — серьезно кивнул Вик, протягивая ей свечи. — Держите. Прогоняйте свое зло, и пусть фонарь не гаснет.

Яна всхлипнула и вытащила из кармана несколько мятых купюр, стараясь даже не прикасаться к монетам. Торопливо положила их на стойку, и уже развернулась, чтобы уйти, но в последний момент задержала взгляд на девочке, которая сидела на краю подоконника и смотрела на Вика влюбленным и одновременно совершенно потерянным взглядом. Будто просила ее спасти.

— На, — она сунула девчонке меховой жакет. — Носи и помни.

— Спасибо, — рассеянно пробормотала она. — Мне не надо, мне такое не идет…

— Скоро пойдет, — мрачно предрекла Яна и захлопнула за собой дверь.

«Ворона, — подумала она. — Хожу и каркаю, а этот, с гитарой, куда-то пропал».

…

Ветер гулял над рекой. Бросался в кусты и рвал травы, которыми зарос берег. Яна стояла, сжимая перила моста, и старалась не плакать, потому что тогда потечет макияж.

Потечет. Она посмотрела в отрешенное лицо Лема и не нашла сил улыбнуться.

Час назад она все-таки зашла домой. Нашла там пыль. Бумажки на стене высохли и отходили от черных линий анархии, как чешуйки. Яна сняла несколько фотографий, хотела взять с собой, но потом незаметно опустила их в карман пальто Лема. Пусть берет прошлых Офелий с собой. Они отправляются в слишком далекое путешествие, чтобы идти без них.

Потом она набрала полную ванну теплой воды и бросила в нее несколько цветов, которые остались от ее венка.

— Лем, — позвала она. — Может, здесь?

— Как хочешь, — глухо ответил он.

Она не хотела. Яна никак не хотела, и поэтому они пошли на мост. Теперь она стояла здесь в своем дурацком платье с кринолином, куталась в зеленый бушлат и не хотела умирать.

— Лем…

Он только покачал головой. Ну конечно. Уже поздно. И если она не хочет свободы для себя — Лем ее точно заслужил. Нужно его отпустить.

Яна погладила его по щеке и наконец-то улыбнулась. У него была теплая щека. Он поймал ее за запястье, поцеловал кончики ее пальцев.

— Норе, — хрипло сказала она. — Позвонишь Норе. И все ей расскажешь.

— Да.

Она медленно распутала завязки воротника, сняла его и сунула Лему в карман. Отдала ему бушлат, позволив ветру забраться под одежду и трепать ее рукава.

— Давай венок.

Яна не смотрела, как он вытаскивал его из-за пазухи и расправлял лепестки — она перебиралась через перила, стараясь не запутаться в кринолине и не порвать колготки.

Оказавшись по ту сторону, она подставила голову и позволила ему заколоть в ее волосы цветы, намотанные на гитарную струну.

— Ты совсем не блондинка, — прошептал он, расправляя ее черные пряди.

— Ну там, под краской, блондинка. Как Вета. Главное, мы оба это знаем. И какое это, в конце концов, имеет значение?

— Помнишь, как она умерла?

— Облака были лиловые, тянулись к воде. Вета не кричала и не вырывалась. Наверное, ей было… слишком больно. И жасмин цвел…

Лем кивнул. Яна подняла глаза и стала смотреть на небо. Ясное и синее ночное небо.

Нож у Лема был тонкий, острый и раскрывался без щелчка. Яна стояла, вцепившись одной рукой в перила, а другой — в его обшлаг и думала, что так и не позвонила родителям. Ничего не написала. Ничего правильного не сделала, и теперь у нее будет дурацкая, неправильная смерть.

Ночь была теплой и безветренной. Река текла почти бесшумно, и Яна даже видела несколько особенно ярких звезд, которые, конечно, не складывались ни в одно созвездие. И пока Яна смотрела на звезды и думала, что в черной воде за ее спиной не светится ни один золотой фонарь, Лем провел ножом по ее горлу.

Яна разжала пальцы и отпустила перила. Положила ладонь на разрез, заглянула ему в лицо — губы плотно сжаты, глаза почернели.

Почернели. И его лицо медленно чернело тоже.

Лем мягко забрал у нее руку, и ей не за что стало держаться.

Полет был коротким, а вода, в которую она провалилась холодной и грязной. Яна успела увидеть, как Лем неловко машет рукой, будто пытаясь ее поймать. Как за его спиной мелькает черная тень, и он исчезает куда-то.

Несправедливо. Он должен был остаться, пока она не умрет.

Он обещал.

Мир провалился в интертитры, только надпись никак не появлялась.

Глава 14. Бардо виски-бара

Черный лес был наполнен воем и треском. Яр ходил сюда, когда не мог уснуть и не было работы, которой он мог бы забить оставшееся время. Сидел на поваленном бревне и таращился в темноту, уже почти не удивляясь, что в лесу живет особый, совсем не городской холод. Что под деревьями спит особая тишина, а по кронам скачут особые шорохи. Что ветер воет совсем не так, как воет рядом с человеческими домами, и что волки, которые подходят совсем близко к вагончикам, умеют выть в такт, не ошибаясь ни в одной ноте и всегда успевая за мгновение до угадать перемену тональности.

Раньше он предпочитал валяться в комнате и смотреть в потолок или пить горький черный чай, листая желтые страницы найденного в тумбочке детектива, из которого до сих пор не прочитал ни строчки. Иногда он пил, потому что вспоминать о сухом законе полагалось только в момент покупки алкоголя — это был единственный повод платить поставщику ту цену, которую тот ломил. Яра все устраивало, контракт его длился и длился, зима была черной и безмолвной, и тоже длилась и длилась, а потом его сосед вспомнил, что он колоритный персонаж и достал варган. После этого Яр вынужден был слушать «Луну над Алабамой» в любое время, не занятое работой.

Сначала он пытался рычать и объяснять Ивану, что умеет убивать людей. Правда, кастет он оставил дома, потому что с оружием его не пропустили бы в самолет. Зато пропустили с разобранной гарротой, состоящей из двух отшлифованных ручек и стальной струны. Ивана не впечатлял ни рык, ни гаррота, потому что Иван так и не сказал, как его зовут, а значит, Яр не мог выйти на тропинку, по которой бродила его смерть.

Иван был из той особой породы мудаков, которые безошибочно чувствуют, кто бьет морды от духоты осенних ночей и потому что показалось, что так хочет мужик в соседском телевизоре, а кто просто потому что любит это дело. Яр любил — раньше, когда спрашивали закурить, почему он с патлами и что в чехле. Тогда это была просто часть ритуала, естественное завершение концерта, и заканчивался этот ритуал в худшем случае парой сломанных носов или пальцев. А в осенней духоте на заплеванной кровью брусчатке — Яр был почти уверен — хоть раз остался мертвец. Его это не радовало, его это не печалило, но это не давало ему просто по-соседски начистить Ивану рыло. Возможно, он окончательно разучился бить просто так. А осенней духоты здесь не было, и соседи смотрели передачи про инопланетян, под которые убивать было несолидно. И если он оставит здесь труп — скорее всего, у него не получится вернуться весной.

Однажды он отобрал и выбросил варган, а через десять минут узнал, что варганов у Ивана много, что он умеет искать их в сугробах и почему-то не обижается, только щурит раскосые глаза и предлагает подпевать.

В один из вечеров Яр прошелся по общежитию, не нашел ни у кого гитары, зато нашел губную гармошку. Сыграл «Луну» восемь раз в такт с варганом, решил, что окончательно сошел с ума, и Яна будет им довольна. И лег спать, а вечером варган снова заунывно дергался по нотам в поисках следующего виски-бара.

Теперь Яр стал уходить в лес, разводить костер и слушать тени. Ему было холодно и спокойно, и за это он был почти благодарен Ивану. Но он бы предпочел, чтобы ему было холодно и спокойно где-нибудь подальше от леса. В первую ночь ему, видимо, было слишком спокойно, потому что, вернувшись, он обнаружил на лице белые пятна, которые не сходили несколько часов. На следующую ночь Яр пришел в лес в балаклаве и очках, и с этих пор ему казалось, что тени говорят с ним охотнее. Если бы он спросил Ивана, тот ответил бы, что все верно, и что уходя на приграничья нужно оставлять свое лицо дома, но Яр не спрашивал. До этого он мог додуматься сам.

Иногда Иван курил какую-то дрянь, от которой комнату наполнял терпкий дым, пахнущий сырой землей и мхом, и почему-то никому до этого не было дела. Яр в первый раз заставил его проветрить и только потом ушел в лес, но во второй раз он даже посидел в комнате подольше и послушал варган, для верности. И ждал этого дыма, даже предлагал купить ту дурь, что Иван курит, но он говорил, что никакая это не дурь, и если ее сожжет Яр — никакого толка не будет.

В такие ночи Яр чувствовал, что Рада сидит рядом с ним.

Он знал, во что она одета — на ней клетчатое пальто и бежевый шарфик с золотым люрексом. Ей точно было холодно, но он не мог отдать мертвой девушке куртку. Не мог забрать ее с собой, не мог даже на нее посмотреть. Заговорить с ней. Им было позволено только вместе смотреть, как пляшет на снегу рыжее пламя в черном угольном пятне.

«Я приехал сюда, потому что думал, что ты могла обо всем знать. Что твой отец может быть убийцей», — молча признавался он ей.

«Это правда. Я обо всем знала. Мой отец был убийцей. Почему ты не послушал Яну? Она ведь сразу сказала, что знает, кто убил Лору Палмер», — читалось в изможденном потрескивании веток.

«И что она сказала бы, послушай я ее? — усмехался он. — Яна тоже ищет. Говорит, что ей и тем, кто к ней приходит, нет нужды искать убийцу, но она врет. Яна все время врет».

«Яна подавилась своими тайнами. Не надо ее ненавидеть».

«Мне не за что ненавидеть Яну».

«Она утонет».

— Мне будет ее жаль. Погоди. Останься. Видишь, я подкинул щепок в костер. Стало теплее. Останься, не уходи. Хочешь, я пойду за тобой в лес? Но ведь тебя там нет.

Но ее уже нигде не было. Нельзя было заговаривать вслух. И Яр сидел у костра, пока угли не поседеют, потом закидывал их снегом и отправлялся спать. В тишину, потому что в такие ночи Иван считал поиски виски-бара завершенными.

На следующую ночь Иван снова доставал варган, и Яр, невыспавшийся, смертельно уставший за день, шел смертельно тосковать к костру.

Иногда с ним пытались заговорить. Присаживались рядом, трогали за плечи, просили сигареты, будто это было самым обычным делом — попросить закурить у человека, который сидит в тайге и смотрит на деревья. Общительные коллеги, имена которых он не хотел запоминать, жалостливая женщина, работавшая на раздаче в столовой. Откуда-то они узнавали, что он развел костер, узнавали, что лесная темнота подступает к его голове, и пытались этого не допустить.

Они забирали сигарету, дежурный ответ и отравленное лесом равнодушие, и оставляли его.

Иногда Яр уходил в лес слушать собственные шаги. Ему казалось, что его следы зарастают травой — желтой и сухой, растущей прямо на снегу. Яр знал, что если обернется, то увидит только отпечатки своих ботинок, но пока он этого не делал, трава была там.

Может, она росла, чтобы Иван собрал ее и сжег в их комнате.

Иван одобрительно кивал, но все не отставал со своим треклятым варганом.

Яр смотрел в темноту и думал о Норе.

Думал, что нужно ей позвонить и сказать, чтобы она перекрасила волосы.

Думал, что Нора красивая, умная, и ему очень хочется, чтобы у нее все было хорошо.

Иногда очертания деревьев размазывались в одну непроницаемую черноту, на которой рыжим был нарисован расплывшийся костер, не дающий света.

В такие минуты Яр отчетливо осознавал то, что потом не мог себе объяснить.

Он знал, что весной над местом, где закопан ржавый железный контейнер, вырастет борщевик.

Знал, что дети прыгают по лужам, топча утопившееся солнце и кричат «Ворона!», а девушка с сотнями косичек из синих и белых шнурков смотрит на них, курит и кусает губы, пытаясь собрать с них несказанные слова, которые навсегда к ним прилипли.

Знал, что Рада умирала долго и долго звала его, но имя, охрипшее и потускневшее, не пускали к нему оклеенные сотами поролона стены гаража.

Я говорю тебе: мы все должны умереть.

И это Яр тоже знал.

Знал о человеке с красными глазами и шестиполосной дороге.

Знал, что смерть милосердна.

Еще знал, что где-то за лесом, у другой реки, у другой воды, курит светловолосая девушка с серебряными тенями на устало опущенных веках. У нее на плечах еще большой ей бархатный зеленый жакет, она скучает по своему брату и ненавидит его за то, что никак не может докричаться. Его имя тоже не пропускают какие-то невидимые стены. И он не вернется до тех пор, пока не найдет другое имя.

И если мы не найдем следующий виски-бар…

— Найди моего отца, — говорила ему Рада. — Ты ведь уже знаешь, как его искать. Ты все поймешь. Только найди.

Он не отвечал, потому что не хотел, чтобы она исчезла.

Потому что он не хотел искать ее отца. И не знал, как искать. И не хотел слушать, что он может рассказать.

Яна стояла рядом и смотрела в другой лес — не в тот, что он. Смотрела в темноту, словно в зеркало, и ее голубые глаза казались двумя пулевым отверстиями в солнечный день.

Рада обнимала его сзади и горячо шептала ему на ухо:

— Ярик, пожалуйста… у меня теперь не сломаны пальцы. Я снова могу играть, я тебе сыграю, хочешь? Только у меня сейчас музыки не получится. Мне в морге не расчесали волосы. Спереди расчесали, а сзади оставили, чтобы голова лежала ровнее… принеси мне гребешок. В волосах слишком много крови. Не забудешь? Тогда я смогу сыграть. Тебе и папе.

Потом лес обретал очертания, и Яр старался все это забыть, потому что казалось, что принесенные в явь видения быстрее станут реальностью, но вместе с тем знал, что однажды увидит все, о чем мутно грезил в морозной темноте. Иногда он надеялся заблудиться, но всегда возвращался к костру, даже если ему казалось, что он стоит на месте.

Однажды он привычно зашел в лес, щуря слипающиеся глаза, и вдруг понял, что пришел сюда позже, чем всегда. В следующий миг его по лицу хлестнул сырой теплый ветер, и Яр вдруг отчетливо понял, что все закончилось.

Что нужно возвращаться в комнату, потому что в лесу холодно, его сосед — старый сумасшедший мужик с варганом, и проще всего было пойти к коменданту и потребовать переселения, но из-за Яны, мертвых девушек, живых девушек, которые зачем-то продолжали ему врать про мертвую подругу, а еще из-за алкоголизма, недосыпа и постоянных вспышек агрессии, Яр и сам стал сумасшедшим мужиком. С губной гармошкой и гарротой.

Он понял все это, но пришел следующий порыв ветра и сдул все эти мысли. Вымел их из головы, потому что все было правдой, и было глупо сомневаться. Просто есть правда, на которую не стоит смотреть в упор.

Яр вздохнул и вернулся в комнату, где на этот раз было тихо.

— Понял? — сочувственно спросил его Иван.

— Нихрена не понял.

— Это хорошо.

Больше он никогда не слышал, как Иван играет на варгане. Через неделю он сдал спецовку, собрал сумку и уехал обратно в город, который дождался весны.

…

Нора с утра была не в духе. Ее коллега, Тоня, первой нашла воровку. То есть, конечно, не она нашла, просто пока Нора была занята, разыскивая клад Артура Маянского, Тоня первой раздобыла информацию и даже успела взять интервью — короткое и глупое, даже печатать нечего. Норе стоило почаще вспоминать, что кто-то ворует таблички с временных крестов над могилами жертв маньяка, но у нее было столько дел, кто мог ее обвинить?

Инну поймали прямо на могиле. Она была в пальто, которое явно украла у Яны — а точнее наверняка просто забрала с одной из вешалок, заваленных одеждой. Пальто было черное, с шнуровкой и рукавами, обшитыми сорочьими перьями. Этому пальто Тоня радовалась больше, чем девчонке, у которой под языком нашли три гвоздика, на которых держалась табличка. Четвертый она не успела выкрутить.

Пришлось долго уговаривать Тоню, а потом идти к шефу, Денису Горзоеву, который еще не окончательно потерял человеческий облик и был способен слушать, в отличие от прошлой начальницы Норы.

— Тоня разрешила, — проникновенно говорила она, закинув ногу на ногу и изредка клюя сигаретный фильтр. — Я эту девочку знаю, мне она больше расскажет.

— А почему ты не просишь, чтобы мы вообще не писали о твоей знакомой девочке? — усмехнулся Горзоев, блеснув желтыми глазами за толстыми стеклами очков.

— Ну я же хочу, чтобы вы мне разрешили взять чужой материал, а не послали меня, — вздохнула Нора.

— Перекрашивайся. Тогда разрешу.

— Чего?.. — она забылась и затянулась. Дым с непривычки обжег горло, никотин ударил в голову. Нора торопливо потушила сигарету.

— Перекрашивайся. Тебя уже месяц вся редакция уговаривает. Потом будешь выпендриваться и бросать кому-то там вызов.

Нора сделала глубокий вдох. Пригладила волосы — длинные, светлые и мягкие.

Ей и правда иногда предлагали. Но теперь наступила весна, и предложения превратились в шантаж.

Всем была глубоко безразлична девочка, которой недавно исполнилось шестнадцать. Мать которой убил маньяк, несостоявшийся отчим которой вместе с ней ходил к Яне и не делал вид, что можно жить дальше.

Нора тоже всем глубоко безразлична, она это знала. Но всем хотелось сделать доброе дело, которое им ничего не стоило. Заставить ее, предупредить, образумить.

Всем хотелось, чтобы вся ее следующая жизнь была хоть немного из-за них.

— Весна настала, Нора, — сказал он, выдыхая сизый сигаретный дым в ворот бежевого свитера. — Если бы ты была персонаж детектива — тебя убили бы именно сейчас.

На окне засыхала лиловая герань. За спиной Горзоева тускнел стеллаж, забитый собраниями классиков с неразрезанными страницами.

— Я сдам интервью в конце недели, — сухо сказала она.

— Тоне она сказала, что воровала таблички, чтобы на какую-то стену прикрутить, — бросил он ей в спину. — Врет.

— Конечно, врет, — вздохнула Нора.

…

Инна грела руки о чашку капучино, безнадежно испорченного корицей, и гоняла в уголке губ незажженную сигарету. Нора молча пялилась в стакан кубы либре и почему-то чувствовала себя предательницей.

Девчонка щурила темные глаза и без конца поправляла рукава широкой белой рубашки. Нора видела нацарапанные на ее запястьях петли-сердечки логотипа HIM, выжженную гранату Green Day и портаки с кривыми крыльями Placebo, но не знала, что ей делать. Она почти не общалась с гостями Яны. Она ни к кому не привязывалась. И ходила к ней только потому что они с Яром были уверены, что Яна что-то знает об убийствах. А теперь ей почему-то нужно разговаривать с девочкой-подростком, у которой крик о помощи написан на исцарапанных лезвием запястьях и намертво залит лаком в безумном начесе.

— Яна пропала, — наконец хрипло сказала Инна. — И Лем пропал.

— Она не пропала, она живет в прокате, — сказала Нора, нехотя приложившись к коктейльной трубке. Кола искрилась ромовой горечью, и Нора даже удивилась — она ждала теплой бурды с водкой.

— Из проката. И Лема нигде нет — ни на рынке, где он кассетами барыжил ни… Никто не справляется, Нора. Ты не поймешь, наверное. Но мы все… не можем справиться. Я хотела перекраситься когда маму убили. Папа когда увидел у меня порошок и окислитель орал так, что мне казалось ему усы сдует. За волосы оттаскал и сказал, что лучше б я героин домой принесла.

— А ты что?

Инна пожала плечами. Намотала на палец темную прядь, отпустила и тоскливо посмотрела в чашку. Достала из кармана полосатые митенки и натянула их, наконец-то скрыв следы своего подросткового отчаяния. Взяла чашку, подставив под нее ладонь и осторожно попробовала кофе.

— Ну и говно.

— Ну давай поменяемся, — предложила Нора, решив, что видела, как девочка пила пиво с Яной, и Яна выпила всего на пару бокалов больше. Правда, Инне никто в пиво не доливал виски, Нора тогда очень смеялась над этим педагогическим порывом.

Инна сцапала коктейль, не удостоив Нору даже кивком. Бросила трубочку на пол и выпила бокал тремя длинными глотками.

А капучино и правда было говном.

— Я решила не перекрашиваться. Буду как все — ждать, пока этот урод еще кого-нибудь зарежет, а потом плакать. Что мы еще можем сделать?

— Его поймают, — тихо сказала Нора.

Инна покачала головой.

— Мама сказала, что милиция никого не найдет.

— Инна, — вздохнула Нора, но потом заметила, как девочка брезгливо поморщилась, и исправилась: — Это Яна тебя научила?

Она осторожно кивнула, и Нора поняла, что ей до смерти хочется рассказать о той ерунде, которой ее научила Яна, но делать этого никак нельзя.

Нора жестом остановила официанта.

— Принесите нам по карамельному мороженому и еще по коктейлю, — попросила она. И снова обернулась к Инне: — Яна умеет говорить с мертвыми?

— Не очень хорошо. Я еще хуже, но Вета на Яну обижается, а мама на меня нет.

— Это когда она фильмы смотрит? С бубном, да?

— Нет, туда только Яна умеет ходить. У меня ни разу не получилось. Но я пила мертвую воду.

— Мертвую воду? — заинтересованно спросила Нора, вытягивая ногу так, чтобы диктофон в кармане широких брюк точно ничем не пережало.

— Мы все пили. Кроме Лема и Яны, им не надо. Лена во всю еду добавляла, — сказала Инна, а Нора тут же затосковала и решила, что ей срочно нужно сдать анализы. Хорошо, если мертвую воду они набирают не в реке.

Пожалуйста, пусть они набирают ее не в реке!

— Что такое мертвая вода? Где ее берут?

Инна упрямо мотнула головой и замолчала. Нора подогнула ногу и загрустила.

Девочка права — скоро убийства начнутся снова. Сошел лед, весеннее солнце все чаще бросает лучи в реку. Яр до сих пор не объявился, на заброшенных дачах не нашлось ни завалящего трупа, ни шкатулочки какой-нибудь с колечками жертв или срезанными прядями — ничего, что мог бы закопать беглый преступник и маньяк, ничего, что им полагалось найти по законам жанра. А она тратит время на то, чтобы узнать какое суеверие подтолкнуло девочку на мелкое хулиганство. Чтобы написать дряную статью, которая никому не нужна — все ждут следующее убийство, кому какое дело кто таскает сувениры с могил прошлых жертв.

— А мне можно ее попробовать?

— Зачем? — настороженно спросила Инна.

— Может, я тоже увижу мертвых.

— А кто у тебя умер?

Нора хотела сказать «бабушка», но прикусила язык.

— Давай ты дашь мне попробовать воду, все про нее расскажешь, и я пойду искать Яну и Лема, — улыбнулась она. — Может, Яна сейчас сидит в кинотеатре, смотрит какой-нибудь ужастик и поливает слюнями воротник.

— Яна не… — обиделась было Инна, а потом вдруг смягчилась: — В кино не пускают с бубнами.

— Она взяла стаканчик попкорна и вот так его трясет, — Нора забрала пустой стакан, накрыла ладонью и несколько раз медленно встряхнула. Нерастаявший лед с шорохом прополз по стенкам.

— Ты их правда найдешь? — спросила Инна, вмиг перестав улыбаться. — Как?

— Ну это же моя работа. Я, конечно, ищу не людей, а сюжеты, но если бы слово «сюжет» было человеком — это была бы Яна.

Девочка нахмурилась. Она сомневалась. Боялась рассказывать, хотела рассказать. И — почудилось Норе — будто должна была рассказать.

— Яна… — наконец, осторожно начала она. — Яна называла это «бардо». Она сложно объясняла. Вроде как это стадия между двумя какими-то точками. Наша жизнь — бардо между рождением и смертью. Сон — тоже бардо между реальностью и сновидениями. Яна сказала, что для нас всех зима — это бардо между последним убийством осени и первым убийством весны.

— То есть зима — не сезон, а промежуток между убийствами? А если убийства не произойдет? Маньяку надоело или он умер — зима не кончится?

— Она про это тоже что-то объясняла… что он просто так убивать не перестанет, и что если перестанет — значит, умрет или физически или… ну, как убийца… — Инна замолчала. Нора изо всех сил старалась делать серьезное лицо, но видела свое отражение в узком зеркале на двери уборной на другом конце зала.

— Прости, — сказала Нора. — Я во всем этом совсем не разбираюсь, и Яна мне почти не объясняла. Только сказку рассказывала про смерть.

— Лем сказал, что однажды Яна должна будет рассказать другую сказку. Она давала тебе амулет?

Нора зябко повела плечами, почему-то представив сушеную мышь на веревке.

— Нет. А про амулеты тоже тайна?

— Нет, Яна их почти всем раздавала. Говорила, они отпугивают зло, и того, у кого такой есть, маньяк не найдет. Странно, что тебе не дала.

На секунду Норе почему-то стало тошно. Это была особая, холодная и горькая тошнота. Она даже не сразу поняла, что испугалась.

Инна тем временем достала из кармана кулек из белой ткани. Осторожно развернула.

Никакой сушеной мыши там не было.

— Можно? — не дожидаясь ответа, Нора осторожно подняла невесомое колечко из высушенных ивовых веток, перевитых красной нитью. — Почему вы раньше не показывали?..

— Кто показывает свои амулеты просто так?

Нора положила амулет на ладонь и тут же поняла, что «колечко» — не то слово. Это был венок. И от него едва ощутимо попахивало гарью.

Она не сразу вспомнила, что ей это напоминает. О таком же венке рассказывал Яр — правда, он назвал его «ветки какие-то с нитками перекрученные». Он нашел его у подруги Рады, Леси. У той, что была на нее похожа, а потом подстриглась под машинку, а может и вовсе налысо побрилась, и вставила цепь в нос. Это больше походило на действующий оберег от маньяка.

Яр нашел амулет Яны в кармане пальто Леси. Она не выходила без него из дома.

— Почему он пахнет дымом?

— Яна какие-то в костер бросает, а какие-то рядом складывает…

— А как она решает, какие жечь, а из каких венки делать?

Инна пожала плечами. На ее белых от тонального крема щеках хлопьями сажи лежала осыпающаяся тушь.

Нора положила венок на стол, сделала несколько снимков и вернула амулет. Нужно было все записать — тогда, она была уверена, догадка, которая только начинала скрестись сотней шустрых лапок, обретет окончательную форму. И главным будет ее поймать. Не дать сбежать, затеряться в эзотерических бреднях Яны и ее друзей.

— Бардо прерывается не просто так, — продолжила Инна, спрятав амулет в карман. — Это от кого-то зависит…

«От маньяка», — раздраженно подумала Нора, но промолчала, потому что девочка, хмурясь и добросовестно вспоминая чушь, которую ей наговорили, на самом деле сообщала ей очень важные вещи.

— От кого?

— От каждого из нас. В смысле, может зависеть от каждого из нас… короче, мы принимаем в какой-то момент какие-то решения, и не можем знать, какое именно решение прекратит бардо. Она сказала «это как играть в русскую рулетку, где каждое решение — камора револьвера. Мы не знаем, в какой окажется патрон».

«Очень мудрая мысль, ну просто охренеть какая мудрая. Кто-то примет какое-то решение — и что-то случится».

— И что теперь, ничего не делать?

— Мы не можем ничего не делать, — философски вздохнула Инна. — В этом-то и трагедия. Еще Яна сказала, — вдруг оживилась она, — что у кого-то патрон окажется вероятнее. И ему лучше задержаться в бардо как можно дольше, может быть перейти в другое… как думаешь, может, она правда заперлась где-нибудь с бубном и кино сутками смотрит? Ну типа там ходит, в своих этих пограничных состояниях по берегам рек?

Пришло время Норе пожимать плечами. Она пока не представляла, как искать Яну, если она действительно решит спрятаться. Только надеялась, что она не бросит свой прокат.

Если ее в этом прокате не прирезали и не закопали под грибочком в песочнице на ближайшей детской площадке. Нора бы совсем не удивилась — Яна выглядела и вела себя как человек, который должен закончить свою жизнь именно так.

Странно только, что Лем тоже пропал. Лем, вроде, был умнее и почти всегда говорил правильные вещи.

— Может быть, — наконец сказала Нора. — Ладно, значит, ты думаешь, Яна могла застрять в каком-то своем бардо, а наше бардо в любой момент закончится — и это зависит от чьих-то решений, но у тебя есть амулетик. Это хорошо. А теперь расскажи про воду.

Инна заговорщически подмигнула и запустила руку в огромную сумку, истыканную значками. Долго чем-то гремела и шуршала, а потом, наконец, достала фляжку.

— Вообще-то, на тебя может не подействовать, — серьезно сказала она. — Это… для нас вода.

Нора вдруг вспомнила банки, которые заряжала ее мать. Той водой полагалось лечить бронхит и умываться от прыщей. Прыщи, как ни странно, прошли — наверное, сгинули от отвращения, но все же Нора всегда испытывала к Чумаку подсознательную симпатию.

— Яна ее заряжает? Что-то читает над ней, да?

Нора открутила фляжку и подозрительно принюхалась. Пахло металлическим горлышком фляги. Инна настороженно смотрела на нее исподлобья, и Нора сделала осторожный маленький глоток. Потом изобразила второй — смелый.

Нет, вода была не речная. Обычная вода, с легким металлическим привкусом.

— Нет. Я тебе скажу, но только тебе, ладно? Не пиши про это. А то все так делать начнут и такой бардак случится…

Нора с трудом подавила мученический вздох.

Яну она обязательно найдет. И таких ей вставит, что сразу перехочется стучать в бубны и лить детям во фляжки всякую дрянь.

— Ладно. Я чепуху какую-нибудь придумаю и напишу, — подмигнула Нора. — Потому что все равно придется что-то написать. А правду никому не скажу.

— Нужно воду настоять на именных табличках…

«Ну твою мать, — мысленно простонала Нора. — Надеюсь, они туда хотя бы не плевали… ну пожалуйста, хотя бы без слюней!»

— А потом по капле крови воде подарить. И можно пить. Так ты немного присваиваешь себе имена мертвых и их судьбы.

— Зачем тебе такая судьба? — спросила Нора.

Перед ней только что поставили пластиковую креманку с шариком мороженого, политого карамелью с острой ореховой крошкой.

— Мы так обманываем. Яна сказала, это обережный обряд. Если выпил воду, присвоил судьбу мертвого — ну, смерть тебя, вроде как, уже не ищет. Потому что думает, что уже забрала. Мы так… Яна сказала «бардо умирания». Сказала, что это самое важное. Потом, конечно, смерть всех найдет, но Яна сказала, что маньяка поймать успеют.

Вот в этом Нора начинала сомневаться.

Месяц назад она от отчаяния начала ходить в ту рюмочную, где Яр пытался допрашивать Виталика. Она сомневалась, что Яр может кого-то нормально допросить, никому не ломая пальцев. Еще там были дешевые настойки, а Норе было грустно, потому что она все-таки прочитала письмо Рады, и теперь не знала, что со всем этим делать. В конце концов она сняла с письма копию и отнесла оригинал в милицию, хотя сомневалась, что это что-то даст.

И стала ходить в рюмочную. Однажды она, конечно, встретила там Виталика, и они совсем не собирались еще когда-то встречаться, но очень уж душевно они в тот вечер нажрались.

Поэтому уже через неделю Нора съездила к Эмилю, выслушала про «Изумрудную улицу и синий дом», а через две недели они с Виталиком ездили по дачным поселкам, где были улицы с лесом и зеленью в названиях. Искали там синие дома, опрашивали соседей. Нора помнила про иван-чай, которым приторговывал Артур, и везде спрашивала, где есть поляна, кто из соседей собирает травы, а у кого еще можно купить старые книги. Старые книги продавали все, и почти все собирали чай. Синие дома исправно находились. Несколько раз Нора и Виталик, замерзшие и мокрые, копали заброшенные огороды в подозрительных местах, и Нора думала, что Виталик либо всем наврал, и на самом деле он в милиции не работает. Или он гаишник. Потому что копали они будто наугад и будто только для того, чтобы просто побыть вместе.

«Все эти любительские расследования — полная херня, — авторитетно заявлял Виталик, втыкая лопату в мокрую прошлогоднюю траву. — Знаешь сколько нам таких детективов привозят? Вон одна тетка втемяшила себе в голову, что маньяк — ее сосед. Потому что из квартиры постоянно крики. Ну ты понимаешь, да, что там был попугай».

Он все это говорил и продолжал, подлец, копать. И не забывал назначить ей свидание в очередных «Золотых Черемушках», ну просто на всякий случай. Смотрел добрыми глазами и предлагал чай из термоса. Горькую заварку со сладким привкусом ранней мяты, собранной с предполагаемых могил.

Нора не знала, что будет делать, когда маньяк решит, что водичка согрелась достаточно, чтобы бросить в нее очередной труп. Но точно знала, что, если не избавится от Виталика, она, скорее всего, в это время будет копать яму на каком-нибудь пустыре, пить едва теплое зелье из протекающего термоса и в перерывах разглядывать облака.

В колонках страдала девушка, которой нужно было, чтобы кто-то обернулся, потому что ей не встать без его руки. У Норы и так слишком много вопросов, поэтому о руках она предпочитала не задумываться. Инна мешала ложечкой подтаявшее мороженое и мечтательно закатывала глаза.

— А почему это твоя мама одно говорит, а Яна другое? Кому верить-то? — опомнилась Нора, которой надоело вспоминать Виталика и слушать грустные песни.

— Мама сказала, что милиция никого не найдет. А Яна сказала, что маньяка скоро поймают.

— Ну да, ну да. А откуда Яна знает, что маньяка успеют поймать?

— А ей в кино сказали.

— В «Гражданине Кейне»? — усмехнулась она.

— В «Игре в прятки». Не надо так улыбаться, — нахмурилась Инна. — Яна, конечно, тоже улыбалась, но она не так.

— Улыбалась, говоришь, — задумчиво пробормотала Нора. В коле медленно тонул ломтик лимона.

Она не смотрела этот фильм. Ей не нравилась эзотерически-синефильская шарада, в которую превращалось расследование, как только оно касалось Яны. Нора всегда в нее проигрывала. Она только решила, что нужно съездить на рынок и поискать диск, как у нее зазвонил телефон. Она подняла трубку, даже не посмотрев на дисплей, и несколько секунд пыталась вспомнить, чей это голос. Какая-то женщина, будто чем-то напуганная.

— Здравствуйте… Вы Нора?…

— Вроде с утра была, — отрешенно ответила она.

— Вы приходили, помните? Я соседка Яра… лепешки, письмо, помните?

— Да-да, конечно, — обрадовалась Нора. — Фаиза, да? Что, он вернулся?!

А потом она выслушала все, что сказала Фаиза. И сама не зная почему, нажала на отбой. Внимательно посмотрела на Инну, которая тоскливо гоняла соломинкой кусочек льда в опустевшем стакане.

Положила в рот кусочек подтаявшего мороженого.

И запила водой из фляжки.

…

Адрес Леси у Норы был записан. На компьютере осталась запись Яра: «Нора, на часах 19.08», и внезапно это перестало казаться удачной шуткой.

Она не была уверена, что девушка ей откроет. Еще была глупая мысль, что все это время Леся стояла за дверью, и как только Нора постучит, Леся откроет и скажет, что простыла.

Сосны у дома и правда были потрясающими. Нора смотрела на оживающие деревья, на ярко-желтые качели на маленькой площадке между сосен, и думала, что не хочет подниматься. Не хочет звонить девчонке, спрашивать, где она познакомилась с Яной и чего Яна успела ей наплести.

Она присела на качели и закрыла глаза. Оттолкнулась от мокрого песка, запрокинула голову и стала смотреть, как качается синее небо, серебристые облака и темно-зеленые кроны сосен. В песочнице дремала черная кошка с белым ухом.

— Взрослая корова! — раздалось откуда-то сверху. — Жопу подними, сломаешь ведь!

Нора попыталась понять, из какого окна кричали, но в глазах плыли зеленые круги от солнечного света. Ни отвечать, ни поднимать жопу она не стала, а стала думать, что вот сейчас пойдет домой и напишет хорошую статью про бардо сосен и черных кошек с белыми ушами.

Про то, как мы можем изменить свою жизнь решением не воровать именные таблички со свежих могил или не подниматься в квартиру, где живет сумасшедшая лысая девица с цепью в носу.

Про то, что момент когда есть только небо, облака и кроны сосен — это момент когда бардо ощутимо, и, если прервать его бездействием, то есть пойти домой дописывать статью, оно на самом деле не прервется.

Норе казалось, что она почти поняла, что имела ввиду Яна.

Она должна поговорить с Лесей, прежде чем поехать к Яру. Нора собиралась ехать сразу, только дослушав Фаизу, но вдруг решила, что сначала нужно поговорить с его подружкой.

Потому что люди много врали и много заблуждались. Потому что Яр был очень хорошим напарником, умным, сильным и не думающим о последствиях. Ему рассказывали то, что никогда не рассказали бы Норе, потому что у него кулак был размером с голову Норы. Все это делало его хорошим напарником, и это же делало его очень, очень плохим напарником.

Он был опасен. И наверняка калечил людей. Судя по тому, что рассказала Фаиза — он их, возможно, еще и убивал.

Возможно, он убил человека совсем недавно. И поэтому Нора решила сначала проверить свежую зацепку.

Даже если Яр вернулся — их пути, скорее всего, уже разошлись. Ей только нужно время, чтобы решить, что говорить, когда ее вызовут на допрос в милицию. Она собиралась покрывать его до последнего, даже если это будет стоить ей работы, но подозревала, что ничего не изменит. Если не сделает хуже. В конце концов, она ничего не знала о Яре и о том, как он искал маньяка.

Сначала Леся. Потом Яр.

«Глаза такие страшные! Лицо в крови, руки в крови! И скребется, в стены скребется, мне не открывает!»

Милая, добрая женщина Фаиза.

У Яра всегда были страшные глаза.

Нора со вздохом притормозила. Почесала спящую кошку за белым ухом и пошла к дому.

…

Она была готова долго стучать. Готова была просто постоять перед закрытой дверью и уйти, но дверь оказалась открыта. Ничего хорошего это не сулило, и прежде чем подняться на последний пролет Нора достала из сумки пресс-карту, проверила, работает ли диктофон, и включила маленький цифровой фотоаппарат.

В квартире было тихо. Нора постучала по косяку и не успела представиться, как ее схватила за руки неизвестно откуда возникшая женщина.

— Вы из милиции?!

— Из газеты, — ляпнула она, сунув ей пресс-карту. — Что здесь происходит? — строго спросила Нора, понадеявшись, что суровый тон женщину напугает, и она ответит раньше, чем сообразит, что ее нужно выставить.

Она выглядела вполне благополучной — была хорошо одета, серый костюм немного не по размеру, но на брюках даже были стрелки. Легкий макияж, простенькие духи, темные волосы убраны в аккуратный пучок — казалось, она только из офиса или с ресепшена гостиницы. Но глаза у нее были безумные.

— Как узнали… как быстро вы узнали… — бормотала она.

— Милицию вызвали? — спросила Нора, доставая из сумки камеру. Женщина часто закивала. — Давно? Вот и отлично. Рассказывайте, что у вас случилось. Фотографии давайте, — наугад сказала она.

Впрочем, тут и угадывать ничего не надо было.

— Дочка отвечать перестала… вчера утром звонила, и вечером звонила… — всхлипнула она. — А она не отвечает… Мне врачи сказали два раза в день ее проверять… Вот, держите, это самые свежие…

Она сунула несколько фотографий, которые Нора бегло осмотрела. Ежик белых волос, в курносом носу простая сережка. В глазах — вызов пополам с тоской. Нора незаметно положила их на полку под зеркалом.

— Наркотики? — Ответ на этот вопрос она и так знала, но ей очень нужно было, чтобы женщина ей поверила. И рассказала все до приезда милиции.

Женщина опасливо покосилась на камеру и кивнула.

— Только вы про это не пишите. Она хорошая, просто когда подружку ее убили — испугалась… Ося не такая совсем, она потом сама жалела, и лечилась, все делала, что врачи говорили…

— Так, — подбодрила Нора. — Давайте осторожно, вдоль стенки пройдем, тут следы могут быть.

В коридоре снимать было нечего, поэтому она справилась быстро. Кухня тоже была в порядке — если бы Нора не торопилась, обязательно порылась бы в ящиках, а так пришлось только снять пустой стол, пару грязных тарелок в раковине и, натянув шерстяные перчатки, аккуратно открыть шкафы, не касаясь ручек.

— Она мне всегда отвечала. Пару раз только не ответила, потому что спала. А теперь… вот…

— А почему вы вечером к ней не приехали?

— Я сразу поехала, когда она не ответила! Просто я была в другом городе, сразу на попутку… И в милицию позвонила, но они сначала не хотели приезжать, думали она… ну, к друзьям своим сбежала…

— А что-то странное было в последние дни?

Спальня заинтересовала Нору больше. Окно было распахнуто, и белый кружевной тюль то выдувало на улицу, то затягивало обратно. По полу были рассыпаны книги, но их, кажется, не сбрасывали с полок. Скорее собрали в стопку, а потом уронили. На стенах плакаты с Линдой, Долорес О’Риордан, Машей Макаровой, несколько белых карточек со стихами. Один обрывок был прилеплен прямо на лицо Линды — мятый белый клочок, на котором торопливо красной ручкой было выведено в одну строчку: «Вечерние ветры вишневый цвет обрывают, и людям, и миру говоря: «Не страшитесь смерти». Между книг стояла полная пепельница, лампа с треснувшим абажуром. По полу были рассыпаны фантики от конфет. Из-под кровати торчало что-то из мятой проволоки и обрывков серой ткани.

Кровать была аккуратно заправлена. Нора всего пару секунд поколебалась, а потом совершила один из самых неэтичных поступков в своей жизни: сдернула стеганое лиловое покрывало.

На голубой простыне и подушке темнели размазанные пятна крови.

Мать Леси горестно охнула у нее за спиной, но Нора не оборачивалась. Она снимала и пыталась одновременно ни на что не наступить.

— Здесь что-то изменилось? Ну, кроме простыней. Говорите! — прикрикнула она. И женщина неожиданно послушалась — оглядела комнату, а потом указала дрожащим пальцем на комок проволоки под кроватью.

— Я не знаю, что это.

Нора наклонилась и за краешек двумя пальцами вытянула его. Выругалась, опустила камеру и достала фотоаппарат. Наверняка тоже какой-нибудь оберег.

— Это знаете что?! — Она сунула женщине под нос фотографию венка.

— Я это находила у нее в куртке… она говорила, какой-то оберег… ивовые ветки вроде…

— Кто дал, помните? — Нора медленно отступала из комнаты, продолжая снимать. В подъезде раздавались голоса.

— Девочка какая-то… подружка… сказала, что… ой, сейчас-сейчас вспомню…

Нора слышала, что по лестнице уже поднимаются люди в тяжелых ботинках, и вряд ли это соседи возвращались с рыбалки. Нужно было бежать, если она не хотела, чтобы у нее отобрали камеру и диктофон, но ей нужно было услышать ответ.

— Сказку какую-то, — наконец сказала она. — Сказку рассказала… я не помню, там про смерть и лица. Будто смерть собирает лица… надевает маски… я правда не помню. Вроде если она придет — нужно посмотреть через венок и можно увидеть ее настоящее лицо.

Нора кивнула и выскользнула из квартиры, разминувшись с устало топающим участковым на один пролет. Поднялась на этаж выше, и как только услышала скрип двери, торопливо спустилась и вышла на улицу.

Ее встретила кошка. Она сидела на лавочке у подъезда и укоризненно щурилась в подъездный полумрак.

Глава 15. Собирать на себя, чтоб хватило на всех

У матери Рады в руках был ящик, заставленный банками из-под сметаны, полными сырой черной земли.

Яр стоял в подъезде, не переступая порог. С его волос капала вода.

— Ты хоть бы капюшон накидывал, — проворчала она, со стуком опуская ящик на белоснежный подоконник. — Ну что стоишь-то, заходи.

— Рада хотела уехать, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Говорила, что ей бабушка какую-то дачу завещала…

— Там все перекопали. Артур про этот дом ничего не знал, но я сообщила милиции адрес и даже съездила с ними — чтобы калитку не сломали, дверь не вышибли, ну и самой увидеть, если вдруг что… там ничего нет, Яр, — устало вздохнула Надежда Павловна. — Но если ты хочешь поехать и перекопать грядки в старом доме моей матери — я тебе мешать не буду, даже ключ отдам.

— По соседству есть дома синего цвета? Может, какие-то дома называют синими — не знаю, были синими, но их перекрасили, или там алкоголики собираются?

Квартира Надежды Павловны была наполнена особым солнечным светом — отфильтрованным майскими облаками и чистыми белыми занавесками. Яр принес с собой намертво въевшийся запах замерзших деревьев и чадящих хвоей костров.

В прошлый раз он пришел к ней, чтобы забрать отчет о смерти Рады и ее записки, в которых ничего, кроме горечи, не нашел. Списки покупок, планы на день, отрывки стихов и партитур — все, что могло подтвердить, что эта девушка когда-то жила. И чистые страницы, белые, как восточный траур.

Теперь он снова пришел в дом, из которого пытались вымыть горе светом и весенним ветром, приглашенным в открытые окна. Пришел, задает вопросы и говорит, что почти уверен, что Раду убил отец — человек, от которого Надежда Павловна когда-то увезла дочь, спрятав под чужой фамилией. А Яр пришел сказать, что у нее ничего не получилось.

И почему-то она больше не пыталась его прогнать.

— Нет ничего. И я очень надеюсь, что Раде хватило… — она поджала губы и проглотила все неподходящие слова. — Что она не привела этого человека в дом моей матери. Я сама туда ездить не любила — мне там все о маме напоминает, — вдруг призналась она. — И чтобы он… чтобы этот человек… в этом доме…

Яр молчал.

Он вернулся в город и хотел сразу позвонить Норе, но узнал о ее поездках по дачам. И решил, что так будет лучше, потому что был уверен, что она ничего не найдет. Зато будет подальше от города и в компании Виталика, который хоть и Виталик, но все-таки работает в милиции.

Нора была замечательной. А еще она была блондинкой и хотела, чтобы «этот человек» жил.

Иногда Яр представлял, что ее убьют. И не звонил ей. Потому что знал, что все вот-вот кончится — ему обещали там, где черные кедры и догорающий костер, — а значит, Норе рядом нечего рядом с ним делать. Может, лучше наоборот быть к ней поближе, но он не мог позволить себе сторожить Нору. И не собирался, потому что у Норы совсем другая история, а общей у них нет и не могло быть.

К Яне он тоже не стал заходить. Сначала он узнал, где живет Володя и поговорил с ним. Тот рассказал, что Алиса умерла, Яна пьет, разбивает чужие машины монтировкой и стучит в бубен. И тогда Яр подумал, что ему жаль Алису, а Яна ведет себя как Яна, и ничем они друг другу помочь не могут.

Яна очень старалась — рассказывала сказки, пекла пироги и позволяла заражаться своим безумием, чтобы не ощущать собственного, но Яру это было не нужно. И он попросил Володю не рассказывать Яне, что он вернулся.

Недавно Володя позвонил и сказал, что Яна ушла.

Яр приехал к ней, увидел открытую дверь в брошенную квартиру, поговорил с соседкой и отправился в прокат. Нашел за стойкой очень расстроенную Лену, которая пыталась расставлять кассеты по алфавиту. Лена сказала, что Яна исчезла два дня назад, и Лема тоже нигде нет, и она ходила в милицию и к ее родителям. Но в милиции заявление не приняли, потому что Яна брюнетка и все ее знали, потому что за зиму она успела разбить несколько машин и пройти подозреваемой в убийстве. И пропала она совсем недавно. К тому же все были заняты — сторожили мосты. Лене ничего не оставалось, как прийти в прокат, который был так дорог Яне, и следить, пока она не вернется.

Или пока ее не найдут.

— Мы все тут дежурим, по очереди, — морща нос от золотящейся в воздухе пыли, сказала Лена. — Яна же такая… чувствительная. Вот когда прокат ограбили, она тоже сначала кричала, что ни ногой сюда больше, но ничего, коврик поменяла, лампочки перекрутила и успокоилась. А когда Алиса… — Лена тяжело вздохнула. Вытащила из-под прилавка обрывок красной бархатной тряпки, придирчиво осмотрела его, а потом брызнула на стойку полиролью и растерла ее по темному дереву. — Когда Алиса решила… от нас уйти, Яна больше не захотела жить дома. Мы ходили сюда, но редко — нам казалось, что она не хочет нас видеть. Это ничего, Яна имеет право. Но теперь ее нет, а прокат остался. Кто-то должен выдавать кассеты. Когда Яна вернется со своего берега… чтобы вернуться с берега, нужно, чтобы было, куда возвращаться, — сбивчиво закончила она.

— А что ее родители? — спросил Яр.

— Ой, Володя вообще пожалел, что пришел. — Уголки ее губ опустились так низко, что лицо превратилось в трагическую маску. — Хорошо еще мамы ее дома не было, но папе пришлось скорую вызывать.

Красная тряпка все больше темнела, набухая полиролью.

Сегодня дождь шел с самого утра. Сейчас он кончился, и Яру стоило уйти, оставив мать Рады с мокрым золотым светом, наполнившим ее дом.

— Я чего пришел-то, — тихо сказал Яр, наблюдая, как Надежда Павловна переставляет банки. Запах помидорной рассады и мокрой земли смешивался с горькой приторностью ее духов. — Мне нужна расческа.

— А?.. — рассеянно переспросила она.

— Мне нужна ее расческа, — повторил он.

Наверное, стоило просто купить ее в любом косметическом магазине или в союзпечати, а потом отвезти на могилу Рады и положить среди цветов. Но ни Иван с варганом, ни Яна с бубном не одобрили бы, подари он мертвой девушке «живую» расческу. А вещь Рады должна была умереть вместе с ней.

Да и как она расчешет волосы гребешком из палатки у дороги? Мокрые, золотистые волосы, потемневшие от воды, почерневшие от крови. Чтобы вычесать запекшуюся в кудрях смерть нужен не просто кусок пластмассы.

Нужно было искать Яну, а не думать про расчески. Ему стоило бросить все и искать Яну, но у нее были черные волосы. Она могла узнать что-то о маньяке, но Яр был уверен, что она рассказала бы. Всем бы рассказала, не только Лему, который пропал вместе с ней. Яна, может, и была сумасшедшей, но точно не была дурой. Она бы сделала все, чтобы убийцу ее сестры нашли. Значит, она ничего не знала. Значит, если он бросит все и начнет ее искать — потеряет время, которого у него и так осталось немного.

У него был месяц на поиски отца Рады. Может, он все же ошибался, и искать нужно было совсем другого человека, но детектив выходил паршивый — после отца Рады на роль убийцы лучше всего подходил Лем. У них с Яной была странная любовь — темная, отравленная неразгаданной тайной и виной. Лем ездил в тюрьму, лез Яру под руку и вел себя так, будто ему до смерти хочется о чем-то рассказать. Твердил свою мантру про Лору Палмер, но почему-то никак не решался добавить к ней новые слова.

И Яр бы поверил, что мальчишка мог кого-то убить. Лем не был похож на маньяка, торговал кассетами и обаятельно улыбался, и именно поэтому мог оказаться убийцей. Права у него тоже были, хотя Яр ни разу не видел Лема за рулем. Наверное, девушка могла бы сесть к нему в машину. Но Лема не нужно было искать. Даже если сейчас он где-то прячется, Яр был уверен, что найдет его за пару дней и за шкирку выволочет из любой дыры, куда тот забьется.

Яр был уверен, что все поймет, когда найдет отца Рады. Потому что доверял чутью, и потому что там, в лесу, Рада сама ему об этом сказала.

Будет плохо, если он ошибается. Вода почти согрелась. Если Яр ошибается — он будет причастен к следующему убийству. Но чтобы искать этот виски-бар, Яру пришлось смириться с мыслью, что вигилант и спаситель — разные роли. Они с Норой их сразу разделили.

Он обошел все автопрокаты в городе — легальные и нет. Потому что если отец каждый раз приезжал за Радой на новой машине, значит, где-то он их брал. Потом пошел к знакомому, который отсидел за угон, но так и не понял, почему нельзя садиться за руль чужой машины без согласия хозяина. Никто не знал Артура. Иногда Яру казалось, что ему врут, но каждый раз проходило совсем немного времени и выяснялось, что его окружают только честные, открытые к диалогу люди.

— Ну, за что-то же Рада тебя любила… — вздохнула Надежда Павловна. — Иди и возьми что тебе нужно, ты знаешь где. Не буду даже спрашивать, зачем тебе ее расческа.

Он и сам не знал, зачем. Положить на могилу? Закопать? В реку бросить?

Стальная рояльная струна лежала в кармане, свернутая в тугое кольцо. Она больше не могла кусать себя за хвост — Яр снова собрал гарроту.

Туалетный столик Рады был накрыт все той же пленкой. Под ней — все те же рассыпанные шпильки, флаконы и открытые румяна. Расчески не было. Он поискал в ящиках. Среди потрепанных книг, мятой бумаги и рваных кружевных перчаток нашел щетку, в которой запутались несколько волосков. Хотел забрать, но вспомнил, что Рада будто бы просила гребешок.

— А разница большая, да? — с сомнением пробормотал он, разглядывая щетку, но потом все-таки вернул ее на место.

Гребень нашелся на книжном шкафу — Яр случайно заметил его белых хребет между корешков неплотно стоящих книг. Золотистый корешок томика японской поэзии и черный биографии Марка Шагала складывались в треугольник.

Яр достал гребешок — деревянный, с вязью выжженных цветов. Сунул в карман. Долго разглядывал треугольник темноты между книгами.

«Яна сказала бы, что это тоже Черный вигвам», — мелькнула дурацкая мысль.

— Апчинскую дарил мне отец Рады, — глухо сказала Надежда Павловна за его спиной. — Там хорошая подборка репродукций.

— Что?

— Апчинская. Написала про Шагала, — устало сказала она, указывая на полку. — Меня всегда раздражала эта книга. У нее дисгармоничная обложка.

— Почему же не выбросили?

Лицо Надежды Павловны исказило смирение.

— За что посадили ее отца? — спросил Яр. У него ведь была еще одна роль: «это ты ее убил». С чего бы отказываться от преимуществ, которые она давала.

— За что… — повторила она. Провела кончиками пальцев по щеке — будто сама себя утешала. — Он убил ребенка.

— Его друг сказал, что не убивал.

— Вообще-то сначала узнали про склад, — усмехнулась она. — Слушай, я посадила помидоры, помыла окна и перекрасила шкафы на кухне. Осталось перестать открывать тебе двери.

— Так не открывайте.

— Рада тебя любила, — повторила она. — Ее скоро не станет совсем. Память мутнеет, ее вещи становятся просто вещами, музыка, которую она играла — просто музыкой. А ты пока жив.

Яр не стал отвечать. Снял книгу с полки. Обычная была обложка — черная, с прямоугольником репродукции какой-то картины. На «какой-то картине» пятна складывались в синюю женщину, красную корову и летающие часы. Такое искусство Яр никогда не понимал, даже в качестве обложек для музыкальных альбомов.

— За что он сидел?

Она присела на самый край дивана, чтобы не потревожить небрежно накинутый ярко-желтый плед. Сцепила руки в замок.

— Я не буду рассказывать кто, что и где воровал. В основном это была габаритная техника. Артур зачем-то в это ввязался. Нет, я знаю, зачем — меня учили, что у мужчины неправильно спрашивать, откуда берутся деньги. И еще что они должны всегда быть. Мне это казалось правильным. Раде нужно было пианино, концертные платья, билеты на конкурсы. Я боялась нищеты. Она тогда была повсюду, карточки, картонные коробки с мороженой курицей на улице, в грязи…

— Я помню, — отрешенно сказал Яр. Слушать про нищее десятилетие ему не хотелось, он и сам мог много рассказать. Он открыл книгу. Черный форзац и белый титульный лист разделял белый гребень вырванной страницы.

— Что здесь было? — спросил Яр.

— Портрет Шагала, — рассеянно отозвалась Надежда Павловна. — Что это такое?..

Яр продолжал перелистывать страницы. Вся книга была изрезана — не осталось ни одной картины, только слова. Но больше ни одной страницы вырвано не было.

— Я должна была спросить, откуда у сторожа склада деньги на Зайлер, — пожав плечами, продолжила она, будто ничего необычного в книге не было, — но я не хотела. Я думала, так и должно быть. А потом договорился не с теми людьми, они вынесли не тот товар… в общем, он сказал, что к нему подошли, когда он забирал Раду с занятий. Рада сказала, что не помнит этого. Но Артур уже через несколько дней поехал к детскому саду и увез оттуда мальчика, сына… — она запнулась. Яр увидел, как синеют вены на ее посеревшем лице. — Сына не того человека, который решил ограбить не тот склад. Мальчика убили. Артур сказал мне, что сделал это, чтобы они не убили Раду. Я сказала, что Раду никто не убьет, а он будет гореть в аду. Почему-то теперь в аду горю я. А ты мешаешь мне сажать в аду помидоры.

Яр почти понял. Он чувствовал, что ответ совсем близко, и он гораздо проще, чем кажется. Не нужно задавать никаких вопросов, не нужно никуда ехать и искать никого не нужно. Он даже чувствовал, будто знает нужные слова и знает, кому нужно их сказать.

Знает — но словно не может вспомнить.

Он сунул книгу в карман, ожидая, что мать Рады в третий раз повторит заклинание про любовь. Но она молчала. Треугольник тьмы на полке так и не восстановился — разрушить Черный вигвам оказалось проще, чем Яру когда-то казалось.

— Если ты что-то найдешь — не говори мне, — глухо сказала Надежда Павловна ему в спину.

— Хорошо, — пообещал он.

Пообещал искренне. Ведь если он что-то найдет — не скажет никому.

…

Мир провалился в интертитры, только надпись никак не появлялась.

Лем исчез — а обещал быть рядом с ней до самой смерти.

Это было важно. Умирая, Яна должна была помнить все свои секреты, иначе она будет обречена слушать тени в пограничьях и сама оставаться тенью. А ей нужно снова стать человеком. Вырваться из бардо, нарушить ход колеса.

«Близится время ухода твоего из этой Яви».

«…погружение Земли в Холодную Воду».

Вместо погружения она бестолково хрипела, пытаясь протолкнуть в онемевшее горло черный воздух и медное мерцание фонарей.

А нужно вспомнить все свои секреты, чтобы они потеряли значение. Чтобы «когдавыдохнешь ты последним дыханьем, и оно прекратится»… увидеть предвечный свет.

И чтобы все тайны в нем сгорели. Потеряли власть.

Вода залила уши, на миг погасила звуки, но теперь в голове истерически стучал нарастающий ритм пульса.

Она ходит между спящих людей. Они спят на ее диванах, на полу и разложенных креслах. Яна позволяет темноте стирать их лица и присваивать их имена. Сейчас не нужно имен. Она наклоняется над спящими и тремя длинными вдохами забирает у каждого муторные сны, разбавленные согретым теплом ее дома дыханием. Достает из кармана серебристую юбилейную монетку. Кладет под подушку. Каждому кладет, расплачивается за краденный сон. Завтра она соберет монеты, вымоет их проточной водой, и они снова опустеют. Превратятся в деньги.

Иначе нельзя. Иначе смерти никогда не прекратятся.

Яна не могла заставить себя перестать дышать. Не могла расслабиться, перестать цепляться за жизнь, за мир над водой и остаться в том, что под водой.

Это было особенно трудно, потому что в мире под водой болталось слишком много окурков и скользкой ржавой взвеси.

… До самой смерти. Совсем немного ведь стоило подождать — вода была холодной. Они поторопились и все сделали неправильно. Яна обещала себе не пытаться выплыть, но когда ледяная вода с привкусом железа и табачного пепла хлынула в рот, обожгла разрез на горле и сорвала с головы венок, она взмахнула руками, пытаясь вырваться.

«Не отвлекайся, не ликуй! Не бойся! Это миг твоей смерти».

Потяжелевший рукав последний раз крылом разрезал воздух и тяжело обмотался вокруг руки.

«Пусть любовь твоя станет бесстрастной».

И тогда все закончится. Пусть, пусть любовь станет бесстрастной!

Тогда все узнают правду.

Это все от любви. Все эти смерти и вся холодная вода. Монеты, перерезанное горло и цветы в волосах. Если перестать любить — кошмар закончится. Утопить каждую любовь — к родителям и Лему, любовь к кино, к мертвой сестре. К сумрачному кинопрокату в переулке, оплаченному аду. Утопить — и тогда все закончится. Нужно только стать свободной от любви.

Лем все-таки действительно любил ее. Иначе не пошел бы на это.

А может, это он ее ненавидел. Иначе зачем он смотрел, как умирает Вета, зачем полоскал в грязной воде окровавленные манжеты и часто запрокидывал голову, чтобы наполнить глаза низкими фиолетовыми облаками.

Мир снова потемнел, и Яне почти удалось не ликовать. Вот сейчас, сейчас все сложится как надо.

А теперь Лем исчез. Потому что за его спиной мелькнула тень.

Что ей за дело до теней, оставшихся в мире живых. Никакого дела ей не было, и не ликовать не получалось — равнодушие пришло так быстро, прежде смерти, и совсем не без боли.

Скорей бы стало слишком поздно.

Пришла вода, теплая и теперь безбрежная. Обняла за плечи, обняла разгоряченную голову, напоила мертвые цветы и распутала волосы. И текли, текли в теплую безбрежность все несказанные слова. Камнями тянули ко дну горячие, нерозданные монеты неотданных долгов и непрощенных грехов. Тянули, тянули — а потом выскальзывали и уходили на дно.

Тонет монетка — и она больше не любит свои кассеты и все истории, которые они могут ей рассказать.

Тонет вторая — тонет вместе с ее сестрой, с больной, виноватой любовью и белым свадебным венком.

Короткие глотки воздуха все еще обжигали горло, но Яна больше их не хотела. Значит, скоро она наконец-то увидит предвечный свет.

Тонут монеты.

Она больше не любит мать. Она больше не любит Яра. Не любит Инну, Лену и Володю. Не любит мертвую Алису.

Чем меньше любви в ней остается, тем тяжелее становится тело, тем неохотнее она пытается зажимать разрез на горле и одновременно рваться к свету.

Она больше не любит отца.

А поздно все не становится, потому что за спиной Лема мелькнула тень.

Тень. Яна вдруг поняла, что знает, чьи глаза были у Смерти, которая пришла за ней.

Она увидела над собой заблюренные темной водой, но все же такие близкие пятна фонарного света.

Последняя монетка так и не выскользнула из кармана.

— Лем! — закричала она.

И услышала собственный крик.

…

Сначала Яр, заезжая на небольшой пригорок, заметил розовые и красные пятна, разбрызганные по серому потрескавшемуся асфальту. Он даже притормозил и опустил стекло. Пригляделся — по дороге были рассыпаны яблоки.

Потом он заметил, что дорога перечеркнута сигнальной лентой, которую сторожит коренастый регулировщик в ярко-зеленом жилете.

Яр остановился на обочине и вышел из машины.

— Лучше езжайте обратно, — устало сказал ему регулировщик. — Мы тут не скоро.

— Мне нужно в поселок. В Айну.

Он только махнул рукой. Яр поднялся на пригорок.

Тысячи яблок алели на асфальте брызгами крови. Перевернутая фура лежала поперек дороги, словно мертвый монстр, завернувшийся в измятые крылья. Где-то под капотом детенышем приткнулась смятая малолитражка.

— Твою мать.

На обочине, в молодой весенней траве чернели носилки, обтянутые полиэтиленом. Над носилками стоял фельдшер в синем комбинезоне и что-то диктовал горбящемуся высокому мужчине в серой куртке. Двое в милицейской форме заполняли бумаги, разложенные на белом капоте уазика.

— Это надолго? — обернулся он к регулировщику.

— По обочине ехать не советую, — вместо ответа сказал он. — Вон эти уже разъехались. К тому же тут луга заливные, чуть отъедешь — по зеркала в дерьмо уйдешь. Речка в этом году быстро разлилась.

— Твою мать, — повторил Яр.

— А ты поговорить-то любишь, я смотрю. И вообще, не положено тут ездить, — опомнился регулировщик. — Давай, езжай откуда приехал.

— Мне нужно в Айну. Река разлилась, вода согрелась…

— Купаться чтоль собрался? — хохотнул он. — Ну можешь все-таки объехать, только мы тебя вытаскивать не будем.

Яр погладил кастет, лежащий в кармане. Посмотрел на мертвое чудовище в кровавых яблочных брызгах.

Потом вернулся к машине, вытащил из багажника рюкзак и лопату. До поселка оставалось немного — километров пять.

…

Она выползла на берег, матерясь и отплевываясь. Глубоко резал, подлец. Ну и резал бы до конца!

Из царапины на шее уже почти не текла кровь, но она все равно попыталась зажать ее мокрым рукавом, а потом запрокинула голову и стала смотреть на фиолетовые облака. Такие низкие, что казалось, они вот-вот упадут ей на голову.

Даже умереть не получилось.

Смерть прилипла к ее лицу, затопила голову и замерла разомкнутым объятием на плечах. Она была здесь, совсем рядом. Внутри нее и внутри реки, настоящей, той что скоро согреется и той, другой, которая не согреется никогда.

Мертвое беспамятство почти пришло. Почти свершилось наступившей темнотой. Но почему-то свершилось не до конца, и стало совсем неясно, что теперь делать.

Она рассеянно провела ладонью по карманам. И вдруг поняла, что на ней чужое платье. Чужой изломанный кринолин и чужой колючий корсаж. Только монеты в кармане пока что ее. А имя — имя, которое она помнит, все еще принадлежит ей?

Ей не хотелось возвращаться в прокат. Она не сразу вспомнила дорогу домой.

А считался ли тот дом ее домом? Яна впервые задумалась о юридических последствиях ритуальной смерти и обрадовалась мыслям, совсем несвойственным дес-трук-тив-ной девушке, которую Лем десять минут назад утопил.

Лучше бы и утопил. Яна встала на четвереньки и замотала головой. На горле будто затянули стальную проволоку. Кажется, у Яра была такая. У Яра, которого она больше не любила и не жалела, а значит, могла сказать ему правду.

Только вот никакого Яра поблизости не наблюдалось. И Лема тоже. Кому правду-то говорить?

Может, она утопила не всю свою деструктивность.

Лем должен был вытащить ее, если она начнет тонуть по-настоящему. Лем должен был ждать ее с одеждой, рюкзаком и новым телефоном — старый она оставила дома, потому что не собиралась оставаться Яной.

Она давно собрала вещи в специальную сумку. Все покупала в секонд-хендах — это вещи новорожденного человека, который давно принадлежит этом миру. Она влезла бы в них, как в театральные костюмы, и через несколько дней присвоила бы истории людей, которые их носили, смешала бы их со своей новой историей. Изломала бы чужие очертания, зацепившиеся за ткань, за растянутые петли, научила бы их повторять свой силуэт.

Мягкие свитера — черный и розовый. Потертая оливковая парка с глубоким капюшоном. Простые джинсы, ботинки на толстой, ребристой подошве. С них давно облез лак, и шнурки истерлись, зато в них так удобно будет идти. И бежать — она нашла самые удобные ботинки для побега от себя.

Твидовый клетчатый пиджак. Пацифик на толстой цепочке. Кассетный плеер, несколько кассет Джима Моррисона и Эмили Отем.

Несколько комплектов новых белья. Ежедневник, на белой обложке которого красной ручкой написано «Диана» — в честь матери. В ежедневнике несколько заполненных красными чернилами страниц. Там расписана ее новая жизнь. Они сочинили ее в последний вечер вместе с Лемом, на случай, если она не будет понимать, кто она. Или если ничего не получится, и ей придется попросту врать о себе.

Сколько ей лет. Какие у нее привычки. Какой ложью она оправдывает те, что нельзя искоренить. Чего она ждет от будущего.

Ничего.

Ничего она не ждет. Ничего у нее не получилось, она просто искупалась в ледяной грязной воде, точно занесла в открытую рану столбняк и теперь стоит на корточках в мокрой траве, пытаясь понять, что делать.

Собрать разлетающиеся брызгами мысли.

Она была готова утонуть по-настоящему. Даже обрадовалась, что не придется смотреть, чем кончится эта история и можно будет целую вечность искать на берегу мертвую сестру, чтобы спросить, чьими глазами посмотрела на нее Смерть.

Но узнала человека, от которого сбежал Лем.

И нарушила все обещания, которые давала ему и себе. Не смогла умереть ни ритуально, ни по-настоящему, потому что должна была его спасти. И только сейчас поняла, что спасти его не сможет. Ни одно привидение, потянувшееся вслед за незавершенным, уже не вернулось к предвечному свету.

Ей ведь объясняли. «Пусть любовь твоя станет бесстрастной», мудрые тибетцы ей так написали. Но она не могла. Она никогда не была бесстрастной.

Вода тяжело плескалась у мокрого подола. Яна поморщилась. Вытянула ноги и задумчиво уставилась на высокие ботинки и их сломанные каблуки. Где сумка с одеждой? Где сотовый телефон?

Выползла, спасительница. Любовь победила смерть, а с нею зачем-то и здравый смысл.

— Дура, — обреченно прошептала Яна первое слово в своей новой жизни.

А потом уткнулась в колени и заплакала. Горло будто окаменело, по замерзшему лицу текли редкие слезы, да на подборок капала кровь из прокушенной губы.

Нужно позвонить. Найти телефон.

Она беспомощно оглянулась. Где-то вдалеке плакала милицейская сирена. Пойти туда?

Яна медленно встала. Светящиеся окна забирались в небо, но будто совсем не давали света. Она нащупала в кармане мокрую монету и поплелась к спасительной темноте спящих дворов.

…

Раскатившиеся по дороге яблоки попадались Яру все реже. Солнце грело, птицы орали так, будто пытались докричаться до его совести. Вдоль дороги цвела черемуха.

Яр старался не смотреть по сторонам. Ему казалось, что он до сих пор сморит в пламя костра в черном лесу, и ему мерещится дорога, птицы и одуревшее от тепла весеннее небо. А может, он до сих пор сидит на диване в гостиной Яны, уставившись невидящим взглядом в черный экран телевизора. Яна стучит в бубен, и он видит зимний лес и костер, в котором отражается дорога, солнце и наступившая весна.

Айна встретила его кодой собачьего воя, оборвавшейся спустя несколько секунд. Теперь над поселком висела умиротворенная тишина, только из чьих-то открытых окон пели про капли абсента.

Яблони в этом мае цвели оглушительно и исступленно. Айна тонула в белых цветах, а запах был медово-приторен и медово-вязок. Яр сначала подумал, что это очень правильно: его путь складывается от мертвых яблок к яблокам нерожденным, а потом — что с Яной лучше больше никогда не разговаривать, а следующего человека с варганом закопать в тайге.

За чьим-то забором заблеяла коза, будто бы даже в такт сменившейся песне. Теперь пели про посуду и обои.

Как только песня стихла, Яр расслышал монотонный стук топора — кто-то рубил дрова за высоким забором. Вдоль дорог бродили вальяжные мохнатые псы с сонными мордами и висячими ушами. Будто все было в порядке, но его не покидало ощущение, что полупустой поселок Айна, яблони и собаки просто ему снятся.

Дом Надежды Павловны он нашел быстро. Нашел голубые ставни и запертую калитку, участок, поросший одуванчиками и мятой.

Они должны были приехать сюда с Радой. Она осталась бы жива. Открывала бы окна, и эта старая яблоня с кривым белесым стволом клонила бы ветви на подоконник, а не стучалась в запертые ставни.

Яр открыл калитку ключом, который дала Надежда Павловна, затем долго пытался отпереть дверь в дом. Когда ему надоело, Яр просто дернул ручку. Дверь поддалась неожиданно легко.

В доме его подстерегала сонная спертая тишина.

Он не стал разуваться. Зашел на маленькую кухню, несколько секунд рассматривал выставленные в ряд белые кружки и стопку разномастных тарелок у раковины. Посуда была чистой, но не была убрана в шкафы. Над плитой, в шкафчике с золотыми стеклами, стоял фарфоровый сервиз — чашки сложены розочкой, по три штуки на блюдце, в центре фарфоровый чайник.

Ящик для приборов был разделен на несколько частей. Поверх ложек лежала единственная вилка с костяной ручкой.

— И ничего не нашли, да? — спросил он у мельхиоровой чайной ложки. Бросил ее обратно.

Кровать в спальне была заправлена, подушки сложены ровно. Но кровать Яр разглядывать не стал, его больше интересовал книжный шкаф. Он разглядел собрание сочинений Сухово-Кобылина, чьи-то мемуары и несколько исторических любовных романов. Остальные полки были пусты, а пыль на них лежала тонким и ровным слоем.

— Что, небось даже Пруста упер, — ядовито усмехнулся Яр.

В комнате едва ощутимо попахивало хлоркой.

Вторая спальня на чердаке была еще меньше. Там помещалась зеленая тахта, разноцветный половик и венский стул.

Над кроватью в овальной рамке висела картина — синяя избушка со сквозными окнами, река и отраженные в ней белая церковь и белые дома. Отражения становились синими.

Яр аккуратно снял рамку, отогнул крючки и вытащил картонную заглушку. Вытащил черно-белую фотографию — наверное, это была Надежда Павловна в детстве. Репродукция была неаккуратно обрезана по краям и вложена поверх фотографии. На загнутой части страницы значилось «Голубой дом». Яр вложил листок между изрезанных страниц, возвращая книге хоть одну из ее картин.

Закрыл за собой все двери и вышел из дома.

Участок зарос сорняками, но вдоль забора он нашел несколько кустов черной смородины и ирги. Ветки смородины были оборваны.

— Мужик, а ты чего тут забыл?

Яр обернулся. На калитку вальяжно облокотился мужчина в заляпанной землей джинсовой куртке. Лицо у него было красное, глаза слезились. Яр даже не ожидал, что будет так легко.

— Надежда Павловна просила участок проверить, приехать хочет летом, — миролюбиво ответил он. — Прошлый-то… смотритель сами знаете куда делся.

— Это ты про девчонку-то ее? Да, с девчонкой нехорошо вышло. А ты кто будешь?

— Ухаживал за ней. За девчонкой. На гитаре ей играл, в кино водил. — Яр достал пачку сигарет и протянул мужчине.

— Дать-то успела?

— Стоял бы я здесь, — ухмыльнулся Яр. — Слушай, по-соседски — свет включить не могу. Счета оплачены, щиток вроде тоже в порядке. Думаю, может с люстрой что-то? Я в этих проводах нихрена не понимаю.

Он открыл калитку.

— Да я вообще просто посмотреть зашел кто там по участку шляется…

Яр пожал плечами и затянулся. Посмотрел в небо и оглядел из-за забора пустую улицу.

Сосед помялся у калитки, но потом все-таки зашел. Он тоже знал, что улица позади него слепа и глуха.

— Ну вот и посмотришь, — задумчиво сказал Яр, пропуская его в дом. — А куда мужик-то, говоришь, делся?

— Какой мужик?

— Да этот, который иван-чай тут сушил. Вон на участке все ветки у кустов оборваны и все мятой заросло, небось на добавки высаживал. Еще и книжки повыносил из дома. Знаешь, как хозяйка визжать будет, когда увидит, что шкаф пустой?

Он задумчиво почесал впалую щеку.

— Не было мужика, — наконец сказал он. — На иван-чае тут только ленивый не пасется. Менты спрашивали уже. Не было никого.

— Ну мало ли что ты ментам сказал. — Яр запер дверь. — Кто же говорит ментам правду. И разве они вообще умеют вопросы задавать?.. Вот этот, смотри. — Он сунул ему под нос фотографию Артура.

— Э!..

Договорить он не успел. Яр как раз вспомнил дурацкую методичку, которая обещала научить его нравиться людям и заводить друзей. Очень важен ненавязчивый тактильный контакт, умеренная открытость и взаимное осознание перспектив дальнейшего общения. Поэтому он положил руку мужчине на плечо и сказал:

— Я ее замуж успел позвать, она согласиться успела. Она на рояле когда играла — умереть можно было, так красиво. Будто сердце вытаскивала и между струн зажимала. А потом этот гондон ее убил. Я когда его найду — тоже кой-чего между струнами зажму, но видишь, цветочки уже расцвели и водичка почти согрелась — заткнись по-хорошему — а все проблемы начинаются, когда водичка согревается. Менты-то небось тюрягой пугали, а? А чего ее, этой тюряги бояться. Я вот давно перестал.

— Сюда только девчонка ездила. — Он даже не пытался вырваться, только говорить стал размеренно и тихо. — Иногда мужик с ней появлялся — раза два-три всего. Всегда с какими-то сумками, коробками.

— Машина была у него?

— Была. Белая, с квадратной мордой. В последний раз без машины был.

— И куда он потом исчезал?

— Не знаю. Менты спрашивали, и им так сказал, и тебе вот говорю, потому что правда это.

— Вот это где? — Яр сунул ему под нос страницу из книги. — Есть у вас изба похожая? Может, не синяя.

— Ты спроси чего попроще!

— На берегу, может, домишко какой-нибудь стоит? И чтобы церковь было видно.

— Ну есть дом у речки. Только там не живет никто, фундамент подмывает, все стены прогнили, окна выбили давно. Короче, этот твой там бы жить не смог. Там еще свалка рядом.

— Это ты тоже ментам сказал?

— Да они не спрашивали…

Яр разжал руку. Щелкнул выключателем. Лампочки в старой люстре несколько раз мигнули, но зажглись.

— Спасибо. Починили.

…

Яна ввалилась в квартиру Леси и даже не сразу сообразила, что не пришлось звонить и стучать — дверь была открыта.

Леси дома не было. И телефона ее тоже не было, только на трельяже стоял какой-то раритет с обрезанным проводом.

Яна медленно подняла трубку — у нее слишком сильно дрожали руки — и с мазохистским наслаждением вслушалась в тишину, поселившуюся в динамике.

— Всех известий — п. здец, да весна началась, — хрипло сообщила она, прежде чем бросить трубку на пластиковый рычаг.

Они познакомились сразу после смерти Рады. Яна тогда искала подопечных не по мостам, а по группам поддержки и кризисным центрам — их по городу набралось несколько штук, но люди быстро перестали туда ходить. Только в один центр, при церкви ходили чаще, но там Яне не были рады.

Леся Яне тоже не обрадовалась. Не захотела приходить к ней домой, не прельстилась открытой дверью, но несколько раз звонила ночью, пьяная, напуганная и всегда простывшая. Яна подарила ей оберег и не видела ее много месяцев.

Пока Леся не приперлась к ней со своими фотографиями и не начала говорить.

Яна медленно заперла за собой дверь. Проверила, чтобы все шторы были задернуты.

— Что мне делать? — спросила она у трех своих лиц. А потом сложила створки трельяжа, и теперь у нее не осталось ни одного отражения. Только она сама — теряющая имя, со стекающим на окровавленный воротник лицом и бесстрастной любовью.

У нее еще оставался шанс все исправить. Нужно было стучать к соседям, кричать про пожар, бить стекла. И рассказать правду, в конце концов.

Нужно было поймать такси и ехать к матери. Мама поймет, все исправит и постелет новое белье в отремонтированной комнате. Но у той женщины, в которую Яна превращалась, не было матери.

У нее не было Лема.

Не было.

Она с ненавистью уставилась на незаправленную кровать и твердо решила, что пойдет стучать к соседям. Потому что Лем должен мучиться вместе с ней, ведь они оба виноваты.

Только приляжет на минуту. Слишком сильно кружится голова.

Если потолок не перестанет вращаться — она не найдет дорогу.

Одна минута. Она обязательно встанет и пойдет спасать кого угодно, от кого угодно. Сейчас.

Сейчас.

…

Розовый закатный свет обливал золото куполов на том берегу. Дом на отшибе, дом на возвышении. Дом на берегу реки. Рада сидела на его крыше и старалась смотреть туда, на другой берег. Туда, где город.

Не смотреть на участок и на ржавый гараж-ракушку.

Ее отец сидел на завалинке и курил какие-то особенно дрянные сигареты. Еще и гасил окурки о каблук ботинка.

Рада морщилась от долетающего до нее горького дыма. Яр тоже постоянно курил, но это почему-то совсем не раздражало. Не раздражали даже прокуренные кабаки, где он играл — да какая, в конце концов разница, как пахнет там, где звучит такая хорошая музыка? Иногда Яр пел. Рада любила его голос — шершавый, грубый баритон, как у Ника Кейва. Рада любила его чувство музыки и самозабвение, с которым он играл, любила его пальцы на грифе гитары.

Она любила Яра. Отца она тоже любила, но почему-то его распроклятые сигареты пахли тлеющей половой тряпкой.

Раскрытая книга у нее на коленях шуршала изрезанными листами.

Рада никому, даже Яру, не рассказывала, как в детстве нашла эту книгу в коробке, обреченной на дачную ссылку. Вытащила и несколько лет прятала в ящиках и на дне шкафа, за коробками с обувью. Потому что Марк Шагал на форзаце напоминал ей отца — каким она его запомнила, хоть и говорила матери, что совсем-совсем его не помнит. Может, лицо было не совсем такое, и Шагал на портрете был старше, но глаза — глаза совсем папины. Рада долго радовалась, что у нее есть портрет, она украла его у матери, укрыла от ее цензуры.

Потом она увидела отца спустя столько лет разлуки и выяснила, что он совсем не похож на Марка Шагала. И у него совсем не такие глаза.

Пятьдесят вторая страница — «Голубые любовники». Девушка в клетчатых перчатках и парень, в кудрях которого запуталась тень лаврового венка. Их губы соприкасаются, но Раде кажется, что этого не достаточно, чтобы называться поцелуем.

Глаза парня закрыты.

Глаза девушки пусты.

Рада аккуратно вырезала картину маникюрными ножницами. Ради этого она пощадила «Интерьер с цветами» на пятьдесят первой странице. Когда она сложит из этого листа двадцать второй бумажный цветок, у него будут бело-голубые лепестки.

Она сделает из картины цветок и прикрепит его к венку на двери гаража. Когда венок будет готов, она расскажет Яру правду.

— Я не понимаю, почему ты каждый раз так реагируешь, — хрипло сказал ей отец. Его слова поднялись к крыше вместе с сигаретным дымом — такие же прозрачные и горькие. — Мне что остается делать? На работу пойти?

— Я все вымыла, — глухо ответила Рада, не заботясь о том, услышит ее отец или нет. — Вчера в гараже было чисто. А сегодня опять бардак.

— Это все, что тебя волнует? Я сам все уберу.

— Меня волнует, что тебя заберут обратно в тюрьму. И больше никогда оттуда не выпустят.

— Меня все равно рано или поздно туда заберут, если я не уеду. А уехать я не могу, пока не будет достаточно денег. Мы же это обсуждали.

Рада перелистнула страницу. Прямоугольник пустоты на пятьдесят четвертой — репродукцию «Голубого дома» она вырезала, когда отец еще сидел в тюрьме. Отправила ему с письмом. Она даже помнила, что тогда писала: «Это не дом, а воспоминания о доме. Поэтому он голубой. Я знаю, где есть такой настоящий». А он ответил: «Как думаешь, кто-то ищет пропавшее в чужих воспоминаниях о доме?»

Она сожгла то письмо. В пепельнице, в одном из кабаков, где играл Яр. Хельга увидела и подмигнула ей. Рада тогда не стала ничего объяснять. Еще подумала: пусть лучше Хельга думает, что она письма от любовников жжет. Ей сразу стало стыдно за эту мысль, но потом оказалось, что из этой мысли получается очень удобная ложь.

А «Голубой дом» остался. Рада вложила мятый листок поверх маминой фотографии в бабушкином доме, потому что не могла смотреть ей в глаза.

С каждым днем она жалела об этом все сильнее.

Глава 16. Вторая сказка Яны

Яна открыла глаза и целых несколько секунд видела только темноту. Успела подумать, что новая жизнь наполнена не только звенящим равнодушием, но и звенящей слепотой. Потом комната обрела очертания, а чувства так и не ожили.

Она медленно сползла с кровати и зажгла одну из ламп, стоящих на полу. Треснувший абажур с журавлями почти не задерживал свет.

Яна механически заправила кровать, накрыв фиолетовым покрывалом пятна крови на простыне. Провела по порезу кончиками пальцев — кожа была влажной и горячей.

Она долго лежала в чужой ванне, отмывая чужие волосы от чужой крови и смывая чужое лицо со своего. Залепила порез пластырем, вытащила из комода чистую футболку, из шкафа — джинсы и черную водолазку. Подумав, сняла с вешалки обмотанную вокруг крючка бандану. В зеркала она старалась не заглядывать. Не сейчас.

На белой обложке ежедневника алым было написано «Диана», и это было подходящее имя. Она уже влезла в чужую одежду, вымыла речной и водопроводной водой следы прошлой жизни. Осталось немного. Люди рождаются в боли, и глупо было ждать, что пореза на горле и удушья хватит. Если бы она поняла это раньше — не стала бы играть с прижизненными перерождениями. Но если она могла понять это раньше — ей и не пришлось бы просить Лема убить ее.

Имя обожгло глаза и горло, но было рано. Она выдвинула все ящики и перетряхнула все книги. Нашла несколько купюр и горсть монет. Ничего не почувствовала, будто раньше никогда не брала чужих денег. Яна затолкала под кровать смятый кринолин и вышла из квартиры, на ходу пряча волосы под бандану. На лестнице столкнулась с матерью Леси. Скользнула по ней равнодушным взглядом и вышла в солнечный свет, пропахший цветущими яблонями. Вот и город тонет в белых цветах.

Она ведь собиралась искать Лема. Будто она могла его спасти.

Заплела Смерть цветы ей в волосы вместо лент. И посмотрела глазами цвета летнего неба, отраженного в теплой воде.

— Жила на свете девушка, которая встретила бродячего волшебника. У него было обветренное лицо и бамбуковая корзина за плечами, — бормотала Яна, пытаясь найти нужную вывеску. — Бамбуковая корзина… старая и дырявая. Из нее в дорожную пыль выпала черная шкатулка.

Она выбралась из дворов на проспект. Медленно пошла по белому бордюру, разделяющему автомобильную и пешеходную дорогу. Один каблук звонко бил по крашенному бетону, другой, сломанный, едва слышно скрипел.

— Она подобрала ее и хотела оставить себе. Она никогда не видела такой странной шкатулки — черной, с двумя окошками, за которыми будто моток ниток прятался. Но она не смогла ее открыть — наверное, был какой-то особый ключ. Тогда она догнала волшебника и протянула ему шкатулку. «Знаешь, что ты мне вернула?» — спросил он. «Вашу шкатулку», — ответила она. «Дверь. Она черная, потому что каждый дверной проем, ведущий к истории, полон темноты. Эта дверь ведет к человеку, который совершил убийство и не смог скрыться в любви. Зря ты не оставила ее себе». И она пожалела, что отдала шкатулку. Но решила, что однажды у нее будет много-много таких шкатулок, что она узнает, куда приведут спрятанные в них нитки, а еще что в ее проемах никто не будет темноты.

Она остановилась. Золотая надпись на синей вывеске — «Салон». Сказку можно закончить потом.

…

Нора почти успела добраться до Яра. Вызвала такси, жалея, что до сих пор не отремонтировала мотоцикл. Тогда не пришлось бы стоять в пробке, щурясь от пронзительного весеннего солнца, нюхать дрянные сигареты водителя и слушать про маму, купола, страданья сына и прочую грусть цыганки.

Машина остановилась у соседнего дома. Нора не стала возмущаться — хоть она и торопилась увидеть Яра, но решила, что дойти быстрее, чем препираться, к тому же она хотела отдышаться.

— Быки твои мне ласты лихо завернули, браслеты сжали белы рученьки мои, — мурлыкала она себе под нос по пути к подъезду. — Но фраернулись в этот раз менты что надо, я тот лопатник даже близко не брала, — торопливо закончила она, заметив у подъезда милицейскую машину.

Рядом с самым безмятежным видом курил Яр. Нору он не замечал, пока она не тронула его за рукав.

И только когда он посмотрел на нее, она поняла, чего так испугалась Фаиза. Глаза у него и правда стали страшные — слишком темные и слишком спокойные.

— Это то, что я думаю? — вместо приветствия спросила она.

— Ага, — ответил Яр. — А что ты думаешь?

Нора не знала, что ответить. Она думала все сразу.

— Мне соседка твоя позвонила. Сказала, ты… — Она осеклась. — Я с тобой поеду.

— Не надо. Это ненадолго.

— Ненадолго — это лет на пять? — деловито уточнила Нора.

— Все через задницу, — флегматично ответил Яр. — Зато я нашел виски-бар. О, сейчас поедем, — сказал он, заметив выходящего из подъезда милиционера. — Я позвоню, когда смогу, хорошо? Мне есть, что тебе сказать. До встречи, Нора.

— Я тебе адвоката найду, — сказала она, вцепившись в его руку. У него были горячие пальцы и манжеты, испачканные ржавчиной и землей. Яр мягко забрал у нее руку.

— Не надо, — сказал он, садясь в машину. — Я ведь никого не убил.

Она в последний раз заглянула ему в глаза и поняла, что он врет. Нора смотрела вслед уезжающей машине и думала, что еще как надо, и кому лучше сначала звонить — Горзоеву или сразу знакомому адвокату, которому она когда-то собрала очень хорошую папку. Знакомый адвокат, после очень хорошей папки, не станет работать бесплатно, но об этом можно будет подумать потом. К тревоге примешивалась звонкая нота предвкушения, которой Нора совсем не стыдилась. Даже если эта история закончится плохо — это в любом случае будет отличная история. Она напишет отличную статью, серию отличных статей, а потом отличную книгу.

В кармане заверещал телефон. Нора по мелодии знала, что звонит Горзоев, и тревога на миг утопила остальные чувства.

— Да?..

— Где ты?

— Недалеко от центра.

— До Автозаводской за сколько доберешься?

Нора раздраженно поморщилась. На Автозаводской была только магистраль и промзона. Ни реки, ни моста, а значит, ей сейчас придется отвлечься на какую-то другую историю.

— Пятнадцать минут, — прикинула Нора. — Что там?

Горзоев ответил, и прежде чем испугаться, Нора успела подумать, что история все же та самая.

…

Синий дом был черным. Потемневшее, потрескавшееся дерево, по углам — красные кирпичи. Дом построили недалеко от поселка, на пригорке, с которого было видно облитое солнечным светом золото куполов.

Окна забили фанерой изнутри. Снаружи ее покрывали черные и алые надписи. Некоторые выцарапали гвоздем. Яр подошел ближе.

«Вместе с звоном, вместе с пеньем, о забвеньи говорят».

«Если я покажу тебе розы, ты пойдешь со мной?»

Он с трудом узнал почерк Рады в этих кривых, дрожащих словах.

«Когда ты».

«Уже не будет».

«Не страшитесь смерти».

Остатки забора из рабицы, не доеденные ржавчиной, оплетал голубой вьюнок. Вокруг дома были разбросаны странные вещи — несколько ржавых бочек для воды, раскрытые чемоданы, мятый строительный контейнер. И повсюду темнели пятна засыпанных ям.

Яр представил, как перекапывает весь участок в поисках неизвестно чего.

И находит гнилую картошку. В шорохе листьев ему вдруг померещилось виноватое хихиканье Яны — будто это она вложила ему в голову эту глупую фантазию. Или сама выкопала все эти проклятые ямы.

У дома, в луже собственной тени, росла рябина. Когда отцветут черемуха и яблони, распустятся ее белые цветы, привлекающие только мух.

К забору проволокой была привинчена табличка «Чаща». Не Боровая, конечно, и на название улицы это было не похоже, скорее на какую-то местную шутку или легенду. Может, Яна разобралась бы.

Яр вдруг ощутил странное, почти непреодолимое желание ей позвонить. Заехать за ней в прокат, привезти ее, обвешанную черными перьями и меховыми воротниками. Пусть посмотрит на ямы обведенными черным глазами, потрогает каждую их них и скажет, что вот здесь земля теплая. Скажет, что ответы всегда горячее безвестности, и взгляд у нее будет такой, будто эти слова имеют смысл.

Странное было желание. Яр, конечно, его проигнорировал.

Замка на двери не было, только проволока на дверной ручке. В доме было темно и душно. У двери висел желтый динамо-фонарь. Яр долго крутил стрекотавшую и потрескивающую ручку и, наконец, фонарь выплюнул на пол луч белого света.

Дом был почти пуст. На панцирной кровати лежали стопкой несколько полосатых матрасов, под кроватью — обвитая хвостом шнура электроплитка и мятая медная джезва. Яр не знал, что рассчитывал найти — точно не ящик с пыточными инструментами и залитый кровью пол — но почему-то все равно ощутил укол разочарования. Дом выглядел давно брошенным. Дом не выглядел, как место, где можно было перезимовать.

Конечно, есть еще дом Надежды Павловны, но вряд ли отец Рады смог прожить там несколько месяцев, не включая свет и не разжигая печь.

Под столом он нашел крышку люка в подпол. Она разбухла, а прикрученная к ней дверная ручка оторвалась с первого рывка. Пришлось сходить на улицу, найти в куче мусора подходящий кусок арматуры и долго возиться с крошащимся деревом, чтобы обнаружить, что подпол наполовину затоплен.

Яр посветил в мутную взвесь и решил, что может, конечно, побродить по пояс в воде и поискать ящик с инструментами или пару трупов там, но этим можно заняться и вечером. А пока не зашло солнце — придется возвращаться на участок и раскапывать особо подозрительные ямы.

…

К вечеру он успел озвереть, смириться и снова озвереть. Даже в армии, когда он несколько месяцев занимался тем, что копал и закапывал ямы, это казалось более осмысленным. Может, потому что тогда на дне ямы хотя бы не обнаруживалась издевательская куча мусора, баллоны из-под краски или непознаваемые комки бумаги.

Участок был перекопан. Яра никто не тревожил, даже в милицию никто не позвонил. Он уже собирался лезть в подпол, когда вспомнил, что дом находится рядом со свалкой. Если ему повезет, она окажется не просто кучей мусора, и может, у нее даже будет сторож.

…

Ловкие пальцы у девушки, которая заплетает ей косы. Ловкие холодные пальцы с острыми ногтями, сигарета в зубах, ментоловый дым, стелющийся ей в лицо.

Яна смотрела в экран телевизора с выключенным звуком. Играло радио, и может, оно могло бы заменить ей бубен. Только теперь она никогда не провалится за стекло. Бубен в ее руках останется просто черным кругом, из которого извлекается звук. А может, она научится делать что-то другое, но никогда, никогда больше не проникнет за экран телевизора.

Ей это нравилось. Она смотрела в экран и пыталась отрешиться, растянуть момент, когда ее волосы переплетают с синими и белыми шнурками новых прядей, плетут ей новую жизнь. Раньше она непременно вспомнила бы какой-нибудь заговор, но сейчас почему-то слова не находились.

И сказка не приходила. Яна с тупой обреченностью продолжала таращиться в экран, заранее зная, что ей там покажут.

Магнитофон мигал зеленой лампочкой. Девушка обещала остаться светом вдалеке. И вот сейчас должно что-то произойти, должны показать то, чего Яна ждет уже несколько часов. Но это все никак не случается.

Телевизор показывает рекламу.

Время тянется, а потом несется.

Тянется, капает, а потом сгорает, как шнур запала. Только взрыва никак не происходит.

Синяя косичка. Белая косичка. Снова белые пряди, снова голубые глаза. Такие же, как были у Смерти, которую она видела там, в реке. Такие же, как у Веты.

Синяя. Белая. Белая. Синяя. Разноцветные бусины на концах.

Яна выйдет отсюда и станет звать себя Дианой. Она всегда будет пользоваться только красной помадой, потому что у твари, из которой она рождена, был окровавленный рот и окровавленные руки. Она будет рисовать зеленые стрелки на голубых глазах, будет слушать Эмили Отем, как говорил Лем, будет ездить автостопом. Прокат она продаст, и может, ее ограбят раньше, чем она успеет их потратить. Может, ее еще изнасилуют и убьют, и тогда все кончится, и она сможет сказать Вете, что нашла похожую смерть, а значит, хоть немного меньше перед ней виновата. Но сейчас она на это не надеется. Сейчас она надеется, что ей успеют доплести косички. Что получится сохранить хоть каплю достоинства когда она увидит — неизбежно увидит — то, чем закончился их с Лемом поход на реку.

Смотрит. Надеется. И знает, что ничего у нее не выйдет. Новорожденные всегда кричат.

Если Диана выживет, то уедет в город, в который стремятся такие, как она. Продаст прокат, откроет там палатку с кофе. Станет варить отличный эспрессо и жарить отвратительные пышки.

Худшие пышки в городе. У всех ее бизнес-идей одинаково обреченное будущее.

Она запишется в библиотеку, снимет комнату в коммуналке, чтобы всегда слышать соседей. И когда ее демоны будут просыпаться, станут скрежетать и каркать у нее в голове, она сможет говорить себе, что это всего лишь люди, которые живут за стеной, курят на кухне или ругаются в коридоре.

Однажды ей наверняка придется умереть и там. Сколько перерождений потребуется, чтобы истребить, выжечь то, что называлось Яной? Когда она не сможет вспомнить прошлого имени и того что сейчас, вот-вот увидит на экране?

С первыми скрипичными нотами «Горько-сладкой симфонии» на экране появился встревоженный репортер. Он держал микрофон так близко, будто собирался его укусить, а Яна не слышала слов. Очередная косичка упала ей на плечо. Бусина черная, с золотыми разводами.

«No change, I can't change, I can't change, I can't change…»

— Переключи, — попросила администратора девушка, которая ее заплетала.

— Подождите, — прошептала Яна.

Камера ткнулась в мертвую девушку, лежащую на берегу и тут же шарахнулась в сторону. Потом осторожно вернулась к ее лицу, размыв его зумом.

— Сезон открыл, — скучающе сообщила Яна.

— Молоденькая совсем, — вздохнула администратор.

— Ее Олеся звали, — равнодушно сказала Яна.

— Знали ее?..

— Какая теперь разница. Скорей бы стало слишком поздно…

Леся, которую она звала к себе домой, и которая зачем-то приперлась к ней в прокат. Начала швырять фотографии на стойку и говорить глупости.

На ней не было венка. Наверное, смыло — не так-то легко закрепить цветы на таких коротких волосах.

Когда-нибудь Яна и все ее будущие имена умрут по-настоящему. И тогда она спросит у Леси, чьими глазами смотрела на нее Смерть. Яна была почти уверена, что это были глаза Рады.

— Переключите, — сказала она. И закрыла глаза, потому что мелодия не сменилась и «cos' it's a bittersweet symphony this life».

Когда она открыла их, уже другая камера, равнодушная и неподвижная, таращилась на другого мертвеца.

Рядом с ним стояла бледная Нора, беззвучно шевелящая губами — наговаривала что-то в диктофон.

А Яна не могла быть там, потому что не стала никого спасать. И теперь могла только смотреть в навек затянувшееся стеклом экрана окно. Не могла упасть рядом на согретый майским солнцем асфальт.

Она прочитала по губам репортера «спрыгнул с автомобильного моста». Яна медленно сползала с кресла.

Это случилось на рассвете. Был желтый парапет, высверки фар проносящихся внизу машин. Был мост и была река, а в ней не было воды.

Нельзя испить. Но можно упасть.

«Спрыгнул». «Упасть».

Она смотрела, как чужая женщина расправляет черную пленку, которой собиралась накрыть мертвеца.

«It justs sex and violence melody and silence».

— Лем…

— Да что такое! — раздраженно прошипели за ее спиной — администратор или мастер, Яна не разобрала. Она развернулась и выхватила пульт из рук стоящей рядом женщины. Швырнула на пол и ногой отбросила в угол. А потом снова отвернулась к телевизору.

— Я тебе расскажу сказку, — бормотала она, гладя черную траурную рамку экрана. — Ту, вторую. Я всем расскажу свою вторую сказку. А ты прости меня… прости, я скоро… скоро, только не уходи совсем…

Шестиполосная черная дорога. Нужно скорее убрать тело — мертвецы мешают спешащим по делам живым. И не идет дождь, и не пахнет жасмином, и почему-то ее пальцы никак не ломаются, а лице не расползается вырезанная улыбка.

— Как ты мог, — прохрипела Яна. — Я знала, что ты так поступишь, уже тогда знала, но как ты мог… сколько ты еще…

Репортаж оборвался рекламным выпуском. Еще несколько секунд она разглядывала йогурт, в который все сыпались и сыпались разноцветные драже. Потом развернулась, не вставая с колен. Она ожидала увидеть светлые стены, темный кафель пола, мастера, администратора, открывающуюся дверь салона — хоть что-то. Но видела только окровавленное лицо и заломленную руку человека, который пытался, но так и не смог ее убить.

Яна прижала мизинцы к внутренним уголкам глаз. Остальные — к скулам. И медленно повела пальцы к подбородку, размазывая по лицу слезы, тушь, подводку и кровь из пары царапин от особенно глубоко вонзившихся ногтей. На щеках оставались темные полосы.

— Тварь, — каркнула она туда, где должна была быть стойка. — Какой ублюдок! Дайте позвонить!

Кажется, ей ответили. Кто-то помог ей встать. За руку вел ее, а она переставляла ноги, чувствуя, как с каждым шагом вбивает себе в сердце что-то острозаточенное и раскаленное.

Трубка плевала ей в ухо ядовитыми гудками целую вечность. Замолкала. Она снова набирала номер и снова слушала гудки.

…

Не осталось ни ажиотажа, ни предвкушения. Скоро они вернутся, Нора это знала, но сейчас она даже не пыталась найти их. Сидела за пластиковым столиком в гаражной чайхане и рыдала, уронив голову на скрещенные руки. Кто-то гладил ее по спине и, кажется, уговаривал выпить чая, но она не могла ответить. Давилась обрывками слов, и никак не могла даже сама себе объяснить, почему ей так страшно и беспросветно тоскливо.

Лем с Яной друг друга так любили. Так нервно, так странно, но так сильно — она теперь это понимала.

Вспоминала, как Лем отбирал у Яны сигареты, напуская на себя высокомерный вид. Как таскал ей варенье, поправлял ее сползающие с плеч свитера, как вился вокруг, когда она хваталась за бубен и терялась в экранной реальности. Как Яна улыбалась, когда он приходил, клала голову ему на плечо и гладила его руки.

«Я не знаю, умрешь ты сейчас или нет, но я хочу, чтобы ты знал, что я тебя ненавижу».

Нора до сих пор не знала, почему Яна тогда это сказала. Но только сейчас вспомнила, какое у нее было лицо в этот момент. Вспомнила пол в лужах крови и талого снега. Как Яна прижалась к Лему и пролежала неподвижно до приезда милиции, и какая спертая, муторная горечь читалась в ее глазах, когда она их открыла.

Нора плакала, потому что Яна была сумасшедшей, а Лем вечно напускал на себя таинственный вид, но быть может, они вместе могли сотворить чудо. Может, Яна и правда умела ходить куда-то за экран. Может, у нее и правда были какие-то тяжелые грехи, может, ей даже было за что ненавидеть Лема. Но еще недавно все можно было исправить, и это было настоящее чудо. Надежда на настоящее чудо.

Вот о чем стоило писать.

А теперь ничего не осталось.

Телефон снова надрывался, но Нора не поднимала трубку — звонил не Горзоев, а значит, она могла задержаться в нахлынувшем горе. Но туман понемногу рассеивался. Она заметила, что по спине ее гладит черноглазый парень в голубой олимпийке. Что он сует ей стеклянный стакан с чаем и что-то говорит, но разобрать нельзя ни слова, потому что говорит он с ужасным акцентом. Заметила, что другие посетители отводят глаза, что пахнет кипящим маслом и кумином.

— Извините, — всхлипнула Нора. — Спасибо…

Парень обрадовался. Улыбнулся, похлопал ее по плечу, а потом вдруг будто засмущался и куда-то исчез.

Она попробовала чай — горячий, крепкий и слишком сладкий. И подняла трубку.

— Кассету. — Голос был сиплый и совершенно незнакомый. Она даже не могла определить, женщина говорит или мужчина.

— Вы ошиблись. И мне не…

— Мне нужна запись, которую сейчас показывали по телевизору. Мне нужна кассета. И Яр. Знаешь, где он?

— Яна?.. — Нора торопливо отпила еще чая, пытаясь смыть сжавший горло спазм. — Ты… ты уже знаешь, да?..

— Знаю, — ехидно каркнула трубка. — Я все знаю. И тебе расскажу, если привезешь в прокат кассету. Про пять вишневых косточек и Лору Палмер. Яр не вернулся?

— Вернулся, — призналась Нора. — Но он… сейчас очень занят.

— Пусть все бросает и едет ко мне.

— Он… не может.

— Телефон хоть у него с собой? Тот же номер?

— Ты говоришь так, будто я с ним как минимум сплю, — не выдержала Нора. — А мы даже не друзья. И я не роюсь у него по карманам.

— Хер с ним. Достань мне кассету, Нора. И не вздумай ловить такси. Езжай на трамвае, на метро — как хочешь, только не садись в машины.

— Яна, тебе не кажется, что ты перегибаешь?

— Сколько нужно на перегонку? Мне нужна VHS.

— Часа полтора. Но мне скорее всего ее не…

— Привези. Я посмотрю и верну, даже копию снимать не буду. Пожалуйста, Нора… — В искаженном голосе Яны наконец-то появилось что-то человеческое.

— Яна, они снимали… там все… не очень… — Она никак не могла подобрать слова. — Может, я тебе хоть свои фотографии распечатаю?

— Кассету, — выплюнула трубка. Ответить Нора не успела — слова рассыпались частыми гудками.

Она вздохнула и нажала отбой. Когда она приехала на место, телевизионщики уже были там. Им разрешили подойти к телу и даже согласились подождать, пока закончат репортаж. Нора тоже сделала несколько снимков, и у нее даже не тряслись руки, но сейчас ей даже прикасаться к фотоаппарату было страшно — будто это коробка, в которой она заперла несколько сколопендр.

Лем упал на спину. У него почти не пострадало лицо и были открыты глаза — красные. Нора знала, что это значит — он умер не сразу. Яне это видеть было совершенно незачем.

И незачем знать, что ему пытались помешать прыгнуть. Какой-то мужчина хотел его удержать, но не смог. А потом куда-то исчез, и, конечно, его никто толком не разглядел, но как это поможет Яне, если у него ничего не вышло?

Нора вытерла глаза белой салфеткой, залпом допила чай и набрала новый номер. Если Яне так приспичило — она достанет кассету. И заодно сделает несколько фотографий. А потом позвонит Яру, и они вместе решат, нужен ли ему адвокат.

…

Свалка нашлась быстро. И это была не просто куча мусора, стихийно сваленной подальше от домов. Участок обнесли забором-сеткой. Его сторожили собаки, залившиеся лаем, как только Яр подошел.

Сторожем назвался высокий лысый мужчина в зеленом рабочем комбинезоне. С ним оказалось совсем просто найти общий язык — Яр курил, задавал вопросы, и если в диалоге возникала пауза, совал ему в карман сотенную купюру.

— Тут такое дело, — почесывая подбородок, сказал сторож, когда Яр спросил, как давно сюда свозят мусор. — Свалка-то как получилась. Из города однажды приехали несколько грузовиков со строительным мусором, здесь его вытряхнули. Ну эти, дачники, возмущаться начали, жалобы всякие писать. Приехали еще грузовики и ребята еще с ними. Те самые, ага. В общем, я тут слежу за всем, ну чтобы она не разрасталась слишком уж сильно и чтобы кто попало не рылся. А дачники чего? Ну повозмущались и перестали. Сечешь?

Яр кивнул. Ситуация нравилась ему все меньше.

— В заброшенном доме неподалеку жил мужчина, иногда к нему приезжала девушка.

— Жил. А потом уехал.

— Что еще расскажешь?

Пауза затягивалась. Денег у Яра было достаточно, но он уже начал вспоминать методичку о том, как заводить друзей и приглядываться к мусору позади сторожа. Мусор в основном был строительным, можно было хоть весь поселок перерезать и спрятать.

— На участке еще гараж стоял, — наконец сказал сторож. — Перед отъездом он, короче, пришел и говорит — хочу на металл сдать, найди каких ребят, пусть вывезут.

— Вывезли?

— Ага. И гараж вывезли, и контейнер. Деньги сказал себе оставить.

Снова наступила пауза. Яр достал из нагрудного кармана несколько крупных купюр и опустил их в карман рабочей куртке. Решил, что если вымогательства не прекратятся — он все-таки попробует с ним подружиться.

Удивительно, что он вообще ляпнул про контейнер. Видимо, надеялся вытянуть еще денег.

— Контейнер закопали.

— Какой контейнер?

— А небольшой такой, строительный, железный. Ты это… тут, сам понимаешь, чего, — он махнул рукой себе за спину. — Но ты не думай, там не труп был, нам такого не надо.

— С чего взял?

— Ну если бы он труп прятал — получше бы контейнер закрыл. А он снаружи вообще непонятно как держался. Но мы вопросов не задавали, надо закопать — так закопаем. Он когда только приехал — вокруг того дома, заброшенного, все перерыл. Может, нравится человеку всякое закапывать и выкапывать обратно.

— В гараже изнутри что было? Может, стены были чем-то оббиты, или клеем запачканы?

— Не, только краска кое-где. Пятнами.

— Давно уехал?

— Не помню. Год, может?.. Нет, меньше года…

— Где контейнер?

— Э, нет, так не делается…

— Где? — спокойно повторил Яр, опуская руку в карман.

…

Яна поймала такси, легла на заднее сидение и закрыла глаза.

— Блюхера 47, — сказала она, нащупывая в кармане сигареты.

— А потом вас таких на мостах режут, — грустно сказал ей водитель. Судя по голосу, пожилой. — Ты укололась что ли чем-то? Или понюхала?

— Прокляну, — прошептала Яна, вслепую щелкая зажигалкой у лица. — Прокляну — в следующей жизни родишься мной. Поехали, а?..

— Мотай отсюда, — уже раздраженно сказал мужчина. — Упоротую не повезу. Вали, слышишь?!

Он дернул ее за руку, перегнувшись через сидение, и Яна открыла глаза. Наконец совместила язычок пламени зажигалки и сигарету. Мужчина отпустил ее руку и отвернулся. Сказал только:

— Окошко открой.

Яна так же не глядя послушно покрутила ручку.

Она поздно сообразила, что ключей от проката у нее с собой нет, но дверь была открыта. Хрустально звякнул фурин, в лицо дохнул знакомый полумрак, пропахший кофе и благовониями. Только теперь почему-то пахло еще лимонной полиролью.

— Вы что-то хотели?..

Она не сразу узнала Лену. В жизни человека, которым должна была стать Яна, никакой Лены не существовало.

— Яна, это ты?!

Лена подскочила к ней, захлопнула дверь за ее спиной и начала торопливо что-то говорить, часто вытирая заплаканные глаза.

Все уже знают. Весь паршивый городишко знает про Лема, а вот еще было бы смешно, если бы она знала все остальное.

Леся пришла к ней в прокат среди ночи. Будто знала, что Яна ночует не дома. Сначала мямлила что-то про наступающую весну, просила кофе, потом отказывалась и снова просила. А потом достала фотографии. Сказала, что осенью у нее был Яр, и он фотографии тоже видел. Яна слушала ее, кусала губы и думала, что должна делать.

Позволить нервной наркоманке, которая хорошо знала Раду и почти додумалась до ответов, дальше носиться по городу со своими фотографиями? Позвонить? Сказать Яру, чтобы угомонил подружку своей девушки? Яна тогда решила никому не помогать. Ей хватало своих проблем, и она еще не была готова говорить правду.

А теперь Леся умерла. И Лем умер. А она почему-то все никак не может умереть.

— Лена?.. Лен, хочешь я расскажу тебе сказку? — прошептала Яна, опускаясь на пол.

За ее спиной щелкнул замок — Лена заперла дверь. Яна позволила. Запирать двери, поднимать себя с пола и тащить в собственное кресло — прокат все еще принадлежал ей, и никуда от него было не деться — кутать в чужой кардиган. Взяла чашку кофе с коньяком и даже пила его, позволяя себе слушать, как ее пытаются утешить.

Если бы Лена знала правду. Стоило ее выставить и ждать Нору с кассетой, но Яне вдруг захотелось побыть напоследок циничной сукой, которой она была все эти годы.

Рассказать сказку. Подогнать слова, чтобы когда придет время рассказать ее всем, они прозвучали в том порядке, в каком положено.

— … И девушка пожалела, что отдала шкатулку. Но решила, что однажды у нее будет много-много таких шкатулок, что она узнает, куда приведут спрятанные в них нитки, а еще что в ее проемах никто не будет темноты. Хочешь слушать дальше? Вижу, что хочешь.

С тех пор не стало ей покоя. Ее сестра нашла того, кто распутал ее ленты, и она каждый день видела свое счастливое лицо в ее лице. Но сама не могла найти счастья — все думала о волшебнике и его шкатулках. «Пойди к нему и спроси, не продаст ли он свою корзину», — посоветовала ей сестра.

Скоро сестра должна была уйти с тем, кто всегда узнавал ее лицо. Девушка говорила ей что там, за дверями родительского дома, водится Смерть, и у нее глаза того, кого ты любил при жизни больше всего. А сестра смеялась и говорила, что у Смерти, которая придет за ней, будут черные прямоугольные провалы вместо глаз — до того заворожили ее волшебные шкатулки. Она не боялась Смерти и смеялась над ней так легко, как только умеют те, кто одной ногой стоит на пороге, бросив распутанные ленты. Хочешь слушать дальше? Вижу, что хочешь.

Отец обещал каждой из дочерей в приданное по пять вишневых косточек. Уходя из дома, каждая из них бросит свои косточки через плечо. Их отец был человеком мудрым. «Ты уходишь, и следы твои зарастают травой. Берешь себе новое имя, хоронишь то, что носила до того. Но позволь вишне расти на твоих следах, позволь питаться прахом твоего прошлого имени, и увидишь, как деревом крепнет твое счастье. Пока ты молод, тебе не нужно много счастья. Ты не боишься ветра и не чувствуешь жажды. Пусть все это время растет твоя вишня, и когда Смерть вспомнит о тебе, когда ветер станет сбивать тебя с ног, а горло пересохнет, ты обнимешь свое дерево и утолишь жажду его плодами. И Смерть придет за тобой в его тень, и весной, напитавшись прахом твоего последнего имени, вишня снова расцветет».

Она снова нашла бродячего волшебника. Предложила ему пять камней небесной синевы, пять камней темных, как капли крови, свои косы и все свои ленты — все, что у нее было. Но волшебник просил за свои шкатулки пять вишневых косточек. Она дождалась, пока сестра уйдет из дома и бросит свои косточки через плечо, и той же ночью украла свои. Она не видела в этом греха. Знаешь, что было дальше? Вижу, что знаешь.

Однажды она вернулась домой и обнаружила, что Смерть сидит у костра рядом с ее отцом. Они смотрели друг на друга, и она не могла разобрать, какие у Смерти глаза, зато видела глаза своего отца. «Солнце становится безжалостным даже ко мне. Я хочу отдохнуть в тени, — сказала Смерть. — Меня мучает усталость и жажда. Ты знаешь, чьими глазами я смотрю сейчас, и знаешь, кто должен будет их узнать. Отдай мне пять вишневых косточек из своего ларца — я выращу вишни на своих следах, и смогу уснуть в тени. Я буду спать долго».

Она отдала бы Смерти все вишневые косточки, все шкатулки и дырявую бамбуковую корзину. Отдала бы свои косы, камни и ленты, отдала бы все, что у нее было. Проглотила бы косточки и позволила похоронить себя заживо, чтобы тени деревьев, которые вырастут на следах ушедшей из их дома Смерти были гуще. Чтобы Смерть спала дольше.

Но у нее больше не было вишневых косточек, только нитки чужих дорог в черных шкатулках. Смерть ушла от костра ее отца, ушла из их дома, и скоро пришла за ее сестрой.

Яна замолчала. Свернулась клубком, положила голову на подлокотник.

— Яна?.. Эта метафора какая-то наверное, да? Давай может я в скорую позвоню… или Володе, пускай он…

— Сейчас придет Нора, — прошептала она. — Принесет кассету. Открой Норе и уходи, ладно?.. Я скоро… скоро.

Но Лена не ушла. Она хмурила светлые брови и морщила тонкий нос, кому-то звонила, говорила с кем-то строгим голосом и требовала от кого-то то каких-то таблеток, то какого-то чая. Яна устала ее слушать. Яна боялась ее и ничего не хотела так сильно, как выставить ее, запереть двери, задернуть шторы и попытаться убедить себя, что она уже лежит в могиле, а значит, перерождение вот-вот состоится. Но она не могла.

— Лена?.. — прошептала она. — Дай, пожалуйста, телефон и записную книжку из ящика под кассой…

Она долго грела в ладонях ледяную черную трубку и шептала заговоры в молчащий динамик. Будто пыталась убедить себя, что решение еще не принято. А потом все-таки набрала номер.

— Кто? — раздался в трубке спокойный голос. Такой спокойный, такой знакомый — Яна обрадовалась ему.

Так обрадовалась.

— Яр?..

— Кто это?

— Лем умер, — сообщила она.

— Яна? Это ты? Здравствуй, Яна. Я тоже знаю, кто убил Лору Палмер.

— Хорошо… Яр, это так хорошо… Ярик?.. Я хочу, чтобы ты его убил.

…

Яр начал копать в сумерках. Контейнер похоронили в лесу, за оврагом. Земля еще не прогрелась, и сначала он вырезал дерн, потом разбрасывал мокрый песок, а следом — мерзлую глину. Сторож стоял рядом и ухмылялся. Он был уверен, что ничего ценного в контейнере нет и быть не может.

— У него и денег-то не было, — сочувственно говорил он откуда-то сверху. — Ему девчонка перед его побегом в подполе тоже нычку закопала, он рассказывал. Там знаешь что было? Две тысячи рублей, которые она проезде сэкономила, его старые документы, шмотки, ботинки и блок сигарет. Он ходил всем про это рассказывал, будто там клад. Говорил, в Синем доме, что в Чаще, у меня новая жизнь была закопана. Две тыщи и ботинки, как тебе?

Яр решил, что сейчас выкопает контейнер, выберется из этой чертовой ямы и проломит этому уроду башку лопатой. Даже хоронить не будет, а в милиции скажет, что не нашел виски-бар, поэтому все должны умереть. Пускай его наконец-то закроют в дурдом, хоть на нормальных людей посмотрит.

— Давно закопали?

— В августе.

Яру ответ не понравился. В августе умерла Рада.

— Знаешь, кому он тачку продал? — флегматично спросил он, отбрасывая лопатой перерубленный корень.

— Знаю, — хмыкнули сверху.

Яр даже смотреть на него не стал. Если знает — значит, скоро он, Яр, тоже будет знать. В конце концов они почти друзья, и контейнер они вместе нашли, и вообще у них завязываются тесные доверительные отношения.

Лопата пробила крышку. Яр аккуратно вытащил ее. Сделал глубокий вдох. Достал из кармана небольшой фотоаппарат. Сфотографировал сначала ошалевшего сторожа — снизу вверх — потом контейнер у себя под ногами. Убрал фотоаппарат и вытащил из кармана рабочие перчатки.

— Так кому, говоришь, он продал машину? — проникновенно спросил он.

— А ты…

— Нагнись пониже, — посоветовал Яр. — Чуешь? Давай договариваться, пока контейнер не открыт.

— Быть не может, — пробормотал сторож. — Быть такой херни не может, смотри, там же все скобы болтаются…

— Значит, нам мерещится. Я за себя-то не ручаюсь, мне много чего мерещится. Так я открываю и еду домой? Звоню ментам, все им рассказываю, фотки отдаю?

— Да нормально он все продал! Официально! Я напишу, где шарага эта, надо тебе — сам езжай и спрашивай, куда они ее дели!

Яр молча вбил по углам контейнера четыре крюка. Привязал к ним автомобильные тросы и выбрался из ямы.

— Помогай, — бросил он. — Только медленно.

Контейнер оказался легче, чем он ждал. Яр сделал сторожу знак отойти, тщательно осмотрел все скобы — действительно, было непонятно, как контейнер вообще закрыли. Яр подцепил ее монтировкой, но, несмотря на то, что она шаталась, крышка не поддалась.

— Там проволока, — пробормотал он. — Нет, ну надо же…

Снаружи ржавели несколько непонятно зачем вкрученных болтов. Яр опустился на колени рядом с контейнером, ощупал болты и натянутую проволоку в приоткрывшейся щели. И понял, что увидит, когда откроет крышку.

Он поднялся и несколькими движениями скрутил болты.

— Твою ма-а-ать… — выдохнул сторож.

Яр молчал.

…

— Несет какую-то чушь про косточки и шкатулки… нет, не пьяная… нет, ты что, ничего она не нюхала, просто… ну, это Яна. В кризисе.

Нора понимающе кивала и пыталась оттеснить с дороги заботливую встревоженную Лену. Заботливая Лена хотела, чтобы Яну напоили чаем и отвезли домой, а Нора, которой по дороге сюда позвонил Яр, хотела совсем другого.

— Ну что, — тихо сказала она, глядя на бесформенный плед, лежащий на кресле. Под ним даже не угадывались очертания человека. — Яр сказал, вы уже поговорили.

— Всех позови, — прохрипела Яна из-под пледа. — Пускай все соберутся. Я… все расскажу, а потом вы дадите мне посмотреть кассету. Дальше делайте что хотите.

Нора кивнула. Села на пол и закрыла глаза.

…

Человек в контейнере лежал, притянув ноги к подбородку. Его руки были связаны тонкой стальной проволокой. Спереди.

Изнутри были привинчены несколько дверных ручек, вокруг которых он и обмотал проволоку, закрывая крышку.

Яр не мог поверить. Стоял, смотрел в оплывшее мертвое лицо, пытаясь разглядеть знакомые черты.

— Вонища-то! Слушай, парень, давай его обратно закопаем, а?.. Оно тебе надо вообще?

Труп пролежал в земле с конца лета до весны. Зимой разложение остановилось, а к маю земля не успела прогреться достаточно. В контейнер даже не протекла вода. Словно мертвец ждал, чтобы Яр нашел его. И узнал. Конечно же, узнал.

— Это отец моей невесты, — глухо сказал он. — Артур Маянский.

…

Яр вышел к дому Надежды Павловны в темноте. Пропахший смертью и землей, он возвращался к машине и рассеянно думал, ехать ему домой или переночевать прямо здесь. Он успел дать первые показания в милиции. Ждал, что его заберут в участок, но ему сунули на подпись какие-то бумаги, велели не выезжать из города и по возможности не пить, а утром явиться для дачи показаний. Он снял куртку, попросился к соседям, чтобы дали умыться. Теперь он стоял, глядя в черное небо и не мог заставить себя думать. Не было ни одной мысли.

Он почти понял. Там, в полутьме, глядя в лицо человеку, заживо похоронившему себя в узком строительном контейнере, он почти нашел ответ на все свои вопросы. Это было почти очевидно. Нужно было только съездить по адресу, который написал на пачке сигарет сторож. И тогда Яр будет уверен.

Но сейчас он не мог ни о чем думать. Была только разбавленная темнотой звездного неба тоска — это все было неправильно.

Что Рада так боялась сказать ему там, в парке? Что укрывает беглого преступника?

Рада была удивительно. Она была доброй, смелой и умела любить, как никто больше не умел. История складывалась легко и почти без пробелов.

Почему ни над кем, кроме Веты, не надругались? Почему Яна сказала Лему, что ненавидит его? Кого Яр встретит, когда приедет по адресу, написанному на сигаретной пачке?

«Яна рассказала бы про это замечательную сказку, — подумал Яр. — Замечательную сказку, в которой не было бы ни одного имени, потому что…»

— Сука! Убью, тварь!

Женский визг разрезал черный ночной воздух, разметал мысли и спугнул почти пришедшую догадку. Яр быстро включил фары и обернулся.

Женщина во флисовом костюме что-то искала в придорожных кустах. В руке она сжимала березовое полено.

— Я тебе хребет перешибу, — ласково шипела она в заросли чужой смородины. — Тварина, вся в мамашу!..

В кустах что-то шуршало и чавкало.

— Эй, — окликнул ее Яр. — Вы кого убивать собрались?

— Это, — с отвращением выплюнула женщина. Выпрямилась и провела рукой по лицу. За ее пальцами потянулась широкая красная полоса. — Видал? Третья курица за неделю.

— Лиса? — спросил он, подходя поближе. — Вы бы тогда поленом поменьше махали, бешенство все-таки.

— Да какая лиса… — вдруг всхлипнула она. — Вон, смотри, чешет… тварина.

Яр нагнулся и поднял тварину за шкирку. Тварина заворчала, но зубов не разжала — она деловито догрызала еще бьющуюся белую курицу.

Он не сразу опознал в этом комке шерсти, толстых лап, перепачканных кровью крыльев и острых белых зубов рыжего щенка.

— Ваш? — спросил он, глядя в ехидно поблескивающие собачьи глаза.

— Щас не будет, — пообещала женщина, протягивая руку. — Сил моих нет, всех раздали, а это вот кому надо? Это ж маньяк натуральный, на рожу ее глянь!

— Я возьму, — сказал Яр и взялся за холодные куриные лапы. Повозился, пытаясь забрать птицу из сжатых челюстей, а потом просто дернул. Куриная голова и шея остались в собачьей пасти.

Яр протянул мертвую птицу женщине, достал из кармана последнюю купюру и понес щенка к машине.

— Я обратно даже за доплату не возьму! — крикнула она ему в спину.

Яр только вздохнул. Снова поднял щенка за шкирку, разглядывая в свете фар его розовый живот.

— Ага. Девка, значит. Поэтому такая злая?

Щенок мрачно хрустел костями и на Яра смотрел с презрением.

— Будешь Айна, — решил он.

Посадил щенка на водительское сидение и завел мотор.

Яна рассказала бы сказку, в которой не было имен, потому что есть две одинаковые сказки. О человеке, который связался не с теми людьми и стал совершать одно преступление за другим. И его дочери, которая могла только смотреть и молчать.

Потому что все знают, кто убил Лору Палмер.

Нужно было только понять, кто именно в этой истории был Лорой.

…

Лена повесила на двери проката табличку «Закрыто», поставила у окна кресло и ведро с водой. И стала чистить подсвечники. Откалывала куски парафина, падающие в теплую мыльную воду, иголкой выскребала нагар из узоров. И молчала.

Яна включила «Игру в прятки», выключила звук и застыла, уставившись в экран. Нора бродила по прокату и курила одну сигарету за другой.

Не стоило в это ввязываться. Если она действительно хотела бросить курить, нужно было все-таки вести кулинарную колонку.

Скоро раздался стук в дверь. Пришел Володя — спокойный, будто даже пополневший, в своем вечном свитере и с бриаровой трубкой. Сел рядом с Леной, погасил трубку и стал молча смотреть, как она работает.

Пришла Инна. Она возвращалась из школы, и розовый рюкзачок, увешанный брелоками и обколотый значками с анархией, сразу стал самой неуместной вещью в прокате.

Яна лежала, прижимая к полному холода животу кассету, которую принесла Нора, и мечтала умереть.

Наконец, пришел Яр. За ним мрачно ковылял рыжий щенок с совершенно мизантропичной мордой.

— Не с кем оставить, — сообщил он Норе. — Фаиза уехала.

— Это собака скреблась в стены? — спросила она. — Когда ты вернулся из Айны?

— Да. Я воды-еды оставил и сутки проспал. Из меня плохой хозяин. Здравствуй, Яна.

Она подняла на него помутневшие голубые глаза. И улыбнулась.

…

— Деньги мы с Ветой нашли за несколько месяцев до ее смерти. Они лежали в коробке из-под бритвы на антресолях — много, почти триста тысяч и еще советские юбилейные рубли.

Отец сказал, что это нам на учебу. На университет. Мама удивилась — она не знала, что он копил. У нас вообще не очень хорошо было с деньгами. Папа тогда перегонял машины, хотя вообще-то ему нельзя было садиться за руль. Врачи запретили. Но он пил таблетки и говорил нам, что все порядке, а маме приходилось ему верить.

А я не хотела идти в университет. Я была бунтующая дура, влюбленная в кассеты и «Твин Пикс». Я хотела фильмотеку, красные шторы и атмосферу мрачной тайны.

Вета собиралась замуж. Вета поступила на бюджет и сказала, что ей эти деньги без надобности, я могу все забирать, если хочу. А я хотела.

Хотела — и забрала.

Яна говорила все это, не открывая глаз. Она не хотела видеть, как смотрят на нее те, кому она обещала утешение все это время. Не хотела, не видела — но знала, что Володя курит свою уродливую трубку и выглядит отрешенным, Лена хмурится и разглядывает свои заломленные белые пальцы, Инна крутит брелок в виде кожаного кролика, утыканного шипами. А Яр сидит в соседнем кресле. На его подлокотнике сидит Нора и гладит его ледяную руку, сжатую в кулак. Из кулака свисают концы рояльной струны.

— В тот вечер Вета с утра ушла по делам. Вечером она должна была прийти в салон на примерку платья и забрать украшения. Мы ее ждали, а она все не возвращалась. И я позвонила Лему.

…

— Салон-то закрылся давно. — Лем встревоженно щурился в лениво плещущиеся волны под мостом, будто надеялся увидеть там указатель.

Яна курила, накручивала на палец длинную светлую прядь и пыталась делать вид, что ее это все вообще не касается. Ей было страшно. Утром вишневые косточки рун сложили очень уж злой узор, а из колоды Таро раз за разом выпадали Башня и Дьявол в окружении самых неподходящих арканов.

Они зашли в салон, и там сказали, что Вета недавно ушла. Яна позвонила домой с таксофона, но папа сказал, что она не возвращалась, а в милиции его не стали даже слушать. Он собирался выходить к ним, но Яна уговорила его остаться с мамой. Мама больше всех нервничала, и Яна всегда знала, что они с мамой очень похожи. Поэтому нервничать в одиночестве им не стоило.

Веты не было уже несколько часов. Папа сказал, что они обзвонили ее подруг, а Слава, ее жених, уже едет к ним с каких-то дач.

Машина остановилась, белая и желтоглазая в сонной синей темноте. У набережной росли кусты жасмина, и запах цветов расходился, как круги на воде, искажался, смешивался с запахом бензина, ряски и холодного песка.

— Мать твою, — выругался Лем. — Смотри!

И Яна посмотрела. Прежде, чем она успела что-то сказать, Лем ладонью закрыл ей рот и потащил с моста.

— Не надо!

Яна попыталась вырваться, но он неожиданно зло ударил ее в живот и накинул на нее плащ так, чтобы она ничего не видела. Пока она пыталась продышаться и вывернуться, он успел скрутить ее, заломить руку ей за спину и уложить на землю, накинув на нее глубокий капюшон плаща.

— Лем… — промычала она в его ледяную ладонь.

— Помолчи, — прошептал он. — Заткнись, хорошо?!

Она все поняла. Пусть Лем пытался увести ее раньше, чем их заметят и чем она разглядит людей у машины, она все поняла. Потому что знала все с самого утра. Видела в окнах Башни и злых чертах закрытой Исой Берканы.

Яна извернулась и скинула с головы капюшон. Это все, что она смогла сделать. А Лем не мог одновременно зажимать ей рот, удерживать ее заломленную руку и закрывать ей глаза. И ему пришлось позволить ей смотреть.

Смотреть, как Вету выводят из машины. Она уходила в сером платье, а сейчас оно было черным. Вета молчала и не пыталась вырваться. Позволяла тащить себя к перилам моста, волочила правую ногу с влажным пятном на колене. И молчала.

И Яна молчала тоже.

Смотрела на людей, которые ее тащат.

Их было трое — лысый парень в кожаной куртке, рыжий жилистый мужчина и какой-то амбал с совершенно равнодушным лицом. Двое смеялись. Один казался мертвым.

Скорее бы стало слишком поздно.

Вот это была подходящая мысль. За нее можно ненавидеть себя до конца жизни. К счастью, его совсем недолго придется ждать — жалко только что это будет конец не ее жизни, впрочем, вот это как раз быстро поправимо.

Скорее бы стало слишком поздно. Когда ничего уже нельзя будет изменить, она снова станет свободна. Не будет ледяной ладони, зажимающей рот, заломленных за спину рук и чужого колена, упирающегося в спину.

И реки не будет — совсем близко, за кованой оградой моста. Теплой серой воды, напитанной чернотой июльского неба. Ласковой и грязной воды ленивой городской речки, которая вот-вот обнимет за плечи, обнимет разгоряченную голову, обнимет сломанные ребра. Обнимет и заберет, все заберет себе мудрая и ласковая, равнодушная и мелководная городская река.

Пусть же скорее станет слишком поздно.

— Прекрати дергаться. — Почему у Лема так дрожит голос? — Прекрати. Ты ничего не изменишь.

Конечно, не изменит. Она и не сомневалась. Вот вода, вот измятые белые цветы свадебного венка в свалявшихся светло-русых волосах, кровь на лице — застывает на подбородке, капает на воротник с изрезанного рта. Что теперь можно изменить?

Зато Вета будет улыбаться. Всегда будет улыбаться слишком широко. А Яна, наверное, никогда больше не будет улыбаться, потому что ей приходится смотреть, как убивают ее сестру. Убивают, нацепив на нее проклятый свадебный венок, потому что наверняка им это кажется забавным.

— Прекрати…

Она кивнула.

И стало слишком поздно. Пришла вода, теплая и теперь безбрежная. Обняла за плечи, обняла разгоряченную голову, напоила мертвые цветы и распутала волосы.

Осторожно вымыла кровь из перерезанного горла — забрала последние удары замирающего сердца, стерла с лица застывшие слезы.

Ласковая и теплая июльская вода.

Вот и стало слишком поздно.

…

— Папа все-таки пошел нас искать, оставил маму с соседкой, — хрипло сказала Яна, вытирая растекшуюся тушь. — Лем меня домой нес на плече, мы в тех кустах еще полчаса валялись после того, как те… уехали, а я так и не смогла сама идти. Я плакала, говорила, что могла бы ее спасти, а он курил и бормотал, что я могла только рядом с ней в речке болтаться. А я хотела. Просила его меня тоже убить, а он… у него такие глаза были, больные и страшные… и мне было стыдно, потому что он меня спас, спас, а я могу только говорить, что он виноват. И плакать. Хотя он ни в чем виноват не был.

Когда я папу увидела — вырвалась, бросилась к нему и начала говорить. Сразу все вывалила, даже не пыталась как-то… сгладить. А он слушал и на небо смотрел. Я говорила, говорила и никак заткнуться не могла. Он все выслушал и сказал, что это он Вету убил. Рассказал, что разбил машину и у него требовали денег. А у него были страховочные накопления, он откладывал с рейдов как раз на такой случай. Но он не хотел, чтобы мы с Ветой об этом знали, поэтому соврал, что это нам на университет. Сказал, что ему потом самому стыдно было, потому что он вроде как нам пообещал. Но теперь это никакого значения не имеет, потому что деньги украли, а заново он собрать не успел. Поэтому Вету убили.

Я… я сразу сказала, что это я украла деньги. Украла и купила долбаный прокат вместе с помещением. Вернуть было нельзя, потому что прокаты никому, кроме меня уже не были нужны — это был бизнес с плохой рентабельностью, все эти магнитофоны и кассеты почти ничего не стоили. Можно было продать просто производственное помещение, потерять на этом… я несла эту чушь, как будто можно было вернуть деньги и вернуть Вету. А папа слушал молча. Потом сказал, что мы вдвоем во всем виноваты. И что мы оба должны молчать о том, что видели, потому что он вернет деньги и от нас отстанут. А если мы станем дергаться и писать заявления в милицию, нас всех просто убьют. Я поверила. А потом узнала, что он в тот же день перестал пить таблетки.

Яна наконец открыла глаза, но смотреть стала не на людей, которые ее слушали, а на серые помехи, наполнившие экран.

Все пили мертвую воду. Она, Яна, застряла в своем бардо, так и не утопившись в реке. Яр недавно вернулся из мира мертвых, пересек границу из раскатившихся мертвых яблок. Они все были на грани, и теперь каждому предстояло пойти по одному из берегов реки.

А Лема нет рядом. Лема, который действительно чувствовал себя виноватым. Он не мог ни спасти ее сестру, ни защитить Яну по-другому. Если бы их заметили — он вовсе ничего не смог бы сделать. Иногда он говорил, что ему снится, что их нашли. Снится, что это ее, Яну, убили, а он должен на это смотреть. Он признавался в этом только очень пьяным и глубокой ночью, и в такие ночи Яна говорила ему правду — что не представляет, как оправдать такую любовь. Чем ее заслужить и как вынести.

Теперь для Лема остался только один берег реки.

«Да, дочь. Зло существует. И им можно заразиться».

…

Яр до последнего думал, что ошибся. Но Яна лежала в кресле, накрытая пледом, и говорила. «Я знаю, кто убил Лору Палмер» — сказала она в их первую встречу. «Я знаю, кто убил Лору Палмер», — беспомощно твердила она каждому, кто был готов ее слушать. Четверть правды, завернутая в метафору — это именно то, что могла себе позволить сумасшедшая синефилка, которую доедала нераскрытая тайна.

Но как, черт возьми, он мог догадаться?!

«На дороге я валялась, грязь слезами разбавляла! Разорвали нову юбку, да заткнули ею рот!» — истерически звенела по струнам Яна, когда Яр пришел к ней во второй раз.

Даже сейчас, когда он пришел, Яна досматривала «Игру в прятки» — фильм о девочке, отец которой оказался маньяком. Яна всем рассказывала правду, просто никак не могла сделать этого напрямую, а не погаными намеками.

Адрес на сигаретной пачке был адресом автомобильного салона, где работал отец Яны. Продавал старые автомобили, сданные в трейд-ин. Яру стоило пойти туда сразу, а не мотаться по автомобильным прокатам — он ведь давно знал, что через некоторые салоны проводят краденые машины и еще те, у которых было сомнительное прошлое.

Он нашел несколько перекрашенных машин. Скорее всего их перекрашивали в гараже, который Артур перед смертью сдал на металлолом.

Наверняка отец Рады пытался накопить денег, чтобы начать новую жизнь. Участвовал в перепродаже угнанных машин, продал свою машину. Наверняка однажды рядом с ним оказалась Рада.

Вот почему Артур каждый раз заезжал за Радой на новой машине.

Продал свою машину, ключи от которой были у менеджера. Однажды рядом с Радой остановилась машина ее отца.

Человек за рулем, с которым ее отец работал, сказал что только что показывал машину клиенту и может ее подвезти. Рада улыбнулась ему и села в знакомую машину.

Отец Рады узнал, кто убил его дочь? Или просто не пережил горя, наказав себя сразу за все совершенные грехи?

Яр думал обо всем этом и смотрел на скорчившуюся под пледом Яну.

Она все это время знала. Знала и пыталась искупить причиненное зло, по-своему, бестолково и хаотично разбрасывая вокруг себя мелкое добро. Раздавала кофе, ставила фильмы, позволяла людям говорить о своей боли, выть о ней под гитару. Позволяла им знакомиться друг с другом. Излечиваться.

Рассказывала сказки, пытаясь одновременно сказать правду и запутать следы.

Раздавала монеты, будто пытаясь избавиться от давно потраченных краденных денег.

— Яна? — тихо позвала Нора. — Яна, чьи глаза были у Смерти, которая пришла за твоей сестрой?

— У нас троих одинаковые глаза, — прошептала она. — Голубые, у меня, Веты и отца. «Заплела Смерть цветы ей в волосы вместо лент. И посмотрела глазами цвета летнего неба, отраженного в теплой воде. Не то сестры глаза, не то ее собственные. Но разве можно не узнать собственные глаза? Дала она Смерти ответ. И та покачала головой»… Не мои глаза. И не ее собственные. Это глаза нашего отца.

Он должен ее ненавидеть. Он должен вывести ее в соседнюю комнату, перерезать ей горло, замотать ее в новый ковер и увезти на ту свалку. Судя по взглядам, у него нашлись бы помощники.

Но он не мог. Не мог ненавидеть Яну, нервную, сумасшедшую и отчаявшуюся Яну, потому что еще там, у лесного костра, представлял нервную, отчаявшуюся Раду, отца которой считал убийцей.

«Я не хотела, не хотела, чтобы ты узнал и стал меня презирать! Это я ему помогла, я его почти уговорила бежать — потому что он хороший, хороший человек, он так ужасно страдал, а в тюрьме ничего искупить не мог! Он в церковь ходил, книжки хорошие читал, и никак не мог понять, как исправить. И только больше грехов совершал, человека убил. Плохого человека, он говорил, но это, конечно, никакого значения не имело… Ярик, прости меня! Я не знаю, что делать. Он опять во что-то влез, он за меня боится, постоянно уговаривает переехать, когда меня нет — пьет… Я запуталась, я глохну, я задыхаюсь!» — размашисто стелилось тетрадному листу, который отдала ему Нора.

Письмо Рады, торопливое невысказанное отчаяние. Он успел прочесть. И теперь должен был взять невысказанное отчаяние Рады и приложить к высказанному отчаянию Яны.

— Кто еще знал? — наконец спросил он Яну.

— Только я, папа и Лем. Лему я однажды призналась. Он… хотел рассказать. Но ради меня согласился молчать. Мама бы не пережила… и папа не пережил бы… Яр, я все знаю, все, но как я могла сказать?! Всех убить, всех, кого я любила… кроме Лема, но я даже его не спасла…

— Лем сам прыгнул с того моста?

— Я видела отца тогда, на мосту. Я звонила ему с таксофона несколько часов назад. Он сказал, что не узнал меня, и даже Лема не сразу узнал. Лем сорвался, сказал, что мы все сумасшедшие, что в реке была я и что он всем расскажет. Папа дал ему таблетки и оставил в гараже, пошел меня искать. Обзвонил все морги и больницы, убедился, что меня никуда не привезли. Потом вернулся в гараж, забрал Лема. И убил его. Потому что зло, — лицо Яны перекосила белая ухмылка, — может только казаться ручным. Каждый, кто потакает злу, однажды окажется у него в зубах. Я скормила этому злу себя, свою сестру и любимого человека… этого всегда будет мало. Я не ищу прощения, потому что сама никогда себя не прощу. Но все же… дайте мне посмотреть кассету. Пожалуйста…

Ей никто не ответил.

Эпилог. Meanwhile

И стал звук.

Она стучала в бубен и больше не слышала чужих голосов и чужих мыслей. И никогда больше не услышит, потому что опустив бубен, она наконец-то перестанет быть собой.

Истончается экранное стекло. Тает, тает, капает черным на красный ковер. Там мертвый Лем и черная пленка, которой раз за разом накрывают его лицо. Яр сидит у нее за спиной и каждый раз мотает запись к началу. В такие моменты лицо Лема вздрагивает, дрожит, руки с черной пленкой становятся торопливыми и неосторожными.

Вот бы можно было отмотать эту пленку к живому лицу. Но Яна каждый раз смотрит в мертвое — с полопавшимися сосудами в глазах и слипшимися ресницами. Смотрит на искривленные губы и мокрые кудри. И стучит, стучит, надеясь наконец-то оказаться там.

Смотрит.

Садится рядом. Протягивает руку и касается его щеки. Это у нее в руках черная пленка. Она мешает. Она шуршит. Она холодная и принадлежит этому проклятому миру.

У него теплая щека. У него горячий лоб.

У него ласковые губы и сухие волосы. Она сидит рядом с ним, завернутая в его черный кожаный плащ, и плачет, уткнувшись в его плечо, пока чьи-то теперь чужие руки раз за разом накидывают на них черную пленку.

— Прости меня… пожалуйста… я так… я все сделала неправильно…

А смерть и тогда, и сейчас, казалась избавлением. Может, они с Лемом вместе перейдут эту реку по шаткому мосту, и он не рассыплется под их ногами. Позади останется фиолетово-рыжее небо, все ленты и все цветы.

— Если бы ты все сделала правильно, мы бы не оказались здесь. — Его улыбка обжигает ее висок. — Мы перейдем эту реку. И позади останется фиолетово-рыжее небо, все ленты и все цветы. Мы никогда не расстанемся. Хочешь?..

Она кивает. Кивает, и там, в реальности, опускает бубен чужая женщина с равнодушными глазами. Она больше не зовется Яной, и ей не чувствует боли от совершенных ошибок.

Они с Лемом встают с залитого кровью асфальта. Там, совсем рядом, шумит вода. Черный океан, в котором горит золотой фонарь.

— Это Яр, — говорит Яна. — Ему понравилось в бардо.

— Мы не будем ему мешать, — усмехается Лем. Она берет его за руку и все прошлые имена теряют значения.

…

Женщина, которая теперь звалась Дианой, сидела за игровым автоматом и равнодушно дергала рычаг. У нее на коленях — россыпь жетонов. Когда она превратит их все в монеты — совсем неважно сколько их будет — она пойдет на мост и вытряхнет их в теплую речную воду.

Она потратила все деньги из коробки с обувью. Деньги, вырученные Яной со сдачи чужих историй внаем. Она очистит их, и чистыми монетами заплатит за переход тех двоих, что об руку идут вдоль берега. После этого у нее не останется ни долгов, ни грехов. И она сможет совершить тысячу новых.

…

Яр щурился на уличный фонарь и пытался избавиться от прилипших к ладоням следов касания рояльной струны.

Проспект серый — асфальт, дома, лепнина на окнах — и медный — фонари и опавшие листья — медленно тонул в синих сумерках. Яр стоял, растерянный и ошеломленный, наматывал на порезанную ладонь окровавленный шарф, а потом тут же стряхивал его. Черный кашемировый конец шарфа падал в грязную лужу.

Далеко-далеко в лесу похоронен узкий строительный контейнер. У человека в контейнере руки связаны за спиной.

Яр нервно усмехнулся. Позволил шарфу упасть — черной и теплой змее — а потом разжал ладонь.

Ну вот все и закончилось. Серый и медный проспект, белая, серая и красная река, очерченная черными парапетами мостов, птицы и цветы на обоях в квартире Яны, которой уже никогда не придется бояться газет, рек и мостов. Все закончилось, наверное. Скоро его поймают, и тогда все закончится уже наверняка.

Но в городе пахнет весной. Холодным солнцем, которое уже напоило камни, стекло, черные ветви деревьев и проснувшуюся воду. Растаявшим снегом, распустившимися цветами, оборвавшимся кошмаром. Город просыпается и еще не знает, что кошмар оборвался. Что ни одну женщину больше не заставят надеть белый венок, ни одной женщине в венке не вырежут на лице вечную улыбку, не вскроют горло и не сбросят тело в мутную воду.

Яр отошел к стене и закрыл глаза. Ему казалось, что сквозь толстую кожаную куртку чувствуются все швы и трещины кладки. Ладони горели, и только вокруг пореза запекся лед.

Этой весной все будут ждать. Торопливо пролистывать газеты в поисках криминальной хроники. Не будут переключать местные новости. Девушки будут чаще краситься в темные цвета — убийца ведь джентльмен и предпочитает блондинок. Но весной никого не убьют, и о маньяке вспомнят к осени. И прежде, чем пролистать к криминальной хронике, будут заглядывать в раздел объявлений и гороскопов. К следующей зиме все поверят, что бояться нечего.

А через пару лет никто и не вспомнит, что когда-то было чего бояться. Только Яр будет помнить. А еще Володя, Лена и Инна, которые договорились молчать. С которыми он никогда больше не встретится, и которые молча позволили ему делать то, что он собирался.

И еще Нора, которая не напишет отличную статью и хорошую книгу. Два дня назад они с Норой пили портвейн, слушали ее пластинки и говорили, пока слова не превратились в простой звук. Потом поцелуи превратились в простое касание губ, но к утру и слова, и поцелуи снова обрели смысл.

Они оба считали, что это хороший финал для их недолго дружбы. Там, куда Яр собирался ехать, не было интернета и плохо работала почта. Может, когда-нибудь он вернется. И даже найдет Нору. Но она будет жить уже совсем в другой истории.

Он стоял, опустив плечи, впервые будто стесняясь своего огромного роста. Если бы он был ниже, не носил бороду и старую кожаную куртку — ему не позволили бы здесь стоять. На него бы огрызались, оттолкнули бы его с дороги — и тогда он бы понял, что существует. Что он все еще человек.

Но его боялись. Его обходили, молча опустив глаза.

Где-то вдалеке играл аккордеон, весенний и живой. Яр побрел туда, сам не зная, что надеется там увидеть. Зачем ему вообще на что-то надеяться, если он только что убил человека.

— Эй, мужик, шарфик-то подбери!

Яр только махнул рукой. Надо же, как беспечно он разбрасывается уликами. Будто есть шанс, что убийство удастся скрыть. Что люди не запомнят двухметрового бородатого мужика в заляпанной кровью куртке. Это, конечно, была его кровь, но кого это волновало.

Яра вот точно не волновало.

Интересно, сегодня он был совершенно трезв, но проспект распадался и плыл перед глазами, а холодный весенний воздух забивался под веки и жегся, словно дым.

Он убил человека. Человека, которого знал, с которым однажды пил, отца девушки, которую он считал другом.

Не слушать. Голоса прохожих, шорох шин и автомобильные гудки — город дышит, а он не должен дышать. И Яр не должен, как не должен был дышать этот человек, и теперь он не дышит, а Яр и город зачем-то продолжают.

Не слушать город.

Слушать аккордеон.

Но и аккордеон его предал — сломал мелодию, впустив в нее голос. Отвратительно человеческий, хриплый, женский.

— Она любит артиста! О, все не как у нас! Аккордеониста, а он играет вальс!

Яр остановился. Там, на другой стороне улицы, на перевернутом ящике сидела девушка в вязаной тельняшке. Светлые волосы подвязаны алым платком, а подол пышной черной юбки пачкает уличная грязь.

Светофор вспыхнул зеленым, и шум машин смыл и музыку, и голос, но Яр прочитал следующие строчки по губам.

— Она слушает вальс, но не танцует его!

Она улыбалась. Завораживающе, одновременно беспомощно и зло. Красные губы, светлые волосы. Вот она посреди людной улицы играет на аккордеоне. На нее смотрят. Кто-то бросает деньги в чехол.

Убийца предпочитает блондинок. А лед давно растаял.

Яр завороженно двинулся туда — к этой женщине, ее аккордеону, перчаткам и хриплому голосу. Кажется, он не дошел до светофора. Кажется, ему сигналили. Кажется, его задели бампером.

— Остановите музыку! Ос-та-но-ви-те! — Пела женщина, и аккордеон фальшиво рыдал в ее дрожащих руках.

Убийца предпочитает блондинок. Она не может об этом не знать. А может, она приезжая?

Яр вдруг понял, что смотрит на аккордионистку в упор, положив руки на клавиши. А она, кажется, совсем его не боится.

— Что тебе? — спросила женщина.

Он молчал.

Тот человек никого больше не убьет. Точно, не убьет. Яр ведь совсем трезв, а мысли так путаются, рассыпаются, и одна мысль, самая важная, никак не зацепится, не укрепится в душе.

Теперь эта женщина может петь песни, не прятать волосы и носить красные платки, если ей так нравится. Вот самая важная мысль.

— Инструмент-то не мой, — улыбнулась она. — А ты его кровью пачкаешь, хороший.

— Простите, — просипел Яр.

С трудом убрал руку от аккордеона — второй он все еще сжимал клавиши — и полез в карман за деньгами. Монетки выскальзывали из пальцев, а обтрепанные края купюр никак не попадались. В зеленых глазах женщины вспыхивал свет фар проносящихся мимо машин.

— Простите, — повторил он, заметив, что его кровь пачкает ее полосатые рукава. А еще заметил, как покраснели ее пальцы в обрезанных перчатках.

Замерзла. Эта женщина может стоять здесь и мерзнуть, а потом она пойдет домой и приготовит ужин. А может, нальет себе коньяка и сядет писать стихи. Или чем такие, как она занимаются. Тельняшку вот постирает, протрет аккордеон. Главное, она будет жить. Будет жить потому что он, Яр, убил человека, и никто не вскроет ей горло за светлые волосы. Никто не наденет ей на голову венок из белых цветов, не изрежет лицо.

— Зато тебя никто не убьет, — бестолково пообещал он, вытряхивая в ее чехол все содержимое кармана. Купюры, монетки, пару окурков и серебряную цепочку.

— Правда? — усмехнулась женщина. И растянула взвизгнувший аккордеон.

— Правда, — сказал Яр, выворачивая карман. — Я уверен. Я все сделал, как надо.

— Хоть кто-то сделал все как надо, хороший, — печально сказала женщина. Положила подбородок на аккордеон. — Я вот не могу таким похвастаться.

— У тебя много времени все исправить.

Яр схватил ее за руку — сегодня ничему не стоило удивляться — стянув перчатку, и рука была горячей. Живой.

— Глупый ты, — вздохнула женщина, забирая руку и медленно надевая перчатку. — Но не злой. Такой день паршивый, муторный, длинный. И ночь будет такая. Пойдем со мной? Может, тогда меня и правда сегодня не убьют.

Яр покачал головой.

Женщина фыркнула и больше на него не смотрела. Он стоял, засунув руки в карманы, и наблюдал, как она выбрасывает из чехла окурки, а потом прячет окровавленный аккордеон, не вытирая клавиш.

Яр верил, что она будет жить.

… Он остановился у дома Яны. Позвонил в домофон и сказал, что Яна просит отца срочно приехать в прокат.

Потом они долго ехали, через город, трассу и проселочные дороги. Сергей Степанович сидел на пассажирском сидении, близоруко щурился, когда протирал очки. Когда они выехали за город, он вздохнул и начал говорить. Почему-то все время говорил о правах. Что ему вообще-то были не положены, и что он ездил с фальшивыми. Что его не нужно сдавать милиции, потому что его все равно не посадят — он невменяем. А таблетки давно не пьет, потому что они нужнее тем, кого он убивает. Кого убивает? Он убивает свою дочь. Каждый раз, когда он делает это своими руками, ему становится немного легче. Зимой вот только тяжело, но он не мог отступать от сложившегося сценария. С поздней осени он начинает пить таблетки, и этой весной почти решил не прекращать. Но у него не получилось. Весна — тяжелое время для таких, как он.

Поэтому он только пытал, но никого не насиловал. Это те люди убивали дочку должника, а он все-таки свою дочь. Это те люди виноваты. А он даже сдаться хотел, и Яну просил в милицию пойти, но все что-то не складывалось.

Яна ему два раза даже помогала гараж мыть. Себя наказывала. И его. Парик светлый надевала, чтобы быть как раньше, и чтобы быть как Вета. Они оба, наверное, нездоровы. Это все-таки по наследству передается иногда.

А может, Яна просто бедная девочка, которой пришлось смотреть, как убивают ее сестру, потому что ее отец подонок. Он ничего не знает, у него мысли давно путаются. Он недавно убил девочку, которая ходила к Яне, специально ее выбрал, потому что она наркоманка и все равно болела — думал, вдруг так справедливее будет. А вот мальчика он убил зря. Разозлился. Но Яна ведь его любила, а он так поступил. Наверное, Яна теперь злится.

Яр слушал все это и жалел, что не убил этого человека посреди города и не сел рядом с трупом ждать милицию.

Но Яр сделал все по-другому. Теперь эта женщина с аккордеоном будет жить и петь свои песни.

Нора заберет Айну, если его посадят в тюрьму, а если нет — он поедет на север, на острова у самой границы ледников.

Там найдется работа.

Там будут самые долгие ночи и самая холодная, никогда не согревающаяся вода. Айна вырастет в злую рыжую овчарку, и у его жизни будет смысл — должен же кто-то выгуливать собаку. Нора за ней так далеко не поедет.

Там будет катер с золотым фонарем, на котором он будет выходить в черный океан.

Оба варианта его устраивали. Сдаваться сам он не собирался.

Оставалось сделать последнее дело.

Утром будут хоронить Артура Маянского. В неосвещенной земле, а вместо креста будет палка с прибитой к ней латунной табличкой. Яр приедет на похороны и вложит ему в руки резной деревянный гребешок.

Пусть отдаст его дочери.

Интермедия

… которая представляет ценность только для тех, кто читал цикл "Мы никогда не умрем".

Яр понял, что этот человек ничего не расскажет, едва заглянул ему в глаза. Все слилось — месяцы поисков, четыре часа ожидания в белом больничном коридоре, стерильный шершавый воздух, исцарапавший легкие. Все слова, которые он надеялся услышать. Яр чувствовал, что все было зря, но все еще надеялся, что ошибся.

Яр очень редко ошибался.

— Вы не пациент.

Голос у врача был хриплым, какой бывает у изможденных бессонницей людей. Когда слова спят в горле и не хотят, чтобы их тревожили.

— Мне нужна помощь, — пожал плечами Яр. Сел на белоснежный табурет, посмотрел на часы. — На прием сколько положено, десять минут?

— Допустим.

Яр не скрываясь рассматривал врача. Молодой, скорее всего студент последних курсов. Странный, впрочем, Яр привык к странным людям. Волосы почти белые, будто седые. Неприятное лицо, носатое лицо, угрюмо сжатые губы. И словно все в его лице, одежде и манерах противоречило друг другу. Не подходили бледному лицу темно-серые глаза, нервные пальцы не походили глубокой морщине между бровей. Даже в никотиновых пластырях, виднеющихся из-под манжеты черной рубашки было что-то неправильное.

На фотографиях этот человек выглядел совсем иначе. А в юности это был совсем другой человек.

— Вы — Виктор Редский? — спросил Яр.

Он молча показал на бейдж.

— Знаете эту женщину?

Яр достал из кармана вырванную из книги страницу. Мятую, с обтрепавшимися краями. Яр доставал ее слишком часто. Он хорошо помнил голос: «…не злой. Такой день паршивый, муторный, длинный…», но все время забывал лицо аккордеонистки. Помнил свитер и длинную юбку, спутанные светлые волосы и алый платок. Ледяные клавиши аккордеона, ее горячие пальцы, перепачканные в его крови.

«Может, тогда меня и правда сегодня не убьют».

Он помнил. Мог бы забыть, если бы эту женщину не убили через три дня. Яр узнал об этом много лет спустя, когда все-таки полез читать новости в интернете, хотя зарекался никогда этого не делать.

Мария. Яна сказала, что это горькое имя.

Ее не должны были убить, а он не должен был забывать ее лицо.

— Нет, — наконец ответил Виктор, возвращая ему страницу. — Впервые вижу.

— Вы лжете. Вы учились у нее больше десяти лет назад.

— Вот как?.. А, кажется, я припоминаю… она вела какой-то театральный кружок, а? Простите, это было слишком давно, и вообще школьные кружки редко кто хочет вспоминать…

— Она умерла, — перебил его Яр.

— Очень жаль, — неожиданно ядовито выплюнул Виктор. — Кажется, она очень много курила, просто не вынимая…

— Ее убили.

— И характер у нее был дерьмо, — цинично сообщил он. — Да, точно, я помню — такая молодая истеричка, «котятки», «хорошие», если не курила сигареты — курила траву, хорошо читала Бродского и хреново — Мандельштама. Очень жаль, что так получилось, удивительно, как такое могло произойти и все это очень несправедливо, а десять минут уже прошли.

— Послушайте! Мне сказали, что вы хороший человек и обязательно захотите разобраться…

— Кто сказал? — Серые глаза посветлели, стали почти прозрачными. — Кто сказал вам такую глупость?

Яр молчал. Виктор его не боялся, и это было хорошо, но врал ему — и это было плохо. Это значило, что придется опять сидеть в больничном коридоре до конца его смены. Придется выяснять, где он живет. Снова придется нестись по тающему следу, подбирать оборванные нитки и вязать из них узлы до тех пор, пока не получится вернуть истории первоначальный узор.

И может, тогда Яр узнает, кого еще стоило убить. Или узнает, что все же следовало сдаться, потому что тогда, много лет назад, он непостижимым образом ошибся и убил не того человека.

— Девушка, с которой вы учились. Маргарита. — На этот раз Яр показал фотографию на экране телефона. У него был ответ почти на любой вопрос.

Виктор смотрел на нее долго — почти минуту, смотрел замерев, сжимая белую обложку справочника фармакологических сокращений. Яр был доволен — он специально выбирал день, когда на приеме не будет медсестер.

Давай, вспоминай. Вспоминай, как я помню, а если не хочешь — я тебя заставлю.

— Я прошу вас выйти, — наконец сказал Виктор. — И никогда не возвращаться, иначе я буду вынужден вызвать охрану. Я ничем не могу вам помочь.

Яр не стал возражать. Молча забрал страницу с фотографией и вышел из кабинета, чуть не столкнувшись с девчонкой в пестром платье. Она протиснулась в кабинет и захлопнула за собой дверь.

Он вышел в голубую июньскую жару, положил ладони на горячие перила и позволил пыльному, пронизанному пыльцой и солнцем воздуху прополоскать легкие, прежде, чем сделать первую затяжку.

Яр никак не мог привыкнуть к теплу. Там, где он провел последние годы, такие теплые дни были скорее случайностью. Их не ждали и никто не знал, что с ними делать — земля не прогревалась, не пила льющийся солнечный свет, листья, как здесь, не тянулись за лучами и цветы хранили строгую отрешенность. Никакой пыльцы в воздухе, никакого густого медового яда. И только коты точно так же растягивались на прогретых ступенях и щурили золотые и зеленые глаза.

У Яра был кот там, на севере. Он подобрал его уже взрослым и рваноухим. Кот любил спать у Айны в рыжем загривке, а через несколько лет умер.

Там осталось все, что давало ему покой — замерзшие корабли, тяжелые рыболовные сети и зеленый блеск, змеящийся в черном небе, разлитом над черной водой океана. И кот. Хороший был кот, серый, толстый и злой.

— Это вы спрашивали, кто убил ту женщину?

Яр опустил истлевшую до фильтра сигарету. Девчонка, которая зашла за ним в кабинет, стояла рядом и смотрела снизу вверх. Нехороший взгляд был — злой, как у кота и одновременно отрешенный, как зелень северного сияния над промерзшей землей.

— Да. Знаешь, кто ее убил? — усмехнулся он.

Как мерзко, что у молоденьких девчонок бывают такие глаза.

— Его звали Николай Ровин. Он давно умер в тюрьме, — равнодушно отчиталась она. — Не ходите к нему больше, — неожиданно попросила она. — Вы не понимаете, что делаете. Он… Виктор — очень хороший человек. Но он очень… устал, да, устал, он болен и больше не может участвовать в ваших… историях.

Яр не ждал от девушки с такими глазами столько нежности, мольбы и угрозы в голосе. Он закрыл глаза и потащил из пачки новую сигарету.

— Ты его жена? — Зажигалка с щелчком выплюнула рыжий огонек.

— Мы… вместе. Не говорите об этом с Виктором. У него были особенные… — что-то хрустнуло, сломалось в ее голосе. — Отношения с той женщиной. Он не любит ее вспоминать.

— У нас тоже были особенные отношения. Я ей обещал, что ее не убьют, — мрачно сказал Яр.

— А вот нечего разбрасываться такими обещаниями. И я не шучу. Хотите драм всяких и про Мари с кем-то поговорить — идите к его сестре, ей все равно нечем заняться. А нас оставьте в покое.

…

Все же удивительно, как все меняется, когда в твоей жизни появляется пистолет. В жизни Валерии Редской пистолет появился много лет назад, и она могла с уверенностью сказать, что ни давно покинувшая ее мать, ни брат, с которым ее разлучили в детстве, ни брат, который вернулся к ней, ни один любовник и ни один друг не оставляли в ее жизни такого важного следа, как этот пистолет. Лера презирала мать, ненавидела брата, с трудом вспоминала, как там зовут парнишку, с которым она спит в последние полгода, но вот пистолет она любила. Как другие любят памятные тряпки, украшения, домашних питомцев — что там еще любят нормальные люди?

В пустой белой квартире, где она жила, было так мало цветных акцентов. Когда-то ремонт делал ее брат, и Лера, которая в то время любила Виктора, поверила, что тоже любит белый цвет. Белая штукатурка на стенах, кремово-белый паркет, шторы в оттенке «айвори» и скатерть цвета слоновой кости на белоснежном столе, на котором полагалось расставлять белоснежные чашки. Она ничего не переделывала, но упрямо цеплялась за кусок темноты, вплавленной в металл. Черный акцент в белом доме — когда Лера напивалась, ей казалось, что это очень красиво.

Дуло пистолета было холодным, а рукоять — теплой. Если сесть за стол, упереть дуло в подбородок и гладить кончиками пальцев спусковой крючок дуло согреется, а рукоять остынет.

В черноте пистолета жила голодная, ледяная чернота. Можно было напоить ее теплом рук, но чернота была ненасытной. Стоило убрать руку — металл снова становился холодным.

А там, внутри, жили восемь голодных ледяных патронов. Иногда ей казалось, что они ворочаются где-то в рукояти, словно потревоженные насекомые. Они хотели согреться. Они хотели жрать. Мгновение — один из них вылетит, клюнет мягкий подбородок, прошьет череп насквозь и выйдет из затылка, уже горячий, сытый и мертвый. Вот такой мотылек.

Если бы кто-то сказал Валерии Редской, что от пистолета нужно избавиться, она послала бы этого человека к черту. Если бы кто-то сказал, что нужно перестать каждый вечер класть подбородок на дуло заряженного, снятого с предохранителя пистолета, она бы и его с удовольствием послала.

Как раз сегодня один такой приходил. Сука. Отчитывал. Пистолет она никак в реку не выбросит, еду не покупает, даже кофе не варит, а разводит порошок в кипятке. Этого человека бесполезно было посылать к черту. Менять замки, вызывать полицию, скандалить, рыдать и просить исчезнуть, сдохнуть наконец и оставить, оставить ее в покое!

Бесполезно. Все было бесполезно. Он приходил и смотрел глазами, которые должны быть глазами ее брата. Говорил его голосом, поправлял его волосы и вешал на крючок в прихожей его пальто. Лера давно не считала его своим братом. Каждый раз, когда он приходил, она жалела, что снова не сбежала, не уехала из этой проклятой квартиры. Каждый раз жалела, что снова слушает его голос, что снова открывает ему дверь и позволяет ему оставлять в холодильнике продукты, а взамен забирать у нее бутылки и таблетки.

Тварь. Любимый братик, поганая белобрысая тварь, никак не пропадет из ее жизни. То, что сожрало ее брата и теперь притворялось им.

Она коротко всхлипнула и погладила спусковой крючок. Однажды рука у нее дрогнет и дурацкая история наконец-то закончится. Лера заботилась о том, чтобы рука у нее однажды дрогнула — она не начинала этот ритуал без заботливо влитого в себя стакана коньяка, запитого бутылкой шампанского и парой рюмок абсента. Но стоило ей притронуться к оружию, как от руки словно становились чужими — пропадала дрожь, движения становились скупыми и четкими. Лере оставалось только таращиться в стену и думать, как будут смотреться алые брызги на белоснежном потолке. Интересно, сложатся ли они в правильный рисунок?

А может, у нее появился еще один шанс умереть. Лера положила пистолет и прикрыла глаза. Темные глаза, словно в них тоже поселилась тьма из голодного дула, а так жаль, что темные. Лучше бы белые, как у ее брата, так было бы честнее.

И наконец-то умереть было бы честнее. Может, этот человек, который уже вторую неделю за ней следит, все-таки убьет ее?

Она улыбнулась и прижала к разгоряченным щекам кончики пальцев.

Да, он точно за ней следил — огромный мужик, бородатый, волосы русые в хвост завязаны. Взгляд у него был тяжелый и злой, словно весь этот человек был из милосердной пистолетной тьмы. Какой хороший мужик, вот бы еще он порешительнее был — ходит кругами, пялится, только зубами не щелкает. А надо-то всего лишь подойти, руку на плечо положить, сказать, какого он там хрена от нее хочет, а потом этой рукой голову ей оторвать. Лера почему-то была уверена, что он не то что одной рукой справится, ему двух пальцев хватит.

Она фыркнула, а потом медленно подняла пистолет, щелкнула по рукояти. Хихикнула в ощерившееся дуло, развернулась и выстрелила в стену.

Выстрел отзвучал, а грохот почему-то не прекращался.

…

Яр раньше не пробовал вышибать чужие двери. Он вообще-то считал себя приличным человеком, даже с кастетом больше по подворотням не шлялся и людей в контейнерах не закапывал. Но из квартиры, в которую он только что собирался постучать, раздался выстрел. И дверь почему-то распахнулась.

— Да что ты за мудак, мне во всем этом протраханном сарае только дверь и нравилась!

Яр стоял в дверях, глядя сверху вниз на перекошенную от злости девчонку в мужской рубашке и пистолетом Макарова в трясущихся руках. И думал, что после Яны его уже ничего не удивляет, но у Яны хотя бы пистолета не было.

— Кого убивала? — спокойно спросил он, поправляя дверь.

— Стену.

— И как, попала?

Она пожала плечами. Руки у нее все еще тряслись, и это было нехорошо.

— Тебя стучаться не учили?

— Я басист. Меня обычно не слышно, приходится изворачиваться, — неуклюже пошутил он.

Он не так планировал с ней познакомиться. И, пожалуй, не стоило ему возвращаться к этой истории, потому что в ней снова появились сумасшедшие женщины, идиотские ситуации и неловкие разговоры.

— Давай я в тебя стрелять не буду, а ты свалишь? — предложила она. Из темноты кухни вышел кот, серый, тощий и трехлапый. Сипло мяукнул и растянулся на пороге.

— Не пойдет, — с сожалением ответил Яр. — Знаешь, кто убил Лору Палмер?

Она была красивой. Может, такой шарм придавали ей темные, злые и печальные глаза, может — длинный нос или растянутые усмешкой очерченные губы. А может, пистолет. Или запах горьких травяных духов и абсента, который шлейфом потянулся за ней, когда она подошла ближе.

— Не знаю, — улыбнулась она. — Ты это у меня хотел спросить?

Яр опустил руку в карман.

А может, девушка казалась такой красивой, потому что не была похожа ни на Раду, ни на Нору, и ни на одну женщину, с которыми он был в прошлом. И на женщину со снимка у него в кармане она тоже не была похожа.

— А кто ее убил — знаешь?

Она задумалась. Рассеянно почесала ухо дулом и положила пистолет на туалетный столик. А потом широко улыбнулась.

— Ну конечно знаю! И все-все тебе расскажу, только чаю заварю. Пошли со мной.

И он пошел. Пить чай и слушать женщину, которая знала, кто убил Мари.

Content

София Баюн
Я знаю, кто убил Лору Палмер

Пролог. И стало слишком поздно

Глава 1. Вишневый пирог

Глава 2. По трамвайным рельсам

Глава 3. Змеиный мед, малиновый яд

Глава 4. С любовью, твоя

Глава 5. Родительский день

Глава 6. Черно-белый вигвам

Глава 7. Первая сказка Яны

Глава 8. Другое солнце

Глава 9. Спящие дома улицы Блюхера

Глава 10. Колокола

Глава 11. Последний шанс

Глава 12. Иди вдоль реки

Глава 13. И пусть фонарь не гаснет

Глава 14. Бардо виски-бара

Глава 15. Собирать на себя, чтоб хватило на всех

Глава 16. Вторая сказка Яны

Эпилог. Meanwhile

Интермедия